Уильям Хоуп Ходжсон

Ночная Земля

© Оформление: ООО «Феникс», 2022

© Перевод: Ю. Соколов

© В оформлении книги использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

Дом в Порубежье

Извлечение из Манускрипта, в 1877 году обнаруженного мессирами Тоннисоном и Беррегногом в руинах, лежащих к югу от деревни Крейгхтен на западе Ирландии. Составлено с примечаниями.

Отцу Моему,

чьи ступни попирают

канувшие в небытие эоны.

Отвори дверь

И внемли!

Слышишь: воет ветер как зверь,

И в небе Земли

Слезы рядом с Луной.

Дальнему топоту ног внемли, человек,

Слушай и стой.

Это мертвые уходят навек.

Стой и внемли

Печальным вздохам

Ветра в темной дали.

Стой и внемли без страха

Этим шагам, что велят тебе умереть.

Шагам, что знают вечность и смерть, —

Стой и внемли! Молча внемли!

Шаги мертвецов

Введение к Манускрипту

Многие часы провел я, размышляя над повествованием, с которым читатель сейчас ознакомится. Ощущая себя редактором, я то и дело чувствовал побуждение подвергнуть его соответствующей литературной обработке; однако полагаю, что права интуиция, заставившая меня оставить рукопись без изменений – во всей простоте, в какой она попала мне в руки.

Передо мной лежит Манускрипт… представьте себе, с каким любопытством я листал эту книжицу, увидев впервые небольшой, но объемистый томик, почти полностью – кроме самых последних страниц – исписанный беглым, но разборчивым почерком, строчки которого теснились друг к другу. Я пишу эти слова, вспоминая исходящий от страниц слабый запах сырости, пальцы мои еще ощущают мягкую шероховатую поверхность бумаги.

Нетрудно припомнить первые впечатления, оставшиеся после самого беглого просмотра книги.

А теперь попробуйте представить меня вечером: уютно устроившегося в кресле с небольшим, но увесистым томиком. И ту перемену, которой подверглось мое суждение о нем. Представьте, как приходило доверие. Под покровом, казалось бы, сказки, фантазии скрывалась вполне разумная и последовательная система идей, захватившая меня куда более надежной хваткой, чем сам сюжет этого дневника или литературного произведения. Трудно утверждать, чем на самом деле является Манускрипт; я склоняюсь к первому определению. Внутри малого повествования таится великое. И в сем парадоксе вовсе нет парадокса.

Я читал, и текст Манускрипта подымал перед моими глазами Занавес, скрывающий немыслимое, не позволяющий разуму заглянуть в неизвестное. Нелегко было воспринять смысл неуклюжих и коротких предложений. Однако я не стану менять стиль: подобная лаконичность куда лучше моего собственного честолюбивого многословия способна открыть смысл того, что пережил старый Отшельник, обитатель исчезнувшего дома.

Мне нечего больше сказать об этом простом и незатейливом дневнике с его бесхитростным и незамысловатым рассказом о потусторонних и весьма необычайных материях. Дневник перед вами. И смысл его откроется каждому читателю – в меру способностей и желания. Тем же, кто сумеет не заметить в нем даже сейчас стоящие перед моими глазами картины того, что мы привыкли называть именами Рая и Ада, я обещаю просто захватывающее и ужасающее повествование, пусть для таких читателей Манускрипт останется всего лишь литературным произведением.

Наконец – чтобы потом не досаждать своим мнением – должен заметить, что не могу не считать представление о «Сферах небесных» иллюстрацией (чуть не сказал «доказательством») влияния наших мыслей и чувств на Реальность. Эта идея не ставит под сомнение существование Материи, но позволяет представить себе существование миров мысли и чувства, должным образом подчиненных схеме Творения.

Уильям Хоуп Ходжсон.

«Гланей Фион» Борм, Кардиганшир 17 декабря 1907 года

Горе

<Стансы эти я обнаружил на листе в формате фулскапа[1], вклеенном за форзацем Манускрипта. Судя по виду, лист этот был исписан карандашом еще до составления книги.>

Сжигает душу Скорбь.

Не ведал я, что мир,

Лежащий под Господнею десницей,

Способен породить змею моей тоски,

Что истекла, должно быть,

Из адской сердцевины обиталища людей.

Каждый вздох мой сделался стоном,

Сердце бьется в тенетах разлуки,

И мысль одна не покидает душу:

Нигде ни среди дня, ни ночью

Тебя я не увижу.

Только память осталась у меня

О той, которая была, которой больше нет.

Скитался я полночными тропами,

Повсюду возглашая твое имя,

Но не было ответа. И ночь

Отлилась в храм, и звездные

Колокола взрыдали обо мне,

Об одиноком среди толпы и людных городов.

Оставляя просторы земные,

Припадал я к отцу-океану,

Моля его об утешенье и покое,

Но ни просторы с белой пеной гребней,

Ни глуби с безднами морскими

Не знали, почему нам суждена разлука.

И теперь я один в этом мире —

В мире, открытом мне когда-то тобою, —

И терзается сердце, и рвет его мука.

В бездну, ждущую все живое,

Тебя забрала разлука —

В Бездну,

Где ничего не было и ничего не будет.

Глава I

Находка

Далеко на западе Ирландии лежит крошечная деревушка, что называется Крейгхтен, – уединенное местечко, расположенное у подножья отлогого холма. Вокруг простирается блеклая и совершенно негостеприимная пустошь, на просторах которой изредка можно набрести на руины давно заброшенного дома – лишенные крыши нагие каменные стены. Земля эта пустынна: мало кто селится в этом краю, где сама почва едва покрывает скалы, кое-где волнистыми гребнями выступающие над поверхностью.

Однако, невзирая на здешнее уединение, мы с приятелем моим Тоннисоном решили провести здесь отпуск. Местечко это он обнаружил случайно в прошлом году во время долгого пешеходного путешествия, приведшего моего друга в угодья, радующие рыболова, – на маленькую безымянную речонку, что огибает окраины деревушки.

Я сказал, что у речки нет имени; могу лишь добавить, что ни на одной карте, к которой мне довелось обращаться, не смог найти ни потока, ни деревушки. Их словно бы никто не замечал; действительно, если следовать путеводителям, ни того ни другого как бы не существует. Отчасти это можно объяснить тем, что ближайшая железнодорожная станция, Ардрахан, располагается в сорока милях отсюда.

И вот однажды теплым вечерком мы с приятелем прибыли в Крейгхтен. Предыдущей ночью мы высадились в Ардрахане и заночевали в комнатах, снятых в почтовом отделении, а утром в добрый час отправились в путь, цепляясь за сиденья экипажа местной работы.

На путешествие ушел целый день; худшей дороги невозможно было себе представить. В конце концов мы устали и хорошее расположение духа оставило нас. Однако прежде чем можно было подумать о еде и об отдыхе, пришлось сперва поставить палатку и укрыть в ней свои пожитки. Поэтому мы приступили к работе и с помощью возницы справились с нею, устроившись на небольшом клочке земли возле реки.

Выгрузив свои вещи, мы отпустили возницу, он поспешно отправился восвояси, чтобы вернуться за нами через двадцать дней. Провизии должно было хватить на все это время, воду нетрудно брать из ручья. В топливе мы не нуждались, поскольку среди прочего прихватили масляную печурку, однако погода оставалась ясной и теплой.

Расположиться в палатке предложил Тоннисон. Он посчитал, что, устроившись на постой в одном из коттеджей, мы будем вынуждены разделить помещение с многочисленным и здоровым ирландским семейством, обитающим в одном углу его, и находящимся у противоположной стены свиным стойлом; тем временем гнездящиеся под крышей птицы будут беспристрастно и обильно наделять нас обоих своими дарами, а печь наполнит все помещение столь густым торфяным дымом, что снаружи и голову в дверь не просунешь.

Тоннисон разжег свою печурку и уже укладывал ломти бекона на сковороду, поэтому, взяв чайник, я направился к реке за водой. По пути мне пришлось миновать целую группу местных жителей, глазевших на нас спокойно и невозмутимо; впрочем, никто из них не обмолвился даже словом.

Возвращаясь назад с полным чайником, я подошел к ним и, поздоровавшись дружелюбным поклоном, на который они ответили подобным же образом, начал расспрашивать их о рыбной ловле, но они молчали, качали головами и глядели на меня. Я повторил свой вопрос, обращаясь к верзиле, оказавшемуся рядом со мной, и вновь не получил никакого ответа; потом он повернулся к товарищу и торопливо произнес нечто на непонятном мне языке, и немедленно вся толпа разразилась какой-то тарабарщиной… через какие-то мгновения я догадался, что разговаривают они по-ирландски. Все то и дело поглядывали на меня. Так они переговаривались, должно быть, с минуту, а потом человек, к которому я обращался, повернулся ко мне лицом и что-то проговорил. По выражению его лица я догадался, что он в свой черед что-то спрашивал у меня; теперь головой покачивать пришлось мне самому, знаками давая понять, что не могу ответить; так мы стояли, переглядываясь друг с другом, пока я не услышал голос Тоннисона, торопившего меня с чайником. Слегка поклонившись, я с улыбкой оставил стоявших; те, также улыбаясь, начали кланяться мне в ответ, хотя на лицах заметно было недоумение. Очевидно, решил я, возвращаясь в палатку, что обитатели этих затерявшихся в глуши хижин не могли связать даже пары слов по-английски; когда я рассказал обо всем Тоннисону, он заметил, что знал об этом, – более того, подобное неведение нередко в здешних краях, где человек зачастую проводит всю свою жизнь в уединенной деревне, ни разу не вступив в контакт с внешним миром.

– Нам следовало попросить возницу все растолковать этим людям, – заметил я, приступая к трапезе. – Их явно интересует, зачем мы явились сюда.

Тоннисон утвердительно буркнул что-то в ответ, а потом надолго умолк.

Позже, утолив голод, мы завели разговор о планах на завтра и, перекурив, опустили полог, чтобы приготовиться ко сну.

– Надеюсь, они ничего не стащат? – заметил я, пока мы заворачивались в одеяла.

Тоннисон отвечал, что на это можно надеяться, лишь если мы будем держаться неподалеку, и добавил, что все вещи, кроме самой палатки, придется спрятать в большом сундуке, в котором привезли с собой провизию. Я согласился с этим, и вскоре мы оба уснули.

На следующее утро мы встали пораньше и отправились поплавать в реке, потом оделись и позавтракали. Пока мы доставали рыболовные снасти и готовили их, съеденная пища успела улечься в наших желудках, и, упрятав вещи внутри палатки, мы отправились вдоль ручья – туда, где мой приятель побывал во время предыдущего визита.

Целый день мы блаженствовали за рыбной ловлей и медленно передвигались вверх по течению, – к вечеру оказалось, что подобного улова мне не приводилось видеть уже давно. Возвращаясь в деревню, мы хорошенько перебрали добычу и, отделив для себя несколько самых лучших рыбин, прочие вручили местным жителям, с почтительного удаления наблюдавшим за нашими деяниями. Они были благодарны сверх меры и – как следовало предположить – обрушили на наши головы целую гору ирландских благословений.

Так мы провели несколько дней, посвятив их великолепному спорту, а волчий аппетит помогал нам разделываться с нашей добычей. Приятно было видеть, что селяне благосклонно относятся к нам: наши пожитки ни разу не обнаружили следов непрошеного вторжения.

В Крейгхтен мы прибыли во вторник, а в следующее воскресенье сделали великое открытие. Все предыдущие дни мы ходили вверх по течению ручья, но в тот день отложили свои рыболовные снасти и, прихватив провизию для долгой прогулки, отправились в противоположную сторону. День выдался теплым, мы шагали неторопливо и около полудня остановились перекусить на огромной плоской скале возле берега реки. Вволю посидев и покурив, мы продолжили путь, лишь когда безделье нам наконец надоело.

Час, наверное, шагали мы, развлекаясь непринужденной и спокойной беседой о том и о сем, кое-где останавливаясь, чтобы мой спутник, обнаруживавший известные художественные наклонности, мог сделать очередную зарисовку понравившегося пейзажа.

И тут – абсолютно неожиданно для нас – река, течению которой мы следовали, вдруг закончилась, нырнув под землю.

– Боже мой! – удивился я. – Кто мог бы подумать, что такое вообще возможно?

Какое-то время я предавался изумлению, а потом обратился к Тоннисону, невозмутимо исследовавшему взглядом провал, в котором исчезла река.

Он сказал мне:

– Пойдем дальше. Река, наверно, может снова выйти на поверхность; в любом случае это место интересно исследовать.

Я согласился, и мы отправились дальше – в известной мере наугад, так как трудно было выбрать направление, в котором следовало продолжать поиски. Должно быть, мы прошли около мили, когда то и дело с любопытством оглядывавшийся по сторонам Тоннисон остановился, прикрывая ладонью глаза.

– Смотри! – сказал он чуть погодя и показал направление рукой. – Видишь? Справа какое-то облачко… если глядеть на ту большую скалу.

Я поглядел и через минуту как будто бы что-то разглядел, но что именно – понять не мог и сказал об этом приятелю.

– Что же, – ответил мой друг, – придется подойти и поглядеть.

И он направился в намеченную сторону, я следовал за ним. Вокруг появились кусты, и вскоре мы оказались наверху усеянного булыжниками откоса, под которым простирались заросли кустов и деревьев.

– Похоже, мы обнаружили оазис посреди каменистой пустыни, – пробормотал Тоннисон, с интересом оглядываясь. И тут же умолк, пристально вглядываясь в одну точку; последовав направлению его взгляда, я увидел в спокойном воздухе посреди лесистой низины туманный столб мелкой водяной пыли, на котором в лучах солнца играли бесчисленные отблески радуги.

– Как прекрасно! – воскликнул я.

– Да, – отвечал Тоннисон задумчивым тоном. – Там, конечно, обнаружится нечто вроде водопада. Возможно, там наша река вновь выходит из-под земли. Пойдем посмотрим.

Мы спустились вниз по склону и вступили в заросли деревьев и кустарника. Кусты тесно переплелись, а ветви деревьев нависали над нами; в чаще царил неприятный полумрак. Впрочем, темнота не могла скрыть от меня, что деревья по большей части были плодовыми, а вокруг там и сям попадались давно уже сгладившиеся следы цивилизации. Так понял я, что путь наш лежит среди заросшего огромного древнего сада. Я сказал об этом Тоннисону, и он согласился – действительно, у нас были все основания для подобного предположения.

Но какой скорби и грусти была исполнена эта котловина! Мы продвигались вперед, и безмолвное одиночество, царившее в запустевшем старом саду, охватывало меня все сильнее… по коже забегали мурашки. Нетрудно было представить каких-нибудь страшных тварей, прячущихся за сросшимися кустами… даже в воздухе этого сада чудилось нечто зловещее. Похоже, что и Тоннисон чувствовал себя не лучшим образом, однако молчал об этом.

И вдруг мы остановились. Из-за деревьев до слуха нашего доносился глухой и неясный звук. Тоннисон, прислушиваясь, пригнулся вперед. Теперь и я отчетливо различал непрерывный и грубый отголосок какого-то дальнего рева. Странное, неописуемое смятение обрушилось на меня. Что за сад окружает нас? Куда мы идем? Я поглядел на своего спутника, желая выяснить, что он думает обо всем этом, и отметил только недоумение на его лице; однако пока я приглядывался к нему, черты лица друга моего прояснились, и Тоннисон проговорил, кивая уже с пониманием:

– Это же водопад. – В голосе его звучала уверенность. – Я понял, что служит причиной рева.

И, раздвигая перед собой кусты, он поспешно отправился в сторону звука.

По мере нашего продвижения вперед звук сделался отчетливее – мы явно приближались к его источнику. Рев становился все громче и раздавался все ближе, пока наконец не показалось – я немедленно сказал об этом Тоннисону, – что он исходит прямо из-под наших ног, хотя нас по-прежнему окружали кусты и деревья.

– Осторожно! – окликнул меня Тоннисон. – Смотри, куда идешь…

Тут оказалось, что деревья окончились, и мы вышли на самый край огромной поляны. Не далее как в шести шагах от нас зияло жерло чудовищной пропасти, извергавшей помимо звука целую тучу подобной туману водяной пыли, которую мы и заметили с вершины откоса.

Минуту мы постояли в молчании, возбужденно оглядывая окрестности, а потом друг мой осторожно приблизился к краю пропасти. Я последовал за ним, и сквозь клубящееся облако водяной пыли мы принялись разглядывать шипящий чудовищный перекат, вздувавший белую пену почти в сотне футов под нами.

– Боже мой! – вымолвил Тоннисон.

Я молчал, ощущая в известной степени благоговение, – настолько величественным и жутким оказалось это зрелище, о зловещей природе которого я узнал несколько позже.

Наконец я поднял взгляд вверх – к противоположному краю пропасти – и над облаком водяной пыли увидел нечто похожее на величественные руины. Я притронулся к плечу Тоннисона. Тот вздрогнул, оглянулся, и я указал ему на сооружение. Взор моего друга обратился в соответствующую сторону, и в глазах его вспыхнуло возбуждение.

– Идем, – крикнул он, перекрывая грохот воды. – Придется хорошенько все разглядеть. Тут мне чудится какая-то тайна… я просто нутром ощущаю ее.

И он пустился вперед вдоль края округлого жерла пропасти. Мы действительно приближались к неизвестному сооружению, – теперь я уже видел, что не ошибся. Сомнений не было – перед нами высились руины какого-то разрушенного здания, но мне сделалось уже ясно, что сооружение это располагалось не на самом краю пропасти, как сперва показалось, а гнездилось над вершиной утеса, возвышавшегося над краем ее футов на пятьдесят-шестьдесят. Ощерившиеся камнями руины словно висели над облаком водяной пыли. С противоположного края мы поднимались по выступающему отрогу скалы; должен признаться, я испытал неодолимый ужас, бросив взгляд с головокружительных высот в неизведанную бездну под нами – в глуби земные, где грохотала вода, вздымая кверху облако пыли.

Добравшись до руин, мы осторожно обошли их и на противоположной стороне наткнулись на груду упавших камней и обломков. Я разглядывал стену, и мне казалось, что передо мной внешняя стена какого-то огромного сооружения – настолько мощной и прочной она была, – но тем не менее не понял, каким было здание и зачем его здесь построили. Где же остальная часть этого дома, замка или чего-то другого?

Я отправился к внешней стороне стены – к самому краю пропасти, оставив Тоннисона копаться среди камней и обломков, и приступил к изучению поверхности земли возле самого края обрыва, чтобы выяснить, не обнаружится ли там других следов сооружения, от которого остались одни руины. Но, самым тщательнейшим образом обследовав почву, я так и не нашел никаких следов здания, прежде стоявшего на этом месте… Изумление мое возрастало и возрастало.

Тут до меня донесся зов Тоннисона: он взволнованно выкрикивал мое имя, и без промедления я поспешил вдоль скалистого выступа обратно к руинам. Я боялся, что он чем-то поранился, и только потом понял: Тоннисон наверняка нашел нечто особенно интересное.

Добравшись до обрушившейся стены, я обошел ее и обнаружил Тоннисона посреди небольшой ямы, выкопанной им в осыпи; мой приятель как раз стряхивал грязь с похожего на книгу предмета – мятого, ветхого – и каждую секунду или две выкрикивал мое имя. Завидев меня, он немедленно вручил мне свою добычу и распорядился, чтобы я убрал ее в мешок, подальше от влаги, пока он будет доканчивать свои исследования. Так я и поступил, сперва, впрочем, бегло перелистав страницы, тесно исписанные вполне разборчивым аккуратным старомодным почерком. Лишь посредине грязь и сырость попортили много страниц – там, где книжку перегнули пополам. В таком положении, по словам Тоннисона, он и нашел ее; повреждения эти, по всей видимости, были причинены камнепадом. Любопытно заметить, что книга оказалась сухой, так как камни надежно укрывали ее от влаги.

Упрятав томик в надежное место, я вернулся и предложил Тоннисону свою помощь в затеянных им раскопках; после часа работ, перевернув едва ли не всю груду обломков и камня, мы не нашли ничего, кроме ломаных досок, возможно составлявших часть стола или скамьи; наконец мы оставили поиски и спустились по скале обратно – к надежной земле.

Потом мы обошли кругом огромную пропасть… Казалось, что ее ограничивает почти идеальная окружность, из которой, нарушая симметрию, выдавалась лишь увенчанная руинами скала.

Тут Тоннисон заметил, что наша бездна представляет собой не что иное, как колодец или жерло, уходящее в самые недра земли.

Потом мы вновь обратились к окрестностям и, заметив прогалину к северу от пропасти, направились к ней.

Здесь – в удалении от огромного жерла – располагалось большое и тихое озеро; гладкую поверхность его лишь в одном месте возмущало бурление струй.

Удалившись от пасти бездны, мы могли теперь спокойно говорить друг с другом, не напрягая голоса, и, интересуясь мнением Тоннисона обо всем этом урочище, я сказал, что оно мне не по душе и чем скорее мы оставим его, тем лучше.

Он кивнул в ответ и бросил короткий взгляд за спину – в сторону зарослей. Я спросил, в чем дело, полагая, что он услышал что-то или увидел. Тоннисон не ответил. Он молча прислушивался; я тоже не нарушал безмолвия.

Вдруг он заговорил:

– Внемли! – прозвучало отрывистое слово. Я мельком поглядел на него – а потом повернулся в сторону леса и невольно затаил дыхание. Минута прошла в напряженном молчании. Я ничего не слышал и уже повернулся к Тоннисону, чтобы сказать об этом; но не успел раскрыть рот, как из леса слева от нас донесся заунывный вой, проплывший среди деревьев, потом зашелестели листья – и настала тишина.

Тут Тоннисон положил мне ладонь на плечо.

– Идем отсюда, – проговорил он и неторопливо направился в ту сторону, где кусты и деревья казались реже. Последовав за ним, я заметил, что солнце уже опустилось, а в воздухе почувствовался холодок.

Тоннисон молча шагал вперед. Мы оказались уже среди деревьев; я то и дело нервно оглядывался, но ничего не замечал, кроме неподвижных ветвей, стволов и густых зарослей. Мы шли дальше, и ни один звук не нарушал тишины, только изредка под нашими ногами похрустывали ветви. Но несмотря на безмолвие, я с ужасом ощущал: мы здесь не одни. Я буквально жался к Тоннисону и дважды неуклюже наступил ему на пятки… оба раза он промолчал. Минута, другая – и мы наконец достигли окраины зарослей, за которыми начиналась привычная скалистая пустошь. Только тут сумел я избавиться от ощущения ужаса, никак не оставлявшего меня в чаще.

Мы удалялись; когда издали вновь донесся этот вой или стон, я постарался убедить себя в том, что виной тому ветер, – хотя вечер был совершенно тихий.

Наконец Тоннисон заговорил.

– Знаешь что, – решительно произнес он, – я не решился бы заночевать в этой чаще даже за все богатства мира. Есть в ней нечто нечистое… бесовское. Я вдруг понял это после твоих слов. Почему-то мне показалось, что весь этот лес кишит мерзкими тварями, – ты ведь и сам ощутил это!

– Да, – отвечал я озираясь, но урочище уже было скрыто от нас склоном холма. – А вот и книга, – проговорил я, запуская руку в мешок.

– С ней все в порядке? – внезапно спросил мой друг обеспокоенным тоном.

– Да, – отвечал я.

– Быть может, – продолжил он, – она кое-что нам расскажет, когда возвратимся в палатку. Давай поторопимся: идти еще далеко, а я не хочу, чтобы тьма застигла нас на открытом месте.

К своей палатке мы добрались часа через два и немедля принялись готовить еду, потому что не ели с самого полудня.

Покончив с ужином, мы убрали за собой и разожгли трубки. Тут Тоннисон попросил меня извлечь Манускрипт из ранца. Так я и поступил, и, поскольку читать его вместе было неудобно, Тоннисон предложил мне читать вслух.

– Но не смей, – предупредил он, зная мои наклонности, – пропускать каждую вторую страницу.

Если бы друг мой мог предположить, что содержит в себе эта книга, то, конечно, воздержался бы от столь неуместного предупреждения… Так, усевшись возле входа в нашу небольшую палатку, начал я читать странный рассказ под заглавием «Дом в Порубежье», выведенным на обложке Манускрипта. Содержание этого рассказа я привожу на последующих страницах.

Глава II

Равнина молчания

Я – старик. Я живу в этом древнем доме, посреди огромного дикого сада.

Крестьяне, обитающие в этой глуши вдали от моего дома, уверены, что я безумен. Должно быть, они так считают потому, что у меня с ними нет ничего общего. Я живу здесь вместе со старушкой-сестрой, которая ведет наше хозяйство. Слуг у нас нет – я не терплю их. Компанию мне составляет единственный старый друг – пес Рыжик, и пусть гибнет весь мир, пока он остается со мною. Уж он-то умеет меня понимать… ему хватает ума не докучать мне, когда я не в духе.

Я решил завести дневник, чтобы занести в него свои думы и впечатления, которые могу поверить только бумаге, но превыше всего стремясь описать странные события, очевидцем которых довелось мне быть за долгие годы, прожитые мною в этом зловещем и старом доме.

Дом этот пользовался дурной репутацией еще пару столетий назад и, когда я купил его, пустовал уже более восьмидесяти лет; посему мне и удалось приобрести поместье за смехотворно низкую цену.

Я не суеверен, но давно не могу отрицать, что в древнем жилище моем творится нечто странное… я не могу дать объяснения этим событиям, а потому вынужден облегчить свою душу, описав подробно все, о чем знаю; впрочем, трудно сомневаться, что, если после смерти моей дневнику суждено попасть в чьи-то руки, читатель будет в сомнении качать головой, в сердце своем именуя меня безумцем.

Дом мой, насколько же он древен! Тем не менее возраст его потрясает все же в меньшей степени, чем обличье – причудливое и фантастическое. Крутобокие башни с витыми шпилями языками пламени взмывают над крышей округлого здания.

Я слышал одно предание: местные жители утверждают, что построил этот дом сам дьявол. Что ж… возможно. Но так оно или иначе – мне все равно. Куда важнее, что россказни эти позволили сбить цену, когда я приступил к покупке.

Я успел прожить в нем около десяти лет, прежде чем начали подтверждаться досужие разговоры. Не спорю, не менее дюжины раз и до этого приходилось мне видеть здесь кое-что удивительное, а еще чаще – ощущать в большей мере, чем видеть. Но прошедшие годы привели за собою старость, и я часто чувствую нечто невидимое в пустынных комнатах и коридорах. Как я уже говорил, много лет миновало, прежде чем довелось мне увидеть воистину… скажем так: сверхъестественные события.

Это был не канун Дня Всех святых. Если б я писал свою повесть развлечения ради, то, возможно, события и начались бы именно в эту ночь, но мой рассказ лишь о том, что действительно было… ради чужого удовольствия я не стал бы даже прикасаться к бумаге. Нет. Все случилось, когда миновала полночь и близилось утро двадцать первого января. По привычке я сидел и читал у себя в кабинете. Рыжик дремал возле моего кресла.

И вдруг пламя двух свечей сперва затрепетало, а потом вспыхнуло призрачным зеленоватым светом. Я немедленно глянул на них, но язычки огня потускнели, обретая багряный оттенок… странные алые отблески легли на столы и кресла, окрасили тени кровью – словно разбрызгавшейся по всей комнате.

С пола донесся слабый испуганный визг, и что-то ткнулось в мои ноги… это был Рыжик, пытавшийся забиться под полы моего халата… Рыжик, – обычно отважный, как лев!

Лишь тревога собаки, как мне кажется, впервые заставила меня почувствовать истинный страх. Конечно же, я несколько испугался, когда свечи загорелись сначала зеленым, потом красным огнем, но решил, что причиной всему какой-нибудь газ, просочившийся в комнату. Правда, я успел увериться, что это не так: свечи горели ровным огнем, и пламя их не гасло, как было бы, если бы цвет пламени менялся под действием какого-то летучего газа.

Я не шевелился. Да, я испытывал явный испуг, но не мог ничего предпринять – оставалось лишь ждать. Быть может, с минуту я с тревогой оглядывал комнату. И заметил, что свет свечей действительно стал угасать, наконец огоньки их рубинами заблестели в сгустившейся тьме. Но я по-прежнему ждал, и сонное безразличие, крадучись, охватывало меня, изгоняя страх, подступавший все ближе и ближе.

Поодаль, на противоположном конце огромной старинной комнаты, я заметил странное свечение. Оно медленно усиливалось, наполняя помещение пляшущими зелеными отблесками, сразу же начинавшими тускнеть и разом преобразившимися – едва погасли свечи – в глубокий и мрачный багрянец, жутким своим свечением затопивший всю комнату.

Свет этот исходил от противоположной стены, он становился все ярче и ярче; наконец сделался нестерпимым, уже начинал резать глаза – и я непроизвольно сомкнул веки и сумел вновь открыть их только через несколько секунд. И сразу же понял: свет померк и уже не причинял боли, а когда он еще более ослаб, я вдруг обнаружил – буквально в какой-то миг, – что алая стена словно растаяла и я как бы вижу сквозь нее и за нею.

Постепенно, пока я свыкался с этой мыслью, мне стало казаться, что передо мной простерлась огромная равнина, залитая тем же закатным светом, что теперь наполнял комнату. Пределов ее невозможно было постигнуть; я нигде не видел границ равнины. Даль ширилась и уходила во все стороны, так что не было ей ни конца ни края. Постепенно неподалеку начали проступать какие-то детали, и буквально в один миг – когда разом угас этот свет – с ним пришло и видение, если только это было видением.

Я вдруг понял, что более не сижу в кресле, а словно парю над ним, над темным и безмолвным силуэтом человека, застывшего возле стола. Внезапно налетевший порыв холодного ветра вынес меня наружу, во тьму, и как пылинку повлек неведомо куда. Холод ледяным плащом окутал меня, и я затрепетал.

Потом я поглядел направо, налево… вокруг царил нестерпимый мрак, и лишь вдали его пронзали ясные лучи. Я летел все дальше и дальше и, обернувшись назад, увидел Землю, голубым полумесяцем удалявшуюся за левое плечо. В стороне ярко-белым пламенем горело Солнце.

Не знаю, сколько прошло времени. Помню, как я смотрел на Землю – лучистый голубой шарик, исчезающий в вечном эфире. А я – пылинка души, хрупкое облачко – пронзал пустоту, уносясь от этой небесной синевы в неведомые просторы.

Миновало еще много времени… теперь я не видел уже ничего. Позади остались звезды, я растворялся в той чудовищной тьме, что сторожко замерла позади них. Прежде я не чувствовал ничего – разве что легкость и холод. Но теперь свирепая тьма начинала вползать в мою душу, наполняя ее страхом и отчаянием. Что будет со мной? Куда меня уносит? Но не успели оформиться эти мысли, как едва ли не вещественная тьма вокруг озарилась кровавым багрянцем, поначалу очень слабым и как бы туманным, и уныние сразу же оставило меня, отчаяние исчезло.

Багряные отсветы впереди медленно становились ясней и ясней и наконец превратились в мрачный и неяркий свет, полный опасной мощи. Но я все летел вперед, и наконец свет этот превратился в огромный кровавый океан, распростершийся внизу подо мной. Я не видел ничего иного, кроме его бесконечных просторов.

Потом я обнаружил, что опускаюсь прямо в огромное море пухлых багрянеющих облаков. Медленно я пронзал их в своем полете, и вот наконец подо мной распростерлась равнина, которую видел я из своего дома, стоящего на границе с Молчаньем.

Наконец я опустился на поверхность земли и встал одинокий посреди пустыни. Мрачен был свет над нею, вселявший в душу немыслимую тоску.

Вдали в правой части неба багровело кольцо темно-красного пламени, от него исходили огромные языки… извивавшиеся, трепетавшие, протягивавшиеся во все стороны. Внутри кольца была чернота, как в той вечной ночи, что окружала меня. Солнце ночи – решил я – и светит под стать своему имени.

Оторвав свой взор от странного светила, я обратился к окрестностям. Но повсюду, куда ни глянь, лежала та же безграничная и плоская равнина; нигде на ней не различал я признаков жизни, даже былой – хотя бы позабытых руин древнего поселения.

Постепенно я заметил, что меня несет над этой ровной пустыней. Целую вечность, должно быть, я устремлялся вперед, не чувствуя нетерпения: любопытство и изумление не покидали меня. Но вокруг оставалась та же равнина; я все время старался заметить хоть что-нибудь способное нарушить ее однообразие… но не было перемен – только одиночество, безмолвие и пустыня внизу подо мной.

Наконец я заметил вдали клубы какого-то тумана над ее поверхностью, не осознавая еще, не облака ли предстают передо мною, – ибо туман сливался с равниной, придавая ей особую неправдоподобность, делая нематериальной.

Однообразие уже начинало меня утомлять. Но не скоро я увидел вдали первые признаки места, к которому меня уносило.

Сперва впереди на поверхности равнины показался как бы маленький пригорок. И лишь подлетев поближе, я понял: не холмик передо мной, но могучий горный хребет, чьи великие пики рвались ввысь, растворяясь в кровавом мраке.

Глава III

Дом на арене

Долго я приближался к этим горам. Тут направление моего путешествия изменилось – меня понесло вдоль их подножья, и наконец как бы вдруг я очутился перед огромным ущельем, уходящим в глубь гор, и устремился по нему с тою же скоростью. С обеих сторон ступенями вздымались вверх крутые стены – похоже, каменные. Далеко впереди под неприступными пиками тонкой ленточкой алел выход из ущелья. Но я продвигался вперед, и наконец ущелье закончилось, выпустив меня в глубокий багрянец.

Налетали минуты и отлетали… и вот передо мной уже открылся просторный амфитеатр, раскинувшийся среди гор. И я сразу забыл тогда об этих вершинах, об их ужасном величии, – настолько переполнило меня изумление: в нескольких милях передо мной, в центре амфитеатра, высилось колоссальное сооружение, словно бы вырезанное из зеленого нефрита. Но потрясло меня совсем не то, что здесь вдруг обнаружилось зеленое здание. С каждым новым мгновением я все отчетливей понимал, что лишь цветом и колоссальным размером отличалось это одинокое сооружение от дома, в котором я обитаю.

И я не мог отвести от него глаз, не мог поверить своим глазам.

«Что это значит? – вопрос возникал снова и снова. – Что это значит?» – но не было ответа. Тщетно напрягал я воображение, ощущая лишь страх… и удивление. Долго созерцал я, и наконец нечто еще не знакомое почудилось мне в этом сооружении. Тогда, утомленный и потрясенный, я отвернулся, чтобы осмотреть странное место, куда меня принесло.

Так увлечен я был созерцанием здания, что лишь изредка взгляд мой падал на окрестности. Теперь я начал понимать, где оказался. Арена – так я назвал ее – оказалась правильным кругом миль десяти или двенадцати в диаметре. Дом, как я уже упоминал, располагался в самом ее центре. Над поверхностью Арены, как и над равниной, висела мгла, сотканная, однако, не из тумана.

Взгляд мой поднялся выше – к склонам обступивших Арену гор. Сколь же молчаливы были они… Страшней их молчания ничего не видел я прежде и не представлял себе. Я глядел вверх на великие пики, на островерхие башни вершин. Их окутывал странный, словно осязаемый багрянец, размывавший очертания скал.

И пока я любопытствовал, обнаружился новый ужас. Вдалеке по правую руку медленно проявлялся черный исполинский силуэт. Он рос прямо на моих глазах. Плечи Гиганта венчала ослиная голова с огромными ушами, взгляд его неотрывно был устремлен на Арену. По его позе я сразу же понял: целую вечность сторожит он эту Арену, не отводит взгляда от сердцевины жуткого амфитеатра. Облик чудовища постепенно делался все более ясным, и тогда взгляд мой вдруг сам перепрыгнул к другому чудищу – тому, что сидело выше и дальше среди утесов. Долго глядел я со страхом, странным образом угадывая в этом обличье нечто знакомое… издавна обретавшееся на задворках моего ума. Новая тварь была черной и имела четыре руки. Черт я не мог разглядеть. Вокруг шеи белели пятна; не скоро смог угадать я в них черепа. Ниже чудище охватывал еще один пояс, проступавший на темном фоне. И тогда удивленный ум наконец подарил отгадку: передо мной была чудовищная Кали, индусская богиня Смерти.

Нахлынули воспоминания, оставшиеся от студенческих дней, и взгляд мой вернулся к твари, увенчанной головою осла. Тут я понял, что передо мною египетский бог Сет, или Сетх, Губитель Душ. А следом возник вопрос – их двое, но… Я принялся думать. Невероятные образы хлынули в перепуганный ум. Внутреннее око не могло различить их. Старые боги, древние мифы! Тщетно силился я понять смысл увиденного. Взгляд мой метался между обоими силуэтами. Что, если…

И я обернулся, торопливо обшаривая взглядом мрачные скалы по левую руку. У подножия огромного пика серело пятно. И я удивился тому, что не сумел различить этого Гиганта, а потом вспомнил, что еще не глядел в эту сторону. Силуэт, как я уже говорил, был серым. Венчала тело огромная слепая голова, лишенная даже глазниц.

И тут я понял, что вокруг есть и другие. Вдалеке на уютном карнизе расплылась призрачная синевато-серая масса, словно лишенная очертаний, лишь мерзкая звериная морда злобно глядела откуда-то из середины. И вдруг я понял – чудищ вокруг были сотни. Они словно вырастали из теней. Нескольких я узнал – божества из знакомых мне мифов, – очертания других были непостижимы для человеческого разума.

По обе стороны глядел я и видел все больше и больше. Горы надо мной полны были странных тварей – зверобогов: кошмарных, настолько свирепых и лишенных даже признаков человечности, что я не смею описывать их. Сам же я исполнился непереносимого ужаса и отвращения и все-таки не мог скрыть удивления: выходит, есть малая истина в древнем язычестве и в богах его нельзя видеть лишь обожествленных людей, животных и стихии? Так думал я, заново осознавая основы.

А потом подумал – что же предстало передо мной? Кто эти твари? Поначалу я решил, что вижу лишь скульптуры чудовищ, разбросанные вольной рукою среди недоступных пиков и крутых обрывов. Но когда я внимательно разглядел эти фигуры, стало понятно: какая-то застывшая жизнь, проступавшая в их очертаниях, говорила пытливому разуму моему, что есть и жизнь-в-смерти… не та жизнь, какой мы видим ее, а, скорее, нечеловеческая форма бытия, нечто вроде транса, не знающего смерти, в котором существование длится едва ли не вечно. Бессмертье! – непрошеным вырвалось слово, и я удивился: неужели и вправду таково бессмертье ложных богов?

Но пока я размышлял и дивился, случилось другое. Все это время я оставался в тени, возле выхода из огромного ущелья. И вдруг, вовсе того не желая, выплыл из полумглы и через Арену медленно направился к дому. Тут я забыл о Гигантах, высившихся надо мной, и не отводил взгляда от колоссального сооружения, к которому приближала меня чья-то не знающая жалости воля. Я смотрел и смотрел вперед, но не смог различить ничего нового и постепенно стал успокаиваться.

Наконец, ощущая беспредельное одиночество, окруженный безмолвием, достиг я места на полпути между ущельем и домом. Неумолимо близилось огромное сооружение. И тут из-за одной из башен дома появилось нечто, сразу приковавшее к себе мой взгляд. Передо мной оказался Гигант, двигавшийся странной походкой, почти прямой, похожей на человеческую. Тварь была без одежды и как бы светилась изнутри. Но вместо лица… я ужаснулся: у нее была морда свиньи.

Молча, сосредоточась, разглядывал я ужасную тварь и, завороженный движеньями Гиганта, забыл обо всех других страхах. Чудовище неуклюже обходило здание, останавливалось, заглядывало в окна, трясло решетки, которыми закрывались они здесь, как и в доме моем; а когда оказывалось возле двери, то начинало толкаться в нее, украдкой щупая петли. Тварь эта явно хотела проникнуть в дом.

Теперь я был уже лишь в четверти мили от огромного здания, и меня по-прежнему увлекало вперед. И тут эта тварь обернулась, обратив ко мне свой мерзкий взор. А потом разверзла пасть, и впервые тишину этого мерзкого места нарушил звук – словно бы рокот, пробудивший во мне недобрые предчувствия. И тогда я заметил, что чудище уже несется ко мне – безмолвно и быстро. В какое-то мгновение оно уже покрыло половину разделявшего нас пути. Но я, беспомощный, все еще приближался к нему. Нас уже разделяла лишь сотня ярдов, и непередаваемо свирепая морда Гиганта повергла меня в смертельный ужас. Наверно, я закричал, не в силах вынести страха, но буквально в последний момент понял, что уже сверху гляжу на Арену, удаляющуюся от меня, уходящую все ниже и ниже. Я поднимался, и за непостижимо короткий миг оказался высоко над Ареной – в нескольких сотнях футов. Внизу же – там, где только что пребывал я, – встав на четвереньки, как подобает мерзкой хавронье, Гигант с мордой свиньи рыл пятачком поверхность Арены. А потом поднялся на ноги, поглядел вверх, и морда его озарилась вожделением, какого мне еще не приходилось видеть.

Я поднимался все выше и выше и буквально за считаные минуты вознесся над горами и поплыл в одиночестве в дальний багрянец. Далеко внизу подо мной исчезала Арена. Крошечной точкой зеленел на ней огромный дом. Свиногиганта не было видно.

Наконец, миновав горы, я выплыл к равнине. Далеко впереди, под солнцем-кольцом, что-то мелькнуло. Я поглядел с безразличием. Вспомнилось – я видел это светило перед тем, как передо мною открылся загадочный амфитеатр.

Устало возвел я глаза к огромному огненному колесу. Странное было зрелище! И пока я смотрел, из центра черного диска ударил невероятно яркий огонь. По сравнению с черным кругом крохотным казался мне язык этого пламени, но я знал – он был невероятно огромен. С пробудившимся интересом я внимательно всматривался, следил, как померк и растаял пламенный след, а потом – буквально через мгновенье – все потускнело, померкло и сразу исчезло из вида. Удивленный, я вновь поглядел на равнину, над которой по-прежнему поднимался. Тут удивление лишь увеличилось: равнина исчезла, и лишь море тумана рдело внизу. Постепенно это море растаяло в отдалении среди неизмеренной ночи, и потом исчезла и ночь, а я остался среди темноты.

Глава IV

Земля

Во тьме пребывал я, и лишь память о том, что я уже пережил этот мрак на пути сюда, помогла мне сохранить рассудок. Шло время, века миновали. Лишь тогда впереди показалась звезда – первая, на самой границе вселенной. И вот она уже позади, и повсюду во всем великолепии своем меня окружают звезды. Потом – уже через годы – я заметил солнце: пылающий огонек, а рядом светлые точки – планеты, кружащие возле светила. Так я снова увидел Землю – крошечную и голубую.

Время приходило и уходило, наконец я вступил в тень нашего мира, погружаясь в покойную и святую ночь Земли. Над головой мерцали знакомые созвездия, сиял полумесяц луны. Но тут, когда я был уже совсем рядом с Землей, мрак охватил меня – я словно бы погрузился в черный туман. Потом я забылся и какое-то время не ощущал ничего. Очнулся не скоро – от слабого далекого визга, становившегося все отчетливей. Безысходная мука охватила меня. Я отчаянно пытался вздохнуть, пытался вскричать. Мгновение, и я уже задышал свободно. Мою руку лизал чей-то язык. Нечто влажное прикоснулось к моему лицу. Я услышал пыхтение, сменившееся повизгиванием. Теперь звук показался знакомым моему слуху, и я открыл глаза. Вокруг было темно, но тяжелое чувство уже оставило меня. Я сидел в кресле, рядом кто-то визжал и лизался ко мне. В странном смятении, инстинктивно я попытался оградиться от лижущего языка. Голова моя казалась совершенно опустошенной, какое-то время я не был способен ни к мысли, ни к действию. А потом память вдруг возвратилась ко мне, и я сумел только вымолвить: «Рыжик»… Ответом стал радостный лай и новый приступ лихорадочной ласки.

Через некоторое время я ощутил, что силы возвращаются ко мне, и потянулся за спичками. На ощупь отыскав коробок, я зажег спичку и принялся в смятении оглядываться. Меня окружала привычная обстановка. Но я сидел, оцепенев и недоумевая, пока огонек не опалил мои пальцы, – я выронил спичку; боль и гнев привели в движение мои уста, и звуки собственного голоса изумили меня.

Потом я зажег новую спичку и, оступаясь, побрел через комнату, чтобы зажечь свечи. И сразу увидел: они не догорели… их словно бы погасили.

Вверх взвились огоньки, я повернулся и стал разглядывать кабинет, – ничего необычайного не было. Разом нахлынуло раздражение. Что же случилось со мной? Обхватив голову руками, я пытался припомнить. Ах да! Безмолвная огромная равнина и кровавое колесо солнца над нею. Где же, в каких краях светит такое светило? Где это было? Давно ли? Я был ошеломлен, в голове царил беспорядок. Разок-другой, неровно ступая, я прошелся по комнате. Ослабленная память не торопилась возвращаться ко мне.

Помню, я нервничал, брюзгливо ругался. А потом ощутил слабость и головокружение, пришлось даже ухватиться за стол, чтобы не упасть. Я сумел устоять, а потом боком осел в кресло. Через некоторое время мне стало лучше, и я сумел добраться до буфета, в котором всегда держу печенье и бренди. Налил себе бодрящей жидкости и выпил ее. Прихватив горстку печений, возвратился в кресло и с волчьим аппетитом принялся пожирать их. Подобная жадность к пище удивила меня. Казалось, я не ел бесконечно давно.

За едой я оглядывал комнату, взгляд мой впитывал все детали и бессознательно рыскал, пытаясь нащупать какой-нибудь ключ к незримым тайнам, что окружали меня. Конечно, думал я, конечно же, непременно должно обнаружиться нечто странное. И в тот самый момент взгляд мой упал на часы, стоявшие в противоположном углу. Я замер, забыв про еду. Доносившееся тиканье свидетельствовало, что они идут, но стрелки показывали теперь, что до полуночи осталось совсем немного, хотя я помнил, что двенадцать они отзвенели задолго до начала тех странных событий, которые я только что описал.

Быть может, я поддался изумлению только на миг. Если бы стрелки оставались на прежнем месте, можно было бы решить, что они просто застряли и пружина тщетно пыталась сдвинуть их с места… не могло быть и речи о том, чтобы стрелки сами собой перевелись назад. Но, несмотря на усталость, я все-таки сообразил, что вот-вот наступит двадцать второе число, а значит, я провел без сознания чуть ли не целые сутки. Минуту я размышлял, прежде чем вновь приступить к еде, ибо голод еще не оставил меня.

Утром за завтраком я как бы невзначай спросил у сестры, какое сегодня число. Оказалось, что моя догадка точна: дух мой действительно отсутствовал на Земле весь день и начало ночи.

Сестра не задавала вопросов; мне и прежде случалось проводить за занятиями в кабинете день-другой, если книга или работа особенно увлекали меня.

Шли дни, но я все думал над смыслом того, что довелось мне увидеть в ту памятную ночь, и удивлялся – впрочем, прекрасно осознавая, что любопытству моему едва ли суждено удовлетвориться.

Глава V

Тварь в яме

Мой дом, как я уже говорил, окружен огромным поместьем и одичавшим садом.

За ним примерно в трех сотнях ярдов располагается глубокая и темная расщелина, «Яма», как ее называют крестьяне. По дну ее лениво струится поток, еле видный сверху из-за деревьев.

Кстати, должен упомянуть, что река эта течет под землею, с востока втекая в ущелье и исчезая в его западном конце под утесами.

Через несколько месяцев после той ночи, когда грезил я о великой Равнине, – видение ли то было? – мысли мои обратились к Яме.

Так случилось, что я гулял возле южного края ее, когда от обрыва оторвались несколько глыб камня и сланцевой глины и с грохотом рухнули вниз, ломая ветви деревьев; после всплесков внизу наступила прежняя тишина. Я не стал бы уделять особого внимания обвалу, однако Рыжик вдруг залился яростным лаем и не умолк, даже когда я приказал ему замолчать; подобное поведение для пса моего весьма необычно.

Заподозрив, что в Яме затаилось нечто живое, я быстро вернулся к дому за палкой. А когда возвратился к Яме, Рыжик уже не лаял, но глухо ворчал, обнюхивая землю вдоль края обрыва.

Свистом подозвав пса к себе, я начал осторожно спускаться. Глубиной Яма была около ста пятидесяти футов, и, потратив достаточно времени и усилий, мы с Рыжиком наконец благополучно достигли ее дна.

Тут мы немедленно приступили к обследованию берегов реки. Под нависающими ветвями деревьев было сумрачно, и я двигался осторожно, с оглядкой, держа наготове палку.

Рыжик теперь успокоился, но все-таки держался поближе ко мне. Так мы прошли вдоль одного берега, ничего не увидев и не услышав, а потом перебрались на противоположную сторону, попросту перепрыгнув узкий поток, и принялись прокладывать себе путь через подлесок.

Мы одолели уже половину пути, когда там, где мы только что были, застучали камни. Ломая ветви деревьев, огромная глыба с грохотом рухнула в поток, окатив нас фонтаном воды. Рыжик зарычал, остановился и наставил уши. Я тоже прислушался.

Буквально через какую-нибудь секунду тишину нарушил истошный, странным образом показавшийся мне осмысленным, но все же наполовину свиной визг, раздавшийся в купе деревьев на полпути к южному обрыву. Со дна Ямы откликнулся подобный же голос. Коротко рявкнув, Рыжик перепрыгнул через ручей и исчез в кустах.

Там он залился громким лаем, сквозь который пробивалась какая-то неразборчивая тарабарщина. Потом бормотание смолкло, но наступившую было тишину нарушил полный муки почти человеческий вопль. Тут же взвыл от боли и Рыжик, кусты заколыхались, и пес выскочил из чащи, поджав хвост и оглядываясь. Я успел заметить в его боку рану, едва не обнажавшую ребра, – так, словно бок был вспорот острым клыком.

Видя такое увечье, я вспыхнул гневом и, размахивая дубинкой, бросился в кусты, из которых только что вынырнул Рыжик. Проламываясь вперед, я как будто бы уловил там отзвук чьего-то дыхания. Передо мной сразу же открылась маленькая прогалина, и я успел заметить исчезающий в кустах с другой стороны бледно-фиолетовый силуэт. С воплем я бросился вслед, но, сколько ни бил по ветвям и ни тыкал палкой в кусты, ничего не услышал и не увидел; тогда я вернулся к Рыжику. Омыв рану собаки речной водой, я перевязал ее платком; завершив все это, мы направились вверх из ущелья – к дневному свету.

Дома сестра спросила, как такое случилось с Рыжиком; я ответил ей, что пес подрался с диким котом, зная, что эти животные действительно водятся здесь.

Я полагал, что лучше не рассказывать ей, как все вышло на самом деле; в сущности, я и сам ничего не знал, однако мог не сомневаться в одном: исчезнувшая в кустах тварь не была дикой кошкой. Для этого она оказалась чересчур рослой; к тому же, насколько я успел заметить, шкура ее напоминала свиную, только была мертвенно-бледного цвета. Потом, тварь эта бегала на двоих, и движения задних ног отдаленно напоминали движения человека. Больше я ничего не заметил и, по правде сказать, кроме известного любопытства ощущал и смятение.

Все это произошло утром.

После обеда, сидя за чтением, я вдруг поднял глаза и заметил, что над нижним краем окна выставились глаза и кончики ушей.

– Свинья, Боже милостивый! – сказал я, вскакивая на ноги. Теперь я мог видеть тварь почти целиком, но она лишь походила обликом на свинью – один Всевышний знает, что это было. Чем-то эта тварь напоминала жуткого великана, появившегося на великой Арене. Рот и челюсти казались почти человеческими, но подбородка не было вовсе. Огромный нос напоминал свиное рыло, оно-то вместе с крохотными глазками и остроконечными лопухами ушей придавало свиной облик загадочной твари. Лба почти не было, вся физиономия отливала какой-то нездоровой бледностью.

Минуту, должно быть, я взглядом изучал эту тварь – с отвращением и без страха. Рот ее извергал безумную тарабарщину, один раз превратившуюся в истинно свиное хрюканье. Более всего меня привлекали глаза: время от времени в них вспыхивал жуткий, едва ли не человеческий разум; тварь то и дело оглядывала комнату, стараясь не встречаться взглядом со мной, – должно быть, опасаясь столкновения воль.

Она как будто бы держалась за край подоконника двумя клешневидными лапами. В отличие от лица, клешни эти имели землисто-бурый цвет и в достаточной мере напоминали человеческие руки: четырем пальцам противостоял большой; впрочем, пальцы соединяла перепонка, как у гуся. Заканчивались они когтями – длинными, крепкими, скорее подобающими орлу.

Я уже отмечал, что был испуган, хоть и не за себя. Чувства мои точнее было бы назвать отвращением, подобающим при соприкосновении с гнусной мерзостью, нечистью, бесовщиной… извергнутым в бытие неведомым этому миру кошмаром.

Не могу сказать, что сразу разглядел чудище во всех подробностях. Думаю, что я осознал их потом – по мере постепенного проявления в уме. Я глядел на тварь, не видя ее, но запоминая, и подробности пришли мне в голову позже.

Минуту, может быть, взирал я на это создание, а потом, справившись с нервами, стряхнул ощущение смутной тревоги и шагнул к окну. Тварь тут же нырнула вниз и пропала, я бросился к двери и огляделся, но лишь перепутанные ветви кустов предстали моему взгляду.

Вбежав в дом, я взял ружье, чтобы обыскать сады. По пути я подумал – не это ли самое существо видел утром. И склонился к этому мнению.

Конечно, следовало бы взять с собой Рыжика, но он получил тяжелую рану. К тому же утром он уже имел дело с этой тварью и явно не оказался ей достойным противником.

Я начал систематически обшаривать заросли, намереваясь, если это окажется возможным, разыскать свиноподобную тварь и расправиться с ней. Во всяком случае, чудище это было материальным.

Сперва я двигался осторожно, памятуя про рану, полученную Рыжиком, но час сменялся часом, а мне так и не удалось кого-нибудь заметить в просторах заброшенных садов, и я расслабился, уже начиная думать, что обрадовался бы, наконец обнаружив эту тварь. Даже самая ужасная встреча была бы лучше этого безмолвия: ведь тварь эта преспокойно могла таиться в зарослях, мимо которых я уже проходил. Наконец я забыл об опасности и безрассудно полез прямо через кусты, тыкая перед собой ружейным стволом.

Иногда я кричал, но лишь эхо отвечало мне; я намеревался вспугнуть эту тварь, но только всполошил этим Мэри, сестру мою, вышедшую поинтересоваться, в чем дело. Я сказал ей, что заметил дикого кота, подранившего Рыжика, и пытаюсь теперь выгнать его из кустов. Она удовлетворилась ответом лишь наполовину и вернулась домой с явной тревогой на лице. Не заметила ли она сама чего-нибудь подозрительного, подумал я. Остаток дня прошел в беспокойных поисках. Я понимал, что не усну, зная, что тварь эта прячется неподалеку, однако наступил вечер, а я так ничего и не заметил. Когда я повернул к дому, в кустах справа послышался какой-то неразборчивый вопль. Я немедленно обернулся и, торопливо прицелясь, выстрелил на звук. Послышались торопливые шаги, удаляющиеся среди кустов. Тварь двигалась быстро, и через минуту все уже смолкло. Я прекратил погоню уже через несколько шагов, отдавая себе отчет в том, что поздно блуждать в сгущающейся тьме, и в глубоком унынии вернулся в свой дом.

После того как сестра моя отошла ко сну, я обошел дом, проверил все окна и двери на первом этаже. Предосторожность была бы излишней, если бы дело ограничивалось только окнами – на первом этаже все они прикрыты надежными решетками; но в том, что касается дверей – а их на первом этаже пять, – я проявил мудрость, ибо ни одна из них не была заперта.

Справившись с делом, я отправился в свой кабинет, но просторная комната и вечное гулкое эхо теперь нервировали меня. Некоторое время я пытался читать; наконец оказалось, что это невозможно, и я перебрался в кухню к ярко пылавшему очагу и сел возле него.

Смею сказать, что, углубившись в чтение на пару часов, я вдруг услышал звук, заставивший меня опустить книгу и прислушаться. Возле задней двери послышался шорох, а потом она скрипнула, как от сильного толчка. В эти короткие мгновения я пережил неописуемый ужас, мне и в голову не приходило, что когда-нибудь придется испытать подобное ощущение. Руки мои тряслись, тело покрылось холодным потом. Я содрогался всем телом.

Постепенно я успокоился. Шорох снаружи более не повторялся.

Час, наверное, я выжидал, даже не шелохнувшись. И чувство страха опять вернулось. Как зачарованный, я ощущал на себе чей-то взгляд. И пусть я ничего не слышал, но не мог усомниться – снаружи у дома творилось нечто необъяснимое.

И вдруг – сперва на пороге слышимости – в ухо мое прокрался звук, поначалу казавшийся слабым бормотаньем. Он становился все громче и наконец превратился в глухой и ужасный хор. Звериные вопли словно поднимались из глубин самой земли.

Я услыхал стук и понял – нет, ощутил, – что уронил книгу. Застыв, я сидел в оцепенении… таким и увидела меня заря, осветившая высокие окна просторной кухни.

С рассветом страх и оцепенение отпустили меня, и я словно очнулся.

Тогда я подобрал книгу и прокрался к двери, чтобы послушать. Ни звуком не нарушалось застывшее безмолвие. Несколько минут я простоял возле двери, а потом осторожно, понемногу, выдвинул засов… Наконец, разом распахнув дверь, я выглянул наружу…

Предосторожности оказались излишними: ничего не было видно, лишь густые унылые заросли тянулись к далекому саду.

Поежившись, я запер дверь и отправился в постель.

Глава VI

Свинорылы

Это случилось через неделю. Сестра моя вязала в саду. Я расхаживал с книгой, читая на ходу… Рыжик стоял возле стены дома. Понимая, что страшная тварь могла все это время обретаться в саду, я не забывал о разумной предосторожности. Однако уже целую неделю ничто не тревожило меня ни видом, ни звуком, и я мог спокойнее воспринимать происшедшее – впрочем, не утратив ни удивления, ни любопытства.

Я уже говорил, что расхаживал взад и вперед, углубившись в книгу. Вдруг со стороны Ямы до ушей моих донесся грохот. Мгновенно повернувшись в ту сторону, я увидел вставший над нею огромный столб пыли.

В испуге, со словами удивления на устах сестра моя вскочила на ноги.

Велев ей оставаться на месте, я схватил ружье и бросился к Яме. И на бегу вновь услышал тот же глухой рокот, превратившийся в оглушительный рев, прерываемый звучным треском… из ямы вырвался новый столб пыли.

Грохот быстро утих, а облако, клубясь, поползло в стороны.

Я добежал до края котловины и поглядел вниз, но ничего не увидел: передо мной клубились облака пыли. Воздух был полон мелких частиц, они ослепляли и удушали меня, пришлось даже отбежать, чтобы отдышаться.

Поднятая взвесь медленно оседала, подушкой прикрывая Яму.

Мне оставалось лишь догадываться о том, что там творилось.

Случился обвал – в этом сомнений не оставалось, – однако породившая его причина находилась за пределами моего понимания. Впрочем, я уже начинал кое-что подозревать, связывая падение глыб с тварью, встреченной мною на дне Ямы… тем не менее смятение еще не позволяло мне понять очевидное.

Пыль медленно улеглась, и я наконец смог подойти к краю и заглянуть вниз.

Поначалу, старательно вглядываясь, я тщетно пытался преодолеть взглядом пылевую завесу, но так ничего и не увидел. А потом вдруг заметил слева внизу три неясных силуэта, карабкавшихся наверх по склону. И пока я глазел да гадал, справа снова загрохотали камни. Я поглядел по сторонам, но ничего не увидел и склонился вперед, обратившись к глубинам Ямы… тут прямо передо мной – буквально в нескольких ярдах – из пелены пыли возникло мерзкое, мертвенно-бледное свиноподобное рыло. За ним угадывались подобные морды. Завидев меня, тварь разразилась внезапным визгом, на который немедленно со всех сторон Ямы ответили голоса подобных ей. Страх и отвращение сотрясли мое тело, и, выставив вперед ружье, я разрядил его в поганую харю. Существо исчезло… внизу загрохотали камни.

На мгновение настала тишина, которой я, должно быть, обязан жизнью: за этот короткий миг я сумел расслышать за спиной быстрый топот многих ног и, обернувшись, увидел целый отряд этих тварей, бежавших ко мне. Я немедленно вскинул ружье, выпалил в первого свинорыла – он повалился вперед с жутким воем, – а потом пустился бежать. Когда до дома оставалась едва ли не половина пути, я увидел сестру, направлявшуюся ко мне. Я не мог различить лица ее – ибо уже начинало темнеть; она испуганным голосом окликнула меня, желая узнать, почему я стрелял.

– Беги! – крикнул я в ответ. – Беги, если хочешь жить!

Без дальнейших увещеваний она повернулась и бросилась к дому, подобрав юбки обеими руками. Следуя за ней, я оглянулся. Твари мчались за нами на задних ногах, то и дело припадая на все четыре.

Наверное, один только ужас, слышавшийся в моем голосе, заставил сестру так мчаться вперед; по-моему, она не видела адских созданий, что гнались за нами.

И мы побежали – сестра впереди, я за нею.

Неуклонно приближавшийся топот говорил мне, что твари нас догоняют. К счастью, я привык вести, так сказать, активный образ жизни. Но, как бы то ни было, быстрый бег уже успел утомить меня.

Перед собой я видел заднюю дверь, к счастью оказавшуюся открытой. Я бежал в полудюжине ярдов за Мэри, и сердце уже готово было выпрыгнуть из моей груди. И вдруг что-то легко прикоснулось к моему плечу. Дернув головой, я успел заметить прямо за спиной чудовищно мерзкую харю. Опередив товарок, одна из этих гнусных тварей вырвалась вперед и едва не схватила меня. Я обернулся, и она вновь протянула ко мне свои лапы. Отчаянным усилием отпрыгнув в сторону, я перехватил ружье за ствол и обрушил приклад на голову кошмарной твари. Мерзкое создание повалилось, издав почти человеческий стон.

Даже короткой задержки могло хватить, чтобы остальные чудища догнали меня; так что, не теряя ни мгновения, я повернулся и бросился к двери.

Вскочив в прихожую, я немедленно захлопнул за собой дверь и задвинул засов – и в этот самый миг первое из мерзких созданий с разбегу ударило в нее своим телом.

Сестра, задыхаясь, уже сидела в кресле… казалось, она вот-вот потеряет сознание; но я не мог помочь ей: в первую очередь следовало проверить, все ли двери заперты. К счастью, все они оказались надежно заложенными. К двери, что вела в сад из моего кабинета, я прибежал в последнюю очередь и едва успел убедиться в том, что она закрыта, когда за нею послышались какие-то звуки. Я сумел различить шепот, а потом что-то заскребло по панели. Должно быть, одно из чудищ царапало дверь когтем, чтобы проверить, можно ли таким образом пробраться внутрь. То, что эти создания мгновенно обнаружили двери, послужило для меня свидетельством их ума. Я наконец понял, что передо мной не животные, хотя заподозрил это в тот самый миг, когда одна из этих тварей впервые выставила свое рыло из-за края моего окна. Передо мной сверхчеловек, подумал я, инстинктивно ощутив, что загадочные существа не имеют ничего общего с грубыми зверями. Свинорылы пребывали за пределами всего человеческого – и отнюдь не в хорошем смысле: в них воплощалось нечто злое и враждебное ко всему доброму и хорошему, что есть в человеке. Уже одна мысль об этих тварях наполняла меня отвращением.

Тут мысли мои вернулись к сестре. Подойдя к буфету, я извлек оттуда плоскую бутылку бренди вместе с бокалом. С ними я отправился в кухню, осветив себе путь зажженной свечою. Сестра моя уже не сидела в кресле: она упала с него и лежала теперь вниз лицом.

Очень осторожно я перевернул Мэри на спину и приподнял ее голову, а потом влил между губ капельку бренди. Чуть погодя она шевельнулась, несколько раз неровно вздохнула и открыла глаза. Ничего не понимающий, оцепеневший взгляд обратился ко мне. Тут глаза сестры медленно закрылись, и я вновь дал ей немного бренди. Наверно, с минуту она просто лежала и часто дышала. Потом глаза ее вновь распахнулись, и мне показалось, что передо мною одни зрачки: страх вернулся к ней вместе с сознанием. Тут она села – так резко, что я даже отшатнулся. Заметив, что Мэри вздрогнула, я протянул руку, чтобы поддержать ее. Тогда она завизжала и, вскочив на ноги, выбежала из комнаты.

Ошеломленный и растерянный, я остался стоять на коленях с бутылкой в руке.

Неужели она испугалась меня? Почему? Какие могут найтись причины для подобного страха? Оставалось предположить, что недавно пережитое потрясение, должно быть, повергло ее в легкое помешательство. Наверху хлопнула дверь, и я понял, что сестра заперлась в своей комнате. Я поставил бутылку на стол: внимание мое привлекли звуки, послышавшиеся возле задней двери. Я приблизился к ней и прислушался. Дверь дрогнула, должно быть, твари навалились на нее снаружи; однако створка оказалась слишком прочной и надежной даже для приложенных ими сил.

Из сада непрерывно доносились звуки. Случайный слушатель, скорее всего, заподозрил бы, что там хрюкает и перекликается стадо свиней, но из-за двери я сумел уловить смысл в этом визге. Постепенно я стал слышать или угадывать в визге нечто вроде человеческой речи – вязкой и нечеткой, словно каждое слово давалось свинорылам с трудом… тем не менее я понял из этой какофонии, что присутствую при обмене мыслями.

К этому времени в коридорах стало совсем темно, отовсюду доносились скрип и потрескивания, которые к ночи всегда наполняют каждый старинный дом, – должно быть, потому, что в ночной тишине слух отходящего ко сну человека несколько обостряется. Кое-что поясняет, конечно, и теория, гласящая, что ночное похолодание воздействует на старые стены, и дом – как бы пошевеливаясь – устраивается на ночь. Так или иначе, в ту ночь мне было бы приятнее не слышать вообще ничего… мне все казалось, что всякий скрип или шорох сопровождает движение одной из тварей, крадущейся по коридору, – пусть я и знал, что этого не может случиться, поскольку сам убедился, что двери плотно закрыты.

Однако звуки постепенно настолько растревожили меня, что я решил заново обойти весь цоколь дома – хотя бы только для того, чтобы наказать себя за трусость, – ну, а если не так, чтобы встретить опасность лицом к лицу. После обхода я решил подняться в свой кабинет: было ясно, что не может быть даже речи о сне, когда дом осажден полузверьми, полу… кто знает, чем были эти твари на самом деле. Ясно было лишь, что они являются воплощением предельной мерзости.

Сняв с крюка кухонный фонарь, я переходил из подвала в подвал, из комнаты в комнату, через кладовую и угольную яму – по коридорам и закоулкам, которых так много в основании любого старого дома. И наконец, обыскав каждый угол и всякую каморку, где могла бы спрятаться такая тварь, отправился к лестнице.

Поставив ноги на первую ступеньку, я замер, потому что вдруг как будто услышал какой-то звук, донесшийся из кладовой для хранения масла, что находилась слева от лестницы. Нервы мои были уже взвинчены до предела, и, решительно шагнув ближе к двери, я поднял фонарь над головой и в какое-то мгновение убедился в том, что помещение пусто, – если не считать кирпичных опор, поддерживавших тяжелые каменные плиты свода. Я уже собирался уйти, уверенный в том, что ошибся; но тут свет фонаря отразился в двух ярких точках за высоким окном. Я постоял, приглядываясь, и тут они шевельнулись, поблескивая то красным, то зеленым огнем. Я понял – это глаза.

А потом за окном проступил силуэт одной из тварей: она держалась за прутья решетки и лезла вверх. Я подошел поближе к окну и высоко поднял фонарь, не имея оснований для опасений: тварь, конечно же, не была способна справиться с прочными прутьями. Однако, понимая умом, что чудище не может причинить мне вреда, я вновь ощутил тот же жуткий страх, с которым познакомился неделю назад. Я ощутил, что глаза этой твари смотрят прямо в мои и настойчиво требуют… Я попробовал отвернуться, но не сумел этого сделать. Уже и окно, казалось, расплывалось в тумане. Должно быть, за ним появились еще одни глаза, а за ними другие… целое созвездие злобных жгучих светил манило меня к себе.

Голова моя пылала и пульсировала. И тут я ощутил острую боль в левой руке. Ощущение становилось сильнее и наконец буквально вынудило меня обратить внимание на руку. Напрягая все свои силы, я опустил долу глаза, тем самым разрушив чары. Оказалось, что неосознанно – в каком-то трансе – я схватился за раскаленное стекло фонаря и сильно обжег руку. Я вновь поглядел на окно: туманная дымка рассеялась, и теперь за ним маячили дюжины и дюжины адских харь. Во внезапном приступе ярости я замахнулся и швырнул лампу в окно. Разбив одно из стекол, она вылетела между двух прутьев наружу, в сад, разбрызгивая на лету горящее масло. Послышались сердитые крики, а когда глаза мои привыкли к темноте, я обнаружил, что за окном никого нет.

Кое-как собравшись с силами, шатаясь, я направился к двери и принялся подниматься, оступаясь едва ли не на каждом шагу. Я был ошеломлен, словно получил удар по голове. Руку мою жгло, душу наполняла слепая ярость, направленная против этих тварей.

Поднявшись в кабинет, я зажег свечи. Их свет играл на ружьях, развешанных на боковой стене. Только тогда я сообразил, что все же не бессилен и сила оружия столь же губительна для этих чудовищ, как и для обычных зверей. Я решил занять оборону.

Прежде всего пришлось перевязать руку – боль становилась уже нестерпимой. Слегка уняв ее, я отправился к ружьям. Выбрал тяжелую винтовку – оружие надежное и испытанное – и, прихватив положенную амуницию, отправился на верх одной из венчавших дом башенок.

Оттуда ничего не было видно. Внизу темнел сад, а под деревьями лежали густые тени. Вот и все – что толку наугад стрелять в эту тьму. Оставалось дожидаться восхода луны и надеяться, что тогда я сумею достойно покарать осаждавших дом. Словом, я сидел тихо и старательно прислушивался. Шорохи в саду прекратились, лишь изредка до меня доносился случайный визг или хрюканье. Тяжелое безмолвие вовсе не радовало меня: кто мог сказать, какой дьявольщине предавались тем временем гнусные твари! Дважды я спускался с башни и обходил дом, но все было спокойно.

Лишь однажды со стороны Ямы послышался шум, словно бы в ней вновь случился обвал. Он вызвал недолгое – минут на пятнадцать – беспокойство и среди новоявленных обитателей сада. Но шум быстро улегся, и все вновь успокоилось.

Примерно через час над далеким горизонтом появилась луна. Со своего места я видел за деревьями ночное светило, однако не мог разглядеть, что тем временем творилось в саду. Лишь когда луна поднялась повыше, заглянув за край крыши, я заметил нескольких свинорылов, распростершихся возле стены дома. Чем они там занимались, мне не было видно, однако не следовало пренебрегать выпавшим шансом, и, хорошенько прицелившись, я выстрелил в того из них, кто находился как раз подо мной. Раздался пронзительный визг, а когда развеялся дым, оказалось, что существо это повалилось на спину и еще слабо дергалось. А потом застыло. Остальные исчезли.

Сразу же после этого от Ямы послышался громкий визг, не менее сотни голосов отвечали ему ото всех краев сада. Так я получил некоторое представление о численности врагов и понял, что дело приобрело куда более серьезный характер, чем можно было представить.

Безмолвствуя и наблюдая, я все время мучился мыслью: кто они? Откуда явились? Что из себя представляют? И что все это значит? Потом думы мои вернулись к тому видению – хотя я даже сейчас сомневаюсь, чтобы это было только виденье, – что открыло мне Равнину Молчания. Что оно предвещало? И что означала эта тварь на Арене?.. О! Наконец я вспомнил о доме, который видел в том безгранично далеком от Земли месте. О доме, во всем повторявшем мой собственный, словно копия, сделанная с оригинала… впрочем, как знать, где копия, а где оригинал. Я и не думал, что…

Тут от Ямы донесся другой долгий визг, секундой позже за ним последовали два покороче. И сразу же весь сад загремел ответными воплями. Я быстро встал и перегнулся через парапет. В лунном свете казалось, что внизу повсюду задвигались пары живых земляничин. Они перемещались с места на место, словно несомые порывами сильного ветра, топот ног был слышен даже на крыше. Несколько раз я замечал в свете луны между кустов белесые силуэты и дважды стрелял. Во второй раз следом за выстрелом послышался короткий визг, полный боли.

Минутой спустя сады уже умолкли, только от Ямы доносились отзвуки истинного столпотворения. Временами над хриплой свиной речью, над общим шумом возвышались гневные крики, им отвечало многоголосое хрюканье. Держат совет, решил я, обдумывают способ ворваться в дом. Значит, мои удачные выстрелы поистине раздосадовали их.

Тогда я понял, что пора опять проверить мою оборону. И, немедленно приступив к этому делу, вновь обошел весь цоколь дома и проверил все двери. К счастью, все они, как и задняя, сделаны были из прочного, железом обитого дуба. Потом я поднялся наверх – к кабинету. Эта дверь меня беспокоила больше, чем остальные, поскольку она была современной работы и, несмотря на несомненную прочность, не обладала несокрушимой крепостью остальных дверей.

Следует объяснить, что с этой стороны к дому подходит лужайка, она выше нижних дверей, поэтому решеткой защищены и окна кабинета. Все прочие входы, в том числе и наглухо запертые большие ворота, располагаются в первом этаже.

Глава VII

Нападение

Некоторое время мне пришлось потратить на раздумье – надо было укрепить дверь в кабинет. Наконец я спустился на кухню и не без труда выбрал несколько поленьев потяжелее, потом подпер ими наискось дверь, прибив сверху и снизу гвоздями. С полчаса потрудившись над распорками, я нашел принятые меры достаточными.

Почувствовав себя спокойно, я надел снятый на время сюртук и приступил к другим занятиям – нужно было уладить еще пару дел, прежде чем подниматься на башню. Однако пока я занимался ими, у двери поднялась возня: толкавшие снаружи твари проверяли замок на прочность. Я выжидал, не издавая ни звука. Вскоре снаружи донеслись голоса еще нескольких свинорылов, которые о чем-то негромко переговаривались между собою. Внезапно раздалось торопливое негромкое хрюканье, и дверь затрещала под могучим напором. Твари продавили бы ее внутрь, если бы не поставленные мною подпорки. Потом – столь же быстро – они оставили дверь и вновь завели переговоры.

Наконец одна из тварей негромко взвизгнула, и я услышал приближающиеся шаги. Негромкий разговор завершился молчанием; как я понял, осаждавшие попросили помощи. Понимая всю остроту ситуации, я стоял, держа наготове винтовку, чтобы, если поддастся дверь, убить по крайней мере кого-нибудь из них. Вновь послышался негромкий сигнал. И снова дверь затрещала, еле выдерживая могучий натиск. Целую минуту, наверно, свинорылы давили на дверь, а я со страхом смотрел на нее и боялся: ведь в любую секунду дерево могло поддаться напору. Тем не менее петли выдержали, попытка не принесла результата. Вновь раздалось хрюканье жуткой речи, и за нею я уловил шаги новоприбывших.

После долгих переговоров, во время которых дверь несколько раз основательно содрогалась, они вновь успокоились… Я понимал, что свинорылы готовятся к третьему приступу. В душе моей царило отчаяние: петли еле выдержали два предыдущих натиска, и я опасался, что новый окажется для них уже чрезмерным испытанием.

И тут мой встревоженный разум наконец озарила искорка вдохновения. Я немедленно – размышлять было некогда – выскочил вон из комнаты и помчался по лестнице – на сей раз не на одну из башен, а на плоскую свинцовую крышу. Оказавшись на ней, я бросился к ограждавшему ее парапету и, перегнувшись, заглянул вниз. И как раз услышал прохрюканную команду, после которой стоны еще выдерживавшей натиск двери донеслись даже до меня.

Нельзя было терять ни минуты, и, перегнувшись, я прицелился и быстро нажал курок. Резко прогремел выстрел; хлюпнув, поразила цель пуля. Снизу донесся пронзительный визг, стоны двери умолкли. Я отодвинулся от парапета – и вдруг, задрожав, огромная плита выскользнула из-под моих ног и рухнула прямо на тесную кучку стоявших внизу свинорылов. В ночной тишине разом жутко взвыли несколько голосов, послышался топот разбегающихся ног. Я осторожно заглянул вниз. Лунный свет позволял различить контуры парапетной глыбы, и мне показалось, что из-под нее выступают очертания белесой фигуры… впрочем, особой уверенности в этом я не испытывал.

Так прошло несколько минут.

Глядя вниз, я заметил, что из тени дома появился силуэт одной из тварей, она подошла к камню и нагнулась. Я не видел, чем она там занималась, однако через минуту свинорыл поднялся, держа в когтях какой-то кусок, поднес его ко рту и…

Сразу я ничего не понял, хотя до меня уже начинало доходить. Тварь нагнулась снова. Мерзостно было даже глядеть на нее. И я стал заряжать винтовку. А когда вновь поглядел вниз, тварь уже пыталась отодвинуть камень в сторону. Положив ствол на парапет, я выстрелил снова. Рухнув мордой вперед, чудище задергалось в конвульсиях.

Однако почти одновременно с грохотом выстрела до ушей моих донесся звон разбитого стекла. Успев перезарядить ружье, я бросился вниз и буквально пролетел пару пролетов.

Тут я остановился, чтобы прислушаться. Звон повторился. Похоже, он доносился с этажа, находившегося как раз подо мною. Я в тревоге бросился вниз по ступенькам, на слух – по скрежету оконного переплета – добрался до двери одной из пустующих спален с задней стороны дома и настежь распахнул дверь. Комната была едва освещена лунным светом – лучи его перекрывали шевелившиеся в окне фигуры. На моих глазах один из свинорылов уже шагнул в комнату. Я навел на него ружье и не целясь выстрелил, огласив комнату оглушительным грохотом. Когда дым рассеялся, оказалось, что в комнате никого нет и все шевелившиеся в окне фигуры исчезли. Сразу сделалось значительно светлее. Через разбитое стекло в комнату врывался холодный ночной воздух. Снаружи доносились стоны и неразборчивый свиной говорок.

Став сбоку окна, я перезарядил ружье и замер, выжидая. Наконец послышался шорох. Оставаясь в тени невидимым, я прекрасно все видел со своего места.

Звук становился все ближе, и вот над подоконником что-то мелькнуло и легло на край разбитой оконной рамы. Тут я увидел, что это рука. Мгновением позже передо мной оказалась харя одного из свинорылов. Но прежде, чем я успел пустить в ход ружье, послышался громкий треск… т-р-р-а-х; это оконный переплет не выдержал веса твари. В следующее мгновение глухой удар и короткий вопль известили, что чудище шмякнулось оземь. С кровожадным желанием увидеть его предсмертные судороги я шагнул вперед, однако не сумел ничего разглядеть: внизу звучала знакомая уже тарабарщина, свидетельствуя, что под окном собралось достаточно чудищ.

Я стоял, вглядываясь вниз, и пытался понять, каким образом эта тварь сумела подняться на такую высоту, ведь стена здесь была достаточно ровной, и окно располагалось футах в восьмидесяти над землею.

Перегнувшись, я заметил четкую тонкую тень, протянувшуюся по всей стене снизу до крыши. Она шла совсем рядом с окном – слева, футах в двух. Я вспомнил – это была водосточная труба, несколько лет назад установленная, чтобы отводить с крыши дождевую воду. Я давно забыл о ней. Теперь стало понятно, каким образом эти твари сумели добраться до окна. Тут я вновь услышал царапанье и шорох – наверх лезло новое чудище. Помедлив, я высунулся из окна и толкнул трубу; к моему восторгу, она легко шевельнулась под рукой. Тогда, воспользовавшись стволом ружья как рычагом, я поспешно оторвал трубу от стены и, ухватившись обеими руками, оттолкнул ее подальше – вместе с цеплявшейся за металл тварью.

Я подождал, прислушиваясь к новому взрыву воплей, но продолжения атаки уже не последовало. Оставалось надеяться, что очередного натиска здесь можно не ожидать, ведь я уничтожил тот единственный путь, которым твари добирались к окну. Возле других окон труб не было, и я ощутил некоторую уверенность.

Оставив спальню, я вернулся в свой кабинет, чтобы проверить состояние двери. Войдя, я засветил две свечи и с ними приблизился к двери. Одна из массивных петель стронулась с места, в верхней части двери образовалась вмятина дюймов шесть глубиною.

Должно быть, волею Провидения я сумел опередить чудищ едва ли не в самый последний момент. Я подумал про парапетный камень. Как случилось, что он упал? Ведь при каждом выстреле я опирался на него и при этом не замечал, чтобы тот шатался. Однако стоило мне разогнуться, и камень вдруг вывалился из-под ног. Нетрудно было сообразить, что причиной бегства свиномордых стало скорее своевременное падение камня, нежели моя стрельба. Потом я решил, что следует воспользоваться передышкой и надежнее укрепить дверь. Мерзкие твари еще не возвращались к двери после падения камня, но кто мог сказать, как долго будут они держаться поодаль?

Я спешно приступил к починке двери, но уже со всей возможной основательностью. Спустившись вниз, я отыскал несколько крепких дубовых досок, принес их в кабинет и, оторвав прежние самодельные опоры, набил на дверь поперечины и только потом вновь старательно приколотил свои распорки, до шляпки забивая в дерево каждый гвоздь.

Дверь стала, на мой взгляд, прочней, чем была, – доски добавили надежности, и теперь я мог рассчитывать, что она сможет выдержать и более серьезный натиск.

А потом я зажег прихваченную из кухни лампу и отправился проверять нижние окна.

Теперь, узнав силу, которой обладали эти твари, я испытывал беспокойство, и окна нижнего этажа внушали мне опасения, несмотря на прочные решетки, которыми они были защищены снаружи.

В первую очередь я отправился в погреб для хранения масла, памятуя о событиях, произошедших там совсем недавно. Было холодно, и сквознячок выдувал странный звук на обломках стекла. Невзирая на все неприятные воспоминания, я все же пришел к выводу, что там ничего не изменилось. Я подошел к окну и осмотрел решетку внимательней, с удовлетворением отметив толщину ее прутьев. Тут мне вдруг показалось, что средний из них чуть изогнут – самую малость, – так могло быть уже многие годы, ведь прежде мне не случалось обращать внимание на это окно.

Протянув вперед руку, я взялся за прут. Мне он показался таким прочным, словно вырублен из скалы. Неужели твари попытались начать с него и оставили старанья, лишь убедившись в том, что эта решетка им не по зубам? Потом я проверил все окна по очереди, но даже самый придирчивый осмотр не выявил ничего подозрительного. Закончив с этим делом, я вернулся в свой кабинет и налил себе чуточку бренди, после чего поднялся караулить на башню.

Глава VIII

После нападения

Было уже около трех часов ночи, и небо на востоке начинало бледнеть, предвещая зарю. Неторопливо явился рассвет, и я наконец смог тщательно разглядеть, что творится в садах. Однако чудищ нигде не было видно. Я перегнулся вниз, чтобы посмотреть, на месте ли тело твари, которую мне удалось пристрелить ночью. Его не было, и я решил, что свинорылы успели убрать труп.

Потом я выбрался на крышу дома и подошел к месту, откуда вывалился кусок парапета. Я внимательно поглядел вниз: плита оставалась там же, куда упала, но сверху сложно было сказать, есть ли под ней чье-нибудь тело; не было заметно и трупов тех тварей, которых я пристрелил после падения камня. Значит, убрали и их. Я повернулся и отправился вниз, в кабинет, где наконец рухнул в кресло, не ощущая в себе никаких сил. Уже вполне рассвело, но лучи солнца еще не начинали по-настоящему греть. Часы пробили четыре раза…

…Вздрогнув, я проснулся и торопливо огляделся. На часах в углу стрелки показывали три. День уже клонился к вечеру. Значит, я проспал почти одиннадцать часов.

Я распрямился в кресле и прислушался. В доме царило полное молчание. Я медленно поднялся на ноги и зевнул. Но усталость еще не отпустила меня, и я уселся вновь, раздумывая о причинах внезапного пробуждения.

Наконец я решил, что, должно быть, пробили часы, и уже намеревался вновь придремать, когда внезапный шум разом заставил меня забыть про сон. Кто-то крадучись пробирался по коридору неподалеку от моего кабинета. Я мгновенно вскочил на ноги, сжав винтовку, и стал ждать, стараясь не производить шума. Неужели твари сумели проникнуть в дом, когда я спал? Пока я так размышлял, шаги приблизились к двери, на миг остановились и проследовали дальше. Я на цыпочках прокрался к дверному проему и выглянул. Тут я испытал истинное облегчение, знакомое, наверно, лишь помилованному перед самой казнью преступнику, – в коридоре оказалась моя сестра, уже направлявшаяся к лестнице.

Я шагнул в холл и собирался уже окликнуть ее, когда мне вдруг показалось странным, что сестра старается незамеченной пробраться мимо моей комнаты. Я был озадачен и на мгновение даже подумал, что вижу совсем не ее и что в доме завелась какая-то новая тайна. Однако, разглядев знакомую поношенную юбку, я едва не рассмеялся. Эту вещь – далеко не первой молодости – трудно было с чем-нибудь перепутать. Тем не менее поведение сестры озадачивало меня, и, памятуя, в каком состоянии духа находилась она вчера, я отправился следом за сестрой, чтобы посмотреть, что она будет делать, стараясь при этом ничем не испугать ее. Если поступки ее окажутся рациональными – отлично… если же нет – придется ее приструнить. Угрожавшие нам отовсюду опасности попросту не допускали нового риска.

Очутившись на лестнице, я прислушался. И сразу услышал звук, буквально заставивший меня скатиться вниз: звякнул засов. Дура-сестрица уже отпирала заднюю дверь.

Я добрался до нее прежде, чем Мэри успела отодвинуть последнюю задвижку. Сестра не видела меня, пока я не схватил ее за руку. Быстро, испуганным зверьком, оглянувшись, она громко вскрикнула.

– Мэри! – строго сказал я. – Что за чушь ты творишь? Неужели тебе необходимы какие-то объяснения, неужели ты не поняла еще, в какой мы оказались беде?

Она ничего не ответила, только дрожала и всхлипывала, тяжело дыша.

Несколько минут я потратил на уговоры, велел соблюдать осторожность, просил не бояться. Явной опасности нет, говорил я сестре, изо всех сил стараясь поверить в это, но надо же соблюдать осторожность… нам лучше вообще не покидать дом еще несколько дней.

Наконец я отчаялся и умолк, ощутив, что разговаривать бесполезно: сестра была явно не в себе. В конце концов я велел ей отправляться в свою комнату, раз она не способна проявить разум.

Но Мэри словно ничего не слышала. Поэтому без дальнейших слов я взял ее на руки и понес к спальне. Она коротко вскрикнула, а потом начала безмолвно содрогаться всем телом, но я уже добрался до лестницы.

Войдя в комнату сестры, я сразу же уложил ее на кровать. Она лежала спокойно – молча и не рыдая, – только дрожала в приступе отчаянного страха. Взяв плед с ближайшего кресла, я укрыл ее. Больше помочь ей было нечем, и я сразу направился к большой корзине, в которой лежал Рыжик. Сестра взяла к себе раненого пса и ухаживала за ним, поскольку рана оказалась куда более серьезной, чем я мог предполагать. По состоянию пса было ясно, что, невзирая на легкое умственное расстройство, сестра заботилась о собаке. Это меня обрадовало. Пригнувшись к корзине, я заговорил с Рыжиком, тот в ответ вяло лизнул мне руку, ибо на более энергичное проявление радости еще не был способен.

Вернувшись к постели сестры, я спросил у Мэри, как она себя чувствует, но она лишь тряслась, и я – к собственному прискорбию – осознал, что от моего общества ей становится только хуже.

Тогда я оставил сестру и вышел в коридор, заперев за собой дверь. Ключ остался в моем кармане: другого выхода не было.

Остаток дня я провел то на башне, то в кабинете. Принес из кладовой буханку хлеба и весь день отщипывал от нее, запивая кларетом.

Что за томительный, что за долгий день это был. Если бы только я мог выйти в сад, то, наверно, успокоился бы; но сидеть одному в огромном безмолвном доме вместе с обезумевшей женщиной и раненым псом… Подобные переживания явятся испытанием и для самых прочных нервов. Тем более что вокруг, в густом кустарнике, конечно же, дожидались удобного мгновения адские свинорылы. Случалось ли кому-нибудь из людей попадать в подобную переделку?

Вечером, а потом уже ближе к ночи я дважды спускался к сестре. Когда я вошел во второй раз, она возилась с Рыжиком, но, завидев меня, в страхе забилась в дальний угол. Бедная девочка! Ее испуг терзал мою душу, и я не стал более беспокоить Мэри. Пройдет несколько дней, подумал я, ей станет лучше, а пока все равно ничего нельзя сделать. Но я решил, что все-таки следует держать ее запертой в своей комнате. Только одно подбодрило меня – сестра все-таки приложилась к пище, которую я оставил ей в первый раз.

Так и прошел этот день.

А когда наступил вечер и воздух сделался прохладным, я начал готовиться к еще одной ночи на башне: взял с собой еще две запасные винтовки и прихватил длинное пальто. Ружья я зарядил и положил по обе стороны основной винтовки, намереваясь ночью задать жару любой твари, посмевшей сунуться к дому. Амуниции у меня было в избытке, и я приготовился задать чудовищам суровый урок: следовало отучить их даже приближаться к дверям.

Потом я вновь обошел дом, уделив особое внимание опорам, подпиравшим дверь кабинета. Убедившись, что ничего более сделать нельзя, и несколько успокоившись, я вновь вернулся в башню, заглянув по пути к сестре. Рыжик спал уже, но, заслышав мои шаги, поднял голову и вильнул хвостом. Мне показалось, что ему стало лучше. Сестра лежала на кровати, но спала она или нет, я не понял, и в таком состоянии оставил их обоих.

Поднявшись на башню, я устроился поудобнее – насколько это было возможно – и принялся следить за ночными тенями. Скоро на окружавшие дом сады опустилась тьма. Первые несколько часов я бдительно вслушивался в каждый звук, стараясь уловить шорохи, производимые подкрадывающимися тварями. Ночь была уже слишком темной, чтобы полагаться на одно только зрение.

Медленно тянулись часы, однако ничего не происходило. Взошедшая наконец Луна осветила сады… пустые и безмолвные. Такими они оставались всю ночь – ни звука, ни движения.

К утру, после продлившейся всю ночь стражи, я буквально закостенел от холода, тем не менее отсутствие странных созданий смущало меня. Я не доверял этой тишине и предпочел бы открытую осаду. Тогда по крайней мере знаешь, откуда грозит опасность; беду легче встретить лицом, чем прождать целую ночь, пытаясь угадать, какая дьявольщина может твориться внизу… уже от одних этих мыслей нетрудно следом за сестрой потерять рассудок. Порой я начинал надеяться, однако сердце всякий раз осаживало меня: не верь, они не могли уйти.

Глава IX

В Погребах

Наконец, усталый, замерзший и встревоженный, я решил еще раз обойти дом. Начал я с кабинета, где стаканчик бренди помог мне согреться. Потом обследовал дверь, но обнаружил, что со вчерашнего вечера ее состояние осталось неизменным.

Я спустился с башни, когда едва рассвело, и в доме было по-прежнему сумрачно, так что мне пришлось прихватить свечу. Когда я спустился на первый этаж, дневной свет уже начинал пробиваться между решетками окон. Обход не дал ничего нового. Все было в порядке, и я уже собирался погасить свечу, когда подумал, что следовало бы осмотреть и погреба. В них я еще не спускался со времени первой атаки.

Не менее чем с полминуты я колебался и с охотой уклонился бы от этого дела – смею предположить, что подобную нерешительность испытал бы на моем месте любой, ведь изо всех величественных и просторных залов моего дома самые громадные и жуткие расположены именно в подземелье. Однако уклониться от неприятного дела было нельзя, а промедление отдавало самой откровенной трусостью. К тому же я уверял себя в том, что едва ли обнаружу в погребах жутких гостей, ведь попасть туда можно только через тяжелую дубовую дверь, ключ от которой я всегда ношу с собой.

В обычные дни я нечасто заходил дальше самого небольшого из погребов, в котором хранил вино… ведущая в него мрачная дверь расположена напротив лестницы. Откровенно говоря, до недавнего обхода я, пожалуй, толком и не бывал внизу.

Я отпер дверь и замер, стоя наверху лестницы: снизу пахнуло странной затхлостью. Наконец, выставив вперед ствол, я неторопливо начал свой спуск в подземные мрачные области своего дома.

Минутку я постоял у подножия лестницы, прислушиваясь. Вокруг царило безмолвие, только невдалеке, слева, по капле – кап-кап – сочилась вода. Свеча горела ровно – не мигая, не колеблясь: сюда не доносилось даже дуновения.

Я неторопливо переходил из погреба в погреб, имея довольно смутное представление об их расположении. После первого посещения погребов в памяти моей все смешалось. Я помнил лишь череду подземных залов (своды самого просторного из них подпирали столбы) – и только, если забыть про темноту и прохладу. На сей раз я чувствовал себя совершенно иначе и, невзирая на волнение, мог уже оглядеться внимательнее и отметить величину и особенности каждого погреба.

Конечно, при свете свечи о тщательном обследовании нечего было и думать; но, продвигаясь далее, я все же обратил внимание на удивительную точность кладки и на каменные столбы, один за другим вздымавшиеся к сводчатому потолку.

Так добрался я наконец до самого обширного подземелья, запомнившегося мне по прежнему посещению. Над входом в него изгибалась огромная арка, камни ее были покрыты фантастическими фигурками, словно бы шевелившимися в свете свечи. Приглядываясь к резьбе, я подумал, что все-таки должен был получше узнать свой собственный дом. Впрочем, извинение нашлось без труда, учитывая размеры здания, в котором мы со старушкой-сестрой обитаем вдвоем, занимая небольшое количество комнат.

Приподняв свечу повыше, я вступил в погреб и, держась правой стены, дошел до его конца. Я не торопился, стараясь внимательно все оглядеть, но, насколько можно было судить при свете свечи, все было в порядке.

Дойдя до стенки, я повернул налево, стараясь не удаляться от замшелых камней, и так обошел всю просторную палату. Тут я обратил внимание, что полом здесь служит скала, местами заплесневелая или покрытая слоем сероватой пыли.

Возле дверного проема я остановился, а потом повернулся и направился между рядами столбов, поглядывая то направо, то налево. Примерно на полпути нога моя зацепила за что-то… послышался металлический лязг. Торопливо нагнувшись, я опустил к полу свечу и заметил у ног большое металлическое кольцо. Склонившись пониже, я расчистил пыль вокруг него и заметил, что кольцо это служит ручкой устроенного в полу громадного люка. Охваченный возбуждением, не зная, куда может вести эта дверь, я положил ружье, поставил свечу в петлю курка, ухватил кольцо обеими руками и потянул. Дверь громко скрипнула – отзвуки сразу же послышались отовсюду – и тяжело открылась. Поддерживая коленом ее край, я потянулся к свече и поднес ее к открывшейся тьме, поводил вправо и влево, но так ничего и не разглядел. Я был озадачен. Ступенек не было видно… как и признаков того, что они существовали когда-то. Ничего – только тьма. Я словно глядел в бездонный, не имеющий стенок колодец. Пока я задумчиво взирал, мне вдруг показалось, что далеко внизу зародился какой-то звук. Я приблизил голову к отверстию и прислушался. Быть может, тот звук был порожден моей фантазией, но все же клянусь, что услышал смешок, превратившийся в отчетливое далекое и мерзкое хихиканье. В испуге я отшатнулся, и дверь, гулко ухнув, упала, вновь наполнив отзвуками подземелье. Но мне все еще казалось, что я слышу этот издевательский пакостный смех; правда, тогда я был склонен обвинять во всем разыгравшееся воображение, поскольку тот далекий звук явно был чересчур слабым, чтобы проникнуть сквозь плотную крышку.

Целую минуту я стоял, нервно озираясь и поеживаясь от страха. Однако огромное подземелье было безмолвным, словно могила, и постепенно испуг рассеялся. Успокоившись, я снова ощутил известное любопытство – хотелось знать, что таит под собой огромная крышка, – однако на дальнейшее исследование все же не хватило храбрости. Впрочем, можно было не сомневаться в одном – люк следовало прикрыть надежнее. Что я и сделал, завалив его кусками обработанного камня, замеченными мной у южной стены.

Закончив свой обход, я вернулся обратно к лестнице и поднялся к дневному свету, ощущая сразу и тревогу, и облегчение оттого, что с неприятным делом покончено.

Глава Х

Время ждать

Солнце уже грело и ярко светило, наверху было просто чудесно по сравнению с угрюмым темным подвалом, и, несколько приободрившись, я направился на башню, чтобы выяснить, что же все-таки творится в садах.

Однако вокруг царило полное спокойствие, и через несколько минут я спустился в комнату Мэри.

Я постучал, услышал ответ и отпер дверь. Сестра моя покойно сидела на постели и как бы ждала. Она явно пришла в себя и не попыталась отодвинуться при моем приближении; все же я видел, как она тревожно вглядывается в мое лицо, словно бы не вполне доверяя и опасаясь подвоха.

На мой вопрос, как она себя чувствует, сестра отвечала вполне здраво: она была голодна и хотела бы спуститься вниз, чтобы приготовить нам завтрак, если я не возражаю. Я недолго подумал, не опасно ли выпускать ее. И наконец сказал ей, что не против, но с условием – если она не будет выходить из дома и открывать двери. Как только речь зашла о дверях, прежний испуг вдруг тенью пробежал по ее лицу; однако она ничего не сказала и, заверив меня в послушании, безмолвно покинула комнату.

Я направился к противоположной стене – к Рыжику. Он проснулся, когда я пришел, но лишь коротко тявкнул в знак внимания и подергал хвостом. Когда я принялся гладить его, пес попытался подняться, но сразу же повалился на бок, взвыв от боли.

Я поговорил с ним, велел лежать спокойно. Псу было легче, и я испытывал огромное облегчение также и оттого, что доброе сердце сестры не позволило ей забыть про собаку даже в том расстройстве, в котором она пребывала. Чуть погодя я оставил пса и отправился вниз – в кабинет.

Вскоре туда пришла Мэри – с блюдом, на котором расставлен был горячий завтрак. Когда она входила в комнату, я заметил, как взгляд сестры обратился к подпоркам, поддерживавшим входную дверь; губы ее напряглись, она слегка побледнела, но этим и ограничилось. Поставив блюдо возле моего локтя, она уже направилась к выходу, когда я окликнул ее.

– Мэри, не унывай! – сказал я. – Дела идут лучше. Я не видел этих тварей около дома со вчерашнего вечера.

Сестра глядела на меня, словно бы недоумевая. А потом в глазах ее засветился огонек понимания… и страха, но она ничего не сказала, ограничившись неразборчивым восклицанием. Я не стал продолжать: ясно было, что дальнейшие напоминания о свинорылах могут излишне потрясти ее нервы.

Покончив с завтраком, я поднялся в башню и провел там большую часть дня, внимательно оглядывая сады. Раз или два я спускался на первый этаж поглядеть, как там сестра. Каждый раз я заставал ее спокойной и кроткой. В последний раз она даже обратилась ко мне; речь шла о каком-то домашнем деле, требовавшем моего внимания. И хотя говорила она с невероятной застенчивостью, я был рад вновь слышать голос Мэри. Это были первые произнесенные ею слова с того самого ужасного момента, когда я остановил ее попытки открыть заднюю дверь, чтобы выйти из дома – прямо в лапы карауливших снаружи. Мне хотелось бы выяснить, помнит ли она об этом, понимает ли, какой участи избежала, однако я не стал расспрашивать сестру, полагая, что пока лучше оставить ее в покое.

Новую ночь – после двух, прошедших без сна, – я провел в постели, а утром, поднявшись, сразу же обошел дом. Все было в порядке, и я отправился на башню, чтобы поглядеть на сады. Оказалось, что и там царило полное спокойствие.

Встретив Мэри за завтраком, я с огромной радостью убедился, что она полностью пришла в себя. Сестра поприветствовала меня как обычно, говорила разумно и спокойно, старательно избегая любых упоминаний о том, что происходило с нами последние два дня. Я вовсе не был против и только старался случайно не повернуть разговор к недавним событиям.

Прямо с утра я вновь заглянул к Рыжику. Пес быстро поправлялся и через день или два должен был оказаться на ногах. Прежде чем выйти из-за стола, я порадовался его выздоровлению. Из последовавшего за этими словами короткого разговора я понял: сестра по-прежнему полагает, что рану псу нанес придуманный мной дикий кот. Мне было чуточку стыдно за подобный обман, но тем не менее так было лучше: упоминание о рыси не испугало Мэри. Однако я не сомневался в том, что сестра должна была обо всем догадаться, когда чудовища осадили наш дом.

День я провел, наблюдая за садом (по большей части из башни), но свинорылов не видал и не слыхал. Несколько раз мне уже начинало казаться, что твари оставили нас; в предыдущие дни я гнал из головы подобные мысли, но теперь забрезжили основания для надежды. Чудищ я не видел уже три дня, но не торопился, ибо нам следовало соблюдать предельную осторожность. Нетрудно было предположить, что наставший вокруг покой для того именно и предназначен, чтобы выманить меня из дома – быть может, прямо в их лапы. Подобная перспектива могла бы сделать подозрительным даже самого беспечного человека.

Так же тихо прошли четвертый, пятый и шестой дни; я не пытался покинуть дом.

На шестой день, к радости моей, Рыжик поднялся на ноги и, невзирая на слабость, составлял мне компанию целый день.

Глава XI

Поиски в садах

Время двигалось медленно, однако никаких признаков пребывания в садах зловещих тварей так и не обнаружилось.

На девятый день я наконец решил рискнуть – если это действительно еще представляло какой-нибудь риск – и выбраться наружу. С этой целью я зарядил один из дробовиков, посчитав, что на близком расстоянии это оружие окажется куда более смертоносным, чем винтовка, и, тщательно оглядев напоследок сады с башни, подозвал к себе Рыжика и спустился на первый этаж.

Признаюсь, оказавшись возле двери, я замер в нерешительности. Что делать, если эти твари еще прячутся в тени кустов? Но через какую-то секунду взял себя в руки и, отодвинув засовы, открыл дверь и вышел на дорожку.

Рыжик последовал моему примеру, но возле двери пес остановился и принялся подозрительно обнюхивать косяки, словно бы на них оставался какой-то запах. Потом он повернулся и принялся носиться, кружа и петляя неподалеку; наконец пес возвратился к порогу и вновь принялся принюхиваться.

До сих пор я стоял, наблюдая за Рыжиком и одновременно краем глаза приглядывая за густо обступившим дом кустарником. Но тут я шагнул поближе к нему, пригнулся и принялся изучать поверхность двери, которую тот обнюхивал. Оказалось, что дерево покрыто сеткой пересекавших друг друга царапин. Кроме того, дверная рама показалась мне местами обгрызенной. Более я ничего не сумел заметить и, распрямившись, направился в обход вокруг дома. Как только я отошел, Рыжик оставил дверь в покое и помчался вперед, водя носом у земли и принюхиваясь. Временами он застывал, давая мне возможность обратить внимание то на оставленные пулей следы, то на просыпанный порох, то на кусок дерева или оставленную когтями борозду на земле, однако ничего существенного я так и не обнаружил. Пес бегал передо мной, а я внимательно приглядывался к его поведению, чтобы вовремя заметить появление тварей. Впрочем, я уже уверился, что в садах их более нет: мерзостные создания явно бежали куда-то. Рыжика обмануть нелегко, и я ощущал облегчение, зная, что мой пес заранее предупредит меня о любой опасности.

Добравшись до места, где должна была находиться первая из подстреленных мною тварей, я остановился, чтобы рассмотреть труп повнимательнее, но так ничего и не нашел. Оттуда я отправился к месту падения камня. Он лежал на боку – в том же самом положении, в каком оставался, когда я подстрелил чудовище, сдвинувшее его. Справа от камня, ближе к стене, обнаружилась глубокая рытвина – там, где глыба ударилась о землю. Камень наполовину погрузился в нее, выступая другим концом. Подойдя поближе, я внимательнее рассмотрел плиту. Какой громадный блок! А эта тварь сдвинула его с места в одиночку, чтобы добраться до трупа, остававшегося под камнем…

Я перешел к другому концу плиты. Там осталась щель, в которую можно было заглянуть фута на два. Тем не менее останков раздавленных тварей, к моему удивлению, не обнаружилось. Как я уже сказал, похоже было, что трупы убрали, однако это сделали, не оставив малейшего следа… Я видел, как под плитой встретили смерть несколько чудищ; сила удара должна была бы вогнать их в землю, и вот – ничего, нет даже пятна крови.

Я был весьма озадачен и никак не мог избавиться от недоумения, но разум не мог представить никакого разумного объяснения, и мне наконец пришлось сдаться: загадок и так было достаточно много.

После того я со всем вниманием обратился к ведущей в кабинет двери. Здесь следы ужасного натиска видны были с еще большей ясностью, и я удивлялся уже тому, что она выстояла даже с помощью моих подпорок. Никаких отметин на ней не осталось: какая-то колоссальная сила попросту сорвала дверь с петель. Потрясла меня такая деталь: верх одной из опор насквозь пронзил створку. Подробности этой вполне хватало, чтобы понять, с какой силой чудовища наваливались на дверь и насколько недалеки были они от успеха.

Продолжив обход, я не обнаружил ничего интересного, если не считать оторванного мною куска водосточной трубы, – он лежал в высокой траве за домом под разбитым окном.

Я вернулся в дом и, вновь заперев заднюю дверь, поднялся на башню, где и провел день за чтением, лишь изредка обращая свой взгляд к садам. Я решил на следующее утро отправиться прямо к Яме – если предстоящая ночь также пройдет спокойно. Возможно, именно там я смогу понять, что происходит возле моего дома… Наконец день прошел, а за ним наступила ночь. Как и предыдущие, она миновала без приключений.

Поднялся я, когда уже совсем рассвело. День выдался ясным, и можно было приступить к исполнению плана. Обдумав за завтраком все подробности, я отправился в кабинет за дробовиком. Там я на всякий случай зарядил и опустил в карман небольшой, но тяжелый пистолет. Нетрудно было понять, что опасность может прийти лишь со стороны Ямы, и я намеревался быть готовым ко всему.

Оставив кабинет, я спустился к задней двери, Рыжик последовал за мною. Оказавшись снаружи, я взял на изготовку ружье и внимательно огляделся. Рыжик бросился вперед – насколько я мог видеть, без малейшей нерешительности. Это свидетельствовало о том, что непосредственной опасности нет, и я прибавил шагу, следуя за псом, который уже успел добраться до края Ямы и внимательно обнюхивал его.

Минуту спустя я уже был возле него, и глаза мои немедленно обратились к Яме. Сперва мне трудно было поверить им, так изменилось все вокруг. Прежнего сумрачного ущелья, по дну которого две недели назад лениво пробирался прятавшийся под густыми ветвями ручей, как не бывало. Взору моему предстала унылая каменистая котловина, наполовину наполненная мутной водой. Со склонов ее была содрана вся растительность – до голого камня.

Слева от меня стена Ямы обрушилась совершенно, образовав клиновидную расщелину в поверхности скалы. Открытая сверху щель доходила почти до самой воды и углублялась внутрь камня футов на сорок. На краю обрыва ее ширина достигала футов шести, а внутри сужалась до двух. Но внимание мое привлекла не сама огромная расселина, а глубокое отверстие, зиявшее внутри нее – как раз в самом углу. Края его были четко очерчены и напоминали, пожалуй, арку (впрочем, прятавшуюся в тени и не открывавшую передо мной подробностей).

На противоположной стороне Ямы растительность уцелела, однако изуродованные кусты и деревья были настолько засыпаны пылью и битым камнем, что посчитать их живыми не представлялось возможности.

Сперва я решил, что вижу перед собой результаты оползня, однако вскоре сообразил, что обычный обвал едва ли мог привести к подобным последствиям. А тут еще и вода… Я вдруг оглянулся, внезапно уловив доносившийся справа шум текущей воды. Источника его я не видел, но тем не менее все-таки сумел догадаться, что звук доносится от восточной оконечности Ямы.

Я неторопливо направился в ту сторону. Плеск становился все отчетливее и наконец зазвучал уже подо мной, не обнаруживая, впрочем, источника; наконец, опустившись на землю, я высунул голову за край утеса и не только услышал, но и увидел теперь чистый поток, изливавшийся на камни из отверстия в стене Ямы и сбегавший вниз в образовавшееся озеро. Чуть поодаль вытекала еще одна струя, а за нею еще две поменьше. Теперь было ясно, откуда взялась вода в Яме.

Но я по-прежнему ломал голову, пытаясь понять причину возникновения всех этих обвалов, ручьев и самой громадной расщелины. Ясно было, что оползень не может служить удовлетворительным объяснением. Только землетрясение или огромной силы взрыв могли бы привести к подобным последствиям. Однако ничего похожего я вроде бы не заметил. Я поднялся на ноги – и тут вдруг припомнил тот грохот и поднявшееся следом за ним в воздух облако пыли. В неверии я качал головой. Нет! Должно быть, тогда грохотали падавшие глыбы скал и грунта… естественно, при этом разлеталась и пыль. Впрочем, невзирая на все аргументы рассудка, я ощущал, что подобная теория выглядит неудовлетворительной. Но как и чем еще можно объяснить случившееся? Пока я исследовал образовавшуюся котловину, Рыжик сидел на траве. Когда я отправился дальше вдоль северного края Ямы, он побрел следом за мной.

Внимательно озираясь по сторонам, я медленно обошел вокруг Ямы, но ничего нового не нашел. От западного края ее все четыре водопада видны были одновременно. Они находились довольно высоко над водой – футах в пятидесяти, по моему расчету.

Я побыл там какое-то время, стараясь приглядываться и прислушиваться, однако ничего подозрительного не услышал и не увидел. Вокруг было тихо, лишь вдалеке журчала вода, и никакие другие звуки не нарушали безмолвие.

Все это время Рыжик не обнаруживал признаков беспокойства. Я полагал, что его поведение свидетельствует о том, что свинорылов более нет поблизости. Насколько я мог видеть, мой пес только обнюхивал траву и скреб ее лапой возле края обрыва. Временами он отбегал назад к дому – словно бы направляясь по невидимому для моих глаз следу, а потом немедленно возвращался обратно. У меня не было сомнений в том, что пес бегает вдоль следов свинорылов, и тот факт, что каждый след приводил его назад к Яме, ясно указывал мне, что чудища вернулись туда, откуда пришли.

Днем я вернулся домой, чтобы пообедать. После мы с Рыжиком опять бродили по саду, но так и не обнаружили в нем свежих признаков пребывания мерзких созданий.

Лишь однажды, пробираясь сквозь кусты, Рыжик вдруг рявкнул и рванулся вперед… От страха и неожиданности я даже отпрыгнул, немедленно выставив вперед ствол ружья, но испуг разрядился нервным смехом: пес гнал кота. К вечеру мы прекратили поиски, и я повернул к дому. Сразу же, едва мы оказались возле высоких кустов, Рыжик исчез среди них и принялся там возиться, фыркая с явным неодобрением. Раздвинув стволом ружья мешавшие мне ветви, я заглянул внутрь. В общем, смотреть было не на что, если не считать обломанных ветвей, на которых какой-то зверь устроил себе лежку. Наверное, подумал я, здесь залегали свинорылы в ночь атаки.

На следующий день я возобновил свои поиски в садах, но безрезультатно. К вечеру я обошел все окрестности и теперь уже мог не сомневаться в том, что ни одной твари там не осталось. С тех пор мне частенько приходило в голову, что я был прав с самого начала и свинорылы убрались восвояси сразу после неудачного нападения.

Глава XII

Подземная яма

Прошла еще одна неделя; почти все свое время я проводил возле жерла Ямы и по прошествии нескольких дней пришел к заключению, что открывшаяся в изломе расщелины арка и есть тот ход, через который пробрались сюда свинорылы из своего нечистого логова, укрытого в недрах нашего мира. В справедливости своей догадки мне еще предстояло убедиться.

Легко понять, что мне ужасно хотелось узнать, в какую преисподнюю ведет этот ход; но страх мешал даже помыслить о том, чтобы отправиться на разведку в глубины земные. Слишком свеж был еще в памяти ужас, сопровождавший появление свинорылов, чтобы по собственному желанию отправиться на встречу с ними.

Но время шло, и страх постепенно начинал забываться; наконец несколько дней спустя я подумал, что могу спуститься вниз и заглянуть в этот ход; я не настолько уже противился этой мысли, как раньше. Тем не менее поначалу я совершенно не собирался пускаться в подобное приключение. Нетрудно понять, что по своей воле войти в эту угрюмую дыру мог лишь человек, решившийся на верную смерть. Однако человеческое любопытство настырно, и в конце концов желание ознакомиться с мрачным подземельем одолело меня.

Медленно скользили в прошлое дни, страх мой перед свинорылами исчезал, превращаясь в невероятно мрачное воспоминание – и только.

А потому настал день, когда, отбросив фантазии и измышления, я прихватил из дома веревку и, привязав один конец ее к прочному дереву на краю обрыва неподалеку от расселины, спустил другой конец к зияющей пасти хода.

Осторожно, с опаской, сознавая все безумие собственного поступка, я принялся спускаться вниз, держась за веревку руками, пока наконец не добрался до отверстия в скальной стене. И, не выпуская веревки, остановился, чтобы заглянуть внутрь. Предо мной открылась тьма, из которой до ушей моих не доносилось ни звука. И все же через какой-то миг я вдруг что-то услышал – и немедленно затаил дыхание… Впрочем, вокруг царило могильное безмолвие, и я облегченно вздохнул. И тут же вновь услышал тот звук: неподалеку от меня кто-то усердно – глубоко и резко – дышал. На миг я замер, словно окаменев, не имея сил шевельнуться. Звуки снова утихли, сменившись прежнею тишиною.

Пока я с тревогой приглядывался, нога моя задела какой-то камешек, гулко загремевший по каменному полу. Звук неоднократно повторился эхом, каждый раз звучавшим все тише и все дальше; наконец, когда вновь восстановилось безмолвие, я услышал неподалеку прежнее негромкое пыхтение. Звуки его отвечали каждому моему вздоху. Дыхание словно приближалось, издали – не столь громко – доносились похожие звуки. Не могу даже сказать, почему я немедленно не схватился за веревку и не оставил опасное место. Меня словно бы парализовало. Тело покрыл холодный пот, я облизал пересохшие губы. В горле вдруг пересохло, и я хрипло закашлялся. Горловой звук этот вернулся ко мне дюжиной жутких насмешливых отголосков. Беспомощно взирал я во тьму, но из нее ничего так и не показалось. На меня вдруг накатил непонятный приступ внезапного удушья, и я вновь сухо закашлялся. И снова этот звук вернулся ко мне из тьмы, подхваченный причудливыми отзвуками эха.

И тут меня вдруг озарило… Я задержал дыхание. Тот, другой, тоже перестал пыхтеть. Я задышал снова – и услышал дыхание, доносившееся со стороны. Но теперь страх исчез. Я понял, что звуки производил не кто-то из притаившихся свинорылов: до слуха моего доносилось всего лишь эхо моего собственного дыхания.

Однако перенесенный испуг был настолько силен, что я с облегчением вскарабкался наверх и подтянул за собою веревку. Я был слишком потрясен и взволнован; нечего было даже думать о спуске в темное подземелье, и я вернулся домой. На следующее утро я почувствовал себя увереннее, однако о продолжении исследований не могло быть и речи.

Все это время вода в Яме медленно поднималась и теперь уже подходила к отверстию снизу. При такой скорости дыру могло затопить уже через неделю, и я понял, что, если не приступить к исследованиям безотлагательно, возможно, мне уже вообще не удастся этого сделать, ибо вода, поднимаясь, неминуемо покроет подземный ход.

Возможно, к действиям меня побудило именно это. Как бы то ни было, через два дня я оказался на краю расщелины в полной экипировке.

На сей раз я намеревался справиться с нервами и выполнить задуманное. Кроме веревки я прихватил с собой связку свечей, намереваясь освещать ими как факелом свой путь, а также двуствольный дробовик. С пояса свисал заряженный картечью тяжелый кавалерийский пистолет.

Как и прежде, я обвязал веревку вокруг дерева, затем прочной бечевой примотал ружье к спине и начал спускаться в яму. Завидев это, внимательно наблюдавший за моими действия Рыжик вскочил на ноги и подбежал ко мне то ли с лаем, то ли подвывая – как мне показалось, в знак предупреждения. Но я был настроен решительно и велел ему лечь. Мне бы хотелось взять пса с собою, но в подобных обстоятельствах сделать это не представлялось возможным. Когда лицо мое оказалось у края утеса, он лизнул меня в губы и, вцепившись зубами в рукав, решительно потянул вверх. Пес явно не хотел отпускать меня. Но, решившись, я уже не собирался оставлять своего намерения и, прикрикнув на Рыжика, тут же отпустившего меня, продолжил спуск. Старина Рыжик остался на краю утеса, то лая, то скуля, словно потерявшийся щенок.

Я осторожно перебирался от выступа к выступу. Любой неудачный шаг сулил купание. Добравшись до входа, я отпустил веревку и отвязал ружье со спины. Коротко глянув на небо – его, как я заметил, быстро заволакивало тучами, – я сделал два шага вперед и, укрывшись от ветра, зажег одну из свечей. Приподняв ее над головой, не выпуская ружья из другой руки, я медленно тронулся вперед, поглядывая во все стороны.

Сперва до меня еще доносился грустный вой Рыжика над головой. Но я углублялся во тьму, и звук становился все тише; наконец я вовсе перестал его слышать. Коридор уходил вниз, забирая налево; направление это оставалось неизменным, и я понял, что возвращаюсь к дому.

Я продвигался вперед с опаской, останавливаясь через каждые несколько шагов, чтобы прислушаться. Так зашел я, наверно, на сотню ярдов, когда заслышал за своей спиной слабый звук. Я замер, чтобы прислушаться, сердце гулко билось в груди. Шум становился отчетливее, он быстро приближался. Теперь я уже четко слышал мягкую поступь приближающихся ног. Испуг немедленно заставил меня неподвижно застыть; не зная, куда идти, вперед или назад, я не придумал ничего лучше, чем привалиться к стене, и, держа свечу над головой, с ружьем в руке стал ожидать судьбы, кляня дурацкое любопытство, завлекшее меня в такой переплет.

Долго ждать не пришлось: через несколько секунд во тьме блеснули два глаза, отражая свет горящей свечи. Правой рукой я приподнял ружье, быстро навел его. И тут с оглушительным лаем, пробудившим громоподобное эхо, на грудь мне прыгнул Рыжик. Как ему только удалось спуститься по такому обрыву! Нервно оглаживая пса, я заметил, что шерсть его сочится влагой: должно быть, последовав за мной, он свалился в воду, откуда было уже не так трудно вскарабкаться к подножию хода.

С минуту выждав, чтобы успокоиться, я отправился дальше. Рыжик следовал за мной. Я был рад, что старый друг присоединился ко мне; ощущая за своей спиной его шаги, я уже не так сильно боялся. К тому же я знал: чуткие уши собаки намного раньше меня самого обнаружат любую тварь в той тьме, что меня окружала.

Некоторое время мы медленно продвигались вперед, подземный ход по-прежнему уводил нас к дому. Вскоре я решил, что мы оказались под ним, если уже не зашли дальше. Осторожно ступая, я прошел еще около пятидесяти ярдов и остановился, подняв свет повыше… как оказалось, к счастью: ибо едва ли не в трех шагах от меня тропа исчезала – на месте ее зияла бездна, повергнувшая меня во внезапный ужас.

Осторожно я приблизился к краю ее и заглянул туда, но ничего не сумел увидеть. Я подобрался к краю прохода, чтобы посмотреть, не сворачивает ли тропа. Здесь, возле стены, я обнаружил, что вперед ведет узкий карниз шириной около трех футов. Я опасливо ступил на него и чуть ли не сразу пожалел об этом: буквально через несколько шагов тропа исчезала, превращаясь в едва заметный уступ. По одну его сторону каменной стеной к незримому своду пещеры вздымалась скала, по другую зияла пропасть. Я не мог не подумать о том, насколько беспомощным окажусь теперь, не имея места, чтобы повернуться, если на меня нападут сзади… даже отдача ружья во время выстрела могла сбросить меня в темные глубины.

К моему огромному облегчению, почти сразу же карниз вдруг расширился до прежнего своего размера. Продвигаясь вперед, я заметил, что тропа начала забирать вправо, и вскоре выяснилось, что я не подвигаюсь вперед, а попросту обхожу огромный колодец.

Через пять минут я вернулся к началу обхода, полностью обогнув огромное жерло не менее сотни ярдов в поперечнике.

Некоторое время я стоял, погрузившись в раздумья. Мозг разрывался при мысли о том, что все это значит…

Вдруг меня осенила идея, и я попытался нащупать кусок камня. Наконец под руку попался какой-то желвак величиной с небольшую буханку. Воткнув свечу в какое-то углубление на полу, я метнул камень в пропасть – подальше от стенок. Потом склонился вперед и стал слушать; однако, несмотря на полное мое безмолвие, ни один звук так и не донесся до меня из бездны.

Теперь я знал, что глубина ее не поддавалась сознанию, ибо выбранный мною камень был достаточно велик, чтобы наделать достаточно шума и надолго пробудить шепчущее внизу эхо, – в месте этом многократно умножался даже звук моих шагов. Глубокий колодец вселял в мою душу неподдельный трепет, и я охотно повернул бы в тот миг обратно по собственным стопам, оставив в покое все здешние тайны, но это означало признать свое поражение.

Потом я подумал, что могу попытаться все-таки оглядеть эту пропасть: если расставлю все свои свечи вдоль края ее, тогда можно будет по крайней мере составить некоторое впечатление о ее размерах.

Пересчитав свечи, я обнаружил, что располагаю пятнадцатью, – я уже говорил, что первоначально намеревался сделать из них факел. Эти свечи я и разместил вокруг жерла с интервалом примерно в двадцать ярдов между ними.

Завершив новый обход, я тут же обнаружил, что яркости свечей совершенно не хватает для моих целей. Они лишь чуть разогнали тьму. Удалось мне только одно: свечи еще более подкрепили мое мнение о размерах жерла… Хотя ничего рассмотреть не удалось, свет их, радуя глаз, нарушил плотный мрак пятнадцатью крошечными звездочками, горящими в подземной ночи.

И тут вдруг Рыжик отчаянно взвыл, отзвуки его голоса понеслись вниз и умерли в бездне. Быстрым движением я поднял повыше свечу, что оставалась в руке моей, и глянул на пса, и в тот же самый миг до слуха моего донесся звук, подобный дьявольскому смешку, донесшийся из доселе безмолвных глубин Ямы. Я вздрогнул, а потом решил, что, наверно, это эхо таким образом изменило голос собаки.

Пес находился теперь в коридоре, в нескольких шагах от меня, и что-то вынюхивал на полу, потом я услышал, как он лакает; опустив свечу, я приблизился к нему. Под сапогами хлюпнула вода; свет отразился от поблескивающей змейки, торопливо пробиравшейся в Яму мимо моих ног. Пригнувшись пониже, я не смог сдержать возгласа удивления. Сверху, от входа, по направлению к Яме бежал ручеек, становившийся сильнее с каждым мгновением.

Глубоко заворчав, Рыжик приблизился ко мне, ухватил за пальто и повлек к выходу. Нервным взмахом руки я оттолкнул пса и быстро прижался к левой стене. Если что-то приближается к нам, лучше иметь стену за спиной.

Я беспокойно поглядел вверх – в проход – и даже при свете свечи успел заметить, как наверху что-то блеснуло. В тот же самый миг сверху донесся оглушительный рев, становившийся все громче и уже наполнявший всю пещеру своим грохотом. Нутро Ямы отозвалось гулким и глубоким эхом, подобным рыданию Гиганта. Тут я отпрыгнул в сторону – на узкий карниз, что огибал пропасть, – и мимо меня пронеслась пенистая стена, ухнувшая прямо в ждущие недра пропасти. Облако водяной пыли обволокло меня, затушило свечу, промочило насквозь. Я не выпускал ружья. Три ближайшие свечи погасли, остальные едва мерцали. После первого натиска поток сделался ровным. В глубину он достигал не менее фута, хотя я смог убедиться в этом, лишь взяв с карниза одну из расставленных мною свечей и заново отправившись на рекогносцировку. К счастью, последовав моему примеру, Рыжик выпрыгнул на карниз; теперь он, приуныв, жался ко мне.

Короткий осмотр показал, что вода затопила весь проход. Несшийся навстречу с громадной скоростью поток становился глубже прямо на моих глазах. Я мог только гадать о том, что произошло наверху… ясно было одно – вода каким-то образом сумела найти себе путь из котловины. Значит, течение будет только убыстряться, и наконец окажется, что выйти никак нельзя. Мысль эта вселяла страх. Конечно же, следовало выбираться – и побыстрее. Взяв ружье за ствол, я промерил им глубину. Едва не достававший до моего колена поток рушился в Яму с оглушающим шумом. Кликнув Рыжика и опершись на ружье как на посох, я шагнул в поток, и вода немедленно взметнулась до бедер – столь велик был ее напор. На какой-то миг я едва не потерял опору, но мысль о пропасти, что разверзлась за моей спиною, вдохновляла меня к отчаянным усилиям. Медленно, шаг за шагом, я стал продвигаться вперед. Каково приходилось Рыжику, мне не удавалось даже подумать. Сил моих хватало лишь на то, чтобы удерживаться на ногах, а потому я ощутил огромное счастье, когда пес очутился возле меня. Он мужественно брел вперед. Ноги у Рыжика длинные, тонкие… он высокий пес, и, должно быть, вода меньше мешала его движениям, чем моим. Во всяком случае, ему было легче, чем мне; двигаясь впереди меня, Рыжик невольно – а может, и преднамеренно – раздвигал воду, ослабляя ее напор на меня. Так мы и шли, с трудом делая шаг за шагом, задыхаясь, и одолели в итоге почти сотню ярдов. И тут из-за какой-то беспечности или же просто потому, что под ноги подвернулось скользкое место, я потерял равновесие и упал. Вода с пугающей скоростью повлекла меня вниз к бездонной дыре. Я отчаянно сопротивлялся, но ноги мои не могли отыскать опоры. Я задыхался и уже начинал тонуть. И тут кто-то ухватил меня за пальто. Это был Рыжик. Должно быть, заметив неладное, он бросился следом и сумел удержать, пока я не поднялся на ноги.

Кажется, я успел разглядеть несколько огоньков… впрочем, не могу быть в этом уверен. Если я не ошибся, меня смыло к самому краю этой жуткой пропасти, и только там Рыжик сумел задержать мое падение. Огоньками, конечно же, мне показались свечи. Но я уже говорил, что не знаю, так ли было на самом деле, ибо глаза мои были полны воды, а падение потрясло меня.

Лишенный света, потерявший ружье, в смятении я был вынужден вновь одолевать глубокий поток, чтобы выбраться из этой преисподней, полагаясь на своего старого друга Рыжика.

Я встал, обратившись лицом к течению, – лишь так еще можно было удержать равновесие… даже старина Рыжик не мог выстоять против этого ужасного напора без помощи с моей стороны.

Быть может, прошла минута, и, наконец решившись, я возобновил мучительный подъем против течения. Так начался мой суровый поединок со смертью, в котором на победу можно было только уповать. Я шагал – неторопливо, яростно, безнадежно, а верный Рыжик вел меня… тянул… вверх, вперед, и наконец перед нашими глазами забрезжил благословенный свет. До входа в коридор оставалось лишь несколько ярдов, и я добрался до него, ступая в бурлящей воде, уже поднявшейся до паха.

Тут я понял причину катастрофы. Снаружи хлестал ливень, вода стекала в котловину ручьями, и уровень озера поднялся вровень с проходом… что там – сделался выше! Дождь и вызвал этот потоп – иначе вода поднималась бы еще несколько дней.

К счастью, веревка, по которой я спустился, свисала среди потоков воды прямо в отверстие; ухватившись за ее конец, я старательно обвязал им Рыжика вокруг груди, а потом, собрав весь остаток своих сил, ухитрился выползти на край утеса. На край Ямы я выбрался уже в последней стадии изнеможения. Мне пришлось предпринять еще одно усилие, чтобы вытащить Рыжика в безопасное место.

Медленно и устало я налегал на веревку; Рыжик – собака увесистая, а я потерял уже все силы. Но, отпустив линь, я бросил бы пса на верную смерть, и мысль эта помогла мне собраться. Конец всего приключения почти изгладился из моей памяти. Помню только, как тянул веревку, как невыносимо тянулись мгновения. Еще помню, как из-за края утеса вынырнула морда Рыжика – наверное, до этого прошла целая вечность, – а потом вдруг настала тьма.

Глава XIII

Люк в большом погребе

Должно быть, я потерял сознание, потому что вновь открыл глаза, когда было уже темно. Я лежал на спине, скрестив ноги, а Рыжик лизал мне ухо. Я ужасно окоченел, ноги мои онемели ниже колен. Несколько минут я оставался в этой же позе, стараясь прийти в себя, а потом с трудом сумел сесть и оглядеться вокруг.

Ливень уже прекратился, хотя с деревьев вовсю капало. Со стороны Ямы доносилось непрестанное журчание бегущей воды. Мне было холодно, и я дрожал. Одежда моя промокла насквозь, тело ныло. Очень медленно, позволяя жизни вернуться в онемевшие ноги, я сумел встать, но с делом этим, однако, справился со второй попытки… ноги мои ослабели, я ощущал ни на что не похожую слабость. Подумав, что заболеваю, нетвердыми шагами направился к дому. Я то и дело оступался, голова кружилась. С каждым шагом острая боль пронзала мои суставы.

Наверно, я одолел таким образом шагов тридцать, когда лай Рыжика привлек мое внимание, и мне пришлось повернуть обратно. Старый пес стремился следом за мною, но не мог шагнуть – веревка, на которой я поднял его наверх, все еще охватывала его тело, а другой ее конец по-прежнему был привязан к дереву. Какое-то время я пытался развязать узлы, однако веревка намокла, и я не мог с ними справиться. Потом я вспомнил про нож и через минуту справился с прочной пенькой.

Не знаю, как я добрался до дома… еще менее того помню о последовавших днях. И только в одном я уверен: если бы не любовь сестры моей, не ее непрестанный уход – не писать бы мне эти строки.

Очнувшись, я обнаружил, что провел в постели около двух недель. Еще одна неделя потребовалась мне, чтобы окрепнуть и выбраться в сад. Но я ослабел настолько, что не мог еще добраться до края Ямы. Мне хотелось попросить сестру проверить, насколько поднялась в Яме вода, однако я посчитал за лучшее не тревожить ее упоминанием об этих событиях. Вообще с тех пор я взял за правило не заговаривать в ее присутствии о странных вещах, происходивших в огромном старинном доме.

Еще через пару дней я сумел добраться до края Ямы. Оказалось, что за эти несколько недель там произошла удивительная перемена. Передо мной оказалось на три четверти затопленное ущелье; я увидел большое озеро, гладь которого отливала холодным блеском. Вода поднялась настолько, что до края Ямы оставалось всего лишь с дюжину футов. Лишь в одном месте поверхность озера была неспокойной – как раз там, где под толщей воды зиял вход в подземелье, ведущее к огромной подземной Яме. Там вода бурлила, а иногда из глубин с рыданием вылетало странное бульканье. О том, что творилось внизу, нельзя было и догадаться. И пока я стоял, в голову мне пришла мысль о том, как чудесно сложились все обстоятельства. Ход, выпустивший в наш мир свинорылов, оказался теперь запечатанным, и притом столь надежно, что впредь можно было не опасаться их нового появления. Тем не менее было чуточку жаль, что мне уже не суждено узнать о месте, из которого явились ужасные твари. Теперь оно было навсегда укрыто от людского любопытства.

Зная, что таилось в той адской преисподней, можно было только дивиться точности этого имени – Яма. Если представить, как и когда возникло это ущелье, учесть его форму и глубину, более уместное наименование было бы сложно найти. Разве не вероятно, что имя это таило в себе более глубокий смысл, намекая на подземные глубины, на ошеломляющую бездну, разверзшуюся в недрах земных под моим старинным домом! Под моим собственным домом… Даже теперь я не могу примириться с этой мыслью, хотя уже очевидно, что прямо под домом разверзлось бездонное жерло, не прикрытое прочным скальным сводом.

Тогда я решил снова спуститься в подвалы – в то огромное подземелье, где находится люк, – и посмотреть, все ли на месте.

Оказавшись там, я медленно прошел в середину погреба, к самому люку. Куча камней, как прежде, была навалена на него сверху. Теперь со мной был фонарь, и я решил посмотреть, что же таится за огромной дубовой плахой. Поставив фонарь на пол, я своротил с крышки камни и вновь потянул за кольцо. И как только я это сделал, в погреб ворвался далекий ропот. Влажный ветер дунул мне прямо в лицо, оросив его брызгами. И я торопливо выронил крышку – с испугом и удивлением.

На какое-то время я просто застыл в размышлениях. Особого страха я не испытывал. Ужас перед свинорылами давно оставил меня, но я, конечно, был изумлен и обеспокоен. Тут в мою голову пришла некая мысль, и нервным движением я приподнял громадную дверцу. Откинув ее в сторону, я схватил фонарь и, став на колени, опустил его в отверстие. Влажный ветер и капли некоторое время не позволяли мне даже смотреть вниз, но и протерев глаза, я не разглядел там ничего, кроме мелких капель, взмывавших из мрака.

Осознав, что я ничего не увижу, держа фонарь перед своими глазами, я поискал в карманах кусок шнура, чтобы опустить фонарь пониже. Но, пока я возился, светильник выскользнул из моих рук и полетел во тьму. Какое-то мгновение я провожал его взглядом, и наконец внизу мелькнула белая пена – футах в восьмидесяти или ста подо мною. И свет погас. Догадка моя оказались правильной, я угадал, откуда взялась влага и шум. Большой погреб сообщался с Ямой через люк, располагавшийся прямо над нею, а брызги поднимал поток, рушащийся в глубины.

В одно мгновение я получил объяснение всему, что меня озадачивало. Теперь я понял, почему в ночь нападения звуки, казалось, доносились прямо из-под моих ног! А то хихиканье, что слышал я, открывая люк! Должно быть, кто-то из свинорылов прятался в темноте прямо подо мною.

Тут мне в голову пришла другая мысль. Утонули эти твари или нет? Да и можно ли вообще утопить их? Я вспомнил, что не сумел отыскать доказательств смертельного исхода своих оборонительных действий. Живые ли они… наделены ли привычной для нас жизнью? Что, если я имею дело с призраками? Мысли эти мелькали в голове, пока, стоя во мраке, я пытался нащупать в кармане спички. Отыскав коробок, я немедленно засветил одну спичку и, шагнув к люку, закрыл его. А потом снова завалил камнями – теперь можно было выбираться наверх.

Я полагаю, что вода до сих пор так и течет, низвергаясь в эту бездонную адскую дыру. Иногда я испытываю необъяснимое желание спуститься в огромный погреб, раскрыть люк и глядеть во влажную тьму. Временами желанию этому трудно противиться. Но не любопытство гонит меня туда; нечто необъяснимое заманивает меня в подземелье. Впрочем, я не сдаюсь и намерен бороться со странным стремлением и одолеть его, даже если дойдет до крайности – до самоубийства.

Нельзя позволять себе думать, что несгибаемая сила воли может ослабнуть. Инстинкт твердит мне, что это не так. А в подобных материях следует доверять не разуму, а инстинкту.

Еще одна мысль не расстается со мной. Нечего сомневаться: я живу в странном, поистине жутком доме. Но куда, куда же деваться мне, где еще найти уединение и ощущение присутствия ее[2], только и делающего сносной мою постылую жизнь.

Глава XIV

Море снов

После всего случившегося со мною я стал серьезно подумывать о том, чтобы оставить дом, и так бы и поступил, не случись то великое и удивительное событие, о котором я собираюсь поведать.

Верный совет давало мне сердце, невзирая на все грозные и необъяснимые знаки: ведь оставив дом, я не увидел бы вновь лицо той, которую любил. Да, немногие знали о моей любви, а теперь о ней помнит лишь сестра моя Мэри; я тоже любил и увы… утратил любимую.

Мне следовало бы написать об этих милых ушедших днях, но зачем же бередить старые раны; впрочем, после всего, что случилось, чего еще ожидать мне? Да, она явилась ко мне – из ниоткуда. И странно – она предупреждала меня, с жаром предупреждала, настаивала, чтобы я покинул этот дом; но на вопрос мой прямо ответила, что не смогла бы прийти ко мне в другое место. А потом снова настаивала на своем… она честно сказала мне, что место это давно было предоставлено злу, отдано во власть его мрачных законов, неведомых людям. А я… я снова спросил ее, сможет ли она посетить меня где-нибудь в другом месте, и она промолчала.

Так я узнал о Море Снов, такое имя дала она этому краю своими ласковыми устами. Я пребывал в кабинете за чтением и, должно быть, задремал над книгой. И вдруг проснулся, вздрогнул и выпрямился. Озадаченно я оглядывался по сторонам, ощущая нечто необыкновенное. Комната словно подернулась туманом, в котором странно растворялись столы, стулья и прочая мебель.

Вокруг словно бы из ничего сгущалась дымка, и вдруг тихий белый свет затопил комнату. За ним угадывались огоньки свечей. Я огляделся… мебель была еще видна, но как-то утеряла свой реальный облик, как будто на месте каждого предмета оказался его нематериальный двойник.

Я глядел, и вещи вокруг меркли, постепенно словно бы растворяясь в этом сиянии. Наконец я обратил внимание на свечи. Они все еще мерцали, но тоже теряли блеск. Вся комната теперь наполнилась мягким свечением, похожим на дымку. Более я ничего не видел. Даже стены исчезли.

Наконец я ощутил слабый непрерывный звук, трепетавший в обволакивающем меня молчании. Я внимательно вслушался. Звук становился все более отчетливым, и наконец оказалось, что я внимаю вздохам великого моря. Не могу сказать, сколько времени прошло таким образом, но потом оказалось, что я стою на берегах огромного тихого моря и могу видеть сквозь этот туман. Справа и слева от меня гладкий и ровный берег исчезал в невероятной дали. А впереди раскинулись сонные беспредельные воды. Временами по поверхности как будто скользили неясные отблески… но так ли это было на самом деле – не знаю. За спиной моей вздымались огромные черные скалы. Холодное серое небо ровно светилось; колоссальный шар бледного пламени, стоявший невысоко над горизонтом, освещал спокойные воды.

Только мощное бормотание волн нарушало царившее повсюду безмолвие. Долго я стоял, озирая странный простор. И наконец словно пузырь белой пены возник передо мной, и вдруг – что гадать, как это случилось – передо мной, перед глазами моими оказалось ее лицо… что там – душа ее. И она глядела на меня с такою скорбью и радостью, что я как слепец рванулся к ней со слезами, ужасом и надеждой. Но, невзирая на слезы мои, она оставалась на поверхности моря и лишь грустно качнула головой, и все же в глазах ее промелькнула та самая земная нежность, которую я знал еще до нашей разлуки.

При виде такой строгости я забылся и попытался шагнуть к ней, но не сумел этого сделать. Путь мне преградил какой-то невидимый барьер, и я остался на месте, выражая свое горе только слезами… Дорогая, родная моя – но ничего более сказать не мог. И тут она словно перенеслась ко мне и прикоснулась ладонью – так, словно само небо отверзлось. Но тщетно тянул я к ней свои руки, с ласковой строгостью она запретила мне…[3]

Отрывки, уцелевшие на испорченных листах

…сквозь слезы… вечность шумела в моих ушах, мы расстались… она, любовь моя, о Боже мой!

Долго я пробыл в оцепенении, а потом оказалось, что я один в черной ночи. Тут я понял, что вновь вернулся назад – в ведомую людям вселенную. Наконец я вынырнул из кромешного мрака. Вокруг были звезды… время… Солнце далекое, дальнее.

Я нырнул в тот простор, что отделяет нашу Солнечную систему от прочих солнц. Так я несся через окружающий мрак и следил за тем, как все ярче и крупнее становится Солнце. Однажды я обернулся и увидел, что звезды сдвигаются за моей спиной, – так быстро несся мой дух.

Я подлетал все ближе, вот уже впереди зажегся фонарик Юпитера, вот и холодная голубизна земного огонька. Я испытывал восхищение. Вокруг Солнца быстро кружили яркие светила. Две яркие искорки возле самого Солнца, чуть подальше третья, голубая… я знал, что это Земля. Солнце она обегала, должно быть, за земную мину…

…ближе с огромной скоростью. Я видел, как волчками неслись мимо меня Сатурн и Юпитер по своим просторным орбитам. И я приближался, глядя на это небывалое зрелище – на планеты, кружившие вокруг родной звезды. Словно бы время исчезло для меня, и год для моего бесплотного духа стал все равно что миг для привязанной к Земле души.

Скорость планет возрастала, и вот Солнце уже окружено тонкими, в волосинку, яркими кольцами – так быстро мчались вокруг центрального огня планеты.

…и Солнце вдруг вспухло – словно рванулось ко мне навстречу, а я уже мчался между внешних планет, где в голубом кольце на своей орбите отчаянно носилась Земля…[4]

Глава XV

Шум в ночи

А теперь подхожу я к описанию самого странного события из тех, что случались со мной в этом таинственном доме. Оно произошло не скоро – через месяц, но я не сомневаюсь в том, что видел истинный конец, ожидающий все сущее на Земле. Однако продолжу.

Не знаю, почему так случилось, но я не мог описать все события сразу же после того, как они произошли. Словно бы приходилось ждать, вновь обретать внутреннее равновесие, переосмысливать то, что слышал я или видел. Вне сомнения, так получается лучше, ибо через некоторое время я могу точнее припомнить подробности, описать их более спокойным и критическим тоном…

Сейчас конец ноября. Повествование мое относится к первой неделе этого месяца.

Это случилось ночью, около одиннадцати. Мы с Рыжиком коротали время в моем кабинете – громадном старинном зале, где я читаю или работаю. Интересно заметить, что читал я как раз Библию. В те дни я ощущал огромный интерес к этой великой и древней Книге. Вдруг дом сотрясся, и издали донесся шум, превратившийся в негромкий лязг… словно бы стрелка огромных часов сорвалась и закрутилась по циферблату. Толчок более не повторился. Я глянул на Рыжика. Пес спокойно дремал.

Шум постепенно утих, настала тишина.

И вдруг вспыхнул свет в торцевом окне, выступающем из стены дома так, что из него можно глядеть и на запад, и на восток. Недоумевая, я встал и после недолгих колебаний пересек комнату и отвел в сторону шторы. И увидел, как из-за горизонта вставало Солнце, поднимавшееся быстро и резво. Я видел, как двигается оно. Через минуту светило добралось уже до вершин деревьев. Все выше и выше взлетало оно, и вот наступил день. Позади меня что-то пищало подобно москиту. Обернувшись, я понял, что звук исходит от часов. Только за тот миг, что я смотрел на них, они отмерили час. Минутная стрелка неслась по циферблату быстрее, чем это положено секундной. Часовая стрелка торопливо перемещалась от цифры к цифре. Я просто онемел от изумления. Чуть погодя разом погасли обе свечи. Я быстро повернулся к окну, тень переплета которого перемещалась по полу, словно мимо окна проносили огромный фонарь.

Теперь я видел, что Солнце уже высоко поднялось в небе и двигается буквально на глазах. Оно, как бы всплывая, поднялось над домом. А когда окно ушло в тень, я увидел другую необычайную вещь: легкие облачка не плыли – неслись, словно их гнал яростный ветер. Тысячу раз в минуту, словно живые, они меняли форму и исчезали. За ними налетали другие, и все повторялось.

Солнце уже склонялось к западу – по-прежнему с немыслимой поспешностью. В собирающейся на востоке мгле скапливались тени, и я видел, как они ползут – крадучись, тайком выбираясь из-под разлохмаченных ветром деревьев. Странное зрелище.

В комнате стало темнеть. Солнце опустилось к горизонту и едва ли не рывком исчезло за ним. По южной части посеревшего небосвода торопился к западу серебряный полумесяц луны. Вечер вдруг сделался глубокой ночью. Надо мной, описывая широкие дуги, беззвучно бежали на запад созвездия. Пронзая ночь, Луна канула вниз, оставив на небе одни только звезды…

Тем временем треск в углу прекратился, и я понял, что завод часов окончился. Через несколько минут я увидел, что небо на востоке вновь посветлело. Серое угрюмое утро рассеяло тьму и спрятало от моих глаз шествие звезд. Над головой бурлило безграничное море облаков, в котором за ночь на взгляд не произошло заметных изменений. Солнце скрылось, но, повинуясь игре туч, мир время от времени то светлел, то прятался в тени.

Свет исчез на западе, и мир охватила ночь, которая принесла с собой сильный дождь и ветер, завывавший столь рьяно, словно все его бушевание за ночь спрессовалось в одну минуту.

Шум этот стих почти немедленно, облака рассеялись, и я вновь увидел небо. Звезды с ошеломляющей скоростью летели на запад. Тут я впервые понял, что, хоть ветер и стих, в ушах моих что-то негромко гудит. И, услышав этот звук, я понял его причину: этот звук производил наш мир.

Пока я постигал все это, на востоке вновь вспыхнул свет. Несколько сердцебиений – и Солнце поднялось над деревьями. Вверх… вверх уносилось оно, и мир исполнился света. Быстро и резво миновав высшую точку, светило пало книзу, на запад. Так целый день миновал над моей головой. Несколько легких облачков промчались на север и исчезли. Солнце опустилось вниз быстрым нырком, и на несколько секунд меня окутала серая мгла.

Между югом и западом торопливо опускалась Луна. Ночь настала. За какую-то минуту Луна пролетела по черному небу. Еще мгновение, и восток озарился новой зарей. Солнце выпрыгнуло из-за горизонта и поспешно помчалось к зениту. Тут однообразие картины нарушила новая деталь. От юга неслась грозовая туча, в одно мгновение затопившая весь небосвод. Она приближалась, и я увидел, как колышется передняя оконечность бури, чудовищной черной тканью затягивая небеса, бурля и пульсируя со зловещей многозначительностью. Миг миновал, хлынул дождь, и на уши мои обрушился сокрушительный рев грома.

Посреди грозы наступила ночь, и за какую-то минуту буря исчезла, оставив слуху моему лишь тихий шум мира. Над головой на запад неслись звезды, и немыслимая скорость их движения вдруг заставила меня понять, что Земля вращается еще стремительнее, чем раньше. Я словно видел, как мчится наш мир на фоне звезд.

Заря и Солнце разом явились на небосклон, так быстро обращалась теперь Земля вокруг оси. Единым движением Солнце описало дугу, опустилось на запад и исчезло за горизонтом. Вечера я не заметил, таким кратким он оказался. А потом над головой снова помчались созвездия, полетела к западному окоему Луна. Считаные секунды потребовались ей, чтобы погрузиться в ночную синеву… И сразу же грянул рассвет.

Все вокруг ускоряло свое движение. Солнце описало быструю дугу по небу и исчезло за западным горизонтом, и ночь торопливо пришла, и вновь рассеялась тьма.

Новый день явился в мир и погас, и я заметил снег на земле. Ночь настала и снова сменилась днем. Выпрыгнуло Солнце, и я заметил, что снег исчез; опять наступила ночь.

Так происходило, и невероятный ход времени я воспринимал с глубочайшим трепетом. За секунды вставало и садилось Солнце, чуточку погодя на небо вскакивала Луна, – бледный диск ее увеличивался и описывал дугу по глубокой ночной синеве, из-за восточного горизонта, словно в погоне, взмывало Солнце; затем снова наступала ночь, бесшумно неслись призрачные созвездия – хотя зрение отказывалось этому верить. Но с зари начавшийся день сменялся сумраком, а ночь торопливо превращалась в день – с каждым разом все быстрее и быстрее.

Последние три пролета Солнца землю покрывал снег, невероятно таинственный в торопливых лучах взмывающей и падающей луны. Некоторое время потом небо оставалось закрытым колышущейся свинцово-белой пеленой, светлевшей и темневшей, следуя дню или ночи.

Облака рассеялись и исчезли, вновь передо мною осталось летящее Солнце и ночи, тенями мелькавшие мимо.

Быстрее, быстрее кружился мир. День с ночью сменялись теперь за несколько секунд, но скорость все нарастала.

Чуть позже заметил я за Солнцем огненный след – явно потому, что уже слишком быстро неслось оно в небесах мимо очей моих. Мчались дни, каждый быстрее предыдущего, и Солнце приобрело уже обличье огромной пылающей кометы. А по ночам кометой казалась уже Луна, бледная, четкая, быстрая… сияющий шар, оставляющий за собой пламенный след. Звезды теперь казались огненными волосинками на шкуре мрака.

Раз, отвернувшись от окна, я поглядел на Рыжика. Тут вновь вспыхнул день, и, увидев, что пес спокойно спит, я вновь отдался наблюдению.

Солнце теперь невероятной ракетой выскакивало из-за горизонта, буквально в одну-две секунды пролетало весь небосвод с востока на запад. Я не мог уже различить облака на небе, но оно сделалось как будто бы более темным. Короткие ночи заметно потеряли свою прежнюю черноту, и светлые ниточки звезд заметно потускнели. Скорость еще более возросла, и стало заметным, что Солнце слегка покачивается на небе – с юга на север и опять с севера на юг.

Так в странном смятении ума миновали часы.

И все это время Рыжик спал. Наконец, одинокий и встревоженный, я окликнул его, но пес не отреагировал на мой голос. Я вновь позвал его, чуть возвысив голос, но Рыжик не шевельнулся. Тогда я направился к нему и легонько тронул ногой, чтобы разбудить. От легкого прикосновения тело пса разлетелось. Да-да, буквально рассыпалось – передо мной был прах и обломки костей.

Минуту, наверно, я глядел на бесформенные останки, которые некогда были Рыжиком, не веря себе самому. «Что произошло?» – спрашивал я себя, не сразу осознав, о чем свидетельствовала эта скорбная кучка праха. Вновь прикоснувшись к ней ногой, я понял, что подобное могло произойти лишь по прошествии множества лет. Великого множества.

Снаружи дома трепетал томительный свет. А я, находившийся внутри его, старался осознать смысл, таившийся в кучке истлевших костей, рассыпавшейся по ковру. Но голова моя утратила способность мыслить.

Я окинул взглядом комнату и заметил, сколь пыльным и заброшенным сделалось помещение. Повсюду была грязь – какие-то кучки скопились в углах, толстый слой пыли покрыл мебель. Даже ковер исчез под слоем той же самой вездесущей субстанции. Я шевельнулся, вздымая клубы пыли; осыпаясь на ноздри, она заставила меня хрипло чихнуть.

Взгляд мой вдруг снова обратился к останкам Рыжика, и я замер, вскрикнув: или действительно пролетели несчетные годы, или же меня завлекло в глубь видения, сделавшегося реальностью. Я умолк. Новая мысль пришла мне в голову. Торопливо – но, как оказалось, неуверенной походкой – я направился через комнату к огромному трюмо и заглянул в него. Зеркало тоже было покрыто грязью. Ничего не увидев, я принялся дрожащими руками стирать с него пыль. И наконец увидел себя – вместо рослого крепкого мужчины, едва ли выглядевшего на пятьдесят, передо мной оказался дряхлый старец, столетнее лицо которого было изрезано сеткой мелких морщин. Волосы – едва ли не угольно-черные еще несколько часов назад – сделались серебряными. Только глаза оставались ясными. Медленно начинал я замечать в древнем старце слабое сходство с прежним собою.

Я отвернулся и приблизился к окну. Теперь мне было уже известно, насколько успел я состариться, и неровная походка лишь подтвердила это. Некоторое время я задумчиво глядел на торопливо меняющийся ландшафт. Но и за эти мгновения успел миновать год, и с негодованием я оставил окно. Пальцы мои дрожали от старости, и с губ сорвалось короткое рыдание.

Некоторое время я неуверенно бродил от окна к столу и обратно, взгляд мой с нелегким чувством скитался по комнате, отмечая, как она обветшала. Все было укрыто густым одеялом пыли – темным, навевающим сон. Каминная решетка проржавела… цепи, удерживавшие в часах медные грузы, давно распались и лежали под циферблатом двумя горками ярь-медянки.

Я огляделся еще раз… мне казалось, что мебель вокруг гниет и распадается у меня на глазах. И это не было моей выдумкой: вдруг с треском перегнившего дерева на боковой стене рухнула полка, вывалившая на пол свое содержимое, подняв при этом в воздух мириады атомов пыли.

Какую усталость я ощущал! При ходьбе мне казалось, что суставы мои громко скрипят на каждом шагу. Я подумал о сестре. Неужели она тоже умерла, как Рыжик? Все случилось столь внезапно и быстро. Значит, именно так начинается конец всего мира! Я подумал, что надо бы сходить к ней, однако усталость не позволила мне исполнить свое желание. Потом… она так странно реагировала на все недавние события. «Недавние»… Повторив это слово, я еле слышно расхохотался – в голову мне пришло, что с тех пор протекло не меньше половины столетия. Целых полвека! А может, и в два раз больше!

Я вновь подошел к окну, чтобы еще раз поглядеть на мир. В лучшем случае смену дня и ночи теперь можно было назвать мерцанием. Время все ускорялось, так что ночами Луна оставляла за собой светящийся след, призрачную туманность, прежде чем опуститься за горизонт, – все это повторялось и повторялось.

Мелькание дней и ночей убыстрялось. Дни сделались заметно темней, словно бы какой-то сумрак затмил атмосферу. Ночи же стали такими светлыми, что звезд почти не было видно, лишь кое-где вдалеке от Луны еще вспыхивали огненные волосинки, чуть извивавшиеся, следуя движению ночного светила.

Быстрее и быстрее мерцали, сменяя друг друга, ночи и дни, и наконец мерцание прекратилось… ровным светом озаряла мир пламенная дорога, могучими рывками колебавшаяся с севера на юг.

Небо теперь сделалось темнее, и в извечной синеве ощущался мрак, словно бы сквозь нее глядела на землю внешняя тьма. И казалось оно ужасно пустым и чистым… лишь изредка замечал я призрачную тропу, устремлявшуюся к солнечному потоку, она исчезала и вновь появлялась. След этот оставляла Луна.

Рассматривая ландшафт, я замечал, как дрожала земля перед моими глазами; причиной тому были, возможно, тени, отбрасываемые колеблющимся солнечным потоком, или же невероятно быстро преобразовывалась сама поверхность нашей планеты. Снег то исчезал, то ложился – словно бы невидимый гигант то и дело прикрывал равнину белой простыней и снимал ее.

Время мчалось, и усталость моя сделалась непреодолимой. Оставив окно, я побрел через комнату, толстый слой пыли приглушал мои шаги. Буквально каждое движение давалось мне с бóльшим и бóльшим трудом. Нестерпимая боль пронзала сразу все суставы, и я двигался вперед неуверенными шагами.

Возле противоположной стены я остановился и замер, забыв, зачем шел. И, поглядев налево, увидел свое старинное кресло. Видом своим оно сулило покой взбудораженным чувствам несчастного старика. Но теперь я был уже настолько измучен, настолько стар и немощен, что едва мог стоять и только разумом стремился одолеть оставшиеся ярды. Я шатался на месте. Отдых сулил даже пол, но дремотный покров пыли казался слишком плотным и черным. Усилием воли я заставил себя повернуться и направился к креслу. А потом наконец с благодарным стоном осел в него.

Все вокруг меня потускнело. Немыслимо! Еще прошлой ночью я был крепким, хотя и немолодым уже человеком, а теперь, через несколько часов… я глянул на кучку пыли, оставшуюся от Рыжика. Часов! Раздался мой собственный дребезжащий старческий хохот – пронзительный, кашляющий, туманивший мой разум.

Наверно, я задремал. А потом, вздрогнув, открыл глаза. Где-то на другом конце комнаты что-то глухо ударилось об пол. Облако пыли вздыбилось над грудой обломков. Возле двери послышался треск – это повалился один из буфетов, но я настолько устал, что не мог уже повернуть голову и посмотреть. Закрыв глаза, я погрузился в дремотное полузабытье. Раз или два из-за каких-то далеких туманов доносились до меня слабые шумы. Потом я, наверно, уснул.

Глава XVI

Пробуждение

Вздрогнув, я проснулся. И какое-то время не мог понять, где нахожусь. А потом память вернулась.

Комната была все еще залита странным светом: лунным, солнечным ли – наверное, наполовину тем и этим. Я ощущал бодрость… усталость и дряхлость оставили меня. Медленно приблизившись к окну, я поглядел наружу. По небу текла река пламени: она поднималась вверх и опадала полукружьем огня, приплясывающим с севера на юг. Губительный серп времени, подумалось мне, разящий зубцами годов. Так ускорилось теперь время, что уже не было видно Солнца в пути его с востока на запад. Лишь с севера на юг пульсировал солнечный ручей, да и то так быстро, что движение его казалось теперь подрагиванием.

А я вдруг вспомнил о своем последнем путешествии к Внешним Мирам. О видении, что посетило меня… в котором я приближался к окраинам Солнечной системы и видел, как неслись вокруг Солнца планеты, словно бы повинуясь власти Времени, раскручивавшего Машину Вселенной за какие-то несколько часов… или мгновений. Воспоминание погасло, и я подумал, что, должно быть, дозволено мне заглянуть в иное пространство и время. Я глядел и глядел на текущее по небу Солнце. Скорость нарастала и нарастала. Миновало несколько жизней, а я все глядел.

И вдруг, со странной серьезностью, я удивился тому, что еще жив. Память о Рыжике заставила меня удивиться тому, что я почему-то избежал его участи. Достигнув предела своей жизни, пес умер, должно быть, просто от старости. А я – я жив, через сотни тысяч столетий после положенного смертного часа.

Некоторое время я просто дивился в рассеянности.

– Вчера… – начал я и умолк. Вчера! Какое вчера! Тот вчерашний день, о котором я хотел заговорить, канул в бездну годов… или даже веков. Мысль эта ошеломляла.

Наконец я отвернулся от окна и оглядел комнату. Она преобразилась – стала совершенно, невероятно иной. И тут я понял, что именно показалось мне столь странным. В ней ничего не было… ничего, ни мебели, ни какого-нибудь другого предмета. Постепенно изумление мое испарилось: этим и должно было завершиться тление, которое, засыпая, ощущал я вокруг себя. Тысячи лет! Миллионы!

Пол укрывал густой слой пыли, поднимавшейся теперь на половину расстояния до подоконника. Слой этот немыслимо вырос за время моего сна… каждый из несчетных веков приносил с собой новую порцию пыли. В ней покоились рядом и атомы истлевшей мебели, и те, что принадлежали некогда давно уже мертвому Рыжику.

И тут я сообразил, что не помню, чтобы брел по колено в пыли после своего пробуждения. Да, несчетные века промелькнули передо мной, пока я стоял у окна, но нельзя было сомневаться в том, что еще больше времени миновало, пока я спал. Я вспомнил, что засыпал в своем кресле. Где же оно? Я глянул в ту сторону, где прежде находилось кресло. Конечно же, от него не осталось даже следа. Я не мог сообразить, исчезло оно до того, как я проснулся, или после. Если бы оно просто истлело подо мной, то я, вне сомнения, пробудился бы, упав на пол. А потом я подумал, что густой слой пыли мог смягчить мое падение; так что, наверно, я проспал на пыли миллион лет или более.

Пока мысли эти бродили в моей голове, я вновь поглядел туда, где прежде стояло кресло. И тут впервые заметил, что на пыли между мной и окном нет даже следа. Но ведь после моего пробуждения миновали не века – десятки тысячелетий…

Вновь задумчивый взгляд мой обратился к месту, где некогда стояло кресло. И тут рассеянность исчезла: там, где прежде находилось оно, вытянулась припорошенная пылью продолговатая горка. Покров ее был не настолько плотен, чтобы я не сумел догадаться, что именно скрывалось под ним. Я понял – и знание это повергло меня в трепет, – что передо мной находятся останки человека, расставшегося с жизнью много веков назад… и лежали они как раз там, где я уснул. Труп, укрытый пылью, словно черным одеялом, покоился на правом боку, обернувшись спиною ко мне, я различал каждый изгиб тела. Медленно паника стала овладевать мною… я понимал, что должен был упасть именно так, когда кресло мое наконец истлело.

Тут я стал понимать, содрогаясь не телом – душою; и ужасная, непереносимая мысль постепенно овладевала мной, превращаясь в уверенность. Тело под этим пыльным покровом принадлежало мне самому. Я не стал искать доказательств, потому что знал это, и лишь удивлялся тому, что так долго не понимал простейшую вещь. Теперь у меня не было тела.

После я покоился, пытаясь приспособиться к этой мысли. Долгое время прошло – не знаю, сколько тысячелетий, – и я обрел некоторое спокойствие, позволившее мне обратить внимание на то, что происходило вокруг.

Наконец продолговатая горка осела, сравнявшись с остальной пылью. Новые атомы оседали на скопившийся могильный прах… Долго я стоял, отвернувшись от окна. Постепенно я сосредоточился, а мир несся сквозь столетия в грядущее.

Наконец я начал обследовать комнату и заметил, что время начало уничтожать даже это древнее сооружение. То, что оно простояло столько веков, было для меня несомненным доказательством того, что дом сей отличается от всех прочих. Прежде он не казался мне обветшавшим. Впрочем, я рассказал еще не обо всем. За долгое время, проведенное в раздумьях, я не мог не сообразить, что пережитые мною необычайные сроки должны были в пыль источить и сам камень стен – если только он состоял из земной материи. И вот время наконец прикоснулось и к нему. Штукатурка осыпалась со стен… все дерево исчезло из комнаты – века назад.

И пока я стоял в задумчивости, за моей спиной с глухим стуком, привлекшим мое внимание, из одного из крошечных наборных окошек выпал кусок стекла и, ударившись об пол, рассыпался в пыль. Тогда я обратил взгляд на стены и заметил просвет между двумя камнями – распался и соединявший камни раствор…

Потом я вновь повернулся к окну и выглянул наружу. Теперь скорость течения времени сделалась невероятной, боковое смещение солнечного потока превращало его в огненную полосу, с востока на запад протянувшуюся в южной стороне неба.

После небес взгляд мой упал на сады. Никаких подробностей там нельзя было различить… я видел одну только бледную грязную зелень. Мне показалось, что деревья вокруг сделались выше, что они подступили ближе к дому, встав высоко над землею, но они, тем не менее, оставались далеко внизу, потому что скала, на которой стоит сей дом, высоко вздымается к небесам над жерлом Ямы.

Потом я заметил, что ровный цвет садов начал меняться. Грязновато-бледная зелень все блекла и блекла. Потом она сделалась серо-белой и долго не меняла цвета. Наконец и серый цвет начал таять, превращаясь в мертвенную белизну. И она осталась – ровная, неизменная. Так я узнал о том, что снег покрыл все северные земли.

Шло миллионолетие за миллионолетием… время текло сквозь вечность к собственному концу… и к завершению времен, о котором случалось мне подумывать в прежние мои дни на земле. И вот близился конец мира – но никто из живших прежде не угадал путей его.

Помню, что именно тогда я начал испытывать истинное, несколько зловещее любопытство; мне хотелось узнать, что будет, когда настанет конец, но я не мог этого угадать.

Тем временем распад продолжался. Немногие уцелевшие было грудки битого стекла истлели очень давно; впрочем, время от времени мягкий шлепок и облачко пыли возвещали о падении очередного кусочка глины или камня.

Я глянул вверх, на огненную полосу, сотрясавшую небеса надо мною в южной стороне неба. И тут увидел, что свечение угасло и полоса потускнела, обретая цвета.

Потом я поглядел вниз – на побелевшие просторы земли. Изредка взгляд мой возвращался к темнеющей огненной полосе, что одновременно и была Солнцем, и скрывала его. Иногда взгляд мой обращался назад, в сумрак великой безмолвной палаты – к ковру сонной, за вечность скопившейся пыли.

Так глядел я… мимо летели века, и душа моя томилась в раздумьях, а изумление умножало усталость.

Глава XVII

Вращение замедляется

Должно быть, миллион лет спустя удалось мне заметить – теперь уже без тени сомнения, – что огненная полоса над миром действительно потемнела.

Минуло время, и пламя ее сделалось яркой бронзой. Медленно темнело оно, превращаясь в красную медь, неторопливо обретая глубокий пурпурный оттенок, странным образом напоминавший о крови.

Становилось темнее, но я не замечал, чтобы скорость движения Солнца уменьшилась: оно по-прежнему носилось по небу, сливая свои лучи в единое полотно.

И мир внизу – насколько я мог это видеть – сделался скорбным и мрачным, словно в ожидании конца.

Солнце умирало, в этом нельзя было сомневаться, но Земля еще летела вперед – сквозь пространство и все эоны. Тут, помню, необычное возбуждение охватило меня. Мысленно я терялся в странном хаосе, образовавшемся из некогда современных мне теорий и древних библейских пророчеств о конце времен.

Тогда впервые подумал я, что Солнце со своими планетами все это время неслось и несется с немыслимой скоростью. Но куда же? – вспыхнул вопрос. Очень долго размышлял я над ним, но, ощутив тщету всех мыслей своих, обратился к предметам менее сложным. Сколько же еще выдержит этот Дом? Еще я думал тогда о том, сколько еще суждено мне, лишенному тела, пребывать на Земле, ибо я знал, что недалеко время, когда всякий свет погаснет. А потом думы мои опять обратились к месту, к которому направляло свой полет дневное светило… Так снова миновало неведомо сколько времени.

Но мчалось оно, и я стал ощущать хлад великой зимы. Тогда я вспомнил о том, что со смертью Солнца стужа сделается воистину непереносимой. Медленно, медленно погружалась Земля в рдеющий кровавый сумрак. Тусклое пламя на тверди небесной сделалось еще более скорбным.

И тогда наконец разуму моему была явлена перемена. Завеса мрачного пламени, трепетавшая над головой ближе к югу, начала редеть и сужаться, и вновь в небе струной задрожал солнечный ручей, отклоняясь то к северу, то к югу.

Медленно таяла огненная полоса, и ясно видел я утихающие биения солнечного потока. И все же скорость его все еще оставалась непостижимо огромной. Но пламенная дуга постепенно тускнела, темнела… призрачными тенями угадывались очертания мира.

Река, пылавшая над головой, раскачивалась все реже; наконец на могучие колебания ее, на отклонения к северу и югу стали уходить уже секунды. Но двигалось время, и каждое биение совершалось уже за минуты; наконец я перестал замечать колебания: ровной речкой в безжизненном небе тек мрачный огонь.

Не знаю, сколько времени миновало, но вот пламенная дуга начала терять четкие очертания. Мне казалось, что на ней проступили оттенки, появились черные полосы. Наконец ровный ток прекратился, и я ощутил, что в мире стало то темнеть, то светлеть. И ночь на короткие мгновения вновь начала возвращаться на усталую землю.

Дольше и дольше становились ночи; наконец сутки сделались равными секундам, и Солнце опять появилось – едва заметным медно-красным диском. Теперь на лике его проступали огромные темные пояса, прежде оставлявшие тени на солнечном потоке.

Годы и годы мерцали, дни и ночи растянулись в минуты; Солнце потеряло свой хвост и снова вставало, а потом садилось… огромный шар из огнистой меди, кое-где окованный бронзовыми – или же сумрачными – поясами. Полосы крови и сажи были разными по ширине.

Долго раздумывал я над причинами их появления и наконец понял, что Солнце не способно остывать равномерно и полосы на лике его наверняка соответствуют областям, где температура больше или ниже. В красных жар еще не остыл, ну а в темных уже было прохладно.

Странно, подумал я, что Солнце остывает подобными поясами, но тут же понял, что подобный вид, должно быть, придает огромным пятнам на диске скорость его вращения. Само Солнце сделалось куда более огромным, чем помнил я по прежним дням. Возможно, оно приблизилось к Земле, решил я.

По ночам все еще светила Луна[5], маленькая и далекая, и свет ее был настолько слаб и призрачен, что теперь казалась она лишь тенью прежнего ночного светила.

Постепенно ночи и дни удлинились; наконец они сделались равными примерно одному часу прежнего земного времени, и Солнце вставало и садилось, являя миру огромный диск, перечеркнутый чернильно-черными полосами. Тогда я снова сумел четко увидеть происходившее в садах. Мир сделался спокойным и неизменным. Но зачем я говорю это слово… о «садах» теперь не могло быть и речи; я не видел внизу ничего знакомого мне. Предо мной лежала огромная равнина, простиравшаяся невесть куда. Слева от меня виднелась невысокая гряда холмов. Повсюду земля была покрыта белым снегом; местами ровную поверхность его морщили гребни.

Тут я понял, сколь велик был снегопад. Снег лег столь глубоко, что ровные волны его справа укрыли горы, хотя, может быть, этот огромный сугроб намело над какой-нибудь возвышенностью. Но, как ни странно, невысокие холмы слева – я уже упомянул их – не полностью скрылись под белой пеленою; напротив, я кое-где видел, как сквозь белую шубу проступают каменные ребра. Но повсюду царило немыслимое для нас молчание смерти… жуткая и недвижная тишина умирающего мира.

Ночи и дни тем временем все удлинялись. От рассвета до сумерек теперь, должно быть, протекало не менее четверти прежнего времени. Ночами я с удивлением видел на небе редкие звезды – крохотные, но немыслимо яркие. Я подумал, что дело, наверное, в том, что ночи стали черными вне всякой меры.

Далеко на севере виднелась какая-то дымка, чем-то схожая с Млечным Путем. Она казалась необычайно далекой… Может быть – вдруг подумалось мне, – там навсегда осталась звездная Вселенная, которую я знал: далекое туманное пятнышко в глубинах пространства.

Дни и ночи медленно удлинялись. И с каждым разом встававшее Солнце казалось тусклее закатывавшегося. А черные пояса расползались вширь.

Тут случилось нечто еще небывалое. Солнце, земля и небо разом потемнели и на короткое время исчезли из вида. Я ощущал – зрение было бессильно, – что на Землю обрушился колоссальнейший из снегопадов. Наконец вуаль, закрывавшая от меня мир, исчезла, и я смог вновь выглянуть в окно. Удивительная картина предстала моему взору. Вся котловина, посреди которой высится этот дом, все прежние сады утонули под толщей снега[6], легшего на уровне подоконника. Повсюду простиралась бледная равнина, мрачным блеском отражавшая унылый медный свет умирающего светила. От горизонта до горизонта без пятнышка тени тянулась она.

Я поднял глаза к Солнцу. Оно светило… Диск его казался теперь более ровным и четким, чем когда-либо… исчезла тусклая завеса, что разделяла нас. И небо сделалось черным, и была чернота эта глубокой и чистой… жуткой в своей близости, неизмеренной глубине и абсолютной враждебности. Долгое время я глядел в эти бездны со страхом и трепетом – так близко были они. Будь я ребенком, то мог бы выразить свои чувства и мысли такими словами: это небо упало на землю.

Потом я вновь повернулся, чтобы оглядеть комнату. Все в ней было покрыто вездесущим покровом колкой белизны… Я едва видел, что стало внутри, – так неярок сделался свет Солнца. Белизна покрывала и древние стены, и толстый слой мягкой пыли, который доходил теперь до колена. Должно быть, снег задуло через пустые проемы окон. Не то чтобы снег намело местами: он покрывал огромную древнюю комнату ровным слоем. К тому же ветра на Земле не было уже много тысячелетий. Но это был снег[7], говорю я.

И была вся Земля безмолвна. И был холод на ней, которого не знали люди.

Днем ее озарял призрачный свет… я не в силах даже описать его. Словно бы я видел огромную равнину через толщу медного моря.

А Земля замедляла свое вращение…

Конец настал разом. После длиннейшей ночи на востоке показалось умирающее светило, и край диска его, поднявшийся над горизонтом, я приветствовал, словно друга, – столь утомил меня мрак. Медленно поднималось оно – градусов на двадцать над горизонтом. И вдруг остановилось… покатилось в обратную сторону и бессильно повисло в небе огромным щитом[8]. Только тонкое кольцо – край Солнца – еще сияло повсюду, да возле экватора виднелось пятнышко света.

Постепенно угасло и оно; и наконец вместо прежнего великого и величественного светила в небе повис мертвый диск, окаймленный тоненьким кружком бронзового огня.

Глава XVIII

Зеленая Звезда

Мир стиснул жуткий мрак, нестерпимый и холодный. Но снаружи Дома все было спокойно… спокойно.

В темной комнате изредка глухо ударял[9] очередной камень, отвалившийся от рассыпающейся стены. И шло время, но ночь поглощала мир, окутывая его покрывалом непроницаемого мрака.

Привычного нам ночного неба тоже не стало, еще сопротивлявшиеся ночи редкие звезды исчезли. Словно бы я оказался в наглухо запертом погребе без огня. И в этом осязаемом мраке кольцом тускнеющего пламени светилась одна лишь огромная волосинка. И кроме нее не было ни огонька во всей ночи, что окружала меня, только далеко в северном небе еще слабо мерцала звездная россыпь.

Безмолвно шли годы. Сколько времени миновало, мне уже не узнать. Но ощущал я, как вечности, крадучись, сменяли друг друга… а я все ждал. И только края солнечного диска время от времени вспыхивали; теперь свет то появлялся, то угасал… зажжется ненадолго и исчезнет.

Однажды, во время коротких явлений света, яркое пламя прорезало ночь, осветив на короткий миг мертвую Землю, дабы увидел я ее безмолвное запустение. Свет исходил от Солнца, он наискось бил откуда-то из середины его диска. Какое-то время я смотрел, удивляясь событию, а потом пламя осело – и вновь спустилась тьма. Но теперь она не была столь густой: Солнце охватила тонкая полоска ослепительно белого света. Я глядел на нее, вопрошая, не вулкан ли пробудился на Солнце? Но от этой мысли я отказался почти немедленно: слишком уж ярким и большим было пламя для подобной причины.

Потом меня посетила другая идея. Возможно, в Солнце врезалась одна из внутренних планет, и светило вспыхнуло от удара? Гипотеза эта показалась мне более привлекательной, она лучшим образом объясняла размеры и яркость вспышки, столь неожиданно озарившей мертвый мир.

Исполнившись волнения и интереса, я принялся разглядывать тонкую ниточку, прорезавшую черную ночь. Ясно было одно: Солнце по-прежнему вращалось с головокружительной скоростью[10]. Так понял я, что годы все еще летят с прежней невероятной быстротой; а жизнь Земли, свет и само время канули в небытие, затерявшись в забытых веках.

Теперь на небе светила лишь рожденная вспышкой полоса яркого пламени. И на моих глазах она медленно краснела, постепенно обретая тот рудый, медно-красный свет, каким прежде горело само Солнце. Но вот и полоса потускнела, а потом начала погасать и вспыхивать. И наконец погасла совсем.

Давно уже угас тлеющий край светила. И в невообразимой дали грядущих веков, во мраке и молчании, кружил наш погибший мир, совершая свой путь возле мрачного колосса – мертвого Солнца.

Трудно описать мои тогдашние думы. Сначала они сделались хаотическими и бессвязными. Но века приходили и уходили, и душа моя начала сдаваться одиночеству и грусти, охватившим усопшую Землю.

Чувство это удивительно прояснило мысли мои, я с отчаянием осознал, что мир наш обречен на вечные скитания в этой беспредельной ночи. И вдруг нахлынула такая тоска, что я захотел было заплакать. Но печаль незаметно ослабла, наполняя душу новой безрассудной надеждой. Я терпеливо ждал.

Временами в ушах моих глухо отдавался стук падающих камней. Однажды послышался громкий треск, и я непроизвольно оглянулся, забыв на миг про непроницаемую ночь, что царила повсюду. Взгляд мой сразу же обратился к северу, к небесам. Да, туманная дымка еще светила. Я решил, что мне показалось, но она как будто бы стала яснее. Долго не отводил я от нее своего взгляда, одинокой душой ощущая, что сей тихий свет связан с прошлым. Странно… в чем только можно сыскать утешение! Но если бы я знал… впрочем, об этом позже.

Несколько раз размышления мои нарушали тяжкие удары больших кусков кладки; однажды мне показалось, что за спиной моей в комнате послышался шепот. Но пытаться что-либо разглядеть было совсем бесполезно. Царившую тьму невозможно даже представить. Она была ощутима, чудовищна в своей сути… она наваливалась на меня мертвой тушей… недвижной и холодной как лед.

И тогда пробудилась в душе моей большая тревога, пробудилась и исчезла, оставив по себе лишь нелегкое чувство. Я понимал, что с ним нужно бороться, и, чтобы отвлечься, обратился к окну, пытаясь отыскать взглядом на севере туманное облачко – огонек оставленной нами Вселенной. Но, подняв свои очи горе, я изумился: посреди туманной дымки из света соткалась огромная ярко-зеленая звезда.

Я глядел, изумленный, и пытался понять, мчит ли Земля к этой звезде или от нее. Потом я подумал, что передо мной не Вселенная, оставленная Землей, а одна из звезд, принадлежащая какому-нибудь другому огромному скоплению, затерявшемуся в беспредельных просторах космоса. С трепетом и любопытством глядел я вперед, ожидая нового откровения.

Впитывая свет этого огонька посреди угольной тьмы, я думал. Надежда росла в душе, прогоняя еще не сдавшееся отчаяние. Куда бы ни летела Земля, она вновь приближалась к царству света. Свет! Чтобы понять всеобъемлющий ужас, охватывающий того, кто совсем лишился его, не обязательно провести в глухой ночи целую вечность.

Медленно, постепенно загоралась на небе зеленая звезда; наконец она уже светила, как Юпитер в доброе старое время. Она увеличивалась, и свет ее становился все ярче… словно огромный изумруд метал в пустоту огненные стрелы лучей.

Годы проходили в безмолвии, и зеленая звезда пламенела на небе. Чуть погодя я заметил рядом с ней кое-что удивительное: постепенно из мрака начали проступать призрачные очертания огромного полумесяца колоссальной новой Луны. Полностью озадаченный, я глядел на него. Полумесяц находился так недалеко – конечно же, относительно, – что я не мог понять, каким образом я не заметил, что Земля настолько приблизилась к нему.

Свет звезды становился все ярче, наконец я начал уже видеть земные просторы – впрочем, нечетко. Я глядел, пытаясь различить хоть какие-нибудь подробности, но света по-прежнему не хватало. Через какое-то время я оставил старания и вновь обратил свое внимание к зеленой звезде. За то короткое время, что я не глядел на нее, она выросла до четверти полной Луны, восхищая собою мой взор. Звезда ярко светила, но цвет лучей ее столь жутким образом не соответствовал нашему миру, что все вокруг казалось мне нереальным… и чем больше глядел я на сумеречный ландшафт, тем сильней становилось это чувство.

Тем временем сделался ярче и огромный полумесяц; теперь он тоже стал обретать зеленоватый оттенок. Звезда все росла, увеличивался на небе диск ее, обретая новую яркость. Наконец она стала подобна полной луне; вместе с ней светлее становился и огромный полумесяц, только цвет его был чуть более глубоким. Лучи их сливались, и я вновь увидел раскинувшиеся просторы. Целый мир лежал предо мною, залитый ровным зеленым светом, жутким в своей холодной мертвенности.

Позже я заметил, что зеленое светило с севера начинает клониться к востоку. Сначала я не поверил себе, но вскоре сомнений уже не осталось. Медленно опускалась звезда, и зеленоватый полумесяц стал меркнуть, наконец превратившись в тонкую дужку света на мертвенном небе. Позже исчезла и она – в том самом месте, где появилась.

К этому времени звезда находилась уже градусах в тридцати над горизонтом. По размеру теперь она напоминала Луну в полной фазе; однако диска ее я не видел. Значит, решил я, звезда эта все еще находится в невообразимой дали от меня, а посему размер ее должен выходить за рамки всего, известного человеку.

Вдруг на моих глазах нижний край зеленой звезды исчез – его словно отрезало по прямой линии. А через минуту – или столетие – уже половина диска ее исчезла из вида. На далеких просторах великой равнины появилась колоссальная тень, быстро приближавшаяся ко мне. Теперь я видел только одну треть звезды. И вдруг решение этой загадки посетило меня: звезда опускалась за колоссальный диск погасшего Солнца. Или же, точнее, Солнце, повинуясь притяжению, вставало перед ней, увлекая за собой Землю[11]. И пока я думал обо всем этом, звезда исчезла за огромным солнечным диском. Мрачная ночь вновь окутала Землю.

Вместе с тьмой вернулось и одиночество… а с ними и ужас. Я впервые вспомнил о Яме и ее обитателях. А потом подумал о куда более ужасной твари, что бродила по берегам Моря Сна… пряталась в темноте этого старого дома. Куда она подевалась? Я думал о ней – и содрогался от страха. На время ужас овладел мною, и я молил Бога – дикими и бессвязными словами – о том, чтобы хоть лучик света разогнал захватившую мир холодную черноту.

Сколько я еще ждал, сказать не могу… знаю только, что очень долго. Наконец над головой что-то блеснуло. Постепенно свет сделался более ярким. И вдруг мглу прорезал ослепительный зеленый луч. И в тот же самый миг ночь озарило бледное пламя. Мгновение – и на небе показалась часть диска звезды, озарившей мир под собой изумрудным сиянием. Медленно увеличивался лик звезды, и наконец она целиком появилась на небе. Только трудно было называть это светило звездой, настолько больше было оно, чем Солнце в прежние дни.

Тут я понял, что вижу теперь очертания остывшего Солнца, лунным полумесяцем парившего в небе; наконец видимой сделалась уже половина его диска, и звезда двинулась в правую от меня сторону. Время шло, и Земля медленно пересекала лик мертвого Солнца.

Неспешно двигалась Земля, а звезда отступала вправо… наконец она оказалась за домом, и свет ее проникал внутрь сквозь щели, зиявшие в стенах. Глянув вверх, я заметил, что потолок исчез, а верхние этажи развалились. Крыши не было, и косые лучи освещали своим зеленым светом уцелевшие камни.

Глава XIX

Конец Солнечной системы

От выступа в стене, где прежде были окна, через которые я увидел тот первый зловещий рассвет, я заметил теперь, что Солнце сделалось значительно больше, чем оно было, когда звезда впервые озарила наш мир. Столь велико было оно, что край его диска почти касался горизонта. Мне казалось, что оно сделалось ближе. Зеленый свет на замерзшей земле становился все ярче.

Так оставалось долгое время, а потом я вдруг понял, что Солнце становится меньше, как некогда это было с Луной. Только треть его освещенной поверхности теперь была обращена к Земле. Звезда уходила по левую руку.

Но мир поворачивался, и звезда вновь вспыхнула перед домом, а от Солнца осталась огромная дуга зеленого пламени. Звезда еще оставалась на небе. А потом Земля вошла во тьму – в тень Солнца, – и настал мрак, черный, беззвездный и нестерпимый.

В душе бушевали мысли, я с тревогой глядел на небо и ожидал. Годы прошли, должно быть, и в темном доме за моею спиною исчезло безмолвие. Я услыхал негромкий топоток многих ног, неразборчивый тихий шепот. Обратившись во тьму, я увидел перед собой множество глаз.

Я глядел, и число их росло… казалось, они приближались. Какой-то миг я не мог шевельнуться. И вдруг жуткое свиное хрюканье нарушило тишину вечной ночи; тогда я выскочил в окно – на заснеженную равнину. Помню, как бежал куда-то, а после – ждал. Несколько раз до меня доносились вопли – но всегда издалека. Однако кроме этих звуков ничто более не могло намекнуть на положение Дома. Время шло. И я не ощущал ничего – только холод, безнадежность и страх.

Век миновал, наверное, и далекое сияние возвестило о приближении дня. Оно усиливалось, и вдруг первый луч зеленой звезды во всем внеземном великолепии вырвался из-за темного края Солнца и осветил простиравшийся передо мной мир. Озарил он и огромные руины, что располагались в двух сотнях ярдов от меня. Это был Дом. И – о ужас! – по стенам его ползали мерзкие твари, почти закрывавшие своими телами древние стены от основания до макушек покосившихся башен. Так я вновь увидел свинорылов.

Мир весь открылся свету звезды… теперь она занимала четверть всего небосклона; жуткой была ярость лучей ее, наполнявшая небо огненными трепещущими языками; и тут я снова увидел Солнце, находившееся так близко, что наполовину скрывалось под горизонтом. Пока наш мир огибал его, оно возвышалось над ним пламенеющим изумрудным куполом. Время от времени я поглядывал в сторону дома, но свинорылы не замечали меня.

Годы медленно проходили, Земля уже почти добралась до центра солнечного диска. Лучи Зеленого Солнца – так подобало называть это светило – пронзали щели между камнями древнего дома, словно полыхавшего зеленым огнем. Свинорылы все еще возились на стенах.

Вдруг они подняли невероятно громкое хрюканье, и из сердцевины лишенного крыши дома вверх ударил столб кроваво-красного пламени. Как и прежде, кривые башни и башенки вспыхнули алым огнем, отражая лучи. Свет Зеленого Солнца ложился на руины, мешаясь со зловещим багрянцем; над домом словно бы вспыхнул багряно-зеленый костер.

Завороженный, следил я за ходом событий, пока предчувствие близкой опасности не охватило меня. Я поглядел вверх и понял, что Солнце сделалось ближе и уже словно нависало над миром. И тогда – уже не знаю как – был я вознесен в таинственные высоты, словно пузырек в потоке лучей.

Далеко подо мною оставалась земля и пылающий дом, извергавший теперь пламя горою. Вокруг него рдела земля, кое-где над нею плыли тяжкие клубы желтого дыма. Словно бы вспыхнул весь мир наш, подожженный в одной точке. Смутно маячили силуэты свинорылов. Им вроде бы ничего не грозило. И вдруг земля подалась и обрушилась… вместе с домом и гнусными тварями; все кануло в недра земные, лишь странное кровавое облако поднялось к небесам. Тут я вспомнил про адову Яму под домом.

Теперь я мог оглядеться. Горой надо мной нависало Солнце. Расстояние между ним и Землей быстро таяло. И вдруг наша планета словно рванулась вперед. За какой-то миг пересекла она расстояние, отделявшее ее от Солнца. Я не услышал ни звука. Только с поверхности Солнца взметнулся острый язык ослепительно-яркого пламени. Он все рос и рос, устремляясь к самому Зеленому Солнцу, огненным потоком прорезая зеленый свет. Достигнув своего предела, пламя осело, оставив на поверхности Солнца раскаленное добела пятно – могилу Земли.

Теперь Солнце было уже рядом со мной, но я поднимался – и вот уже понесся над ним. Зеленое Светило стало огромным и заполнило впереди нас все небо. Глянув вниз, я заметил, что наше старое Солнце как раз находится подо мною.

Год миновал, а может быть, и столетие, и я парил одиноко. Солнце было передо мною – огромная тусклая масса на фоне великолепия Зеленого Светила. Возле края Солнца еще тускло светилось пятнышко, оставленное упавшей Землей. И я заметил, что давно уже мертвое Солнце все еще вращается, пусть и неторопливо.

Справа от меня временами мелькал белый свет. Долго не понимал я, привиделся мне он или нет. И вдруг с новым удивлением заметил, что свет не померещился мне, что он существует взаправду. Свет становился ярче, и вот наконец посреди зеленых лучей возник шар нежнейшего белого цвета. Шар приближался, и я заметил, что он укрыт мягким облачным покрывалом. Шло время.

Я поглядел вслед уменьшающемуся Солнцу – темным пятнышком на лике Зеленого Светила казалось оно. Я смотрел ему вслед, а Солнце становилось все меньше, оно словно бы уже летело навстречу колоссальному шару с невероятною быстротой. Я внимательно глядел на него и ждал… что-то будет? С великим волнением понял я, что Солнце падает на Зеленое Светило. Солнце сделалось уже размером с фасолину, и, ожидая завершения жизни нашей планетной системы, всей душой воззвал я к улетавшей звезде, много эонов освещавшей наш мир со всем множеством его радостей и скорбей, а ныне…

И вдруг что-то оказалось передо мною, и я не увидел финала спектакля, которого ожидал всей душой. Я не видел, чем кончилась жизнь нашего Солнца, но, памятуя о том, что стало со мной после, не могу сомневаться: наше дневное светило кануло в странное пламя Зеленой Звезды и сгинуло в нем.

И тут я подумал, что колоссальное Зеленое Пламя и есть Солнце Солнц – Великое Солнце, вокруг которого обращается и наша Вселенная, и несчетное множество прочих. Мысль эта повергла мой разум в смятение. А потом я подумал, что Солнце, наверное, уже встретило свой конец, и решил, что Зеленое Солнце хоронит в себе все мертвые звезды. Мысль эта отнюдь не показалась мне странной – скорее возможной… и весьма вероятной.

Глава XX

Сферы небесные

Долго думы теснились в душе моей, и, ничего не воспринимая, я взирал перед собою. Сомнения, удивление и грустные воспоминания одолевали меня.

А потом я словно очнулся и в изумлении огляделся. И вдруг увидел такое, что с трудом поверил себе, погруженному в бушующее море привычных мыслей. Из небесной зелени текла безграничная река покойно мерцающих светил, и каждое из них было укрыто чудным облачным покрывалом. Надо мной и подо мной светили они, разбегаясь в неизведанную даль, и не только скрыли собою Зеленое Солнце, но погрузили меня в мягкий свет, какого не приходилось мне видеть ни прежде, ни после.

Вскоре я заметил, что сферы эти как бы прозрачны… словно сложены из затуманенного хрусталя, внутри которого что-то тихо и нежно мерцало. Они проплывали неторопливо, как будто вся вечность была перед ними. Долго следил я за ними, но не видел конца таинственной череде. Временами среди облаков замечал я лики, словно бы и реальные – и одновременно складывавшиеся из той же туманной дымки, что их окружала. Долго следил я за ними, чувствуя удовлетворение. Не ощущал я теперь прежнего одиночества, что целые кальпы годов властвовало надо мною. Нарастало ощущение блаженства, и рад бы я был вечно плыть посреди этих небесных сфер.

Века проходили, и я видел туманные лица, видел все чаще и все отчетливее. Возможно, душа моя просто привыкла к окрестностям – не знаю ответа. Но если и так, теперь я знаю только одно: меня окружала тогда новая тайна… я оказался на Порубежье, на грани с неведомыми мне мирами… с тонкой и непостижимой формой существования.

Немыслимый поток сфер небесных тек мимо меня… их были несчетные миллионы, но новые все приближались, и не было им конца… не ослабевал этот ток.

И тогда меня, покоившегося на недвижном эфире, вдруг понесло к одной из мимолетных сфер. Мгновение – и я уже оказался возле нее. И вдруг оказался внутри, не ощутив даже малейшего сопротивления. Поначалу я не смог ничего увидеть – и ждал.

Наконец безмятежную, невообразимую тишину нарушил какой-то звук. Это спокойно дышало море, тихо вздымаясь и опадая во сне. Туман, затмевавший мое зрение, медленно рассеивался, и передо мною снова возникла безмолвная поверхность Моря Сна.

Я озирался и не мог поверить своим глазам. Огромный шар бледного пламени, как и прежде, висел над туманным горизонтом. Слева за морем виднелась тоненькая полоска, я узнал этот берег, на котором встречался со своею Любовью во времена, когда скиталась душа моя, при жизни Земли.

И тут я ощутил беспокойство, вспомнив о бесформенной твари, обитавшей на берегах Моря Сна, хранительнице безмолвных, не знающих эха краев. Вспомнил я и остальное… сомнений не оставалось: я вновь глядел на то же самое море. Уверившись в этом, я ощутил удивление, радость и предвкушение: ведь меня вновь ожидала встреча с Любовью. Я принялся озираться, но ее нигде не было видно. И на время я утратил надежду. Лихорадочно помолившись, я вновь огляделся в смятении… спокойным оставалось море.

Внизу, в глубине подо мной, видел я следы переменчивых огоньков, что некогда привлекли взгляд мой. Гадал, что они из себя представляют… вспоминал, что хотел спросить об этом у Единственной и Дорогой, как и о многом другом… но был вынужден с ней расстаться, не сказав и половины из того, что хотел.

И вдруг мысли мои возвратились назад. Я почувствовал прикосновение. И обернулся. Боже мой, Ты действительно милостив – это была она! И со страстью глядела она в мои глаза, а я всей душой к ней стремился. Мне хотелось обнять ее… но небесная чистота лица не позволяла прикосновений. И тут она сама протянула навстречу мне руки из дымки, окружавшей ее. Тихим дуновением ветра, шевелением облачка прозвучал голос ее. «Любимый!» – проговорила она. И только – но я слышал ее и не мог не обнять.

Быстро говорила она и о многом, а я только внимал. С жадностью… как внимал бы, если бы говорила она столетие за столетием. Временами я шептал что-то в ответ, и звуки моего голоса возвращали на лицо ее неописуемо деликатный отсвет любви. А потом я заговорил сам, и теперь внимала она, давая чудный ответ на каждое слово… так и побывал я в раю.

Мы были вдвоем, и никого более… лишь безмолвная пустота над нами видела нас, а слышали только тихие воды Моря.

Давно уже пропали окутанные облаками небесные сферы. А мы все глядели в сонные глубины… вдвоем. Един Господь… и когда-нибудь мы вновь соединимся, но никогда не почувствуем впредь одиночества. Она была со мной, а я с ней. Пережитые эоны состарили меня, и лишь это воспоминание вместе с горсткой других дает мне силы пережить все еще разделяющие нас немногие годы.

Глава XXI

Темное солнце

Не знаю, долго ли души наши покоились в объятьях блаженства… наконец я пробудился от сладостного сна: озарявший Море Сна мягкий и тихий свет начал тускнеть. Предчувствуя новую тревогу, я повернулся к огромному белому шару. На одной стороне его появилась темная округлая впадина, словно черная тень пробегала по лику светила. Память немедленно подсказала: именно так приходила тьма и перед нашим последним прощанием. Вопрошая, я обернулся к Любви своей. И с нахлынувшей скорбью заметил, сколь призрачным и нереальным за этот короткий миг сделался ее силуэт. Голос ее доносился откуда-то издалека, и руки лишь легким ветерком касались меня.

Тем временем затмилась уже почти половина огромного диска. Отчаяние охватило меня: неужели же и на этот раз она покинет меня? Неужели исчезнет, как исчезала прежде? С тревогой, с испугом я спрашивал ее об этом, а она старалась держаться поближе и странным, далеким голосом говорила, что должна оставить меня, прежде чем Солнце Тьмы – так она именовала его – закроет свет Солнца. Страхи мои подтвердились, меня одолело отчаяние, и в безмолвии глядел я на спокойные хляби тихого моря.

Быстро набегала тьма на лик Белого Светила. Но для человеческого разумения все совершалось бы непостижимо долго.

Наконец лишь полумесяц бледного света тусклыми лучами своими озарял Море Сна. И все это время она обнимала меня, но такой нежной была ее ласка, что я едва мог заметить прикосновения. Так мы ждали вдвоем – я и она, – онемев от жестокой печали. И в полумраке лицо ее казалось мне тенью, тающей в окружавших нас сумерках.

А когда лишь узкий серпик остался над морем, она отпустила меня и ласково оттолкнула. С тихим рыданьем она проговорила: «Я не смею более оставаться, мой милый».

И поплыла прочь, растворяясь в ночи. Только голос доносился еще из теней – уже издалека:

– Ждать осталось недолго… – И растаял вдали. Разом ночь опустилась на Море Сна, и вдали – по левую руку – заметил я тихий свет, тут же исчезнувший. И как только пропал он, я понял, что более не парю над спокойным морем и опять очутился в безграничном пространстве, но Зеленое Солнце теперь закрыто от меня черной огромной сферой.

В беспредельной тревоге глядел я на кольцо языков зеленого пламени, окружавшее теперь черный диск. Погруженный в смятение, я не мог, тем не менее, не удивиться. Туча вопросов одолевала меня. Но я думал о ней – о той, с которой внезапно расстался, – а не о том, что теперь было явлено моему взору. Горе и мысли о будущем наполняли мою душу. Неужели я обречен на вечную разлуку с нею? В прошлом, в наши земные дни, она недолго пробыла моею. А потом оставила меня – навсегда, как я думал тогда. И с тех пор наши короткие встречи случались лишь на берегах Моря Сна.

Жгучая скорбь мешалась с вопросами. Почему не могу я немедленно последовать за Любовью моей? Зачем держать нас в разлуке? Почему я должен жить столько лет в одиночестве, пока она покоится на лоне Моря Сна? И горечь сердца моего обратилась к новым вопросам. Где оно? Где искать это море? Только что расстался я с Любовью моей над его ровной гладью, и вот – нет этого моря. Но ведь оно не может быть далеко. И где расположено Белое Светило, которое видел я, прежде чем на него упала тень Солнца Тьмы? Взгляд мой упал на Центральную звезду – она затмилась. Что могло затмить ее? Неужели вокруг Светила кружит и огромная мертвая звезда? Неужели Центральная – так я привык уже называть ее – не одинока? Мысль эта явилась незваной… но разве подобное невозможно?

Мысли мои возвратились к Белому Светилу. Странно, что и оно… Я замер – меня озарило. Белое Светило и Зеленое Солнце – не одна ли это звезда? Воображение мое вернулось назад – к той светящейся сфере, к которой загадочным образом привлекло меня. Странно… как сумел я забыть такое, пускай и на миг? А где тогда остальные? Я опять подумал о сфере, в которой только что я побывал. Я подумал еще, и все стало яснее. Я понял, что, попав внутрь этой сферы, оказался внутри мира с иными, прежде сокрытыми от меня измерениями. В нем тоже светило Зеленое Солнце – огромной сферой бледного, белого пламени… словно бы призрак, а не плоть светила.

Долго размышлял я об этом. И припомнил, что, вступив в пределы той сферы, я немедленно потерял остальные из вида. И я все старался припомнить иные детали.

Через некоторое время мысли мои обратились к иному предмету… к тому, что происходило передо мной. Я впервые увидел все зрячим взором. Бесчисленные фиолетовые лучи, исходившие из огненной кромки Зеленого Светила, прорезали пространство. Я различал все новые и новые, их было не сосчитать. Веером пронзали они ночь, расходясь от Зеленого Солнца. Я понял, что вижу их потому лишь, что затмение укрыло яростный лик светила. Лучи тянулись в пространство и таяли в нем.

Но я все глядел и видел теперь, что в лучах ярким огнем вспыхивают мелкие точки. Многие из них словно бы удалялись от светила, другие же приближались, но каждая своим путем, следуя собственному лучу. Скорость их была колоссальна… лишь вблизи – возле Солнца – мог я видеть эти приближавшиеся или удалявшиеся пылинки. На удалении движение делало их черточками яркого света внутри фиолетового луча.

Лучи эти и точки весьма заинтересовали меня. Куда исходили они в таком обилии? Я подумал о мирах, парящих в пространстве.

…А эти искры? Вестники! Вы скажете – невероятно, но я думаю, что видел вестников! Посланников Центрального Солнца!

Медленно оформлялось понимание. Так значит, Центральное Солнце и есть обиталище высшего… высочайшего Разума! Мысль эта потрясала. Я помнил те из своих видений, где стоял перед Ним… Тем, кому нет имени. Неужели я у порога обиталища Предвечного? Долго в тупости своей отвергал я такое – слишком невероятной казалась такая честь… и все же.

Нахлынули самые невероятные, невозможные мысли. Я сделался наг. И трепет перед ликом Его потряс мою душу.

Небо!.. Разве можно такое придумать!

Мысли метались, прибегали и уносились… Я думал о Море Сна и о ней! Небо… и я вновь вернулся к тому, что было вокруг. Из тьмы позади меня вдруг вынырнуло огромное черное тело, Мертвая Звезда. Безмолвно стремилась она к месту своего погребения. И загородила от меня Центральное Солнце, так что я вновь очутился в непроницаемом мраке.

Век миновал, и я вновь увидел фиолетовые лучи. Много позже – должно быть, прошли эоны – впереди засветилось кольцо, и диск удаляющейся звезды темным пятном обрисовался на нем. Так я понял, что пришелица устремляется к Центральной Звезде. Яркий край Зеленого Солнца вновь засветился среди мрака ночи. Звезда исчезла в тени Мертвого Солнца. А потом я ждал. Странные годы тянулись, а я все следил…

И наконец случилось то, что я ожидал… Вдруг полыхнуло ослепительное пламя. Язык белого пламени пересек черную пустоту. Не знаю, сколько времени рос в пространстве этот огненный гриб. А потом он перестал расти. Прошло какое-то время, и начал он медленно оседать к огромному раскалившемуся пятну, что рдело у центра Темного Солнца. Могучие языки пламени еще полыхали над ним. Но могила упавшей звезды казалась мне на огромной туше Мертвого Солнца огоньком Юпитера в просторах небесного океана.

Скажу одно: никакому миру не явить воображению размеров обоих Центральных Светил.

Глава XXII

Темная туманность

Шли годы, сливались в столетия и эоны. Свет, исходивший от могилы погибшей звезды, обрел яростную красноту.

Наконец я увидел темную туманность, возникшую справа облаком тьмы… Медленно росло в ночи пятно мрака. Сколько ждал я – невозможно сказать, ведь время, каким мы знаем его, ушло в прошлое, а пятно приближалось – чудовищем, жутким колоссом, сложившимся из густейшего мрака. Словно во сне, скользило оно адовой пеленою. Страх и трепет охватили меня – и новое удивление.

Зеленые сумерки, что царили вокруг несчетные миллионолетия, начинали уступать непроницаемому мраку. Недвижный, оглядывался я окрест. Столетие пробежало – а мне лишь казалось, что вдали изредка вспыхивают мрачные красные сполохи.

Я усердно глядел и наконец сумел заметить округлые силуэты миров, на которых под черными облаками багрянело тусклое пламя. Из небесного мрака приближались они ко мне. Вот и они уже сделались яснее для моего зрения. Я видел их… отчетливо видел: кровью отливающие шары, размером подобные тем сферам, что когда-то прошли передо мной. И мимо меня. Странное смятение охватило мою душу. Я познал отвращение… ужас! Эти миры внушали мне только подобные чувства – скорее знанием сердца, а не доказательствами разума.

Некоторые из мимолетных миров казались мне ярче, и вдруг с одного из них на меня поглядело лицо. Человеческое, но такой мукой были искажены черты его, что я не мог отвести глаз. Я не знал еще, что возможна такая тоска. И то, что остальные шары вокруг оставались безликими, лишь увеличивало ее. Долго видел я это лицо, наконец и оно кануло в обступивший мрак. Потом я видел и других – с той же безнадежной мукой на слепых лицах…

Долго двигалось время, и наконец осознал я, что нахожусь ближе к мрачным шарам, чем это было прежде. Это вселило в меня тревогу, хотя теперь я уже не так сильно боялся этих странных шаров, ибо сострадание к скорбным узникам смягчило мой страх.

Меня увлекало к кровавым сферам – сомнений уже не оставалось, – и вот я уже плыл между ними. Одна из них все приближалась, и я не мог избегнуть ее. Через какую-то минуту она оказалась совсем рядом, и меня вовлекло в кроваво-красную мглу. Та вдруг разошлась, и подо мной оказался беспредельный простор Равнины Молчания, а над нею царили те же уныние и тишина, что так поразили меня во время предыдущих скитаний. Наконец из рудой мглы выросли могучие пики гор, разошедшиеся амфитеатром, где немыслимо давно были явлены мне ужасы, лежащие в основе многих вещей, где, безмолвный и громадный, высится тот таинственный дом, подобие которого на глазах моих было пожрано пламенем ада, прежде чем слились в поцелуе Земля и Солнце.

Гребень горного амфитеатра я заметил задолго, но нижняя часть его проступила нескоро. Возможно, мешала жуткая ржавая мгла, обволакивавшая поверхность равнины. Впрочем, наконец я увидел их.

Через какое-то время я оказался уже возле гор, вершины теперь нависали над моей головой. И великое ущелье разверзлось передо мною… не желая того, я стремился к нему.

Наконец я очутился на просторной Арене… милях в пяти высился дом, огромный, чудовищный и молчаливый, находящийся в самом центре колоссального амфитеатра. Я отметил, что дом вовсе не переменился… словно бы я только вчера побывал здесь. Вокруг суровые темные горы хмурились и молчали.

Вдалеке от меня – по правую руку – высился колоссальный силуэт ослоголового бога. Над ним в тысячах фатомов[12] над моей головой из кровавой мглы вздымался жуткий силуэт богини. Слева я увидел чудовищную безглазую тварь, серую и непознаваемую взглядом. Еще дальше на узком карнизе нежился фиолетовый вурдалак – мерзкое пятно, гнусным своим цветом выделявшееся на фоне темных гор.

Медленно плыл я через огромную Арену. И различал над собою прочие ужасы, что населяли высоты.

Постепенно я приблизился к дому, и мысли мои вернулись назад через пропасть неисчислимых лет. Вспомнился призрак этого дома. Немного времени миновало, и стало заметно, что меня несет прямо к безмолвной каменной громаде.

Тут я как бы онемел, словно исполнился полного безразличия, лишившего меня страха, без которого нельзя было приблизиться к этой огромной башне. И я спокойно взирал на нее, как ожидает бедствия человек, одурманенный клубами табачного дыма.

Скоро я уже оказался так близко к дому, что был способен различить во множестве детали его. И чем больше смотрел я, тем более подтверждалось впечатление тождества прежнего обиталища моего и этого дома. Ни в чем, кроме размера, не мог я увидеть отличий.

И вдруг великое изумление наполнило мою душу: позади дома, против двери в кабинет, я увидел возле порога огромный камень, по размеру и цвету в точности похожий на тот, что сбросил я в битве своей с порождениями Ямы.

Я подплывал ближе, и удивление мое увеличивалось – дверь была частично сорвана с петель… точно так свинорылы вдавили внутрь дверь моего кабинета. Одна за другой сменялись думы, и я начинал уже подозревать, что нападение на этот вот дом может иметь куда более глубокий смысл, чем смел я прежде предположить. Я вспомнил вдруг, что давно, еще в земные дни свои, успел заподозрить, что дом мой необъяснимым образом связан с огромным сооружением, расположенным в загадочном амфитеатре между гор, поднимающихся посреди неизмеримой равнины.

Но теперь я счел прежние свои подозрения излишне робкими. С нечеловеческой ясностью ощущал я, что отраженная мной атака таинственным образом связана с нападением на это сооружение.

Со странной непоследовательностью мысли мои немедленно отклонились в сторону – к странному материалу, из которого был сооружен дом. Как я упоминал прежде, он имел глубокую зеленую окраску. Но теперь, оказавшись ближе, я заметил, что она словно трепещет – подрагивает и исчезает, как светятся пары фосфора, если в темноте потереть им руку.

Наконец внимание мое привлек к себе огромный вход. Тут я впервые по-настоящему испугался: огромные двери вдруг распахнулись, и, беспомощный, я вплыл внутрь. Внутри царила тьма… черная, осязаемая. Едва я пересек порог, двери мгновенно захлопнулись, оставив меня без света.

Долго парил я во тьме, ни разу не шевельнувшись. И потом заметил, что двигаюсь снова, но куда – трудно было понять. Вдруг откуда-то снизу донеслось до меня неразборчивое бормотание – это смеялись свинорылы. Хохот их смолк, и ужас наполнил последовавшее молчание.

Тогда где-то впереди отворилась дверь, ясный свет хлынул навстречу, и я медленно вплыл в комнату, показавшуюся мне странно знакомой. И вдруг странный, немыслимый визг оглушил меня, огненной чередой мимо взора промчались видения. Я был ошеломлен и какой-то момент ничего не видел. А потом власть над зрением возвратилась… я прозрел, и рассеялся туман, и исчезло головокружение.

Глава XXIII

Рыжик

Я сидел в кресле в своем кабинете. Глаза мои блуждали по комнате. Какую-то минуту она странно дергалась передо мной – нереальная и невещественная; потом это чувство исчезло, и я увидел, что ничего не переменилось. Я поглядел в окно напротив – штора была поднята.

Я неуверенно поднялся на ноги. И тут донесшийся от двери легкий скрип привлек к себе мое внимание. Я глянул на звук. На какое-то мгновение мне показалось, что дверь, скрипя, закрывалась. Я поглядел внимательнее – нет, она была заперта.

Приложив немало усилий, я добрался до окна и выглянул наружу. Солнце только вставало над перепутанными зарослями сада. Минуту, должно быть, я стоял и глядел. А потом рука моя в смятении провела по лбу.

Вдруг, невзирая на хаос мыслей, меня озарило – и, обернувшись, я окликнул Рыжика. Ответа не последовало, и я, пошатываясь, в страхе бросился к двери. И все пытался позвать его снова, но губы мои онемели. Я добрался до стола и склонился над ним – и сердце мое замерло. Пес лежал в тени стола, и от окна я не видел его. И вдруг… дыхание мое пресеклось. Рыжика не было – только продолговатая кучка серого могильного праха…

Так, нагнувшись, стоял я не одну, должно быть, минуту. Я был ошеломлен и потрясен. Рыжик и в самом деле отправился в страну теней.

Глава XXIV

Шаги в саду

Рыжик умер! Даже сейчас я не могу еще в это поверить. Много недель минуло после моего возвращения из странного и жуткого путешествия через пространство и время. Иногда оно мне снится, и я заново переживаю в уме кошмарное приключение. Это великое Солнце… нет, скорее два Солнца… неужто они действительно расположены в самом центре Вселенной, медленно обращающейся вокруг них? Кто мог бы это сказать? А ясные сферы, плывущие в свете Зеленого Солнца! А Море Сна, над которым они плывут! Трудно было поверить во все это. Если бы не Рыжик, то даже после всех открывшихся мне непостижимых картин я, конечно, решил бы, что передо мной развернулся немыслимый сон. А потом – эта жуткая и мрачная туманность с легионами кровавых сфер, таящихся в вечной тени за колоссальной тушей Черного Солнца… И лица, что глядели на меня из них… Боже, неужели все это действительно существует? Ответом была кучка праха на полу моего кабинета. Я так и не тронул ее.

Временами, успокаиваясь, я думал о судьбе внешних планет Солнечной системы. Не умчались ли они в космос, вырвавшись из притяжения Солнца? Впрочем, это всего лишь догадка – я по-прежнему не знаю о многом.

Но теперь я намерен своей рукою записать то, что знаю воистину: скоро произойдет нечто ужасное. Событие, случившееся прошлой ночью, вселило в мою душу куда больший ужас, нежели прежде Яма. Я опишу по порядку все, что было, а потом внесу необходимые добавления. Впрочем, я ощущаю, что последнее событие куда важнее всех прочих. Я волнуюсь и нервничаю даже сейчас, за записками. Похоже, что смерть моя уже неподалеку. Не то чтобы я боялся ее – той смерти, которую знают все. Нет, в воздухе я ощущаю нечто иное, не страх – ужас, хладный и неотвратимый. Это случилось вчера, все было так.

Прошлой ночью я опять сидел за своими записками в кабинете. Дверь, ведущая в сад, оставалась полуоткрытой. Временами слабо побрякивала цепь – после смерти Рыжика я купил себе другого пса. Нет, в доме я его не держу… после Рыжика-то. Просто я решил, что у меня должна быть собака. Удивительные это животные…

Я был поглощен работой, время летело, и вдруг снаружи на дорожке в саду послышались крадущиеся звуки: топ-шлеп, топ-шлеп. Я быстро выпрямился и выглянул в открытую дверь. Вновь послышалось топ-шлеп, топ-шлеп. Звук приближался. С беспокойством я разглядывал сады, но ночь уже укрыла их.

Тут пес взвыл, и я вздрогнул. Минуту, быть может, я прислушивался, но все было тихо. Беспокойство мое усилилось: я подумал, что звуки, должно быть, производил мой пес, разгуливавший на цепи вокруг конуры.

Прошло около четверти часа, и пес взвыл опять – с такой жалобой и тоской, что я подскочил, уронив перо и капнув чернилами на страницу, над которой работал.

– Черт бы побрал этого пса! – пробормотал я, заметив, что натворил. И только я вымолвил эти слова, вновь послышались эти странные звуки: топ-шлеп, топ-шлеп. Они прозвучали до жути близко – рядом с самой дверью, как мне показалось. Теперь я уже знал, что пес ни при чем: цепь не дала бы ему настолько приблизиться к дому.

Пес снова взвыл, и подсознанием я отметил в вое его отзвуки страха.

Снаружи на подоконнике я заметил кота. Тип, любимец моей сестры, вдруг вскочил на ноги, трубой поднимая хвост. Какой-то миг он неотступно глядел в направлении двери, а потом стал пятиться, отступая вдоль подоконника, и наконец уперся в камень спиной, потому что более отступать было некуда. И застыл так, оцепенев в непередаваемом ужасе.

Удивленный и озадаченный, я взялся за палку, стоявшую в коридоре, и бесшумно отправился к двери, прихватив с собой одну из свечей. До двери оставалось лишь несколько шагов, и тут на меня накатил непередаваемый, буквально физически ощутимый страх, для которого, казалось бы, не имелось причин. Но так велик был мой ужас, что я немедленно отступил, не отворачиваясь от двери. Дорого дал бы я, чтобы добраться до нее, чтобы захлопнуть ее и задвинуть запоры; я ведь починил и как следует укрепил эту дверь, ставшую теперь еще более прочной, чем прежде. Ничего не сознавая, как Тип, я отступал спиною вперед, пока наконец стена не остановила меня. Вздрогнув, я нервно огляделся по сторонам. Взгляд мой остановился на стойке с ружьями, и я даже шагнул в ее сторону, но остановился, почему-то сообразив, что такое оружие окажется бесполезным. Из сада донесся необычный стон моего пса – подобных звуков он прежде никогда не издавал.

И тут кот пронзительно взвыл. Со страхом я поглядел в его сторону. Нечто призрачное и светящееся обволакивало его, на глазах моих превращаясь в пылающую прозрачную длань, по которой перебегали зеленоватые язычки пламени. Издав жуткий предсмертный вопль, кот вспыхнул и задымился. Дыхание оставило меня, и я привалился к стене. За той самой частью окна теперь зеленело пятно фантастических очертаний. Оно скрыло все от меня… впрочем, пламя все-таки пробивалось. Запах горелой плоти вполз в мою комнату.

«Топ-шлеп, топ-шлеп, топ-шлеп», – удаляясь, прозвучало на дорожке, запах тления засочился через приоткрытую дверь, мешаясь с вонью горелого мяса.

Пес молчал, но вдруг взвыл, словно от боли, а потом успокоился… Только изредка взвизгивал от страха.

Миновала минута, вдалеке слабо хлопнула западная калитка. И смолкло все… даже пес.

Так я простоял несколько минут. А потом в сердце моем пробудилась оставшаяся капля отваги, в панике я рванулся к двери и, навалившись всем телом, задвинул засовы. А потом… полчаса, должно быть… просто сидел и молчал, уставившись перед собой.

Медленно жизнь возвращалась ко мне, и неуверенным шагом я поднялся наверх, к постели.

Вот и все.

Глава XXV

Тварь с Арены

Утром следующего дня я вышел в сад – все было как обычно. Я обследовал ведущую к двери дорожку, пытаясь отыскать на ней какие-нибудь следы, однако ничто не говорило о том, что вчерашний кошмар не пригрезился мне.

И только приблизившись к псу, чтобы поговорить с ним, я обнаружил действительные доказательства. Пес жался в конуре, забившись в уголок, и я не сразу выманил его наружу. Наконец он поддался на уговоры, но двигался неловко и изгибался при этом. Погладив его, я обнаружил на левом боку собаки зеленоватое пятно. А как следует приглядевшись, понял, что и шерсть, и кожа полностью сожжены, обнажив обгорелую и кровавую плоть. Форма отметины напоминала отпечаток огромной когтистой руки.

Задумавшись, я распрямился. Глаза мои обратились к окну кабинета. Лучи поднимавшегося Солнца освещали закопченное пятно в нижнем его углу, странным образом отливавшее то зеленым, то красным цветом. Ах… Вот и еще одно несомненное доказательство… Мысли мои вернулись к жуткой твари, что привиделась мне вчера. Я вновь поглядел на пса. Теперь мне была понятна причина появления на его боку отвратительной раны… Итак, случившееся вчера было реальным. Великое смятение переполнило меня. Рыжик! Тип! Бедный пес… я вновь поглядел на зализывавшую рану собаку.

– Бедняга! – пробормотал я, погладив пса по голове. Поднявшись на ноги, он обнюхал мою руку и с тоской лизнул ее.

Наконец я оставил его ради прочих дел.

После обеда я вновь подошел к нему. Пес казался спокойным, но так и не захотел выйти из конуры; от сестры я узнал, что он сегодня отказывался от пищи. Она недоумевала, но казалась спокойной, не имея причин для испуга.

День миновал без происшествий. И после чая я вновь спустился к собаке. Пес явно грустил и тревожился, однако по-прежнему не хотел покидать конуру. Прежде чем запереться на ночь, я отодвинул конуру подальше от стены дома – так, чтобы ее было видно из небольшого окошка кабинета. Я было подумал, не взять ли пса на ночь в дом, однако, поразмыслив, решил не делать этого. Хотя бы потому, что я не мог испытывать уверенности в том, что в доме безопаснее, чем в саду. Рыжик ведь находился в доме, и все же…

Пробило два часа. С восьми вечера следил я за конурой из небольшого бокового окошка моего кабинета. Но ничего не случилось, и так хотелось спать… И я пошел в постель.

Ночью я не знал покоя – такое для меня необычно – и лишь к рассвету сумел забыться на несколько часов.

Поднялся я рано и, позавтракав, сразу же спустился к псу. Он был спокоен и угрюм, но конуру покидать отказался. Хотелось, чтобы его осмотрел какой-нибудь коновал, надо бы полечить беднягу. Весь день он не ел, но я с облегчением увидел, что он жадно лакал воду.

Вечер прошел, и вот я вновь в своем кабинете. Я буду следовать вчерашнему плану – следить за конурой. Дверь, выходящая в сад, надежно заложена. Как хорошо, что на окнах такие решетки.

Ночь… полночь миновала. Пес молчал до недавних минут. Слева из бокового окошка я мог видеть смутные очертания конуры. Впервые шевельнулся пес, я услышал, как загремела цепь. Я быстро выглянул. Пес вновь беспокойно пошевелился, и я заметил слабое свечение внутри конуры. Оно исчезло. Пес вновь шевельнулся – опять проступило. Я озадачен. Теперь пес замер, и я вижу четкие очертания светящегося контура. Четкие-четкие. И в самом контуре есть нечто знакомое… Лишь миг продлилось мое удивление, а потом я понял – передо мной очертание руки с пятью пальцами. Очертание ладони! И мне вспомнилась жуткая рана на боку пса. Значит, ее я и вижу. Итак, ночью она светится… почему же? Идут минуты. Разум мой исполнен раздумий…

И вдруг я слышу шаги на тропинке. Жуть подступает. Шаги все ближе. Топ-шлеп, топ-шлеп, топ-шлеп. Вдоль хребта пробежали мурашки, волосы дыбом встают на затылке. Пес завозился в конуре и взвизгнул в испуге. Должно быть, он повернулся, теперь я не вижу на боку его светящейся пятерни.

В садах все утихло, и вновь я со страхом прислушиваюсь. Минута ползет… другая минута… и вновь зашлепало по тропинке, все ближе и ближе хрустит гравий. Походка преднамеренно выверена… похоже на это. Возле двери звуки стихли, и я вскочил на ноги и застыл как вкопанный. От двери доносится легкий шорох… медленно ползет вверх задвижка. В ушах моих стон, и что-то давит на голову.

Задвижка падает с лязгом в гнездо. Звук пугает меня, рвет напряженные нервы. А потом я долго стою в наступившем безмолвии… и вдруг так задрожали колени, что пришлось даже сесть.

Сколько времени миновало – не знаю, только ужас, похоже, стал отпускать меня. Но я все сижу, словно бы утратив способность к движению. Странное утомление овладело мной… напала дремота. Глаза мои открываются и смыкаются, я то засыпаю, то просыпаюсь, всякий раз вздрагивая. Позже сквозь сон я замечаю, что одна из свечей догорает. Просыпаюсь снова – и она угасла уже, а комната погрузилась в глубокий мрак, который нарушает один-единственный язычок пламени. Полутьма не смущает меня, страх исчез, одно осталось желанье – спать, спать.

И вдруг, хоть шума не было, я просыпаюсь. Сон как рукой снимает. Я ощущаю близость какой-то тайны. Чье-то жуткое присутствие рядом. Сам воздух сотрясается от ужаса. Но я сижу, сгорбившись, и слушаю. Ни звука. Должно быть, умерла и природа. Угнетающее молчание нарушают лишь стоны ветра.

Взгляд мой огибает полутемную комнату. Вот высокие часы в дальнем углу… высокая черная тень. Я гляжу на нее с испугом. Но ничего страшного нет, и я чувствую облегчение.

И я думаю, почему бы наконец не покинуть этот дом, обиталище тайн и ужаса. И вместо ответа перед взглядом моим предстает чудесное Море Сна… Море Сна, где нам позволили встретиться после всех лет разлуки и скорби; и я понимаю, что останусь здесь, что бы ни произошло.

А в боковом окне – мрачная ночь. Взгляд мой бродит по комнате… от одного призрачного предмета к другому. И вдруг я резко оборачиваюсь направо – к окну, и дыхание оставляет меня… я наклоняюсь вперед, а перед испуганным взором… там, за окном… у самых прутьев решетки… маячит огромное туманное свиное рыло, по которому пробегают огоньки зеленоватого пламени. Тварь с Арены. Из пасти струится ручеек фосфоресцирующей слюны. А глаза с непроницаемым выражением разглядывают комнату… и я сижу… словно окаменев.

Тварь шевельнулась. Медленно оборачивается она в мою сторону… И вот харя эта обращена ко мне. И тварь видит меня. Два огромных глаза, так похожие на человеческие, глядят на меня и видят. Я леденею от страха… но сохраняю полную ясность сознания… вижу, как исчезают звезды за жуткой гигантской мордой.

Новое наваждение одолевает меня. Я встаю из кресла – без всякого на то намерения. Я поднимаюсь на ноги. Что-то влечет меня к двери, выходящей в сады. Я сопротивляюсь, но не в силах остановиться. Воле моей противостоит неодолимая сила, и, сопротивляясь… не желая того… я иду. Взгляд мой беспомощно мечется по комнате и останавливается на окне. Огромное свиное рыло исчезло, и вновь слышно это крадущееся топ-шлеп, топ-шлеп, топ-шлеп. Звук затихает у двери – той самой, куда так влечет меня.

А потом короткое напряженное молчание; а следом – звук. Звякнула поднявшаяся задвижка. Это наполняет меня отчаянием. Я не сделаю ни единого шага вперед. Но, отступая, я словно наталкиваюсь на недвижную стену. Ужас слышится в моем голосе… звук его пугает меня самого. И снова лязг запора. Я сотрясаюсь всем телом… пытаюсь сопротивляться… отдалить, отступить – но все бесполезно.

И я уже возле двери… механически, не мне повинуясь, рука моя поднимается, чтобы отодвинуть верхний запор. Но пока я тянусь, дверь сотрясается – и тошнотворный запах тлена проникает снаружи сквозь стены. Медленно, медленно движется рука моя, отодвигая засов, вопреки всему сопротивлению. И вот, коротко звякнув, он падает из гнезда, а меня сотрясает крупная дрожь. Есть еще два запора – один в самом низу двери, а другой, массивный и прочный, – посередине.

Минуту, должно быть, стою я, безвольно повесив руки. Все желание шевелить ими, двигать запоры исчезло. И вдруг под ногами раздается металлический шорох. Быстро гляжу я вниз – и с неописуемым ужасом вижу, как отодвигает нога моя нижний засов. Чувство жуткой беспомощности овладевает мною. Металлический стержень ползет и, лязгнув, освобождается из гнезда. Потеряв равновесие, я хватаюсь, чтобы не упасть, за средний засов. Минута минует… и кажется вечностью; потом другая. Господи Иисусе, помоги мне! Дьявольская сила заставляет меня отодвигать последний засов. Не хочу! Лучше умереть, чем открыть двери тому Ужасу, что ожидает за ними! Что может быть страшнее? Господи, помоги – засов уже выдвинут наполовину! С губ моих срывается хриплый стон ужаса. Засов выдвинут на три четверти, и непокорные руки губят меня. Только кусочек железа отделяет мою душу от погибели. Дважды, корчась в муках страха, я слышу собственный голос и отчаянным последним усилием отрываю пальцы от замка. Глаза мои словно ослепли, тьма навалилась. Помогает природа: я ощущаю, что мои колени подгибаются… Дверь дрожит от стука, а я падаю, падаю…

Должно быть, я пролежал у двери по крайней мере пару часов. Придя в себя, обнаруживаю, что погасли все свечи, комната погрузилась в глубокую тьму. Я не могу подняться на ноги.

Так холодно мне, судороги не дают подняться, но мозг мой ясен: мерзкое наваждение исчезло.

Осторожно встаю на колени, тянусь к среднему засову и задвигаю его; потом – тот, что снизу. Тут я сумел подняться на ноги и задвинуть уже самый верхний засов… а потом сразу упал на колени – и пополз, огибая мебель, к лестнице… так, чтобы меня не было видно из окна.

Оказавшись у выхода, я оглядываюсь и бросаю нервный взгляд через плечо – на окно. Там в ночи я словно бы замечаю… Нет, показалось. И вот я уже в двери… а потом и на лестнице.

Добравшись до спальни, я забираюсь в постель и прямо в одежде заползаю подо все одеяла. И понемногу, по капле, начинает возвращаться уверенность. О том, чтобы уснуть, нет и речи, но я рад теплу. Мысли мои возвращаются к недавним событиям; однако, пусть я и не в силах уснуть, никакой последовательности событий восстановить не могу. Мозг мой загадочно пуст.

К утру я начинаю ворочаться. Сон так и не идет ко мне, и, оставив постель, я начинаю расхаживать по комнате. Зимний рассвет вползает сквозь окна… освещает скудно обставленное неуютное помещение. Как странно… за все эти годы я так и не заметил, насколько зловещим кажется этот дом… Идет время.

Снизу из-под лестницы доносятся звуки. Подойдя к двери спальни, я вслушиваюсь. Это Мэри возится в огромной старой кухне, готовит завтрак. Мне безразлично. Я не голоден. Однако мысли мои обращаются к сестре. Как мало ее беспокоят странные события, что происходят в этом доме. За исключением случая с жителями Ямы, она так ничего и не заметила. Она стара, как и я сам. Но мы с ней почти не общаемся. Наверное, потому, что различны во всем; или же просто потому, что в старости нужна не компания, а покой. Я думаю и так и этак, прогоняя от себя мрачную память о событиях прошедшей ночи.

Спустя некоторое время я подхожу к окну, открываю его и выглядываю. Солнце поднялось над горизонтом, а прохладный воздух ароматен и свеж. Постепенно разум мой проясняется, ощущение безопасности ненадолго возвращается ко мне. Повеселев, я спускаюсь вниз и выхожу в сад – поглядеть на собаку.

Возле конуры меня встречает тот же мерзкий запах тления, что и вчерашней ночью у двери. Стряхнув налетевший страх, я окликаю пса. Он не отвечает, и, вновь позвав, я швыряю в конуру камешек. Пес шевелится, я вновь окликаю его, но издали. Тут выходит сестра и присоединяется ко мне, помогая выманить собаку из конуры.

Наконец бедный зверь поднимается и, странно переступая, боком выбирается наружу. Он стоит в свете дня, качаясь на нетвердых ногах и странно моргая. Я вижу, что гадкая рана стала больше, много больше и теперь покрылась каким-то бледным заплесневелым налетом. Сестра хочет погладить его. Я останавливаю, советую не прикасаться к нему несколько дней; нельзя говорить ей правду… следует соблюдать осторожность.

Через минуту она уходит, потом возвращается с миской, полной всяких объедков. Поставив ее на землю возле собаки, я начинаю подпихивать веткой куски к носу пса. Мясо выглядит достаточно соблазнительным, но пес не замечает его и прячется назад в конуру. Его миска еще полна воды, и, недолго переговорив, мы с сестрой возвращаемся к дому. Вижу недоумение на лице ее… сестра старается понять, что случилось с животным, но лишь безумец мог бы открыть ей правду, даже намекнуть на нее.

Так без событий минует день, и приходит ночь. Я намерен повторить опыт предыдущей ночи. Мудрости в этом нет, но я решился. Однако я предпринял известные предосторожности: загнал по прочному гвоздю за каждый засов, и теперь дверь, выходящую в сад, уже не открыть. Так можно избежать хотя бы повторения вчерашних событий.

И от десяти вечера до двух тридцати я гляжу в окно, но ничего не происходит; потом я валюсь в постель и немедленно засыпаю.

Глава XXVI

Светящаяся искра

Я вдруг просыпаюсь. Еще темно. Я поворачиваюсь с боку на бок раз или два, но уснуть не могу. Ноет голова, мне то жарко, то холодно. Оставляя попытки уснуть, я протягиваю руку за спичками, наконец рука моя прикасается к коробку, но, открыв его, я обнаруживаю внутри светящуюся искорку. Протягиваю другую руку, трогаю. Вот искорка на руке. Со смутной тревогой я зажигаю огонь и торопливо гляжу – ничего, только тонкий порез.

– Показалось, – бормочу я, вздохнув почти с облегчением. Тут спичка обжигает мне палец, я мгновенно ее роняю. А пока тянусь за другой, вижу – ранка светится. Теперь я вижу это. Зажигаю свечу, приглядываюсь… вокруг царапины кожа слегка позеленела. Я озадачен и озабочен. А потом меня осеняет. Я вспомнил: утром, после появления твари, пес лизнул мою руку. Вот эту, с ранкой, которую я тогда совсем не заметил. Жуткий страх одолевает меня, заползает в мозг… ведь и рана пса ночью светилась. Ошеломленный, сижу на краю постели, пытаюсь подумать, но не могу. Мозг мой словно ошалел от нового ужаса.

Время движется… что может воспрепятствовать ему? Я встаю, пытаюсь убедить себя, что это какая-то ошибка… Напрасно. В сердце моем не осталось сомнений.

Час за часом сижу я во тьме и молчании… и только беспомощно сотрясаюсь в ознобе.

День пришел и ушел, а следом явилась ночь.

Утром, спозаранок, я пристрелил пса и зарыл его за кустами. Сестра испугалась – но я в отчаянии. Лучше пусть будет так… ведь зловещий нарост покрыл весь левый бок собаки. Что касается меня самого… пятно на кисти заметно увеличилось. Несколько раз я ловил себя на том, что бормочу молитвы… коротенькие, памятные с детства. Боже, Всемогущий Боже, помоги мне! Наверно, я сойду с ума.

Шесть дней прошло, но я не брал в рот ни крошки. Сейчас ночь. Я сижу в кресле. О, Боже! Доводилось ли кому-нибудь испытывать ужас, подобный познанному мной? Ужас терзает меня, нарост на руке жжет кожу. Он покрыл уже мою правую руку, бок, лезет по шее. Завтра он начнет пожирать мое лицо. Теперь я – заживо разлагающийся труп. Спасения нет. Но, глядя на стойку с ружьями, я думаю… странно, невероятно странно. Боже! Ты знаешь, кому же знать, как не Тебе, что смерть лучше, в тысячу раз лучше, чем Это! Это самое! Иисусе, прости меня, но я не могу жить, не могу, не могу, не могу! Не смею! Теперь нет мне помощи, и ничего уже более не осталось. Так я хотя бы избавлюсь от завершающей муки…

Должно быть, я уснул. Я очень слаб и так несчастен, так несчастен и измучен, измучен, измучен. Даже шелест бумаги утомляет мой мозг. Слух сделался немыслимо острым. Посижу и подумаю…

Тише! Слышу что-то внизу… внизу! В погребах! Скрежет. Боже мой! Это отворяется огромная дубовая крышка люка. Что в силах поднять ее? Скрип пера оглушает меня… вслушиваюсь… по лестнице поднимается… странные звуки… топ-шлеп… все ближе и ближе. Иисусе, милостив буди ко мне, старику. Медленно поворачивается ручка двери. Боже! Не оставь меня! Иисусе… дверь неторопливо открывается. Нечт…[13]

Это все.

Глава XXVII

Заключение

Опустив Манускрипт, я поглядел на Тоннисона, который сидел, уставившись во мрак, и, подождав минутку, спросил его:

– Ну, как тебе?

Он медленно повернулся и поглядел на меня, мысли его, должно быть, бродили далеко.

– Безумец, наверное? – коротко кивнул я в сторону Манускрипта.

Тоннисон глядел на меня невидящими глазами, а потом, словно очнувшись, ответил на мой вопрос:

– Нет!

Я открыл было рот, чтобы высказать сомнение – ведь здравый смысл не позволял воспринимать эту историю буквально, – а потом закрыл его, не проронив ни слова. Уверенность, слышавшаяся в голосе Тоннисона, вселила в меня сомнение. И я сразу утратил убежденность в своем прежнем мнении, и без того не чересчур крепкую.

Немного помолчав, Тоннисон поднялся и принялся раздеваться, не обнаруживая желания говорить, поэтому и я молча последовал его примеру. Я устал, но прочитанное все еще будоражило мою душу.

Дом в Порубежье…

Почему-то, когда я закутался в одеяла, мне вспомнились эти самые старинные сады, тот странный страх, который место это пробудило в наших сердцах; и тут я почувствовал убежденность в правоте Тоннисона.

Поднялись мы очень поздно – наверно, около полудня, – потому что, читая Манускрипт, засиделись за полночь.

Тоннисон был не в духе, я тоже. День был какой-то неудачный, в воздухе чувствовался неприятный холодок. Мысль о рыбалке не приходила нам более в голову. Мы пообедали и потом просто сидели, покуривая в молчании.

Наконец Тоннисон попросил у меня Манускрипт; я передал томик ему, и большую часть дня он перечитывал эту повесть.

Пока он предавался этому занятию, меня посетила странная мысль:

– Что, если нам еще раз взглянуть на это место? – И я молча кивнул вниз по течению.

Тоннисон вскинул взгляд.

– Никогда! – резко бросил он, и, пожалуй, такой ответ скорее раздосадовал меня, чем успокоил.

После этого я предоставил его самому себе.

Незадолго перед чаем он вопросительно поглядел на меня.

– Извини, дружище, если я только что обошелся с тобой резковато (ничего себе «только что» – уже три часа миновало), но больше я туда не ходок, – Тоннисон помотал головой, – ни за какие посулы. Бррр! – И он отложил скорбное повествование, гласившее об отчаянии, надежде и ужасе.

На следующее утро мы встали пораньше и отправились по привычке поплавать: потрясение предыдущего дня уже начинало оставлять нас; поэтому после завтрака мы взяли удилища и провели целый день за любимым спортом.

В оставшиеся до отъезда дни мы наслаждались отдыхом, но оба с нетерпением ожидали прибытия возницы – настолько хотелось нам узнать у него или у местных жителей об этих странных садах, покоящихся в загадочной котловине.

Наконец настал долгожданный день, и возница приехал за нами. Он появился с утра, когда мы еще спали, и, едва оказавшись у входа в палатку, сразу же поинтересовался, хороша ли была рыбалка. Мы ответили утвердительно, а потом едва ли не единым духом спросили о том, что более всего интересовало нас: не знает ли он чего о старом саду, об озере и об огромном провале, расположенном в нескольких милях отсюда вниз по реке… приводилось ли ему хоть что-нибудь слышать о прежде располагавшемся там доме.

Он не слышал ни о том ни о другом. Правда, некогда поговаривали, что в глуши стоял огромный старинный дом, однако – если он не ошибался – там обитали феи… ну, уж во всяком случае, за этим домом числились какие-то «странности», но больше он не слышал об этом поместье со щенячьих лет. Он так и не смог что-либо припомнить и давал на все вопросы одинаковый ответ: нет и нет.

– Вот что, – проговорил Тоннисон, поняв, что более мы ничего не узнаем, – пройдись-ка по деревне, пока мы одеваемся, и постарайся что-нибудь разузнать, если сможешь.

Самым неожиданным образом отсалютовав, возница отправился исполнять поручение, мы же поскорее оделись и занялись завтраком.

И уже приступили к нему, когда он вернулся.

– Так што, сэр, вси черти тутошние по постелям валяются, – объявил он по возвращении, тем же образом отсалютовав, и обратился взглядом к разложенной нами на сундуке доброй снеди.

– Отлично, садись, – отвечал мой друг, – тогда давай позавтракаем. – Возница без малейшей задержки принял его предложение.

После завтрака Тоннисон вновь отослал его с тем же самым делом, пока мы перекуривали; отсутствовал возница не более трех четвертей часа, а когда вернулся, сразу стало ясно, что не с пустыми руками. Оказалось, что он переговорил с каким-то деревенским старикашкой, кое-что знавшим – впрочем, немного – о странном доме.

Суть дела заключалась в том, что в дни молодости этого старика – то есть черт его знает когда – посреди садов стоял огромный дом, от которого ныне осталась лишь часть стены. Дом этот давно пустовал – во всяком случае, он стоял пустым еще до рождения рассказчика. Деревенские помалкивали об этом месте, как это делали и их отцы. Впрочем, сказать о нем можно было бы много, только ничего хорошего. Туда не ходили ни днем, ни – тем более – ночью. В деревне дом этот был символом всего нечистого и ужасного.

И вот однажды через деревню проехал незнакомец, державший путь вдоль реки прямо к этому Дому – так его и называли местные. Через несколько часов он вернулся назад и направился обратно – в Ардрахан, из которого приехал. И три месяца или около того о нем не слыхали. К концу этого срока он появился в обществе пожилой женщины, во главе целого стада ослов, нагруженных разнообразными пожитками. Так прошли они через деревню не останавливаясь, по берегу реки – прямо к жуткому Дому.

С тех пор их никто не видел, кроме человека, которого они наняли ежемесячно доставлять им припасы из Ардрахана, но он держал рот на замке – очевидно, платили ему хорошо.

Годы шли, в деревушке, как всегда, ничего не случалось, и лишь житель Ардрахана каждый месяц проезжал через нее.

Вот однажды, как всегда невозмутимый, по своему обычаю он проехал через деревню, разве что хмурым кивком поприветствовав ее обитателей, и отправился к Дому. Обыкновенно он возвращался по вечерам. Но в тот день вернулся буквально через несколько часов в небывалом смятении и объявил потрясающую новость: Дом провалился сквозь землю, и на месте его зияет пропасть.

Новость эта возбудила любопытство местных жителей, и, одолев страхи, они толпой отправились на место происшествия. Все было именно так, как и сказал разносчик.

Вот и все, что нам удалось узнать. Но об авторе Манускрипта и о том, кем был он, откуда взялся, остается только гадать.

Как и хотел он, имя его кануло в небытие.

В тот же день мы оставили заброшенную деревушку и никогда не возвращались более в Крейгхтен.

Иногда во сне мне видится эта огромная Яма, окруженная зарослями кустов и деревьев, а на дне ее клокочет вода, и шум этот скрывает – во сне моем – все прочие звуки, поднимающиеся из Ямы, над которой висит целое облако водяной пыли.

Ночная Земля

Глава I

Мирдат— прекрасная

И не коснуться мне ее щеки,

И не уткнуться в волосы ее…

И даже на колени могу я пасть

Перед пустой лишь тенью, не равной ей

в изяществе;

И голос ее слышу только в стоне ветра,

И во вздыханиях ночных цветов,

И в плаче ручейка на солнечном восходе,

И в бушевании вечернем волн,

И я зову ее, но тщетно…

Радость Заката познакомила нас. В одиночестве зашел я далеко от дома, часто останавливаясь, чтобы во всех подробностях разглядеть, как созидаются бастионы Вечера, и прочувствовать драгоценную и удивительную пору сумерек.

Остановившись в последний раз, я готов был раствориться в торжественной радости и величии созидающейся ночи; и даже рассмеялся в своем одиночестве посреди легшего на мир полумрака. О! На смех мой прозвучал ответ из-за обступивших сельскую дорогу деревьев, словно бы кто-то с радостным пониманием сказал: «И ты такой же, как я!» – и я вновь рассмеялся в сердце своем, поскольку не мог поверить в то, что на мой смех отзывается человеческое существо, а не милый дух, подслушавший мое настроение.

Но девушка заговорила снова, назвав меня по имени; я подошел к обочине дороги, чтобы посмотреть, не знакомы ли мы, и понял, что имею дело с леди, чья краса была знаменита во всем графстве Кентском. Мирдат[14] Прекрасная была моей соседкой, так как поместье ее опекуна граничило с моим.

Тем не менее до того дня я не встречался с Мирдат, так как часто и надолго уезжал за границу или погружался в свои дела, – ученые занятия и физические упражнения забирали все мое время, и я знал о соседке лишь то, что изредка доносили до меня слухи, но был этим доволен.

Внимательно вглядываясь во мрак, я немедленно остановился и, взяв шляпу в руки, ответил на вежливое приветствие со всей любезностью; ибо верными оказались слухи, утверждавшие, что не было равных среди красавиц нашей страны той Деве, которая теперь обменивалась со мной милыми шутками, называя себя моей родственницей и кузиной, что было в известной степени верно.

Действительно, она не церемонилась, прямо и честно величала меня детским именем и, одарив меня смехом, велела называть ее Мирдат. Она пригласила меня к себе за зеленую изгородь – через брешь, которой пользовалась тайно, когда вместе со своей служанкой без разрешения отлучалась на деревенские развлечения в сельской одежде… хотя едва ли могла кого-нибудь обмануть этим.

Перейдя за изгородь, я встал рядом с ней и увидел, что она действительно высока ростом, как мне сперва показалось. Только я оказался на голову выше. И она пригласила меня проводить ее до дома, чтобы я мог выразить ее опекуну свое сожаление о том, что так долго пренебрегал его обществом; и глаза ее шаловливо искрились, когда она корила меня за мою забывчивость.

Только вдруг Мирдат притихла и, приложив палец к устам, велела мне замолчать, потому что в лесу справа от нас послышались какие-то звуки, зашелестели листья – и сухой сук громким тоскливым треском разорвал тишину.

Из леса навстречу нам выбежали трое мужланов, но я громким голосом велел им убираться, а в противном случае пенять на себя; левой рукой отодвинул Деву назад и приготовил дубовый посох. Трое мерзавцев не ответили мне даже словом. Едва заметив, как блеснули ножи, я с отвагой и пылом ринулся в атаку, а позади меня запел звонкий и нежный серебряный свисток – им Дева призывала своих псов, сигнал этот также должен был вызвать слуг из дома.

В сей помощи не было особой нужды: хотя нам грозила нешуточная опасность, я горел желанием продемонстрировать свою силу милой кузине. Резко шагнув вперед, я ударил концом посоха левого противника так, что он упал замертво. После этого я со всей силой обрушил свою дубинку на голову второго и, безусловно, разбил ее, потому что злодей немедленно свалился на землю; третьего я встретил кулаком, и ему также не потребовалось второго удара, поскольку он мгновенно присоединился к сотоварищам. Словом, драка закончилась, еще даже не начавшись, и я с гордостью заметил восторг, промелькнувший в глазах леди Мирдат, прятавшейся в сумраке тихого вечера.

Но времени на разговоры у нас не осталось; к нам уже мчались три выпущенные по свистку огромные, приученные к кабаньей охоте собаки. Дева едва успела отозвать этих чудищ от меня, а потом уже мне пришлось спасать от них распростертых на земле людей, иначе псы могли растерзать их в клочья. Тут послышались крики, вокруг замерцали огни фонарей в руках прибежавших с дубинками челядинцев. Не зная, как отнестись ко мне, они – как и псы – сперва растерялись, но, увидев шевелившихся на земле грубиянов и узнав мое имя, посмотрели на меня иными глазами и постарались соблюдать дистанцию – со всяческими проявлениями уважения.

Слуги спросили меня, как следует поступить с бандитами, заметив, что те приходят в себя. Я уладил дело, наделив слуг некоторым количеством серебра, и весьма крепкое воздаяние ожидало мерзавцев, чьи крики еще долгое время доносились до наших ушей после того, как мы направились к дому.

В Холле кузина проводила меня к своему опекуну, сэру Альфреду Джарвису, человеку немолодому и достопочтенному, моему старому знакомому и соседу.

Не смущаясь моим присутствием и соблюдая мудрую меру в словах, она похвалила меня, и старик-опекун поблагодарил меня самым любезным образом и пригласил не забывать его дом.

Так я остался у них на весь вечер и отобедал, а после мы с леди Мирдат опять вышли в окружавшие дом земли, и она проявила ко мне больше дружелюбия, чем любая из знакомых мне женщин… мне казалось, что мы были знакомы всегда.

Чувство это гнездилось в сердце моем. Получалось, что каждый из нас знал все манеры и обороты речи другого; то и дело с непременным восторгом мы обнаруживали нечто общее между нами – но без удивления, столь естественными оказывались наши открытия.

Весь тот милый вечер леди Мирдат с удовольствием вспоминала о том, как легко я расправился с тремя мерзавцами. Она спросила меня, действительно ли я настолько силен, и со смехом, столь естественным для юной гордости, вдруг прикоснулась к моей руке, чтобы самой ощутить мою силу. И, ощутив могучие мышцы, тут же опустила ладонь с легким вздохом удивления. А потом примолкла и как бы задумалась, но более не отходила от меня.

Но если сама леди Мирдат восхищалась моей силой, то я дивился ее красой, которую лишь усугубили отблески свечей за вечерней трапезой. Теперь грядущие дни сулили мне новые восторги, и было мне радостно видеть ее веселье перед ликами Тайны Вечера, Величия Ночи и Ликования Зари.

И вот однажды, в тот навсегда памятный мне вечер, когда мы бродили по саду, она было начала – почти не задумавшись – говорить, что нам выпала воистину волшебная ночь, и осеклась, опасаясь, что я не пойму ее, однако, обратившись к знакомым краям душевных восторгов, я ответил ей – ровно и невозмутимо, – что такими ночами из земли встают Башни Мечтаний и сами кости мои говорят, что в эту ночь можно найти Могилу великана, или дерево, на коре которого нарисован огромный лик, или… Тут я остановился на месте, потому что она впилась в мою руку трепещущими пальцами. Однако когда я спросил, что тревожит ее, леди Мирдат еле слышным голосом попросила меня продолжать. Еще ничего не понимая, я сказал, что намеревался описать ей Лунный Сад, мою давнишнюю и счастливую выдумку.

Когда я поведал о нем, леди Мирдат чуть вскрикнула и, заставив меня повернуться лицом к себе, принялась расспрашивать; я отвечал ей с истинной откровенностью, потому что вдруг понял, что и она тоже знает о Саде. И действительно, она сказала мне, что не могла представить, что кто-либо кроме нее самой знает об этих милых краях мечты и фантазии.

«Воистину это чудо, истинное чудо!» – повторяла она снова и снова, уже не удивляясь тому, что ощутила потребность заговорить со мной в вечер нашей первой встречи возле дороги, хотя, конечно, и прежде знала о нашем родстве, нередко видела меня верхом и интересовалась мной, быть может, даже чуточку досадуя из-за того, что я так мало интересовался леди Мирдат Прекрасной. Но я был занят иными делами. И все же было бы лучше, если бы мы встретились раньше.

Не думайте только, что я не был взволнован тем, что, как оказалось, мы оба знали о крае, который я считал известным лишь мне самому. Однако понемногу выяснилось, что в моих фантазиях было много такого, что не было ей известно. Находилось и знакомое только ей и ничего не говорившее мне. И хотя это вселило в нас некоторые сожаления, время от времени кто-нибудь из нас начинал новый рассказ, который другой мог докончить, к общему счастью и удивлению. Так мы гуляли и говорили – шел час за часом, и время пролетало незаметно, покоряясь нежной дружбе. Я позабыл обо всем, когда вдруг поднялся шум, послышались крики мужчин и лай псов, засветились фонари; я не знал, что и думать. Наконец с милой и удивительной улыбкой леди Мирдат заметила, что мы провели много часов, углубившись в разговор, так что опекун ее, не забывший о трех разбойниках, приказал своим людям отыскать нас, все это время пребывавших в счастливом забвении.

Тут мы направились к дому, держа путь на огни, но псы нашли нас прежде, чем мы добрались до дома; они уже привыкли ко мне и запрыгали вокруг нас с дружелюбным лаем, так что через минуту нас отыскали и слуги, тут же повернувшие назад, чтобы сообщить сэру Джарвису о том, что все в порядке. Таким было наше знакомство и начало моей любви к Мирдат Прекрасной. После того времени, вечер за вечером, выходил я на тихую сельскую дорогу, которая вела от моего поместья к поместью сэра Джарвиса. И всегда входил в парк через брешь в изгороди, и часто находил леди Мирдат прогуливающейся в этой части леса. Но теперь ее всегда окружали огромные псы, потому что я умолял, дабы Мирдат не забывала о них своей безопасности ради, и она стремилась радовать меня, но тем не менее не могла удержаться от противоречий и старалась раздразнить меня, словно бы стремясь определить, что я могу стерпеть и насколько она может разгневать меня.

Я хорошо помню, как однажды вечером, подходя к заветной бреши, увидел двух служанок, только что появившихся из леса сэра Джарвиса; они не стоили моего внимания, и я бы прошел на земли поместья, как делал обычно, однако они миновали меня со слишком изысканным для грубых девок поклоном. Я немедленно задумался, решил рассмотреть их поближе и немедленно обнаружил, что одна из них – ростом повыше – оказалась леди Мирдат. Впрочем, уверенности я не испытывал – потому что в ответ на мой вопрос она лишь потупилась и отвечала новым поклоном. Не без удивления, но зная нрав леди Мирдат, я последовал за женщинами. Они отправились прочь быстро и уверенно, словно бы спасаясь от какого насильника (хорошо, что они опасались оставаться одни в лесу), к деревенской лужайке, где вовсю шли танцы, горели факелы, пела волынка бродячего музыканта и обильно лился эль. Пара девиц немедленно вступила в круг; танцевали они увлеченно, но только друг с другом и старались держаться подальше от факелов. Убедившись в том, что передо мною леди Мирдат и ее служанка, я воспользовался случаем и, когда вихрь танца принес их ко мне, подошел к ним, чтобы пригласить на танец высокую; однако она ответила отказом, потому что, мол, уже обещала его рослому фермеру, и немедленно подала ему свою руку – и тут же была наказана за свой каприз тем, что ей пришлось старательно прятать свои изящные ноги от его грубых башмаков; она весьма обрадовалась концу танца.

Тут я наконец убедился в том, что передо мной действительно Мирдат Прекрасная, невзирая на маскарад, деревенскую одежду и неуклюжую обувь. Я подошел к ней, окликнул по имени и назвался, а потом простыми словами велел ей оставить глупую выходку, пообещав проводить домой. Однако она топнула ногой, и отвернулась от меня, и вновь отправилась танцевать с увальнем, ну а вытерпев еще одну пляску с ним, попросила его проводить себя через лес, против чего он вовсе не возражал.

Тут к нему подошел и приятель. Едва оставив свет факела, грубые деревенские мужланы, не знавшие, кого провожают, принялись обнимать девиц. Леди Мирдат, не способная более терпеть подобное обхождение, вскрикнула от страха и отвращения, ударив по грубой руке, которая обнимала ее, – ударила так сильно, что мужлан на мгновение выпустил ее с грубыми словами. А потом подступил к ней снова, схватил, чтобы поцеловать, а она с предельным презрением в отчаянии принялась колотить его по лицу ладонями – безуспешно, но я был уже рядом с ними. Тут она громко выкрикнула мое имя, я поймал бедного дурня и ударил его, но не так, чтобы нанести увечье, а просто чтобы он надолго запомнил меня, а потом отбросил его на обочину. Второй мужлан, едва услыхав мое имя, выпустил уже уставшую противиться служанку и бежал со всех ног. Воистину, сила моя была известна в нашем краю.

Тогда я в гневе схватил Мирдат Прекрасную за плечи и крепко встряхнул ее. А потом послал служанку вперед, и она, не получив другого приказа от своей госпожи, отправилась перед нами; так мы дошли наконец до бреши в изгороди. Мирдат молча шла рядом со мной, словно бы испытывая удовольствие от моей близости. Я провел ее через брешь и проводил до Холла, и мы распрощались у боковой двери, от которой у нее был ключ. Она пожелала мне доброй ночи самым спокойным голосом, хотя явно не торопилась расстаться со мной.

Когда на следующий день я встретил ее в парке, она вела себя ровно и приветливо. Потом, в сумерках, оставшись с ней в одиночестве, я спросил, почему она все время дразнит меня – когда я хочу находиться рядом с ней, она отвергает мое общество. С милой и обаятельной кротостью она, конечно, поняла, что я прошу мира, вынесла свою арфу и заиграла мне на ней чудесные старинные мелодии наших детских дней. Так окрепла и возвысилась моя любовь к ней. В ту ночь Мирдат проводила меня до бреши в изгороди; за ней следовали три огромных пса, которые должны были потом проводить ее до дома. И все же я последовал за ними весьма бесшумно, пока не убедился в том, что она целой и невредимой вошла в Холл, – ведь я не мог бросить ее одну вечером, хотя она и думала, что я нахожусь уже далеко на сельской дороге. Псы время от времени поодиночке отбегали ко мне и дружелюбно тыкались в меня носом; я тихо отсылал их назад, а она ничего не замечала, потому что, возвращаясь домой, пела любовную песню. Любит она меня или нет, тогда я сказать не мог, хотя Мирдат обнаруживала явную привязанность ко мне. Но на следующий вечер я пораньше отправился к бреши, и… О! Возле нее находился хорошо одетый мужчина, внешность которого выдавала его принадлежность к королевскому двору. Когда я приблизился, он не позволил мне пройти, но оставался на месте и надменно смотрел на меня, поэтому я протянул руку и отстранил его с пути.

Леди Мирдат обратилась ко мне с горькими словами, которые причинили мне предельную боль и вызвали удивление, потому что я сразу понял, что она не испытывает истинной любви ко мне, иначе никогда бы не попыталась осрамить меня перед незнакомцем… назвать неловким и грубым в присутствии того невысокого мужчины. Словом, вы отлично понимаете, как я чувствовал себя в то мгновение.

Пусть я и видел некую справедливость в словах леди Мирдат, но незнакомец мог бы вести себя повежливей, да и незачем было Мирдат Прекрасной позорить своего истинного друга и кузена перед чужаком. Однако я не стал возражать и, низко поклонившись леди Мирдат, слегка склонился перед мужчиной и принес извинения, поскольку он не был силен или велик ростом и мне следовало с самого начала проявить любезность к нему.

Так, установив справедливость в своем собственном понимании, я повернулся и направился прочь, оставив их.

В тот день я отшагал, наверно, миль двадцать, прежде чем вернулся в свой дом, и не было мне покоя ни в ту ночь, ни в следующую, потому что я успел смертельно влюбиться в Мирдат Прекрасную всей душой, сердцем и телом… жуткая потеря внезапно поразила меня.

Целую неделю я отправлялся гулять в другую сторону, но спустя семь дней не мог более оставаться вдали от моей дамы. И воистину, я увидел все, что может причинить мужчине великую боль и повергнуть его в ревность. Едва приблизившись к бреши, я увидел возле нее на опушке леса Мирдат, а сопровождал ее тот же самый хорошо одетый придворный, и она позволяла ему обнимать ее за талию; я сразу понял, что они любовники, потому что у леди Мирдат не было братьев и молодых родственников.

Увидев меня на дороге, леди Мирдат на мгновение устыдилась, сняла с себя руку любовника и поклонилась мне, чуточку переменившись в лице, и я отвечал ей весьма низким поклоном, но – ведь я был тогда столь молод – прошел мимо них, и сердце омертвело в моей груди. Оглянувшись, я увидел, как любовник приблизился к ней и вновь обнял ее; вместе, наверно, они следили за мной, и я отправился прочь, окаменев от отчаяния, но более не оглянулся.

После этого я целый месяц не ходил к бреши, но сердце мое жгла любовь, и гордость моя была задета; ибо несправедливо обошлась со мной леди Мирдат. И все же весь тот месяц любовь расцветала в моем сердце, неторопливо приобретая сладость, нежность и понимание, которых не было во мне прежде. Истинно скажу: Любовь и Боль создают характер мужчины.

К концу этого срока я нашел в себе силы жить дальше и начал вновь совершать прогулки мимо бреши, но Мирдат Прекрасная более не встречалась мне; впрочем, однажды вечером мне показалось, что она неподалеку, потому что один из ее огромных псов выскочил на дорогу из леса, чтобы обнюхать меня самым дружелюбным образом – собаки обычно дружат со мной.

И когда пес оставил меня, я долго прождал возле бреши, но так и не заметил Мирдат, а посему последовал дальше – с тяжестью в душе, но без горечи, потому что понимание начинало медленно созревать в моем сердце.

Миновали еще две томительные и одинокие недели, и я пожалел, что познакомился с прекрасной Девой. По истечении этого срока я решился войти в брешь и приблизиться к дому, чтобы хотя бы издали увидеть ее. Словом, однажды вечером я оставил свои владения, подошел к бреши и вступил на земли поместья – и вскоре уже шел по садам, окружавшим Холл. Когда я пришел к ее дому, то увидел множество фонарей и факелов, огромное общество нарядных, танцующих людей… Я понял, что здесь идет какой-то праздник. Тотчас ужас овладел моим сердцем: я решил, что вижу свадебный танец леди Мирдат; впрочем, глупо было даже думать об этом, потому что я, конечно, заранее услыхал бы о предстоящем браке… Тут я немедленно вспомнил, что в тот день ей исполнялся двадцать один год и кончался срок опеки над ней, что и отмечалось таким праздником.

Весел и ярок был он для взгляда, только одинокое сердце мое отягощалось томлением. Собралось огромное и радостное общество, и огни в изобилии блистали на деревьях. Огромный стол с угощением на серебре и хрустале, большие фонари из бронзы и серебра выстроились вдоль лужайки, а на противоположной стороне ее танцевали. И вот из танца вышла леди Мирдат – в весьма очаровательном платье, но, на мой взгляд, чуточку побледневшая за прошедшее время. И она направилась к месту отдыха, и буквально в мгновение ока дюжина юношей из знатных местных фамилий оказались возле нее; они занимали ее разговорами и шутками, стараясь добиться внимания. Она была очаровательна, но я видел, что ей кого-то не хватает. Мирдат действительно слегка побледнела; как я уже сказал, она все время оглядывалась, словно бы разыскивая кого-то взглядом вне кружка, собравшегося вокруг нее, и тут я сразу понял: ее любовника нет рядом, и сердце леди Мирдат тоскует. Но почему его нет здесь? И я решил, что этого негодяя наверняка отозвали ко двору.

Наблюдая за собравшимися вокруг нее молодыми людьми, я пылал жаром свирепой и ничтожной ревности и готов был уже шагнуть вперед, схватить ее за руки и увлечь за собой в те леса, где бродили мы в прежние дни, когда мне казалось, что она готова полюбить меня. Но что толку в том? Ведь ее сердцем владели не эти юноши… Я следил за ней с ревностью и тоской, зная, что возлюбленным Мирдат был тот невысокий придворный.

И я вновь ушел, и не подходил к бреши целых три месяца, потому что не мог более переносить боль потери; наконец эта мука сама начала толкать меня на дорогу, ибо оставаться дома стало более горькой болью. Словом, однажды вечером я оказался возле бреши, мучительно вглядываясь в поляну, лежавшую между изгородью и лесами; и было это место для меня словно бы свято, ведь именно здесь я впервые увидел Мирдат Прекрасную – и влюбился в нее в тот же самый вечер.

Долго стоял я у бреши и ждал, ждал и ждал – безо всякой надежды. И тут вдруг кто-то оказался возле меня, мягко ткнувшись в бедро; поглядев вниз, я увидел одного из ее псов, и сердце мое заколотилось: моя дама была совсем близко. Я ждал, безмолвный и внимательный, с бешено бьющимся сердцем. Наконец среди деревьев послышалась негромкая песня о разбитой любви, и пела ее Мирдат, одинокая среди своих огромных псов в темном лесу.

И я внимал ей со странной болью, ведь в голосе Девы слышалось истинное горе, и сердце мое рвалось ей на помощь, но я словно примерз к земле, хотя все существо мое бушевало.

И тут я увидел среди деревьев белую фигурку… Она вскрикнула, а песня прервалась. О! В этот самый миг меня осенила безрассудная надежда. Я бегом бросился к ней навстречу и в мгновение ока оказался перед Мирдат, негромко, но страстно произнося ее имя.

Я приблизился к ней, и ее громадный пес принялся прыгать возле меня, решив, что мы затеяли какую-то игру. Я остановился перед леди Мирдат и протянул к ней руки, не зная, что делать дальше, – это сердце принесло меня к ней, стремясь облегчить ее боль. Она тоже протянула ко мне руки и упала в мои объятия с тихим рыданием, и вдруг чудесный покой охватил меня. А она шевельнулась в моих объятиях и потянулась к моим губам, и я поцеловал ее, истинно женственную, честную и любящую.

Так состоялась наша помолвка – просто и без слов, но нам было довольно ее, хотя любовь и предпочитает избыток.

После она высвободилась, и, взявшись за руки, словно дети, мы пошли через лес к ее дому. Позже я спросил ее о придворном щеголе, и милый смех Мирдат прозвенел посреди молчания леса, но она не ответила мне, только обещала все объяснить, когда мы придем в Холл. И как только мы оказались там, Дева повела меня в огромный зал и отвесила мне поклон – изящный и насмешливый. А потом познакомила меня с некоей молодой леди, сидевшей за шитьем в притворной застенчивости и с шаловливым выражением в глазах. И леди Мирдат, буквально сгибаясь от счастливого хохота, потащила два больших пистолета из стойки с оружием, чтобы я мог вступить в смертный бой с занятой вышивкой леди, которая все это время скрывала свое лицо и задыхалась от смеха.

Но наконец эта леди подняла от вышивки свое озорное лицо, и я увидел черты придворного, которого считал любовником Мирдат.

Леди Мирдат тут же объяснила мне, что мистрис Эдисон, ее ближайшая и сердечная подруга, оделась в костюм придворного, чтобы выиграть пари у одного молодого человека, к которому питала симпатию, и тут я вдруг появился и, ничего толком не разглядев, сразу перешел к грубости, так что у леди Мирдат были все основания для обиды, ибо я без причины толкнул ее подругу. Поэтому они и решили наказать меня и каждый вечер выходили к бреши, изображая любовников, чтобы при своем появлении я получил новые причины для ревности; и это была хорошая месть, потому что я много перестрадал из-за своей ревности.

Но когда я встретил их во второй раз, леди Мирдат уже испытывала сожаление – весьма естественное, – потому что уже знала, что любит меня; как вы помните, она сразу отодвинулась от подруги, ощутив вдруг странное смущение и стремление ко мне. А потом решила продлить наказание за то, что я холодно поклонился и ушел. Вот так все и произошло.

Но все наконец кончилось к вящей радости, и мной овладел безумный восторг, так что я обнял Мирдат, и мы неторопливо и величественно закружили по просторному залу, а мистрис Эдисон насвистывала нам мелодию, что она умела делать весьма искусно – как и многое другое, должен сказать.

А после этой радости один за одним пошли счастливые дни, мы с Мирдат не разлучались и бродили по окрестностям, погружаясь в восторг за восторгом. Тысячи вещей соединяли нас радостью, ведь мы были из тех, кто чтит синеву вечности, густеющую за крылами заката; восторгается орошающей мир неслышимой капелью звездного света, чтит покой пасмурных вечеров, когда Башни Сна окутываются тайной сумерек, и любит величественную зелень ночных лугов под луною, слышит разговор сикомор и берез, и неторопливые речения моря, бормочущего в хорошем настроении, и тихий шелест ночных облаков. И мы оба умели видеть Плясунью Заката, разбрасывающую во весь горизонт свои величественные одеяния, умели слышать и гром, внезапно пробегающий по лику рассвета… Многое мы знали, видели и понимали вместе, осененные предельной Любовью.

И тогда случилось с нами некоторое приключение, едва не закончившееся смертью Мирдат Прекрасной. Однажды, когда мы, как всегда, бродили, словно двое счастливых детей, я обратился к Мирдат и спросил, почему с нами только два из ее псов; она объяснила мне, что третий остался в конуре, потому что болеет.

Но еще не успев договорить, она вскрикнула и показала, и вот я увидел третьего пса, бегущего к нам аллюром, сразу показавшимся мне странным. Тут Мирдат закричала, что пес взбесился, и действительно я заметил, что пасть его покрыта пеной. Зверь немедленно бросился на нас, не издавая ни звука. Я не успел предупредить его нападение. Но, повинуясь своей любви, Мирдат Прекрасная схватила пса, чтобы спасти меня, и крикнула остальных собак. Зверь сразу же укусил ее, когда Мирдат попыталась удержать его. Но я уже схватил его за шею и так встряхнул, что он немедленно умер. Я бросил труп на землю и занялся помощью: надо было высосать яд из раны. И я отсасывал кровь, хотя она и просила меня не делать этого. А потом взял ее на руки и побежал долгой и утомительной дорогой к Холлу, где и прижег рану горячими угольками. Потом пришел доктор; он сказал, что если ей суждено выжить, то лишь благодаря моей заботе. Но это она спасала меня, как вы помните, и я не могу не воздать ей честь.

И Мирдат весьма побледнела, но смеялась над моими страхами и уверяла, что здоровье ее скоро восстановится и раны заживут очень быстро. Однако прошло долгое и горькое время, прежде чем они исцелились и она сделалась прежней. И тогда великая тяжесть свалилась с моего сердца.

Наконец Мирдат вновь обрела силы, и мы назначили день нашей свадьбы. И как прекрасно я помню ее – в подвенечном платье, стройную и чарующую, словно сама любовь на Заре Жизни. И в прекрасных глазах ее светилась нежность, к которой подмешивалась природная шаловливость. О, как ступала она – с изысканной грацией и озорством… и эта россыпь волос, и чарующий рот – дитя и женщина одновременно. Но все эти слова не могут описать красоту моей Единственной.

Так мы поженились.

А потом моя Мирдат, моя красавица, лежала на смертном одре, и не было у меня сил отогнать подступившую смерть. В соседней комнате заплакал ребенок, и писк его вновь пробудил мою Жену к жизни, руки ее порхнули и заметались по покрывалу.

Я склонился к моей Прекрасной и с предельной лаской взял ее ладони. Они страшно дрожали, она глядела на меня, но глаза ее искали кого-то другого.

Тогда я вышел из комнаты и негромко позвал няню, которая принесла дитя, завернутое в белую пеленку. Тут в глазах моей Прекрасной заискрился милый свет, и жестом я приказал няне поднести ребенка поближе.

Руки моей Жены шевельнулись на покрывале, и я понял, что ей хочется прикоснуться к ребенку, и, дав знак няне, взял мое дитя в руки. Няня вышла из комнаты, и мы остались втроем. Я осторожно присел на постель и протянул ребенка моей Прекрасной. Нежная щечка ребенка прикоснулась к белой щеке моей умирающей Жены, но так, чтобы дитя не давило на нее.

И я заметил, что Мирдат, Жена моя, стремится протянуть руки к дитяти, и я приложил руки ребенка к слабым ладоням моей Прекрасной. С предельной осторожностью я держал младенца над Женой, так, чтобы очи моей Умирающей и Единственной заглянули в детские глазки. Через несколько мгновений, которые показались мне вечностью, моя Прекрасная закрыла глаза и затихла. Тогда я унес ребенка к няне, которая стояла за дверью. А потом закрыл створку и вернулся к моей Единственной, чтобы мы провели последние мгновения вместе.

Тихо лежали руки моей Жены, но вдруг они, как будто что-то разыскивая, шевельнулись, и я взял их в свои огромные ладони с предельной заботой, и так прошло немного времени.

А потом глаза ее открылись, спокойные, серые и как будто бы недоумевающие. Голова ее качнулась вбок на подушке, и, когда она увидела меня, боль забвения оставила ее глаза, и Жена посмотрела на меня чуть окрепшим взглядом, чтобы выразить милую ласку и полное понимание.

Я нагнулся над ней, и глаза Мирдат молча сказали, чтобы на оставшиеся нам последние мгновения я взял ее руки в свои. И я тихо опустился на постель и поднял ее с предельной нежностью, и она во внезапном и странном покое приникла к моей груди – потому что Любовь дала мне умение держать ее, подарила моей Прекрасной отдохновение в последние мгновения жизни.

Так мы снова соединились. Любовь словно бы приказала помедлить реявшей над нами смерти, потому что дремотный покой окутал даже мое истерзанное сердце, не знавшее в эти томительные часы ничего, кроме жуткой боли.

И я тихо шептал моей Прекрасной о нашей любви, и глаза ее отвечали… странно прекрасными и жуткими были эти мгновения на грани вечности.

И вдруг моя Прекрасная тихо шепнула. Я осторожно нагнулся, чтобы услышать, тогда моя Единственная вновь шевельнула устами, и я услышал свое любовное имя, которое она дала мне в беспредельно милые месяцы нашей совместной жизни. Тут я вновь заговорил о своей любви, которая продлится и после смерти, и в этот миг свет померк в ее глазах, и моя Прекрасная рассталась с жизнью на моих руках… Моя Прекрасная…

Глава II

Последний редут

После того как моя Мирдат, моя Красавица, умерла, оставив меня в одиночестве, я испытал беспредельно жуткую боль, томление, которого не выразить никакими словами, ибо только что ее любовь открывала передо мной весь мир, а теперь, познав все радости жизни и истинное счастье, я низвергся в уныние и горе, о которых незачем и говорить.

И все же я снова взялся за перо, и вот почему: дело в том, что с недавних пор чудесная надежда начала крепнуть во мне, ибо в ночных своих снах я стал переноситься в мир грядущего, открывавший мне странные, невозможные чудеса и вернувший для меня радость жизни, так как там, в бездне времени, мы с Мирдат соединились вновь после скорбной разлуки, значит, нам суждено снова встретиться – когда протекут века и на земле воздвигнется величественное и могучее чудо.

Простите же мою странную повесть, ибо я не смею умалчивать о столь невероятных событиях. Приступая к своему труду, я надеюсь обрести некоторое облегчение и, быть может, вселить надежду в сердце другого бедного страдальца, на чью долю выпадет подобная участь… Пусть кое-кто, прочитав это, скажет, что такого не было и не могло быть, пусть некоторые будут спорить со мной, но я не стану им отвечать, только скажу: читайте! Ну а потом пусть каждый обратит свой взор к вечности… на ведущие к ней Врата. Словом, приступаю к рассказу.

В последнее время меня начали посещать видения. Они не были подобны сновидениям; напротив, я как бы просыпался в темном будущем мира, после смерти нашего Солнца, и, бодрствуя в том будущем, видел в обратной перспективе наш нынешний век словно бы сотканным из мечтаний – реальных для души моей, но казавшихся сказочными в том будущем, осененных необычайным миром и светом.

Просыпаясь в грядущей Вечной Ночи, что окутает еще наш с вами мир, первым делом я видел вокруг себя смутную мглу. Потом она рассеивалась, и я начинал видеть Край Тьмы, освещенный там и здесь загадочными огнями. Пробуждаясь в том будущем, я не ощущал своего невежества, но чувствовал, что владею полным знанием о том, что существует в Ночной Земле. Так человек, просыпаясь утром, немедленно осознает, что проснулся, вспоминает все имена и познания своего времени, в котором воспитан и живет. И память о настоящем, о нынешнем нашем времени, о жизни моей, которая влачится теперь в предельном одиночестве, гнездилась где-то в моем подсознании.

В самых первых своих видениях я ощущал себя молодым человеком семнадцати лет. Память говорит мне, что я впервые очнулся – или, так сказать, пришел в себя – в том будущем, стоя в одной из амбразур Последнего Редута, огромной пирамиды из серого металла, которая служит обиталищем последним миллионам людей, надежно охраняя их мир от убийственных сил.

И столь полон я знаний об этом месте, что едва могу поверить в то, что никто, кроме меня, не знает о нем, посему простите мне излишнюю уверенность. Я легко могу забыть про необходимые подробности, ибо превосходно знаю все, что еще будет там. Будущий я – стоявший и глядевший – был скорее не зрелым мужем нашего века, а молодым человеком, обладающим всеми естественными жизненными познаниями, которые можно накопить за семнадцать лет жизни. Хотя до своего первого видения я нынешний ничего не знал о будущем существовании, но пробудился в нем совершенно естественным образом – так просыпается человек, увидев сверкающее утреннее солнце, зная и название светила, и все остальное. Словом, я стоял в огромной амбразуре, ощущая, что знания или память о настоящей моей жизни скрывается в недрах моего существа в окружении ореола снов, и тем не менее осознанно тоскуя по своей Единственной, которую и там знал под именем Мирдат.

Как я уже говорил, в своем первом видении я стоял в амбразуре, устроенной наверху Пирамиды, и смотрел наружу, на северо-запад, через некое подзорное стекло, ощущая полноту молодости и стремление к приключениям, но тем не менее не без опасений в сердце.

Вмещая своим умом все знания, положенные в той будущей жизни, я, человек настоящего времени, до того мгновения не знавший о своем будущем существовании, вдруг очутился в далеком будущем, вспоминая годы, проведенные мной в той странной Земле, и лишь где-то вдали за ними маячили туманные познания нашего века, а может быть, и не только его.

Сквозь странное подзорное стекло я глядел на северо-запад – на ландшафт, знакомый мне во всех подробностях, названиях и расстояниях от центра Пирамиды – точки, не обладавшей ни длиной, ни шириной; изготовленная из полированного металла, она располагалась в Комнате Математики, где я ежедневно занимался.

На северо-запад глядел я, и в широком поле зрения моего ясно горели огни над Красной Ямой, что находится прямо под колоссальным подбородком Северо-Западного Дозорного. Тварь эта взирала на Пирамиду «от начала – и будет смотреть до того, как откроются ворота вечности», вспомнилась мне строка Эйесворпт, поэта древнего тогдашнего времени, но для нас с вами – обитателя невероятно далекого будущего. И вдруг все словно померкло, потому что, обратившись к глубинам своего существа, я увидел – словно во сне – Солнце и все великолепие нашего нынешнего века. Я был потрясен.

Тут я должен пояснить вам, что, внезапно попав из нынешнего века в ту жизнь, я – тот юноша в амбразуре – вдруг вспомнил свою нынешнюю жизнь как видение, пришедшее от начала вечности, от зари времен. О! Боюсь, что еще не сумел объяснить достаточно ясно, что и я, и он были едины – слились в одну душу. Находясь в удаленнейшем будущем, он как бы прозревал ту жизнь, которую веду я в нынешнем веке; и я из нашего времени наблюдал за ходом жизни, которая еще только состоится. Сколь великое чудо!

И все же не буду утверждать, что до пробуждения в том будущем времени я не обладал никакими знаниями об этой жизни. Дело в том, что, осознав себя там, я обнаружил собственную уникальность, отделявшую меня от прочих юношей; оказалось, что я обладал смутными – как будто бы визионерскими – познаниями о прошлом, смущавшими и даже сердившими ученых людей того времени. Впрочем, не будем об этом. Однако я знаю, что с того мгновения мои знания о прошлом и уверенность в них удесятерились.

Итак, к делу. Но прежде чем следовать дальше, я должен рассказать еще об одном: в миг своего пробуждения в том юном теле я сразу же ощутил всю тоску по моей любви, и прежнее дремотное воспоминание обрело реальную боль – я вдруг понял и осознал свою утрату.

Словом, я, тот молодой и сильный, испытывал странное томление по моей Прекрасной и, зная, что некогда она была моей, считал, что и Мирдат, как и я, может обрести новую жизнь.

Заканчивая свое отступление, скажу, что удивился открывшемуся в памяти неведомому доселе солнечному свету и великолепию нынешнего века, пронзившим тогда сумрак моих видений и новые мои знания… удивился и вскричал, обозвав невеждою Эесворта. На какое-то время я был буквально ошеломлен тем, о чем догадывался и что ощущал, и все это время во мне крепла тоска по той, кого я потерял в древние дни… той, что пела мне в этой светлой сказке, оказавшейся истинной реальностью. И мысли, присущие мне в том веке, с проницательным удивлением обратили свое течение к заливу Забвения.

Наконец оставив туманный морок снов и воспоминаний, я снова вернулся к непостижимой тайне Ночной Земли, которую рассматривал сквозь эту амбразуру. Никто и никогда не уставал взирать на жуткие тайны того Края; стар и млад от ранних дней до самой смерти вглядывались в черный и чудовищный мрак, укрывавший Ночную Землю и последнее убежище человечества.

Справа от Красной Ямы простиралось длинное волнистое свечение, которое у нас называлось Долиной Красного Огня, а за нею начинались тоскливые черные мили, освещаемые только холодным светом Равнины Голубого Огня.

Там, ограничивая известные земли, лежала цепь невысоких вулканов, освещавших далекие Черные Горы, на которых сияли Семь Огней, не сошедших с места и не изменившихся за целую вечность; даже великая подзорная труба не могла поведать о том, что они из себя представляют, и ни одному вышедшему из Пирамиды искателю приключений не удалось вернуться назад с рассказом о них. Тут я должен заметить, что внизу, в великой Библиотеке Редута, хранились истории – повествования об открытиях тех, кто осмеливался ступить на жуткие просторы Ночной Земли, рискуя не только жизнью, но и самой душою.

Словом, случившееся со мной было настолько странно и удивительно, что я не без отчаяния представляю свою цель: так много нужно мне сказать, но так мало слов дано человеку, чтобы он мог описать то, что лежит за пределами существующих познаний Народов.

Разве сумеете вы ощутить известные мне во всей своей подлинности величие, реальность и ужас Земли, о которой я повествую? Человечество с его короткой письменной историей помнит последние великие события, однако как мало мы знаем о годах, отстоящих от нас на века, на тысячелетия. Ну, а мне предстоит описать на этих считаных страницах будущую жизнь во всем пышном цвете, существовавшем внутри и снаружи великой Пирамиды, так, чтобы читатель уразумел истину моих слов. История Великого Редута простиралась в прошлое не на считаные тысячелетия, а на многие миллионы лет. Свою раннюю историю люди того века начинали с времен, когда тусклое Солнце еще светило в небе нашего мира. Но от более ранней поры не сохранилось ничего, кроме мифов, а люди здравомыслящие и мудрые считали, что к подобным материям следует относиться самым осторожным образом, и потому вовсе не верили им.

И я… как донести свои знания до будущего читателя? Ничего из пережитого мною просто не может быть; и все же я вынужден рассказывать свою повесть, потому что великие чудеса переполняют мое сердце и я должен облегчить душу, попытавшись рассказать вам о том, что было со мной самим, и о том, что ждет все человечество. Начну с воспоминаний этого юноши из далекого будущего – моих собственных воспоминаний – о детских днях, когда няня того века качала колыбель, напевая песенку о сказочном Солнце, давным-давно шествовавшем над чернотой, ныне окружавшей Пирамиду. Такое вот страшное будущее видел я глазами этого юноши.

Вернемся к моей повести. Справа, то есть к северу, на невысоком холме в черной дали тонула Обитель Безмолвия. Окна этого Дома сияли множеством огней, но оттуда не исходило ни единого звука.

Неисчислимое количество лет светили эти ровные огни, и ни разу от Обители не донесся даже шепот – а его, без сомнения, уловили бы наши чувствительные устройства. Ну а опасность, которую таил в себе этот Дом, считалась самой серьезной во всем Краю.

Вокруг Обители Безмолвия пролегала Дорога Безмолвных. Дорога эта выходила из Неведомых Земель, возле обиталища Нелюдей, из-под полога зеленого светящегося тумана, и о ней мы ничего не знали, кроме того, что из всего окружавшего Могучую Пирамиду лишь эта дорога была создана в давние века физическим трудом человека. Об этом были написаны тысячи – если не более – книг; и все они противоречили друг другу, как всегда случается в подобных вопросах.

Так было с Дорогой Безмолвных, так было и с разнообразными Чудовищами: о них повествовали целые библиотеки. Помню, как я стоял на центральной движущейся дороге, пересекавшей тысячное плато Великого Редута. Она находилась в шести милях и тридцати фатомах над равниной Ночной Земли и была примерно в милю шириной. Словом, через несколько минут я оказался у Юго-Восточной стены и, став у Великой Амбразуры, увидел Три Серебряных Пламенных Жерла, которые сверкают на юго-востоке перед Кивающим Вдалеке. К югу от этой твари, но чуть ближе к Пирамиде, высилась колоссальная туша Юго-Восточного Стража. Направо и налево от приникшего к земле чудовища горели факелы, отстоявшие, должно быть, на полумилю от него, но отбрасывавшие довольно света, чтобы высветить склоненную вперед голову неусыпно бдящего чудовища. Тут с востока – мрачного, лишенного света востока, – нарушая тишину Часов Сна, донесся далекий ужасный звук – странный смех, глубоким громом прокатившийся над горами. Звук этот доносился иногда из Неведомых Земель, что лежали за Долиной Псов, и мы назвали тот дальний и неведомый край «Землей, откуда приходит Великий Смех». Много раз приходилось мне слышать этот хохот, и всякий раз он заставлял содрогаться мое сердце, напоминая о том, насколько мал человек и какой предельный ужас окружал последние миллионы людей, населявших наш мир.

Тем не менее прежде я уже слышал этот смех достаточно часто, а потому не стал отвлекаться от своих мыслей. Через некоторое время звук растворился в лежавшей на востоке тьме, и я обратил свою подзорную трубу к Яме Гигантов, которая лежит на юг от Печей. Гиганты следят за Печами, и красное пламя бросает причудливые дрожащие тени на жерло Ямы. Я даже заметил Гигантов, вылезавших из Ямы, но из-за пляски пламени их силуэты казались расплывчатыми. Вокруг было много интересного, и я принялся смотреть по сторонам.

За Ямой Гигантов черным лбом поднимался мыс, отделявший Долину Псов, где обитали чудовищные ночные собаки. Свет Печей озарял чело этого мыса, так что я постоянно видел, как какие-то твари выглядывают из-за края его, бросают взгляд на пламя Печей и быстро прячутся в тени.

Так было несчетные века, и мыс этот назывался у нас «Мысом, из-за Которого Выглядывают Странные Твари» – такое имя он носил и на картах того мрачного мира. Повесть свою я способен продолжать бесконечно; хотя и боюсь утомить вас, я все же должен рассказать о стране, которую вижу сейчас, когда заношу на бумагу мысли. Эту страну я вижу с той мерой ясности, которую допускают мои скитания в безмолвных и тайных областях, населенных странными и жуткими созданиями (хотя собственное сознание мое и бунтует, не зная, где именно находится мое тело). Итак, продолжим: Дорога Безмолвных протянулась передо мной, и я вглядывался – как было уже много раз – в подзорную трубу, потому что сердце мое всегда трепетало при виде Молчаливых.

И наконец посреди серых миль пронзавшей ночь Дороги я увидел одного из них – покрытую плащом фигуру, неторопливо шествовавшую вперед, не глядя ни направо, ни налево. Такими они были всегда. В Редуте рассказывали, что Безмолвные не причинят вреда человеку, если тот будет держаться подальше от них, но подчеркивали, что мудрый не подойдет к ним. Вполне согласен с этим суждением.

Взгляд мой, миновав Молчаливого, направился туда, где дорога, забирая на юго-восток, в одном месте была озарена странным пламенем Жерла Серебряного Огня.

Потом она поворачивала к югу за Темным Замком, а там переходила на запад, скрываясь за гороподобной тушей Южного Стража, самого огромного среди всех осаждавших Пирамиду чудовищ. Подзорная труба открывала его мне со всей ясностью – бдящую и внемлющую гору, которую мы называли Стражем Юга. Приземистый и громадный, крючился он над бледным сияющим Куполом.

Насколько мне известно, много было написано о странном колоссе, который вырос из тьмы южных земель, неведомых нам, миллион лет назад. Люди, которых называют монструваканами, заметили, что чудовище это постепенно приближается к Пирамиде, и написали о передвижении его множество книг, с древних пор хранящихся в библиотеках.

Тут я должен пояснить, что монструваканы существуют издревле; они обязаны следить за великими Силами, Чудовищами и Тварями, которые окружали Пирамиду, измерять и записывать, хранить полное знание обо всем. Словом, если из тьмы высовывалось какое-нибудь мерзкое рыло, запись об этом навсегда оставалась в анналах.

Вот что расскажу еще о Южном Страже: миллион лет назад, как я уже сказал, он появился из тьмы на юге и двенадцать тысячелетий приближался, постепенно увеличиваясь в размерах, да так медленно, что человек за год не смог бы заметить его перемещения. Тем не менее Страж двигался; он уже заметно приблизился к Редуту, когда перед ним из земли медленно вырос сияющий купол. Свет его преградил путь Чудовищу, и уже целую вечность глядело оно на Пирамиду над бледным сиянием купола, не имея силы приблизиться к ней.

После этого многие стали доказывать, что не только злые силы действуют в Ночных Землях вокруг Последнего Редута; и мысль эту я нахожу мудрой. Нельзя сомневаться в том – и об этом свидетельствуют многие факты, – что, хотя Силы Тьмы всегда стремились приблизить Конец Человека, существовали и другие Силы, которые сражались с грядущим Ужасом – сражались способами, непонятными и немыслимыми для человеческого рассудка. И об этом я еще поведаю вам.

Прежде чем я продолжу рассказ, позвольте сообщить некоторые сведения, до сих пор сохранившиеся в моей памяти. Тогдашнее человечество не обладало достоверными познаниями о приходе этих чудовищ и злых сил, ибо они объявились прежде, чем начали составляться Анналы Великого Редута. Но это случилось еще до того, как Солнце угасло и черные небеса перестали давать тепло этому миру. Однако в моей повести нет места этим событиям, и я должен ограничиться тем, что точно известно мне.

Действительно, Зло явилось на Землю в Дни ее Сумерек (факт этот можно считать достоверным, хотя и не без капли сомнений; так и мы в наше время не во всем верим повести о Сотворении Мира). Достижения древних наук – для нас с вами находящихся в далеком будущем – пробудили могучие Внешние Силы, позволили некоторым Чудовищам и Нелюдям преодолеть Барьер Жизни, чудесным образом охраняющий нас ныне. В результате этого на Земле материализовались и вывелись жуткие твари, сумевшие в конце концов запереть в осаде людей. Ну, а тем из этих тварей, кто не имел силы принять материальный облик, было попущено иметь власть над жизнью человеческого духа. Эти ужасные существа наполняли мир беззаконием и растлением, и наконец люди, сохранившие здравый рассудок, сплотились и построили Последний Редут. Так в сумерках мира то, что мы назвали бы его Концом, стало Началом.

Люди построили огромную Пирамиду, насчитывавшую тысячу триста двадцать этажей; толщина и прочность всех перекрытий соответствовала необходимости. Высота этой Пирамиды превосходила семь миль почти на милю; на самой макушке высится башня, где несут свой дозор монструваканы. Однако в каком уголке Земли построен Редут, я не знаю, могу только сказать, что находится он в Великой Долине, о которой я еще расскажу в должное время.

Когда Пирамида была построена, Великие Множества, участвовавшие в строительстве, вошли внутрь и затворились в своем великом доме. Так началась Вторая История этого мира. Разве возможно записать ее на считаных страницах! Конечно, задача моя – какой я ее вижу – чересчур велика для одной жизни и единственного пера. И все же перейду к делу.

Шли сотни и тысячи лет, и во Внешних Землях, за пределами власти Редута, крепли могучие расы жутких созданий, полулюдей-получудовищ, злых и ужасных. Они шли войной на Редут, но суровая металлическая гора отражала любой натиск с большими потерями для нападавших. Нападений было много, и наконец Пирамиду окружили электрическим кольцом, воспламенив его от Земного Тока. Все отверстия внизу Пирамиды – на полмили от Земли – запечатали, и началась Вечность, отданная спокойным наблюдениям, – до того дня, когда истощится сам Земной Ток.

Уходили забытые столетия, и Твари время от времени нападали на отряды отважных бойцов, выходивших из Пирамиды, чтобы исследовать тайны Ночных Земель. Из подобных походов возвращались немногие: тьма полна глаз, и Силы и Власти Зла ведают, что творят.

Вечная Ночь овладевала Землей, Силы Ужаса росли и крепли. Новые, еще более колоссальные чудища во множестве являлись из пространства и Внешних Измерений, адовой стражей окружив одинокую и огромную гору, в которой человечество ожидало своего конца. И так было всегда.

Коряво и неумело, отчаиваясь в собственных способностях, пытаюсь я обрисовать начальную пору существования государства, странного для нашего нынешнего восприятия, но такого естественного для далекого будущего человечества…

Однажды объявились Гиганты, порожденные зверолюдьми и чудовищами. Разнообразными были эти создания. Разумом и познаниями в механике они напоминали людей: те зверолюди, что были поменьше ростом, знали технику и умели прокладывать подземные дороги. Как и люди, они нуждались в воздухе и тепле и, увы, превосходили нас в крепости тела так, как, скажем, взрослый мужчина превосходит невинного младенца. Надеюсь, вы поймете мои объяснения.

Продолжим мой рассказ о Ночных Землях. Южный Страж, как я уже объяснил, отличался от прочих чудовищных Дозорных, которых всего было четверо: двое на северо-западе и юго-востоке – о них я уже рассказывал, – а двое других несли стражу на юго-западе и северо-востоке. Недвижные и безмолвные, застыли они во тьме вокруг Пирамиды. Тем не менее мы знали, что гороподобные туши внимательны, упорны и обладают интеллектом.

Спустя какое-то время скорбные звуки, доносившиеся из-за серых дюн, из Страны Стонов, лежавшей к югу на полпути между Редутом и Южным Стражем, стихли. С помощью движущихся дорог я перебрался на юго-западную сторону Пирамиды, чтобы заглянуть оттуда в недра Глубокой Долины, на самом дне которой – в четырех милях от поверхности – находилось Жерло Красного Дыма.

Имея в поперечнике всего лишь одну милю, временами оно наполняло клубами всю долину и становилось похожим на горячий кровавый зрачок за густыми облаками. И все же алый дым никогда не поднимался высоко над Долиной. Все, что располагалось за ней, всегда было видно отчетливо. Над огромным обрывом высились башни высотой около мили – серые и безмолвные, и на них почивало сияние.

Дальше на юго-запад громоздилась огромная туша Юго-Западного Стража, перед ней из земли поднимался луч, который мы звали Глазным, ибо этот серый столп освещал правый глаз чудовища и позволял нам исследовать его в течение несчетных тысячелетий. Одни утверждали, что глаз глядел сквозь луч прямо на пирамиду, другие говорили, что он освещал чудовище и был создан Иными Силами, преграждавшими дорогу Злу. Как бы то ни было, я стоял в амбразуре и глядел на тварь через свою подзорную трубу. Меня не покидало ощущение, что чудовище смотрит прямо на меня, не моргая и словно бы сознавая, что я смотрю на него. Я просто чувствовал это.

К северо-западу располагалось Урочище, Где Безмолвные Убивают. Его так назвали потому, что примерно десять тысяч лет назад из Пирамиды вышли люди; они сошли с Дороги Безмолвных и, войдя в то Урочище, были немедленно уничтожены. Все это рассказал единственный уцелевший; он умер очень быстро, ибо сердце его замерзло. Причин его смерти я не могу объяснить, но так сказано в Анналах.

Далеко за Урочищем, Где Безмолвные убивают, в самом устье Западной Ночи, находилось обиталище Нелюдей; там Дорога Безмолвных терялась в тускло-зеленом светящемся тумане. Я не знал об этой местности, хотя она привлекала к себе внимание наших мыслителей и мечтателей; некоторые утверждали, что за Урочищем находится безопасное место, очень отличающееся от Редута (если воспользоваться нашими современным языком – «как небо от земли»), и что дорогу к нему преграждали Нелюди. Я пишу, не имея возможности ни подтвердить, ни опровергнуть эти сведения.

Позже я перебрался к северо-западной стене Редута, чтобы обратить подзорную трубу к Стражу Северо-Востока – Коронованному; дело в том, что в воздухе над его огромной башкой всегда висело синее светящееся кольцо, бросавшее странный свет на чудовище и – не имея сил выхватить из тени всю морду его – освещавшее колоссальное морщинистое чело, о котором была написана целая библиотека. Ухо, торчавшее над затылком, всегда было обращено к Редуту, и в прошлом некоторые наблюдатели утверждали, что видели, как оно вздрагивает; однако в наши дни никто не замечал ничего подобного.

Позади Стража, неподалеку от Великой Дороги, было Место, Где Безмолвные Никогда Не Бывают. С дальней стороны его окаймляло Море Гигантов, а на противоположной стороне его шла дорога, которая всегда называлась Дорогой У Тихого Города, потому что проходила мимо Урочища, где постоянно горели ровные и неподвижные, как бы городские огни, однако ни одна труба не обнаруживала там признаков жизни. И ни разу там не померк даже один огонек.

А позади опять был Черный Туман. Тут же, позвольте мне сказать, кончалась Долина Псов, тянувшаяся к огням Тихого Города.

Вот я и рассказал вам об этой земле и населяющих ее тварях… о земле, на которой стоять Пирамиде до Судного Дня, когда Земной Ток иссякнет, оставив нас бессильными жертвами Стражей и Вечного Ужаса.

Там я стоял, сосредоточенно глядя вперед, как может стоять лишь рожденный в том мире и обладающий всеми познаниями о нем. После, задрав голову, я поглядел вверх и увидел над собой серую металлическую гору, уходящую в неизмеримую даль вечной ночи. Эта мрачная металлическая стена тянулась на шесть полных миль, спускаясь к равнине.

Глава III

Тихий зов

Я часто слыхал – не только в Великом Городе, располагавшемся на тысячном этаже, но и в других городах, занимавших тысячу триста двадцать этажей Пирамиды, – что где-то в пустынях Ночной Земли существует еще одно Убежище, вместившее другую часть человеческой расы, ее последние миллионы, вознамерившиеся сражаться до самого конца. Эту историю я слышал во многих городах Великого Редута, которые стал посещать, когда мне исполнилось семнадцать лет. Путешествия мои продолжались три года и двести двадцать пять дней, чтобы я мог провести по одному дню в каждом городе, – так было принято при воспитании молодежи.

Воистину, это было великое путешествие, и оно познакомило меня со многими людьми, узнать которых значило полюбить их. Тем не менее более встречаться нам не пришлось, потому что в жизни нашей не было свободного времени: каждый из нас трудился ради общего блага и безопасности Редута. Конечно, мы всегда много путешествовали, но людей были миллионы, а я был еще очень молод. Итак, где бы я ни оказывался, повсюду рассказывали о Втором Убежище. Когда у меня находилось время, я знакомился с книгами о нем и прочел изрядное их количество. Некоторые древние труды говорили о Втором Убежище как о реальном факте; но теперь Анналы читали лишь Ученые, которые сомневаются во всем, а не только в том, что прочли. Так уж среди них заведено.

Однако сам я никогда не испытывал даже малейших сомнений в том, что Второе Убежище действительно существует, – с того самого дня, когда впервые услышал о нем от нашего Мастера над Монструваканами, занимавшего со всеми своими помощниками Наблюдательную Башню на вершине Пирамиды.

Тут позвольте мне сказать, что мы с ним были как родные и нас связывала тесная дружба, хотя он был зрелым мужем – а я еще юнцом. Словом, когда мне исполнился двадцать один год, он назначил меня на службу в Наблюдательной Башне. Мне весьма повезло, потому что в огромном Редуте такое назначение считалось огромной удачей, ибо и в те дни тайны внешнего мира привлекали людей, как нас сейчас привлекают астрономические загадки.

Не хочу, чтобы вы подумали, что я добился подобной чести лишь по дружбе с Мастером над Монструваканами; выбор его был обусловлен весьма вескими основаниями. Дело в том, что я был наделен загадочным даром – в Редуте его называли Ночным Слухом, хотя эти слова не точны и описывают отнюдь не все. Дар сей посылался нечасто, и среди населявших Пирамиду миллионов не было никого, кто владел бы им в большей степени, чем я.

Посему я мог слышать невидимые вибрации эфира без записывающих инструментов и много лучше других различал постоянно приходившие из вечной тьмы вести. Представьте, как вслушивался я во мрак, мечтая услышать голос, не певший в моих ушах целую вечность; впрочем, он часто звенел в моих снах-воспоминаниях, так что мне даже казалось, что Мирдат Прекрасная шепчет моей душе сквозь дрему далеких веков.

И вот однажды в пятнадцатом часу, во Время Сна, бодрствуя, я размышлял о любви, все еще жившей в моей душе, и дивился тому, что память о любимой с незапамятных времен сохранилась в моих воспоминаниях и мечтах. И столь чистой и четкой вдруг сделалась моя память, что грезы, вполне подобающие молодому человеку, вдруг открыли мне затерявшуюся в эонах Единственную во всей ее нежной красе.

Застыв на месте, внемля только своим мыслям, я вдруг с восторгом вздрогнул, словно от удара, ибо до моего Духовного Слуха донесся шепот.

Четыре года, с семнадцати лет, я ждал – и вот наконец услышал его. Голос этот я узнал в тот же миг. И все же – наученный мудрости – не назвал своего имени, но силой разума послал в ночь Слово Власти (это в той или иной степени может сделать каждый). Более того, я знал, что та, что негромко звала меня, услышит Слово и без приборов, если это действительно Она. Ну а если я услышал лживый оклик Злых Сил, хитроумных чудищ или – как иногда случалось – доносившийся из Дома Безмолвия, который часто протягивал лапу к нашим душам? Нежить, создание тьмы, не способна произнести Слово Власти – так было от вечности.

Пока волнение сотрясало тело мое, пока я пытался прогнать напряженность, мешающую восприимчивости, Слух мой уловил вернувшееся из ночи духовное биение Слова Власти. И тут все доброе в моей душе вскричало: Мирдат! Мирдат! Мирдат! В это мгновение Мастер над Монструваканами вошел в помещение Наблюдательной Башни, где я находился; увидев мое лицо, он застыл на месте. Не обладая Духовным Слухом, Мастер был мудр и вдумчив, он весьма ценил мой дар и, кроме того, пришел от приемного инструмента. Уловив искаженное прибором биение Слова Власти, мой друг принялся искать меня, чтобы прибегнуть к возможностям моего дара.

Я уже рассказывал ему свою повесть, говорил о своих думах, воспоминаниях, и о пробуждении в Пирамиде, и о том, что было до того. Мастер внимал мне с сочувствием, со смущенным и удивленным сердцем; в те времена человек имел возможность спокойно рассказывать такое, что в нашем столетии сочли бы глупостью или прямым безумием. Тонкие искусства, результаты неведомых нам исследований позволили людям научиться понимать многое из того, что ныне еще закрыто для нашего восприятия… так и мы невозмутимо внимаем речам, которые во дни наших отцов назвали бы бредом.

Рассказывая Мастеру о произошедшем, я продолжал вслушиваться, однако как будто бы ничего не слышал, кроме отголосков далекого смеха. В тот день ничего более не произошло.

Хочу здесь объяснить вам, что более или менее отчетливые воспоминания время от времени позволяли мне вступать в диспуты с нашими учеными мужами, сомневавшимися в том, что прежде над Землей был свет и существовало Солнце, хотя о чем-то подобном и упоминалось в стариннейших из Анналов. Многое в моих видениях казалось им сказкой, которая, завораживая сердца, возмущала умы, отказывавшиеся принимать то, чему радовалось сердце; так и в нашем веке иные воспринимают чудо поэзии. Однако Мастер над Монструваканами выслушивал все мои слова, хотя я не умолкал часами, извлекая из памяти все новые и новые повести. И все Монструваканы, оставив свои инструменты, наблюдения и записи, собирались тогда вокруг меня; даже сам Мастер бывал столь увлечен рассказом, что не замечал их прихода.

Но потом он вспоминал о происходящем и отсылал всех обратно к делам – тем не менее, на мой взгляд, они уходили смущенные и взволнованные, рассчитывая на продолжение, и всегда удивлялись и задавали вопросы.

Так было и с теми учеными, которые не служили в Наблюдательной Башне; они жадно слушали меня, но… не верили. О! Меня могли слушать с первого часа, звавшегося у нас «рассветным», до пятнадцатого, которым начиналась ночь (так было распределено у нас время суток). Иногда я обнаруживал среди собравшихся тех, кто обладал чрезвычайно глубокими познаниями. Они видели в моих рассказах свидетельство истины; впрочем, таких было немного. Спустя некоторое время верящих стало больше, и вместе с сомневающимися они были готовы слушать меня хоть целыми днями, хотя у меня было достаточно дел.

Конечно, Мастер над Монструваканами верил в мои рассказы с самого начала – а мудрость помогала ему понимать меня. И я любил его за это, как подобает любить друга.

Словом, как вы уже поняли, что я сделался известным всей Пирамиде; повести мои расходились по тысяче городов, спускаясь даже на сотню миль в самый нижний ярус полей, расположенный в глубинах Земли под Редутом. Оказалось, что даже пахари успели услышать о моих снах, и они окружали меня с вопросами всякий раз, когда мы с Мастером над Монструваканами спускались вниз по какому-нибудь делу, связанному с Земным Током и нашими Приборами.

О Подземных Полях – в том веке мы звали их просто Полями – я напишу немного, хотя они и являются величайшим сооружением этого мира, и даже сам Последний Редут мал рядом с ними. В сотне миль под землей, далеко от основания Пирамиды, лежит последнее Поле, от края до края занимая сотню миль в обе стороны; Полей этих триста и шесть, каждое верхнее по площади меньше нижнего. Они постепенно уменьшаются, и самое верхнее поле находится под нижним этажом Великого Редута, простираясь на четыре мили в каждую сторону.

Словом, лежащие друг под другом Поля образуют колоссальную пирамиду, погруженную в недра земли.

Стены этой пирамиды сооружены из серого металла, как и сам Редут, – в каждом поле устроены опорные столбы и пол, и любую из этих конструкций можно назвать чудом. Сооружение это надежно и прочно, никакие чудовища не способны проникнуть в просторный сад.

В нужных местах подземные угодья освещены Земным Током, его животворящий поток оплодотворяет почву, дарует жизнь и соки растениям и деревьям, каждому кусту и созданию природы.

На устройство Полей ушел, должно быть, миллион лет; при этом перекрыли и не знающую дна Трещину, из которой исходит Земной Ток. В сей подземной стране есть свои собственные ветры и воздушные течения, и, как говорит мне память, они никак не связаны с огромными вентиляционными шахтами Пирамиды. Впрочем, в этом я могу и ошибиться, потому что мне не дано знать всего о Великом Редуте, ибо никому из людей не под силу вместить все эти познания.

Мне достаточно знать, что мудро устроенные ветры реяли над подземной страной, их здоровые и ласковые прикосновения колыхали колосья, будили по весне шелковый смех маков. Многие люди спускались в Поля на прогулку – группами или поодиночке, как бывает и в наши дни.

И, встречая там очередную из тысяч влюбленных пар, я всякий раз вспоминал о своей милой; о тихом ее голосе, время от времени говорившем со мной столь негромко, что, даже обладая Духовным Слухом, я не мог понять ее слов, как бы ни вслушивался. Иногда я и сам звал ее.

В Пирамиде издревле существовал закон – проверенный и здравый. Он устанавливал, что ни один мужчина не имеет права выйти в Ночную Землю до достижения им двадцати двух лет; женщины вообще не обладали таким правом. Ну а тот, кто, достигнув подобного возраста, стремился испытать себя в подобном приключении, должен был выслушать три лекции об известных в Пирамиде опасностях Ночного Края, а также правдивую повесть о жуткой участи и увечьях, выпадавших на долю тех, кто все-таки шел на риск. Если, выслушав все это, юноша не терял желания – и если его находили годным, – добровольцу позволяли отправиться в путешествие. Тех, кому удавалось расширить познания Пирамиды, ждали высокие почести. Но всякому, кто уходил в грозный Ночной Край, под кожу левой руки вживляли небольшую капсулу; когда ранка заживала, юноша мог направиться навстречу приключениям.

Таким образом удавалось спасти душу молодого человека: оказавшись в безвыходном положении, он должен был раскусить капсулу, и тогда немедленно находил спасение в чистой смерти. Надеюсь, вы поймете теперь, сколь предельную опасность представляла для человека Темная та Земля.

Я пишу об этом лишь потому, что мне пришлось самому совершить Великий поход через Ночную Землю, и уже тогда эта идея начинала приходить мне в голову. Негромкий зов доносился до меня все чаще, и я уже дважды посылал в вечную ночь Слово Власти. Впрочем, не имея полной уверенности, я не повторял сего поступка, ибо Словом нельзя пользоваться легкомысленно. Часто душа моя взывала к Мирдат, унося ее имя во тьму, но всякий раз мне отвечал только слабый шелест, а это значило, что говорит слабый дух или же Прибору хватает Земной Силы. Словом, долгое время я не был уверен, пребывая в томлении и тревоге.

И вдруг однажды – я как раз стоял возле приборов Наблюдательной Башни – в час тринадцатый вострепетал эфир вокруг меня так, как будто возмутилась вся пустота. И я дал сигнал к молчанию, и люди в башне застыли на своих местах, склонившись над дыхательными колоколами.

Тогда вновь послышался негромкий звук, запевший звонким зовом в моей голове: девичий голос звал меня по имени, древнему земному имени нашего с вами дня, а не того, будущего века. Я испугался, потрясенный пробудившимися воспоминаниями. И немедленно послал в ночь Слово Власти, и весь мир исполнился движения. Сразу настало молчание, а потом вострепетала пустота ночи, и биение ее слышал лишь я во всем Великом Редуте, пока не пришли самые сильные вибрации. И вот все вокруг меня запульсировало в Слове Власти, принесшем из Ночи уверенный ответ. Тогда-то – хотя я уже знал, что это Мирдат призывает меня, – я уверился в этом.

И я позвал ее по имени, воспользовавшись прибором, и немедленно получил ответ: тьма пропустила давнее полюбовное имя, которым она некогда называла меня. Тут я наконец вспомнил о людях и сделал знак, чтобы они продолжали свои дела, потому что течению Анналов не следовало нарушаться, а я уже установил связь.

Рядом со мной уже стоял Мастер над Монструваканами со скромностью юного ученого, которого позвали сделать нужные заметки, внимательно поглядывая на всех остальных – с истинной добротой. Так, не переставая удивляться, заговорил я с девушкой, обитающей в Мире Тьмы, знавшей мое нынешнее имя и то, которое дала мне любимая, носившая имя Мирдат.

Я долго расспрашивал – к своей печали. Оказалось, зовут ее здесь не Мирдат, а Наани, а еще – она не помнила моего имени; просто в библиотеке ее жилища хранилась повесть о человеке, который назывался тем любовным именем, которое она произнесла, обратившись к ночи; девушку в той книге звали Мирдат. Когда Наани услышала это имя, она немедленно вспомнила о той древней повести и ответила мне – как могла бы ответить та дева.

Словом, моя романтическая любовь исчезла, и я остался в смущении и печали, удивляясь тому, что в какой-то книге могла найтись повесть, похожая на мою; впрочем, всякому следует помнить, что все любовные истории пишутся одним пером.

Но даже тогда, в час странной и дурацкой скорби, я ощущал восторг, хотя понял это уже потом, получив возможность подумать. Девушка, позвавшая меня из глубин мрака, удивилась тому, что голос мой звучит выше, чем прежде. Она заметила это небрежно, не задумываясь, а я сразу испытал прилив надежды, потому что в нынешние дни, в нашем времени, голос мой очень низок. Я спросил ее – неужели герой той книги говорил басом; она удивилась вопросу и ответила отрицанием; дальнейшие вопросы только смутили ее.

Могло показаться странным, что мы были способны разговаривать о подобном пустяке, имея столько вопросов, которые следовало бы обсудить; если бы человек нынешнего века сумел вступить в общение с теми, кто, возможно, живет на красной планете Марс в глубях небесных, чудо такого общения едва ли могло превзойти то, что произошло, когда из Внешней Тьмы в Великий Редут прилетел человеческий голос. Истинно говорю, подобного не случалось уже миллион лет.

Как я узнал потом, новость эта быстро распространялась вниз через города к подножью Пирамиды; Часовые Заметки были полны новостей, все города пришли в волнение и возбуждение; за какой-то момент я стал более известен, чем за всю свою жизнь. Тот зов, который я слышал прежде, был весьма неопределенным, его легко можно было объяснить естественными причинами – дуновениями воспоминаний и мечтаний. Как и прежде, видения мои относились к древности мира, когда солнце еще сияло и мир был светел, и о них узнали все города – из Часовых Заметок, давших повод для бесед и споров.

Но прилетевший из тьмы девичий голос поведал мне многое; он подтвердил свидетельства древнейших Анналов, к которым до тех пор в Пирамиде относились столь легкомысленно: выходило, что посреди неведомых Внешних Земель, в уединенной дали располагается второй Редут, небольшая трехгранная пирамида не более мили высотой и трех миль в основании. Строили этот Редут на берегу дальнего моря, теперь морем уже не являвшегося. Его возвели люди, уставшие от скитаний и ночных нападений племен полулюдей-получудовищ, появившихся на Земле еще в те времена, когда над планетой властвовали сумерки. Создатель плана, по которому был построен Редут, прежде жил в Великой Пирамиде – в самом начале, – но бежал оттуда, потому что ему предстояло наказание за безответственность, вызвавшую возмущение среди порядочных людей нижнего города Великой Пирамиды.

Однако со временем страх перед множившимися ордами чудовищ и Силами, которые вырвались на свободу, укротили его. Поэтому человек этот, наделенный властной душой, спроектировал и возвел меньший Редут, в чем ему помогали четыре миллиона людей, также утомленных натиском чудовищ; даже кипучая кровь скитальцев потребовала наконец оседлой жизни.

Место для Редута было выбрано по признакам Земного Тока в огромной долине, недалеко от побережья, – ведь без Земного Тока не устоит ни одно Убежище. И пока одни сооружали, охраняли и устраивали Великий Лагерь, в котором и жили, другие трудились в огромной шахте и за десять лет углубились на многие мили, соприкоснувшись с Земным Током; источник оказался не слишком могучим, но, как они предполагали, достаточным для их нужд.

Прошло много лет, и люди возвели Пирамиду, а потом закрылись в ней, изготовили приборы и приставили к ним Монструваканов, чтобы ежедневно переговариваться с Великой Пирамидой… так было много долгих веков.

А потом Земной Ток начал слабеть… Хотя люди Малого Редута трудились много тысячелетий, они все-таки не сумели найти более сильный источник. Тогда они прекратили общение с Великой Пирамидой; их приборам не хватало сил, чтобы передавать свои послания и принимать наши.

Так, без общения, миновал, наверно, миллион лет; во втором Редуте люди рождались, женились и умирали. Их сделалось меньше; некоторые объясняли это нехваткой Земного Тока, медленно ослабевавшего, пока столетия отходили в вечность.

Примерно раз в тысячу лет среди них рождался человек, наделенный сверхчеловеческим Духовным Слухом; время от времени и до них как будто бы доносились колебания эфира… Прислушиваясь, они иногда улавливали обрывки фраз – и тем пробуждали известный интерес во всей Пирамиде: все начинали листать страницы старых Анналов, читать и описывать, посылать в Ночь Слово Власти. Иногда эти попытки были успешны – ведь в Анналах Великой Пирамиды сохранились упоминания о случаях, когда извне приходило Слово Власти, позволявшее осуществлять связь между двумя Редутами в начале второй жизни этого мира.

Но столь чувствительных сенситивов не рождалось уже более ста тысяч лет. Да и людей в Пирамиде стало не более десяти тысяч… Земной Ток ослабел и не мог более вдохнуть в людей радость жизни; они не знали цели, и тысячелетняя привычка способствовала этому.

И тут – к общему удивлению – Земной Ток внезапно набрал силу. Молодежь перестала стареть преждевременно, жизнь начала приносить радость, и детей народилось столько, сколько не было полмиллиона лет.

А потом обнаружилась и другая новость: Наани, дочь Мастера над Монструваканами второго Редута, проявила способности Духовного Слуха. Услыхав загадочные вибрации, плывущие в ночи, она рассказала о них своему отцу. Теперь у людей второго Редута, в чьих жилах текла новая кровь, хватило энергии взяться за сооружение древних приборов взамен тех, что были забыты и рассыпались в ржавую пыль столетия назад.

И они сделали механизм, способный послать весть, потому что уже не могли сделать это силой самого мозга; наверное, дело было в том, что их собственные способности ослабели после многих веков оскудения Земного Тока. Даже если бы эти люди знали все, что известно в Великом Редуте, то все равно не сумели бы воспользоваться этими способностями.

Наани предоставили право первой обратиться во тьму, чтобы узнать, существует ли посреди безмолвного мира еще одно человеческое общество или же народ Малого Редута может и взаправду считать себя одиноким.

Предстоял великий и страшный эксперимент для людей Меньшей Пирамиды – ведь одиночество весьма угнетало их. Так чувствовали бы себя мы с вами, оказавшись в одиночестве на какой-нибудь далекой звезде.

Волнение и общая напряженность помешали Наани, и посланный в ночь сигнал получился негромким; но не прошло и мгновения – и вокруг нее запульсировало торжественное биение Слова Власти. Тогда Наани крикнула людям, что слышит ответ. Нетрудно понять, почему одни плакали, другие молились, третьи молчали… но многие попросили ее позвать снова и поскорей переговорить с другой уцелевшей частью человеческого рода.

Тогда Наани обратилась в ночь со Словом Власти – и услышала имя Мирдат! Странное слово заставило ее на мгновение умолкнуть. Когда она приготовилась к ответу, прибор прекратил работу. Более в тот день разговора не получилось.

Поломка вызвала общее расстройство, но, упорно поработав над прибором и Земным Током, они поняли причину неисправности, хотя на все это ушло много времени. Тем не менее Наани слышала имя – Мирдат – и ощутила торжественное биение Слова Власти, пусть и не сумела ответить. И все то время, как я узнал потом, она испытывала странное томление, произведенное голосом, который звал Мирдат… словно бы сам Дух Любви искал пару. Трепетные звуки этого имени заставили Наани вспомнить о книге, которую читала в юные годы, но поняла лишь наполовину, потому что древние страницы повествовали старинным слогом. Речь шла о любви мужчины и Девы, которую звали Мирдат. Услышав мой зов, Наани отыскала книгу и прочла ее много раз, проникнувшись любовью к красоте этой повести.

Когда наконец прибор починили, она послала в ночь имя того человека, о котором говорилось в книге; таким-то образом я и получил основания для надежды, но и узнав все обстоятельства, почему-то не перестал надеяться.

Должен упомянуть и еще кое-что. Нередко я слышал возле себя милый негромкий смех, когда эфир трепетал от тихих и неразборчивых слов. Их, вне сомнения, произносила Наани – неискусная в использовании способностей, она все старалась ответить на мой зов… Далекий и милый голос постоянно дразнил меня.

Рассказав мне все, что я поведал вам о Меньшем Убежище, Наани объяснила, что у них не хватает пищи. Впрочем, до пробуждения Земного Тока они не подозревали об этом, потому что не ощущали аппетита и ничего не хотели; теперь же, очнувшись голодными, они ощущали недостаток вкуса во всей еде. Жителям Большой Пирамиды чувство это было теоретически понятно, но испытывать его нам никогда не приходилось.

Мы объяснили, что почва у них утратила свою силу, ей нечем напитать урожай. Требовалось много времени, чтобы Поля в Малой Пирамиде вновь ожили… Мы поведали им о некоторых способах ускорить возвращение почвы к жизни. После долгих веков бессилия они рьяно взялись за дело.

Вести быстро распространились по всему Великому Редуту, о них повествовали все Часовые Листки, снабжая многословными комментариями. Библиотеки наполнились людьми, стремившимися заглянуть в старинные Анналы, прежде забытые и воспринимавшиеся с недоверием.

Все это время мне докучали вопросами. Если бы я не проявил решительности, у меня не хватало бы времени даже для сна. Еще больше было написано обо мне и о моем Духовном Слухе, много рассказывали и о моей любви. У меня голова пошла бы кругом, сумей я прочитать все это… Впрочем, кое-что мне было приятно, но было и неприятное.

Тем не менее всеобщее внимание не избаловало меня, потому что я был занят своим делом; кроме того, я постоянно вслушивался в ночь и говорил с нею. Встречные непременно принимались расспрашивать меня, и поэтому я старался держаться в Наблюдательной Башне, где находился Мастер над Монструваканами и дисциплина была покрепче.

А потом началась новая история, точнее, возобновилась старинная песня. Я имею в виду время, последовавшее за открытием переговоров между обеими Пирамидами. Теперь мы часто слышали слова, доносящиеся из ночи. Они повествовали о жестокой нужде в Меньшем Редуте, просили о помощи. Тем не менее, послав Слово Власти, я не получал ответа – а потому опасался, что Чудовища и Силы Зла прознали об общении Редутов друг с другом.

Когда Слово Власти ответило нам биениями в ночи, из объяснений, полученных от Меньшего Редута, выяснилось, что предыдущие разговоры, которые мы испытывали Словом, вели не они. Более того, они полностью отрицали все хитроумные речи… Так мы узнали, что Чудовища и Силы пытались выманить людей из безопасного Редута. Впрочем, это было не ново, необычным оказалось только упорство и мерзкая хитрость, которой сочились подложные послания Сил Зла, правивших в Ночной Земле. Посему выходило, что эти Чудовища и Силы в точности представляли содержание разговоров, ведущихся между Пирамидами. Тем не менее им не было дано произнести Слово Власти, поэтому мы все же могли опознать, кто именно говорит из глубин Ночи.

Сии слова мои должны открыть вам, людям нашего века, некую долю еще не рожденного ужаса. Живите со спокойной и тихой благодарностью Богу за то, что страдания наши еще не столь велики.

Но при этом не надо думать, что люди того века будут считать свою жизнь мукой: подобное бытие было для них обыденным. Итак, знайте, что люди способны выдержать любые обстоятельства и приспособиться к ним – с мудростью и изобретательностью.

Тем временем во всей Ночной Земле произошло необычайное оживление, приборы постоянно отмечали действие во тьме Великих Сил, и занятые записями Монструваканы несли строгую стражу. Словом, время это несло в себе чувство новизны, пробуждения нынешних и грядущих чудес.

В Краю, Откуда Доносится Великий Смех, постоянно громыхал хохот… неуютные, потрясающие сердце раскаты бушевали над землями неведомого востока. Жерло Красного Дыма наполняло глубокую долину багрянцем; угрюмая красная пелена поднималась над ее краями, пряча за собой основания башен, расположенных на противоположной стороне.

На востоке у Печей кишели Гиганты; Печи извергали огонь… Мы не могли понять всего, что происходит вокруг, однако догадывались о смысле.

Даже от Горы Голоса, которая поднималась к юго-востоку от Юго-Восточного Стража, о котором я забыл упомянуть в своем корявом повествовании, впервые за время моей жизни донесся Звук. Анналы поминали о нем, но в Пирамиде его слышали нечасто. Звук этот, пронзительный и ни на что не похожий, вселял в души расстройство и ужас; казалось, что какая-то неведомая великанша странным голосом выкрикивает неведомые слова в ночи. Так, во всяком случае, мне казалось, и не только мне.

Словом, вся Земля пробудилась.

Силы Зла придумали и другие трюки, чтобы заманить нас в Ночные Земли. Так, однажды вострепетал эфир, и некий голос поведал о том, что отряд людей вышел из Меньшей Пирамиды и направился к нам, испытывая недостаток пищи и нуждаясь в помощи.

Тогда мы послали в ночь Слова Власти – и не получили ответа. Это весьма обрадовало наши души, потому что все мы сомневались в своих сердцах, но теперь получили доказательство, что послание это было ловушкой. Теперь я постоянно разговаривал с Наани, потому что научил ее посылать мысли через ночь, пользуясь лишь ее умением, но не перенапрягаясь, ибо умение это истощает тело и силу ума, если злоупотребить им.

И все же, хотя я учил ее правильно пользоваться возможностями мозга, слова Наани постоянно звучали негромко, кроме случаев, когда она пользовалась прибором; это я объяснял недостатком здоровья, хотя Духовный Слух у нее был отменным и лишь немного уступал моему.

Так, в непрерывном общении, постоянно делясь своими мыслями и рассказывая о делах, мы сближались душами, и во мне крепла уверенность, что мы были знакомы прежде. А посему сердце мое восторгалось.

Глава IV

Голос умолкает

Любимая, твои шаги легки над землей в ночи,

Поступь твоя лунным сиянием гонит мрак,

Память о твоих глазах зажигает в росе святые лучи…

Слышу твой голос – за тысячей гор, – и песня его так

Мучительна для осиротевшей души… Память, молчи.

И вот однажды ночью, к концу шестнадцатого часа, когда я уже собирался спать, вокруг меня вострепетал эфир, как нередко случалось в те дни, однако на этот раз в трепете сем была странная сила – и в душе моей заговорил голос Наани.

Я знал, что это она, но тем не менее не стал отвечать сразу и, получив немедленный ответ в биениях Слова Власти, спросил у Наани, почему она решила обратиться ко мне с помощью прибора. Это было странно: ведь все они спали, Монструваканы давно стояли на страже, потому что в Малой Пирамиде время сна начиналось с одиннадцатого часа. Таким образом, у них прошло уже пять часов ночи, и Наани должна была спать, а не бодрствовать в Наблюдательной Башне вне попечения своего отца. Я решил, что она воспользовалась прибором, так как голос ее звучал очень четко в моем мозгу. Однако она не стала отвечать на мои вопросы, а произнесла несколько строчек, от которых затрепетал мой дух. Начинались они словами:

Любимая, твои шаги легки над землей в ночи…

Я буквально задрожал, потому что эти самые строчки сочинил в память о Мирдат Прекрасной – в давно канувшем в вечность нашем нынешнем времени, когда та умерла, бросив меня в одиночестве. Ослабев от разыгравшейся в душе бури, от прихлынувших чувств, я немедленно обратился к Наани, чтобы она объяснила мне, откуда узнала те слова, которые заставили трепетать мое сердце.

Тем не менее она не дала мне прямого ответа и вновь повторила стихи. И мне вдруг представилось, что это не Наани, а Мирдат Прекрасная говорила со мной из Вечной Тьмы. И силой своего ума я воззвал: «Мирдат! О, Мирдат!» – и далекий слабый голос ответил моему духу из Вечной Тьмы. И голос этот был голосом Мирдат Прекрасной, но он принадлежал и Наани; и сердцем своим я понял, что мечта моя стала правдой: мне выпало вновь родиться в этом мире одновременно с моей Единственной, брачной подругой моей во все века от начала вечности. И я со всем пылом обратился к Наани, но ответа не получил; она молчала, хотя взывал я несколько часов.

Словом, в конце концов я чрезвычайно утомился и долго не мог успокоиться или заснуть, однако сон все же пришел.

Пробудившись, я первым делом вспомнил о чуде, случившемся в ночное время. Никто не мог знать эти слова, кроме духа Мирдат, моей Прекрасной, глядевшего из-за моего плеча в те давно забытые времена, когда я сочинял эти строчки и всем сердцем горевал о ней. Но ведь голос, говоривший со мной, был голосом Мирдат и Наани одновременно, так что всякий поймет, что ощущал я сердцем своим.

И я немедленно позвал Наани, а потом повторил зов; и спустя мгновение вокруг меня торжественно затрепетало Слово Власти. Всколыхнув ночь, я послал ответное Слово и немедленно услышал голос Наани – слабый, как было всегда, когда она не пользовалась прибором, а отсылала весть, пользуясь лишь своим умением.

И я принялся расспрашивать ее о том, что говорила она в прошлый раз. Но Наани сказала, что всю ночь проспала, только видела очень странный сон. Не зная, что думать, я ненадолго смутился, погружаясь в раздумья. Но вовремя вспомнил, что голос Наани несется по волнам эфира.

Она рассказала мне свой сон. Ей приснился темноволосый мужчина, рослый и облаченный в незнакомую одежду. Мужчина находился в небольшой комнатке и был настолько печален и одинок, что во сне своем она подошла к нему.

И человек этот взялся за перо, чтобы облегчить душу, излив свою печаль на бумаге. И Наани сумела понять написанное, хотя и знала, что язык незнаком ей. Но из всего, что он написал, она запомнила только одну короткую строчку, а еще – то, что сверху было заглавие, одно слово: «Мирдат». Она сказала, что странно, когда снится имя, однако предположила, что вспомнила его из-за меня. И тогда с душевным волнением я спросил, что именно написал тот рослый и скорбный незнакомец. После некоторой паузы ее далекий голос произнес те же самые слова: «Любимая, твои шаги легки над землей в ночи…» Ничего более она не помнила. Но и этого было достаточно, и, ощущая безумное ликование, я послал ей остальные строчки, сердцем ощутив, как они поразили Наани, пробуждая в душе ее воспоминания. Некоторое время и она молчала, ошеломленная несомненным доказательством. Дух ее пробудился, и она зарыдала, испуганная новым чудом.

И немедленно вокруг меня затрепетал ее голос, в котором звучали нотки, присущие Мирдат и Наани; слезы, чистые и чудесные, слышались в полных восторга словах. И как если бы перед ней вдруг открылись ворота памяти, Дева спросила меня, неужели некогда она действительно звалась Мирдат. Ослабев от предельного потрясения, я не мог сразу ответить. И она повторила вопрос, сопроводив его моим старинным любовным именем, и уверенность наполняла теперь ее далекий голос. А я все был поражен странной немотой, лишь кровь стучала в моих ушах… но мгновение это прошло, и речь полилась.

Так встретились наши души в вечной ночи. Представьте же себе Наани в том далеком мире, духом разговаривающую со мной, словно бы вышедшим из приоткрывшихся ворот памяти… из прошлой жизни, из минувшего века. И все же она видела больше, чем было дано мне в этом времени, потому что вспоминала и о том, чего я не помнил – вообще или отчасти, – вызывая у меня смятение и непонимание. Однако о нашем сегодняшнем веке мы говорили как о вчерашних событиях – но с трепетом.

И свершившееся чудо владело мной во всей полноте. Дух и сердце мои рвались к той, что была Мирдат, а теперь говорила голосом Наани.

Но до нее еще нужно было добраться; никто из этих ученых мужей Пирамиды не знал, где искать Малый Редут. Ничем не могли помочь и знания, содержавшиеся в Анналах и Историях Мира. Ученые и Монструваканы сходились в одном: искать его следовало где-то между северо-западом и северо-востоком. Но уверенности в этом не было, никто не знал о том, какое расстояние отделяет нас от второго убежища.

Кроме того, Ночная Земля была полна невероятных опасностей и бед; голод и одиночество царили во Внешних землях, которые иногда именовались Неведомыми краями.

Много раз я расспрашивал Наани, пытаясь выяснить положение Малого Редута, но ни она, ни отец ее, Мастер над Монструваканами, не знали этого. Им было известно лишь то, что строители Меньшего Редута пришли с юга, – об этом свидетельствовали древнейшие из Анналов второй Пирамиды.

Однако отец Наани сделал старинный компас и объяснил нам через прибор, что великая тяга Земного Тока в Большой Пирамиде способна притянуть к себе его стрелку. У нас стрелка кружила между севером и югом, но так было всегда, и компас не считали надежным проводником. Впрочем, мы полагали, что сила Земного Тока действительно могла влиять на стрелку компаса. Словом, нам представлялось, что Меньший Редут находится на севере; они подобным образом считали, что нас надо искать на юге, и обе догадки были построены на песке; нечего было и думать, чтобы доверить им и душу, и жизнь. Потом мы из любопытства, как это делали миллионы раз в прошедшие века, положили перед собой компас, взяв его из Большого Музея. И, как всегда в том времени, он начинал вращаться, едва мы касались стрелки, потому что сила Земного Тока, истекавшего из «трещины» под Пирамидой, отвращала стрелку от севера.

Для нас, людей нынешнего века, сие весьма странно, но там, в будущем, казалось в природе вещей; мы уже и не верили тому, что прежде компас использовали в качестве надежного проводника.

Но, да будет вам ведомо, мы знали Внешние земли по преданию, пришедшему из древних времен, когда люди – в полумраке – еще только возводили Пирамиду. Они знали и умели пользоваться старинным компасом, а меркнувшее солнце позволяло определить стороны света; мы в своем далеком будущем не забыли причин, определявших поступки наших отцов за миллион или более лет до нас. Так было и с именами дня и ночи, недель, и месяцев, и лет, хотя все видимые признаки этих отрезков времени канули в вечность, а вокруг царила вечная ночь.

Наани, привыкшая к моим постоянным вопросам, мечтала лишь о том, чтобы я пришел к ней, однако запрещала даже думать об этом, считая, что лучше хотя бы общаться с живой душой, чем рисковать жизнью, пытаясь наугад отыскать ее на просторах темного мертвого мира.

Я не стал бы считаться с ее словами, если бы только знал, в какую сторону и насколько далеко надо идти, чтобы найти ее. Расстояние между нами могло составить тысячу миль или сотню; путь не близкий, как вы понимаете.

И все же я заметил, что всякий раз, посылая в ночь свое Слово к Наани, поворачиваюсь именно в сторону севера.

Мастер над Монструваканами обратил на это особое внимание и заставил меня экспериментировать многими способами, закрывая мои глаза и лишая ориентации так, чтобы я направлял свои мысли, лишь повинуясь внутреннему знанию. Тем не менее я почти всегда поворачивался к северу, явно следуя определенному чувству, и даже не мог говорить, если меня поворачивали в другую сторону.

Но когда мы спрашивали Наани, ощущает ли она что-нибудь похожее, она не могла сказать ничего определенного, и мою курьезную привычку мы отнесли на счет притяжения ее духа. Я действительно как бы ощущал, что она находится где-то на севере, в темноте мира, хотя это было всего лишь предположением, как вы понимаете.

Мастер над Монструваканами написал целое исследование, посвященное моей привычке; его поместили в Часовом Листке Наблюдательной Башни и скопировали в Часовых Листках всех великих городов; многие делали свои комментарии и обращались ко мне по домашним приборам. Мне пришлось много разговаривать с ними, и вскоре мое удовлетворение общим вниманием сменилось раздражением на его избыток.

И пока я всей душой размышлял о том, как добраться до Наани, случилось ужасное.

Однажды в семнадцатый час, когда все миллионы обитателей Великой Пирамиды спали, мы с Мастером над Монструваканами в свой черед несли дозор в Наблюдательной Башне. И вот я услышал трепет эфира, и голос Наани заговорил в моей душе. Тогда я послал Слово Власти во тьму и наконец услышал торжественный ответ, донесшийся от Наани, и немедленно воззвал к ней, чтобы узнать, что встревожило ее в ночную пору.

И голос ее ответил моему духу так слабо и тихо, что я едва различал слова. Тем не менее я понял, что людям Меньшей Пирамиды грозит большая опасность, потому что Земной Ток вдруг сильно оскудел, и Наани разбудили, чтобы она послушала, не ответим ли мы на зов.

Люди эти, недавно бывшие такими радостными, теперь состарились от горя за час или два, потому что у них были все основания опасаться, что усиление Земного Тока было последней вспышкой угасающего источника. Пока я говорил, голос Наани все удалялся, и мне казалось, что сердце мое разрывается от тревоги.

Я проговорил с Наани остаток ночного времени – так говорят двое влюбленных в преддверии вечной разлуки. Когда города пробудились, новость быстро распространилась по ним, и весь народ погрузился в уныние и тревогу.

Так прошло чуть более месяца, и за это время голос Наани настолько ослабел и удалился от нас, что даже я, привыкший внимать Духовным Слухом, едва мог понять смысл ее слов. Но каждое из них было сокровищем для моей души. Горе и страх перед предстоящей разлукой лишали меня желания есть и отдыхать. Мастер над Монструваканами корил меня – кто еще сумеет помочь этим людям, если заболеет обладатель столь тонкого Духовного Слуха?

Прибегнув к остаткам мудрости, еще не оставившей меня, я заставил себя есть и жить так, чтобы вернуть силы. Но сердце мое разрывалось, ведь я знал, что людям Меньшей Пирамиды угрожают окружающие их чудовища. Наконец негромкие слова, возникавшие в моем мозгу, поведали мне, что произошла битва с некоей внешней Силой, которая многих повредила в уме, и в безумии своем они открыли ворота и выбежали из Меньшей Пирамиды во тьму; так что плотские их тела стали добычей чудовищ тех земель. Но кто мог сказать, что случилось с их душами?

Все случившееся мы объяснили ослаблением Земного Тока, лишившим этих людей всей силы и власти. За несколько недель вся жизнь и счастье оставили их, и они более не ощущали сильного голода или жажды, а также большого желания жить. Однако великий страх перед смертью властвовал над всеми их чувствами, и это казалось нам очень странным.

Все это заставило людей Великого Редута заново подумать о Земном Токе, истекавшем из «трещины» под Пирамидой, и его неотвратимом конце. Часовые Листки опубликовали многое из написанного об этом – главным образом, чтобы мы не смущались в сердцах, – хотя были и те, кто уверял в неотвратимости конца и сулил близкие беды. Впрочем, истина, наверно, была посредине.

И все Часовые Листки были полны описаний ужасов, среди которых встречали свою кончину бедные люди; и ужасы эти непременно должны были прийти и в нашу Могучую Пирамиду, хотя – как многие полагали тогда – в настолько далекой вечности, что у нас не было причин для беспокойства.

О людях Малого Редута писали скорбные поэмы, придумывали дурацкие планы их спасения, которые нельзя было реализовать. Человек, находящийся в безопасности, далек от понимания истинной глубины ужаса. Но я уже понимал, что должен выйти в поход, даже если он закончится моей смертью. Мгновенный конец лучше неизбывной тоски.

В ту же ночь в восемнадцатом часу произошло великое возбуждение эфира вокруг Могучей Пирамиды, и Мастер над Монструваканами разбудил меня, чтобы, воспользовавшись Духовным Слухом, я услышал пульсации Слова Власти, которое, по общему мнению, неслось из приборов, – ни одному из Монструваканов не хватило чувствительности души, чтобы определить, так ли это было на самом деле.

Едва я сел в постели, Слово Власти затрепетало в ночи вокруг Пирамиды, и в эфире рядом со мной выкрикнули голоса: «Мы идем! Мы идем!»

Тут сердце мое екнуло. Я ощутил дурноту, потому что весть эта как будто бы исходила из окрестностей Великого Редута, и те, кто послал ее, были совсем рядом. Тогда я обратился со Словом Власти в ночь и не получил ответа, однако чуть погодя зашелестел эфир, и я ощутил слабое биение Слова, посланного далеким голосом. Я понял, что голос принадлежит Наани, и спросил сквозь весь мрак мертвого мира, находится ли она еще в Малом Редуте и все ли еще в порядке у них.

Наконец я ощутил слабое волнение эфира, и тихий голос зазвучал в моей душе, прилетев из бесконечной дали. Наани ответила мне, что находится внутри Малой Пирамиды и что тоже слыхала странное биение Слова Власти в ночи и последовавшее за ним: «Мы идем! Мы идем!» Сильнейшее волнение заставило ее пробудиться ото сна. Наани не знала, что думать, и решила, что мы изобрели какой-то способ прийти к ним на помощь. Мне пришлось избавить ее от напрасных надежд, чтобы она не мучилась несбыточными мечтами. Закончив недолгими утешениями, я велел ей уснуть, а сам обратился к Мастеру над Монструваканами. Тот ожидал с невозмутимым терпением, не имея представления о содержании разговора, потому что сам он обладал лишь обычным слухом.

Одеваясь, я поведал Мастеру над Монструваканами о том, что Слово Власти было послано не из Малого Редута, но из окрестностей Великой Пирамиды. Кроме того, его посылал не прибор – я не сомневался в том, что он и сам уже понял это, – а объединенные способности многих и многих человек.

Объясняя это ему, всем сердцем своим, пребывавшем в слепом ожидании, я ощущал страх и беспокойство – то, что чувствовал бы любой на моем месте. Меня уже не потрясало то, что Она может оказаться рядом. И я сказал Мастеру над Монструваканами, что нам следует подняться в Наблюдательную Башню и осмотреть Ночные Земли с помощью огромной подзорной трубы.

Так мы и поступили – и сразу же увидели большой отряд людей, проходивших над Электрическим Кругом, что окружал Пирамиду; однако они не приближались, а уходили наружу – к тьме, странным огням и жутким тайнам Ночных Земель. Прекратив наблюдение, мы быстро переглянулись, поняв, что некоторые из наших собратьев оставили Пирамиду в ночное время.

Тогда Мастер над Монструваканами известил Начальника Стражи, что в нарушение всех запретов люди оставили Пирамиду в ночное время; Закон запрещал это: никто не мог выйти из Пирамиды, пока вся стража не соберется возле Великой Двери в назначенное заранее дневное время, потому что об открытии ее должны были знать все миллионы жителей Великого Редута – каждый должен быть уверен в том, что даже глупость не совершится без его ведома.

Кроме того, любой, кто намеревался оставить Пирамиду, перед этим должен был пройти обследование и приготовиться, о чем я уже говорил прежде. Столь суров был в этом закон, что на внутренней стороне ворот были устроены металлические колышки, на которых прежде натягивали кожу, снятую с ослушника, – в качестве назидания остальным, но это было в Прежние Времена. Однако об обычае этом не забывали, ибо мы жили весьма тесно и не могли позволить себе расслабиться.

Начальник Стражи, услыхав о случившемся от Мастера над Монструваканами, с великой поспешностью направился с отрядом из Купола Стражи к Великим Воротам. И там обнаружил вышедших в ночной дозор вместе с Хранителем Ворот связанными и с кляпами во рту – так что никто из них не мог поднять тревогу.

Освободив их, он узнал, что около пяти сотен молодых людей – судя по объему грудной клетки, они были из Верхних Городов – внезапно напали на них и связали, а потом ушли в ночь через калитку наверху Великих Ворот.

Тогда Начальник Стражи разгневался и возмутился – ведь Приборы Купола Стражи ничего не показали; впрочем, отправившиеся их проверять немедленно обнаружили, что приборы привели в нерабочее состояние. После этого учредили новые правила и законы, касающиеся Порядка Дозора, и пришлось проверять все приборы внутри Пирамиды. Это делали тихо, каждый раз при наступлении времени сна, которое даже в том странном веке по традиции именовалось ночью, хотя вокруг всегда стояла Вечная тьма. Я буду пользоваться привычными мне наименованиями времени суток – но если подумать, сколь странной может показаться будущая правда нашему рассудку!

Но продолжаю рассказ. Предосторожности эти были приняты с опозданием: ведь безрассудные юноши уже вышли навстречу всем опасностям Ночной Земли, и не было способа позвать их назад. Оставалось только надеяться, что страх вернет им разум и заставит прекратить сумасшедшую вылазку. Они намеревались отправиться на выручку к Малой Пирамиде, в неведомый мрак, – это мы немедленно узнали от посвященных в тайну приятелей, считавших юношей Великими героями. Они и были героями, но и те из них, кто ушел в ночь, и те, кто остался дома, не могли в полной мере осознать грозящую им опасность – по опрометчивости и незнанию. Вне сомнения, из них могли бы вырасти великие мужи.

Поскольку выяснилось, что некоторые из юнцов нарушили законы, созданные ради всеобщего благополучия и благосостояния, назначили порку, дабы укрепить память провинившихся: чтобы впредь не забывали о благоразумии.

Та же самая процедура ожидала вернувшихся – если таковые будут – после должных расспросов. И хотя известие о порке способно было помочь одуматься всем, кто мог совершить подобную глупость, идея наказания заключалась не в устрашении – что было бы неправильно и несправедливо, – но только в том, чтобы способный преступить закон был исправлен ради своего же блага. Наказание не должно производиться так, чтобы испытываемая одним человеком боль служила наглядным уроком для всех остальных. Тогда одному приходится нести ответ за многих, а ведь каждый должен оплатить собственную науку, воспитание своего духа и плоти. Ну, а если при этом получают выгоду другие, такое обычно происходит случайно, пусть это и полезно. И в этом заключена мудрость, потому что твердые принципы не позволяют обычаю приобрести нелепые формы.

Однако я вынужден рассказать, что случилось с пятью сотнями юнцов, отправившихся в столь ужасное предприятие неподготовленными духовно и телесно и теперь оказавшихся за пределами всякой помощи; мы не могли даже позвать их назад, чтобы чудовища Ночной Земли не узнали, что люди вышли из Великой Пирамиды. Тогда они занялись бы поиском юнцов, чтобы уничтожить их, и, быть может, пробудили бы Силы, способные нанести вред их душам, в чем и заключается главная опасность.

Итак, по всем городам Великого Редута распространилась весть о том, что пять сотен глупых юнцов выступили в отчаянный поход по Ночной Земле, и вся Пирамида пробудилась к жизни; жившие на юге перешли на северную сторону. Поскольку Великие Ворота смотрели на северо-запад, юноши отправились не прямо вперед, но повернули на север, и поэтому их было видно из амбразур, устроенных в северо-западной стене.

Люди Великой Пирамиды смотрели на безрассудных детей через миллионы зрительных труб, потому что там у каждого человека была своя подзорная труба, причем одни из них были изготовлены века назад, а возраст других насчитывал десятки тысячелетий. Недавно изготовленные трубы казались мне очень странными. Каждый из нас имел инструмент, с помощью которого можно было рассматривать чудеса Ночной Земли; так было всегда, всю темную вечность, и наблюдение за деятельностью чудовищ было развлечением и необходимостью одновременно: следовало знать, что затевают они ради нашей погибели.

Великий и жуткий Ночной Край не позволял соскучиться ни единой душе от рождения до смерти, и понимание того, что в окружающем нас мраке таятся враги, не оставляло Внемлющих.

Многие изучали Землю не из амбразур, а сидели перед наблюдательными окнами, устроенными в городах, и видели Ночную Землю без особого напряжения, обходясь без подзорной трубы, хотя и менее четко. Окна эти находились в отдаленном родстве с устройством, именуемым в нынешнем веке «камера-обскура»; большие, они были приподняты над полом, и одновременно перед ними могли находиться по десять тысяч человек. Подобное зрелище привлекало людей немолодых или влюбленных, потому что удобные сиденья позволяли хорошо посидеть и пошептаться.

Но теперь по понятной причине все население Великой Пирамиды с нетерпением занялось наблюдением за Ночной Землей; у амбразур толклись целые толпы, и те, кто не мог ничего увидеть, отправлялись к подзорным окнам. Так было во все часы досуга. Женщины забывали о детях, стремясь увидеть собственными глазами одинокий отряд молодых людей, предпринявших слепой и неподготовленный поход к неведомому Малому Редуту, прятавшемуся где-то в ночи мира.

Так прошло три дня и ночи, но и во время сна и бодрствования Великие Множества не прекращали наблюдения. Многие недосыпали, и я тоже. Иногда мы отчетливо видели юношей, а иногда они совсем скрывались от нашего взора в предельном мраке Ночной Земли. Но и показания приборов, и свидетельства моего Духовного Слуха утверждали: Чудовища и Силы Зла не знали еще, что юноши вышли из Пирамиды. Поэтому в наши сердца закралась надежда на благоприятный исход. Иногда юноши останавливались, рассаживались кружками в тени моховых кустов, которые росли там и тут. И мы видели, как они ели, и видели это весьма отчетливо, когда очередная вспышка мрачного пламени выхватывала из тьмы то одного, то другого.

Всякий поймет, что ощущали матери этих юношей… Они не отходили от северных амбразур и следили за своими детьми в ужасе и слезах, стараясь раздобыть трубу получше, чтобы увидеть черты своих сыновей.

Родственники приносили им пищу и заботились о них, чтобы те могли не оставлять свой пост. Возле амбразур сделали даже постели – грубые, но удобные, – чтобы они могли вздремнуть, пока страшные Чудовища не обнаружили их детей. Трижды за три дня путешествия на север спали юноши; некоторые стояли при этом на страже, и поэтому мы поняли, что среди них есть главенство и порядок. Кроме того, у каждого было оружие на бедре, что давало нам основания для надежды на благополучный исход.

В отношении оружия скажу, что все здоровые мужчины или женщины в Могучей Пирамиде обладали и с детства были обучены владеть им, так что среди нас было много людей чрезвычайно искусных в обращении с ним. Однако то, что юноши имели его при себе, свидетельствовало о нарушении Правил, ибо оружие хранилось в каждом десятом доме любого города под надзором Мастеров-Заряжальщиков.

Тут я должен объяснить, что это оружие не стреляло, но представляло собой диск из серого металла, вращавшегося на конце стрежня из него же; оружие каким-то образом заряжалось от Земного Тока, так что получивший удар просто разваливался напополам. Оружие это придумали, чтобы отразить натиски Чудовищ, которые могли напасть на Пирамиду через вход. На взгляд оно казалось разновидностью боевого топора, и его можно было легко удлинить, выдвинув рукоятку.

Поскольку юноши, как я уже сказал, отправились на север, сперва им пришлось идти на северо-восток так, чтобы держаться подальше от Долины Красного Огня. Они предпочли этот путь и оставили Долину в семи милях к северо-западу; а когда зашли за спину Стража Северо-Востока, стали двигаться с меньшей осторожностью, не стараясь уже прятаться.

Тут их заметили бродячие Гиганты и набросились, чтобы погубить. Но среди юношей был порядок, они выстроились в шеренгу, держа интервал между собой, потому что обладали грозным оружием. Гиганты, которых было двадцать семь, напали на них – волосатые и похожие на огромных крабов. Я видел все это через великую подзорную трубу, когда яркие вспышки далеких огней метали свирепый свет на Темную Землю.

И началась битва, великая и ужасная… Юноши окружили каждого из Гигантов, и многие из молодых людей были разорваны на части; но они разили Чудовищ со всех сторон, и мы в Могучей Пирамиде иногда видели странные серые отблески их оружия. Эфир вокруг Пирамиды был встревожен душами умиравших… Многие мили, разделявшие нас, не позволяли нам услышать их крики и рев чудовищ, однако сердца наши даже издали, в безопасности, ощущали ужас перед этими тварями. С помощью великой подзорной трубы я мог видеть сочленения толстых конечностей, мне даже казалось, что я ощущал запах гнусного пота. Размер и свирепость делали этих существ подобными странным и огромным животным прежнего мира; и все же они обладали зачатками разума. Следует помнить, что отцы и матери юношей наблюдали за ужасной битвой из амбразур, рядом с ними стояли другие родственники, и мучительным было сражение для человеческого сердца, не утратившего своей природы с древних времен.

Наконец битва окончилась. Вместо двадцати семи Гигантов на земле осталось двадцать семь громадных туш, жутких и мрачных. Однако из-за дальности мы не могли определить, сколько людей погибло.

Наконец мы в Великой Пирамиде увидели, как предводители начали строить юношей. Великая подзорная труба помогла мне сосчитать их; я обнаружил, что в живых осталось три сотни, – в этом вы можете видеть проявление силы чудовищ, погубивших двести человек, хотя каждый из юношей был вооружен чудесным оружием. Об этом я известил народ Пирамиды, чтобы все знали о числе погибших, потому что лучше знать, чем находиться в сомнении, а ни одна подзорная труба не обладает силой Великой Трубы. После боя юноши потратили некоторое время на заботу об убитых и раненых, а потом приблизительно пятьдесят человек отделились от отряда – вождь приказал раненым возвратиться в Пирамиду. И вскоре я уже видел, как они бредут назад, утомленные, со многими остановками из-за мучительных ран, полученных в бою.

Но остальные юноши, их было около двухсот пятидесяти человек, углубились в Ночные Земли, и, невзирая на скорбь, великая гордость вселилась в наши сердца – ведь эти необученные, вчерашние дети достойно держались в бою и совершили великий подвиг. Истинно говорю вам, что пока матери безутешно рыдали, сердца отцов наполнялись гордостью, которая помогала им одолевать боль.

Раненые неторопливо приближались к Пирамиде, сильный помогал слабому, и огромное волнение охватывало Великий Редут. Люди стремились узнать, кто именно возвращается, кто ушел дальше и кто пал в сражении. Никто не мог сказать этого наверняка, потому что даже наша Великая Подзорная Труба в Наблюдательной Башне не позволяла этого увидеть – ведь юноши не приближались к огням, как Гиганты. Лишь в те мгновения, когда свет огней Земли поднимался высоко и озарял их, я видел юношей отчетливо, но знакомых не находил, ведь в Огромном Редуте обитало такое множество людей, что никто не мог познакомиться даже с половиной управителей.

Тут умы наши получили свежий повод для беспокойства: один из Монструваканов сообщил, что приборы обнаруживают воздействие. Так мы узнали о приближении Сил Зла. Я ощущал, как странное беспокойство наползает на Землю, слышал его – не ушами, но духом. Приближался великий ужас.

Тут, прислушавшись, я услыхал Слово Власти: эфир чуть дрогнул вокруг меня и слабо зашевелился в душе. Я услышал далекий голос и понял, что Наани зовет меня из ночи; однако слабый голос ее не складывался в слова, и я, измученный, не мог послать ей утешение силами своего разума. Наконец она смолкла.

Тогда я узнал о новости: Десять Тысяч Мужей собрались в Приготовительном Зале для Быстрого Приготовления, нужного, чтобы выступить из Редута, а значит, бедные юноши, хромавшие к дому из тьмы, могли рассчитывать на скорую помощь. Духовное и физическое Приготовление Десяти Тысяч потребовало всего ночного времени, к утру они уснули, а еще Сто Тысяч принялись готовить оружие.

Тем временем двести пятьдесят юношей приближались к Дороге Безмолвных – очень осторожно и неторопливо, учитывая, должно быть, тяжелый урок, полученный от Гигантов.

Ну, а мы в Пирамиде все время отмечали Влияние с помощью приборов; все наблюдатели Дозорной Башни считали его исходящим из Дома Молчания. Но Великая Подзорная Труба ничего не открывала нам, поэтому все только страшились и удивлялись.

Наконец юноши вышли на великую дорогу и повернули на север. Позади них, вдали, стоял Дом Молчания – справа от дороги, на невысоком холме.

Но раненые были уже в пятнадцати милях от Большого Редута, и по всем городам распространилась весть о том, что Десять Тысяч подготовленных мужей вооружились. Я спустился на лифте из Башни и увидел, как эти Тысячи выходят из Зала Приготовления; никто не мог подойти к ним и обратиться со словом: они были Приготовлены и посему святы.

И все миллионы жителей Великой Пирамиды собрались в своих городах около Главных Лифтов, на которых спускались эти Тысячи вниз, облаченные в панцири из серого металла, с Дискосами в руках… тем самым ужасным оружием, которым умел владеть всякий.

Не сомневаюсь в том, что остававшиеся в Пирамиде молодые люди смотрели на уходящих с завистью, ибо всем сердцем стремились быть среди тех, кто шел на выручку. Однако люди постарше мыслят серьезнее, и кровь в их жилах течет трезвее; они знают и помнят об опасности. Словами этими я хочу напомнить не об угрозе телу, которая постоянно сопутствует каждому возрасту, но о том, что грозит душе.

Людям нашего века покажется странным, что, располагая всеми познаниями вечности, жители Пирамиды не имели оружия, позволяющего убивать на расстоянии.

Однако, как свидетельствовала история, в прошлом существовало некоторое чудесное оружие, способное убивать без вспышки и звука на расстоянии полных двадцати миль и более. Некоторые образцы его еще хранились в Большом Музее и других местах, но в дело не шли: они были не нужны нам, и только безрассудный воспользовался бы таким оружием. Нам, людям Великой Пирамиды, важно было убивать не тех чудовищ, которые залегли вдалеке, но тех, кто подбирался, чтобы навредить нам.

Мы сохранили немного знаний о действии оружия, которое безмолвно убивало на большом расстоянии; оно расходовало много Земного Тока, и мы не были научены обращаться с ним. Должно быть, прошел целый век с той поры, когда им пользовались в последний раз; оказалось, что в рукопашной это оружие не только почти бесполезно, но даже вредно, потому что Силы Ночной Земли приходили в гнев, когда мы убивали чудовищ, находящихся вдалеке от Великого Редута.

Легко понять, что мы стремились сохранять покой вокруг себя и воздерживались ото всего, что могло пробудить Землю.

Ведь мы были рождены и воспитаны в обычаях той поры и ее странной жизни, долго жили, умирали с миром и были удовлетворены безопасной жизнью, старались со спокойствием относиться ко всему, что угрожало нам, но всегда пребывали в готовности выступить на оборону.

Мы не могли поразить великие Силы Зла, населявшие Ночную Землю; оставалось только надеяться на защиту от них – и мы располагали ею и, памятуя о жутких силах, что окружали нас, не смели будить их, кроме чрезвычайных случаев вроде вылазки юношей; но даже и тогда мы не думали нападать, а мечтали только спасти раненых.

Простота тогдашнего оружия вызывает у меня удивление в нашем нынешнем веке; посему должен сказать, что химические силы в том времени были несколько ограничены. Кроме того, нам приходилось экономить Земной Ток, что и вызвало во многих случаях обращение к простоте древнего мира – хотя всякий, кто прочтет эти строки, конечно, заметит великую разницу.

В каждый Город Великого Редута послали Слово – таков был обычай – о том, что Великие Ворота открыты, и, как требовал Закон, каждый Город отправил Мастера в Полный Караул. Все они были одеты в серую броню и вооружены Дискосами. Полный Караул составлял две тысячи человек, потому что были среди них и Караульные.

Потом огни в Великом Выходе потушили, чтобы открывшиеся ворота не бросили свет на Ночные Земли, тем самым давая Стражу Северо-Запада и Чудовищам весть о том, что люди выступили из Великой Пирамиды. Но могучие и скрытые Силы Зла могли проведать о вылазке и иначе; так что тем, кто выходил, приходилось рисковать, – но все они были Подготовлены и имели при себе Капсулу.

И десять тысяч Подготовленных вышли из Великого Входа в ночь; Полный Караул расступился, не произнося и слова, но лишь отдал безмолвный салют Дискосами. Чуть приподняв Дискосы в ответ, уходящие исчезли во тьме.

После Великие Ворота закрылись, и нам оставалось ждать и наблюдать – в тревоге и с волнением в сердце. Возле амбразур многие утешали женщин, чьи близкие отправились в этот поход.

Поднявшись на милю вверх, я вернулся в Наблюдательную Башню и, посмотрев на Ночную Землю, увидел, что Десять Тысяч остановились возле Круга и выстроились; одни вышли вперед, другие разделились на два фланга; потом они отправились дальше. Я же пошел к Большой Подзорной Трубе и повернул ее в сторону двухсот пятидесяти юношей, которые были уже невдалеке на Дороге Безмолвных. Мне не сразу удалось их заметить, дорога казалась пустой. Когда я заметил их, оказалось, что они возвращаются на дорогу, с которой сошли, чтобы пропустить одного из Безмолвных, силуэт которого удалялся к югу от них. Так прошло три часа, и все это время я делил свое внимание между далекими юношами и Десятью Тысячами, которые шли на выручку к раненым и были милях в девяти от Могучей Пирамиды.

Спустя некоторое время они заметили друг друга, и духом я ощутил радость встречи, охватившую юношей (впрочем, чувство их было не сильным – из-за ран, уныния и осознания, что они нарушили закон). Наконец Десять Тысяч обступили юношей и положили на носилки. Объединенный отряд повернул к Пирамиде и направился быстрым шагом. И вдруг раздался звук, который заставил их еще более заторопиться. Ночь пронзил вой Псов, и мы поняли, что отряд заметили.

Тогда я обратил Великую Подзорную Трубу в сторону Долины Псов. И сразу же увидел этих тварей. Будучи ростом с коня, они передвигались корявым галопом. Псы приближались с востока, и бежать им еще оставалось около десяти миль.

Тут я бросил короткий взгляд на Стража Северо-Востока и с удивлением заметил, что его огромное, похожее на колокол ухо постоянно дрожит. Итак, Страж знал о происходящем и давал сигнал Земле. Тут один из Монструваканов сообщил, что новое и жуткое Влияние отмечено над Землей; приборы показали нам, что оно приближается, и некоторые из Монструваканов с бессилием в голосе просили Десять Тысяч поторопиться, мечтая только о том, чтобы те скорее добрались до безопасного места. Тут с помощью Великой Подзорной Трубы я увидел, что со стороны Равнины Голубого Огня по земле наползает громадный горб, словно сотканный из Черного Тумана, и приближается он с удивительной быстротой. Я воззвал к Мастеру над Монструваканами, чтобы он подошел к одному из многочисленных окуляров, которыми было оснащено это устройство. Тот не медлил и, посмотрев немного, обратился к Монструвакану, сообщившему о Холме; Монструвакан ответил, что влияние приближается, если судить по показаниям приборов. Однако самого Холма он не видел.

Я не отводил глаз, и вскоре Горбатая тварь спустилась в Долину Красного Огня, рассекавшую там равнину. Спустя некоторое время я заметил, как черный горб выполз из долины уже по эту ее сторону и так скоро устремился вперед, что, наверно, за какую-то минуту покрыл половину оставшегося ему пути по Ночной Земле.

Тут сердце мое замерло, скованное предельным ужасом; нетрудно было понять, что перед нами одна из великих Сил Зла, способная уничтожить душу человека. Тогда Мастер над Монструваканами бросился к Созывающему Устройству и великим звуком предупредил Десять Тысяч о приближающейся опасности. Однако они, как я понял, сами заметили ее, потому что на моих глазах быстро убили юношей, чьи души могли погибнуть, так как те не были подготовлены. Сами же, располагая Капсулой, они могли принять быструю смерть в самый последний момент.

Поглядев в сторону горба, я увидел, что он наползает, высясь темной горой.

И тут случилось чудо: когда они уже приготовились спасать свои души, из земли восстал свет, подобный полумесяцу юной луны наших дней. Дуга яркого и холодного света подымалась выше и выше, защищая своим светом все Десять Тысяч и мертвых. Горб остановился, отступил и исчез.

Тогда мужи торопливо направились к Великой Пирамиде. И все же, прежде чем они успели приблизиться к безопасному месту, вой Псов настиг их и заставил обратиться лицом к опасности; однако я не чувствовал в них отчаяния, потому что самая худшая беда отступила.

Псы были уже близко, и через Великую Подзорную Трубу я насчитал их целую сотню; стая неслась, опустив могучие головы. Когда Псы приблизились, Десять Тысяч расступились, и между людьми появилось пространство, позволяющее им воспользоваться своими ужасными Дискосами. И они вступили в бой, выставив рукоятку на всю длину; диски вращались, сверкая огнем.

Тут разразилась великая битва. Ведь Свет прогнал Зло только от душ людей, но не стал защищать их от чудовищ, угрожавших их плоти… Стоявшие у сотни тысяч амбразур Великой Пирамиды женщины кричали, плакали – и глядели снова. После в нижних городах говорили, что там слышали хруст панцирей, которые Псы дробили чудовищными зубами.

Но Десять Тысяч не сдавались, не опускали Дискосов, и Псы были изрублены в куски, однако выступивший отряд потерял тысячу семьсот человек, прежде чем одержал победу.

Потом отряд утомленных героев вернулся под защиту Великого Редута; они принесли с собой и своих убитых, и мертвых юношей. Вернувшихся встретили с великими почестями и, не скрывая горя, – молчанием. Происшедшее не допускало слов, пока не миновало достаточно времени. Во всех городах Пирамиды воцарилась скорбь; подобной печали не было, наверно, сотню тысячелетий.

Юношей отнесли к матерям и отцам; все отцы принесли благодарность мужам за то, что они спасли души их сыновей. Но женщины молчали. Разумеется ни отцы, ни матери так и не узнали имен тех, кто избавил их детей от жизни, и причин этого нетрудно понять.

Родители помнили, что горе это явилось следствием неразумия этих юнцов, нарушивших закон, забывших обо всем, чему их учили. Однако те заплатили предельную плату за легкомыслие и проследовали в мир иной; словом, речь об их деяниях была окончена.

Ну, а тем временем многие следили за Дорогой Безмолвных – за отрядом юношей, углубившимся в Ночные Земли и продвигавшимся вперед навстречу ужасным опасностям. Впрочем, когда принесли мертвых юношей, наблюдение прекратилось на какое-то время; начались расспросы, некоторые отправились выяснять, кто вернулся, кто погиб от рук свирепых Гигантов, кто отправился навстречу к еще более горшим бедам.

Однако установить, кто еще жив, а кто убит, было сложно, хотя мужи из числа Десяти Тысяч кое-что знали, поскольку успели переговорить с ранеными юношами, прежде чем им пришлось лишить молодых людей жизни. Нетрудно понять, что особый интерес проявляли матери и отцы тех юношей, о которых ничего не было известно. Впрочем, утешить их было нечем.

Наконец в Саду Молчания, находившемся в самом нижнем ярусе подземных полей, состоялось прощание с семнадцатью сотнями героев и юношами, которых они спасли и убили. Этот великий край тянется на сотню миль в каждую сторону, и крыша его отстоит от почвы на три больших мили, образуя огромный купол; строители и создатели Сада напоминали таким образом своим потомкам о видимом небе нашего настоящего.

О сооружении Подземных садов повествовала особая История, состоявшая из семи тысяч и семидесяти томов, так как семь тысяч и семьдесят лет ушло на сооружение этого края. Неисчислимые поколения жили, трудились и умирали, так и не узрев результата своего труда. Любовь двигала их руками и озаряла их труд; из всех чудес того мира не было ничего равного этой Стране молчания, сотням миль, дающих покой Усопшим. Под кровлей огромного зала было устроено семь Лун, горевших от Земного Тока; они ходили по кругу, имевшему шестьдесят миль в поперечнике, чтобы осветить весь Край Покоя, однако свет их был неярок, ласков и свят, и, вступая в его пределы, я всегда ощущал в сердце своем, что муж может плакать здесь, не стесняясь слез.

Посреди этого безмолвия высился холм, а на нем стоял купол, изнутри освещенный так, что его было видно во всем том краю, что звался Садом Молчания. Купол прикрывал Трещину, и внутри него во всем великолепии сиял Земной Ток, дарующий миру жизнь, свет и безопасность. С севера в куполе были устроены ворота, к которым поднималась узкая дорога; ее называли Последней, а ворота имени не имели, а звались просто Воротами.

И были в том огромном краю укромные длинные дороги, способные помочь путешественнику, были устроены беседки для отдыха, рощи, чарующие водопады. И повсюду можно было видеть памятники, таблички с именами… Весь великий подземный край переполняли отзвуки вечности, воспоминания о любви и величии. Долго можно было бродить здесь, внимая чудесам и тайнам, и потом подниматься к городам Могучей Пирамиды, очистившись и смягчившись душой и умом.

В юные годы мои, прихватив с собой пищу, я неделями скитался в этом Краю Молчания, спокойно засыпая посреди воспоминаний, – а потом я вновь бродил, ощущая покой Вечности. Душа истинного мужчины должна ощущать влечение к местам, где запечатлена память о Великих, ушедших в Вечность. Тем не менее нечто в сердце моем всегда привлекало меня к Холмам Младенцев – невысоким горкам, над которыми в тишине и предельном покое раздавалось странное и чудесное эхо, словно маленький ребенок плакал над холмами. Как было это сделано, я не знаю, но не сомневаюсь в умении одного из почивших творцов, забытого за давностью лет. Возле этих холмов, вблизи этого голоса сберегалась память о детях Великой Пирамиды – за тысячи веков. Иногда я встречал там осиротевшую мать – в одиночестве или в обществе подруг.

Теперь из моего описания вы можете понять покой и святость великой подземной страны, отданной памяти усопших.

Сюда, в Край Молчания, и принесли погибших. Проститься с ними собралось, наверно, сто миллионов жителей городов Пирамиды, посчитавших нужным присутствовать на похоронах и воздать заслуженные почести ушедшим. Те, Кто Ведал Мертвыми, положили усопших на Дорогу, шедшую к воротам, – ту самую, которая называлась Последней. И Дорога двинулась, увлекая мертвых в Ворота, – первыми были несчастные юноши, за ними последовали те, кто отдал жизнь, чтобы спасти их.

И когда дорога шевельнулась, великое молчание легло на все мили Края Молчания. Однако чуть погодя откуда-то издалека донесся стон, как будто бы простонал ветер, прилетевший из-за Холмов Младенцев. Приблизившись к месту, где я находился, звук сделался могучим, и я понял, что все собравшееся великое множество негромко поет; потом песня улетела вперед, оставляя за собой предельное молчание. Так ветер, прошелестев над рожью, улетает дальше, и поле замирает в еще большем покое. Наконец мертвые вступили в Ворота, в великий свет и безмолвный покой Купола, и более не показывались оттуда.

И снова издали, из-за далеких холмов, послышался гул поющих миллионов. Потом словно бы из самой Земли восстал голос подземного органа, и стон печали прошел надо мной и растаял вдали, сменившись тишиной.

И когда последний из мертвых Героев в безмолвии исчез в Воротах, из-за Холмов Младенцев вновь послышался звук; когда он приблизился ко мне, я понял, что слышу песню чести – громкую, победную, возносимую несчетным множеством голосов. Гром органа бушевал в глубинах Земли. Так усопшим была оказана великая честь, а потом вновь наступило молчание.

После жители городов, откуда были родом герои, собрались вместе, чтобы установить знаки в память погибших. Художникам еще предстояло изготовить изваяния – великие и прекрасные, чтобы потомки могли посетить Страну Молчания и воздать честь своим предкам.

Наконец огромные лифты подняли всех в города Пирамиды, начинавшие возвращаться к повседневной жизни. Лишь возле амбразуры было полно людей, наблюдавших за юношами, шедшими по Великой Дороге. Здесь следует добавить, что наши подзорные трубы использовали силу Земного Тока, чтобы доставлять глазу больше света. Они не были подобны нынешним зрительным трубам и неким странным образом охватывали лоб и глаза, позволяя видеть ночные дали. Великая Подзорная Труба была еще более совершенной; и глаза ее располагались на всех четырех сторонах Великой Пирамиды.

Потом я приступил к своим делам и, внимательно разглядывая через Великую Подзорную Трубу юношей у Дороги Безмолвных, временами ощущал далекое шевеление эфира, едва различимое биение Слова Власти в ночи, которого не могли воспринять приборы. Услышав этот зов, я отвечал слушавшей меня в вечной ночи Наани, которая была и моей Мирдат, и посылал ей Слово Власти силами своего разума. А с ними то утешение, которое мог ей дать.

Но жестокой и горькой была правда: беспомощен и слаб человек перед безграничным ужасом и мощью Великих Сил и Чудовищ Ночного Края. И сердце мое терзалось, и вновь наступало безмолвие, а потом опять шевелился эфир, но душа моя более не слышала далекого голоса.

Глава V

В Ночной Край

После того как Десять Тысяч потерпели поражение и мы заново убедились в ужасной мощи Ночного Края, стало ясно, что о помощи не может быть даже мысли. Словом, мы ничем не могли помочь юношам, находившимся на Дороге Безмолвных.

Вы можете подумать, что мы позвали их домой Великим Голосом, который производила машина, устроенная в основании Пирамиды, однако мы не могли этого сделать так, чтобы чудовища Ночной Земли не узнали, что молодые люди выступили из Редута. Еще оставалась надежда на то, что Силы Зла не заметили их – ведь никто не может испытывать полной уверенности в степени познаний Тьмы.

Тем не менее мы уже тогда замечали некое Влияние над краем – странное и тихое, едва уловимое приборами. Мы полагали, что оно исходило из Обители Безмолвия, располагавшейся в дальних пределах Ночной Земли на высоком холме, к северу от Великой Дороги. Многие Монструваканы опасались, что оно направлено на юношей; но, не испытывая уверенности, мы ждали и наблюдали.

К этому времени бедные юноши приблизились к той части Дороги Безмолвных, где она резко поворачивала на север, и теперь находились не столь уж далеко от жуткого Дома.

Наконец мы поняли, что Влияние создается Великой Силой, и я ощутил уверенность в том, что оно исходит из Обители, хотя и не имел доказательств. Однако я поведал о своих чувствах Мастеру над Монструваканами, и он поверил мне; более того, он и сам полагал в душе своей, что из Дома Безмолвия исходила какая-то тайная сила.

Время от времени мы уже подумывали послать в ночь Зов, чтобы предупредить юношей и пригласить их немедленно возвращаться. Однако сие было опасно, и Мастер над Монструваканами отказался от этой мысли, чтобы не подвергать опасности души этих юношей; мы уже не сомневались, что юноши потеряются, если мы не позаботимся о них. Дело в том, что Зов прогремел бы над миром с огромной мощью, и вся Ночная Земля немедленно ощутила бы, что кто-то из людей вышел из Великого Редута. Должен заметить, что в ту пору Зовом давно не пользовались; он был придуман в старое время, когда над миром еще летали великие корабли.

Прошел день, а за ним ночь, и все это время великое множество наблюдателей вглядывалось в глубины ночные. О Влиянии стало известно, все боялись, что юноши близки к скорбной участи; многие говорили об этом и по глупости и доброте произносили разные слова, однако ни у кого не хватало отваги, чтобы предпринять новую вылазку ради их спасения, – чему, впрочем, не следует удивляться.

Тут должен я пояснить, что Ночной Край как бы пробудился и находился в волнении: какие-то твари сновали в ночи, ощущалась жуткая напряженность, и время от времени низкий рев проносился над всей Землей. Если я еще не упоминал об этом, не вините ни меня, ни мою повесть; конечно, я должен был уже все рассказать. Однако учтите всю сложность моей великой работы и сколько всего мне приходится вспоминать; надеюсь, что Бог благословит меня силой и мудростью, необходимыми, чтобы поведать все, что я видел.

В тот день и ночь мы заметили, что юноши не стали спать, а поели они только однажды, о чем сообщили те, кто нес стражу у Великой Подзорной Трубы.

Тем не менее отряд с прискорбной быстротой продвигался на север вдоль великой и зловещей дороги, так что в конце концов они должны были остановиться или погибнуть. Все это уверило наши сердца в том, что юноши подпали под чары жуткого и далекого Дома. Наконец к Мастеру явился некий Монструвакан и сообщил о том, что Влияние чрезвычайно усилилось; в тот же самый момент я увидел с помощью Великой Подзорной Трубы, что юноши быстро сошли с Дороги Безмолвных и побежали к Обители Молчания. Наконец Мастер над Монструваканами оставил колебания, и над Краем прокатился Зов, говоривший обреченным беднягам, какой ужас ждет их впереди.

Звуковое сопровождение Мастер подкрепил зрительным шифрованным языком, поведав юношам, что они попали в отчаянное положение и близятся к печальной участи, покоряясь Силе, исходящей из Дома Молчания.

Он потребовал, чтобы они исполнились отваги и позаботились о своих душах; потому что Силу, которая их привлекает, нельзя победить – можно только убить себя, чтобы не вступить в тот Дом, где всякого ждет ужас предельной погибели.

И во всей Пирамиде воцарилось великое молчание. Зов был зловещим знаком; он означал, что Мастер над Монструваканами вступил наконец в борьбу за души безрассудных юношей.

Посему из Редута незаметно изошла противодействующая сила, сложившаяся из молитв и пожеланий бесчисленных миллионов. Противодействие это было явным для моего Духовного Слуха, весь мировой эфир плясал волнами молитв, ошеломлявших мой дух своей мощью. Услыхав великий духовный шум посреди тьмы, я, трепеща, посмотрел в подзорную трубу: юноши прекратили свой быстрый бег и собрались вместе, явно ощущая смятение, словно бы вдруг очнулись ото сна, обнаружив себя в совершенно неожиданном месте.

Тут разом вскричали все миллионы, собравшиеся у пяти сотен тысяч амбразур, не считая великих наблюдательных экранов. Голоса сливались в ревущий победный вихрь, но торжество было преждевременным. Сила, соткавшаяся из столь многих желаний, рассыпалась, и Злая Воля, истекавшая из Дома, опять потянула к себе юношей; забыв и думать о спасении, они вновь припустили бегом.

Великая Пирамида немедленно окуталась тишиной. Зазвучали жалобы, восклицания скорби и ужаса, но в этот момент случилось новое чудо: перед бедными юношами возникли клочья тумана – словно соткавшиеся из чисто-белого огня, на вид очень холодного и не освещавшего их.

Холодное пламя остановило их: так мы узнали, что за души юношей борется одна из Господних сил, которые во все времена берегут человека от зла и погибели. И все миллионы видели это чудо, некоторые с великой четкостью, другие едва, – столь велика была разница в духовном зрении и слухе среди обычных людей того времени.

Но никто из них не обладал Духовным Слухом, позволявшим слышать голос души, доносящийся с противоположной стороны обитаемого мира, однако, как я уже упоминал, люди, наделенные подобным даром, жили и до меня.

Тут явился Монструвакан к Мастеру над Монструваканами, чтобы сообщить, что Влияние прекратило воздействовать на приборы; мы надеялись, что мрачная Сила, исходившая из Дома Безмолвия, теперь отвращена и от нас, и от этих юношей… ибо весьма могучая светлая Сила вступила в борьбу за спасение душ юношей.

И все люди умолкли, позволяя себе лишь короткие восклицания, все трепетали от надежды и страха, – потому что у юношей появился шанс вернуться.

Но юноши колебались в сердцах, – я видел это через Великую Подзорную Трубу, которой помогало понимание души и природный ум. И Мастер над Монструваканами вновь послал могучий голос в глубь Ночной земли, и мы тут же увидели, что юноши ради душ своих и любви, которую испытывали к ним матери, повернули домой, пока Великая Сила прикрывала их, возвращая здравый рассудок.

И я подумал, что некоторые из них посмотрели на Пирамиду, услышав призывный зов, прочли послание, которое написал Мастер над Монструваканами. Однако, увы, они почти немедленно повернули обратно, подчиняясь указаниям своего вождя, которым, по моим расспросам, оказался некто Ашов, великий атлет из Девятисотого города. Этот самый Ашов своей отвагой и неразумием и погубил души юношей. Он направился вперед и нырнул в яркий туман, который отделял их от гибели. Холодное пламя немедленно угасло и рассеялось. Ашов из Девятисотого города побежал к Дому Молчания, и все остальные со рвением последовали за ним.

Они торопливо поднялись на невысокий холм, где находился этот ужасный Дом, и побежали еще быстрее – и было их две сотни и пятьдесят, цельных сердцем и невинных, если не считать природной дерзости духа.

Юноши приблизились к великим дверям, которые были открыты с самого начала, выпуская холодный и ровный свет, а с ним то невозмутимое и безмолвное зло, которое заставило умолкнуть весь Ночной Край. Свет и молчание исходили из огромных, лишенных рам окон, рождая предельно мерзостную тишину.

Ашов первым вбежал в великие ворота молчания, юноши последовали за ним и более уже не вышли из Дома.

И вы должны знать, что матери и отцы этих юношей видели, как это случилось.

Все сразу умолкли. Потом некоторые предположили, что юноши все-таки выйдут, – и все же каждый знал в своем сердце, что молодые люди погибли; чувствовалось нечто ужасное в этой ночи, в том внезапном покое, что вдруг охватил весь Край.

И я, обладавший Духовным Слухом, ощутил великий страх перед тем, что мог бы услышать мой дух в тишине ночи, – перед звуками предсмертных мук этих молодых людей. Однако не последовало и звука – ни тогда, ни во все грядущие годы, потому что юноши эти сгинули в Молчании, о котором лучше не думать и не говорить.

Еще поведаю вам, что странный покой, вдруг легший тогда на Землю, воистину был ужасен. Он казался страшнее любого рыка, сотрясавшего тьму во все предшествовавшие времена. Я понял даже, что несколько приободрился бы, услышав далекий и низкий грохот Великого Смеха и скулеж, постоянно доносившийся с юго-востока, где Жерла Серебряного Огня горят перед Кивающей Тварью… или уловив лай Псов, рев Гигантов, голос любой обитающей в ночи жути. Звуки те были не настолько страшны, как наступившее вдруг безмолвие…

Конечно, все поняли, что мы не в состоянии выручить людей Малой Пирамиды. Об этом не стоило даже мечтать… Даже если бы мы знали, где она находится.

Словом, этим людям суждено было страдать и в одиночестве встретить свою смерть. Воистину обитатели Великой Пирамиды уже претерпели скорбь, предприняв некие попытки – хотя ничего не добились – и осиротив матерей, жен и детей. Но нас терзала память о еще горшем ужасе, оказавшемся судьбой погибших юношей.

Легко понять, что уверенность в том, что мы не можем оказать помощь людям Малой Пирамиды, истерзала мое сердце; быть может, по неразумению, но я все-таки еще надеялся на то, что большое войско может тайно выйти в ночь, найти Малую Пирамиду и спасти тысячи бедных ее жителей, но чаще всего представлялся мне тот сладкий миг, когда, шагнув вперед из ночи со всеми ее тайнами и ужасами, я протягиваю руки к Наани со словами: «Я есть Тот».

И, понимая душой, что она принадлежала мне целую вечность назад, Наани, конечно, узнает меня в тот же миг, и сразу ответит с любовью, и снова будет со мной – как и прежде.

Понимать, что новой встречи не будет, вспоминать, что Дева эта была моей во дни милой старины, было мучительнее, чем ощущать ужас перед силой любого чудовища. Я терял разум и уже едва ли не был готов схватить Дискос и броситься Неподготовленным во тьму злого и страшного Ночного Края, чтобы хотя бы предпринять попытку приблизиться к ней – или расстаться с жизнью.

И я часто говорил, обращаясь к Наани, непременно послав сперва Слово Власти, трепещущее в ночи, чтобы она была уверена в том, что это действительно я говорю с ее духом, а не какая-нибудь гнусная тварь или чудовище ведет злые и обольстительные речи.

И часто я говорил, чтобы она не выходила из родного Редута, услыхав зов из тьмы, но только за Словом Власти, которое принесет ей истинную уверенность в том, что друг зовет ее к себе.

Так я говорил с Наани безмолвно, посылая слова силами своего разума, однако трудно и горько разговаривать с ночью, не услыхав ответного биения Слова Власти, милого нежного голоса, шепчущего моей душе. Но снова и снова отмечал я, что эфир трепещет вокруг меня, и Духовный Слух будто бы улавливал биения Слова Власти… так сердце мое обретало некоторое утешение, и я ощущал уверенность в том, что любимая моей прежней жизни все еще жива.

И я постоянно внимал всей душой; напряжение даже начало сказываться на моем здоровье, и я укорял себя за то, что плохо владею собой.

И все же день ото дня сердце мое ощущало новую усталость и тревогу; мне часто казалось, что жизнь моя – ничто перед предстоящей великой утратой. Часто в ту пору из мрака доносился до моего Духовного Слуха голос, стремившийся прикинуться голосом Наани, но всякий раз я произносил Слово Власти, и голос не смел ответить им же. И все же я не осмеивал голос, выказывая пренебрежение к тому, что он не может одурачить меня. Он умолкал на время, а потом снова и снова начинал звать меня; я никогда не разговаривал с ним (ибо праздное любопытство опасно для души), но всегда произносил Слово Власти, а когда голос умолкал, выбрасывал все слова из памяти, думая лишь о добрых и святых делах, об Истине и Отваге, но чаще всего о Наани, доброй и святой для моего духа.

Итак, ночные чудовища мучили меня, наверно намереваясь выманить меня и погубить, а может быть, они надеялись лишь насладиться моим горем. Словом, горькие мысли и постоянные обращения к Наани, скрытой во мраке мира, желание предоставить ей утешение и помощь сказывались на мне; я отощал, что было явно глазам тех, кто любил меня.

Мастер над Монструваканами, который видел во мне родного сына, мягко укорял меня и вел со мной мудрые речи, которые заставляли меня еще больше любить его, но не приносили здоровья. Потому что сердце мое губило меня, как бывает, если любовь не встречает ответа и не имеет причин для радости… Вы сочтете странным, что мать и отец не поговорили со мной. Однако я давно уже утратил их, о чем, конечно, должен был сказать раньше, чтобы никто не терял времени на бесполезные размышления; увы, виной всему мое нескладное повествование.

Несчастная любовь наконец заставила меня решиться. Однажды ночью я очнулся от беспокойного сна – мне показалось, что Наани назвала меня старинным любовным именем, и в голосе ее слышалась предельная тревога. Я сел в постели и послал в ночь Слово Власти, и сразу все вокруг меня затрепетало от ответного биения Слова, слабого и едва слышного.

Тогда я позвал разумом мою Наани, мою Мирдат, постарался ободрить ее и попросил, чтобы она скорее сказала мне, что происходит с ней. Душа моя горела, ведь голос Наани так давно не говорил с моей душой.

Много раз взывал я, обращаясь в вечную ночь, но более не слышал голоса Наани, отвечавшего моему духу; лишь иногда слабо колыхался эфир вокруг меня.

Итак, тревога лишала меня ума; я прекрасно понимал все угрожавшие опасности. Встав на ноги, я поднял вверх руки и дал слово чести Наани, обещав Подруге моей от начала Вечности не оставаться более в безопасности Могучей Пирамиды, пока ей грозят ужасы и страшная гибель.

Дав такое слово Наани, я велел ей ободриться и ждать меня, обещав, что приду к ней, не пожалев ради этого жизни. Однако ночь над миром ответила мне только молчанием.

Я немедленно оделся и быстро направился к Наблюдательной Башне, чтобы немедленно переговорить с Мастером над Монструваканами, потому что сердце горело во мне и требовало, чтобы я немедленно осуществил принятое решение.

Явившись к Мастеру, я рассказал, что не в силах более выносить ожидание и готов отправиться в Ночные Земли, чтобы найти Наани, иначе скорбь скоро лишит меня жизни. Мастер нашел мои слова чрезвычайно горькими: он неоднократно просил меня отказаться от задуманного, потому что подобное предприятие не под силу человеку – и я оставлю мир в своей юности, не прожив положенных лет. Однако на всю его речь я мог сказать лишь то, что должен поступить, как обещал Деве, а посему не имею выбора. Наконец Мастер над Монструваканами понял, что решимость моя непреклонна, и напомнил мне, что я исхудал от долгих тревог, – мудрость велит мне подождать, пока не восстановится сила. Я ответил, что пойду даже таким, и объяснил, как поступок сей необходим для благополучия моей души, ведь сохранив почти всю силу, дух мой сделался крепче после поста, только подсушившего тело и избавившего меня от лишнего веса, так что мне остается лишь довериться своей любви, которая очищает человеческое сердце и делает его ласковым и бесстрашным.

Я ощущал спокойствие, потому что, как уже говорил, был относительно мало подвержен действию сил Зла; столь продолжительным и трудным было приготовление моего духа. По-моему, до меня никто не выходил во Внешнюю Тьму после столь долгого воздержания от всего, что искушает и ослабляет дух.

Мне предстояло пройти Трехдневное Приготовление, обязательное для всякого, кто намеревался уйти в Ночные Земли; в нем дух очищался настолько, что Силы Зла не могли нанести ему вреда. Кроме того, как я уже сказал, никто не мог выйти из Пирамиды, не ведая во всей полноте о жути, которую таила Вечная Ночь, и во время Приготовления рассказывали обо всех кошмарах, о которых не должна была знать молодежь, о жутких увечьях и душевных падениях, повергавших сердце в страх уже беглым упоминанием о них; подобная информация записывалась в книги, которые нельзя было легко раздобыть, – их хранили под замком у Мастера Приготовлений.

Действительно, выслушав все, что мне положено было услышать, я всем сердцем своим удивился тому, что находились люди, уходившие отсюда в Ночную Землю, да вообще тому, что в Приготовительный Зал приходили не только для того, чтобы учиться, но даже никуда из Пирамиды не собираясь. Но так уж устроено человеческое сердце; каким оно было всегда, таким и останется до конца времен. Ведь юность стремится к приключениям и опасностям, как велит природное непокорство духа, – и кто станет сожалеть об этом? Хуже было бы, если бы Дух Мужественности оставил нас. Только не думайте, что я имею в виду бой между двумя мужами, – мысль о таком несчастье повергает меня в уныние.

Но наконец пришло утро, если так позволительно назвать ту пору Вечной Ночи, невластной внутри Пирамиды, когда я вступил в Комнату Приготовления, и Дверь закрылась за мной; там я прошел Полный Курс, чтобы ничто не помешало мне выжить и добиться успеха посреди кошмаров Ночного Края.

Три дня и три ночи находился я в Палате Приготовления, а на четвертый день мне принесли панцирь, и Мастер приготовил его, не прикасаясь ко мне, – теперь никто не должен был прикасаться ко мне и отвлекать словом и даже помощью.

Я облачился в серую броню, а под нее надел особый вязаный костюм, чтобы не умереть от холода Ночных Земель. А потом взял ранец с дорожной едой и питьем, которые могли весьма долго поддерживать мою жизнь; ранец принесли вместе с панцирем, и на нем был вышит Знак Чести: так обо мне позаботились женщины Пирамиды.

А когда все было готово, я взял Дискос, молча поклонился Мастеру Приготовления; он подошел к двери, открыл ее и дал знак людям, чтобы я мог выйти в ночь, не прикоснувшись к кому бы то ни было. Целая толпа собралась у дверей Зала Приготовления, и я понял, что повесть моя растрогала сердца жителей Великого Редута; провожать к этой двери не являлись без приглашения, и то, что многие решили нарушить обычай, свидетельствовало о многом. За дверью люди расступились, открывая мне путь до Великого Лифта. И я спустился вниз, а в самом низу собрались несчетные миллионы, и все сохраняли молчание. Невзирая на великую симпатию ко мне, они безмолвствовали ради моего блага. Я шел к выходу, и никто в Великой Пирамиде не заговорил со мной. Лишь весь эфир был полон безмолвных молитв и сочувственных мыслей.

Возле Великих Ворот меня ожидал дорогой Мастер над Монструваканами – в панцире и с Дискосом в руках; стоя во главе Полного Дозора, он отдал мне честь. И он смотрел на меня, и я глядел на него, а потом поклоном выказал свое уважение. Тогда он молча отсалютовал мне Дискосом, и я направился к Великим Воротам.

В Великом Проходе погасили все огни, чтобы свет не мог выдать меня; ради меня открыли не калитку, а в знак уважения к моему путешествию – сами Великие Ворота, способные пропустить колоссальное войско. Но ничто не нарушило тишины возле ворот, и в темноте Двухтысячный Полный Караул безмолвно воздел Дискосы в знак воинского салюта; со смирением опустив обращенное вниз оружие, я вышел в ночь.

Глава VI

Мой путь

Некоторое время я просто шел вперед – не оборачиваясь назад, укрепляя дух и сердце, – потому что предприятие мое требовало всего моего мужества и душевной отваги, ведь иначе нельзя было спасти мою Деву в укутавшей мир тьме или с честью встретить смерть, когда она решит прийти ко мне.

Так я шел вперед, всем своим существом осознавая горечь разлуки со своим могучим домом, со всей заботой и мудростью, которые таились под сухими правилами и наставлениями.

Сердце мое согревала любовь к Мастеру над Монструваканами, оказавшему мне великую честь, выйдя в панцире в числе полного Дозора, чтобы поддержать во мне бодрость духа в момент расставания. Удаляясь от дома, я ощущал вокруг себя биение эфира, мысли, молитвы и пожелания миллионов людей, оставшихся за моей спиной.

Наконец, слегка успокоившись, я отметил, что ночной воздух чрезвычайно холоден и кажется непривычным; мои легкие и гортань покалывала острая свежесть, грудь моя наполнялась дыханием; получалось, что в наружном воздухе было больше телесности, чем в том, который наполнял плато Тысячного Города, где находился мой дом. Воздух в городах Пирамиды был различен, и разница между этажами была столь велика, что многие люди переселялись на тот, где ощущали себя более здоровыми; однако делали это по правилам и соблюдая необходимую численность. Так поступали не потому, что многим не хватало здоровья, чаще бывало наоборот.

Здесь позвольте мне упомянуть, что в недрах земли – в полях – воздух обнаруживал предельное разнообразие и свежесть; веселя одного, он печалил другого, и всякий мог отыскать для себя подходящее место, руководствуясь разумом в своих поисках.

Так шел я вперед, полный новых мыслей и воспоминаний, даже на мгновение не забывая о своих сомнениях и опасениях. Странно было мне оказаться вовне Пирамиды в Ночном Краю, пусть и еще возле дома; фантазия и воображение нередко приводили меня сюда, но прежде мне еще не приходилось просто ступать ногой по поверхности земли, по почве Ночного Края. Удивительно странное чувство, совершенно непонятное человеку нашего нынешнего дня.

Наконец я приблизился к Кругу, которым был окружен Редут, и ощутил удивление оттого, что он оказался совсем узким, ибо рассудок мой ждал иного; он всегда рассчитывает на то, что его предположения окажутся верными, и посему нередко убеждается в собственной неправоте, а иногда и в самой простой ошибке. Словом, я обнаружил, что кольцо представляет собой небольшую прозрачную трубку толщиной не более двух дюймов, испускавшую очень яркий и сильный свет, казавшийся вблизи много сильнее. Пусть эта мелкая подробность намекнет вам на всю новизну моего похода; кроме того, постарайтесь представить вместе со мной, как часто видел я над этой трубочкой чудовищных тварей, когда свет выхватывал из мрака их рыла.

К такому зрелищу я привык с детства; мы, мальчишки, нередко проводили дни отдыха возле великих стекол. Мы загадывали, кто первым увидит чудовище, выставившееся в сияние круга. Это случалось нередко, но ночные твари быстро исчезали во мраке, не имея особой симпатии к свету.

Тот, кто первым замечал особо уродливую тварь, считался победителем, и мы часами ждали мгновения. Игра переходила от поколения к поколению; и, несмотря на ощущение безопасности, как мне кажется теперь, с детской радостью соседствовал сердечный трепет.

Впрочем, эти воспоминания, скопившиеся за годы моей жизни, невольно заставили меня сделать шаг назад, когда я вдруг осознал, скольких жутких чудищ видел здесь на краю мрака.

Но, чуть постояв над Кругом, я наконец набрался решимости и потому повернулся к последнему дому Человечества, чтобы проститься с людьми; перед глазами моими открылась воистину удивительная и возвышенная картина: во все былые века не вставало на земле более могучее сооружение.

У Чудовищ и Сил Зла имелись все основания собираться со всего мира к этой живой горе; обращенный ко мне склон уходил в неизмеримую ночь и как будто бы удерживал на себе тяжесть черного неба где-то высоко над моей головой.

В склоне этом было устроено триста тысяч великих амбразур, столько же располагалось и на других сторонах Редута; общее число амбразур составляло двенадцать сотен тысяч, и цифру эту мы помнили из школьных учебников и атласов, даже в те далекие от нас времена не утративших своего названия.

Нижний ряд великих окон начинался в полумиле от земли, а над ним подымались ввысь остальные. Яркий свет исходил из амбразур в ночь. Сверкающие ряды эти выстраивались над моей головой, и поначалу в них еще можно было различить отдельные амбразуры, но наверху они сливались в некое ровное свечение, как бы очерчивавшее ясный пик на черноте небес. Такова была наша вечная гора.

И тут я начал замечать крохотные точки в амбразурах, возле которых собралось, наверно, все население Великого Редута. В нижних рядах они были видны довольно отчетливо – темные на светлом фоне.

Люди глядели на меня через свои подзорные трубы, и я вновь поднял взор к великому склону из серого металла. Сверкающая стена уходила в ночь, и венчала ее крохотная звездочка. Далекий свет исходил из Наблюдательной Башни, где прошла моя взрослая жизнь; сердце мое знало, что дорогой мой Мастер над Монструваканами сейчас смотрит на меня через Великую Подзорную Трубу, которой я так часто пользовался. И я отсалютовал ему Дискосом в знак прощания, пусть и не мог уже видеть его лица.

Сердце мое переполнялось чувствами, но душа укрепилась. И я вдруг уловил нисходящий ко мне ропот, глухой и неразборчивый; это крохотные фигурки людей в нижних амбразурах, отдавая мне честь, кричали, прощаясь или уговаривая вернуться. Так я стоял – крохотный человек перед рукотворной металлической горой, полной света и жизни. Понимая, что план мой в опасности, я не стал более задерживаться, только воздел Дискос рукоятью вверх, как подобало молодому человеку, отвечающему на приветствие миллионов.

Потом я коротко глянул вверх, чтобы находящийся в светлом пятне посреди черного неба в восьми великих милях над моей головой друг ощутил, что в тот миг я думал о нем, находящемся вне моего зрения. Должно быть, все видимые для моего зрения миллионы, следившие за мной из Верхних Городов, решили, что я прощаюсь именно с ними, и с чудовищной высоты до слуха моего донесся далекий шелест, словно бы легкий ветерок дунул в ночи.

А потом я опустил Дискос и повернулся. Ощутив грудью Воздушный Барьер, я переступил через круг – оказавшись теперь в Ночной Земле. После этого я не оглядывался, чтобы вид удаляющегося дома не нарушил крепости моего духа.

Я шел вперед, и колебания эфира вокруг меня говорили мне о том, что мой народ, моя родня думает обо мне – молится и не отводит глаз. Люди словно бы действительно сопровождали меня. Тут я понял, что подобное возбуждение эфира сообщит Силам Зла о том, что я оставил Пирамиду. Но как остановить людей, сопереживающих мне? Запретить им сочувствовать мне, прогнать от амбразур? Это было немыслимо, даже если бы я вновь оказался дома и объяснил всем природу опасности, растолковав, что соединившиеся воедино великие множества способны всколыхнуть весь эфир своей мыслью.

С самого начала я шел в Ночную Землю несколько наугад, не выбирая направления, стараясь только оставить внушительное расстояние за своей спиной, чтобы тем самым ослабить тяжесть, лежавшую на моем сердце. Однако по прошествии некоторого времени я поумерил прыть и начал осмысливать свое путешествие. Я уже сообразил, что мне следует с самого начала идти иначе, потому что за той частью Ночной Земли, где прошли юноши, могли пристально следить силы Зла.

Воплотив мысль в дело, я отправился не прямо на север, а на северо-запад, чтобы в конце концов оказаться за спиной Северо-Западного Стража и к северу от Равнины Голубого Огня, и только потом повернуть прямо на север, чтобы подальше обойти Обитель Безмолвия, страшившую меня сильнее всех прочих ужасов Ночного Края.

Предстоявшее мне путешествие сразу стало длиннее, но лучше не спеша добиться успеха, чем торопиться к собственной гибели, которая наверняка ожидала меня, если бы я забыл об осторожности.

Вы можете удивиться тому, что я столь решительно направился на север; однако я повиновался внутреннему знанию и руководствовался прочитанным в старинных книгах, казавшихся мне вполне достоверными.

В ходе своих непрекращающихся поисков – не столь уж давно – я наткнулся на небольшую книжицу из металла, странную и старинную, пролежавшую в сокровенном месте Великой Библиотеки около десяти тысяч лет, – меньше или больше, я точно не знал.

Книга эта повествовала о делах, всем известных и скорее принадлежащих к области сказок; так в нашем веке относятся к мифам древних времен. Но я внимательно относился к подобным вопросам, полагая, что внешняя оболочка, как раз и вызывавшая недоверие, вполне может таить в себе ядрышко древней истины.

Словом, найденная мной книжица повествовала о том, как некогда, в невообразимом прошлом, мир был разорван великим землетрясением (которое для нас с вами, читатели, еще находится в запредельном будущем); оно разодрало поверхность планеты на тысячи миль… так в нашем столетии мы читаем о Потопе.

Возникла великая пропасть, настолько глубокая, что глаз не мог увидеть ее дна; и океан хлынул в нее, и земля еще раз рассеклась с ревом, от которого задрожали все города мира; густой туман надолго окутал землю, а потом хлынул великий дождь.

Так говорилось и в некоторых вариантах истории Древнего мира. На это указывали и записи самых старинных Анналов. Но тем не менее, с точки зрения людей Могучей Пирамиды, сей предмет не был достоин внимательного размышления; катастрофа эта интересовала разве что ученых и детей, любивших страшные сказки, но никак не мудрецов народа и генералов.

Тем не менее та книжица приводила много подробностей и как бы цитировала записи истинных свидетелей; непривычная серьезность повествования заставляла читателя считать, что он видит истину, а посему и повесть о катастрофе воспринималась иначе – не так, как обычно.

В конце книги шло повествование о временах последующих – быть может, отстоявших на сотню тысяч лет, а быть может, и на миллион от ужасного события.

В книге рассказывалось о великой долине, протянувшейся с запада на юго-восток, а потом поворачивавшей на север; ширина ее достигала тысячи миль в обе стороны. Лежала она на глубине в сотню миль, и солнце стояло над ее западом, создавая красные сумерки по всей тысяче миль. А на дне лежали великие моря, и на берегах их в обилии бродили животные – странные и ужасные.

Нетрудно усмотреть в подобном описании романтические бредни, тем не менее если обратиться разумом к естественному истоку, то несложно понять его смысл. В сердце своем я знал, что в навсегда ушедшей вечности – когда свет над миром еще не угас, в пору сумерек мира – действительно случилось великое и ужасное землетрясение.

Конвульсия расколола мир по огромной кривой – по слабому месту в коре, – и разверзшаяся пропасть поглотила целый Великий Океан, превратившийся в пар и взорвавший землю в своем порыве.

Ну а после действительно были туман, дождь и смятение по всему миру; повествование весьма походило на истину, и к нему не следовало относиться легкомысленно.

А потом, уже в самом конце книги, рассказывалось об авторе, писавшем во времена, весьма удаленные от катастрофы, когда солнце уже приблизилось к смерти своей, когда поверхность Земли притихла и охладела и нехорошо стало жить на ней. Прошедшие тысячелетия успокоили великую пропасть, превратившуюся в глубочайшую долину со своими морями, горами и холмами, существовали там всевозможные леса; были и земли здоровые и добрые, и края, отданные огню и пару, укрытые серными облаками, полными отравы для человека.

В сих далеких глубинах обитали великие звери, которых нельзя было увидеть сверху без подзорной трубы с сильнейшим увеличением. И какими дикие твари были при начале мира, такими сделались и перед концом его; потому что силы природы согрели Долину, сделав ее похожей на первобытный мир, породивший доисторических чудищ, хотя новые обстоятельства наложили печать на населявшие его существа.

Книга повествовала и обо всем этом, но немногословно и запутанно, хотя все предшествующие истины были изложены ясным языком.

Судя по всему, выходило, что многие века легкой жизни привели Человека к великой слабости Сердца и Духа. Тем временем окружавший его мир сделался холодным и недружелюбным, потому что солнце медленно угасало.

Впрочем, тогда на земле существовала Раса, крепкая и способная сражаться за свою жизнь; люди эти постигли, что разделившая мир надвое великая Долина сулит им тепло и жизнь, и поэтому рискнули спуститься с удивительной высоты. Спуск на дно растянулся на много веков, и по пути вниз люди находили безопасные места, где сооружали себе дома, жили, рождали детей и растили их, сделав привычными к великим подъемам и тяжелой работе на Дороге, служившей единственной целью этого народа, который книга всегда называла Создателями Дороги.

Словом, они спускались вниз долгие годы и века; немало поколений окончило свою жизнь, так и не достигнув Великой Долины, расположенной в недрах мира.

Но в конце концов цель была достигнута, и народ этот стал весьма крепок, потому что людям приходилось вступать в бой с чудовищами; победив, они построили себе города. За долгие годы, прожитые в Великой Долине, они продолжили дорогу от города к городу и довели ее до Изгиба Долины. Там они нашли Великую Тьму и Мрак, потому что лучи солнца не могли проникнуть за великий Угол. Тем не менее они не бросили свое дело и повели дорогу на север, мимо странных огней и жерл, из которых било вверх пламя.

Однако власть Чудовищ и Сил Зла была настолько велика в стране Тьмы, что Создателям Дороги пришлось повернуть назад к багровому свету, которым наполняло Долину запада невысокое солнце.

Возвратившись в свои города, люди эти прожили там, наверно, сотню тысячелетий, сделались мудрыми и искусными во всех делах; но Мудрецы их обратились к общению и экспериментам с силами, отвратительными и вредоносными для жизни. Так поступили они по неведению, считая себя чрезвычайно мудрыми; они думали лишь об опытах, способных принести еще более великие знания. Так они своими руками открыли дорогу Злу, породив тем самым многое горе, о коем им же пришлось пожалеть, но, увы, слишком поздно.

Потом прошла сотня тысячелетий – а может, и больше, – и наступили сумерки мира. Солнце почти угасло, свет его сделался предельно тусклым. Многими людьми из Городов Долины овладело странное одичание, и невероятные вещи творили они – позорные для всякого существа, что живет под светом. Люди скитались, вступали в сношения со странными тварями; затем многие города подверглись нападению чудовищ, пришедших с запада; тогда разразился Пандемониум.

Век тот можно назвать порой Скорби и Битв, веком ожесточения Душ и Сердец, всего, что было создано из доброго Материала; но он воспитал решительное поколение, и в Мир пришел Вождь, который собрал не покорившихся Тьме, и все они вышли на великую Битву против Зла, против всех вредивших им сил. Добро одолело: Враг бежал во все стороны.

Потом тот Человек собрал весь свой народ вместе и объяснил всем: Тьма уже почти овладела миром, а Силы Мерзкого Зла вырвались на свободу, но положение людей станет еще более ужасным, когда придет истинный Мрак.

Он предложил построить Великое Убежище, люди согласились с ним и воздвигли Великий Дом. Но сооружение это оказалось не вполне подходящим, и Вождь увел свой народ скитаться; наконец, явившись к Углу, они воздвигли возле него Великую и Могучую Пирамиду.

Таковы были смысл и слово книги, но поздно я прочитал ее, и хотя успел переговорить о ней с моим дорогим Мастером над Монструваканами, но не вдавался в особые подробности, потому что мною вдруг овладело столь сильное желание идти, что я забыл обо всем прочем. Тем не менее все мы считали, что в неведомом для нас верхнем мире уже не осталось жизни, а Великая Дорога, По Которой Ходят Безмолвные, и была той самой, которую построил тот самый Народ.

Мысли эти казались мудрыми и мне, и Мастеру над Монструваканами; словом, если кому бы то ни было суждено отыскать Малый Редут, он, естественно, должен оказаться внутри Великой Долины. Однако я не знал, приведет ли меня туда Дорога, что вела на запад, за обиталище Нелюдей, и не имел представления, на север ли мне надо отправляться. Я мог ошибиться на тысячу миль, если не встречусь с какой-нибудь бедой еще до того.

Таким образом, у меня не было особо веских причин надеяться на то, что Малая Пирамида лежит либо к западу, либо в той стороне, где дорога поворачивала на север, за Дом Молчания. Тем не менее мне казалось, что она находится где-то на севере, и я был готов зайти сперва далеко на север и, уж если ничего не найду, повернуть на запад. Но Пирамида должна была находиться где-то в Долине, я был уверен в этом, потому что та Книга давала вполне разумную картину: никто не мог более жить в предельном холоде и унынии, овладевшими навсегда умолкшим миром, который раскинулся в сотне миль над нами.

Удивительно было представлять себе великие утесы, неведомо для глаза окружающие нас в ночи, – я бы и не узнал о них, не прочитав ту книгу; впрочем, у нас было принято считать, что мы живем в недрах мира, в древние времена устроив свой дом на высохшем ложе какого-то древнего моря, склон которого постепенно уходит к еще бóльшим глубинам. Тут я хочу напомнить, что обычные люди не имели четкого представления о подобных материях, хотя кое-что можно было узнать еще в школе; впрочем, это были, так сказать, отдельные взгляды, выводы учителей, потребовавшие многих исследований и раздумий. Одни люди, не имеющие достаточного воображения, склонны были отвергать эту мысль, другие – напротив – сочли бы ее достоверной, третьи же обратились бы к мечтам, полагаясь на слова Анналов, и наплодили Фантазий, уходящих корнями в Истину; так бывает всегда. В основном народ Пирамиды не был убежден в существовании другого населенного мира посреди Тьмы. Люди и не интересовались им; они были заняты лишь собственными делами, тем, что могли увидеть, и не хотели даже думать о том, что может существовать нечто другое.

А привыкли они к весьма странным, на наш взгляд, вещам: к тому, что земля извергает огонь, к вечной ночи вокруг, полной чудовищ и всяких тайн.

И они были довольны собой, хотя в некоторых душах водилась закваска воображения, наклонность к припадкам фантазии, и таковые могли, во-первых, читать до безумия, а во-вторых – ожидать и обсуждать.

Думаю, я уже довольно наговорил об этом. Добавлю только, что дети вели себя по-другому и верили старым сказкам; так простота Мудрых сочеталась с верой Малых, а между ними лежала истина.

Словом, я поспешил на север, почти не сомневаясь в душе и сердце, что у меня есть лишь два пути для поисков; потому что высоко над нами, над смертным запустевшим миром, царствовал смертный холод, не было там уже и воздуха, изобиловавшего в наших глубинах, а это значило, что и Второй Редут должен был располагаться в Долине.

Тем не менее я не сразу направился в какую-либо из двух сторон – по причинам, о которых вы уже знаете.

Глава VII

Ночная Земля

Взяв направление на северо-запад, я долго шел с опаской, стремясь подальше обойти Великого Стража Северо-Запада. Продвигаясь вперед, я занимал свою мысль вопросами, которыми хотел успокоить себя. Сперва я прикинул скорость, которой считал нужным придерживаться, и быстро понял, что поступил правильно, соблюдая умеренность: мне предстояло великое и долгое путешествие – кто мог заранее сказать, что ожидает меня в конце его?

Рассчитал я и как надо чередовать время ходьбы, сна и еды самым мудрым и правильным образом; свой великий путь я должен был пройти, не повредив телу, чтобы ощущать в себе нужную силу, когда таковая потребуется.

Словом, я решил есть и пить через каждые шесть часов, а спать от восемнадцатого часа до двадцать четвертого.

Итак, за сутки я должен был трижды трапезничать и шесть часов спать. Я решил, что поступаю мудро, и старался выдерживать это правило в своем путешествии. Но, как нетрудно понять, случались времена – и нередко, – когда мне приходилось держаться настороже, забывая про сон и еду, потому что Ночной Край полон самых мрачных и жутких опасностей.

Как поступили бы многие на моем месте, сперва я направился прямо и шел не останавливаясь три семирицы часов, продвигаясь ползком в тех местах, где нужно было прятаться от Стража, и было мне мерзко подумать о еде.

Но когда миновали три семирицы часов, я ощутил большую усталость, упадок сил заставил меня поискать место для отдыха. И через некоторое время я заметил в стороне небольшое огненное жерло, подобные которому нередко попадались мне на пути. Я решил приблизиться к огню, потому что возле него было тепло; еще я надеялся отыскать удобное место для сна.

Приблизившись, я увидел, что нашел приветливое местечко, если можно так выразиться, посреди великого мрака; жерло оказалось всего лишь в несколько шагов шириной, его наполняло тусклое жидкое пламя, которое, побулькивая, выбрасывало язычки черного дыма. Я сел поближе к огню и положил Дискос на скалу возле руки.

Некоторое время усталость не позволяла мне шевельнуться; я не находил в себе отваги, чтобы поесть и попить; и наконец, вынудив себя повернуться к Могучей Пирамиде, увидел, что прошел значительный путь, но все-таки не сумел отойти далеко, что меня сразу и приободрило, и заставило приуныть. Громада Пирамиды была еще совсем рядом, и я, проделавший в тот день долгий и утомительный путь, был потрясен самим величием задачи, которая мне предстояла.

Но я думал об этом лишь краем сердца, потому что мне было приятно ощущать близость своего могучего Дома; я знал, что Несчетные Миллионы наблюдают из амбразур за моим отдыхом, однако не стал давать людям знаков, поскольку долгое прощание в пути ни к чему. И мне казалось весьма неудобным в такой близи от дома вести себя, как подобает человеку, далекому от всех людей. Но я был рад тому, что дорогой Мастер над Монструваканами непременно время от времени глядит на меня через Великую Подзорную Трубу и может наблюдать за мной в любой момент.

Так я понял, что поступаю неразумно, проявляя нежелание есть перед глазами своего доброго друга, и потому открыл ранец и извлек из него три таблетки, которые разжевал и съел; они были приготовлены из питательной пищи, обработанной так, чтобы умещаться в небольшом объеме. Тем не менее таблетки не наполняли живот, и я решил заполнить пустоту водой.

И для этого я вытряхнул из прочной трубки в небольшую чашку особый порошок; воздух произвел на эту мелкую пыль такое действие, что она зашипела, превращаясь в чистую воду; сперва странно было видеть, как это происходит, но потом я привык.

Итак, как вы видите, в небольшом ранце умещался запас еды и питья, которого должно было хватить мне на достаточно долгое время. Тем не менее и чрево, и глотка мои еще не привыкли к подобной пище, хотя для тела ее было достаточно, чтобы от души возблагодарить Бога в той холодной и голодной земле.

Поев, я проверил, на месте ли прочий мой скарб, ибо, кроме Дискоса и ранца с едой, у меня был кисет со всякими нужными мелочами. Первым я извлек маленький компас, который получил от Мастера над Монструваканами, чтобы проверить его работу вне Великой Пирамиды, на просторах Ночного Края, когда отойду от дома подальше. Если старинный принцип все еще обитал в этом устройстве, показывавшем теперь не на север, а на Пирамиду, оно могло помочь мне найти дорогу домой из вечной тьмы, таким образом вновь исполнив свое древнее назначение.

Весьма хитроумное устройство питал Земной Ток; приложив уйму стараний, Мастер над Монструваканами изготовил его своими руками по старинному образцу, хранившемуся в Большом Музее.

Я положил компас на землю, но прибор ничем не мог помочь мне, потому что стрелка его постоянно вращалась и дрожала; мне стало понятно, что я еще не отошел от области, на которую распространяется влияние Подземных Полей.

И я с радостью вспомнил о своем друге, подумав, что дорогой начальник Монструваканов вполне мог увидеть, что я испытал компас; ибо жерло в достаточной мере освещало окрестности. Но уверенности нельзя было испытывать; по собственному опыту я знал, что разные области Ночного Края иногда как бы затягивала дымка, в другое же время их было отчетливо видно. Понятно, что неровные и загадочные огни отбрасывали колеблющиеся тени, так что свет и тьма порой менялись своими местами. Кроме того, жерла извергали различное количество дыма; струи меняли величину, вырастали, опадали и жались к земле, мешая смотреть.

Потом я убрал компас в ранец и решил поспать. Однако следует заметить, что позже, оказавшись во многих днях пути от Великой Пирамиды, я обнаружил, что она действительно привлекает к себе северный край стрелки компаса. Открытие это весьма обрадовало меня; и я подумал, что, если вернусь, порадую им Мастера над Мон-струваканами, которого всегда интересовали самые разные вопросы, как и подобает праведному человеку.

В отношении же компаса скажу, что впоследствии сделал еще открытие, которое следовало бы упомянуть в должном месте, однако я – как всегда – боюсь позабыть.

Уже значительно удалившись от Редута, опасаясь и в самом деле потерять свой Великий Дом посреди Тьмы, я извлек чудесный прибор, чтобы найти утешение в стрелке, показывавшей назад. Тут я открыл в Ночи новую Силу, ибо прибор не показывал более в сторону Великого Редута, но куда-то на запад. Тогда я понял, что из тьмы его притягивает какая-то далекая и великая сила, и не без детского удивления решил, что столкнулся с той самой Силой Севера, память о которой сохранили книги и мои сны. В этом не могло быть сомнений, однако кто не усомнился бы, что после истекшей вечности древние силы еще властвовали над своим крохотным слугой. Я испытал миг откровения; ведь одно дело знать умом, другое – понимать сердцем.

Тем не менее в душе моей гнездились сомнения, поскольку я вдруг понял, что подействовать на прибор могла притягательная сила Малого Редута. Словом, конец моего пути мог оказаться близок – если на него влияла сила Малого Редута.

Однако, как я знаю теперь, причиной было притяжение севера. Пожалуй, я уделил слишком много внимания крохотной подробности – но лишь для того, чтобы показать вам настроение моего ума и познания того времени и народа.

Потом я заставил себя уснуть, а для этого, сняв с плеч плащ, закутался в него и лег возле огненного жерла.

Дискос, мой спутник и друг в долгом походе, лежал под рукой внутри плаща, и я испытывал удовольствие, ощущая оружие возле себя. А потом я лег, и в то мгновение, когда Душа засыпает, покоряясь дуновению сна, ощутил вокруг себя трепетание. Сомнений не оставалось: за каждым моим движением следили многие миллионы, ощутившие волнение за мою безопасность и оттого всколыхнувшие мир в порыве симпатии.

Конечно же, я ощутил ее, и дремота немедленно превратилась в сон. Я сильно устал и крепко уснул, но последние мысли мои были обращены к той милой Деве, которую мне предстояло отыскать. Во сне я говорил с ней, ощутив удивительную радость, и все вокруг освещал незнакомый с печалью сказочный свет.

Сон мой был сладок и прекрасен, однако его вдруг нарушил громкий звук; я немедленно очнулся и услышал Зов, прорезавший Ночь. Тихо и торопливо я набросил на плечи плащ и взял свое удивительное оружие в руки. А потом я посмотрел на Пирамиду, надеясь прочесть послание, – меня не стали бы предупреждать без великой необходимости; наверняка какая-нибудь кошмарная тварь уже приближалась ко мне из ночи.

Я не мог уделить все внимание Великому Редуту – и в испуге огляделся вокруг, и только когда ничего не заметил, с беспокойством поднял взгляд вверх – в предельную тьму, на венчавший Пирамиду огонек Наблюдательной Башни; я пригибался к земле, сжимая в руках Дискос, оглядывался вокруг и ждал знака.

Тут на громадной высоте замерцали яркие короткие вспышки зеленого огня: мне шифром передавали, что имевшее облик огромного серого человека чудовище учуяло меня в ночи и уже приближалось, прячась в низких моховых кустах за огненным жерлом, оставшимся позади меня. Мгновенно отреагировав, я нырнул в кусты и скрылся в них, чтобы тварь не застала меня врасплох.

Словом, передача еще не закончилась, а я уже сидел посреди куста, раздвинув ветви перед собой, взмокнув – на холоде, – но ощущая при этом возвышенное волнение и жажду победы.

И едва я укрылся там, как из зарослей за жерлом появилось передвигавшееся ползком чудовищное создание, серое во всех частях своего тела. Свет огненного жерла как будто бы смутил чудовище, оно приникло мордой к земле и принялось ее обнюхивать, словно бы стараясь разглядеть что-то за светом языков пламени. Впрочем, оно ничего не заметило, потому что немедленно повернуло назад в кусты, а потом вновь выползло к огненному жерлу – но в другом месте – и так поступило еще шесть раз: трижды выныривая из кустов справа от меня и трижды – слева… каждый раз опуская голову к земле, горбясь и самым мерзким образом выставляя челюсть.

Нетрудно понять, что повадки зверочеловека весьма смутили мою отвагу; мне все время казалось, что он обойдет меня со спины и набросится сзади из-за кустов; так непременно решил бы всякий на моем месте. Но спасению моему помог Духовный Слух.

Вынырнув из моховых зарослей в последний раз, тварь всем своим видом показывала, что оставила надежду отыскать меня. И я уже подумал так в своем сердце, но тут в моей душе заговорил голос Мастера над Монструваканами, предостерегавшего меня о том, что тварь обнаружила меня и теперь, наверно, заходит сзади – с другой стороны. Я поверил предупреждению, которое сопровождало Слово Власти.

Тут я мгновенно выпрыгнул из мохового куста и нырнул в соседний, старательно наблюдая вокруг себя и держа открытым духовный слух, – Мастер над Монструваканами также следил за происходящим.

Тут куст, росший позади того, в котором я только что находился, слегка шевельнулся; из него протянулась огромная лапа, схватившая мох на только что оставленной мною кочке. После руки показалась огромная серая башка, тут же уткнувшаяся носом в землю.

И я понял, что пора действовать, а потому прыгнул и нанес удар Дискосом; тварь повалилась набок, и дернулись над кустом серые ноги, но голова осталась лежать отдельно от тела.

Я отошел подальше от содрогавшейся туши. Дискос в моей руке пел и извергал пламя, словно был живым существом и знал, что убил великого и жуткого монстра.

Когда Серый Человек умер, я перешел на противоположную сторону огненного жерла. Там я встал и воздел Дискос – вращавшийся и пламеневший, – чтобы в Пирамиде узнали о моей победе над зверочеловеком, ведь схватка произошла в тени, и мои собратья, возможно, ничего не видели. Но Мастер над Монструваканами не стал более разговаривать со мной, потому что этого не следовало делать, кроме случаев, когда меня нужно было предупредить о верной опасности.

Как вы знаете из моего повествования, Ночной Край населяли силы, способные подслушать разговор между двумя людьми и понять его; а уже сказанного нами было достаточно, чтобы жизнь моя оказалась в опасности. Я успел успокоиться, понимая, что эфир трепещет от радости миллионов; ведь многие тысячи обитателей Великой Пирамиды следили за схваткой, и сердца их были полны искренней симпатии ко мне и естественного страха за мою жизнь; словом, я чувствовал себя в обществе друзей, что помогало прогнать волнение.

Спустя некоторое время я собрался с мыслями и, определив, сколько времени прошло, понял, что проспал семь часов. Тут я укорил себя в том, что спал слишком крепко – из-за отсутствия привычки и распорядка. Не следовало забывать про свои правила, и я решил в будущем подчиняться рассудку: есть и отдыхать через установленные интервалы.

Все еще укоряя себя, я обошел огненное жерло, чтобы взять свой плащ и прочие вещи. А потом повернулся к Великой Пирамиде и еще раз поглядел на ее крутой склон, исчезающий в безмерных черных глубинах неба, но не стал отдавать честь – чтобы не вызвать ненужных возмущений мирового эфира, которые могли возникнуть в подобном случае.

Повернувшись к ней спиной, я отправился в ночь – быстрым и осторожным шагом, не выпуская из руки Дискос и ощущая едва ли не любовь к странному и удивительному оружию, одним ударом сразившему гнусного Серого Человека. И я ощущал, что оно знает меня и при этом является моим другом. Не сомневаюсь в том, что вы поймете меня, ведь и в прежние времена человек носил при себе верного друга, надежный меч. Однако Дискос был больше чем меч: в нем жил пламень Земного Тока.

Все, кто жил внутри Великого Редута, знали, что нельзя прикасаться к чужому Дискосу, потому что оружие не покорялось рукам незнакомца. И если у кого хватало глупости взять чужой Дискос или пользоваться им, то каким-нибудь неловким движением он непременно наносил себе рану; в этом сомневаться не приходилось, факт сей знали сотни тысяч лет, если не больше.

Поэтому нетрудно поверить, что существовало некое родство между природой человека, вне зависимости от пола, и Дискосом, которым он пользовался. Чтобы не загромождать Пирамиду оружием умерших, Закон повелевали помещать Дискос усопшего на его грудь, – и на последней дороге в Страну Молчания оружие возвращало в Земной Ток ту силу, которая обитала в нем.

Неосторожному мыслителю может показаться, что я рассказываю здесь о старинных обычаях древнего и для нас народа, однако сходство здесь неслучайно, ибо у него есть причина: постоянство человеческой природы. Любви подобает сочетаться с Мудростью, рождая Утешение в наших скорбях. Приятно сделать что-то хорошее для усопшего, и никто не вправе сказать здесь «нет».

Я углублялся в Ночную Землю, старательно вглядываясь во мрак, и, как нетрудно понять, сердце мое время от времени содрогалось от страха, а тело само собой дергалось в ту или иную сторону, чтобы отвратить возможное нападение.

Я шел вперед, и мне постоянно докучали мысли о том, что на меня вот-вот бросится из тьмы какое-нибудь мерзкое и жуткое чудовище. И все же я ощущал гордость, поскольку разделался с могучим Серым Человеком, поразив его насмерть. Впрочем, если хорошенько подумать, заслуга была не моя; если бы не помощь из Великой Пирамиды, я бы наверняка погиб во время сна.

Наконец, после долгой ходьбы, я ощутил, что слабею, и подумал, что поступаю глупо, так как мне всегда следовало быть готовым к новой схватке; впрочем, такую забывчивость легко объяснить пережитым потрясением.

Словом, я сел между кустов на прогалине, съел три таблетки и высыпал в чашку пыль, которую воздух естественной химической силой преобразовал в воду.

Поев, я посидел немного в задумчивости, а потом с Дискосом на коленях поглядел вверх – на склон Пирамиды; внимая ночи и ушами, и духом, я не забывал и смотреть во все стороны, но ни одна тварь не приближалась ко мне.

Наконец я встал и продолжил свой путь. Шесть часов после этого я шел на северо-запад, понемногу забирая на запад, чтобы подальше обойти Стража той стороны. Тем не менее спустя какое-то время я поддался глупому желанию и начал уклоняться к северу, чтобы разглядеть чудище поближе, совершая поступок глупый и опрометчивый. Заметив меня, злобное чудовище немедленно дало бы знак Силам Зла, и меня ждала бы скорая погибель. Но воистину сердце – штука странная и прихотливая. От испуга оно может перейти к беззаботной опрометчивости, как приключилось со мной, в безрассудстве отклонившимся на север, опасности ради сошедшим с надежной и безопасной дороги. Возможно, поступок мой был вызван влиянием самой твари, но разве можно знать такое наверняка? Я шел долго, останавливался каждый шестой час, ел и пил, глядя на Великую Твердыню. И, укрепившись сердцем, продолжал путь. Впрочем, я всегда был осторожен и старался прятаться среди невысоких зарослей мохового куста; иногда приходилось припадать к каменистой земле, курившейся тонкими струйками серных дымков, раздражавших мои ноздри. Продвигаясь вперед, я всегда смотрел направо и налево, оборачивался назад и постоянно следил за великим Стражем, чтобы не подойти слишком близко к нему. Часто мне приходилось нагибаться и ползти; на руках моих появились ссадины, и, заметив это, я надел большие перчатки, дополнявшие серый панцирь.

Наконец, когда миновало восемнадцать часов после внезапного моего пробуждения, вызванного нападением Серого Человека, я начал искать место для ночлега, потому что намеревался соблюдать свое правило и не испытывать недостатка во сне; следовало избегать крепкого сна, дабы дух мой мог слушать, пока тело спит, тем самым обеспечивая безопасность. Этот очевидный факт не нуждается в повторении.

Словом, я вдруг оказался на склоне как бы развороченной внутренним огнем воронки. Поглядев вниз, я заметил карниз на противоположном краю, куда было трудно добраться, и направился в обход; убежище это сулило мне некоторую безопасность в том случае, если бы какое-либо чудовище решило подобраться ко мне: я мог заметить его и быстро удалиться.

Решившись, я не без трудов спустился к замеченному месту, ощущая радость оттого, что отыскал надежное укрытие. Там я съел три таблетки, выпил воды, которую получил из порошка, и собрался предать свое тело дремоте. Тут меня осенила другая мысль, и, сделав новые расчеты, я посмеялся над своей собственной тупостью. Дело было в том, что я намеревался есть трижды за двадцать четыре часа, но по неразумию своему поел четыре раза. Мысль эта крепко поразила мою душу; куда сильнее, чем можно подумать; выходило, что я ем слишком много и не экономлю пищу, которой желудок мой не ощущал вовсе; так что можете посочувствовать моим неудобствам.

Подумав, я решил, что, пребывая в пути, буду есть по две таблетки; мысль сия – кстати, весьма разумная, – как и всякая мудрость, утешения не сулила. Впрочем, все это я пишу лишь для того, чтобы вы могли понять мой обычай в этом походе.

Размышляя, я завернулся в плащ и быстро отдался сну, поскольку ходьба утомила меня. Я лег на левый бок спиной к скале, которая нависала надо мной, ощущая при этом себя в какой-то мере защищенным от тварей, в ночи ходящих. Дискос был у меня на груди под плащом, а голова покоилась на ранце и кисете.

Так устроившись на время отдыха, я увидел перед собой склон Великой Пирамиды, сиявший над краем углубления, в котором я находился. И я уснул, глядя на самую верхнюю точку нашего Великого Дома, где Господин над Монструваканами, возможно, в тот самый миг рассматривал через Великую Подзорную трубу меня, в одиночестве засыпавшего на карнизе.

Мысль сия утешила мой сон, но дух бодрствовал, вслушиваясь в ночь и стараясь ощутить приближение любого злого создания, которое могло подобраться ко мне. А губы мои, засыпая, шептали – Наани.

Вы можете решить, что мной владела странная отвага, позволившая уснуть, не боясь чудовищ. Мне и в самом деле порой так казалось, если говорить честно. Но как было, так было, я ничего не придумываю, а посему могу сказать и такое, что покажется вам невероятным. Действительно, людям нынешнего века, привыкшим к тонким словесным выдумкам, трудно поверить в то, что я всегда повествую Истину.

Потом дух мой пробудил меня в полутьме, я огляделся вокруг, но не заметил ничего страшного. Циферблат показал, что я провел в покое шесть часов; причина пробуждения была понятна: я хотел проснуться всем существом – и духом, и плотью. Всякий способен пробудиться в назначенное заранее время – если захочет этого, прежде чем уснуть.

Я принялся собираться в путь – дело нелегкое для только что пробудившегося человека, – съел две таблетки, но чрево мое алкало, и чтобы утолить здоровый голод, мне пришлось выпить воды. После я набросил плащ, надел кисет и ранец, прикрепил Дискос к поясу и покинул место отдыха. Тем не менее прежде чем выбраться на открытое место, я хорошенько огляделся, чтобы убедиться в том, что ни одно злое Чудовище не захватит меня врасплох. Потом я встал на ноги и оглядел огромный склон Великого Редута, казавшегося весьма близким ко мне из-за своей громадной высоты.

Вспомнив о Мастере над Монструваканами, о том, что он, возможно, сейчас видит меня через Великую Подзорную Трубу, я отвернулся и торопливо зашагал в темноту. Вид нашего Великого Дома пробудил во мне непривычное чувство одиночества. Взяв с места быстрым и беззаботным шагом, я постепенно успокоился и вернулся к прежней осторожной манере. Впрочем, я не был опрометчив и почти сразу снял Дискос с пояса.

Обращусь теперь к вопросу, который может показаться вам несущественным и естественным, однако же он весьма занимал меня в то время; оставив Великую Пирамиду, я словно бы увидел Ночную Землю новыми глазами… Я чувствовал себя как человек века сего, отправившийся в путешествие среди звезд и обнаруживший при этом, что созвездия – и Большая Медведица, и все остальные – движутся, меняют очертания, принимают новый облик. Продвигаясь вперед, он должен обнаружить, что нет ничего неподвижного, как ему прежде казалось; что все меняется и все зависит от места, с которого ты глядишь. Вы, конечно, согласитесь со мной без дальнейших раздумий в том, что мысль эта не нуждается в обосновании. Так представьте же себе меня, скитальца, посреди всех странных форм и чудес мрачного края, которых никак нельзя было увидеть из Великой Пирамиды. Словом, ландшафт предоставлял моим глазам новые и новые виды, о существовании которых я не мог даже подозревать.

Наконец – шел уже четырнадцатый час дневного перехода – я оказался возле Стража Северо-Запада; и настолько странным стал он для взгляда, что мне даже показалось, будто я вижу совершенно незнакомое чудовище. Проползая в какой-то миле от Стража между невысоких моховых кустов, я поглядел на обращенный к Великому Редуту подбородок, глыбившийся на поверхности утеса выступом, под которым словно бы море выдолбило нишу; страшная челюсть нависала над Красным Жерлом, и все чудовище казалось высеченным из скалы – израненной непогодой, опаленной и оплавленной тусклым пламенем, бившим из недр Красного Жерла.

Таким видел я тогда Стража – сбоку и в самой близи – и еще более удивился странному зрелищу: такой Колосс был вовсе не знаком мне. Я долго лежал на животе, испытывая понятный страх перед Тварью, но тем не менее надеясь, что нахожусь в безопасности среди густых моховых кустов.

Увлекшись зрелищем и не замечая, что делаю, я подполз еще ближе, чтобы еще яснее увидеть великого монстра, и не сразу понял, что совершаю предельно глупый поступок, способный погубить меня. Но когда пришел первый страх, когда он прошел и оставил меня, я во всей полноте ощутил, насколько невелик и ничтожен во мраке этой земли. Набравшись отваги, я ощутил желание поближе рассмотреть столь удивительное Чудо. Словом, я стал подбираться к нему уже на руках и коленях, делая многочисленные остановки. Находясь уже совсем рядом с Чудовищем, я во всех подробностях видел утопающую в ночи тушу Стража – черную, если не считать ржавых пятен, озаренных свечением Жерла.

Я долго пролежал, с немым удивлением наблюдая сквозь маленькое отверстие в моховых кустах за сидевшей на корточках расплющенной тварью, словно бы привязанной корнями к земле. Шкуру ее покрывали чудовищные бородавки и вмятины; огромные гребни и шишки, выступавшие из поверхности, становились заметнее, когда на них падали исходившие от Жерла лучи, – так в наше время луна перехватывает свет солнца, озаряя им безоблачную ночь.

Словом, я лежал и смотрел, и лежал уже долго, но наконец ощутил беспокойство миллионов жителей Пирамиды, взволновавших эфир своей тревогой; хитроумные устройства показывали им, где я прячусь среди моховых кустов.

Этот трепет в ночи обратил меня к мудрости, ибо поступок мой действительно был очень глупым. И я подумал, что Страж может ощутить тревогу Множеств, – впрочем, как мне кажется, он прекрасно знал о моем путешествии, пусть мне и хотелось бы надеяться на другое; ведь Надежда приносит нам утешение там, где рассудок не в силах унять Сомнений.

Тут я решил отступить от Стража подальше и продолжить путь, если авантюра еще не навлекла на меня неисправимые последствия. Удалившись на некоторое расстояние, я вдруг заново ощутил, как пробудились мои чувства, только что буквально находившиеся под властью чудовища.

Дух мой испытал страшное потрясение; я вдруг осознал, что слишком приблизился к Стражу, который, вне сомнения, знал обо мне, но не торопился убить меня, а выбирал самый подходящий способ и образ действия.

Пожалуй, вы поймете меня лучше, если я скажу, что сам воздух вокруг него был пропитан живым упорством и проницательным интеллектом, во все стороны источавшимися Стражем; мне казалось, что на меня смотрит око Великой и Злой Силы.

Тем не менее, ощущая великий ужас, я не стал торопиться, но, приказав себе укрепиться духом, самым внимательным – и бесшумным – образом отступил назад на две мили, тогда лишь позволив себе поспешить; душа моя ощутила огромное облегчение, оказавшись вдалеке от Великого Стража.

Спустя некоторое время бдительная и ошеломляющая воображение гора осталась позади меня, и я углубился в ночь, ощущая вполне понятное беспокойство и даже тревогу; я то и дело оглядывался и принялся быстро и часто поворачиваться, чтобы никакая злобная тварь не могла увязаться за мной. Я никак не мог забыть ту страшную мощь, которая наполняла воздух вокруг Колосса. Она охватывала меня целиком; мне казалось, что зло заметило меня. Словом, дух мой был глубоко потрясен.

Наконец, на восемнадцатом часу пути, я остановился, чтобы поесть и попить, а потом посидел немного, глядя на странное чудовищное создание, которое осталось позади меня. Огромная согбенная спина и могучие плечи Стража казались черными, а за ними пылало красное пламя. В этой позе – вы не забыли? – чудовище просидело перед Могучей Пирамидой целую вечность, не уставая, не изменив направления взгляда, не обнаруживая намерений и цели.

Поев и попив воды, я шел еще шесть полных часов, чтобы перед сном оставить между собой и Стражем как можно больше миль. Путь вел меня к Урочищу, Где Безмолвные Убивают, – название это занесено и на карты. Проявив самую предельную осторожность, я удалился от него на север, где горели огненные жерла, сулившие теплый ночлег.

Урочище, Где Безмолвные Убивают, – место предельно нагое; повсюду скалы, нигде не увидишь куста, там трудно укрыться; а вот жерл там достаточно, хотя ни одного из них нет на картах, которыми располагают в Пирамиде. Не замечал их и я, пробираясь между моховых кустов к северу от Урочища, постоянно со страхом оглядываясь на него, чтобы вовремя заметить появление кого-нибудь из Безмолвных посреди каменистой равнины.

В отношении Урочища, Где Безмолвные Убивают, уместно поведать, что над уединенным покоем его всегда стоит как бы облачко слабого света. Иногда свечение кажется сероватым, словно бы источником его является покрывший скалы лишайник, – так бывает и в наши дни, надо лишь знать, куда и в какое время приходить, чтобы увидеть подобное зрелище. Свет сей выглядел очень холодным и зловещим; в нем ничего нельзя было разглядеть, но глазу казалось – если внимательно приглядеться, – что в нем там и сям сновали безмолвные тени. Никто не знал, действительно ли серый туман образует подобные складки или же он просто дурманит Разум, мешая глазу воспринимать Реальность. Впрочем, Великая Подзорная труба как будто бы придавала изображению некоторую точность и ясность; однако подробностей мне не удалось увидеть и вблизи.

Итак, я пробирался от куста к кусту с предельной осторожностью, ибо всю свою жизнь чрезвычайно боялся этого места, хотя часто разглядывал серую и унылую равнину, а иногда как будто бы различал в дымке силуэты Безмолвных – тихие и задумчивые.

Однако, на мое счастье, в тот миг ничего похожего не было видно, а потому я и отправился дальше; наконец я достиг места, где дальнейший путь мой по Ночной Земле преградила серая равнина; кусты здесь кончались, и мне предстоял долгий обход.

Засев среди моховых кустов, я принялся думать, осматривая местность сквозь дырку, которую проделал в зарослях. Я заметил, что лежавший передо мной открытый участок равнины невелик и его можно было быстро перебежать, что избавляло меня от утомительного крюка. К идее этой приходилось относиться весьма серьезно, и я внимательно вглядывался в серую пустошь перед собой; наконец я увидел, что вокруг действительно никого нет.

Я уже решил рискнуть и перебежать к противоположной стене растительности. Едва высунувшись из куста, я как будто бы внезапно прозрел, различив в серой дали некие силуэты, и мгновенно нырнул в укрытие из ветвей, сразу покрывшись холодным потом.

Тем не менее я поторопился взглянуть на них. Действительно, на равнине передо мной находилось нечто вполне определенное. Я вглядывался с огромной тревогой, и вот лицом ко мне выстроилась череда тихих и зловещих фигур; закутанные в одеяния, они не шевелились, не испускали и звука, просто стояли среди серой дымки – и глядели, глядели на меня… сердце мое слабело, и я ощущал, что моховой куст не в силах скрыть меня от их взглядов. Ведь они, тихие, воистину были Безмолвными, а я находился очень близко к Урочищу Погибели.

Я не шевелился долгое время, потому что просто окоченел, замороженный страхом, и все же наконец заметил, что Безмолвные не приближались ко мне, но просто преграждали дорогу, не намереваясь убивать меня.

Тут отвага отчасти вернулась в мое сердце, и, повинуясь духу, я заставил себя шевельнуться и пополз обратно. Удалившись от края кустов, в смятении и тревоге я совершил великий обход вокруг равнины Безмолвных, и только выйдя к северо-западу, несколько ободрился сердцем; ощутив некоторую непринужденность, я чаще поднимался на ноги, но все равно мне казалось, что я нахожусь под перекрестным наблюдением со всех сторон.

Потом я наконец обнаружил, что провел на ногах двадцать четыре утомительных часа и уже не могу не искать подходящее место для сна; однако я не мог поверить в свою безопасность, потому что дважды за тот день был близок к весьма мрачной кончине, и не мог исключить того, что во тьме меня выслеживает тайный преследователь. Поверьте, я находился в великом отчаянии; испуг ослаблял мое сердце, я ощущал великую тоску по родному и безопасному дому. Но я заставил себя продолжать путь, не прекращая со скорбью вспоминать о зове моей любви, еще недавно доносившемся ко мне из безмолвных глубин вечной ночи. Одни только мысли о Наани придавали силы моему духу, оживляя в душе моей тревогу за нее, стремление уцелеть в пути и спасти любимую.

Потом я заметил чуть к северу несколько огненных жерл и решил расположиться на ночлег возле одного из них; вокруг царил жестокий холод, и меня согревала уже сама мысль о том, что можно будет устроиться на ночлег у огня; чему тут удивляться? – скажете вы.

И я направился бодрым шагом к пылавшим в ночи огненным жерлам, торопясь буквально к собственной смерти, как вы сейчас поймете. Еще не приблизившись к первому из них, я заметил, что свет исходит из просторной низины среди зарослей моховых кустов, а огненное жерло пылает в самых ее глубинах.

Но я стремился к теплу, поспешая в ущерб осторожности, и скоро оказался на краю низины – к счастью, под прикрытием зарослей.

Не успел я раздвинуть кусты и шагнуть во впадину к Жерлу, как внизу хрипло забасил громкий и низкий голос. Ужасный для слуха, он произносил непонятные мне слова столь чудовищным образом, как если бы заговорил дом; странное ощущение, но именно так мне и показалось в тот миг. Я быстро отодвинулся назад и застыл в страхе, боясь шевельнуться, боясь отступить еще дальше, чтобы не выдать себя твари, к которой неосторожно приблизился. Тело мое содрогалось, так боялся я, что меня заметят; поймите же глубину страха, овладевшего мной. Я лежал и не шевелился очень долго… весь в поту, трепеща, ибо басовитый голос был полон самого мерзкого зла.

Я пытался было раствориться среди моховых кустов, когда грубый голос заговорил вновь, на этот раз ему ответил второй; мне казалось, что я присутствую при беседе людей, каждый из которых был ростом со слона и не ведал даже крохи добра, будучи полным чудовищем. Две жестокие, хриплые и могучие глотки неторопливо исторгали звуки, которые мне хотелось бы донести до вашего слуха, чтобы вы услышали их моими ушами и испытали весь пережитый мной ужас. Но вскоре настала долгая тишина, и чрезмерный страх мой наконец поумерился; чуть успокоив себя, я переменил позу, сделавшуюся очень неудобной.

Снизу не доносилось ни звука. Любопытствуя, невзирая на перенесенный испуг, я протянул вперед руку и очень осторожно отвел ветвь мохового куста от лица. Потом, припав к земле, я лег на живот и – поскольку находился очень близко от края котловины – заглянул вниз.

Передо мной открылось весьма странное и жуткое зрелище: в центре низины располагалось огромное огненное жерло, а в склонах ее были устроены ниши, в которых, как в берлогах, лежали Гиганты. Я видел поблизости громадную голову, торчавшую над поверхностью земли; спящая тварь напоминала огромного человека. Из другой ямы торчали ягодицы другого Гиганта, свернувшегося в своем жутком сне; великаны окружали меня со всех сторон. Память подсказывает, что их было около двадцати, но у меня не было времени на подсчет. Дело в том, что, мельком разглядев спящих и уродливых великанов, я заметил по ту сторону огня троих бодрствующих Гигантов, каждый из которых был выше слона. Их шкуры, заросшие жестким и мерзким с виду волосом, показались мне ржавыми; кожу покрывали всякие прыщи и бородавки – великаны явно не знали одежды. Между ними лежала туша огромной собаки, показавшейся мне ростом с коня. Гиганты снимали с пса шкуру, и я понял, что тварь эта была из тех жутких чудовищ, которых мы называем Ночными Псами.

Я сразу припал к земле, хотя они ничего не делали, но только сидели, зажав в кулаках громадные окровавленные каменные орудия; при этом они глядели на землю, но не так, как если бы рассматривали ее или свой будущий обед, а словно прислушивались к какому-то звуку. Вы, конечно, поймете, что зрелище это повергло меня во внезапный ужас. Я немедленно понял причину долгой паузы: охваченные чисто животным беспокойством, они прислушивались, обнаружив рядом нечто непонятное. Тут я решил удалиться, если путь к безопасности еще не был закрыт для меня. Но, шевельнувшись, нечаянно столкнул вниз комок земли, посыпалась пыль, а произведенный шум я услышал собственными ушами, испытав крайний испуг. Трое Гигантов поглядели вверх – чуть ли не в мои глаза; а я прижался к земле среди моховых кустов, охваченный таким страхом, что по неловкости своей послал вниз еще одну струйку пыли. Обращенные ко мне глаза Гигантов вспыхивали за кустами красными и зелеными огоньками, подобно глазам животных. Они взревели, едва не погубив мою душу одной силой звука. Услышав шум, повскакивали и ночевавшие в ямах великаны.

Меня ждала неминуемая смерть, ибо они немедленно схватили бы меня, но едва мне удалось сделать один шаг, как земля подо мной подалась, и я провалился в яму посреди мохового куста. Засыпанный песком и пеплом, я было дернулся, чтобы выскочить из нее, но через мгновение у меня хватило ума понять, что мне повезло и я оказался в убежище. Я притаился в нем, стараясь не то чтобы не кашлянуть – не дышать. Мне повезло: земля вокруг сотрясалась от тяжести шагов, бегущие Гиганты буквально колебали землю своей поступью… впрочем, может быть, это воображение сумело раздуть мой страх.

Вокруг ревели страшные голоса, топали огромные ноги, шелестели кусты; наконец поиски удалились на юг. Тут я понял, что удача по-прежнему сопутствует мне. Потрясенный, с колотящимся сердцем, я опасливо вылез из ямы, огляделся, прячась в моховых кустах, в душе благодаря Бога за спасение, а потом направился на юго-запад и целых три часа отчаянно бежал на четвереньках, и только потом наконец ощутил себя в безопасности. Тут я остановился и лег, потому что лишился почти всех сил. И в самом деле, я, как вы помните, не спал уже двадцать семь часов и провел все время в трудах; кроме того, я не пил и не ел девять часов… Словом, нетрудно понять меру моей усталости.

И я уснул на открытом месте, доступный любому чудовищу, которое могло набрести на меня. Тем не менее проснулся я целым и невредимым, обнаружив при этом, что за время, которое я провел в глубоком сне, стрелки на моем циферблате ушли вперед на десять часов. Ледяной ночлег насквозь проморозил меня – один плотный плащ не мог защитить от холода, – а живот давно уже опустел.

Приподнявшись, я принялся разыскивать взглядом какую-нибудь новую страхолюдину, но вокруг все было спокойно, и я даже позволил себе потопать ногами, чтобы согреться, как делаем мы ныне в холодный день. А потом снял с плеч плащ и укутался в него – вместе с Дискосом, остававшимся на поясе.

Посидев так немного, я пришел в себя, усмотрев некоторое утешение в том, что теперь имел право съесть четыре таблетки, полагавшиеся мне из-за долгого поста перед сном. Память о той трапезе до сих пор не оставила меня; с улыбкой я вспоминаю теперь свой голод, и все-таки даже четыре таблетки не могли заполнить пустоту в желудке. Пришлось выпить двойную порцию воды.

Поев и попив, я вновь надел плащ на плечи, взял Дискос в руку и отправился дальше на северо-запад.

Впрочем, сперва я внимательно осмотрел окрестности, предполагая обнаружить близкую опасность. Напоследок бросив короткий взгляд на чудовищную согбенную спину Северо-Западного Стража, еще раз отметив, сколь упорно глядит эта тварь на Великую Пирамиду, я заново осознал всю глубину ненависти и мерзости, образующих суть этого чудовища.

От Стража я перевел взгляд на высокую гору Великого Редута; я находился еще недалеко от нее, хотя успел проделать достаточно продолжительный и утомительный путь. Хотелось бы, чтобы и вы ощутили все величие и высоту невероятной сияющей горы; и удивительно было мне думать, что в тот самый миг мой дорогой Мастер над Монструваканами мог видеть мое лицо через Великую Подзорную Трубу. Словом, глядя вверх на ясную точку, окруженную чернотой ночи, я думал о том, насколько далеко оказался от Дома. И мысль эта повергла меня в столь великую тоску, породив слабость сердца и духа, что мне пришлось собрать всю отвагу и бежать прочь – на северо-запад, как я уже сказал.

Так я шел двенадцать часов и за это время дважды ел и пил; я продвигался вперед, ощущая радость оттого, что меня окружает такой покой, словно бы вокруг меня лежала область Ночной Земли, свободная от всяких чудовищ. Но, увы, я приближался теперь к обители, наверно, самой опасной разновидности ночных тварей. Об этом мне сообщил негромкий шум в ночи, когда слева от меня словно бы отворилась закрытая дверь; источник его был очень близок, он находился не более чем в двадцати футах над моей головой, но при этом скрип как бы исходил из непомерной дали… из Глубин вовсе Неведомых. Я знал об этом Звуке, хотя, как вы прекрасно понимаете, никогда не слышал его за всю свою жизнь. Тем не менее я читал в Анналах – и не однажды, – что тем, кто уходил из Пирамиды в Ночные Земли на поиски Знаний, приводилось слышать где-то над собой странный – что там, просто немыслимый – звук; неведомый шум исходил как бы сверху и не издалека, и вместе с тем как бы покрывая чудовищное расстояние; тихое скрежещущее стенание не походило ни на один из известных на земле звуков. В Анналах утверждали, что это и есть те самые Двери в Ночи, о которых повествовала древняя и лишь отчасти достоверная История Мира, столь любимая детьми того времени и знакомая даже некоторым из его мудрецов.

Я сразу узнал этот звук, ибо сердце мое научилось быстроте мысли. Предельно жуткая вещь, если подумать: представьте себе, что вы слышите какой-нибудь странный звук, несущийся над мрачной и унылой равниной, или он раздается за стеной в вашем собственном доме. Однако сия жалкая аналогия способна лишь проиллюстрировать мои мысли. Впрочем, разум вкупе с искренним сочувствием может открыть вам всю глубину моего испуга.

Среди повествований, оставленных теми, кто уходил в Ночной Край, существуют три вполне надежных Аннала, утверждающих, что сей звук предвещает явление Великого Ужаса и что слышавшие его по большей части погибли в Ночном Краю. Более того, Анналы гласили, что этих людей ожидало во мраке Уничтожение: не обычная смерть, а злая и неведомая погибель. Те же, кому удалось живыми вернуться в Пирамиду, говорили, что в Ночи открываются странные и ужасные Двери. Однако кто может сказать такое наверняка? Разве что очи духа этих людей видели сокрытое от плотского зрения…

Проведенные в Пирамиде тщательные исследования обнаружили в эфире некоторые разрывы, на которые и указывают эти самые Двери, как называют их фантазеры; стало ясно, что через эти отверстия – а как их можно назвать иначе? – в ту Будущую Жизнь вступают силы зла, правящие над Ночью. Многие считали, что открылись эти Двери благодаря неразумию и опрометчивости древних ученых, взявшихся исследовать предметы, лежавшие далеко за пределами их понимания. Впрочем, я уже упоминал об этом; предположение это наверняка находится недалеко от истины, ибо подобное желание искушает и меня самого – как и всякого человека, полного жизненного пыла.

Думаю, что теперь вы осознали истинную природу этого звука, а посему способны понять вместе со мной тот великий ужас, который немедленно овладел моим духом; я уже не сомневался в том, что приключение мое вот-вот закончится. А потому обнажил свою руку, прикоснувшись зубами к капсуле, вшитой под кожу, чтобы успеть умереть прежде, чем ко мне приблизится Уничтожение. Я мгновенно притих и пополз направо среди моховых кустов, ведь звук, как вы помните, раздавался слева от меня. Я полз, ощущая великое потрясение; даже мой рот превратился в какую-то жижу, так что зубы, к стыду моему, сами собой стучали друг о друга.

Полз я очень осторожно и часто оглядывался во все стороны, но, к счастью, ничего более не увидел и не услышал.

Так я передвигался более часа и уже в буквальном смысле слова готов был припасть к земле от изнеможения; но в конце концов на душе у меня полегчало, и я понял, что избежал погибели, которая была уже совсем рядом. Так случилось, наверно, потому что я услышал Звук прежде, чем наткнулся на его источник, и сумел обойти его. Однако это всего лишь догадка. Здесь как раз уместно заметить, что после этого события я заставил себя напрячь слух, укоряя за то, что он не сумел заранее оповестить меня об опасности. Но, как я сейчас понимаю, похоже, что плотскому слуху просто не дано услышать сей звук… как ни странно, это действительно так.

Учитывая случившееся, я продвигался далее, весьма внимательно вслушиваясь, и однажды услышал Звук впереди себя – весьма далеко, – но тут же припал к земле и пополз назад, пока некоторое время спустя не решил, что достиг безопасного места. Так и вышло, потому что больше я ничего не слышал. Наконец настал восемнадцатый час дневного пути, я ел и пил, а потом нашел место для ночлега в узкой расщелине поднимавшейся над моховыми кустами скалы. Проспав шесть часов, я пробудился, не претерпев никакого ущерба.

Потом я опять ел, пил и разглядывал Ночную Землю, оставшуюся, так сказать, у меня за спиной. Унылая и скучная равнина не знала ни огня, ни тепла, не видно было даже серных паров; словом, ничто не освещало ее, и жизнь, вполне естественно, должна была избегать этих мест. Край этот окружал меня со всех сторон; впрочем, на севере, похоже, мерцали огненные жерла, за которыми стояло зарево над Равниной Голубого Огня.

Хорошенько подумав, я понял, что не встречу Чудовищ в этой унылой стране, если не буду жаться к жерлам. Следовало предполагать, что Скрип Невидимых Дверей еще может потревожить меня, однако чем объяснить безжизненность этого края – тем ли, что даже Чудовища боялись Дверей, или тем, что здесь было попросту чрезвычайно холодно, – сказать не могу; возможно, что объяснение надо искать в обеих причинах, что ни в коей мере не противоречит здравому смыслу. Наконец я снова бросил короткий взгляд на Великую Пирамиду, уже казавшуюся далекой после нескольких дней пути, и возобновил свое путешествие. Позвольте мне здесь отметить, что я заметно удалился от родного Дома, хотя и не настолько далеко, как мне бы хотелось; следует помнить, что зачастую мне удавалось проходить за час не более мили – соблюдая великую осторожность, на четвереньках, ползком, вообще как придется. Потом я, естественно, не мог идти по прямой, мне постоянно приходилось отклоняться в сторону, чтобы избежать внимания Чудовищ и Сил Зла. Теперь, зная, что путь привел меня туда, где в ночи скрипят странные Двери, я самым тщательным образом следил за своим маршрутом и часто останавливался, вслушиваясь в ночь. Тем не менее я не сумел избежать новой встречи с этим ужасом; я шел, осторожно ступая, и вдруг услышал над головой тихое бормотанье; оно становилось громче, словно бы надо мной открывалась дверь. Звук был в точности похож на скрип двери, через которую доносился далекий шум, – так бывает и в нашем времени, если открывают дверь в шумной комнате. Но то бормотанье, которое услышали мои уши, доносилось из какой-то пропащей и чуждой нам вечности. Не вините меня за то, что я столько говорю об этом звуке, поймите: мне пришлось перенести такой глубочайший ужас, что память о нем не покидает меня; хочу лишь, чтобы и вы вместе со мной оценили жуть и страх, царящие в грядущей Ночи рода людского. Но я наконец воистину миновал то место, где открывается Дверь в Ночи, не претерпев при этом несчастья, однако не по своей заслуге; скорее всего, дверь открылась случайно… или моя тихая поступь все же встревожила Силу Зла, тем не менее не пожелавшую меня преследовать. Предавая свои мысли бумаге, я сознаю, что записываю детский лепет, но в таком вопросе я не способен прикоснуться даже к краю истины, поэтому хватит о Двери, обратимся к более доступным мне материям. Словом, когда я в последний раз услыхал этот звук и ощутил, что нахожусь под его источником, то ощутил предельную – хоть и мгновенную – слабость души и сердца и быстро укрылся под покровом невысоких и густых моховых кустов.

Все существо мое содрогалось, я полз на руках и коленях и трижды падал на лицо – столь слабым сделал меня пережитый ужас; более того, я совершил грех и не обнажил свою руку, чтобы приготовить капсулу и умереть, если потребуется… я проявил столь потрясающую глупость, что даже теперь воспоминания заставляют меня трепетать; ибо Смерть – пустяк по сравнению с Уничтожением, хотя и она достаточно страшна. Однако случилось так, что ничего плохого со мной не произошло; и я удалился от беды, словно бы какая-то удивительная сила набросила на меня плащ-невидимку. Хотелось бы знать, не случилось ли этого на самом деле, но как это сделать?

Наконец я остановился, несколько успокоился, ел и пил и вернул себе твердость духа. Закончив трапезу, я немного передохнул и продолжил путь на север – к огненным жерлам, оказавшимся на тот раз не столь далеко.

Уже приближаясь к ним, я как будто бы снова услышал грозный звук, а посему мгновенно спрятался в моховых кустах и старательно прислушался; к счастью, я не обнаружил ничего дурного; и потому оставалось надеяться на то, что на этот раз со мной сыграла шутку собственная фантазия. Тем не менее я опустился на четвереньки и не разгибался достаточно долго – до одного из огненных жерл, которые давно уже не попадались на моем пути.

Нетрудно понять, что на этот раз я весьма осторожно приближался к огню, чтобы не привлечь к себе внимание Злой Силы, обитавшей в близком соседстве; кроме того, возле огненного жерла могло отдыхать любое чудовище. Но, оказавшись поблизости, я выглянул из кустов и увидел крошечное жерло в небольшой низинке; вокруг не было заметно ничего страшного, а вид огня манил меня, давно уже не имевшего возможности согреться.

Некоторое время я лежал, наблюдая за окрестностями, и, наконец убедившись, что оказался в месте тихом и безопасном, вышел из моховых кустов; я сел неподалеку от пламени, наполнявшего жерло и кипевшего в нем. Жерло испускало непривычный для меня шум, оно негромко булькало в своей впадине. Иногда оно совсем притихало и становилось неслышным, а потом снова начинало пузыриться, испуская в черную ночь тоненькую струйку сернистого пара.

Словом, я сидел, наслаждался тишиной, покоем и уединением; красный огонь жерла тихо светился во впадине, и я был рад, ибо сердце мое требовало отдыха.

За моей спиной на высоту человеческого роста поднималась небольшая скала, позволявшая удобно припасть к ней спиной, она еще и охраняла меня сзади.

Тут я поел и попил, соблюдая полную тишину, и наконец почувствовал себя чуть отдохнувшим, ведь сердце мое устало, как я только что говорил, – должно быть, потому, что Уничтожение почти весь день висело надо мной, хотя я провел на ногах лишь двенадцать часов. Не сомневаюсь: вы поймете меня.

Но наконец сердце во мне укрепилось, дух согрелся, и, проверив на себе снаряжение, я встал с земли и, словно бы впервые в жизни, взял Дискос в руки.

Я оставил огненное жерло, поднялся по противоположному склону низины и отправился на север. Передо мной лежало множество жерл; они рассеивали вокруг себя мрак Ночи, и мне даже казалось, что цепочка красных огней уводит меня от Равнины Синего Зарева.

Тут я поверил, что оставил наконец Край, во мраке которого обретаются эти Жуткие Двери, тяжесть оставила сердце мое, и я перестал опасаться нападения со спины – мысль эта весьма докучала мне, пока я пробирался Угодьями Мрака. Тем не менее я не проявил опрометчивости, внимал всему и оглядывался на пути.

И за то, что я избрал столь верную и осторожную манеру передвижения, могу только благодарить Бога. Дело в том, что, пройдя достаточное расстояние, я наконец приблизился к одной из тех низин, посреди которых бурлили огненные жерла, и остановился на краю ее, чтобы поглядеть вниз из-за прикрывавших меня кустов. Ничего живого мне заметить не удалось, и я спустился вниз, чтобы согреть у огня свое тело. Остановившись перед жерлом, я огляделся и заметил на противоположной стороне перед собой какое-то странное пятно на желтой земле. Но свет бил мне прямо в глаза, и я не мог ничего разглядеть. Тогда я направился в обход – из любопытства, не предчувствуя ничего дурного. Не успел я приблизиться к тому пятну, как сразу заметил распростершуюся на нем Непонятную Тварь. Я шагнул вперед, чтобы видеть получше; тут она шевельнулась, разбрасывая песок. Я немедленно отступил назад и замахнулся Дискосом.

Как ни странно, слух донес мне, что шуршание раздается и за моей спиной. Я бросил быстрый взгляд вокруг и понял, что песок вокруг меня расступается, выпуская какие-то подобные щупальцам предметы.

Тут же, прежде чем я успел сообразить, куда надо отступать, ноги мои ощутили, что песок под ними поплыл, начал вздыматься и опадать; пошатнувшись, я ощутил смятение в сердце, ибо не знал, как понимать все это. Наконец я заметил, что окружен, и побежал по шевелящемуся песку к краю огненного жерла; там я остановился и огляделся, не зная еще, какой новый кошмар ждет меня.

Над песком живой горкой горбилась Желтая Тварь; с нее струйками тек песок; собрав вокруг себя жуткие щупальца, она потянулась ко мне конечностями. Но я ударил Дискосом раз, а потом еще три раза. Щупальца зазмеились на песке, но схватка еще не окончилась. Желтая Тварь поднялась над землей и по-паучьи бросилась ко мне. Я отпрыгнул назад, заметался, но чудовище не уступало мне в быстроте, и я решил, что погиб.

А посему немедленно принял отчаянное решение: не имея возможности сразить Тварь издали, я должен был добраться до ее тела. Забыв про бегство, я положился на случай и ринулся вперед – между ног чудовища. Конечности его были покрыты толстыми щетинами, способными проколоть мое тело – если бы не панцирь.

Свою уловку я исполнил с изумительной быстротой, так что оказался под сводом ног Твари, прежде чем она заподозрила о моих намерениях. Тело ее также было покрыто щетиной, из полых волос капал яд – крупными и блестящими каплями. Тут Монстр поднял бок, чтобы достать меня ногами, но я нанес колющий удар Дискосом.

Оружие мое, только что вращавшееся с негромким свистом, вдруг взревело, выбросив Язык Пламени и уподобившись Поедающей Смерти. Оно ярилось в чреве Чудовища, и был удивителен гнев и пыл верного оружия.

Слизь из чрева Твари полилась на меня; когти, которыми оканчивались ее ноги, стиснули панцирь, с хрустом проминая серый металл. Ощутив смертную боль, я еще раз неловко ударил Дискосом, перебросив в левую руку чудо-оружие, потому что Монстр прижал правую к моему телу… Я внезапно ощутил свободу, а вместе с ней пришел и удар, отбросивший меня через низину едва ли не к краю жерла; там я вскочил на ноги и отступил в безопасное место.

Обернувшись, я заметил, что Желтая Тварь, умирая, разбрасывает песок во все стороны, однако приблизиться ко мне она уже не могла. Я же, лишившись сил, припал к земле и мог только дышать; не сразу придя в себя, я принялся исследовать полученные повреждения.

Тут я заметил, что избежал ран и телесный ущерб ограничился синяками; левую ногу мою стиснул острый и волосатый коготь, однако панцирь спас меня от соприкосновения с ним. Я стряхнул с себя мерзость и пинком отправил ее в огненное жерло.

Теперь чудовищное создание уже рассталось с жизнью, но я держался в стороне от него на противоположной стороне низины, так как опасался приблизиться. Тут я уселся, чтобы все обдумать, и наконец решил, что не знать душе моей мира, пока я не смою с себя мерзкую грязь.

Тогда я настороженно углубился в ночь, разыскивая горячий ключ; они попадались мне в изобилии. Я часто натыкался на них неподалеку от огненных жерл и рассчитывал, что поиски будут недолгими. Почти сразу же, едва ли не в сотне шагов, мне попалась небольшая низинка, в которой пыхтели три маленьких огненных жерла, а за третьим из них курилась парком лужица.

На этот раз, прежде чем спускаться, я обошел низину по краю, проверяя все моховые кусты, однако не обнаружил ничего такого, что могло бы испугать меня. После я спустился к жерлам, но не нашел там никаких чудовищ.

Однако кое-что все-таки помешало мне снять панцирь, чтобы искупаться в горячей лужице. Дело в том, что я наступил на маленькую змею, которая немедленно обвила мою ногу, однако не смогла прокусить благословенный металл. Я сбросил презренную тварь рукояткой Дискоса. Словом, я не мог омыться нагим, а потому попробовал воду, которая оказалась не слишком горячей, снял ранец, кисет и плащ. Положив их возле Дискоса на краю теплой лужицы, я вступил в воду и немедленно глубоко погрузился в нее, потому что нашел не лужу, как мне сперва показалось, а бездонный колодец, полный горячей сернистой воды. Словом, человек может проявить глупость, даже считая, что обнаруживает великую осторожность; и я принялся укорять себя за то, что слишком доверился неизвестным краям, в чем вы, конечно, со мной согласитесь. Однако дурацкая опрометчивость неразделима с природой человека, поэтому не стоит слишком уж смеяться надо мной.

Не измерив заранее глубину, я ушел под воду с головой; но постарался сразу же выбраться. Оказавшись на суше, я начал отплевываться и тереть глаза, ибо сернистая вода оказалась достаточно едкой, однако она сделала свое дело и смыла всю мерзость с моего панциря, рук и лица. Затем я взял Дискос и омыл оружие, после чего подверг очистительной процедуре ранец, кисет и плащ.

Совершив это, я попытался было согреться возле огненных жерл, но, приблизившись, насчитал возле них около двадцати змей и был рад побыстрее покинуть это место.

Тем не менее – согласитесь – согреться было необходимо. Я надел кисет и ранец, взял Дискос в руку и побежал к той низине, в которой сражался с Желтой Тварью, а плащ нес в левой руке.

Перебравшись туда, я с искренней радостью убедился в том, что у этого жерла змей не было; я сразил хозяина здешних мест, безусловно губившего всякую забредавшую к огню Тварь, и новое зло еще не успело найти дорогу сюда.

Размышляя об этом, я сушил свой панцирь, оставаясь на другой стороне жерла – подальше от чудища. И наконец сообразил, что нашел надежное укрытие для сна; ни одно живое существо не придет сюда, чтобы сотворить мне зло. Впрочем, всякий на моем месте мыслил бы подобным образом.

Набравшись решимости, я, так сказать, спрятал в карман свою брезгливость, пребывая в тишине и покое. И уж конечно, ел и пил, а потом отправился посмотреть на мертвое чудовище, чтобы убедиться в его смерти. Получив полнейшее свидетельство оной, я возвратился к огненному жерлу и уютно устроился на песке, потому что уже успел высохнуть. Я закутался в плащ и пристроил у себя на груди Дискос, верного друга, воистину выручившего меня в беде; мне все казалось, что оружие знало и любило меня, и пусть эта мысль может оказаться всего лишь фантазией, я старался показать ему свою приязнь и расположение.

Прежде чем уснуть, я огляделся вокруг, но над краем низины не выступила даже маковка Великой Пирамиды: я отошел столь далеко, что она уже не могла со своей чудесной высоты заглянуть вниз, в ту яму, где я ночевал.

Я положил голову на ранец и кисет, служившие мне подушкой, и обратился мыслями к Наани, как делал всегда во время своего странствия… иногда мне приходилось просто изгонять ее из своих мыслей, чтобы уснуть. Впрочем, в подобных случаях меня чаще посещали горькая печаль и тревога; я не знал, какой именно Ужас мог подбираться к ней из ночного безмолвия в этот самый миг. Часто такие мысли вовсе отгоняли столь нужный сон, мне хотелось встать и идти, пока не упаду. Словом, этими мыслями я мог превратить свое путешествие в сущую глупость и умереть, так и не избавив Наани от гибели, если таковая ей и вправду угрожала.

Вскоре, утомленный сражением и усталостью, я погрузился в сон, и тело мое весьма болело по пробуждении. Движениями я прогнал боль, а потом съел две таблетки и выпил воды, после чего надел снаряжение и углубился в ночь с Дискосом в руке. И сердце мое было радо тому, что во время сна со мной ничего не случилось.

Потом я шел шесть часов, остановившись ненадолго, чтобы поесть и попить, после чего продолжил путь. Ну а во второй трети дня увидел справа, вдалеке от себя, двоих странных и удивительных людей, светящиеся фигуры которых были словно сотканы из белого тумана. Они приблизились ко мне весьма быстро; и, заметив, что ростом они достигают сорока футов, но как бы не имеют плоти, я нырнул поглубже в ближайший моховой куст. Люди эти миновали меня столь же тихо, как в наши дни скользят по небу облака… Кажется, они прошли буквально в сотне фатомов от меня, однако в этом я не могу быть уверен – кто из вас может сказать, где находится радуга? Люди эти углубились в ночь и исчезли, но шли они откуда-то с севера. Они меня не заметили, и способны ли они были причинить вред – я не знаю, однако со мной ничего не случилось.

Так я лежал в моховых кустах, пока они не исчезли из виду, и не сомневался в том, что видел тех самых Туманных Людей, о которых сообщалось в старинных Анналах. Их никогда не замечали вблизи Пирамиды; но во время наблюдений через Великую Подзорную Трубу мне самому иногда казалось, что я замечаю людей, словно бы образованных туманом. Однако они всегда проходили весьма далеко; и многие из нас уверяли, что таким образом глаз воспринимает гонимые ветром облака пара, другие же с этим мнением не соглашались, как часто бывает среди ученых.

Пользуясь случаем, замечу, что весьма сложно повествовать о подобных событиях, обращаясь к людям нашего века; пытаясь донести до них истину, я часто испытываю искушение умолчать о многом из того, что видел, однако я должен рассказать свою повесть, иначе она будет отягощать мою душу. Так что внемлите мне, внемлите с симпатией и пониманием.

Ну а в отношении этих туманных людей скажу, что, на мой взгляд, они представляют видимую форму Сил, странствующих по Ночному Краю; потому что странными казались они для человеческих глаз, а я рассказываю лишь о своих естественных мыслях и размышлениях.

Итак, как я уже говорил, эти туманные люди никогда не приближаются к Пирамиде; пребывая в такой дали, они уже сделались принадлежностью самых старинных сказок, известных в Великом Редуте; загадочные существа эти всегда окутывало облако нереальности, ибо никто из обитателей Великой Пирамиды никогда не видел их отчетливо.

Однако, узрев туманных людей в такой близи, я заново осознал, насколько далеко оказался от дома, в унылом одиночестве Ночного Края… Так если бы человек нашего с вами века отправился скитаться среди звезд и заметил неподалеку огромную комету, то сердце непременно напомнило бы ему о том, насколько он углубился во тьму. Я говорю это лишь затем, чтобы вы поняли чувства, переполнявшие мое одинокое сердце в те мгновения.

Стряхнув уныние, я поднялся из мохового куста и отправился дальше. Как всегда, я много думал о Деве, но старался сохранять спокойствие, чтобы не броситься бежать, погубив свое тело в самом начале пути.

В тот день я миновал семь больших огненных жерл и два поменьше; теперь я всегда приближался к ним с опаской, потому что тепло часто привлекало к себе живые существа. Возле шестого жерла я заметил огромного человека, который сидел у огня, опустив подбородок на чудовищные колени. Длинный нос его загибался крючком, а большие глаза светились, отражая свет жерла, когда он водил головой из стороны в сторону. Впрочем, человеком это существо назвать было сложно.

Я осторожно удалился от этого места, старательно оглядываясь назад, пока не убедился в своей безопасности; чудовище это устроило там себе логово, о чем свидетельствовала распространявшаяся от жерла вонь.

А когда наступил восемнадцатый час, я стал искать надежное укрытие для сна, но решил не спускаться к огненным жерлам, чтобы не попасть в беду. Я лег на холоде и уснул, но скоро проснулся окоченевшим; пришлось изрядно помахать руками и подвигаться, чтобы согреться.

Поев и попив, я надел снаряжение, взял Дискос в руку и продолжил путь. Пора сказать, что я оказался уже возле северо-западной оконечности Равнины Голубого Огня и посему направился прямо на север, оставляя равнину справа от себя.

Скажу откровенно, что сия Равнина – место страшное и загадочное, над ней всегда стоит синее марево. Однако оно не является источником света, а как бы укрывает собой огонь. Равнина не освещает прилежащие к ней Земли, почва ее словно бы облита ужасным холодным сиянием, и моховые кусты, растущие у ее края, кажутся на фоне зарева черными, пугающими тенями.

Я не видел ничего внутри марева; холодная светящаяся пустота ничего не выпускала из себя, не позволяя глазу увидеть что-либо из того, что находилось в ней. Зарево отделило меня от Великой Пирамиды, и я больше не видел родного дома. Не знаю, сумел ли я все правильно объяснить, ведь передо мной стоит трудная задача. Наконец я пополз через моховые кусты на четвереньках, приблизился к краю Равнины, спрятался в густых зарослях и стал слушать. Над Равниной перекликались загадочные голоса, словно бы странные люди – а точнее, духи – скитались в голубом мареве и окликали друг друга издали, так и не обретая друг друга. Сам я ничего не видел; и, по суждению моему, они также передвигались вслепую. Легко усомниться в столь непонятной повести. Но что видел, то и говорю: какие-то духи действительно бродили над мерзкой равниной.

Как вы понимаете, я укрылся надежно; естественные ли причины объясняли происходящее в этой странной земле или же творящееся на ней выходило за пределы человеческих познаний, я не ведал, но Равнина была опасна, так что я вполне оправданно изменил свой курс.

Два дня я огибал Равнину Голубого Огня, стараясь держаться подальше от нее – не менее чем в двух великих милях – среди моховых кустов. Шел я очень быстро и в восемнадцатом часу каждого дня находил место для сна; первый раз я устроился в густом кусте, во второй – на уступе скалы, поднимавшейся над Землей. И если не считать того, что я до костей промерз, в этой части пути со мной не случилось ничего плохого.

Когда я находился возле Равнины Голубого Огня, со мной приключились некоторые события, о которых я здесь умалчиваю, ибо они не существенны и повторяют многое из того, о чем я уже говорил. Нужно сказать, пожалуй, что я миновал девятнадцать больших огненных жерл и четыре малых, однако не обнаружил возле них жизни. Только у одного из больших жерл, которое не находилось на дне равнины, я заметил странное и уродливое создание; будучи размером в мою голову, оно напоминало скорпиона нашего века, но более приземистого и плотного. Пустяковый по меркам Ночной Земли сосед, тем не менее, был способен испортить ночлег усталому человеку.

Естественным образом столь спокойное путешествие позволило отдохнуть моей душе: здесь я не встречал чудовищ и Сил Зла. И я набрался отваги и шел много быстрее, не столь уж заботясь о своей безопасности. Я проявил, конечно, неосмотрительность, однако ничего плохого со мной не случилось.

На шестнадцатый час третьего дня моего путешествия вокруг Равнины обход завершился, и я вновь узрел Великую Пирамиду, сиявшую в ночи по правую руку от меня. Я остановился на прогалине между моховых кустов и на короткое мгновение поднял Дискос, приветствуя свой дом. И немедленно эфир вокруг меня всколыхнулся, давая понять, что кто-то из наблюдателей, несших бдительный дозор возле Великой Подзорной Трубы, увидел, как я появился из-за Голубого Зарева.

Похоже было, что новость мгновенно распространилась по городам Великого Редута. Вскоре, прочитав известие в свежем часовом листке, миллионы людей обратились ко мне мыслью и вышли к амбразурам, чтобы увидеть меня. Тем не менее на столь большом удалении меня можно было заметить только с помощью Большой Подзорной Трубы, расположенной на Наблюдательной Башне. И все же я ощутил сочувствие и поддержку миллионов, и радостно мне было внимать трепету мирового эфира, понимая, что многие думают обо мне и молятся о моей безопасности.

Глаза мои были обращены к непривычному зрелищу – Светлой Горе, высоту которой несколько уменьшало расстояние. Я знал, что в этот миг через Великую Подзорную Трубу на меня, быть может, со всей привычной проницательностью смотрят добрые глаза моего любезного друга, Мастера над Монструваканами.

Но хотя привет из милого дома лаской согрел мое сердце, я немедленно осознал, что могу попасть в жестокую беду, потому что мне еще только предстояло миновать ужасный Дом Молчания, а чувства миллионов могли сообщить обитавшей в нем силе о моем присутствии в Ночной Земле. Однако эфир вокруг меня приумолк: ведь миллионы сочувствовавших мне Душ могли возмутить его, лишь объединив свои чувства, поскольку не были обучены владению этой духовной Силой.

Ощутив некоторое облегчение, я продолжил свой путь. Потом на восемнадцатом часу я услышал шум воды и повернул налево – на звук. Там из скалы извергался горячий фонтан. Вода изливалась вверх, в сторону севера, толстой колонной, выходившей из земли под углом. И я видел фонтан вполне отчетливо, поскольку вокруг было много огненных жерл, ровным светом освещавших эту часть Ночного Края.

Спустившись по течению образовавшегося ручья, я попробовал воду рукою и, обжегшись, пошел дальше, рассчитывая, что она приобретет нужную температуру. Ручеек тек, извиваясь между кустов, огненные жерла превращали нависавший над ним парок в удивительно красивые облачка. Наконец я вновь попробовал воду, оказавшуюся приятной и теплой, сел на небольшой камень, снял обувь, чтобы омыть усталые ноги, но более всего мне хотелось ощутить сладостное прикосновение воды к телу. Омыв ноги, я намеревался найти место среди моховых кустов, где можно было поесть, попить и выспаться.

Тут-то, сидя у теплого ручья с погруженными в воду ногами, я вдруг услышал вдали лай Ночного Пса. И голос его доносился с северо-запада, от Равнины Голубого Огня, а потом сразу наступила тишина. Представьте же себе меня – на камне возле курящегося ручья, опустившего ноги в его чудесное тепло… я буквально окаменел от внезапного страха, поскольку мне сразу показалось, что Ночной Пес взял мой след. И, увы, по прошествии некоторого времени гулкий лай прозвучал едва ли не в миле от меня. Сомневаться не приходилось: чудовище почуяло меня, и я ощутил настолько запредельный ужас, что едва успел обуться. Тем не менее я потратил на это занятие не слишком много времени и, став на ноги, обнажил Дискос. Великое отчаяние овладело моим сердцем, ибо преследуемый всегда боится, но в сотню раз страшнее тому, кто знает, что за ним гонится смертельно опасное чудовище.

Застыв на мгновение, я попытался найти способ избежать приближающейся опасности. И, поглядев на ручей, попытался воспользоваться им. Немедленно прыгнув в воду, я побежал по середине ручья, погружаясь то до середины бедер, то едва по лодыжку. На бегу я вновь услышал вой мерзкого чудовища, находившегося уже в полумиле.

Ужас бросил меня вперед, но через минуту, наверно, я остановил свой бег и начал ступать весьма осторожно, чтобы не делать громких всплесков; теперь чудовище уже должно было оказаться примерно там, где я вошел в ручей. Я то и дело оглядывался, но ничего не видел, хотя страх рисовал мне Пса за каждым темным моховым кустом. И тут я снова услышал голос Твари, взвывшей возле места, где след мой окончился. Тогда я погрузился в воду, которая здесь доставала моего колена, и лег на живот. Течение омывало мои плечи, но я держал голову над водой и всматривался сквозь пар в тени, из которых мог появиться Ночной Пес.

И через мгновение я увидел его; растворявшееся в испарениях ручья чудовище казалось во мраке огромным вороным конем. Оно миновало меня галопом, но в тот момент я ничего не видел, ибо погрузил голову под воду и припал ко дну. Так я пролежал до тех пор, пока грудь моя не стала разрываться от желания вздохнуть. Тогда я чуть высунулся из воды, но очень осторожно и с опаской. Слух сообщил мне, что Ночной Пес носится между кустами; моховые заросли трещали под его лапами. А потом настала благословенная тишина, но я не шевелился, оставаясь под водой; на мое счастье, теплота ее согревала мое тело, а ведь окажись она холодной, выстуженное Ночным Краем сердце мое могло бы остановиться.

Так я лежал на животе и, не слыша более звуков, сопровождавших движение Ночного Пса, испытывал жуткую неуверенность в отношении его намерений. Всегда лучше знать, что делает твой враг, чем не иметь об этом никакого представления. И вдруг я услышал его приближающийся топот: мгновенно миновав меня, чудовище отправилось вверх по течению, а меня словно хватил паралич, ибо я даже не опустил голову под воду. Впрочем, возможно, случай помог мне, так как в ночном мраке голова моя могла показаться чудовищу небольшим камнем, выступающим из воды, ведь я не шевельнулся и не мог выдать себя движением. Тем не менее Пес вполне мог унюхать меня, и причина, по которой он не сумел этого сделать, остается для меня загадкой.

Из-под ног его во все стороны разлетались увесистые комья земли и камни, что свидетельствует о страшной силе Пса.

Когда же голос его сделался далеким, я поднялся и направился вниз по руслу теплого ручья, стараясь идти быстро, но не оставляя воды, и часто останавливался, чтобы прислушаться; лай Ночного Пса по-прежнему был слышен вдали, чудовище явно металось взад и вперед, разыскивая меня.

Потом я шел двенадцать часов по воде, чтобы не оставить следа, и лай Пса не умолкал. И по прошествии этих двенадцати томительных часов я обнаружил, что приблизился к Дому Молчания. Это повергло меня в великое смятение, потому что в мои намерения входило обойти его стороной, как можно дальше. Тем не менее Пес все же пригнал меня к этому зловещему Дому.

Тут я заметил, что ручей проложил себе русло в Дороге Безмолвных, и наконец решился оставить воду, которая сделалась обжигающе холодной после столь долгого пребывания на поверхности земли. Дело в том, что ручей направлялся далее к самому Дому Молчания. Постояв, я прислушался, рассчитывая услышать лай Пса, но голос чудовища более не возмущал Тьму, хотя сердце подсказывало мне, что адская тварь все еще разыскивает меня.

Тогда я вышел из воды и направился на северо-запад – то на четвереньках, то ползком, – среди моховых кустов, чтобы побыстрее удалиться от сего Дома. Проделав на четвереньках не более ста фатомов, я обнаружил, что моховые заросли на западе прерываются, образуя голую скалистую равнину, открытую отовсюду для взгляда.

Я не смел ступить на эту нагую землю, потому что, утратив укрытие, которое представляли мне моховые кусты, оказался бы виден всякой твари, в ночи преходящей; более того, не имея уверенности в сердце своем, я надеялся укрыться среди кустов от Силы Дома Молчания. Впрочем, наверно, ничто не смогло бы защитить меня, однако я не мог пренебречь своей безопасностью.

Посему я повернул назад и скоро обнаружил, что заросли суживались в этом направлении и сохранились лишь с одной стороны Великой Дороги; поэтому я, конечно, решил держаться поближе к ней, чтобы воспользоваться укрытием.

Потом оказалось, что Дорога Безмолвных поворачивает на север – к Обители Молчания. Холм, на котором высилась она, образовывал обрыв, круто спускавшийся к Дороге. Страшный Дом в своей молчаливой задумчивости господствовал над всем краем. Обе стороны дороги ничем не различались в своей уединенной жути.

Огромное сооружение было полно тихих огней. Правду говорили о нем: ни звука не донеслось из этого Дома за целую вечность. В каждый миг сердце рассчитывало увидеть перед собой спокойные и тихие фигуры, но их не было, и я пишу это лишь для того, чтобы вы поняли, что ощущал я, стараясь спрятаться среди невысоких моховых кустов возле Великой Дороги, у подножия чудовищного Дома Вечного Молчания, придавленный висевшим в Ночи предельным Безмолвием, духом своим воспринимавший тишину, грозившую мне изнутри этой Обители.

Представьте себе меня между этих кустов, мокрого и холодного, охваченного предельным ужасом и отвращением и, тем не менее, пребывающего в торжественном трепете перед величием Дома, глыбившегося надо мной в ночи. Я даже не замечал томления тела, поскольку сам дух мой содрогался в ужасе за жизнь своей плоти.

Вспомните, что я оказался душой и телом возле того места, где вечное Молчание и Жуткая Тайна приняли в себя бедных юношей.

А напомнив себе обо всем этом, вспомните и о том, что всю мою жизнь чудовищная суть этого Дома ужасала меня, а теперь я находился возле него. И казалось моей душе, что сама Ночь вокруг пропитана тихим ужасом. А ум все напоминал мне о том, настолько близко я оказался возле страшного места. Все это я говорю вам затем, чтобы вы могли понять, что пришлось претерпеть душе моей. Однако довольно об этом, никому не дано, следуя одним лишь словам, понять, что испытало чужое сердце; дальнейшее многословие только утомит вас.

Итак, я полз, скрываясь, содрогаясь и замирая от страха, а потом, заново набравшись отваги, продолжал путь и все глядел на этот чудовищный Дом, возвышавшийся надо мной в Ночи. Но вышло так, что я наконец удалился от этого жуткого места, потому что дорога снова повернула на север, и я ускорил свой путь среди моховых кустов, впрочем, не намного, потому что мне то и дело приходилось обходить прогалины, которые там попадались часто; да и кусты вокруг росли не столь густо, как мне хотелось бы.

Через пять часов я удалился от страшного Дома и ощутил некоторую легкость в сердце; тем не менее мне было не до еды или сна, хотя я нуждался и в том и в другом, потому что не спал и не ел уже достаточно долго. Нужно было по возможности дальше отойти от Дома, а потом отыскать огненное жерло, чтобы высушиться возле него и согреть тело, испытывавшее жуткий холод.

Но, обойдя с севера Дом Молчания, я ощутил чудо, заново укрепившее во мне надежду. Там, пробираясь между кустов, я вдруг ощутил вокруг трепетание эфира, принесшего тихое Слово Власти. Биения его озадачивали ухо, то возникая, то пропадая. Но я слышал Слово Власти, в этом не было и доли сомнения.

С волнением я доказывал себе, что пришло оно не от Великой Пирамиды, приборы которой могли бы послать его в ночь с великой силой, тогда как оно тихо пульсировало вокруг меня, едва доступное моему Духовному Слуху.

А потом, вдохновленный надеждой, я уловил словно бы тень далекого голоса Наани, негромко зовущей меня. И я слышал в нем отчаянную мольбу и оттого едва не вскочил, покоряясь порыву, чтобы броситься к ней на помощь; но, коря себя за глупость, вновь обратился в слух.

Ничего более я не услышал, но с радостью убедился в том, что не ошибся в выборе направления. Теперь я не сомневался в том, что Меньший Редут лежит на севере, а Дом Молчания преграждает путь голосу Наани и обладает силой удержать слабый зов. Теперь, оказавшись уже за преградой, я сердцем своим ощутил, что Наани часто звала меня из глубин отчаяния, но Дом своей жуткой силой глушил ее слабый крик. Бесспорно, подумал я, имя сей обители дано по заслугам: она действительно рождала только молчание.

Сердцем сопутствуя мне, вы поймете мою радость. Получалось, что труды мои не явятся бесполезными и я иду именно к тем урочищам Вечной Ночи, из которых Дева молит меня о спасении.

Теперь, продвигаясь вперед, я внимал, но Слово Власти более не звучало в ночи. По крайней мере, в то время.

Потом я повернул к западу и заметил в доброй миле от себя свет огненного жерла; подумав, я решил добраться до него, обогреться и высушить одежду, а потом поесть и уснуть; воистину, я настолько нуждался в тепле, что, если бы возле огня оказалось чудовище – как часто бывало, – охотно вступил бы с ним в битву. Увы, труды путешествия более не могли вдохнуть тепла в мое тело; мне оставалось либо согреться возле огня, либо умереть.

Пробираясь на четвереньках между моховых кустов к огненному жерлу, я вдруг осознал, что на Дороге справа от меня появилось какое-то существо, а потому залег в кустах, не думая шевелиться: ко мне приближался один из Безмолвных.

Проделав в зарослях крохотное отверстие, я принялся вглядываться с предельной осторожностью. Существо это приближалось ко мне тихо и неспешно, не обращая на меня внимания; и тем не менее дух мой ощущал, что оно знало о том, что я прячусь среди моховых кустов. Шествуя вперед, Безмолвный не производил ни звука, и это было воистину жутко, тем не менее сердце мое понимало, что туманный Гигант не станет вершить расправу просто так, из Праздной Злобы. Пусть вы сочтете странными эти слова, но я испытывал спокойное и великое уважение к этому существу и не ощущал ненависти, хотя предельный страх не отпускал меня. Передо мной шел великан, рост которого от головы до ног составлял не менее десяти футов. Но Существо это прошествовало по дороге, и я оставил тревогу.

Не тратя времени даром, я направился прямо к огненному жерлу, стараясь по возможности прятаться, однако мне то и дело приходилось обходить кусты.

Приблизившись к огненному жерлу, я удвоил осторожность и обнаружил, что оно находится на дне глубокой каменной низины, свободной ото всего живого. Обрадованный, я обошел низину поверху, держа наготове Дискос, но ничего не заметил, а поэтому без опасений спустился к жерлу. Внизу я внимательно обследовал скалу, оказавшуюся удобной и теплой: змей и каких-либо других кусачих существ не было видно, и дух мой несколько утешился. Тогда я снял панцирь и снаряжение, а за ними и всю одежду, оставшись нагим. В низине было жарко, как в печке, и я не боялся холода Ночного Края, но все-таки опасался, что какое-то чудовище сможет подобраться ко мне и застигнуть врасплох.

Потом я выжал одежду, разложил ее возле жерла на тех камнях, что были погорячее, поел, а после растер руками свое тело, зардевшееся здоровым румянцем.

После я проверил еду и питье и прочие вещи, хранившиеся в ранце, однако все было в порядке, прочный кисет и надежный ранец не пропускали воду. А потом я ел и пил, следя за тем, как сохнет мое снаряжение, и даже походил по низине – так не терпелось мне побыстрее надеть панцирь. Время от времени я переворачивал свои вещи, но они все дымились парком, и мне пришлось неоднократно перевернуть одежду, прежде чем она высохла.

Тем не менее произошло это достаточно быстро, и я торопливо надел панцирь, немедленно ощутив, что отвага и сила вернулись ко мне после вызванного наготой бессилия. Скажу честно: всякий оказавшийся на моем месте чувствовал бы себя подобным образом.

После я выбрался из низины и взял Дискос в руку. Спать у жерла было небезопасно, и я намеревался найти более подходящее место для сна. Прошло тридцать семь часов после моего пробуждения. Вы, конечно, помните, сколь жуткие испытания выпали на мою долю и какая усталость одолевала меня; сон будет крепок, и я должен был найти безопасное место, чтобы изгнать усталость из сердца и залечить ушибы, нанесенные мне Желтой Тварью.

Наконец после недолгих поисков я заметил слева от себя скалу среди моховых кустов и направился к ней. Обнаружив в ее подножье отверстие, я погрузил в него Дискос и раскрутил его, чтобы осветить нишу; однако ничего в ней плохого не было; сухая и теплая, она предоставила мне убежище для сна.

Мне пришлось лечь и заползти в отверстие ногами вперед, я обнаружил, что оно уходит в камень на два человеческих роста, и ширина его позволяет мне совершенно свободно улечься в нем. Устроившись, я быстро заснул, даже не вспомнив толком о Наани, настолько одолевала меня усталость.

Проснулся я разом, ощущая себя бодрым и отдохнувшим. А потом подполз ко входу в пещеру, выглянул наружу, но вокруг царил истинный покой, и ничто не грозило мне.

Проспал я десять часов и, обнаружив это, торопливо поел и попил, стремясь поскорее продолжить путь. И на сей раз я съел четыре таблетки, каковые мне причитались, учитывая вынужденный пост во время бегства от Пса и пути мимо Дома Молчания. Вы сочтете эту подробность несущественной, а я тогда был искренне рад, потому что пустой желудок досаждал мне все путешествие. Любой на моем месте чувствовал бы себя голодным, съедая сущие крохи и наполняя желудок водой. Тем не менее я знал, что подобное питание должно было сохранить в добром здравии мою душу и не позволить Силам Зла заметить мое тело.

Завершив пир, я напился воды, взял свое снаряжение и Дискос и вновь выступил на север.

Я вновь оказался возле Дороги, опять повернувшей на запад. Ноги так и приглашали меня на Дорогу; почва вокруг была неровной, а моховые кусты постоянно мешали идти. Тем не менее я предпочел оставаться среди кустов, хотя Дорога и была сравнительно гладкой; эта подробность должна подсказать вам, что я снова поднялся на ноги и более не прятался между кустов.

Вокруг царила полная тишина, но я уже не испытывал того жуткого страха, который одолевал меня у Дома Молчания.

Проведя в пути двенадцать часов, я заметил, что подошел к началу весьма великого и протяженного склона, уходившего вниз на север. Поев и попив, как было и на шестой час дневного перехода, я продолжил путь. Тут оказалось, что и дорога исчезла; факт этот воистину ошеломил меня – как если бы человек нашего века явился к месту, где кончается мир. Прожив всю свою жизнь в Пирамиде, я был уверен в том, что Дорога не знает конца.

Тем не менее именно об этом повествовала маленькая металлическая книжица, и я мог бы заранее предсказать, что Дорога окончится. Однако глаз нуждается в доказательствах, и, быть может, хорошо, что это так.

Кроме того, вы должны учесть, что я несколько заблудился, потому что намеревался выйти к северу от Дома Молчания, а после направлял свой путь вдоль дороги. Словом, я воистину заплутал во тьме.

Итак, я стоял и думал, а потом поглядел на далекую Пирамиду, казавшуюся теперь совсем небольшой, и понял, что вижу лишь самую маковку Великой Пирамиды, ее Последний Свет. Тут я удивился, но сразу понял, что дело в склоне, на который я вступил уже довольно давно. Настал миг окончательного прощания с Великим Редутом, и я приуныл. Однако эфир вокруг меня вострепетал от эмоций, и я понял, что меня по-прежнему видят через Великую Подзорную Трубу, а часовые заметки сообщают миллионам обо всем, что я делаю.

Поймите же теперь мое предельное одиночество. Тут я и опробовал компас, о чем уже рассказывал, а еще – чтобы не забыть этого сделать потом.

Итак, знакомая мне Ночная Земля осталась за краем склона. Повернувшись спиной к Пирамиде, я поглядел вниз. Идти было некуда, передо мной лежала кромешная ночь, которую не нарушал даже огонек; бесконечный мрак нес на себе отпечаток Вечности. И склон уводил меня именно в эти лишенные света глубины.

И когда я стоял перед ликом Тьмы, глядя то на Последний Свет, то вперед, в ночи затрепетало Слово Власти, немедленно придавшее мне отваги и сил; потом я определенно ощутил, что оно донеслось ко мне из густого мрака, лежавшего над Великим Склоном. И все-таки Духовный Слух мой выдал желаемое за действительное, потому что эфир не может показать то направление, откуда доносится духовный звук.

И я уже хотел послать Слово Власти в ответ, чтобы Наани узнала, что я иду к ней. Тем не менее я остерегся, ибо Слово Власти может позволить Злым Силам Земли понять, где я нахожусь, и тогда они поторопятся уничтожить меня. Сдержав свои желания, я заставил себя обратиться к мудрости.

Однако Слово Власти прибавило мне отваги; я вслушивался, стремясь различить слова, но их не было; не повторились и тихие пульсации Слова. Вернувшись к своему уже ставшему привычным положению, я в последний раз поглядел на Великую Пирамиду и долго не мог отвести от нее глаз, прощаясь безо всяких жестов. А потом повернулся и отправился во тьму.

Глава VIII

Вниз по склону

Вниз я шел очень медленно и осторожно. Постарайтесь понять: меня окутывала столь черная Ночь, что тесно было даже душе… вам не приходилось ощущать ничего подобного: я не видел себя самого и думал только о том, что иду наугад и буду идти вечно; в глухой этой тьме иногда мне казалось, что я ступаю не по земле, а опускаюсь в пустоту. Но я скоро исцелился от подобной глупости, для начала ударившись о стоявший торчком камень, а потом споткнувшись о лежачую глыбу; ушибы немедленно напомнили мне, что иду я все-таки по земле, и всякие возвышенные материи более не приходили мне в голову.

Словом, я спускался вниз, лишь в этом находя для себя ориентир. Пребывая в предельной тьме, я проходил милю за час или два, горюя оттого, что не могу свободно идти вперед. Потом я сообразил, что могу чуть освещать себе путь, и время от времени стал раскручивать Дискос, чтобы видеть, что находится у меня под ногами. Запоминая направление внутренней памятью, потом я какое-то время вновь шел наугад, пока желание увидеть благословенный свет не одолевало меня в очередной раз, позволяя снова запомнить путь.

Свет Дискоса казался мне тогда чрезвычайно ярким – настолько чудовищная тьма окружала меня. И я вновь шел вперед, оступаясь и ушибаясь, пока не приходилось вновь осветить путь.

Словом, представьте себе мой путь; несчастный, ничтожный, потрясенный духом, я прошел уже многие испытания и не намеревался более совершать глупостей.

Поверьте, я пользовался светом не чаще, чем этого требовала необходимость; предусмотрительность позволяла мне расходовать силу Дискоса только в крайнем случае.

Через шесть трудных и долгих часов, проведя без сна более двадцати часов, я опустился на Склоне посреди вечной ночи, съел две таблетки и сделал себе воды, внимая тьме и не зная, правильно ли я поступаю.

Ну а поев и попив, я расстелил плащ, закутался в него, положил ранец и кисет под голову – Дискос, как всегда, находился возле моего сердца, – а потом быстро уснул, хотя, засыпая, думал о Наани.

Я проспал почти шесть часов и пробудился внезапно, а посему прислушался, опершись на локоть – мне казалось, что возле меня находится нечто непонятное, – а потом взял в руки Дискос, однако тьма не издала даже малейшего звука.

Убедившись, что ничто не собирается причинить мне вред, я сел и потянулся к ранцу, а потом ел и пил, орудуя наугад в предельной тьме. Торопливо покончив с едой, я поднялся на ноги и с Дискосом в руках отправился вперед. Весь день душа моя пребывала в странном смятении, а посему я нередко останавливался, чтобы прислушаться, поскольку не сомневался уже в том, что нечто или некто безмолвно следует за мной. Однако уши ничего не воспринимали, и я спускался вниз – в ночь, царящую над склоном.

Потом – в начале седьмого часа, – поев и попив, я поднялся и шагнул вниз, но, наткнувшись на острый камень, упал самым жестоким образом, поскольку нога моя застряла между камнями. Потрясенный падением, я не сразу поднялся; камень, вне сомнения, разорвал бы мое тело, если бы не панцирь.

Спустя некоторое время, вернув себе силы и крепость духа, я поднялся на ноги и решил, что не стану более идти на ногах, а воспользуюсь для передвижения руками и ногами; поза сия позволяла не столь часто пользоваться Дискосом, хотя я и так не часто включал его, а шел в основном наугад. Полз я весь остаток дня, и горьким было мое путешествие, ибо одолеть мне удалось всего милю.

Когда минуло восемнадцать часов спуска, оставив свои труды, я принялся на ощупь отыскивать во тьме ровное место для отдыха, пришлось только отбросить мелкие камни, мешавшие мне. Поев и попив, я отошел ко сну с думами о Наани, не забывая, однако, и о странных опасениях, сопутствовавших мне весь день; опасаясь того, что кто-то действительно находится возле меня во тьме, я дважды поднимался на ноги и прислушивался, но не услышал даже звука; наконец я решил, что все мне показалось, и заснул, однако сон не принес мне отдыха, потому что я прислушивался и во сне.

Проспав шесть часов, я резко пробудился, как и ранее, от ощущения того, что кто-то находился возле меня, выхватил Дискос и принялся слушать; тем не менее уши мои не услышали звука, не сумел этого сделать и дух.

Новый «день» прошел, как и предыдущий; на восьмом часу пути я чуть не свалился в огромную яму; обнаружив, что лежу на краю обрыва, я отполз в сторону и на ощупь перебрался вниз, обойдя рытвину по краю. Встревоженный, упавший духом, я не знал, как быть дальше; печалило меня и незнание того, окружают ли меня подобные ямы или же я случайно наткнулся на единственную в округе.

Словом, вы можете понять, что некоторое время я пробирался в кромешном мраке с предельной осторожностью; пришлось придумать способ передвижения, добавивший мне уверенности и скорости; он требовал веревки, а у меня, конечно же, ее не было. Говорят, что без веревки мальчишку нельзя считать настоящим, и разве нельзя ли сказать то же самое и о мужчине? На мой взгляд, пословицы нынешнего дня не утратили своей точности и в будущем.

Тем не менее я осуществил свой план; для этого мне пришлось снять кисет и ранец и воспользоваться одной из лямок, длинной и тонкой, прекрасно подходившей к моим намерениям. К концу ее я привязал камень, теперь оставалось бросать его перед собой, не выпуская лямки, и таким образом узнавать, нет ли передо мной обрыва, с которого можно свалиться вниз.

Словом, я на четвереньках – способ весьма утомительный – спускался по склону, но теперь находился в лучшем положении, чем в самом начале Великого Склона, на входе в эту кромешную ночь. В восемнадцатом часу я уснул и вновь странным образом проснулся через шесть часов – как и прежде оттого, что снова ощутил смятение. Впрочем, со мной снова не произошло ничего плохого, и я решил, что могу не беспокоиться. Нечто пряталось возле меня в Ночи, я знал это, но тем не менее уже не сомневался в том, что имею дело не с Силой Зла – ведь неизвестное мне нечто за столько времени не причинило мне вреда.

Так целых три дня я без остановки спускался вниз, утомляя свои колени и руки; Дискос был прицеплен к поясу – так я нес великое оружие. К этому времени я провел на Великом Склоне шесть дней – в беспредельной тьме, не зная, куда иду, не ведая, какое зло может подкараулить меня, но спускаясь и спускаясь вниз. Однако прежде чем продолжить свою повесть, замечу, что царивший наверху холод начинал оставлять воздух, сделавшийся здесь плотным для моей груди. Вспомнив то немногое, что я говорил о воздухе Ночной Земли и Великой Пирамиды, добавлю, что воздух этих далеких и морозных времен не был похож на наш, он казался разреженным и не поднимался на большую высоту над Ночной Землей, а как бы стелился возле ее поверхности.

Как вы помните из моего рассказа, существовала великая разница между воздухом внутри Могучей Пирамиды и тем, который окружал ее основание; вверху, насколько я помню, дышать внешним воздухом было нельзя, и все верхние города Пирамиды были в известном смысле запечатаны, но была ли она целиком изолирована от внешнего воздуха, я не уверен, хотя едва ли интересовался этим вопросом. Тем не менее, если я правильно помню и ничего не путаю, воздух нам поставляли Подземные Поля. Однако была ли разница между воздухом нижних этажей и Ночной Земли – я не знаю, хотя и жалею, что не обладаю подобными сведениями. Тем не менее поверьте, что я способен написать сотню томов о том чуде, которое представляла собой Великая Пирамида, не сказав при этом и половины того, что можно поведать о ней. Поэтому у меня и хватает отваги на это дело, ведь я берусь поведать лишь часть всей Великой Повести. Впрочем, о том, что люди верхних городов обладают более объемистой грудной клеткой, знали все обитатели Великой Пирамиды – как в нашем времени известно, что африканцы черны, а патагонцы обладают большим ростом. Любой мог по внешности отличить людей из верхних и нижних городов. Когда обнаружились столь великие различия между жителями городов, едва не приняли решение – о чем свидетельствуют Анналы – перемещать людей вверх и вниз, с этажа на этаж. Однако мера эта не нашла понимания, что следует из природы человеческого сердца.

Здесь должен сказать, что обязательное путешествие молодежи – и юношей, и девушек – по всем городам Великой Пирамиды, занимавшее три года, две сотни и двадцать пять дней, служило укреплению не только ума, но и здоровья. Им приходилось дышать воздухом всех высот, что, быть может, помогало развитию духа и тела. Кроме того, они получали возможность определить, какой воздух более всего подходит им.

В отношении воздуха Ночного Края скажу, что в земле этой нет летающих существ, потому что воздух над ней сделался очень тонким. Однако Анналы свидетельствуют, что прежде существовали чудовищные летающие твари, на могучих крыльях парившие над землей, но это было давно, и мы не верили в то, что история говорит правду. Тут я хочу вам сказать, что, когда Монструваканы узнали о моем намерении выйти в пределы Ночного Края, чтобы найти Наани, некоторые – не от большого ума – советовали мне взять маленький летучий корабль из тех, что хранились в музее среди моделей крупных кораблей. Бесспорно, путешествие на этой машине было бы весьма удобным, корпус ее был сделан из того же серого металла, что и Великая Пирамида, который не могла уничтожить никакая сила. Но я не умел управлять им, да и корабль не поднимался в воздух более сотни тысячелетий. Никто не владел более этим искусством, нуждавшимся в постоянном упражнении, чтобы не упасть и не погубить машину, как утверждала Книга Полетов. Потом, как я уже говорил, воздух Ночного Края сделался слишком жидким, чтобы поддерживать тяжесть летучего корабля, что, по моему мнению, и заставило людей Пирамиды прекратить полеты, вкупе с неотступным страхом перед Ночью.

Но даже если бы у воздуха хватило силы, а у меня – искусства, чтобы взлететь, я все равно обнаружил бы предельную дурость, явив себя всем Злым Силам Ночной Земли, способным увидеть меня.

Даже если бы я мог подняться высоко, машина шумом своим возмутила бы тишину и спокойствие вечной Ночи. Но я уже устал от описания свойств воздуха тех времен; воистину мое повествование превратилось в лекцию по химии, и я более не буду обращаться к этому вопросу. Однако следует занести на бумагу еще кое-какие наблюдения, чтобы покончить с ними, пока вы еще сохраняете терпение; ведь без подробностей рассказ мой превратился бы в праздную басню.

Меня удивляет, почему Создатели Дороги, Обитатели того далекого Будущего, что предшествовало веку Могучей Пирамиды, не опустились по воздуху из внешнего мира в глубины Великой Долины, но построили Дорогу.

Возможно, что воздух верхнего мира уже тогда сделался тонким, и они забыли, что некогда человек воистину умел летать. Но даже если у них были необходимые для этого машины, страшно опускаться на крыльях на сотню великих миль, не зная, сумеешь ли ты подняться из бездны.

Кроме того, расположенный на дне Великой Долины нижний мир был полон чудовищ, о чем свидетельствовала маленькая металлическая книга. Чудовища эти были весьма жуткими, чуждыми всему миру и никогда не объявлялись за пределами долины, которая образовалась, когда расторглась земля. Катастрофу эту сочли Концом Света, в который верили многие народы. Впрочем, так и было на самом деле: мир взорвался и раскололся, океаны хлынули на сушу, повсюду горел огонь, лили дожди, и хаос царил на земле. Многие решили тогда, что настал Конец. Однако катастрофа стала началом Новой Вечности. Конец превратился в начало, а смерть – в жизнь, как бывает всегда.

Однако все это не относится к моему вопросу. Быть может, вы уже поняли, почему люди не стали опускаться в Долину в летучих машинах.

Возможно, иные искатели приключений и рисковали, бросаясь в пропасть с помощью подобных парашюту приспособлений. Те, кто сверху следил за прыжком, провожали их взглядом миль десять, а то и двадцать, а потом они навсегда растворялись во мраке, навеки исчезнув из памяти рода людского.

Но когда народы превратились в Создателей Великой Дороги и неторопливо направились вниз, в чудовищные глубины Великой Долины, они пришли вниз всеми миллионами, обладая достаточной силой, чтобы сражаться с чудовищами. После этого они и построили летающие корабли, до сих пор хранившиеся в Музее Великой Пирамиды, и возобновили основы Древней Цивилизации!

На этом я остановлюсь, потому что кто сможет точно сказать, чем руководствовались тогда люди, а я не могу дать сколько-нибудь обоснованного ответа. Тем не менее, как вы знаете, все идет по кругу, и со временем люди Великой Пирамиды забросили воздушные полеты – уступив обстоятельствам, как сказали бы мы сейчас. Но так бывало и будет всегда, как может отметить всякий, кто размышлял об истинных путях и обычаях Жизни. Однако я должен продолжить свое повествование и записать то, что воспринял и ушами, и пальцами; я уже упоминал, что, спускаясь по Великому Склону, ощутил перемену воздуха; воистину я оказался в новых, неизведанных глубинах, лежавших ниже тех, на которых располагался Великий Редут. Я находился внизу, окруженный кромешной тьмой, и воздух здесь был плотнее, напоминая воздух нашего времени. Впрочем, я не знаю, в какой именно мере, и ориентируюсь на чистую догадку.

Воздух действительно сделался плотнее и активнее, потому что вода, когда я разводил ее на склоне, вскипала в чаше и даже выплескивалась из нее. Мысль сия о многом говорила моему рассудку, пока я готовился к трапезам посреди вечной ночи, царившей на Великом Склоне.

Словом, вы уже знаете о том, что приходило мне в голову, о больших и малых чудесах, случавшихся со мной, и тем самым разделяете и мои открытия, и мои тревоги. К этому времени, как я уже говорил, мой спуск длился шесть дней; мне казалось, что я уже погрузился в самые недра мира, ибо пути моему не было конца.

И когда я был готов окончательно поверить в это, передо мной замаячил слабый и неровный свет. Не знаю, способен ли я передать на бумаге свое великое ликование и надежду; душа моя уже истосковалась по благословенному свету, и я все время надеялся, что спускаюсь не в полный мрак.

Поднявшись на колени, я поглядел, напрягая зрение: и вот – внизу был свет. Но вдруг мне показалось, что надежда и фантазия одурачили меня и что нет его. Но, поглядев снова, я убедился в том, что вижу огонь. О! Меня разрывало желание броситься вниз, пробежать остаток пути, и я покорился ему. Но, не успев сделать и нескольких шагов, споткнулся, ощутив жестокую боль. Пришлось покрепче стиснуть зубы, прежде чем боль оставила меня.

После этого я вновь опустился на четвереньки; так прошло более часа, я часто глядел вдаль, и свет сделался более очевидным, однако он не прекращал мерцать самым странным образом. Через шесть часов я уже решил, что приблизился к источнику света… Чувства мои обманулись: свет колыхался где-то вдалеке, и мне пришлось идти до него еще три часа. Все это время я спускался вниз, но склон сделался теперь не столь темным.

Наконец я остановился и поднялся на ноги, чтобы лучше видеть свет, и в этот же самый миг услышал далекий звук – словно некое странное чудовище трубило в ночи. Я немедленно опустился на четвереньки и попытался вжаться в землю между камней, чтобы приближающийся неведомый зверь не заметил меня.

Однако я ничего не увидел и еще час спускался по склону, а звук тем временем становился все сильней и сильней.

Когда же наконец я воистину приблизился к источнику света, еще скрытому огромными скалами, то повернул налево и шел половину мили. Свист же становился все громче и громче, и теперь казалось, что сама земля изрыгает дикий вопль. Я старался идти осторожнее, а потом, преклонив колена между трех скал, принялся рассматривать дальнейший путь.

Тут я понял, что нахожусь в огромном ущелье; левая сторона его находилась далеко от меня, и я видел ее, лишь когда пламя вспрыгивало повыше. Справа оно с постоянной яркостью освещало откос ущелья, уходивший вверх, в вечную ночь. Передо мной маячила цепочка далеких и неясных огней. Словом, я наконец достиг окончания Великого Склона, однако ущелье уводило в глубины более далекие.

Наконец я возобновил путь, и скалы передо мной расступились, как говорят моряки, открывая синее пламя, извергавшееся из земли, посреди великих утесов, похожих на собравшихся на поклонение Гигантов.

Сие пламя не слишком озадачило мой рассудок, успевший увязать далекое зарево со свистом и ревом. Однако порожденное природой удивительное зрелище потрясало чувства; пламя плясало, иногда съеживаясь до какой-нибудь сотни футов, а потом с оглушительным ревом взмывало к предельным высотам, образуя ослепительный факел, футов, должно быть, в тысячу ростом, который освещал тогда стены ущелья, и я мог видеть его во всю ширину – на семь примерно великих миль, удивительно ясно и четко; тогда-то становился заметным и откос горы, составлявшей правую сторону ущелья во всей ее погруженной в ночь беспредельности.

Вполне естественно, что я довольно долго глазел на это чудо и успел хорошенько осмотреться. Вокруг меня лежала пустыня. И на всем многомильном протяжении своем она была покрыта унылыми камнями. Передо мной простиралось великое ущелье, то тут, то там освещенное далекими огоньками, как бы выплясывавшими каждый свою пляску.

Вновь хорошенько приглядевшись к Великому Пламени, я не заметил возле него признаков жизни, а потому отправился дальше. Долго шел я в свете синего огня; нередко передо мной ложилась длинная тусклая тень, а потом внезапная вспышка вдруг озаряла ущелье восхитительным светом, и тень моя густела и укорачивалась.

Я часто поворачивался, чтобы поглядеть на пляску огромного пламени, величавую и для глаз, и для моего духа, – пламени, знающего Великую Вечность. Я даже попытался представить себе те несчетные века, в течение которых огонь вершил свою пляску у подножия Великого Склона, не имея ни единого зрителя. Поймите же и вы все уныние и запустение того края, попытайтесь ощутить глубину моего одиночества.

Спускаясь вниз, я слышал неумолчный рев, доносившийся уже из-за моей спины; горы отражали звук, посылая следом за мной странное и полное тайн эхо. Холодный пронзительный свист нередко преображался в достойное чудовища бормотанье, и я пригибался, чтобы спрятаться среди булыжников и валунов: как знать, не собралась ли какая-нибудь тварь наброситься на меня.

Шесть часов шел я вперед, иногда припадая к земле в припадке внезапного испуга.

Но прошло время, и рев превратился в трубный глас, тот – в свой черед – обрел громкость свиста, но отголоски все еще преследовали меня в ночи. Ну а потом настала тишина, извечно царившая в этом ущелье, если забыть про рев газового фонтана. Надеюсь, вы поймете меня. За время своего спуска по Великому Ущелью я миновал четыре огня, которые видел от подножья Склона; первый, второй и четвертый оказались голубыми, третий же был зеленым; причудливая пляска их бросала дрожащие тени на ложе ущелья. От них исходил то посвист, то негромкий и странный стон, словно бы газ встречал преграду на своем пути. Факелы эти я миновал без приключений, не увидев ничего нового. Далекие отблески огромного газового фонтана я увидел в первую треть седьмого дня моего пути вниз по Великому Склону, после чего в тот день прошло уже шестнадцать часов. И как вы догадываетесь, я вовсе не ел после того, как увидел свет, потому что уже привык к голоду, но прошло девятнадцать часов после моего пробуждения, и все это время я провел в трудах.

И я огляделся, чтобы найти надежное место для сна, которое отыскалось почти сразу: вокруг были только скалы и камни, и я скоро заметил нишу между двумя огромными валунами.

Тогда я съел четыре таблетки – столько, сколько положено, лишняя не прибавила бы сил, – а потом сделал себе воды; она забурлила, но я успел заметить, что из хорошей щепотки получается большая кружка, факт сей я объясняю густотой воздуха, которая придает химии дополнительную силу. А потом заснул, устроившись привычным образом с Дискосом на груди, но, засыпая, с лаской думал о Наани, как делал сотню раз после того, как приблизился к дарующим надежду огням ущелья.

В ту ночь мне приснилось, что Слово Власти затрепетало в ночи; однако я не проснулся и поэтому не знаю, был ли то сон или нет.

Проснувшись через семь часов, я вспомнил об этом, но мог быть уверен лишь в том, что уцелел во время сна; голова моя и конечности отяжелели, призывая к дальнейшему отдыху, но было уже довольно.

Поев и попив, я надел снаряжение и прицепил к поясу Дискос, потому что пробираться по россыпи огромных камней можно было, только пользуясь обеими руками. А потом восемнадцать часов шел сквозь сумрак, царивший в огромном ущелье, сделав остановки на шестом и двенадцатом часу, чтобы поесть.

И когда закончился восемнадцатый час, я остановился, чтобы поесть и отдохнуть, и скоро уснул среди скал. В тот день я миновал двадцать три пляшущих огня, пять из них извергали белое пламя, остальные были синими или зелеными. Они дергались, излучая странный и неровный свет, но лучи его были истинными, и дух мой пребывал в покое.

Проспав шесть часов, я проснулся, не желая вставать, но заставил себя подняться, а потом ел и пил; и, надев на себя снаряжение, направился вниз по ущелью. А на шестом часу после того, как ел и пил, пришел к месту, где уже не было высоких пляшущих языков пламени, и тьма снова наложила свою лапу на этот край. Тем не менее я шел не во тьме: то тут, то там на земле трепетал огонек, крохотные язычки вспыхивали и исчезали, появляясь в другом месте. Словом, свет здесь то рождался, то умирал между камней, и над унылым ущельем как бы висело светлое марево.

Отправившись дальше, я ощутил повисший в воздухе тяжелый запах. Здесь из земли со странным пыхтением вырывались опасные газы. Огненные язычки сотнями тысяч выпрыгивали между камней, а потом исчезали и снова возникали по обе стороны от меня; мне то казалось, что я иду в самом сердце страны огня, а потом я вдруг оказывался в глубинах вечной ночи. Странное, ни с чем не сравнимое ощущение.

Ядовитые газы все более и более докучали мне, они уже покушались на мое здоровье; мне казалось, что я вот-вот задохнусь от запаха очередной струйки, сочившейся между камней.

Вспыхивая, погасая и взмывая, огоньки хлопали – словно камешки, плюхающиеся в тихий пруд, – тем самым только подчеркивая царивший в ущелье вечный покой.

Но я преодолел это место… попытайтесь представить себе мою одинокую фигуру среди камней ущелья. Наконец настал восемнадцатый час, и я нашел место, пригодное для сна, ел, пил и быстро погрузился в сон. Здесь я должен сказать, что, находясь в этом ущелье, не испытывал страха перед Силами Зла. Я ощущал, что живое существо не может обитать посреди этих безмолвных скал. Наверно, ущелье не видело живой души целый миллион лет. Так мне казалось, и я надеюсь, что вы поймете настроение моего сердца; тем не менее, засыпал я всегда со сладкими и тревожными думами о Деве.

Долгие и усердные труды мешали моему сердцу горевать о ней, однако меня влекло к Деве всем существом, и я часто с лаской думал о Наани. Попытайтесь представить себе, каким опасностям я подвергал себя ради нее.

Через шесть часов я проснулся и с трудом заставил себя подняться; сонливость одолевала меня, и я с трудом полностью стряхнул ее. Сперва я видел в этом влияние более густого воздуха, но, скорей всего, такое воздействие оказывал на мои легкие наполнявший ущелье газ. Если бы у меня был спутник, он смог бы заметить, что стало теплей; прикосновение к камням сделалось приятным, а уют и отдых склоняют человека ко сну.

Наконец последние газовые огоньки остались позади, и, поглядев вперед, я увидел перед собой серые сумерки, над которыми в черноте ночи маячили красные отблески. Гадая, что еще ожидает меня впереди, я заторопился среди валунов.

После, поев и попив на шестом и двенадцатом часу и продолжив свой путь, я оказался у крутого поворота; ущелье уходило налево, и вдали горел яркий красный огонь. Удивившись всем сердцем, я устремился к этому месту, – так хотелось мне узнать, что производит такой свет. Сам я находился тогда в густом мраке возле крутой и высокой стены ущелья. Лишь вдалеке было видно, что ночь сделалась красной.

Я шел вперед очень быстро и наконец обнаружил второй поворот направо; на семнадцатом часу я вступил в него. Со всей осторожностью пробираясь между камней, я попытался увидеть этот сильный источник красного света.

Наконец, обогнув выступ горы, я увидел внизу перед собой Страну Великих Морей и горящих вулканов, высившихся посреди вод и наполнявших окрестности багровым светом. Представьте же, с каким чувством, в каком безмолвном удивлении смотрел на этот удивительный свет я – единственное живое существо во всей оконечности Ущелья, – на мгновение поверив, что действительно приблизился к Малому Редуту. Тем не менее я немедленно понял, что это не так. Ведь сама Дева говорила мне, что обитает в Стране Тьмы. Получалось, что мне предстояло еще совершить среди морей и огромных вулканов удивительный и страшный путь. Словом, мне подумалось, что скитаниям моим не будет предела. Вот какие тревожные думы одолевали меня при виде удивительного и странного великолепия этой огромной Страны.

Глава IX

Темная Пирамида

Через два часа я вышел из ущелья, вступив в новую для себя страну; ощущая волнение и тревогу, я все же радовался свету и величию вдруг возникшей из мрака земли. Прежде чем расстаться с Великим Ущельем, я остановился внутри устья его, чтобы осмотреть открывшийся впереди простор. Я насчитал там двадцать и семь огромных вулканов – не считая двух могучих хребтов, образованных соседствующими друг с другом огненными горами, пламеневших вдалеке, по правую руку от меня. Их окружали сотни тысяч меньших огней; воистину вся страна эта показалась мне полной света. Посреди моря, не более чем в миле от места, где я находился, высилась небольшая огненная гора. За ней из вод поднималось не менее двадцати огнедышащих холмов.

Здесь уместно рассказать о морях: я насчитал три небольших залива, примыкавших к огромному морю, уходившему в неизвестность под красным светом огненных гор и как будто бы не имевшему конца.

Из морей поднимались острова, а на островах высились вулканы. Но были среди огненных гор и такие, что поднимались прямо из моря. Берега моря окутывал пар, потому что вода местами кипела.

Я еще ощутил, что под багровым небом этого края рокочет несмолкающий гром, доносящийся из разных мест. По суждению моему, так говорили, изрыгая огонь, горящие горы.

Запредельно новым был сей край для моего разумения: в нем не умолкал голос жизни – так, как это присуще нашему нынешнему времени. Шум жизни, подобной жизни нашего века, звучал здесь не умолкая… а впрочем, наш век не был столь громким.

Теперь расскажу подробнее о вещах, которые предстали перед моим взором.

Сперва внимание мое привлекла огромная черная гора, поднимавшаяся слева от Ущелья; она уходила в ночь миль на пятнадцать или двадцать. Из склона ее милях в пяти над моей головой – если я не ошибаюсь в высоте – вырастал остроконечный вулкан. А над ним светился второй – посреди черной ночи, милях в девяти или десяти надо мной. И самое великое чудо заключалось в том, что на предельной высоте у левого гребня черной горы пылали еще два вулкана. Воистину удивительное зрелище.

От подножий этих огненных гор отходили насыпи пепла и горелого камня, выброшенных вулканами, извергавшимися целую вечность, – серые и мрачные монументы, свидетельствовавшие о Необоримой Силе Времени.

Но по правую руку от меня море сменялось морем, красным огнем пылали огненные горы, а слева, за могучими лесами, поднимались чудовищные вулканы. Покинув Великое Ущелье, я стоял и долго оглядывался, а потом опять поднялся к ущелью, ругая себя за то, что даже не подумал зарисовать свой путь.

Вновь оказавшись в ущелье, я сразу понял, что могу идти дальше только одним путем. Истинно, лишь вода находилась справа от меня, но по левую руку, где берега встречались с морем, глаза мои находили свободное пространство. Я решил, что пройду сколько смогу, а там, быть может, отыщу новый путь. Итак, я решил спуститься к Стране Морей, ибо такое имя подобало озаренному багровым светом краю воды и огня.

Когда я вновь спустился с высот ущелья, прошло двадцать четыре часа после моего последнего пробуждения. Утратив силы, я нуждался в отдыхе и еде.

И я нашел для себя весьма удобное место, под тремя высокими деревьями в большой скалистой котловине, сухой и теплой. Съев три таблетки и выпив воды – я не мог ублажить свое чрево ничем иным – и устроив себе ложе в небольшой котловине из камней, лег, погрузившись в мысли о Наани, и уснул, не заметив этого. Внезапно проснувшись, я обнаружил, что лежу в горячей воде. Хорошо, что я не утонул, пока спал: ведь когда я вскочил на ноги, то оказался посреди целого озерца, курившегося паром и полного едкой на вкус воды. Судя по бурлению вдалеке, я заметил, что вода вытекает из гладкой щели на противоположной от меня стороне. Должно быть, какое-то кипящее жерло наполняло это озерцо; я был рад уже тому, что не сварился заживо.

Выбравшись на сухую землю, я немедленно понял, что вода регулярно наполняет эту котловину, а потом уходит вниз сквозь трещины в камне; так происходило, как я вскоре обнаружил, почти каждый час.

Я основательно промок, и мне пришлось снять панцирь, но сперва я выудил свои пожитки из котловины; а потом, оставаясь нагим, нашел горячий камень и положил на него одежду, чтобы высушить ее; а сам спустился в горячий бассейн и с удовольствием выкупался, не страшась никаких опасностей, которые, как мне казалось, остались в Ночном Краю. Тем не менее Дискос лежал на краю бассейна возле моей руки, потому что кроме него у меня не было иного помощника в этой земле.

Впоследствии я узнал, что край этот населен чудовищными тварями, но никогда не ощущал там присутствия одной из Сил Зла; на мой взгляд, в большинстве своем они собрались возле Великой Пирамиды, привлеченные туда духовным сосредоточением множества людей, собравшихся в одном месте; так дежурят акулы вокруг перевозящего быков корабля. Не знаю в точности, каким образом Силы Зла получили доступ на Землю, однако я уже излагал некоторые соображения об этом, хотя и не могу испытывать уверенности в своих аргументах.

Наконец одежда моя высохла, но к этому времени я уже выбрался из успевшего опустеть бассейна. Потом я снова надел на себя панцирь и, ощутив духовную легкость, решил возвратиться ко сну. Я провел возле бассейна еще шесть часов, и только однажды меня разбудило бульканье и бурление воды, вновь заполнявшей бассейн.

Через шесть часов я проснулся, испытывая бодрость чувств и ощущений, и направился по освещенной красными огнями стране – после того как поел и попил.

Весь тот день я бодро шел вперед; слева от меня тянулся лес, справа – берег моря. Деревья нередко спускались к воде, я брел между ними. Каким чудом казались они мне, никогда не видевшему в том времени леса! Рощи подземных полей не знают столь торжественной красоты. Да и запах этого леса казался сладостным для моего духа.

Итак, я все время шел возле моря, слева друг друга сменяли один за другим огромные леса. По пути я замечал жизнь в этих чащобах, откуда на меня время от времени из теней поглядывали живые глаза. И я не знал, пугаться мне или нет. Тем не менее никто не посмел приблизиться ко мне.

Трижды за тот день я подходил к небольшим и вонючим огненным холмам, над которыми горело красное пламя. Грохот извержений был слышен еще из леса. Каждый вулкан окружало мертвое пространство, на котором огонь уничтожал большие деревья, хотя малые растения подбирались поближе – жизнь их умещалась в промежутке между двумя извержениями.

В тот день я прошел мимо тридцати и семи кипящих ключей. Не знаю, истинным ли было их кипение, но время от времени они окутывались паром и начинали реветь так, что можно было подумать, что за деревьями рычит огромный зверь.

Когда настал восемнадцатый час, я сел – как было в шестой и двенадцатый, – съел две таблетки, попил воды, вскипевшей весьма бурно, а потом лег спать, испытывая великую усталость. Я выбрал для ночлега место возле большой скалы, чтобы ни одна тварь не могла напасть на меня сзади. И я быстро заснул, заранее решив, что буду спать только телом, потому что блестевшие в чащобах глаза свидетельствовали, что в этих лесах обитали неведомые мне создания. Прежде чем уснуть, я думал о Наани, как и почти весь тот день; дух ее словно бы носился надо мной и звал жалобным голосом. Об этом упоминаю лишь затем, чтобы вы знали, какое настроение владело мной тогда. И засыпая, я благословил ее еще раз, решив как можно скорее спешить к своей Деве, чтобы быстрей отыскать ту страну, находившуюся в неизвестной мне пока части мира, где находилось Меньшее Убежище. А потом я мгновенно заснул.

Пробудился я внезапно. Любезный свет этой страны незамедлительно открыл мне опасность – безо всякой неопределенности, к которой я привык, имея дело с загадочными тенями и огнями Ночной Земли. Едва приподнявшись на локте, я увидел какие-то создания между деревьев, не более чем шагах в двадцати-тридцати от себя. Значит, дух мой вовремя заметил беду и разбудил меня. Выхватывая Дискос, я увидел, что передо мной находятся шестеро приземистых, как бы горбатых людей; прячась в тенях, они наблюдали за мной, поблескивая совершенно дикими, как у животных, глазами; мною овладел вполне понятный ужас. Впрочем, я был в панцире, чувствовал в своей ладони рукоять Дискоса, и дух мой не сомневался в победе. Я вскочил, готовый к бою. Горбатые исчезли, и я не видел, как это произошло, хотя не отводил глаз от их укрытия. Передо мной не было никого, хотя только что неведомые мне Горбачи выглядывали между деревьев.

Оглядевшись, я заметил, что проспал пять часов, и съел две таблетки. Озираясь, торопливо испил воды, готовясь побыстрее оставить это место, ведь Горбачи наверняка прятались в нескольких футах от меня среди деревьев и были готовы наброситься на меня… еще они могли сейчас созвать целое войско себе подобных ради моей погибели. Словом, собравшись и приспособив свое снаряжение, я отправился прочь быстрым шагом, держа Дискос в руках. Внимательно глядя по сторонам, я торопился вперед, потому что, невзирая на худобу, ощущал, что способен перегнать людей этой породы. И весь тот день, почти тридцать великих часов, я шел вперед быстрым шагом и следил за окрестностями; и каждые шесть часов съедал по две таблетки, выпивал немного воды и шел дальше.

Умом я надеялся, что сумел избавиться от Горбатых людей, но сердце говорило иное: дважды и трижды замечал я в лесу слева от меня тени, которые старались держаться вровень со мной и всегда делали это украдкой. И сердце мое тревожилось, и надежда слабела. Наконец вера в мирный исход иссякла, но я не смел засыпать, не обнаружив безопасного места. Так в тот день я шел тридцать великих часов и никак не мог найти необходимого укрытия.

В конце тридцатого часа я заметил впереди воду. Вы помните, что Море всегда было справа от меня. Я подумал, что это, наверно, море зашло в глубь земли, однако было иначе, потому что, приблизившись, я увидел реку, впадавшую в море и вытекавшую из лесов слева от меня.

В устье ее располагался небольшой островок, и, поглядев на него, я сразу понял, где можно найти убежище от Горбатых людей, которые, вне сомнения, следили за мной. Тем не менее это была праздная мысль; в первую очередь мне нужно было пересечь реку, чтобы продолжить путь вдоль великого моря, которому впереди не было ни конца ни края.

Я не знал, как переправиться. Пустившись вплавь по великим и теплым водам, можно было попасть в зубы к какому-то чудовищу. И я направился вдоль берега реки, надеясь найти место, где берега сойдутся поближе; пройдя значительное расстояние, я натолкнулся на вторую реку, втекавшую в первую не более чем в миле от берега моря. Итак, сзади было море, впереди река, а другая река сбоку. Словом, я попал в западню.

Как нередко бывает в подобных случаях, необходимость и страх вселили в меня сообразительность, и я принялся разыскивать взглядом какое-нибудь упавшее дерево. Таких было много, однако среди крупных стволов я едва сумел отыскать два поменьше, которые вопреки изрядной усталости мне удалось стащить в воду.

После этого я изготовил себе грубый шест из молодого деревца, а потом связал оба ствола поясом и лямками так, что получился плот.

Учтите, что, занимаясь этим делом, я все время следил за окрестностями, чтобы Горбачи не набросились на меня, прежде чем я окажусь на воде. Постоянная помеха удвоила мои труды, но в конце концов все было готово, и я приступил к переправе.

Оттолкнувшись шестом от берега, около получаса я попеременно то толкал им свой плот вперед, то греб, поскольку изделие мое трудно было назвать совершенным. Наконец, удалившись от берега, я приблизился к острову и счел разумным остановиться там на ночлег, а уж потом продолжить свой путь на другой берег. Так я и поступил и, поев и попив, лег спать.

Но к этому времени прошло тридцать и три часа после того, как я пробудился, и меня одолевала усталость. Спал я долго и глубоко; остров оказался действительно безопасным местом; я не испытал никакого вреда, хотя и провел в мертвецком сне великие часы.

Наконец я совсем проснулся, съел две таблетки и выпил воды, а потом продолжил свое путешествие, сняв пояс и лямки со стволов плота.

Я не испытывал более страха перед Горбатыми людьми, так как они остались на том берегу реки; хотя и постарался напомнить себе, что подобные им существа могут населять оба берега. Впрочем, обитатели этого берега еще не обнаружили себя.

Весь день я шел очень быстро и видел много загадочного и чудесного. В конце шестого и двенадцатого часов я ел и пил как всегда, а между восьмым и четырнадцатым шел мимо двух великих огненных гор, от которых разносился сотрясавший всю страну грохот. Четыре раза мне встречались чудовищные твари, но я вовремя прятался и не претерпел вреда от них. И мысли мои все время обращались к милой Деве, ради которой я совершал свое путешествие. Но, занятый трудным походом, я нечасто мог позволить себе подобные размышления. И невиданные чудеса и опасности то и дело требовали моего внимания. Словом, на всем долгом пути я редко мог со спокойной душой предаться думам о моей Собственной и Единственной. Однако разве нельзя назвать все мое путешествие песнью любви к Наани? А встреченные опасности лишь добавляли в нее достоверные подробности.

Время от времени я оказывался среди деревьев, однако мне приходилось пересекать бесчисленные ручейки, идти мимо невысоких огненных горок – нередко довольно шумных, – мимо кипящих ключей, неспособных причинить мне какой-либо вред.

И тысячу раз замечал я живые создания, но продвигался вперед осторожно, с великой скоростью и осмотрительностью.

Часто на пути моем попадались величественные леса, изобиловавшие всякой растительностью; сочный воздух их был напоен удивительной сладостью. И я уже мечтал о том, что в некоем отдаленном будущем дети наших детей сумеют перебраться в эту страну, когда предельный холод и недостаток воздуха овладеют верхней долиной Ночной Земли, и построить здесь новое Убежище, если только они сумеют преодолеть кольцо Сил Зла, охватившее Великую Пирамиду. Впрочем, трудно было представить, что люди сумеют избавиться от этих тварей; словом, я посчитал эту мысль праздной, однако кто может сказать, что будет, а что не сможет свершиться? Я уже заметил, что нижние огни этой страны горели весьма ярко, и объяснял это богатством воздуха. Итак, перед самым началом восемнадцатого часа пути я вышел из леса; справа от меня у подножья высокого обрыва плескалось море, весь последний час я поднимался вверх. Тогда-то я и заметил некий предмет, заставивший меня вспомнить об осторожности и по возможности поторопиться; я стремился рассмотреть его поближе, ибо он весьма заинтересовал мой взгляд.

Продвигаясь вперед с мудрой осторожностью, я приблизился к высокой скале, поднимавшейся от земли на целую сотню футов, если не более. Ну, а на вершине ее и лежал тот огромный и загадочный предмет. На всякий случай я остановился и внимательно пригляделся. Потом подошел поближе. У вершины скалы располагался странный и длинный камень весьма причудливой формы. Вся верхушка его обросла деревьями и прочей растительностью, так же как и сама скала, но бока были очень прочны, к тому же ветер обнажил их.

Осмотревшись, я решил, что нашел безопасное место для ночлега, если только сумею взобраться наверх. Все обдумав, я стал подниматься и обнаружил, что скала весьма высока; существенно удалившись от поверхности земли, я еще не достиг края вершины. Ощущая усталость, я нащупывал надежную опору для руки и заметил возле себя уходившую в сторону нишу в скале. Забравшись на этот карниз, я ел и пил, даже не вспомнив о Наани – столь великая усталость овладела мной… Как я понимаю, это объяснялось тем, что я недостаточно отдохнул от трудов предыдущего дня.

Часов через семь я внезапно проснулся, и внутреннее чувство твердило, что дух мой заметил опасность. Но я встал на скале, держа Дискос в руке. Оглядевшись в миг пробуждения, я ничего не заметил вблизи себя.

Теперь я приблизился к краю, поглядел вниз – и увидел, что по скале карабкались двое Горбатых; лезли они весьма быстро и бесшумно. Словом, они учуяли меня и решили убить. Глядя вниз, я приготовил Дискос к бою. Я понял, что эти люди казались горбатыми лишь потому, что шеи и плечи их были чудовищно широки и могучи – человекобыки, да и только. Заметив их силу по скорости подъема, я сумел оценить и быстроту. А потом обратил все мысли к тому, чтобы уцелеть, ведь мне воистину предстояло или погибнуть, или победить.

Чуть отступив от края скалы, я выставил Дискос вперед, потому что мне следовало немедленно сразить одного из двоих, чтобы не опасаться второго противника, который всегда мог бы напасть на меня сзади.

В это мгновение из-за края скалы вынырнула огромная физиономия зверочеловека. Убивая его, я заметил огромные клыки, а еще то, что он поднимался бесшумно, как кошка. У меня промелькнула мысль, что так, должно быть, выглядел первобытный человек. Удивление и стремление к познанию не оставляли меня, и все признаки свидетельствовали, что передо мной было весьма примитивное и опасное создание. Впрочем, скорее всего, я додумал все это уже потом, после боя.

Итак, первый Горбач умер прежде, чем его волосатая грудь успела высунуться над скалой. Зверочеловек накренился назад и упал; тело его с шумом ударялось о камни. Наконец наступила тишина.

Я принялся оглядываться, но так и не увидел второго, что свидетельствовало о коварстве и хитрости противника.

Прошло некоторое время; с Дискосом в руках я ждал, но врага не было. Тогда осторожно шагнул я к краю обрыва, но у подножья скалы никого не заметил.

На какое-то мгновение мне показалось, что чудовищный человек убежал, испугавшись гибели своего собрата. Однако я немедленно прогнал эту мысль, справедливо считая, что столь свирепое создание испугать нелегко; скорее всего, оно что-то задумало; я опасался, что зверочеловек спрятался подо мной в каком-нибудь углублении скалы.

Потом я подумал, что он может подняться повыше, чтобы напасть на меня со спины, но, поглядев вверх, ничего не увидел. Я направился вдоль края карниза, пытаясь найти Горбатого, и он оказался под самым карнизом, готовый напасть на меня. С тигриной быстротой он скакнул вверх и схватил Дискос за рукоятку. Тут я или утратил бы верное оружие, или был бы утянут вниз и сброшен со скалы, если бы Дискос не вращался и Земной Ток – как и положено – не оживлял его «древка», кроме самой рукояти. Горбач мгновенно выпустил Дискос, обжегший его. Я отшатнулся назад и едва удержал свое оружие. Чудовищный человек вскочил на карниз и прыгнул на меня, но промахнулся: я отскочил направо, еще в движении рубанул Дискосом. Удар чуточку опоздал, однако он нанес Горбатому рану в живот, на котором среди жестких бурых волос открылся порез. Зверочеловек еще раз бросился вперед, и я ударил, целя ему в лицо; испугавшись ревущего и пылающего оружия, он не успел уклониться и получил еще один порез на могучей волосатой руке.

Теперь, заметив в Горбаче некоторую робость, я подбежал к врагу и снова ударил в лицо; на этот раз зверочеловек ускользнул в сторону, и я промахнулся: воистину он был ловок, словно пантера.

Отпрыгнув на дальний конец карниза – туда, где площадка отходила от скалы, – он впился в живой камень обеими руками. Должно быть, заметив там трещину, он оторвал чудовищную глыбу, размером с мое тело, и побежал на меня, подняв камень над головой.

Тут я понял, что погибну под тяжестью камня, если мгновенно не убью его. Зверочеловек прыгал передо мной, пытаясь уклониться от Дискоса; он словно не ощущал тяжести камня.

Я метался из стороны в сторону, чтобы избежать удара, и дважды ранил Горбатого, хотя и опасаясь разбить Дискос о камень, которым зверочеловек пользовался как щитом. И все время ожидал броска. Однако вышло так, что подобная мысль не пришла ему в голову, и зверочеловек намеревался лишь приблизиться ко мне, а потом сокрушить камнем, словно огромной дубиной.

Словом, я метался из стороны в сторону, потом нанес Горбачу новую рану, а потом мой удар скользнул по огромному камню; но столь велика была мощь Дискоса, что он отбил от глыбы целый кусок, не получив никаких повреждений.

Я уже начинал ослабевать, утомленный прыжками, выпадами и тяжестью панциря, но не слишком – по причине удивительной выносливости и худобы. Долгое странствие лишь укрепляло меня; ведь таблетки сохраняли в человеке всю его силу, хотя и не могли наполнить живот. Зверочеловек тоже уставал, однако, обдавая меня жарким и вонючим дыханием, он все прыгал передо мной со своим камнем. Тут я ударил вправо, решив, что сумею поразить его; однако Горбач был утомлен меньше, чем мне казалось; он бросился на меня, и я оказался между скалой и глыбой. Меня ждала бы верная смерть, но, ткнув Дискосом влево, я прыгнул вправо, рубанув на лету и вложив в этот удар всю надежду на жизнь. Я рассек туловище Горбача прежде, чем зверочеловек сумел догадаться о моем намерении. Удар едва не раскроил могучую тварь пополам. Противник мой уже готовился к прыжку, так что глыба, выпав из рук его, разбилась у моих ног. Я высоко подпрыгнул, воистину едва избежав смерти в последнее мгновение жизни Горбатого. Тем не менее я уцелел, и радость мою трудно было представить. Однако облегчение и усталость лишали меня сил; пришлось опуститься на камень, чтобы прийти в себя.

Вновь обретя спокойствие, я взял снаряжение и поспешил спуститься вниз со скалы. У подножия ее – чуть в стороне – лежал труп первого из моих противников; я отправился другой стороной, стараясь держаться подальше: ни сердце мое, ни глаза не радовались зрелищу. Убивать всегда неприятно.

Проходя вдоль обращенной к морю стороны скалы, я понял, что еще не совсем успокоился, и решил поесть и попить, а уж потом продолжать путь.

Сев у подножья скалы, я поглядел на ее странную верхушку; ведь прежде меня отвлекала предстоящая схватка, и я глядел скорее по сторонам, чем наверх. Теперь, испытав некоторое облегчение духа, я отчетливо разглядел лежавший на вершине предмет, поначалу показавшийся мне странным и незнакомым. Но тут я наконец узнал в нем один из древних летающих кораблей, подобные которому, как вы помните, хранились в Большом Музее Великой Пирамиды.

Я даже удивился тому, что не сумел сделать этого раньше, однако обратная сторона скалы пряталась в тени, эту же освещала невысокая огненная горка, выраставшая перед обрывом; свет ее заставлял поблескивать корабельное днище, изготовленное из не знающего смерти серого металла, из которого сложены и стены Великой Пирамиды.

Тем не менее, хотя разум свидетельствовал, что странный предмет на краю скалы является одним из древних воздушных кораблей, сердце мое предполагало ошибку; ведь удивительно встретиться с произведением человеческих рук в предельной дали от Большого Редута в совершенно незнакомых нам землях. Словом, я самым усердным образом рассматривал лежавший на скале таинственный объект.

Обозрев его со всех возможных точек, я уже не удивлялся тому, что не узнал воздушный корабль. Верхняя сторона его была покрыта слоем земли, высокие деревья и растения скрывали корабль, превращая в огромную глыбу, покоившуюся на вершине скалы. Убедившись в этом, я решил подняться наверх и попытаться проникнуть внутрь воздушного корабля. Я не должен был этого делать, понимая, что нужно торопиться и идти и идти вперед к своей Милой Деве. Тем не менее я потратил некоторое время на исследование корабля – и сделал это вполне обдуманно. Должно быть, я успел показаться вам весьма серьезным молодым человеком; однако столь серьезное и опасное предприятие еще не предоставляло мне повода отвлечься. Однако и в наше с вами время, до моей великой утраты, до смерти Мирдат, моей Единственной и Прекрасной, я не обнаруживал излишней серьезности, а был весел, как и подобает молодому человеку.

Теперь мне потребовалось больше времени, чтобы подняться на скалу, – ведь она была столь крутой и высокой. Однако наконец, оказавшись под днищем корабля, я обнаружил, что в своем далеком от меня времени он получил серьезные повреждения; камень пробил его днище, и разорванный металл кое-где еще выступал над слоем земли и растений, укрывшим остальные повреждения. Полазив по самому верху, я понял, что сумею подняться еще выше, только если воспользуюсь свисавшими сверху растениями. Как следует потянув за ветви, я понял, что они выдержат меня, и поднялся наверх корабля. Впрочем, с тем же успехом можно было считать, что я хожу по земле, поскольку корабль был сверху покрыт землей и пылью, нанесенной ветром за чудовищное количество лет; чтобы докопаться до его корпуса, мне потребовалось бы много времени. Подумав немного, я решил прекратить поиски, спуститься вниз и продолжить путь. Но сердце мое волновали странные мысли о горькой и одинокой кончине обитателей этого воздушного корабля. Там, на высокой скале, мне показалось, что летучий корабль пробыл на вершине ее сотни тысячелетий. Возможно, в те времена здесь правило море, и сия великая скала крохотным островком поднималась над его волнами. Вечность, прошедшая с той поры, превратила океан в мелкие водоемы. А корабль все лежал и лежал на скале, безмолвно внимая переменам и чудесам, происходившим в Стране Огня и Воды. Как знать, каким образом очутился здесь воздушный корабль; быть может, в те давние времена он летел невысоко над морем и ударился о скалу по невнимательности кормчего. А может быть, все было тогда иначе.

Спустившись наконец к подножию скалы, я заторопился вперед, стараясь не тратить времени понапрасну и пореже вспоминать о корабле, оставшемся на скале под тихим пеплом вечности.

После этого я шел восемнадцать часов и не видел более Горбачей, однако трижды чуть не попал в беду. Между четырнадцатым и семнадцатым часами мимо меня три раза пролетали чудовища, большие и уродливые, передвигавшиеся скорее прыжками, чем птичьим полетом. Впрочем, они не заметили меня, так как я всякий раз быстро прятался между валунами, изобиловавшими в этом краю, теперь сделавшемся безлесным. Деревья остались за мелкой речкой, которую я перешел вброд на тринадцатом часу того дня, нащупывая путь древком Дискоса, но панциря не снимал: ведь даже в столь мелкой воде могли водиться зубастые твари. Впрочем, перебрался я без приключений.

Потом я ел и пил – как всегда – в шестом и двенадцатом часу, а когда настал восемнадцатый, опять приблизился к лесу, вновь дотянувшемуся до самого берега, который всегда находился справа от меня. Ныли синяки, полученные в отчаянном бою; я ощущал усталость, потому что лазил на скалу, а потом долго шел: после моего пробуждения миновал уже двадцать один час.

Непрерывно осматриваясь, я все же не заметил подходящего места для сна. А потом решил, что могу считать себя дураком: вокруг было много деревьев; на любое из них можно было залезть и в безопасности переночевать, привязавшись к ветви. Так я и поступил, но прежде чем лезть на дерево, поел и попил.

Потом, уже наверху, я устроил себе удобное ложе на толстенной ветви, надежно пристроил у бедра Дискос, чтобы он не упал, но был под рукой, и даже чуточку подумал о Наани, потому что заснул, к собственному удивлению, не сразу – это, наверно, объяснялось внутренним недоверием к столь ненадежному ложу.

Мне вдруг подумалось, что я уже весьма долго не слышал Слова Власти от моей дорогой Девы, хотя уже преодолел огромный путь от своего дома, от Великой Пирамиды. Уже кончался двадцать пятый день моего пути, а я находился еще далеко от обиталища Наани.

Мне казалось, что я буду вечно скитаться по просторам Страны Огня и Воды, и мысль эта великой тяжестью легла на мое сердце; ведь Дева отчаянно нуждалась в моей помощи, а я заплутал в глуши. Хотя до этого времени мне казалось, что я избрал правильный путь.

Словом, обдумывая предстоящие дела, я напомнил себе про компас. Я не слишком надеялся на него, просто хотел знать, куда привел меня путь. Я подумал, что, если прибор вдруг покажет направление на Малый Редут, значит, я воистину нахожусь поблизости от него. Впрочем, я не смел в это поверить.

Прошло некоторое время; я просыпался и засыпал, засыпал и снова просыпался и опять забывался нелегким сном, потому что утомленное сердце мое не могло должным образом успокоиться. Иногда я даже приоткрывал глаза и видел над собой ветви деревьев, черные на багровом небе: поблизости над морем высилась яркая огненная гора. Красный венец ее тонул в черноте ночи, в чудовищном мраке вечности, а светлый столб дыма над вершиной лишь подчеркивал предельное величие Ночи, давно уже окутавшей Землю.

Сквозь сон я думал о своем удивительном приключении, о том, как могло случиться, что, живой и теплый, я оказался в Стране Красного Света и дымящихся морей… и о том великом мире, что раскинулся надо мной во мраке и холоде в полутора сотнях миль над этой мрачной землей.

И я со скорбью подумал об усопшей Земле, покоящейся наверху, в никому не ведомой ночи; о закутанном в вечный снег унылом и мертвом мире, раскинувшемся под пологом беззвездного неба. Там наверняка царил жестокий мороз, способный погубить все живое. Даже если бы на предельной высоте мертвого мира нашелся бы сейчас хотя бы один человек, способный подойти к краю великой Расселины, вмещавшей теперь всю жизнь на Земле, разве сумел бы он разглядеть багровый свет в глубинах великой ночи?

Я только что сказал, что глубина Долины достигала полутора сотен миль, потому что у нас считалось, что поверхность Ночного Мира лежит более чем в сотне миль от поверхности мертвой земли; однако я все время спускался – и по Великому Склону, и ущельем, – пройдя столь великий путь. Впрочем, наверно, я ошибался; сердце подсказывает мне, что мы пребывали в чудовищных глубинах, превышавших то число миль, которое я назвал.

Наконец, оставив все размышления и мечты, я действительно погрузился в сон. Но тем не менее спал я не очень крепко и время от времени пробуждался. Должно быть, мне достаточно повезло, ибо, проснувшись, я повернулся на своей ветви, потому что услышал шум, исходивший не от Великой Огненной Горы. И шум этот становился уже угрожающим. Мгновение спустя семеро Горбачей выскочили из леса, словно их преследовало какое-то чудовище.

Они приближались к моему дереву, и, почувствовав великий страх, я расстегнул пояс, готовясь вступить в схватку.

Потом все семеро полезли на дерево подо мной. Но не потому, что заметили меня и решили убить; они явно хотели скрыться от какого-то создания, еще находившегося среди деревьев. Рев становился все громче, и Горбатые притаились на нижних ветвях.

Теперь я заметил, что каждый из них держал окровавленный камень, явно заостренный самым примитивным образом. Камни эти они зажимали под мышкой, освобождая ладони для дела. Рев приближался, и из-за деревьев выскочил еще один Горбач, бежавший не слишком быстро к сидевшей на ветвях семерке. Я понял, что он подманивает какого-то зверя. Так и вышло: из-за деревьев появилась огромная и уродливая тварь, передвигавшаяся самым некрасивым образом; с каждой стороны тела у нее было по семь ног, на спине торчали рога, брюхо волоклось по земле; зверь на ходу пыхтел, сотрясал землю своим весом и взрыкивал. Я сразу понял, что тварь эта не из тех, кто ловит быструю добычу, но поедает все, что находит, пользуясь чудовищной силой. Зверь этот гнался за Горбатым человеком, будучи ранен и разъярен; кровь текла из ран на его спине, но чем они были нанесены, я еще не знал.

Тут тварь эта подошла под дерево, на котором я прятался, и уже хотела выйти из-под него, когда семеро Горбачей соскочили с ветвей, хватаясь за огромные рога на спине, и я увидел раны, открывшиеся в сочленениях спины. Семеро Горбачей взялись за свои острые камни и вновь ударили в эти раны. Тварь взревела и бросилась вперед в лес, Горбачи все били и били ее своими рубилами.

Отойдя подальше, животное повалилось на спину – сперва направо, но Горбатые перебежали по ее боку. Тогда тварь немедленно перекатилась обратно, и на чудовище осталось только четверо Горбачей; остальные, как я понял, погибли.

Потом уцелевшие забежали вперед Зверя и взобрались на другое дерево. Один из них вновь принялся дразнить тварь и заманил ее под новую засаду. Горбатые опять спрыгнули на спину чудовища и принялись молотить камнями; тварь жалобно и громко вопила. Сколько Горбачей начали странную охоту, я не знал, но, безусловно, до конца ее доживали немногие.

Подобные создания существовали при начале мира, вернулись они и чтобы присутствовать при его конце. Так размышлял я, не слезая со своей толстой ветви, вслушиваясь в звуки охоты, доносившиеся уже издалека и наконец затихшие.

Тогда я спустился на землю и хорошенько огляделся, чтобы удостовериться в том, что ко мне не приблизится ни Зверь, ни Горбач, а после того съел две таблетки и выпил воды.

Поступив так, я приготовился уйти, но напомнил себе, что сначала следует опробовать компас. Стрелка прибора указала между севером и югом, склоняясь в сторону запада, как и говорила мне Наани. Тем не менее стрелка повернулась на юг больше, чем следовало из ее слов. Я немедленно ощутил великое облегчение, усмотрев в показаниях прибора верный знак того, что я приближаюсь к тому уголку Земли, где располагалось Меньшее Убежище. Однако до него нужно было еще идти и идти, так как притяжение могучего Земного Тока в Великом Редуте оставалось сильнее воздействия Малой Пирамиды.

И все же я ощутил великую радость и продолжил свое путешествие скорым шагом, не опасаясь никаких сюрпризов, которыми мог бы еще удивить меня этот край.

Весь день я спешил как мог и часто хотел послать мыслями Слово Власти Наани, однако воздерживался от столь глупого поступка, который, скорее всего, только привлек бы ко мне Силы Зла, тем самым обрекая на погибель в этом краю – почти рядом с обиталищем Девы. Неотступный страх перед населявшими Ночную Землю Силами Зла постоянно сдерживал меня и не давал позвать Наани… возможные последствия опрометчивого поступка вы представляете теперь не хуже меня.

На шестом часу дневного перехода я вступил в область, изобиловавшую фонтанами пара и брызг, где в огромных скальных котловинах кипела вода, наполняя воздух ревом и плеском; туманное облако настолько сгустилось, что я едва мог видеть даже перед собой, а не то чтобы по бокам.

Тут я наконец остановился, ел и пил, а потом снова отправился вперед, оставляя море по правую руку. И эта часть пути также выдалась нелегкой, море и здесь курилось, а великое облако пара мешало мне набрать скорость: поспешив, я мог запросто свалиться в котловину, полную кипящей воды.

На девятом часу я вышел из края горячих источников и оставил позади облака пара; глаза мои теперь могли намечать путь. Тут я обнаружил, что пришел к пределу Великого Моря, прижимавшегося к подножию невероятно высокой стены, уходившей вверх, в ночные глубины, и словно бы ограничивавшей Страну Огня и Воды. Словом, я замер на месте, углубившись в сомнения, не зная, куда направиться дальше. Пребывая в нерешительности и телом и духом, я повернул налево вдоль этой горы, повинуясь одному только здравому смыслу; дальше идти было некуда, оставалось разве что вернуться назад.

По окончании двенадцатого часа я съел две таблетки, выпил воды и продолжил путь. Уже к четырнадцатому часу я добрался до входа в уходившее вверх ущелье, весьма темное и унылое.

Как мне не хотелось тогда подниматься по ущелью после светлых просторов страны Огня и Воды!

На всякий случай я прошел подальше, пытаясь отыскать другой путь из этой страны. После часового перехода я обнаружил перед собой черную широчайшую реку, до противоположного берега которой было около мили. Она показалась мне очень мелкой; вода едва прикрывала грязь. Повсюду из нее поднимались струйки пара, бурлил и хлюпал ил, с бульканьем и пыхтением вырывались незнакомые дымки, словно бы рожденные великой теплотой.

Река эта далеко уходила вперед – насколько видели мои глаза; я даже чуть не решил, что это не русло, но продолжение моря. О переправе нечего было и думать: ни одного дерева для плота поблизости не оказалось, а ширина водного простора сулила неожиданные глубины за илистым мелководьем. Кроме того, даже соорудив плот, я мог угодить под один из грязевых фонтанов. Вынужденный вернуться к ущелью, я наконец углубился во тьму.

Потом я поднимался – то и дело оступаясь – шесть великих часов. И, привыкнув к яркому свету, считал, что попал в кромешную тьму.

Шесть трудных часов я удалялся от Страны Морей, вступив в жуткую область, подобную Ночному Краю.

Багровые огненные жерла светили и здесь, но их было немного. Ну, а возле огней, как всегда, обнаруживалась жуткая жизнь. Заметив это, я стал держаться подальше от жерл. И все же, увы, мне приходилось подходить к ним слишком близко: кое-где между стенами ущелья оставалось не более сотни добрых шагов, и мне приходилось приближаться к огненным жерлам, хотел я того или нет.

Все это время ущелье постоянно и круто поднималось вверх, делая подъем скорым и достаточно утомительным, и я шел со всей возможной быстротой и с волнением в сердце думал о том, что приближаюсь к уединенному уголку мира, вмещающему Меньшее Убежище.

Пройдя по ущелью шесть великих часов, я со всей осторожностью принялся искать место для сна, потому что испытывал заметное утомление.

Подходящее место обнаружилось справа, вверху на темной стороне ущелья: скалистый карниз ярко освещало горевшее невдалеке огненное жерло. Забравшись на этот карниз, я нашел, что он надежен, хотя и не столь уж уютен.

Потом я ел и пил и заставил себя уснуть; сон пришел очень быстро, я почти даже не думал о милой Деве: ведь прошло более двадцати трех часов с тех пор, как мне удалось в последний раз поспать, и посему я испытывал великую усталость.

Через шесть часов я проснулся, пил и ел, а потом вновь спустился на дно ущелья и продолжил свою дорогу наверх.

Теперь я приблизился к огненным жерлам, и тьма перестала быть полной: тусклый багровый свет выбивался у черных подножий скал, ограждавших ущелье; нередко основания их были видны весьма отчетливо, однако о высоте приходилось догадываться, ибо черные скалы уходили вверх в самое сердце ночи.

Огненные жерла нередко выхватывали из тьмы кошмарных Змей и Скорпионов, величиной с мою голову. Потом я начал замечать и других – ползавших среди скал ущелья, а посему держал Дискос наготове, однако так и не воспользовался им в тот день.

Я ел и пил в шестом и двенадцатом часу, продвигаясь вперед с весьма великой скоростью. И вот в шестнадцатый час я как будто бы ощутил, что эфир всколыхнулся вокруг меня, и биение Слова Власти слабо донеслось до моего Духовного Cлуха. Сердце мое немедленно наполнилось радостью, потому что так любовь обращалась ко мне. Я не мог ошибиться: ведь послание Великой Пирамиды донеслось бы до меня отчетливо и громко, принесенное всей Силой Земного Тока, который оставил окрестности Меньшего Редута, лишив его обитателей возможности общения с нами, о чем я уже говорил.

Впрочем, зов прозвучал настолько тихо, что я не мог с уверенностью сказать, что это Слово Власти трепещет вокруг меня в ночи. Постояв некоторое время, я возобновил путешествие – не без сомнения в сердце, но ощутив прилив надежды. Чтобы унять волнение в груди моей, мне пришлось в тот переход идти тридцать великих часов.

Однако по истечении этого срока я понял собственную опрометчивость и принялся искать место для сна. Обнаруженную пещерку, чистую и пустую, я осветил изнутри сиянием Дискоса. Пещера располагалась в утесах правой стороны ущелья, и от дна его до входа надо было подняться на добрых двадцать футов.

Наконец я благополучно забрался в пещеру, не сомневаясь в том, что она подходит для моих целей, съел четыре таблетки, положенные моему желудку, выпил воды и улегся. И все время мысли мои были устремлены к Наани. Прошло некоторое время, прежде чем я погрузился в сон.

Проспав шесть часов, я проснулся, потому что назначил такой срок для своего пробуждения. Я заставил себя стряхнуть сон, хотя все еще хотел спать. Потом я съел две таблетки, выпил воды, надел свое снаряжение, спустился в ущелье и отправился в путь. Весь тот день я подгонял себя; мне все казалось, что душа моя воистину свидетельствует о том, что я приближаюсь к месту, где отыщу любовь прежних дней.

В тот день я опять шел тридцать часов, но ел и пил на каждом шестом часу, чтобы не лишиться сил. А когда завершался тридцатый час, почувствовав великое утомление, полез на скалу, высившуюся по левую руку от меня, заметив на ней скалистый выступ, с виду вполне пригодный для ночлега.

Но, забравшись на этот уступ, я увидел там некое подобие огромного паука, наполовину скрывавшего свое брюхо в расщелине скалы. Я разделался с отвратительным созданием очень быстро – едва прикоснувшись Дискосом, а потом с радостью убедился в том, что ничего опасного там более не было. После этого я съел две таблетки, выпил воды и, как всегда, приготовился ко сну. Однако мне пришлось снова кутаться в плащ, потому что в ущелье сделалось весьма холодно; кстати, мне давно казалось, что воздух утратил ту густоту и свежесть, к которым я уже успел привыкнуть за последние дни моего путешествия.

Я настолько устал, что уснул буквально за мгновение; утомленное тело столь нуждалось во сне, что даже тревога не могла заставить меня бодрствовать; заснул я глубоко и ничего не ощущал восемь часов. А когда проснулся, вознес благодарность Богу за то, что ни злое, ни ползучее создание не напало тем временем на меня.

Освежив себя сном, я приготовился к пути: ел и пил, а потом надел снаряжение и спустился в ущелье. После я шел восемнадцать часов, ненадолго останавливаясь в шестом и двенадцатом часу, чтобы есть и пить. А когда восемнадцатый час завершался, я заметил, что ущелье вокруг сделалось очень сырым. Мне даже показалось, что стены его сходятся надо мной, образуя чудовищный свод где-то в немыслимой высоте. Впрочем, я полагал так не имея на то свидетельств.

Или нет, одно свидетельство все-таки было: теперь на меня то и дело капало сверху.

Потом я шел в течение одиннадцати часов, изредка встречая огненные жерла. Неяркое пламя выбрасывало сернистый дым, жавшийся к земле, словно бы не имея возможности подняться вверх. По влажной растительности было скользко ступать.

Сырой и подвижный воздух как бы давил на землю, а к вони огненных жерл словно примешивалась струя мертвечины.

На какое-то время меня окружила жуткая тьма; воздух загустел, словно от испарений огненных жерл; мне попадались лишь самые тусклые огоньки, не способные разогнать тяжелую тьму. Тьма и растительность на скалах мешали мне идти, я то и дело оступался, а от зловония меня уже просто мутило.

И вдруг, оказавшись возле одного из огненных жерл, я заметил мрачные отблески на чудовищной туше, подрагивавшей передо мной на противоположной стороне ущелья; тут я немедленно спрятался среди глыб, покрывавших дно ущелья, с великой осторожностью разглядывая неведомую тварь, и с уверенностью понял, что не видел более огромного создания после того, как оставил Ночную Землю. Огромное существо напоминало корпус морского судна, исчезавший во тьме наверху ущелья. Миновав огненное жерло, оно направилось вниз по ущелью, и бок, проползавший возле огня, показался мне черным и покрытым слизью. Я не верил собственным глазам; невероятное создание по виду представляло собой чудовищного слизня.

Я не шевелился какое-то время, а потом продолжил путь вверх по ущелью с новой осторожностью, готовый к тому, чтобы прибегнуть к услугам Дискоса; оружие было на поясе, чтобы я имел возможность пользоваться обеими руками, оступаясь и скользя на мокрых скалах.

Почти сразу мне показалось, что я ощутил во тьме движение какой-то великой Твари; я немедленно припал к камням и не шевелился долгое время. Не могу теперь усомниться в том, что мимо меня проползло живое чудище, от которого разило, как из мерзкой могилы. Потом я отправился дальше.

Три часа шел я и наконец достиг огненного жерла, горевшего более ярким огнем; как следует оглядевшись, я нашел эту часть ущелья гораздо более приятной для взгляда. Я остановился там, в великой тишине – подальше от источника света, – чтобы случайно не выдать себя. То тут, то там капала вода, издавая звуки негромкие и зловещие, только подчеркивавшие вечный покой.

Посмотрев во все стороны, я заметил чудовищного слизня, припавшего к стене ущелья. Он почти стоял на задней оконечности своего тела, передняя часть выходила за пределы света, создаваемого огненным жерлом, а хвост спускался в ущелье – длинный, уродливый, замаранный черной слизью.

Ужас и отвращение буквально бросили меня в холодный пот. Но потом я набрался отваги и принялся следить за чудовищем. Оно казалось не более способным к движенью, чем любая из стенок ущелья, и я понял, что существо это прилипло к скале, как подобает слизню. Долгое время стоял я перед ним и не двигался, даже не пытался скрыться – как последний глупец.

Однако время вернуло силу в мое сердце, и я вновь продолжил свой путь, с предельной осторожностью пробираясь на руках и коленях между глыб и валунов, покрывавших дно ущелья. Трижды за последовавшие четыре часа мимо меня проползали невидимые в кромешной тьме мерзкие твари; бесшумные движения сопровождались негромким стуком камней и отвратительнейшей вонью. Всякий раз я просто замирал на месте. Приблизившись к очередному огненному жерлу или яме, которых было здесь достаточно много, я приглядывался к утесам и замечал на них чудовищных слизней. Тогда я проявлял предельную осторожность и, пробираясь между камнями, припадал к земле, жалея только о том, что не могу сделать этого, не звякнув панцирем о какой-нибудь камень. Вонь сделалась чудовищной, к ней прибавился серный дым. Как подсказывает мне сердце, по обе стороны от меня в стенах ущелья открывались колоссальные полости в недрах гор; на сей счет я имею некоторые доказательства, потому что однажды пошел на свет огненного жерла и оказался внутри горы – перед уходившей дальше великой тьмой. Не зная, какое чудовище может появиться из этого мрака, я бесшумно и быстро удалился. Ну а раз нашлась одна такая пещера, значит, их было много; возможно, слизни и появлялись из этих пещер, где не было ничего, кроме подземной капели и мерзостной растительности на камнях; так думал я, полагаясь, однако, лишь на догадку, так что не будем уделять ей слишком большого внимания.

Я выбрался из слизи и вони примерно через двенадцать часов после того мгновения, когда заподозрил, что скалы сходятся крышей над моей головой. Воздух стал более свежим, в него словно бы вернулась какая-то жизнь; умножившиеся огни горели ярко и чисто, и дым их уходил к небу так, что сера более не разъедала мое горло.

С благодарением в сердце я продвигался вперед и сумел наконец прибавить шагу, потому что вокруг было светло. Целая сотня огненных жерл позволяла мне видеть окрестности вполне отчетливо, и я решил, что слизни обитают лишь под скальной крышей. Теперь я дышал полной грудью, наслаждаясь чистотой воздуха после жуткой вони, в которой провел последние часы. Наконец, удалившись от слизней на три добрых часа, я принялся искать подходящее место для сна, потому что шел уже более тридцати трех часов и предельно устал, прячась между камней. К тому же уже в течение более чем сотни часов пути я уделял сну весьма недолгое время.

Наконец, заметив маленькую пещерку в стенке, я заглянул в нее и обнаружил приятную сухость и чистоту; перед входом в пещеру горело небольшое огненное жерло, и добрый свет его свидетельствовал, что она свободна от ползучих тварей и прочей мерзости. Я вошел внутрь и начал готовиться ко сну. Но, оглядев себя, сразу заметил, что перепачкался всякой мерзостью в темной части ущелья, когда мне приходилось много передвигаться на руках и на животе. От меня дурно пахло, и я решил омыться, прежде чем есть и спать.

Выйдя из пещеры, я немедленно наткнулся на ключ возле огненного жерла; их было немало в этой части ущелья. Горячая вода заполняла скальную котловину; согнувшись над ней, я уловил запашок серы. Потом я омыл и протер платком руки, лицо, панцирь и снаряжение, после чего обрел душевное спокойствие.

Вернувшись в пещеру, я сел у входа в нее и, не выпуская из рук Дискоса, съел четыре таблетки, потому что долго обходился без пищи, а потом выпил воды. После трапезы ущелье показалось мне чуть менее мрачным.

Потом я заметил норы, а возле них обитателей – сразу и похожих на крыс, и в чем-то отличных. Одни из них валялись вокруг огненного жерла, другие охотились в скалах; одна тварь на моих глазах ухватила за шею змею, а потом сразу взялась за еду, хотя жертва вовсю хлестала хвостом о скалу. Даже кончик хвоста все еще дергался в пасти крысоподобной твари, что было достаточно неприятно для взгляда, хотя свидетельствовало, что у змей есть враги.

Покончив со змеей, псевдокрыса направилась к ключу и напилась воды; потом она вернулась к огню и улеглась, обнаруживая все признаки сытости – в отличие от меня. Их было много вокруг огня, они бегали, пили, ели. Люди нашего века сказали бы, что это Провидение соединило для этих зверей необходимое для жизни тепло и питье – ведь повсюду в ущелье царил жестокий холод. Я усматривал в этом стечение обстоятельств – ведь в противном случае псевдокрысы нашли бы себе пропитание другим путем. Тем не менее, обе точки зрения во многом совпадают. Покончив с едой, я собрался спать, но прежде вышел из пещеры и начал собирать камни, оставляя у входа. Затем я заложил вход камнями, чтобы ко мне не смогла пробраться ни одна кусачая тварь. А потом спокойно уснул, как всегда перед этим вспомнив о Деве.

В тот раз я спал очень спокойно, и холод ущелья не слишком тревожил меня; это объяснялось близостью огненного жерла и теплом, которое дает пещера. Проспав крепким сном восемь часов, я поднялся – усталый, но готовый продолжить свой путь. Посидев какое-то время, я проснулся окончательно, а потом съел две таблетки и выпил воды – но уже у входа в пещеру, после того, как разбросал камни. Потом я надел свое снаряжение и отправился дальше. Ущелье оставалось светлым и приветливым, повсюду горели огни, с которыми часто чередовались дымки, шумно пробивавшиеся из земли, нарушая тем самым вездесущую тишину. Часто мне попадались горячие лужицы; повсюду на пути моем лежали огромные глыбы, а справа и слева черные скалы ущелья исчезали в вечной ночи.

Я шел, ел и пил на шестом часу, а потом вновь продолжил путь.

На восьмом часу я ощутил внезапный великий восторг, вдруг уловив истинное трепетание Слова Власти вокруг меня. Сердце мое забилось во внезапной радости, хотя дух усомнился и не верил себе. Я отправился дальше с новой надеждой и силой, уже не замечая ставших привычными препятствий на моем пути.

К концу десятого часа я вдруг заметил, что высокие стены тьмы – стены ущелья – исчезли. С радостью понял я, что подъем прекратился и передо мной опять лежит Ночной Край.

По всему было видно, что я пришел в Землю, подобную той, что окружала Великую Пирамиду. Именно здесь, подсказало мне сердце, и нужно искать Меньший Редут.

Однако огни здешней Пирамиды не нарушали тьму, а я надеялся на это. Тут великая тяжесть легла на мою душу. Однако, помогая отвагой рассудку, я сумел отыскать несколько причин, объясняющих, почему я не вижу светлых амбразур Меньшего Редута.

Тем не менее боль сомнений не покидала меня.

Неведомый край удивлял взгляд: одна часть его была ярко освещена, другая терялась в глубочайшем мраке. Я медлил, не зная, куда идти, а потом вспомнил о компасе. Направление стрелки соответствовало словам Наани, и я ощутил уверенность в том, что действительно нахожусь возле предмета своих поисков. Тем не менее компас не позволил мне определить истинное направление; словом, я не знал, куда идти. Помедлив, я отправился вперед, надеясь, что какой-нибудь неожиданный ориентир поможет моему выбору. Сперва я взял направление на яркий свет, что был прямо передо мной и как будто бы соединялся с заревом, находившимся от меня по левую руку.

Тут я заметил, что почва этой земли очень удобна для моих ног, а вокруг то и дело попадаются мелкие кусты, похожие на те, которые в Ночной Земле назывались моховыми. Я прибавил темп и шел шесть долгих часов, успев приблизиться к источнику света, – с великой осторожностью, потому что, по словам Девы, в той стране обитали жуткие и страшные Силы. Я ощущал, что вновь очутился в тех местах, где возможна гибель не только тела, но и духа.

Остановившись, я поглядел на зарево; оно уходило вдаль в обе стороны от меня, словно бы прикрывая длинную потаенную долину. Впрочем, не знаю, была ли там на деле долина или же странный свет попросту истекал из земли.

Не торопясь более вступить в это место, я повернул к кустам и залег на животе, покоряясь страху, овладевшему моим духом. Потом, раздвинув кусты, я принялся наблюдать и долго разглядывал зарево. Наконец внутри светящейся завесы, словно бы распахнутой невидимым ветром, открылась чудовищная голова. Буквально через миг светлое марево вновь затянуло ее, так что я даже усомнился в собственном зрении.

Миновала минута, и я увидел голову снова; но не мог понять, что передо мной: жуткое чудище вроде Стражей Великой Пирамиды или скала, которую люди своими руками преобразили в подобие чудовища. Одно было ясно: следует убираться отсюда, да побыстрее. Я повернулся и пополз назад через кусты – на локтях и коленях.

Поднявшись наконец на ноги, я вновь огляделся вокруг. Выход из Ущелья располагался сзади меня, ориентиром служили огненные жерла.

Но слева от Ущелья залегла тьма, в которой, тем не менее, угадывались черные отроги чудовищных гор, прорезанных Ущельем. Справа же цепочкой выстроились низкие вулканы, освещая своими огнями подножья великих гор, образовывавших правую стену Ущелья.

Таким предстал передо мной новый Ночной Край.

То зарево, от которого я поспешно удалился, уходило далеко налево, а потом вновь тянулось ко мне из тьмы, останавливалось передо мной и уходило в предельную даль. Хотя размер его был велик, не сочтите, что столь протяженное зарево освещало землю: в Ночном Краю не бывает света.

Теперь вы примерно представляете, что видел я за собой, слева и перед собой. Словом, путь налево не сулил мне ничего хорошего, а справа стояла тьма, в которой кое-где горели жерла.

Великий мрак лежал на просторах этой страны. И я стоял один в самом сердце его. Поймите же и вы предельную трудность моего предприятия и страх, суливший безуспешные поиски до самой смерти. Прошу вас, поймите меня.

Не задерживаясь, я повернул направо – вдоль цепи небольших вулканчиков, хотя и на значительном удалении от них – и шел так десять часов, в волнении и с надеждой, забыв про еду, оттого что лишился покоя.

На десятом часу я предельно ослабел, и мне уже казалось, что я вот-вот потеряю сознание. Наконец я вспомнил, что забыл позаботиться о себе. Посидев немного, я съел четыре таблетки, почувствовав, как возвращаются силы, а потом испил воды и отправился вперед, ибо дух мой сразил бы меня, попытайся я только уснуть. Так одолевала меня надежда на то, что Дева уже совсем недалеко от меня.

После еще десяти часов пути я наконец начал спотыкаться, ощущая предельную усталость; мне пришлось провести на ногах уже сорок часов, забывая про еду и питье. Простите же мне безрассудство: я так надеялся, что вот-вот свершится чудо – и я увижу в ночи сверкающую Малую Пирамиду. Однако тьма не открывала мне ничего похожего.

Тогда я просто лег на землю не имея сил позаботиться о своей безопасности. Я забылся буквально в мгновение и провел во сне двенадцать часов, а потом проснулся с внезапной бодростью и благодарностью в сердце: ведь ни одно чудовище не застигло меня врасплох посреди мертвого сна. Съев положенные четыре таблетки, я выпил воды и вновь отправился в ночь. Утомленное тело ныло – отчасти потому, что, засыпая, я не завернулся в плащ, а здесь царил жуткий холод, от которого в жилах стыла кровь.

Совершив шестичасовой переход, я ел и пил, потому что следовало проявлять мудрость и беречь силы. Волнуясь, я торопился продолжить путь и впервые радовался тому, что таблетки быстро исчезали во рту, не наполняя желудок: съесть настоящую пищу у меня не хватило бы ни сил, ни терпения.

А на десятом часу я увидел перед собой красное зарево, словно бы исходящее из огромной ямы. Тогда я замедлил шаг, а когда прошло два великих часа, заметил вдалеке чудовищные фигуры на красном фоне. И я забился в кусты, изобиловавшие в этом краю.

Я провел там некоторое время, наблюдая за кровавым светом и силуэтами; здешние Гиганты показались мне неотличимыми от тех, что обитали в Ночной Земле.

Тогда я пополз прочь от маленьких вулканов – туда, где было темно, если не считать редких огненных жерл.

Воистину предельной стала моя осторожность. Гиганты заново пробудили ее в моем сердце – ведь я намеревался сберечь свою жизнь и спасти Деву, а потом быть счастливым с ней в этой жизни. И я шел с Дискосом в руке и каждый шестой час съедал по две таблетки и выпивал воды, чтобы сохранить в себе силы.

Потом земля вдруг начала опускаться передо мной и сделалась иной под моими ногами, кустов стало меньше, а огненных жерл не было вовсе.

Став на колени, я принялся ощупывать землю руками и обнаружил гальку и древние раковины. Великий восторг овладел мной; ведь Наани говорила мне, что Меньшая Пирамида стоит на берегу древнего моря, давным-давно уже высохшего. Ну, а раз я нашел сухое дно этого древнего моря, значит, вскоре увижу и Малую Пирамиду. Надежда опять загорелась во мне, и целых тридцать часов я шел по древнему морскому дну, но так и не увидел Меньший Редут. Великая тревога начинала овладевать мною: ведь Наани ничего не говорила мне о величине моря; что, если мне придется целый век идти на ту сторону?

Наконец я решил держаться какого-либо направления, чтобы не тратить силы на бесполезные скитания. Ориентируясь по красному зареву, которое всегда оставлял справа и позади, я достаточно точно прокладывал свой путь во тьме.

Тут, на дне великого моря, я слышал странные звуки; иногда они доносились из одной части тьмы, иногда из другой; мне казалось, что кто-то вдалеке бегает по дну моря. Однажды ночь принесла страшный и жуткий вой, и я немедленно понял, что чудовища этой земли бодрствуют и бродят вокруг меня. Вы должны понять и прочувствовать, что я совсем не знал законов этой земли… не знал, как понимать все странные звуки, не знал, что они предвещают. Понятно было одно: меня окружали чудовища. И посему я шел с великой осторожностью, держа наготове Дискос и прячась по необходимости.

И в тот день я шел сорок один час и ел и пил каждый шестой час. А до того, в час тридцать седьмой, слышал я великий рев и вопли в ночи; они приближались ко мне, и я услышал топот чудовищных ног; невдалеке от меня пробежал Гигант, кого-то преследуя. Наконец топот ног и рев удалились, а потом издали донеслись тонкие вопли; впрочем, в последнем я не испытывал большой уверенности, потому что забился в самую середину кустов, ожидая, пока наконец вокруг восстановится тишина: так напугал меня жуткий голос и топот огромных ног.

Ну а в час сорок первый я вышел на противоположный берег древнего моря. И нигде не увидел света, способного поведать мне о расположении Меньшего Убежища. Тут великое сомнение охватило меня, я не мог понять, почему не вижу света в амбразурах Меньшей Пирамиды. И в великом отчаянии я сел на берег древнего моря, ни на что более не обращая внимания. А потом ел и пил и, устроившись в кустах, закутался в плащ и уснул, держа Дискос наготове на своей груди.

Боль отчаяния и возбуждение сердца склоняли меня ко сну; разум мой и отвага были потрясены; мне казалось, что теперь я дальше от цели своего похода, чем был вначале.

Проспав шесть часов, я внезапно проснулся, приподнялся на локте и принялся слушать ночь, стремясь вновь уловить тот шум, что лишил меня сна. Увы, я ничего не услышал, что лишний раз напомнило о моей неудаче. Тем не менее я придумал несколько объяснений тому, почему еще не пришел к Меньшему Редуту, и надежда вновь ожила в моем сердце – а с ней сомнения и волнение.

Съев две таблетки, я выпил воды и вновь приступил к путешествию. Я решил держаться подальше от берега моря и так шел целых двенадцать часов, пребывая в том же сомнении. Остановившись, я начал оглядываться и заметил странное слабое зарево, стоявшее над землей с левой стороны от меня.

Я ел, пил и заставил успокоиться свой дух, потому что боялся заблудиться во тьме, не зная, куда идти дальше.

А потом я направил свой путь на самую яркую часть свечения. Так я шел восемнадцать часов, делая остановки на каждом шестом часу, ел и пил, заставляя себя делать это. Мне даже казалось, что таблетки душат меня, – столь велика была тревога, владевшая моим духом. Ведь заблудившись, я терял возможность отыскать мою единственную.

Трижды за это время ночь приносила топот бегущих ног, а иногда жуткие крики; в отчаянии я прятался, потому что должен был сберегать свою жизнь, чтобы отыскать Деву.

На восемнадцатом часу пути, который на деле был тридцатым часом того дня, я увидел, что свет сделался ярче, и ощутил запах серы. Тут я заметил, что земля передо мной поднимается.

Потом я шел семь часов, и свет сделался еще ярче и приобрел тускло-красный зловещий оттенок. Еще через шесть часов я остановился, уловив странный басовитый звук, непохожий на все, что я когда-либо слышал; звук этот, казалось, растянулся на целую вечность. Я шел в сторону света – уже как будто бы по равнине. Так я шел еще пять часов, а низкий рев становился все громче и громче.

Истинно говорю! Направляя свой разум к заботам, я поднялся на край обрыва, перед которым звучал вечный рев. Внизу, в чудовищной бездне, раскинулось могучее море как бы угасающего огня; горячая красная грязь клокотала в глубинах под моими ногами.

Дальний край странного моря был укрыт от меня, тусклые и зловещие облака парили над ним, скрывая от меня расстояние. Снизу багряные облака, чернея, растворялись в ночи. Поглядев в обе стороны, я увидел черные утесы, возвышающиеся над морем тягучего пламени. Над красным морем высились черные мысы, и там, где огонь лизал сушу, вверх взметались языки зеленого пламени.

Я стоял над морем огня, бушевавшего словно бы внутри невысокого и невероятно огромного вулкана. Однако, скорее всего, мне удалось увидеть внутреннее пламя земли; чудесно было стоять одному над вечным морем, пышущим далеким жаром и серой… наконец, задыхаясь, я отступил от края утеса.

Итак, я нашел предел Темной Земли, так и не увидев Малую Пирамиду. Отчаяние с новой силой овладело мной. Мне уже казалось, что я действительно заблудился во тьме, не зная, где нахожусь, и не ведая, далеко ли Малый Редут, и что, пройдя полмира пешком, я попал неизвестно куда. И когда отчаяние овладело моей душой, лишая всякой надежды, внезапная мысль заставила сердце забиться. Находясь на большой высоте, я мог окинуть взглядом весь Край и найти Малую Пирамиду – быть может, прячущуюся где-нибудь в долине; если только она действительно расположена в этой стране. Отвернувшись от Края утесов, я принялся вглядываться в ночь, царящую над Краем, но во всей ней не было света Малой Пирамиды.

И вдруг я понял, что вижу нечто похожее. Прямо передо мной на фоне дальнего зарева угадывалась треугольная тень. Я просто не мог увидеть Малое Убежище с любого другого места.

Не могу и сказать, что чувствовал я тогда. Сердце мое исполнилось благодарности, я был готов прыгать от счастья и надежды, а одолевавшее тело волнение более не допускало молчания, и я разразился дурацкими криками. Впрочем, скоро и мудрость, и тишина вернулись ко мне.

Глава X

Дева моих прежних дней

Нетрудно понять, что все мое предельное отчаяние буквально преобразилось в огромную радость и великую надежду… я уже предвкушал скорую встречу. Однако надежда была чрезмерной, а ожидание напрасным. Ничто не сулило им быстрого удовлетворения, ведь я только угадал контуры Пирамиды.

Потом я сообразил, что Меньший Редут стоит на горе посреди темной земли, потому что только так мог он показаться мне столь высоким. И я побежал, чтобы поскорей достичь Пирамиды.

Но уже через несколько минут я споткнулся, едва не сломав себе шею. Ошеломленный падением, я долго лежал, не имея силы подняться, и только тихо стонал, так что всякая тварь, способная лишить меня жизни, легко расправилась бы со мной, оказавшись там в это время.

Наконец я сумел сесть и обхватил голову руками, потом боль оставила меня, и я снова поднялся на ноги. Но теперь я шел вперед с большей осторожностью и с неотступной тревогой в сердце; ведь Пирамида не испускала и лучика света. Разве могла она в таком случае оказаться Меньшим Убежищем? Страх уже твердил мне, что Зло могло воздвигнуть себе Дом во мраке, а потом очаровать мое зрение. Тем не менее очертания Пирамиды ясно проступали на фоне дальнего зарева, и я почти не сомневался в том, что действительно нашел Малое Убежище.

Первый порыв словно лишил меня разума, заставив побежать наугад, вы ведь помните, сколь долгим и трудным оказался мой поиск. Подумав, я решил позвать Наани разумом, послав в ночь Слово Власти, а после сообщить ей, что я уже рядом, однако осторожность требовала, чтобы я сначала выяснил, что именно означает эта тьма. Словом, я начал углубляться во мрак, сперва с осторожностью, потом ретиво и с трепетом сердечным, ожившим после весьма болезненного падения.

К оконечности кратера великого вулкана я поднимался примерно тринадцать часов, а на спуск с горы потратил лишь десять; я спешил, но сказывалась вызванная недавней оплошностью неуверенность.

К концу десятого часа я обнаружил, что спустился к самой равнине и более не вижу Убежища, оставшегося для меня в высях ночных. Впрочем, мне было заметно, что между мной и далеким заревом располагалось нечто объемистое – та гора, на которой стояла Пирамида.

Потом я шел четыре часа по равнине мимо редких огненных жерл, тускло рдевших во мраке и несколько разгонявших его.

После этого четырехчасового перехода далекое зарево погасло, потому что основание горы скрыло его от моих глаз. Но хотя я находился уже совсем возле Редута, прошел еще час, прежде чем я добрался до него. И за те пять часов, пока я шел по равнине от великого Вулкана, трижды ночь приносила ко мне отголоски далекого топота, а однажды – рев Гиганта, превратившийся в странный и жуткий вопль.

Наконец снова начался подъем на гору. Предельное волнение владело моим сердцем; я был готов крикнуть, призывая к себе Наани, как будто бы она могла услышать меня и ответить. Впрочем, пока я шел вверх, настроение это улетучилось, уступив место осторожности и холодному страху; дух мой уже ощущал нечто такое, чего не замечало сердце. Я поднялся почти до вершины горы, на что ушло три часа.

И сразу же увидел темную Пирамиду, очертания которой растворялись в мрачном безмолвии. Страх мой сделался предельным, ибо духу моему неведомыми мне путями вдруг стало известно, что в огромном и темном сооружении нет ни единого человека, что внутри засели чудовищные и ужасные твари, способные погубить мою душу. Я осторожно спустился с горы и крадучись удалился во тьму.

Потом я шел четыре великих часа и, уже удалившись от горы, все ощущал, что нет безопасности для моего духа во всей этой земле. Поначалу я шел наугад, не выбирая пути. Так ноги сами привели меня на берег древнего моря; я и не знал, как попал туда, ибо считал, что оно осталось далеко от меня. Наверно, Малая Пирамида стояла на мысу, вдававшемся в высохшее морское ложе, а быть может, сухое море там не одно.

Я сел, ощущая упадок сил и уныние, сердце мертвым комком застыло в моей груди. Дух поведал мне, что Зло засело теперь в темной Пирамиде на вершине горы. Можно было не сомневаться в том, что обитатели Малой Пирамиды погибли, истребленные чудовищами и силами Зла. Ну, а раз так – я опоздал, и опоздал безнадежно. Подобные мысли заставляли меня мечтать о том, чтобы какая-нибудь тварь явилась ко мне из глубин Ночи и избавила бы от жизни… ничто более во всем мире не могло принести мне счастья.

Предельное уныние воцарилось в моем сердце. Я понимал, что могу ошибаться: темная пирамида не обязательно была Меньшим Убежищем. Но дух мой не сомневался в этом. Посидев так, я решился наконец послать в ночь Слово Власти. Как иначе я мог узнать, жива ли Наани? Впрочем, я уже не испытывал на это особых надежд, хотя, пробираясь сюда, нередко слышал Слово Власти, доносившееся из тьмы мира. Ну, а если Наани не отзовется на Слово, пусть является любое чудовище, чтобы убить меня, – тогда я наконец избавлюсь от этой муки.

И я встал на ноги, оглядывая обступивший меня мрак, и, назвав Слово Власти, трижды обратился к Наани внутренним зовом.

И через какой-то миг вечный мрак вокруг меня пропороло громкое и торжественное Слово. И Духовный Слух мой услышал далекий голос, очень одинокий и слабый, как бы исходивший с другого конца мира. Наани, сливаясь с Мирдат, отвечала мне, называя моим старым любовным именем.

Воистину онемел я от страха за нее и от радости, вместе переполнившими мое сердце; исчезло отчаяние, словно бы я и не знал его. Моя Единственная была жива и звала меня, а я так давно не слышал ее голоса, который, как я только что сказал, доносился до меня словно издалека.

И радуясь тому, что Дева была жива, я трепетал от страха, опасаясь, что Силы Зла успеют приблизиться к ней, прежде чем я окажусь рядом и смогу защитить ее.

И в тот же самый миг, пока я только намеревался ответить Наани, я заметил какой-то силуэт – неподалеку от себя за кустами, обступившими огненное жерло; было так, словно дух мой заметил его и обратил внимание тела. И я не стал отвечать Деве, а шагнул в заросли и оттуда поглядел на открытое пространство вокруг жерла. Там на коленях, со слезами на лице, стояла стройная Дева; и она чему-то внимала и в отчаянии вслушивалась в ночь. И тут в раскаленный добела миг бытия дух мой УЗНАЛ ее. А она все ждала ответа, надеясь наконец услышать его; часто она обращалась ко мне из этого дикого края, не зная, что я иду к ней на помощь, и не получала даже слова. Слабость уже одолевала ее, и посланное ею Слово Власти уже не могло всколыхнуть духовным зовом эфир.

Заставив себя не дышать, стиснув губы, чтобы успокоиться, я произнес: «МИРДАТ!» – обычной человеческой речью. И дева прекратила рыдать и принялась оглядываться, и к страху в ее глазах уже примешивалась надежда. Тогда я раздвинул ветви руками, вышел на свет и остановился перед ней; остановился, хотя сердце мое рвалось заключить Деву в объятия, чтобы кончилась затянувшаяся на целую вечность разлука. Но я не мог этого сделать: являясь Мирдат, она была и Наани – незнакомой мне стройной красавицей, потрясенной горем, тревогами и лишениями.

Едва увидев меня, она вскрикнула и попыталась спрятаться среди кустов, еще не зная, кто это вдруг оказался рядом с ней, но сразу же поняла, что я человек, а не чудовище; а я тут же произнес Слово Власти, чтобы она успокоилась, назвал свое имя и сказал, что пришел за ней.

Она все поняла, едва я начал говорить. Что-то вскрикнув надломленным голосом, она побежала ко мне, вложив свои тонкие ладони в мои, а потом захлебнулась рыданиями, а я молчал, не выпуская этих рук, вновь отданных моему попечению и заботе.

Она припала ко мне, в слабости своей удивительно похожая на ребенка. Вскоре рыдания стихли, но она только старалась обрести дыхание и не говорила ни слова. Я решил, что она страдает от голода и долгие и одинокие скитания уже заставили ее расстаться с надеждой.

А Дева все молчала – просто потому что не могла заставить себя заговорить. Разжав левую руку, я поглядел на ладонь, покоившуюся в моей руке. Увидев тонкие и исхудавшие пальцы, я не стал более медлить, а взял на руки мою Единственную и отнес к удобному камню, чтобы она могла опереться спиной, и усадил на землю. Потом я сорвал с себя плащ и укрыл ее, потому что одежду Девы истрепали кусты и она дрожала от холода и от слабости; мою Наани ожидала голодная смерть в горьком одиночестве.

Сняв кисет и ранец, я достал таблетки, положил одну из них в чашку и растворил в воде, которую быстро согрел на горячем камне, оказавшемся возле огненного жерла. Я сам поднес питье к губам Девы, потому что руки ее тряслись и она могла только расплескать пищу.

Выпив отвар, она вновь ощутила слабость и снова принялась всхлипывать, но негромко; меня это не слишком смутило, потому что для слез у нее было много причин.

Чуть раздвинув плащ, я взял ее за руки и стоял перед нею на коленях, касаньем передавая ей мир и покой. Наконец дрожь утихла, а рыдания прекратились, – этому помог и отвар. И вот я ощутил, что руки ее шевельнулись, отвечая мне мягким пожатием, хотя, она все еще прятала глаза и молчала, словно собираясь с силами. Я был счастлив, опасаясь лишь одного – чтобы на нас вдруг не набросилось какое-либо чудовище. Поэтому я непрестанно вслушивался во тьму с незнакомым доселе страхом: ведь моя Единственная была рядом со мной, и сердце мое разорвалось бы, случись с ней какая-нибудь беда.

Дева дала мне знак, что хочет подняться, и я встал, чтобы помочь ей. А она взяла меня за руку, опустилась на колени и поцеловала ее, а потом вновь зарыдала. Я смутился оттого, что позволил ей сделать это. И, решив более не допускать ничего подобного, встал перед ней на колени, взял ее руки и поцеловал их, не скрывая своих чувств, – чтобы она знала все, что было в моем сердце. А она лишь снова заплакала и приникла ко мне – слабая, глубоко растроганная тем, что я прошел ради нее целый мир. Мы не нуждались в словах. Потом я открыл ладони, чтобы она могла утереть слезы руками.

Но она не отнимала их, и так мы стояли на коленях друг перед другом, со слезами на глазах после вековечной разлуки.

И я обнял ее – бережно и осторожно, погладил по голове, называя Мирдат и Наани, и говорил многое, чего не помню теперь, но она часто потом вспоминала эти слова.

Дева притихла в моих руках и казалась довольной, но долго еще всхлипывала, несмотря на мои утешения; она была рада той поддержке, которую я был в силах тогда оказать. Воистину, одинокая, она терпела ужас, горе и страх достаточно долгое время.

Потом она успокоилась, и я усадил ее поудобнее у скалы и решил снова приготовить питье. Принимая его, она прижалась ко мне, заставив затрепетать мое сердце: ведь рядом со мной была моя Единственная. И она начала говорить, но, повинуясь моей заботе, отдыхала у камня, все время провожая меня глазами, пока я делал отвар.

Я поднес ей питье, и она выпила его, взяв обеими руками; а я опустился рядом, съел три таблетки и выпил воды, потому что и мне уже давно полагалось поесть. Отвар вернул жизнь в глаза Девы, и она начала говорить, время от времени умолкая; сил ее едва хватало, чтобы поведать горькую повесть о том, что ей пришлось претерпеть и пережить. Дважды она заливалась слезами, потому что отец ее погиб, а уцелевшие обитатели Малого Редута в панике рассеялись по Ночному Краю.

Тут я узнал о том, что Силы Зла сумели воздействовать на людей, находившихся в Малом Редуте; и некоторые из них – наиболее ослабевшие из-за уменьшения Земного Тока – открыли Великую Дверь и вышли наружу, позволив огромным и ужасным чудовищам ворваться в Малую Пирамиду. Началась бойня, многие люди погибли, и лишь некоторые сумели бежать в ночь.

За ними последовала и Наани, остававшаяся со своим отцом, Мастером над Монструваканами, пока тот не погиб в лапах лохматого зверочеловека, весьма свирепого и ужасного. Наани бежала с тремя девами; когда они уснули в кустах, на них напали чудовища, утащили двоих, третьей удалось убежать, но Наани более не встречала ее. Ужасный конец Малого Редута свершился, на ее взгляд, довольно давно, однако когда именно, Наани не знала, потому что не могла отсчитывать время. Тем не менее ей казалось, что все это было ужасно давно. Расспросы открыли мне, что она скиталась в глуши все то время, которое я провел в пути. Бежав из Малого Убежища, она более не слышала моего зова, ведь я не обращался к ней из мрака жуткой земли. Но сама часто звала меня, пока сердце ее не начало покоряться предельному унынию и одиночеству. Духовное обращение пробуждало землю. Уловив трепетание эфира, к ней приходили жуткие твари, но, обладая Духовным Слухом, она замечала их приближение и скрывалась от них.

Впрочем, иногда она бывала почти на грани гибели и, скрываясь среди скал и кустов, привыкла звать меня лишь изредка, чтобы не привлекать чудовищ. И зов ее в эти последние дни уже не уходил вдаль, потому что этому препятствовала предельная слабость.

Долгие скитания успели едва ли не обнажить ее тело; кусты и скалы изорвали одежду Наани, и ей нечем было починить ее. А вместо еды она ела мох со скал, неизвестные ягоды и наросты, пила воду из горячих источников и часто испытывала дурноту, съев или выпив неподходящее. Впрочем, должно быть, растворенная в воде сера спасала ее от растительной отравы, однако я могу только догадываться об этом.

Так, в жутком одиночестве, она переживала страшные события: явившееся из тьмы Ночной Земли чудовище убило молодую деву неподалеку от Наани. Трижды она слышала топот людских ног, глохнущий в поступи Гигантов. Ее рассказ пояснял то, что уже слышали мои уши, и новые жалость и печаль овладели мной. Дева рассказала мне, что дважды встречала в Ночной Земле обитателей Малого Редута; они прятались среди кустов и убегали, не внимая ее зову. Наани понимала, что ими владела самая жуткая и ужасная паника. Холод заставлял ее приближаться к огненным жерлам, которых в этом краю хватало; однако тепло привлекало к ним и чудовищ, как обнаружил я сам во время путешествия. Ей часто приходилось ночевать в предельном мраке и холоде. Иногда отчаяние заставляло Наани рисковать, она получала возможность согреться, но дважды или трижды едва не погибла во сне. Больше того, возле жерл водились змеи, хотя их было не так уж и много, похожие на пауков крабы и чудовищной величины скорпионы.

Словом, она лежала возле того жерла, в предельной слабости ожидая неминуемой смерти, когда наконец услыхала мой зов; ее окружали некие подобия крабов; она боялась уснуть, чтобы не погибнуть во сне.

Смерть была почти рядом; и из тьмы мира к ней пришло Слово Власти, могучим духовным громом прокатившееся в ночи. Наани полагала, что я говорю издалека, и зов не принес ей надежды, а только поверг в отчаяние. И буквально через мгновение она услышала свое имя, произнесенное человеческими устами. А потом я появился из кустов, и она с внезапным страхом отступила назад, опасаясь появления нового чудовища; но, увидев молодого человека в серой броне, она немедленно поняла, что я и есть Тот Самый, вышедший из ее снов; Тот, что говорил с нею духом с другой стороны мертвого мира и прошел все пустыни и ужасы, чтобы спасти ее. Тогда она почувствовала себя в безопасности, а предельная слабость мешала ей осознать свое счастье и любовь ко мне. Наани назвала нашу встречу чудом, и ни один из сыновей человеческих не достоин того взгляда, которым она наделила меня, и тех слов, которые я услышал.

Узнав от Девы о паукообразных крабах, я огляделся и немедленно увидел их, окруживших нас со всех сторон и терпеливо выжидавших. Вознегодовав, я встал на ноги и обошел пятно света, уничтожая на своем пути маленьких чудовищ. Мне пришлось перебить целую дюжину, прежде чем остальные решили убраться.

Судите сами, насколько они были уверены в себе; тем не менее они были начисто лишены отваги и не стали нападать на меня, а ведь настоящий краб не колеблясь щипнет руку, увидев ее перед собой.

Покончив с крабами, я вернулся к Деве, а она в слабости своей уже смеялась; и я понял, что она от природы наделена веселым нравом. Потом я приготовил Наани еще одну чашу отвара, и она выпила ее с удовольствием, ну а позже я строго и ласково приказал ей уснуть, зная, насколько она нуждается в отдыхе; ведь даже радость перенапрягала ее силы.

Расчистив удобное место для сна, я положил кисет и ранец под голову Девы и ласково уложил ее, укрыв ноги плащом. Увидев изрезанные и избитые ступни, я понял, что моя Единственная износила обувь в своих одиноких скитаниях, прячась от разных чудовищ. Я решил омыть и перевязать ее ноги, однако Наани казалась такой усталой, что я решил позволить ей уснуть побыстрее, а потом, когда она проснется, позаботиться о ее ногах – весьма маленьких и изящных.

Она скоро уснула, потому что целый месяц не знала спокойного и мирного сна – ведь любое чудовище могло наброситься на спящую. Когда Наани погрузилась в сон, я снял с себя панцирь и нижний костюм, который звали подпанцирным; теплое и толстое одеяние смягчало прикосновение панциря. Снова надев доспех, я положил этот костюм возле девы.

А потом я стерег ее сон десять долгих часов. Расхаживая вокруг огненного жерла, я часто останавливался, внимая ушами и духом, потому что к радости встречи примешивалась тревога; теперь я много сильнее опасался появления Сил Зла. Впрочем, что говорить, это ясно и без слов.

Через десять долгих часов Дева проснулась, и я подбежал к ней, радуясь тому, что она очнулась и с ней можно поговорить. Сев, Наани поглядела на меня, буквально светясь счастьем, и я понял, что силы вернулись к ней. Она ничего не говорила мне; только пристально глядела на меня, и я принялся гадать, что у нее на уме.

Тут Наани спросила меня, а давно ли я спал в последний раз. Растерявшись, я ответил: сорок восемь часов назад, – что было истинной правдой, ибо в пути я старательно считал часы, чтобы не заблудиться.

И буквально на этих словах голова моя поплыла: ведь я так давно не спал и, совершив столь удивительные деяния, давно нуждался в отдыхе.

Тут Дева с какими-то словами перебросила мне плащ, не испытывая глупого стыда перед своей наготой. Не знаю, как это со мной случилось, но я был готов потерять сознание от внезапной сонливости.

Поддержав меня, она помогла мне опуститься на землю и положила под голову ранец с кисетом. Ощущение покоя или предельное утомление заставили мою голову отяжелеть.

Тут Дева заметила, что раздета, и, укрывшись краем плаща, села возле меня и принялась растирать мои ладони. Когда я несколько пришел в себя, она обрадовалась и решила в свой черед покормить меня; ведь в последние часы я как бы утратил разум и не заботился о еде.

Самым изящным образом подложив мне колено под голову, она открыла ранец и извлекла упаковку таблеток, достала фляжку и чашу – ведь я уложил все предметы в ранец, прежде чем Наани уснула, и поэтому не стал есть и пить, чтобы не разбудить ее.

Сказав мне, чтобы я отдыхал, она только спросила, как делать воду, и весьма удивилась тому, что порошок превращался в жидкость. По неопытности она высыпала в чашку лишнюю щепоть, так что вода даже полилась на землю. После этого Наани опустила три таблетки в воду и приготовила мне питье – как я делал для нее, – хотя я не нуждался в этом и мог просто проглотить таблетки, запив их водой. Но я был рад ее заботе.

Я пил, не вставая с земли, и голова моя лежала на ее колене; пора было сказать, чтобы она надела костюм.

Я не стал говорить, что снял его с себя: она начала бы протестовать, опасаясь, что я замерзну. Тем не менее Наани мгновенно все поняла, чуть всплакнула – очень мило и благородно, – поцеловала меня в лоб и велела спать, добавив такие слова, которым обрадовался бы любой молодой человек, услышав их от своей возлюбленной.

Она не хотела надевать костюм, однако я настоял на своем – уговорами, – и она подчинилась мне, своему господину. Кроме того, собственный ее разум подтверждал мою правоту. Ведь нечего было и думать о том, чтобы она одолела предстоящий жестокий путь без теплой и надежной одежды; ее давно превратившийся в лохмотья костюм, тем не менее, был опрятен и чист; как я понял, Наани часто стирала свою одежду в горячих ключах и сернистых водах.

На обратном пути в Великую Пирамиду мне представилось достаточно возможностей, чтобы убедиться в том, насколько она любила стирать и мыться. Наконец я пришел в себя, однако голова моя требовала сна.

И все же до сна я хотел омыть ее ноги и перевязать их, приложив целебные мази. Подняв свою голову с ее колен, я сел и объяснил свои намерения. Тут она обвила мою шею руками, одарила меня полным любви поцелуем и со смехом сказала, что все сделает сама, а мне лучше отдохнуть. Я не стал возражать и передал ей мазь. Потом я улегся на правый бок, а она зашла за мою спину, сняла с себя плащ, прикрыла меня и поцеловала, велев засыпать, потому что намеревалась заняться собой и надеть костюм. Я не стал мешать ей, только сказал, что плащ должен свободно прикрывать меня, чтобы я мог снять Дискос с бедра и положить на грудь, как это делал всегда; глаза ее обратились ко мне с новым уважением: ведь у меня был столь опасный и свирепый спутник. Я заставил Наани обещать, что дух ее станет внимать молчанию ночи – что она сделала бы и без напоминаний, – и разбудить меня сразу, как только обнаружится какое-нибудь чудовище. Потом я закрыл глаза, чтобы не смущать ее, и отвернулся, чтобы она могла заняться за моей спиной своими делами.

Безусловно, я заснул в одно мгновение, хотя великая любовь и восхищение переполняли и сердце мое, и все мое существо. Я проспал двенадцать великих часов, а потом пробудился, и Дева сидела возле меня, настолько красивая и ласковая, что руки мои сами протянулись к ней. Она скользнула в мои объятия, наделив меня полным любви поцелуем, а потом встала и повернулась, чтобы я мог увидеть ее.

Мой костюм, конечно, оказался ей велик, однако Наани была так мила в нем. И я сел на своем ложе, всем сердцем стремясь поцеловать ее, – мне так нравилась ее головка с распущенными волосами! Однако ноги Наани оставались босыми, и сердце мое воспылало новой нежностью. И я преклонил колени, а она подошла, чтобы я мог вновь поцеловать ее.

Увидев, сколько прошло времени, я упрекнул Деву. Однако она сказала, что мне стоит как следует выспаться, чтобы не лишиться сил. Когда я спросил, часто ли она ела, Наани ответила мне, что сделала это только однажды, и то шесть часов назад.

Мою укоризну она прекратила, ласково приложив палец к моим губам; мне осталось только с улыбкой поцеловать ее.

Ну а потом мы ели и пили и приступили к планам, однако мне пришлось еще раз утешить Деву, потому что в сердце ее пробудилась печаль об отце, встретившем смерть вместе с другими жителями Малого Редута. Я был бы рад поскорее оставить это место, чтобы не столкнуться с какой-нибудь новой Жутью; во всем этом краю уже не могло быть живых людей, даже бежавшие из Пирамиды должны были уже встретиться со смертью.

А пока мы ели и пили, я сосчитал оставшиеся таблетки и порадовался тому, что был осторожен и не давал воли желудку. У нас оставалось достаточно еды, если поторопиться на обратном пути и не бояться поголодать. Ну а водяного порошка у нас оставалось две полные фляжки, хотя мы не израсходовали и той, которой я пользовался в пути. Словом, мы могли не бояться голода и жажды.

Откровенно говоря, теперь я всегда недоумеваю, почему мне не пришло в голову убить в пищу какую-то тварь; возможно, меня просто не научили этому в Великой Пирамиде. Впрочем, не буду скрывать, что отнюдь не все знал о том, что делалось в ней. Не помню, чтобы я когда-либо ел мясо в той своей жизни. Конечно, охота могла бы помочь нам утолить голод и как-то наполнить желудки. С другой стороны, мясная пища могла привлечь к нам внимание Злых Сил. Однако прежде, чем отправляться в путь, следовало придумать какую-нибудь обувь для Наани. С этим намерением я обыскал свой ранец и обнаружил там сменную пару туфель, помещавшихся внутри башмаков из серого металла.

Обрадовавшись, я посадил Деву на камень, а сам занялся ее обувью. Ботинки были велики ей, потому что Дева была невелика ростом. Наконец голову мою посетила хитрая мысль, и я срезал с лямки две тонкие полоски во всю длину. Получившимися шнурками я мог стянуть ботинки поверху. Закончив с делом, я нашел, что Наани была достойна лучшей обуви, однако мы с ней были рады уже тому, что ноги ее получили защиту. После мы упаковали свое снаряжение, и Наани увязала в узел свою порванную одежду, которая могла еще пригодиться нам. И мы тронулись в путь.

Теперь мы шли вместе, и утомительное путешествие превратилось в радость. Я тревожился лишь об одном: чтобы ни одно чудище не причинило вреда моей Единственной. Двенадцать великих часов шли мы по ложу древнего моря и дважды ели за это время. Конечно, Дева предельно устала; силы еще не вернулись к ней, но она молчала об этом. Тем не менее на тринадцатом часу я взял ее на руки и понес, словно ребенка, заглушив возражения поцелуем; тогда она устроилась у меня на руках и прижалась к моей груди.

И я велел Деве спать, потому что силы уже покидали ее тело, и она проявила повиновение. К восемнадцатому часу, когда я остановился, чтобы поесть и попить, она уже проснулась, дулась на меня и молчала; я даже собрался укорить ее, но она спрыгнула из моих рук и, привстав на цыпочки, шаловливо приложила палец к моим губам, а потом самым нахальным образом отказалась поцеловать меня. Тем не менее Наани зашла за мою спину, открыла ранец и достала из него все необходимое, как и положено. И вела себя тихо – словом, я видел, что настроение ее безобидно.

Кончилось все слезами; она вдруг вспомнила погибшего отца, и я обнял Деву и сидел рядом с ней, не целуя, просто утешая.

Наконец она успокоилась, приложила руку к моей ладони, и я ответил ласковым пожатием. Потом Наани занялась таблетками, по-прежнему не говоря ни слова. Я тоже молчал, словно щитом окружая ее своей любовью, и видел, что сердцем своим она знает об этом.

Я то и дело прислушивался, и не было звука или волнения эфира, которое могло бы смутить меня. И Дева понимала, когда я внемлю ночи, потому что и она обладала Духовным Слухом, душой ощущая все, что бывает при этом. Бывало так, что, пока я вглядывался в обступивший нас мрак, она глядела на меня из объятий.

И я целовал ее. Весь тот переход мы никак не могли обнаружить огненное жерло в ложе древнего моря. Я уже тосковал по теплу: холод теперь быстрее пробирался к моему телу – ведь я устал, и костюм более не согревал меня. Плащ укрывал Деву, потому что я опасался, что она замерзнет у меня на руках. Ощутив, что я начинаю мерзнуть, Наани спустилась из моих рук и надела на меня плащ, а я вновь поднял ее, постаравшись прикрыть нас обоих. Словом, то, что я замерз, даже обрадовало меня: ведь моя Единственная позаботилась обо мне.

А некоторое время спустя Дева упаковала ранец, и мы были готовы продолжить путь; я вполне понятным образом стремился отыскать для ночлега огненное жерло: такой холод окружал нас теперь.

И я склонился, чтобы взять Деву на руки, но она начала возражать и сказала, что хорошо отдохнула. Я не стал настаивать: Наани была права, а я ни к чему не понуждал ее, кроме тех случаев, когда она поступала неразумно. Да и тогда предпочитал обращаться к ней с убеждениями.

Дева молча шла рядом со мной, стремясь держаться поближе, и я видел, что душа ее полна любви ко мне и того трогательного смирения, которое рождает в женщине любовь, если рядом не просто мужчина, а ее господин.

Тут я заметил, что плащ остался на моих плечах, и снял его, чтобы прикрыть Деву, но она воспротивилась, и я строгим тоном потребовал повиновения. Привстав на носки, она поцеловала меня и сказала, чтобы я оставил себе плащ, иначе она будет опасаться, что я замерзну, ведь на ней теплый костюм.

Но я не хотел слушать, и Дева вознегодовала; она пригрозила мне, что наденет свои ветхие лохмотья, но нелепость эта заставила меня обратиться к ней с уговорами; словом, я настоял, чтобы она надела плащ. Согласившись, она вдруг заплакала; я этого не ожидал и растерялся, удивляясь тому, что она так расстроилась. Но сердце помогло мне понять эту искреннюю заботу. В конце концов мы сошлись на том, что мы будем меняться плащом через час, и она утешилась.

Мы нашли разумный выход, но все-таки Наани была недовольна, когда я надел на нее плащ. Трижды за свой час спрашивала меня, сколько прошло времени, ну а когда срок истек, она мгновенно сняла плащ и направилась с ним ко мне, а потом застегнула его у меня на груди. Так и пошло дальше.

Наконец через пять часов я заметил, что Дева устала, хотя и не подавала вида. Обеспокоившись, я принялся отыскивать взглядом скалу, рассчитывая где-нибудь обнаружить расщелину или пещерку, способную послужить нам убежищем или согреть нас.

Наконец мы приблизились к скалам и, недолго походив, нашли отверстие в древнем утесе. Оно располагалось высоко над моей головой, и, приблизившись к нему, я чуть раскрутил Дискос; однако ни ползучих, ни бродячих Тварей там не было, убежище оказалось сухим и надежным.

Заметив внезапный свет, Дева вскрикнула, к тому же великое оружие зарычало. И хотя я велел ей успокоиться, Наани еще дрожала, когда я спустился к ней: непонятные звуки и свет испугали ее, она опасалась, что какая-то злая Сила могла напасть на меня в пещере, ведь в Малой Пирамиде не знали о существовании столь чудесного оружия.

Я помог Деве забраться в маленькую пещерку и последовал за ней; мы оказались в укромном уголке, недоступном для любого чудовища. Меня обрадовало, что надежное укрытие позволит нам выспаться одновременно.

В противном случае нам пришлось бы спать по очереди, что увеличило бы число дней, необходимых на дорогу к Великой Пирамиде, а ведь у нас и без того еды и питья было в обрез.

Когда мы забрались наверх, Дева сняла ранец и кисет с моих плеч, достала таблетки и сделала нам воды, ловко и аккуратно справившись с делом, невзирая на полный мрак. Мы съели каждый по две таблетки и выпили воды; и я шутливым тоном сказал, что таблетки дают силу, но не наполняют живот.

Наани согласилась с этим и, похлопав меня по руке, обещала приготовить мне настоящий пир, когда мы доберемся до Великой Пирамиды. А потом принялась дразнить меня обжорой, но скоро умолкла и только гладила мою руку. Когда мы покончили с едой и питьем, я был готов уснуть, потому что прошло двадцать и шесть часов после того, как я спал в последний раз, но Дева не смыкала глаз тридцать и восемь великих часов: ведь она не спала, пока я шесть часов нес ее на руках.

Устраиваясь, я укрыл Деву плащом, но она принялась отказываться (хотя и не без сомнения в голосе). Но я проявил настойчивость, ибо ей не было слишком уж тепло. Велев Деве повиноваться, я подложил ранец и кисет ей под голову в качестве подушки; и Наани, как мне показалось, чуть всплакнула в темноте, но я не сдался. А завершив все приготовления, решил поцеловать ее, чего она сделать не позволила и даже загородила лицо рукой, чем огорчила меня. Но я всегда считал, что не имею права навязывать знаков своей любви и обязан служить Деве щитом и утешением сердца.

Отодвинувшись на шаг, я лег, не имея возможности отойти дальше. Огорчение не позволяло мне уснуть, и я без сна провертелся около часа, жалея о том, что не снял панцирь, позвякивавший при каждом движении. Но Дева, как мне показалось, глубоко заснула. И вдруг дух подсказал мне, что она тоже не спит. И я застыл, надеясь узнать, что именно она задумала.

Я притворился, что дышу словно спящий, как и сама упрямая Дева. Заметив это, она подобралась ко мне, а я изобразил глубокий сон, хотя холод украл весь мой покой.

Тут лишь я понял намерение Девы: плащ с удивительной мягкостью лег на меня, а потом рука моя ощутила поцелуй, и Дева вернулась на свою подушку, сперва, однако, переложив ее поближе.

И я протянул к ней руки и обнял, и Наани прижалась ко мне. Я буквально онемел от великой любви. Когда Дева чуть шевельнулась в моих руках, я отпустил ее, потому что всегда старался не покушаться на девичью свободу. Однако Наани не стала отодвигаться от меня, но только накрылась плащом, так что теперь укрыты оказались мы оба – ведь глупо, чтобы один мерз, а другой был в тепле. Воистину мудрое решение.

Я ответил моей Единственной, что впредь так и будет; тогда, взяв кисет и ранец, она подложила их под мою голову, велела в свой черед повиноваться, хотя я и возражал – ведь ей подушка была нужнее, чем мне. Устроившись возле меня, Наани буквально вмиг провалилась в сон. А я уснул не сразу, размышляя о своей любимой, уважение к которой только окрепло.

Проснулся я через семь часов, а Дева проспала все восемь, но я не хотел ее будить и тихо выбрался из-под плаща, однако, ощутив движение, она протянула ко мне руки во сне и что-то пробормотала. Она тут же утихла, и я аккуратно укрыл ее плащом.

Потом я подошел к отверстию нашей крохотной пещерки, высунул голову и огляделся; хотя я внимал долгое время, но ничто не шевелилось в ночи, не уловил ничего тревожного и дух мой.

После я достал две таблетки, потому что Дева подложила мне ранец и кисет под голову в качестве подушки, и вынул их, не разбудив ее. Сама же она, как я заметил, воспользовалась узлом со своей рваной одеждой, ничего не сказав мне об этом, но приняв решение по собственной воле.

Когда я занялся водой, кипение пробудило Деву, она потянулась ко мне, но не нашла и тогда назвала мое имя.

А потом поцеловала в лоб, скользнув ласковыми пальцами по моей левой руке, приняла у меня чашу, пригубила из нее, после же вернула мне, укорив за то, что я занялся делом, которое она, моя Единственная, уже считала своей обязанностью.

Допив за мной воду, она взяла две таблетки, – так я думал, – села рядом со мной на камень и принялась есть. Но прежде она поднесла свою таблетку к моим губам, чтобы я поцеловал ее. Таков был обычай у моей Прекрасной Мирдат, и я взволновался всем сердцем.

И сгинула вечность: душа моей любимой прежних времен жила в другой Деве, сидевшей возле меня. Совершенно непохожая на Мирдат, Наани была удивительно красива.

Растроганный, я умолк, обратившись к далеким воспоминаниям.

И она взяла вторую таблетку, чтобы я поцеловал ее, и я сделал это, как бывало прежде. Но когда Наани начала есть, я заподозрил обман, схватил ее за руку – и в виноватых пальцах оказалась половина таблетки. Тихо разломив ее пополам, она попыталась сделать так, чтобы я решил, что она съела две таблетки.

Она сделала это, считая, что если будет съедать лишь по одной таблетке, то мне не придется голодать в нашем долгом пути к Могучей Пирамиде.

Я спросил, как часто она так поступала, и Наани призналась, что сделала это в пятый раз. Тут в сердцах я больно стиснул ее руку и велел более так не поступать. Промолчав, она доела свою половину таблетки, держа ее другой рукой, потому что я сделал ей больно. Наани и не подумала плакать, только тайком поцеловала наказанную руку.

А потом я обнял ее, и она осталась в моих руках, торжественная и счастливая. А когда Наани докончила первую таблетку, я дал ей вторую, которую она съела самым спокойным образом. А потом объяснил ей, что так делать не нужно – иначе у нее не хватит сил на долгий поход.

Ну, а после мы поцеловались – как будто бы в первый раз, – и я заставил ее обещать, что подобный обман более не повторится. Впрочем, в согласии ее не слышалось особой охоты.

А потом мы собрались в путь, надев на плечи наше снаряжение, я спустился со скалы и помог Деве. Уже внизу я спросил Наани, как она себя чувствует и не стерла ли ноги. И она отвечала, что все в порядке и ноги ее не сбиты.

Мы пошли вперед, Наани держалась возле меня; иногда мы негромко переговаривались, но чаще шли, вслушиваясь в темноту, чтобы не пропустить нападения чудовищ. Здесь, на дне древнего моря, стояла предельная тишина. И мы ели в шестой и двенадцатый часы, а на четырнадцатом пришли к великому склону Земли. Это был берег моря. Целый час мы поднимались наверх, а потом великий ночной простор вновь открылся перед нами.

Глава XI

Путь домой

Теперь стало как бы очень светло после жуткого и унылого мрака, царившего на дне древнего моря, и я заметил, что вышел справа от того места, где спускался на морское ложе по пути к Малому Редуту; жерла изобиловали здесь, и сердце мое согрелось. Тем не менее я соблюдал осторожность и не приближался к ним: как вы знаете, возле огня нередко обреталась и жизнь – в той или иной форме.

Я поглядел сверху вниз на Деву; подняв ко мне взор, она приблизилась ко мне, милая, удивительно нежная, но слишком усталая и побледневшая; и я принялся корить себя за то, что переутомил ее ходьбой, так как сам тогда был подобен крепостью тела кованому железу. Но она остановила мои укоризны своим дивным взором. И я обнял ее и поцеловал, а потом принялся взглядом намечать наш дальнейший путь.

Передо мной простиралось голубое сияние, некогда открывшееся мне, когда я поднялся по ущелью наверх. И было оно весьма протяженным.

Напомню вам, что сполохи его на ночном небе помогали мне в пути по ложу древнего моря. Широко раскинувшееся по небосклону, оно задавало мне направление, не давая кружить в ночи.

Немного поразмыслив, я определил, в каком направлении следует искать вход в ущелье, и решил уклониться налево, но не слишком, потому что видел красное пламя над жерлами Гигантов, которые намеревался обойти по возможности дальше, не приближаясь и к синему свечению, которое внушало мне самые серьезные опасения.

Наметив примерное направление нашего пути, я опустил руку на плечи Деве, притихнувшей рядом со мной. Указав во мрак слева от нас, я объяснил ей, что ущелье прячется от нашего взора в великой дали, но положение его известно мне по ориентирам, которые я запоминал по пути в эту землю. И Дева, не нарушая безмолвия, огляделась вокруг, определяя, где мы находимся, потому что знала тот край. Она спросила меня о том, каким путем мы пойдем дальше, и я ответил, что прямо, но так, чтобы не приближаться к склону и к великому пламени над красным жерлом Гигантов.

Тогда Дева обратила мое внимание в ту сторону, куда я намеревался идти, однако, поглядев, я ничего не заметил, кроме того, что над некоторыми огненными жерлами играло зеленоватое пламя. И Дева поведала мне, что в тех краях находились источники смертельно опасного газа. В Малом Редуте знали об этом по показаниям приборов; там, где этот газ выходил из земли, всегда обнаруживалось зеленое свечение над жерлами. Она сказала еще, что область истечения газа удалялась далеко на северо-запад; так я узнал кое-что новое об устройстве этой земли, как говорят в наши дни. Вдалеке, на северо-западе, блистало голубое сияние. И я спросил у Наани, как именовали его в Малой Пирамиде, однако она не сумела назвать никакого слова.

Потом Наани самым серьезным тоном сказала мне, что нам ни в коем случае нельзя приближаться к нему, и я согласился с ней, памятуя, что внутри сияния, в светящейся дымке, прячутся неподвижные Гиганты. Однако иногда туман расступался, и, основательно приглядевшись, я как будто бы снова заметил огромные силуэты, напомнившие мне колоссальных Дозорных, окружавших Великую Пирамиду. И немедленно напомнил себе о невероятно чудовищной харе, которую видел там, когда пришел в эту землю. Конечно же, это был один из неподвижных Гигантов, которых Наани считала воплощениями великого и ужасного Зла.

Потом я спросил ее, насколько приближаются к нашему пути источники ядовитого газа, и Дева продолжила объяснения, так что я полностью наметил тот путь, каким нам придется идти в сторону ущелья. Наани поинтересовалась, каким путем шел я, разыскивая ее. Я показал ей свой маршрут, и оказалось, что случай направил меня в обход газовых жерл, а потом на ложе древнего моря, где их совсем не было.

Тогда Дева посоветовала мне снова спуститься на ложе древнего моря и несколько часов идти вдоль его берега на юго-запад, обходя область извержения газа. После чего можно будет подняться обратно, не забывая про предельную осторожность, чтобы не привлечь к себе внимания Гигантов, всегда окружавших великое жерло Красного Огня. Так наш путь к ущелью становился короче.

Совет ее оказался весьма здравым, и я решил немедленно приступить к его исполнению, потому что всегда был скор на решения; Дева проявила сходные качества, и это доставило мне радость… мне всегда нравился ее милый голос, мысли и мнение – все проявления женственной натуры.

Мы решили исполнить предложенный Наани план; однако, как вы помните, прошло уже почти семнадцать часов после нашего пробуждения, и Дева смертельно устала. Я сказал ей, что разум требует, чтобы мы побыстрее отыскали место для отдыха, но еще немного потрудились перед ночлегом.

Дева согласилась со мной, и мы решили отправиться в сторону огненных жерл, видневшихся неподалеку – вправо от нас, в северной стороне.

И мы пошли туда, однако даже ближайшее из жерл оказалось дальше, чем мы предполагали; нам пришлось идти целый час, прежде чем мы наконец приблизились к нему, – так велик был язык огня, лизавший здесь края жерла. Когда мы приблизились к огню, я знаком велел Наани соблюдать предельную тишину. А сам снял Дискос с пояса и направился вперед, опустившись на колени и руки и жестом велев Деве следовать моему примеру.

Так мы подобрались к краю низины, в которой плясал огонь, и заглянули вниз. Огромное пламя хорошо освещало окрестности, и я быстро убедился в том, что чудовищ возле пламени нет; сердце мое ощутило некоторое облегчение, однако спокойствия я не испытывал, ибо благоразумие требовало осторожности, потому что тепло всегда собирает вокруг себя все живое.

Словом, я не торопился спускаться вниз, и Дева, подобравшись поближе, прижалась к моему плечу, смотрела вместе со мной; вместе мы внимали звукам ночи, но ни воздух, ни эфир над землей не обнаруживали возмущения.

Я негромко заговорил с Девой, напомнил, что лучше бы вообще держаться вдали от огней, но она настолько замерзла и продрогла, что попросила меня побыстрей опуститься к жерлу, хотя бы ненадолго, чтобы только изгнать предельный холод из иззябшего тела. Впрочем, и сам я настолько замерз, что испытывал огромное желание спуститься к огню, и дрожь, сотрясавшая тело Девы, сильнее воздействовала на мое сердце, чем наставления разума. Итак, наконец мы спустились вниз, прямо к огню. Возможно, моя нерешительность покажется вам странной, раз мы так долго шли к огненному жерлу; однако мне кажется, что дух мой загодя предупреждал меня о беде. Впрочем, всякому известно, что о предупреждениях разума нетрудно забыть; но я-то помнил, какие опасности могут ожидать нас, однако Наани содрогалась от холода, и по сравнению с губительной стужей все прочие опасности казались мне далекими и нереальными. Теперь же, возле огненного жерла, сердце мое сразу вспомнило все опасности, еще недавно казавшиеся такими несущественными.

Мы приблизились к огню, и я отправился в обход, проверяя, не прячется ли среди камней какая-нибудь вредная тварь. Однако я не обнаружил ничего особенного, если не считать трех змей и двух скорпионов, как я именую их; впрочем, они не заинтересовались мной и не испугались меня, а так и остались в своих норах. Тем не менее, заметив их, я решил не ночевать возле жерла: всякая ползучая тварь стремится к теплу и может незаметно подобраться к нам во сне. Как вы понимаете, я ничего не сказал Деве о ядовитых и ползучих тварях, чтобы не портить ей отдых в тепле, оставив неприятную весть на потом, чтобы объяснить свое намерение искать другой ночлег.

Наконец согревшись, Дева сняла ранец с моих плеч и быстро приготовила нам питье.

Сидя рядом, мы ели и пили, и Дева с милым спокойствием приступила ко второй таблетке.

Ну, а я все это время поглядывал по сторонам, чтобы ни одна ползучая тварь не сумела приблизиться к нам. Когда мы закончили трапезу, Дева заметила мой обеспокоенный взгляд и оглянулась через плечо. Увидев между камней змею, она тут же решила, что нам следует поискать место, свободное от ползучих тварей. И мы приступили к поискам, но тем не менее остались в ложбине, потому что быстро нашли небольшую пещерку в отвесной скале, находившейся примерно в сотне футов от пламени, – низина эта была весьма велика. Отверстие в камне открывалось примерно в трех саженях от земли, внутри было сухо и светло, никаких ползучих тварей я там не заметил.

Пещера оказалась весьма уютной: сквозь вход в нее проникал свет пламени над огненным жерлом. Мы могли бы счесть свое укрытие идеальным, но страх продолжал угнетать наши сердца. Мне было тревожнее, чем Деве, ведь Наани во всем доверялась мне и не страшилась никакого зла; она уверила себя в том, что я сумею спасти ее от любой беды. Воистину такое доверие весьма согревало мое сердце, и я не испытывал былого ужаса перед предстоявшим нам обоим путем.

В ту ночь, как и прежде, мы разделили плащ, потому что тепла от жерла все же не хватало, чтобы согреть нас, хотя вокруг было не столь холодно, как в других областях того мрачного края.

Мы быстро заснули, поскольку бодрствовали уже добрых двадцать часов и очень устали; но хотя тела наши предались отдыху, души внимали опасностям.

Так во сне мы провели семь часов, пока не пробудились от жутких криков: голоса эти принадлежали заблудившимся в ночи людям. Впрочем, я не мог ничего предпринять, оставалось только ждать, что будет дальше, ведь рядом со мной находилась Наани, и я не мог позволить себе опрометчивого поступка.

Тем не менее сострадание требовало, чтобы я спустился со скалы и бросился к ним на помощь. Но тут из мрака донесся оглушительный рев, ему ответил другой титанический голос, вокруг зазвучала примитивная речь высоких, как дом, великанов, неведомо когда окруживших нас.

Тут Дева затрепетала, я обнял ее рукой и увлек в глубину пещеры, укрывая собой Наани, которой уже начинала отказывать отвага: ведь она так часто слышала подобные звуки в окружавшем ее мраке во время скитаний по окрестностям Малого Редута.

Поколебалось даже мое мужество; ведь вокруг звучали жуткие голоса, способные вселить предельный ужас в сердце любого человека, которому привелось бы услышать их. Тут ночь донесла до нас вопль молодой Девы, полный ужаса перед жуткой кончиной. Сердце мое разрывалось; дух загорался свирепым гневом, побуждавшим мое тело к борьбе. Дева, притихшая у моего локтя, тихо рыдала.

Отчаянный девичий крик умолк, людские голоса раздавались уже в другом месте, хриплый рык великанов сопровождал гулкий топот могучих ног.

Голоса приближались к нам, и через несколько мгновений мне показалось, что звуки доносятся уже из низины перед нашей скалой. Я подполз ко входу в пещеру и выглянул наружу. На моих глазах к огню выбежали люди, они кричали, задыхались, плакали; пламя жерла отчетливо освещало нагие, едва прикрытые лохмотьями человеческие тела; отчаявшиеся беглецы стремительно бежали вперед.

Сострадание переполнило мое сердце, и я едва не выскочил из пещеры, чтобы броситься к ним на помощь; лишь мысль о Наани в последний миг остановила меня.

Тут послышалась тяжкая поступь чудовищных ног, и из недр мрака выросли четыре великана, удивительно быстро миновавшие низину. Трое были покрыты серой отвратительной шерстью, но облезлую, мертвенно-бледную кожу четвертого покрывали мерзкие пятна, и дух мой немедленно ощутил присутствие в этом человекообразном чудовище губительного и нечестивого Зла. Не прекращая своей жуткой охоты, великаны почти тут же исчезли во мраке.

Наконец тяжеловесный топот удалился, к реву великанов примешались отчаянные предсмертные вопли… ужасные зверолюди забрали жизни несчастных. И вот воцарилось безмолвие. Невзирая на скорбь, я понял, что люди эти утратили отвагу, иначе они обрушили бы на Гигантов собственный гнев и сразили бы их даже ценой собственной жизни… Ведь их все равно ждала смерть, которую в таком случае лучше встретить в бою. Однако вам уже известно, что народ Малого Редута в течение сотни тысячелетий рождался от родителей, толком не знавших Земного Тока, и оттого люди эти были обделены буквально всем. Наани, конечно, была другой; впрочем – как всем известно – исключения лишь подтверждают правила.

Насторожившись, я внимал у выхода из нашей пещерки и вдруг услышал негромкие всхлипывания Наани. Я хотел уже повернуться, чтобы утешить ее, но в этот миг на краю низины появилась нагая дева, оглядывавшаяся через плечо на бегу. Спустившись вниз, она постаралась спрятаться за большой камень, обнаруживая в каждом своем движении предельную усталость и отчаяние. Тут же мне стала ясна и причина, заставлявшая ее бояться за свою жизнь: в котловину уже спускался приземистый и волосатый зверочеловек; широкий, как буйвол, он принюхивался к ее следу, как дикий зверь.

Заметив след, он метнулся к деве, не издавая ни звука. Не тратя понапрасну мгновений, я одним прыжком соскочил на дно низины, находившееся в добрых двадцати футах подо мной; гнев душил меня, я намеревался спасти эту деву, хотя и не сумел оказать помощи остальным. Прыгая, я едва не повредил ноги – ведь скала была довольно высокой. Но прежде чем я успел защитить деву, Приземистый растерзал ее, и она с жутким криком умерла в лапах зверочеловека.

Гнев застилал кровью мои глаза… подбегая, я даже не видел проклятую тварь. Рев Дискоса наполнил низину; вращаясь, великое оружие жаждало крови зверочеловека.

Чудовище бросилось на меня, посчитав, должно быть, что разделается со мной столь же просто, как с бедной девой… но в моих ладонях уже пел боевую песнь Дискос. Приземистый прыгнул на меня словно тигр – без звука, и я ударил его. Но зверочеловек уклонился, и я промазал. Припав к земле, он схватил меня за ноги, но я снова нанес удар, отхвативший один чудовищный коготь. Резким движением тварь отбросила меня в сторону; я упал, пролетев едва ли не половину лощины, лязгнув броней, но Дискос звенел как колокол.

Присущая всем рожденным Высшим Добром созданиям ловкость позволила мне избежать повреждений; не выпуская из рук Дискос, я мгновенно вскочил. Зверочеловек приблизился ко мне двумя быстрыми прыжками, не испустив при этом ни звука, ни крика; порожденная яростью и мерзкой алчбой пена покрывала его пасть, из которой торчали огромные и острые клыки. На этот раз я не промахнулся, и Дискос снес с Приземистого голову вместе с плечом. Мертвая туша отбросила меня назад силой своего движения, не причинив, однако, вреда. Лишь потом я заметил синяки и ссадины на своем теле. Я немедленно повернулся к зверочеловеку… он был ужасен и мертв.

Я отошел от убитого чудовища и со скорбью направился к погибшей деве. С подобающим уважением я поднял изуродованные останки и бросил их в огненное жерло.

Тут лишь я сообразил, что пора обратить внимание на пещеру, чтобы убедиться, все ли в порядке с Наани, понять, видела ли она этот ужас…

Она уже бежала ко мне, зажав в руках мой нож… бежала ко мне на помощь, считая, что я нуждаюсь в ней. Лицо ее побелело; содрогаясь всем телом, Наани бежала вперед.

Я хотел было увести ее куда-нибудь подальше, но она обошла меня и молча остановилась перед чудовищной тушей Приземистого. А потом столь же безмолвно повернулась ко мне и замерла передо мной; сердце мое понимало ее мысли – только глупец не понял бы их.

Словом, без ложной скромности, с радостью и смирением принял я ту честь, которую воздавали мне ее глаза; ей не хватало слов, чтобы выразить свое счастье и уважение… как прекрасно ощущать любовь столь милой и честной Девы! Она не произнесла ни слова – ни тогда, ни потом, – но всю свою последующую жизнь я как великую почесть вспоминал выражение обращенных ко мне глаз Наани.

А потом она позволила мне обнять себя, чтобы успокоить биение сердца; порыв отваги угас, на наших глазах совершилось страшное, а во тьме вокруг нас таились еще более великие ужасы.

Потом мы с Наани вновь забрались в свою пещерку, устроились там и передохнули, съели две таблетки, запив их водой, поскольку ощущали жажду.

В течение часа мы старательно внимали тьме, а потом спустились вниз, не забыв свое снаряжение. Оставив котловину, мы с великой осторожностью направились в сторону древнего моря и шли до него два долгих часа – потому что передвигались очень осторожно, постоянно внимая тьме, ибо страх перед чудовищными людьми одолевал нас. Однако с нами ничего не случилось, и эфир оставался спокойным. Потом целый час мы шли по дну древнего моря уже побыстрее; страх наш ослабел, ведь мы удалились от места, где стали свидетелями столь кошмарной охоты. Тем не менее нам приходилось соблюдать осторожность; ведь Гигантов можно было встретить повсюду. И все же мне кажется, что они чаще держались возле огненных жерл, понимая, что люди будут стремиться туда ради тепла.

Еще час мы спускались вниз; а потом, удалившись еще на пути по дну моря, повернули на юго-запад и шли так двенадцать великих часов, не отдаляясь более от берега, тянувшегося как раз в нужную нам сторону. И я намечал направление нашего пути по зареву, пользуясь советами Наани.

К концу двенадцатого часа, по моим расчетам и мнению Девы, мы должны были уже обойти место, извергавшее ядовитый газ.

Прошло уже семнадцать часов после нашего пробуждения. Мы были бы рады отдыху: утомляли и быстрый путь, и тревога; мои ушибы уже начинали ныть: короткая схватка окончилась горькими последствиями, я получил жестокие удары, оставалось только удивляться тому, что обошлось без серьезных ранений.

Конечно, я тогда был силен и крепок; Наани то удивлялась этому, то просила меня остановиться, чтобы она могла полечить мои раны. Она не представляла, что мужчина может быть столь выносливым и крепким, ибо люди Меньшего Редута сделались слабыми; об этом свидетельствовали и слова Наани, и мои выводы; истинную крепость тела можно обрести лишь там, где бьется Земной Ток, – как у нас в Великой Пирамиде.

Понимая, что оба мы уже устали, я сказал Наани, что начинаю искать место для ночлега; она давно уже была согласна. Целый час мы искали укрытие в обступившем нас мраке.

Однако, так и не сумев найти таковое, я решил обложить нас глыбами камня, чтобы укрыться под ними; едва я начал говорить о своем плане, как услышал те же слова с ее уст; и мы сцепили мизинцы – в жуткой тьме, окруженные ужасами Конца Времен, – как было невесть когда, в те канувшие в вечность годы, когда она была Мирдат Прекрасной.

Помолчав, каждый назвал имя, как делают девы и юноши в нашем веке, а потом мы со смехом поцеловались. Вот что скажу вам: даже время не в силах изменить сердце человека.

Мы взялись за дело и принялись собирать камни, которых здесь хватало. Наани брала длинные и плоские, я перекатывал увесистые и округлые. Убежище получилось длинным и узким. Набрав мелких камней, мы заложили ими все щели, через которые могла бы пробраться какая-нибудь ползучая тварь.

Наконец мы заползли внутрь, и, конечно же, укрытие показалось нам очень уютным, как говорят в наши нынешние дни; хотя его нельзя было счесть вполне безопасным. Впрочем, ничего лучшего я все равно не мог придумать. Такое укрытие могло уберечь нас только от мелких тварей или помешать проходящему мимо великану случайно раздавить нас во сне; во всем прочем защиты от него ждать не приходилось.

После мы съели по две таблетки и выпили воды, как было и на шестом, и на двенадцатом часу того дня, и уже привычным образом прикрылись плащом после спокойного и нежного поцелуя. Тела наши отдались сну, но души бодрствовали, чтобы, если придется, предупредить о приближении какого-нибудь чудовища.

Я проснулся через семь часов, ощущая боль во всем ушибленном теле. Стараясь не разбудить Деву, я вылез из-под плаща, чтобы она поспала подольше: в тот день я намеревался предпринять большой переход.

Внимательно вслушавшись в ночь, я не обнаружил никакой опасности и выбрался из укрытия. А потом принялся бродить вперед-назад, размахивая руками; скованность и боль чуть ослабли, однако нечего было и думать о выходе в путь: я ощущал неловкость во всем теле, движения сделались болезненными и замедленными.

Я решил полечиться, чтобы не навлечь на нас беду. Нырнув в убежище, я достал из ранца мазь. Дева безмятежно спала, и я выбрался наружу, снял панцирь, одежду и растер тело мазью; боль то и дело напоминала о себе, и я время от времени постанывал, однако тер и тер свое тело, чтобы хоть чуть согреться и исцелить ушибы.

И пока я трудился над собственным телом, рядом прозвучал голос Девы. Услышав мое кряхтение, она проснулась и решила, что я попал в беду, а потому немедленно оказалась рядом со мной.

Ее не смутила моя нагота; однако она рассердилась на меня за то, что я попытался обойтись без ее помощи.

Чтобы я не мерз, она достала из убежища плащ и набросила на мои плечи, притопнув в досаде ногой. Наани заставила меня забраться в укрытие, а сама прихватила мой панцирь и остальные вещи. Но Дискос, конечно, оставался у меня в руке. Наани взяла горшочек с мазью и заставила меня лечь, а потом растерла меня и укрыла плащом, как подобает разумной и любящей деве. Потом она спросила, как я себя чувствую; мне стало лучше, и она сказала, чтобы я побыстрей одевался – незачем лишнее время подвергать тело холоду вечной ночи.

Когда я вновь облачился в панцирь, Дева подошла ко мне, объяснила, что я повел себя крайне неразумно; потом поцеловала меня, дала мне таблетки и села рядом. Мы ели и пили, а я с любовью смотрел на мою милую Наани, наделившую меня материнской заботой.

После мы собрали свое снаряжение и, оставив свое крохотное убежище, скорым шагом направились вверх со дна древнего моря.

Подъем занял целых два часа. Наверху я немедленно принялся оглядывать местность, а Дева стояла рядом со мной. Огромное, извергавшее красное пламя жерло Гигантов маячило на юго-западе не столь уж далеко от нас. И мы немедленно заметили чудовищные тени, вырисовывавшиеся на огненном полотне. Мы с Наани сразу же притихли, словно жуткое пламя могло в такой дали осветить нас обоих. Поймите же, какой ужас окружал нас. И всю землю вокруг нас усыпали огоньки небольших жерл, тускло светили ямы, и повсюду свет их был красным. Зеленоватое свечение ядовитого газа осталось позади нас.

А за всеми несчетными огоньками вставало голубое зловещее зарево, прикрывшее север этого края от запада, и нам надлежало править свой путь, не приближаясь к нему, держась подальше и от окруженного Гигантами Великого Жерла, и от гряды невысоких вулканов, лежавшей за жерлом, прямо ко входу в Восходящее Ущелье.

Путь наш лежал между западом и юго-западом этого Края, и вершить его нам предстояло с мудрой хитростью, дабы избежать нечистых зол Ночной Земли. Поэтому я начал расспрашивать Наани об опасностях, присущих родным ей местам, и она рассказала мне столько ужасных вещей, что я воистину удивился тому, каким образом мне удалось добраться до нее невредимым.

Она поведала мне, что никоим образом не следовало приближаться к невысоким вулканам, находившимся по эту сторону Восходящего Ущелья, ибо в Малом Редуте всегда считали, что в той части края обитают жуткие твари, звавшиеся волколюдьми, – хотя так ли оставалось к тому времени, она не знала, поскольку рассказывала мне только то, что читала в Летописях и Анналах; ибо за последнее великое тысячелетие ни одному из обитателей Малого Редута не хватило отваги, чтобы предпринять путешествие по просторам Ночной Земли ради приключения благородного и жуткого, на которые у нас нередко находились молодые охотники, хотя такие походы не всегда оканчивались удачно.

А раз не находилось в их душах отваги, не появлялись и новые знания об окрестностях Малой Пирамиды.

Потом Наани поведала мне, что Зарево лежало над той частью земли, где Зло пребывало от века, постоянно посылая свои исчадия против Малого Редута. А потом вдруг притихла, и я заметил, что она тихо плачет, растревоженная воспоминаниями, которые вызвали мои вопросы.

Не поднимаясь с колен, я ласково обнял ее за плечи.

После этого я долго не спрашивал Деву ни о чем, кроме самого необходимого, однако Наани по собственному желанию часто делилась со мною нужными сведениями.

Мы шли на северо-запад, стараясь подальше обойти Великое Красное жерло и Гигантов, передвигаясь с великой осторожностью, чтобы не выдать себя в свете, озарявшем окрестности огнедышащей ямы. Часто нам приходилось пробираться ползком или смиренно прятаться среди кустов, которые росли здесь повсюду.

Через шесть часов мы остановились, чтобы поесть и попить. Прошло уже девять часов после моего пробуждения, однако мы не стали отдыхать: следовало как можно дальше уйти от обиталища Гигантов.

После мы направились на юго-запад, ведь малейшее уклонение на север могло привести слишком близко к Сиянию. На четырнадцатом часу дневного перехода мы пришли к краю откоса широкой долины. Заполнявший низменность мрак мешал оценить ее истинную глубину, тем не менее мы начали спускаться, чтобы не обходить ее.

Тьма здесь казалась совсем иной, чем та, что царила на дне древнего моря. Там нас окружала сероватая мгла, долину же заливала истинная чернота, хотя воздух в ней и казался более чистым.

Три часа мы спускались по склону, а потом остановились, чтобы поесть и попить; я не хотел этого, но вынужден был подчиниться настоянию Наани, следившей за порядком. Нельзя было забывать про еду, чтобы не ослабеть.

И хотя Дева проявила истинную мудрость, я все-таки досадовал на нее; возможно потому, что самолюбие мое было задето, а скорее всего, потому что давало знать о себе избитое тело.

Мы бодрствовали уже семнадцать часов, но останавливаться не стали, стремясь как можно скорее выйти наверх из черной Долины. Ни одно огненное жерло не освещало наш путь. Лишь под ногами нашими вспыхивали крошечные голубоватые огоньки, словно бы здесь из земли исходил неизвестный мне газ.

Через два часа после трапезы нам пришлось остановиться, потому что ночь донесла до наших ушей загадочный звук. Плотно припав к земле, мы внимали, однако ничего более не услышали.

Потом мы пошли дальше, однако души наши испытывали странное томление; нам казалось, что в ночи что-то таится, хотя уверенности в этом мы не испытывали. Мы шли вперед целый час, дважды миновали голубые огни; можно было подумать, что здесь землю покрывал тонкий слой газа, не то чтобы горевшего, но скорее медленно тлевшего без шипения и треска, превращаясь в свет. Кое-где мы ощущали едкий запах, весьма отвратительный для гортани.

Когда уже заканчивался следующий час и мы успели удалиться от голубых огоньков, вдали как будто бы пробежали люди, скорее напомнив нам погибшие души, ибо топот ног их был очень негромок, словно бы все они бежали босиком. Вглядываясь в тени, мелькавшие на фоне голубых огней, я подумал, что вижу людей Малой Пирамиды, и уже собрался было возвысить голос, чтобы узнать, кто они; однако предпочел соблюсти осторожность, ибо ни в чем нельзя было испытывать какую-либо уверенность посреди обступившего нас беспредельного мрака. И пока мы напрягали свое внимание, вдали вновь раздался звук, подобный тому, который мы недавно слышали. Два часа назад его уловили лишь наши души, а теперь восприняли и тела; звук был такой, словно бы в ночи что-то вращалось.

Тут весьма великий ужас овладел Девой; ей было известно, что подобный звук предвещает приближение одной из величайших в этом краю Сил Зла, о чем было издавна известно в Малом Редуте. Тем не менее душа моя и без того догадывалась о грозной беде; догадывалась и трепетала: ведь я не мог защитить Наани.

Звук вращения приближался, он уже опустился в долину и свистел во мраке. Сердце надломилось во мне; только что мы были счастливы – и вдруг оказались перед лицом смерти.

Наани вернула мне нож, чтобы я лишил ее жизни; даже в последние мгновения она боялась ужасного Дискоса. И я взял нож, но не поцеловал Деву, а замер на месте в отчаянии, прижимая ее к себе, ничего более не замечая. Обратившись лицом к источнику звука, я обнажил свое запястье с капсулой.

А звук становился все ближе, он подползал к нам через долину. И сердце мое увяло, и дух почернел от отчаяния: надежды не было, я не мог спасти Деву.

И тогда Наани протянула ко мне руки и, заставив меня пригнуться, поцеловала в губы. Не помню, поцеловал ли я сам ее в этот момент… отчаяние палило меня, лишало покоя. Но было и утешение: приближалась и моя собственная смерть.

И Дева приблизилась ко мне… став так, чтобы руке моей было удобно. Потом я не раз вспоминал ее позу; молите Бога, чтобы вам никогда не пришлось пережить такого мгновения! Чудом была она для меня посреди всего ужаса, и память об этом чуде навсегда пребудет со мной.

Дева покорно стояла передо мною, и я вдруг заметил во мраке свет – бледный и жуткий… А в свечении этом как бы скрипел, вращаясь, некий огромный ствол – словно великое древо приближалось к нам из непроглядной тьмы.

Я повернул Деву спиной к Древу, и она затрепетала в моих руках, ожидая немедленной смерти. Но я старался телом своим отгородить Наани от зла. Древо вдруг остановилось, а потом отступило, и померк бледный свет, и исчез вместе с ним и вращающийся ствол.

Охрипшим вдруг голосом я воскликнул, что Злая Сила оставила нас; Дева не ответила, но всем телом припала ко мне. Поддерживая ее, я огляделся, чтобы Древо не приблизилось к нам с другой стороны.

Я водил головой из стороны в сторону, но ничего не увидел. А потом вдруг посмотрел наверх – ведь неведомая сила могла напасть и сверху. И вот я увидел над нами ясное светящееся кольцо. Сердце мое возликовало; полный святого счастья и великой благодарности, я более не опасался Древа, ведь на защиту наших душ выступила одна из тех Великих Сил Добра, которые всегда становятся между Злом и душой человека.

При всей святости защитившей нас Силы, скажу: она не смогла бы спасти нас, если бы мы проявили слабость и страх; лишь сопротивлением своим мы заслужили спасение.

Впрочем, это всего лишь мое мнение, никаких доказательств тому у меня нет. Но главное в том, что святое кольцо хранило нас своим светом двенадцать великих часов; нетрудно было понять, что Сила Зла прячется неподалеку, рассчитывая погубить нас; но не следует думать, что подобные чудеса могут свершаться бесцельно; нет, Великая Любовь своим щитом закрывала нас от близкого Зла.

Духом и Разумом осознав, что злая участь более не грозит нам, я почувствовал, что Наани лишилась сознания. Вы ведь не забыли, с какой милой отвагой она готовилась к смерти; не стеная, не жалуясь, всем своим бесстрашием и благородством она пыталась помочь мне в этот ужасный момент, но тем не менее лишилась чувств, потому что успела пережить сотню смертей, ожидая медлившего удара. Я постарался поскорей вернуть ее в чувство и сообщил радостную весть, а потом поцеловал: ласково, нежно, с великим счастьем, и восхитился ее мужеством. Наани чуть всплакнула от внезапной радости и поцеловала меня в губы – наверное, сотню раз, – тем самым давая понять, что знает, насколько тяжело было бы мне выполнить столь ужасный и неизбежный поступок. Всякий поймет, что было у нее на сердце.

Святой свет оставался над нами, и Наани с благоговейным трепетом смотрела на него, ощущая, как покой и отдых возвращаются в ее сердце.

Потом мы направились дальше, горя любовью друг к другу, и шли двенадцать великих и утомительных для тела часов, однако сердца наши не прекращали петь, а руки наши не разъединялись, ибо велика была наша потребность друг в друге.

На девятом часу из огромной дали, из мрака Долины, прилетели жуткие крики, и души наши ощутили звук вращения, столь слабого и далекого, что нельзя было понять, действительно ли мы слышали его. Однако сердца наши дрогнули, потому что там, позади, в черном мраке, случилось нечто ужасное с людьми из Малого Редута. Любая мысль о Древе вселяла страх в душу. Оставалось благословлять тихий и святой свет, сопутствовавший нам все это время, и думать лишь о том, чтобы он защищал нас. Великие Силы сражались в этой земле.

Через три часа мы вышли из долины и снова увидели свет, обычный для той земли. После полной тьмы он казался нам удивительным. Оба мы были утомлены, а Наани едва передвигала ноги, так что следовало передохнуть, прежде чем идти дальше. Миновали уже тридцать и три часа после нашего пробуждения, и за это время нам пришлось претерпеть великие труды и беды.

По пути мы уже съели несколько таблеток и выпили воды, но отдыхать не стали; следовало побыстрее выбраться из этой долины. Словом, теперь было нужно и отдохнуть – хотя бы недолго.

Я решил отыскать источник теплой воды, чтобы омыть ноги Наани. Вскоре мы обнаружили небольшую низину с двумя тусклыми жерлами и горячим ключом, редким в том краю. Я велел Наани сесть и опустить ноги в теплую воду; в том, что Дева не обожжется, я успел убедиться первым. Я обыскал низину, чтобы проверить, нет ли здесь вредоносных существ, как было у нас в обычае, однако не проявил подобающей бдительности, потому что усталость притупила мой разум; тем не менее ничто не причинило нам вреда, невзирая на мою тупость и усталость.

И я сел возле Девы, заставил ее съесть таблетку, закутал плащом и велел прилечь головой на мое колено, подложив ладонь свою в качестве подушки, чтобы смягчить прикосновение панциря.

И мы ели и пили, тем самым вернув себе некоторые силы. А потом я прикоснулся к изящным ступням Девы, хорошенько натер их мазью, дающей отдых и снимающей усталость; Наани могла теперь продолжить путь, потому что я не хотел ночевать возле места, где нас обоих едва не встретила погибель.

Час ушел у нас на отдых, а потом я вновь надел ботинки на ноги Девы, старательно завязал их, взял свое снаряжение и приготовился к путешествию.

Покидая низину, я поглядел вверх и заметил, что святой свет оставил нас; стало ясно, что нам теперь ничего не грозит, однако я сразу ощутил себя как бы нагим и беззащитным.

Теперь я стремился уйти подальше еще и потому, что свет этот оставил нас. Мы шли быстро, и Великое Красное Жерло вместе с Гигантами оставалось слева от нас в великой дали; впрочем, я предпочел бы вообще не видеть его. Наконец я ощутил, что мы поднимаемся. Край склона скрывал от нас панораму, лишь слева в великой дали виднелись невысокие вулканы, а справа над землей лежало холодное и жуткое Зарево.

Подъем сообщил мне, что я не ошибся: именно здесь должен был находиться гребень, скрывавший от нас вход в ущелье. Мы торопились вверх, мне хотелось побыстрей достичь его начала.

Забыв об осторожности, я обогнал Наани, начинавшую отставать от меня, – недолгий отдых не мог вернуть ей нужные силы. И вдруг она вскрикнула за моей спиной… Охваченный внезапной паникой, я повернулся. Передо мной была жуткая сцена: Наани билась в хватке четверорукого и желтокожего подобия человека. Одной парой рук чудовище держало Деву, а другой душило, и голос Наани прервался. Я ринулся к ней – не теряя ни мгновения, покорившись порыву немыслимой ярости, давшей мне силу отбросить от горла Девы обе верхние лапы твари так, что они вылетели из суставов. Зверочеловек взревел и завопил голосом предельно свирепым и диким, он набросился на меня, выставив вперед две нижние руки; чудовищное создание воистину обладало силой быка, а волосатые нижние лапы его заканчивались жуткими и цепкими когтями.

Тварь обхватила меня за бедра, и я уже решил, что она разорвет меня, но у зверочеловека были иные намерения – он немедленно попытался стиснуть меня; тогда я впился руками в волосатую глотку, объемистую, как шея быка. Я сдавливал закованными в металл руками горло чудовища, причиняя ему великие мучения, однако так и не сумел пресечь его жизнь. Должно быть, целую минуту я противостоял этой твари лишь силой своего тела… с тем же успехом можно было бы пытаться голыми руками убить коня. Тошнотворное дыхание зверочеловека било мне в нос, и я старался отворачивать голову в сторону; если бы Четверорукий придвинулся ко мне ближе, я мог умереть от ужаса – ведь крохотная пасть его явно была предназначена не для того, чтобы съедать свою жертву, но чтобы выпивать из нее жизненные соки. Я намеревался изрубить эту мерзость в куски, если бы только удалось дотянуться до Дискоса. Дергаясь во все стороны, я успел определить, что зверочеловек пользовался своими нижними лапами лишь для того, чтобы держать добычу, а удушал ее верхними.

За всю эту минуту мой противник даже не попробовал оторвать мои руки от своего горла, но только дергал руками, которые я переломил.

Наконец он так отчаянно сдавил мое тело, что даже панцирь мой заскрипел; если бы он лопнул, меня ждала бы верная смерть. Долго, корчась в объятиях, я отталкивал от себя чудовищную рожу, сдавливая волосатую глотку.

Тварь соображала медленно, но наконец решила резко отпрыгнуть и отпустила меня, не позволив извлечь Дискос. Однако я был готов к новому натиску, потому что проводил много времени в боевых упражнениях и успел добиться в них совершенства. Выскользнув из хватки зверочеловека, попытавшегося поймать меня за голову, я нанес удар бронированным кулаком – с великой силой и мастерством. Немедленно отступив в сторону, я обманул чудовище и вновь ударил его, на этот раз в шею, – с холодной жестокостью. Однако зверочеловек снова бросился на меня, и я выскользнул из огромных ладоней, вложив всю силу рук, ног и тела в последний удар; словно под молотом, уродина рухнула наземь.

Получив мгновенную передышку, я сорвал Дискос с пояса. Желтый зверочеловек взревел, поднялся на ноги и пошатнулся, ворча; по всему было видно, что он ошеломлен ударом. Неразборчивые звуки, мерзкие привизгивания складывались в неведомые слова. Четверорукий вновь бросился на меня, и я без промедления снес его голову с плеч… жуткое чудовище повалилось на землю и стихло.

На какое-то мгновение напряжение боя, изнеможение и боль ушибов овладели мной, не позволяя сойти с места; однако же тревога пронзила сердце, и я бросился к лежавшей Наани.

Брошенная на землю, она съежилась, самым прискорбным образом прижав ладони к своему нежному горлу. На миг мне показалось, что жизнь оставила ее тело, ведь Наани лежала совсем неподвижно.

Отняв ее руки от горла, я увидел на нем царапины, однако опасных для жизни ран не заметил. Стараясь смирить ходуном ходившие руки, я снял панцирные перчатки, чтобы ощупать ее горло.

Определив меру полученных моей Единственной повреждений, я все равно не смог унять эту дрожь: не только потому, что испытывал безмерные опасения за нее, но и потому, что только что завершил смертельный бой.

Чуть отдышавшись, я приложил ухо к сердцу Девы. Оно билось, и жуткий страх моментально оставил меня.

Сорвав ранец со спины, я сотворил воды и плеснул еще шипевшую жидкость на ее лицо и горло. Тело Девы затрепетало.

Я хлопотал и хлопотал над нею, и наконец Наани вернулась к жизни. Впрочем, сознание не спешило возвращаться к ней, но потом она все вспомнила и задрожала.

Я объяснил ей, что Четверорукий убит и более не повредит ей; тогда Наани заплакала, потому что пережила ужасное потрясение, побывав в лапах столь мерзкой твари. Однако я обнял ее, и она сразу успокоилась.

Потом я опустил Наани на землю – так, чтобы она не видела трупа желтого зверочеловека. Спрятав Дискос от ее глаз, я надел ранец и взял Деву на руки, держа Дискос возле нее. Но она принялась возражать, настаивая на том, что должна идти, ведь я так устал после битвы! Но я все же понес ее, а когда поставил на ноги, оказалось, что колени ее дрожат, так что Наани не имела сил не только идти, но даже стоять. Тогда я снова взял ее на руки – с поцелуем.

Слабость заставила Наани совсем притихнуть. По пути я сперва говорил ей ласковые слова, но потом обратил внимание на окрестности, потому что у меня на руках Дева успокоилась и почувствовала себя лучше. Я внимательно оглядывался, чтобы нас не застала врасплох никакая тварь, затаившаяся в кустах, которые образовывали здесь довольно густые заросли. Наконец я поднялся на самый гребень и ощутил прилив радости, ибо передо мной оказались огни, пылавшие возле входа в ущелье. Мы вышли в точности туда, куда хотели, и теперь нам предстояло пройти всего две или три мили, а я опасался промахнуться на целую дюжину миль.

Я сказал об этом Деве, чтобы она разделила мою радость. А потом, напрягая все силы, мы заторопились вперед, так что уже через час вступили в ущелье. Я ощущал огромное утомление, потому что нам пришлось идти тридцать шесть часов – с великими трудами, испытав на пути ужасные события. Повернувшись спиной к ущелью, я полным сочувствия тоном предложил Наани навсегда проститься с родным краем. Она попросила опустить ее на землю, и я выполнил просьбу моей Девы, осторожно поддерживая Наани под руку, пока она безмолвно вглядывалась во мрак.

Наконец едва слышным голосом она спросила меня, где искать Малую Пирамиду. И вновь отдалась воспоминаниям. По прошествии некоторого времени я заметил, что Наани никак не может проститься со всем, что прежде составляло весь ее мир, с погибшими друзьями.

И я молчал, глубоко сочувствуя Деве… Истинно, до самого конца вечности не найдется более человека, который увидит сей жуткий край, где моя Дева провела свою молодость, где осталась могила ее Матери, где погиб Отец и все, кто был близок ей. Смерть до сих пор гуляла по этой земле, забирая уцелевших.

Потом Наани затрепетала в моих руках, и я понял, что она старается сдержать слезы; и все же они хлынули – ведь я был рядом и обнимал ее, и ей некого было стыдиться.

Наконец я шевельнулся, желая показать, что пора начинать спуск, но Наани остановила меня на мгновение, чтобы попрощаться в последний раз, а потом, горько всхлипывая, повернулась спиной к своей родине вместе со мной. Скорбные воспоминания переполняли душу моей Девы, и память о пережитых ужасах и страшном одиночестве не оставляла ее. Поэтому я немедленно взял ее на руки, она спрятала заплаканное лицо на моей груди, и, не скрывая нежности, я целый час или более нес ее вниз. Наконец Наани притихла, и я понял, что она уснула в моих руках.

Так мы простились с этим Темным Краем – на веки вечные.

Глава ХII

Вниз по ущелью

Целый час нес я свою Деву вниз по ущелью и уже настолько устал, что едва не падал и все спотыкался из-за предельного утомления.

Тут я сообразил, что пора мне немедленно найти место для ночлега, чтобы, заснув на ходу, не упасть вместе с Девой.

Присматриваясь к стенам ущелья, я шел этот час словно во сне; задремывал и просыпался, напрягая всю свою волю; ущелье казалось мне совершенно незнакомым, словно я вдруг попал в какую-то неведомую теснину.

Но наконец я увидел приметы, памятные мне по путешествию в ту сторону. Заметив огромное жерло, из которого бил рудый огонь, я вспомнил, что возле него находились пещеры. И то, как мечтал я тогда, чтобы мне было позволено выручить Наани из беды и заночевать с нею здесь, в безопасности, на обратном пути.

Вы сочтете мою радость детской; однако твердо рассчитывать на удачу, на счастливый исход было просто немыслимо; но я все же мечтал об этом, если память меня не подводит. Я шел вперед; позади большого жерла, по правую сторону от него, виднелись крохотные пещерки.

Их было семь в левой стене великого утеса, и любая из них могла стать для нас уютным и безопасным убежищем, если только мы сумеем добраться до нее.

Пока еще удача не оставила нас, и Силы Зла, царившие на просторах Ночной Земли, не повредили нам; однако надеяться на то, что так и останется впредь, я, конечно, не мог. Как знать, может быть, какое-нибудь чудовище уже преследует нас и заберет наши жизни во сне, если только мы не отыщем себе надежного укрытия. Лучше было бы спуститься подальше, однако этому мешала одолевавшая меня усталость. Если бы мы сумели устроиться в самой верхней пещере, не всякому чудовищу хватило бы силы добраться до нас, не предупредив шумом о своем приближении.

А потом его встретил бы Дискос, а он – враг могучий.

Теперь пора было просыпаться и Деве, и я поцеловал ее, разбудив легким прикосновением губ, и сказал, что нашел место, удобное для ночлега.

Еще в полусне она огляделась, пока я опускал ее на ноги, а потом принялась корить себя, что позволила мне нести ее по ущелью. Но я лишь снова поцеловал Наани, еще пошатывавшуюся со сна и такую хорошенькую. Поцеловав меня в ответ, она объявила, что любит меня – навеки и до смерти.

Потом я полез к верхней из пещер, велев Наани пока походить внизу, чтобы она размялась и совсем проснулась – иначе ей будет трудно лезть на скалу.

Проникнув в пещеру, я обнаружил, что в ней уютно и сухо, и сердце мое возрадовалось. В ней было тепло, потому что свет, исходивший от огненного жерла, согревал камни, делая пещеру в высшей степени пригодной для сна.

Спустившись к Наани, я сообщил, что лучшего укрытия нам не найти, а потом помог подняться наверх; словом, наконец мы устроились внутри пещеры, радуясь безопасности и теплу. Однако прежде чем отойти ко сну, я отстегнул ремешки с кисета и ранца и вновь спустился в ущелье. Отыскав там увесистый камень, я привязал его к спине и вновь поднялся к пещере; Дева же, волнуясь, следила за мной. Наверху я пристроил камень у самого входа, поставив его так, чтобы малейшее прикосновение послало его вниз. Любое заинтересовавшееся нами чудовище сбросило бы камень на дно ущелья – едва ли во вред себе, но шум должен был пробудить меня.

После мы собрались спать, и Наани расстелила плащ, чтобы мы могли лечь на него; ведь в пещере было достаточно тепло, и мы могли не укрываться.

Мне было все равно – ведь я не снимал панцирь, – однако забота Девы растрогала меня, как и ее нежелание разлучаться со мной даже на время сна. Потом мы легли, но прежде она поцеловала меня в губы, с любовью и скромностью. Кажется, мы уснули в одно мгновение.

Я проснулся через двенадцать великих часов, разбуженный шипением воды; Девы не было возле меня: она уже занялась приготовлением нашей простой еды и питья.

Она приветствовала меня милым и ласковым смехом, в котором звучали любовь и радость, оттого что я проснулся после нее, и подошла ко мне, и поцеловала – ясная и любящая.

А потом, опустившись на колени, посмотрела на меня с любовью и лаской, и я сразу же понял, что Дева проснулась давно и все смотрела на меня, не желая тревожить мой сон. Ощущая великую нужду в любви, я обнял ее, и Наани, не противясь, пришла в мои объятия… милая, радостная и счастливая; по всему было видно, что она любит меня всем своим телом и душой. Но, как вы помните, я был в панцире и боялся, что неловким движением сделаю ей больно, пусть прочность моего панциря, как мне кажется, была приятна ее женскому сердцу.

Наконец Наани шевельнулась, чтобы подняться, и я не стал удерживать ее, потому что всегда считал себя не вправе посягать на ее милую Девичью Свободу и в своих заботах о ней руководствовался только тем, что предписывают Честь и Добродетель.

Дева отошла от меня к чаше с водой и таблетками. Приподнявшись, я увидел, что камень мой остался неприкосновенным у входа в пещеру. Однако Наани велела мне не вставать и предоставить ей возможность побаловать меня. Еще она сказала, что снаружи нет никого: она уже выглядывала в ущелье и убедилась в этом.

Я повиновался и лег, позволив ей позаботиться обо мне. Наани подала мне чашу с водой и таблетки и села возле меня, чтобы я мог припасть головой к ее ногам. И она поцеловала таблетку и дала мне, другой прикоснулась к моим губам и взяла ее для себя. Мы ели и пили и были счастливы… как бывают счастливы дети, когда у них легко на душе. А потом мы съели еще по таблетке – тем же самым манером.

Когда мы закончили трапезу, Наани велела мне встать. Поднимаясь, я едва не вскрикнул от боли, потому что закоченел во сне и теперь ощущал и прежние ушибы, и новые: Четверорукий нанес мне куда более серьезные повреждения, чем показалось сначала. Наани явно предвидела это и заранее приготовила горшочек с мазью, чтобы растереть меня.

Она помогла мне снять панцирь и одежду; теперь тяжелые ушибы заставили меня возрадоваться, ведь Дева с такой лаской и нежностью глядела на синяки.

Наани велела мне лечь и укрыла меня плащом. А потом целый час растирала мое тело, пока я наконец не почувствовал облегчения. Воистину, моя Дева была наделена не только красотой, но и мудростью.

Пока Наани лечила меня, я лежал в покое и вслушивался в негромкую пляску огня над жерлом, что находилось недалеко от пещеры.

Когда Дева наконец окончила свои милые хлопоты, я поднялся с ее помощью и ощутил, что движения перестали вызывать боль, отчего душа моя почувствовала удивительную радость и новую отвагу. А я-то было уже опасался, что окажусь беспомощным в роли защитника.

Взмахнув руками, я обнаружил, что конечности повинуются мне, и оглянулся, разыскивая снаряжение. Дева достала из ранца запасной жилет и подала мне, бросив сначала полный искреннего восхищения взгляд на мои могучие мышцы. Я всегда был очень силен, потому что любил упражнения, которым учили людей в Великой Пирамиде, но в еще большей степени силой и статью я был обязан собственной матери. Я всегда гордился крепостью своего тела и поныне считаю, что в силе основа гордости мужа, о чем и следует говорить безо всякого стеснения.

Восхищение Девы весьма порадовало меня; я бы обманул вас, пытаясь сказать иначе. Подав мне жилет, Наани протянула ко мне руки.

И я обнял Деву с великой радостью и смирением, зная, что не достоин ее; я был молод тогда и любил со всей искренностью и юным пылом. С великой радостью и доверием она поцеловала могучие мышцы на моей груди. А потом выскользнула из моих объятий и помогла мне одеться и застегнуть панцирь. После чего устроилась возле меня, потому что не хотела ничего другого. И я положил руку на ее плечи, радуясь отпущенному нам высокому мгновению.

Потом я снял обувь с ее крохотных ног, укоряя себя за то, что не сделал этого раньше.

Растерев ноги Девы мазью, я завязал ее башмаки, и мы взяли свое снаряжение. А потом спустились из пещеры с подобающей осторожностью, ибо вход в нее располагался очень высоко.

И мы отправились дальше, вниз по ущелью; не забывая про бдительность, но все же стараясь идти побыстрей, чтобы как можно скорее удалиться от мрачных окрестностей Меньшего Редута.

Одолев за шесть часов значительное расстояние, мы остановились, чтобы поесть и попить, и я снова занялся ногами Девы: сперва омыл их в попавшейся нам скальной котловине, полной теплой воды, а потом старательно намазал целебной мазью и растер, чтобы она испытала должное облегчение. Завершив это дело, мы отправились дальше, но теперь шли увереннее; вспоминая свой прежний путь, я понимал, что до обиталища слизней осталось семь или шесть часов пути.

Нам следовало отдохнуть, прежде чем предпринимать переход сквозь полную скверны и мерзости теснину; ведь он должен был занять полных двенадцать часов, и мы не могли позволить себе отдыха, пока не окажемся в безопасности. Словом, нам нужны были все силы, и я хотел, чтобы ноги Девы как следует отдохнули.

Дева радовалась огням, то и дело попадавшимся нам, и несколько приободрилась душой, потому что Силы Зла остались как будто бы позади, а я не стал волновать ее рассказом о предстоящей опасности.

Словом, мы шли вперед, стараясь, чтобы Силы Зла и здешние мерзкие твари не получили возможности застать нас врасплох; вокруг горели огни, курились струи пара, согревавшие воздух, нередко припахивавший серой, но не настолько, чтобы обеспокоить нас. Огонь плясал и бормотал в жерлах и ямах, тени скал трепетали на мрачных каменных стенах, исчезавших над нашими головами в глубинах вечной ночи.

А потом мы снова шли – безо всяких приключений – шесть долгих часов, а затем сделали остановку, ели и пили; после трапезы я объяснил Деве, что сегодняшний переход будет коротким, чтобы мы смогли выспаться и приготовиться к жуткому путешествию через темную часть ущелья, изобиловавшую чудовищными слизнями.

После недолгих поисков мы обнаружили удобное место для сна, и я сразу понял, где мы находимся, потому что передо мной была та самая пещера, где я заночевал, благополучно миновав обиталище слизней. Возле нее тек ручей, в котором я омывался, неподалеку горело огненное жерло.

И мы были весьма рады этому, потому что каждая подробность моего путешествия к ней очень интересовала Деву, тем более что это место могло снова послужить для нашего сна и отдыха. Пещера подходила нам во всех отношениях; правда, я бы скорее предпочел, чтобы она располагалась повыше от дна ущелья. Однако вход нетрудно было перегородить камнями, дабы избежать нападения во время сна или хотя бы проснуться от стука.

Словом, Наани с интересом забралась в маленькую пещерку, где было очень светло от огненного жерла, которое располагалось неподалеку. Прежде чем она оказалась внутри, я, конечно, уже проверил, не спряталась ли там какая-нибудь ползучая тварь.

Деву весьма волновала мысль о том, что именно здесь я провел ночь по пути к ней. И я понимаю ее чувства – как и каждый, кто разбирается в подобных материях.

Потом мы спустились к горячему источнику, заполнявшему впадину под скалой возле огненного жерла. Увидев, что там нет ни змей, ни крысоподобных существ, я посадил Деву в удобное место на краю водоема, снял с ее ног обувь, омыл их, а потом растер мазью, приглядывая при этом за ущельем.

После мы вернулись в пещеру и стали собирать там камни – каждый в меру собственной силы. Набрав достаточное количество, мы соорудили неровную и грубую стенку и укрылись за ней. Стенка сия перегораживала вход в пещеру, в которой сразу сделалось темнее и уютнее.

Подножие стены я сооружал самым внимательным образом, стараясь сделать это так, чтобы никакая ползучая тварь не могла пролезть к нам.

А потом Наани положила мне ранец и кисет в качестве подушки, а сама воспользовалась своей рваной одеждой.

Я заметил, что она оставила водяной порошок и таблетки возле себя, чтобы иметь возможность проснуться первой и приготовить нам пищу. Все, что было приятно ей, радовало и меня, и я не стал показывать, что заметил ее хитрость.

Потом она велела мне лечь, положила Дискос возле моей руки, с опаской и со страхом прикоснувшись к ужасающему оружию, нашему надежному защитнику; прикрыла меня плащом, ласково поцеловала в губы, а потом устроилась рядом – так, чтобы прикасаться ко мне.

Наконец дыхание ее дало мне понять, что Наани уснула, глубоко довольная нынешним ночлегом и спокойная – оттого, что я был рядом с ней.

После я и сам погрузился в сон на восемь добрых часов, а проснувшись, услышал шипение воды: Наани – как и хотела – проснулась прежде меня и уже готовила нам еду. Заметив, что я шевельнулся, она подошла ко мне и трижды поцеловала в губы.

Встав, я разобрал половину построенной вчера стены и выглянул наружу.

Ничего страшного в ущелье не обнаружилось. Только одна из псевдокрыс с весьма довольным выражением на морде нежилась по другую сторону огненного жерла.

А потом мы ели и пили, после Дева растерла меня, потому что тело мое окоченело во время сна, но на этот раз она не стала меня обнимать и, закончив с делом, коротко поцеловала в плечо и велела мне одеваться.

Но когда панцирь оказался на мне, она пришла ко мне, взяла ласково за руку и поцеловала со всем пылом, словно бы растворяясь во мне. И занялась снаряжением, ограничившись одним поцелуем. Всем сердцем своим я ощущал ее любовь, с истинным смирением понимая, какая мне оказана честь.

Собравшись, мы оставили снаряжение в пещере, и я повел Наани к теплому бассейну, находившемуся возле огненного жерла. Дева вскрикнула, заметив крысу, почивавшую на противоположной стороне огненного жерла, но я объяснил ей, что существо это не опасно нам и что скорее является нашим добрым другом: как вы помните, на пути к Малому Редуту я видел подобное ей создание за охотой на змей. Пока мы были заняты разговором, я омыл крошечные ступни Наани, вытер их платком и поцеловал, так нежны и красивы были эти отдохнувшие ноги. После мы вернулись в пещеру. Дева уложила горшочек с мазью обратно в ранец, застегнула его и надела на мои плечи вместе с кисетом; Дискос же был на моем бедре, потому что я никуда не ходил без него. А она взяла свой маленький узелок, потому что мы поступали разумно и справедливо: подобная ноша не могла быть в тягость Наани, а я должен был всегда держать руки свободными.

И мы направились вниз по ущелью; нам предстоял пятнадцатичасовой переход; три часа нужно было идти до обиталища слизней, и к огням нижней части ущелья мы могли выйти только через двенадцать часов. Так говорил опыт моего путешествия наверх.

На сей раз я описал Деве всю предстоявшую нам часть пути, не скрывая ожидавших нас опасностей, но и не преувеличивая их. Милая и доверчивая девочка ответила мне, что ничего не боится, потому что я буду рядом и позабочусь о ней; сказала еще, что тревожится только за меня и не сомневается, что я сражу любое чудовище. И я поцеловал ее за великую любовь и доверие.

На середине третьего часа пути воздух в ущелье начал отягощаться и напитываться парами, от которых иногда в горле першило. Спуск уводил нас все глубже и глубже, огненных жерл становилось все меньше, дым разъедал глаза.

К концу четвертого часа нас окружила густая и мерзкая мгла, трудно было даже понять, куда нужно идти. Нередко тьма становилась полной, и лишь изредка тусклые огни жерл освещали малую часть мрачного и ужасного Ущелья.

Мы шли в безмолвии, и Дева держалась за моей спиной, но я то и дело останавливался, проверяя, и она что-то шептала мне, а однажды даже прикоснулась к руке; сняв на мгновение панцирную перчатку, я пожал тонкие пальцы, чтобы придать Деве отваги. Но ужас царил и в моем собственном сердце, превышая все, что я пережил по пути наверх; трепеща, я представлял себе все возможные опасности, способные навсегда разлучить нас. Поймите и вы, что я пережил там, попытайтесь поставить себя на мое место перед лицом столь великих испытаний.

Когда мы провели уже два часа в темной части ущелья, я ощутил памятную мне жуткую вонь. Тут великий страх одолел меня: я понял, что мы или идем среди чудовищ, или одно из них приближается к нам.

И я шепнул Деве, чтобы она остановилась; мы притихли на мгновение, а запах становился все сильнее, терзая ноздри; я чувствовал, как Наани содрогается от страха и отвращения, но наконец вонь понемногу начала ослабевать. Однако трудно было сказать, миновал ли нас чудовищный слизень: огненных жерл поблизости не было, и вокруг царила великая тьма.

Звеневшая в густом и влажном воздухе зловещая капель лишь усиливала жуткое ощущение… как и странная растительность на камнях и нередко попадавшиеся налеты мерзкой и влажной слизи; повсюду царило зловоние, так что страх и отвращение не оставляли нас.

Серный запах, неотступно терзавший наши легкие, тонул в густом трупном смраде… Мы часто останавливались, чтобы прислушаться, и с великой осторожностью обходили тусклые огненные жерла и ямы, чтобы не выдать себя на свету.

Наконец возле глубокой ямы, на дне которой рдел красный огонь, я протянул руку назад и, остановив Наани, показал ей взглядом на правую сторону ущелья. И Дева застыла на месте: создание это, казавшееся влажным в отблесках пламени, воистину было чудовищным; оно крутило головою туда и сюда, обыскивая тьму и тени, не производя, как и положено слизню при движении, даже звука и ничего как бы не замечая. Однако я опасался, что оно могло почуять нас, и страх мой нетрудно понять.

Странные и неторопливые движения свидетельствовали, казалось бы, о слепоте слизня. Однако тварь эта вселяла великий ужас в наши сердца уже своей величиной – туша ее была величиной с корабельный корпус.

Некоторое время мы не шевелились. Потянув Деву за руку, я нырнул между камней, и она с тревогой стиснула мою ладонь – как мне показалось, не столько от страха, как для того, чтобы удержать меня от какой-нибудь авантюры.

Впрочем, разглядывая чудовище сквозь щели между камнями, я не намеревался ничего предпринимать и только мечтал поскорей убраться из этого места. К счастью, тварь скоро уткнулась в скалу передней оконечностью тела и полезла наверх, сокращая могучие мышцы, широкими волнами колыхавшие влажную и мерзкую шкуру.

Спустя некоторое время чудовище замерло на скале, голова его утопала во мраке, скрываясь от нашего взора. Тело же прилипло к утесу отвратительным черным наростом, а увесистый и остроконечный хвост спускался на камни дна.

Тварь как будто бы уснула, хотя хвост ее время от времени вздрагивал и пошевеливался.

Тут здравый смысл вкупе со свидетельством духа уверили нас в том, что чудовище не замечает двух маленьких человечков, однако страх мешал нам утешиться этой мыслью и заставлял подозревать иное. По моему знаку мы отправились дальше, прячась между каменных глыб. Я полз первым, а Дева следовала за мной.

Я часто останавливался и следил за чудовищем, которое более не шевелилось, если не считать легкого подрагивания хвоста, а также проверял, не отстала ли от меня Дева.

Наконец нам удалось удалиться от прилипшего к скале чудовищного слизня. Следующие два часа прошли безо всяких приключений, а потом Дева вдруг прикоснулась ко мне, предупреждая в предельной тьме, ибо рядом не было ни одного огненного жерла. Впрочем, я ощутил приближение зловещей твари еще до того, как Дева заметила ее. Схватив мою милую за руку, я увлек ее под защиту камня, а сам стал к ней спиной, чтобы панцирем и Дискосом оградить от любого чудовища.

Вонь вокруг нас становилась непереносимой, да и ужас едва оставлял силы дышать. Наконец жуткое в своем предельно неслышном движении чудовище миновало нас, оставив после себя лишь едва слышный шелест, возможно, производившийся дыханием великой твари. Однако перекрытые на чудовищной высоте стены ущелья доносили до нас невесть где рожденные звуки, превращая их в жуткое перешептывающееся эхо, мешавшее понять, откуда прилетели они – из близких или отдаленных уголков вечной ночи.

Наконец загадочный шорох стих – и над нами, и вокруг нас, – немыслимая вонь сделалась переносимой, и мы поняли, что чудовище удалилось от нас, следуя своим темным путем в какую-нибудь жуткую каверну в недрах Мира.

Помню, как раз тогда я вдруг подумал, не этим ли путем в прежние дни прошли народы Меньшего Убежища. Однако их дорога могла проходить и в другом месте… Впрочем, в давно прошедшие времена ущелье это могло не быть таким жутким.

Когда чудовище удалилось, мы отправились дальше с великой осторожностью, опасаясь наткнуться на него во тьме. Впрочем, и запахи этих тварей, и наш внутренний слух всегда предупреждали нас о приближении к одному из колоссальных и мерзких слизней.

К концу пятого часа путешествия по темной части ущелья мы оказались возле входа в огромную пещеру, находившуюся по левую руку от нас. Тут я остановился и, ласковым жестом взяв Деву за руку, велел ей поглядеть в нужную сторону, шепотом объяснив, что, проходя здесь наверх, решил, что вижу вход в источенные недра гор и что огромные слизни именно там и проводят свою жизнь, лишь изредка поднимаясь из неведомых глубин мира.

Дева слушала, прижимаясь ко мне от ужаса, но не лишаясь отваги; воистину великий трепет надлежало испытывать человеку, находящемуся в этом месте. Мы ненадолго задержались, разглядывая недра чудовищной полости, освещенной светом огненного жерла; страшные тайны и губительный мрак царили внутри каверны. Тут, как мне кажется, я различил возле дальнего огня горбатые туши, и некоторые из них показались мне черными, другие же отливали белизной – хотя вряд ли можно судить о цвете в почти полном мраке.

Вдруг одна из горбатых тварей пошевелилась, словно бы ожил холм. Итак, перед нами находились живые колоссы… великие слизни дремали близ огненного жерла, страшным пламенем горевшего в недрах пещеры.

Увидев это, я принялся в душе оплакивать наши жизни, ибо мы попусту потратили драгоценное время, пытаясь разглядеть странное зрелище.

И немедленно шепотом велел Наани спешить. Как знать, случайно ли пробудилось чудовище – или оно почуяло нас? Словом, я стремился удалиться от этого места так быстро, как только возможно.

Шел как раз шестой час нашего пребывания в той части ущелья, которую я называл Обиталищем слизней. И хотя за весь этот час ничто вредоносное не приблизилось к нам, души наши начали ощущать смятение, поначалу невеликое и едва заметное.

Густая тьма не рассеивалась, изредка сверху доносилось едва слышное бормотание; не чаще того в нижней части ущелья в заволакивавшей его дымке проглядывал огонек далекого жерла – тусклый и нереальный.

Наконец шорох в ночи сделался громче и превратился в шипение горящего над жерлом огня; так мы поняли, что далекое бормотание порождали редкие огни огненных жерл. Миновав огненную яму со всей осторожностью, мы снова углубились во тьму… наконец новое бормотание оповестило нас о приближении к очередному языку пламени.

Напрягая внимание и силы, мы торопились вперед, стремясь поскорее оставить самую жуткую часть ущелья – насколько нам позволяла тьма и вездесущая опасность.

Тут я поясню, почему иногда говорю про огненные ямы, а иногда про жерла: огненные жерла извергали огонь, а в ямах пламя как бы уходило глубоко в землю.

Поясню еще, что бормотали отнюдь не все огненные жерла и ямы, но лишь некоторые – в зависимости от того, как горел в них огонь.

Теперь представьте себе нас с Наани, в горьком серном дыму прислушивающихся к бормотанию далекого жерла или к предельной тишине. Представьте себе, как, миновав одну из редких огненных ям, мы ныряем в кромешный мрак – или в серую мглу, если неподалеку уже виден следующий огонь. А вокруг черная ночь, и над нами скалы, сошедшиеся сводом над головой.

Тут нелегкое чувство, окрепнув, превратилось в предчувствие беды; и наконец Наани шепнула мне то, о чем уже давно догадывался мой дух: из глубин ночи к нам приближалась какая-то жуткая тварь, и ее отделяло от нас не столь уж большое расстояние.

Я немедленно решил, что это то самое Чудовище, что проснулось в великой пещере, вмещавшей горящее жерло; так ли было на самом деле или за нами погналась другая живая мерзость, сказать не могу; правда заключалась в том, что нас преследовал опасный враг.

Отправив Деву вперед себя, я приготовился встретить опасность, следовавшую за нами, и мы поспешили вперед. Дева весьма умело выбирала путь: собственным ее способностям помогала наблюдательность, ибо Наани училась у меня на ходу.

Так мы шли до конца седьмого часа и наконец услышали доносившееся спереди бормотание, говорившее о близости огненного жерла; скоро уже наши глаза различили красный огонь, а бормотание превратилось в ропот огня и приблизилось. Мы прибавили шагу, потому что предельно боялись Твари, неслышно преследовавшей нас.

Я то и дело оглядывался и принюхивался к воздуху, чтобы понять, не чудовищный ли слизень гонится за нами, но запах не становился более мерзким.

И все это время я сожалел в сердце своем, что мы не можем идти быстрее, потому что вокруг было очень темно, а мы и без того часто падали и ушибались.

Наконец мы приблизились к огненному жерлу, и я сразу же узнал это место по высокой корявой скале, поднимавшейся над огнем. Не теряя лишнего мгновения, я пригнул Деву к земле, и она повиновалась мне всем своим телом. Мы немедленно спрятались между камней, памятуя о том, сколько Чудовищ лежало возле этого жерла во время моего пути наверх.

Далее мы продвигались с предельной осторожностью, хотя следовало идти вперед по возможности быстро, ведь нас преследовало нечто ужасное. Когда мы обходили огненное жерло, я заметил на противоположном от нас утесе семерых чудовищных слизней; прижавшись брюхом к утесу, они прятали во тьме наверху чуткие головы, опустив огромные и мягкие хвосты на дно ущелья.

И тут Дева прикоснулась ко мне, указав на ближнюю к нам сторону ущелья. Три Чудовища прилипли к утесу, а четвертое горбилось на огромном карнизе и было видно нашим глазам.

Обнаружив себя в окружении, мы могли бы впасть в уныние и поддаться страху, но Дева не пала духом, а мною двигала огненная решимость; я намеревался выбраться из этого ущелья, чтобы потом со временем добраться и до нашего Великого Дома. Словом, прячась между скал и камней, мы отправились дальше и наконец миновали то место, так и не пробудив чудовищ, если они воистину спали.

Замерев на полмгновения на противоположной стороне огненного жерла, я поглядел вверх по ущелью, чтобы увидеть тварь, что преследовала нас. Но ничто не появилось из темноты, и я понял, что у нас еще есть небольшой запас расстояния.

Тут я должен заметить, что, находясь посреди целого скопища огромных слизней, мы не ощутили большой вони, и это привело меня в некоторое недоумение; в конце концов я решил, что лишь некоторые из этих тварей отличаются особым зловонием. Мысль эта смутила меня, потому что я рассчитывал и на нос, способный предупредить о появлении твари. Дух же пока безмолвствовал, ограничиваясь лишь внутренним предупреждением.

После этого мы шли вперед целый час, оставаясь в жутком напряжении. Трижды проходили мы возле огненных жерл, и каждый раз я останавливался на противоположной стороне, чтобы оглянуться назад, но ничего не видел, хотя дух мой уже подсказывал, что чудовище близко.

Слизни нам долго не попадались, не было их и возле трех огненных жерл; а воздух ущелья избавился от запаха мертвой плоти, не утратив горечи дыма и серы.

На середине десятого часа, когда мы с болезненной тревогой пробирались по весьма темному месту, вонь снова сообщила нам о приближении одного из чудовищ. Мы с Наани были в великом страхе, потому что опасались преследователя. Однако, как следует рассудив, я решил, что вонь, должно быть, исходит от другого чудища, прячущегося неподалеку во мраке. Я шепотом поведал об этом Деве; она согласилась, что такое возможно, однако поверить тому не могла – как и я сам.

Словом, мы торопились дальше – спотыкаясь, падая, ушибаясь, но страх заставлял нас не чувствовать боли. Останавливаясь, мы внимали ночи, однако до слуха доносились все та же зловещая капель да негромкое бормотание, свидетельствовавшее о том, что очередное огненное жерло неподалеку.

Это, конечно, принесло великое облегчение нашим душам; свет поможет заметить опасность и даже избежать ее. Ведь одна только обступившая темнота способна лишить человека отваги и убедить в собственной беспомощности, тем более когда он окутан ужасом и отчаянием. Зловоние тем временем становилось все гуще; я не знал, ждет ли нас великое чудовище возле огненного жерла или же гнусный запах свидетельствует о приближении преследователя. Словом, нам оставалось только торопиться, в своей усталости надеясь на то, что смерть не придет незаметно; от ужаса по спинам нашим бегали мурашки.

Мы уже не знали, чему верить: свидетельству духа или нашептыванию страха; однако, невзирая на испуг, нам оставалось только идти вперед. Воистину, воспоминание о тех жутких часах потрясает меня даже сейчас, о мой читатель… друг, всем сердцем сочувствующий мне.

Тут далекое бормотание огненного жерла донеслось до нашего слуха, и вот вдали загорелось неяркое пламя, давая нам возможность ускорить шаги, а вместе с ней и надежду.

Возле огненного жерла вонь сделалась чрезвычайно мерзкой, однако вокруг пламени не было ни единого слизня. Тогда мы действительно поняли, что находимся в предельной опасности, ибо преследователь нагонял нас.

Остановившись у рдевшего жерла, я поглядел вверх вдоль ущелья, однако Чудовища еще не было видно, и у нас оставалось некоторое время. Тогда я принялся разглядывать стенки ущелья, и Дева согласилась со мной: нам следовало забраться повыше.

Я очень внимательно осмотрел нашу сторону ущелья, а потом перебежал, чтобы по возможности разглядеть другую, и скоро вернулся назад, потому что мне показалось, что подъем окажется более легким на той стороне, где мы находились.

И я спросил Деву, готова ли она; бледная и утомленная, перепачканная слизью Наани оставалась непреклонной в своей решимости.

Забрав у нее связку рваной одежды, чтобы не мешала движениям, я зацепил узелок за ремни Дискоса, пребывавшего у моего бедра. А Дева стояла рядом со мной – побледневшая, забывшая про движение в страхе перед подползающей Тварью. Но прошло совсем немного времени, и мы уже карабкались по стенке ущелья, стараясь совершать подъем побыстрее.

Наани была первой, я следовал за нею, следя за подъемом и ее безопасностью, то торопясь подняться, то погружаясь в страх, ибо лезть было опасно, так как стены ущелья пребывали в сырости и оттого заросли мерзкой растительностью, становившейся под ногами скользкой; посему нам приходилось следить сразу за опорой для ног, хваткой для рук и за скоростью – если мы действительно надеялись сберечь собственные жизни.

Отчаяние подгоняло нас вверх, и я велел Деве не смотреть вниз – чтобы не дрогнуло ее сердце. Однако сам то и дело посматривал в сторону жерла, чтобы своевременно заметить преследователя, когда он вползет в пятно света.

Тяжелый подъем давался Деве с трудом, она начала слабеть, и я поднялся повыше по лику утеса, чтобы поддержать ее собственной рукой. Отдышавшись, почувствовав себя увереннее, она возобновила подъем. Наконец мы добрались до широкого карниза, находившегося высоко над дном ущелья, однако карниз был наклонным, и на нем от века почивали различной величины камни.

Тщательно осмотревшись, я заметил, что мы находимся на пути колоссальной глыбы, уже готовой обрушиться на нас при малейшем движении. Я остановил Деву движением руки, но страх оставил меня, только когда мы обогнули камень.

Уступ показался нам безопасным: ни одно чудовище не могло забраться сюда. Я попробовал утешить себя этой мыслью, однако обоим нам было известно, что огромные слизни умеют прилипать к стенам Ущелья, а посему способны добраться до нас. Более не отрицая очевидного, я сосредоточил свои мысли на том, как буду сражаться с чудовищем, если оно обнаружит нас. Я начал разглядывать разбросанные вокруг камни, и Дева немедленно заметила, что тот огромный камень можно будет столкнуть на слизня, который преследовал нас.

Негромко переговариваясь, мы вглядывались в глубины ущелья, однако пока до нас доносилось одно лишь зловоние.

Свет огненного жерла отсюда казался неярким, и мы не очень хорошо видели дно ущелья за дымкой испарений. С глубочайшим страхом, нервно дыша, мы ожидали появления Чудовища. Наани вдруг негромко вскрикнула, и я заметил какое-то движение по ту сторону огненного жерла.

В пятне света появилась чудовищная голова – белая в пятнах, – глаза на длинных столбиках были обращены книзу, тварь словно бы разглядывала нижнюю часть ущелья. Однако сие зрелище, жуткое для моего нынешнего ума, не казалось нам с Наани чем-то невероятным, ибо мы с ней уже успели навидаться всякого, как вам известно. Тем временем чудовище выползало на свет, и я увидел на колоссальной мертвенно-бледной туше какие-то болезненные пятна. Конечно, подобная окраска подобала жуткому обитателю великой тьмы, однако тела попадавшихся нам до сих пор слизней покрывала черная и блестящая шкура. Словом, выставив стебельки глаз, чудовищный слизень продвигался вперед, заглядывая между камнями и что-то выискивая. Страшно даже представить себе столь мерзкого и могучего преследователя.

Впрочем, кошмарная тварь была видна не столь уж отчетливо, время от времени части ее тела скрывались за клубами вырывавшихся из земли паров. Когда белая туша оказалась на свету, слизень запустил под оказавшийся поблизости камень длинный язык – тонкий и белый – и извлек оттуда змею, громадную по человеческим меркам, но казавшуюся червяком рядом с чудовищем. Невзирая на сопротивление, она немедленно исчезла в пасти колосса.

Потом слизень вновь приступил к поискам, попеременно обращая голову то к одному краю ущелья, то к другому – по этой детали вы можете оценить невероятный размер этого создания.

Глаза на стебельках поворачивались в разные стороны; облачком вырывалось дыхание, рождавшее нестерпимую вонь. Тварь снова запустила язык между камнями, поймав на сей раз змею едва ли не в тело человека толщиной; забившееся пресмыкающееся немедленно исчезло во рту слизня.

Тут я понял, насколько нам до сих пор везло – ведь мы вполне могли погибнуть от укуса такой ехидны в темной части ущелья; впрочем, возможно, змеи обитали лишь возле жерл, тем не менее было удивительно, что мы еще ни разу не встретились с ними.

Теперь чудовище было полностью освещено; пламя огненной ямы озарило бок слизня, так что я отчетливо различал морщины в шкуре, колыхавшейся при сокращении мышц.

Тварь внезапно остановилась и начала подбирать могучее тело, передней частью уже натекавшее на нижнюю часть утеса с нашей стороны ущелья. Распластавшись по камню, слизень пополз вверх. Сомнений не оставалось: тварь учуяла нас и намеревалась разделаться с нами.

Огромное существо пласталось вдоль утеса; двигаясь, тварь засовывала глаза в попадавшиеся ей пещеры. Растянувшаяся в длину мертвенно-белая плоть казалась теперь словно бы покрытой плесенью, волны мерзкого смрада то и дело накатывали на нас.

Оглядевшись – вверх, вниз, во все стороны, – я обратил взгляд к огромному камню, словно бы подрагивавшему на краю карниза. И на мгновение погрузился в полнейшее отчаяние; никакая сила не могла убить столь великую тварь.

Однако, не смея надеяться, я бросился к этой глыбе, а вместе со мной и Наани, хотя оба мы испытывали ужас перед тварью, лезшей наверх, чтобы убить нас.

Я навалился на камень изо всех своих сил. Но он даже не дрогнул. Мучительное отчаяние овладело мной: камень даже не шелохнулся. Тут и Дева добавила к моему усилию свой скромный вклад; задыхаясь, подбадривая себя возгласами – сохранять молчание было немыслимо, – мы толкали камень.

Вдруг он покачнулся, и мы напрягли последние силы. С резким оглушительным скрежетом глыба отделилась от наших рук и исчезла внизу. Я едва успел задержать Деву, пошатнувшуюся у края обрыва, потому что она вложила в эту попытку все свои силы. Грохоча о стены ущелья, скала падала вниз, и раздалось внезапное хлюпанье. Склонившись над краем скалы, я заметил, что глыба угодила прямо в тело чудовища и пронзила его, словно пущенное из пушки ядро.

Возопив от муки, тварь оторвалась от утеса и рухнула вниз, извергая мерзейшее зловоние. Ущелье наполнилось отголосками падения скалы, к ним добавлялся предсмертный стон слизня. Наконец чудовище стихло, но звуки не умолкали: отголоски их разбегались, разнося весть о нашем приключении в оба конца ущелья. Наконец стихли и отголоски, и на дне ущелья осталась белая гора, все еще подергивавшаяся в конвульсиях. На нас наползала жуткая вонь, словно бы извергнутая отверстой могилой.

Но мы оставались на месте, и я обнимал Деву – со всей лаской; ибо великий трепет еще одолевал ее.

Наконец Наани чуть успокоилась и с облегчением всхлипнула; не думайте, что я вел себя словно каменный. Великое счастье вселилось в мое сердце, вкупе с ощущением победы и безграничной благодарности.

Мы стали обдумывать спуск; нам предстояло сложное и опасное предприятие, ибо вверх загонял нас страх.

Прежде чем приступить к действиям, мы с Наани поднялись по карнизу повыше и удобно устроились рядом… Наани привалилась к моему плечу, и мы съели по две таблетки, напились воды и отдохнули. Наконец сила и отвага вернулись к нам; мы собрали снаряжение, Дева приспособила его к моей спине, и мы направились к краю карниза, чтобы еще раз оглядеться; но другого пути не было, приходилось спускаться возле мертвого чудовища. Решив это, я забыл об отвращении и немедленно занялся делом.

Остановившись на краю карниза, я лег на живот, спустил вниз ноги и позвал к себе Наани. Спускались мы, наверное, целый час, я помогал Наани как мог, и она следовала за мной с великой отвагой, заставляя себя сдерживать страх. Спускаясь, я все удивлялся тому, как мы сумели подняться наверх, пусть страх при этом и помогал нам.

Впрочем, взбираться легче, чем спускаться, и я в этом убедился на собственном опыте. Трижды мы отдыхали на уступах утеса, а потом продолжали спуск – неторопливо и с великой осторожностью нащупывая опору для рук и ног. Однажды во время спуска Дева лишилась всех сил и уже была готова упасть, но смолчала – удивив и восхитив меня своим мужеством. Конечно же, я немедленно поднялся повыше, крепко обнял ее и прижал к утесу, дабы она поняла, что я не дам ей упасть; но сила и отвага быстро вернулись к Наани, так что она благополучно спустилась вниз.

Оказавшись на дне ущелья, мы отметили, что от туши мертвого чудовища, казавшейся теперь уродливым холмом, нас отделяла какая-то сотня шагов.

Труп издавал мерзейшую, непотребную вонь, и огромное заплесневелое тело еще дергалось перед нами, не спеша расставаясь с жизнью. Шкуру чудовища густо избороздили морщины, на отвратительной белизне проступали тошнотворные пятна, и я поспешил увести Деву от Твари. Мы направились вниз по ущелью.

Потом мы шли два добрых часа, и я подбадривал Деву; она шла рядом со мной – тихая и доверчивая, но в моем сердце бушевала буря: ведь я теперь знал, что в этой части ущелья водятся огромные и опасные змеи. Я боялся – не за себя, а за Деву, которой нечем было защитить милое тело. Встревоженный, я наконец взял ее на руки, чтобы уберечь от всего, что могло прятаться среди камней.

Но Наани рассердилась, потому что я не предупредил ее о своем намерении; Дева боялась утомить меня… Однако она устала, а я был силен и настойчив.

Не сумев вразумить ее, я тем не менее не стал объяснять причин, невзирая на все сопротивление.

Увидев, что я не слушаюсь ее, Наани попыталась справиться со мной любовью и хитростью, однако, ответив ей поцелуем, я отправился дальше, не спустив ее с рук. Тогда она обиделась – потому что я не посчитался с ее желанием, и притихла в моих руках.

Так мы продвигались вперед. Через два часа пути темная часть ущелья закончилась, мы вышли из-под великой каменной кровли; воздух очистился от смрада, огненные жерла здесь изобиловали, и дым их поднимался вверх, не раздражая более горло.

Словом, стало совсем светло, и я вновь поставил Наани на ноги, но велел держаться позади меня: если бы нам попалась змея, то она не причинила бы мне вреда.

К этому времени прошло уже более девятнадцати часов после нашего пробуждения, потому что мы потратили много времени, спасаясь от слизня, и спускались по ущелью дольше, чем я поднимался по нему, ибо Наани не обладала достаточной силой и крепостью тела, чтобы выдержать столь великий труд и напряжение. Кроме того, три часа ушло у нас на приближение к обиталищу слизней. Словом, сил у нас оставалось недостаточно, чтобы можно было продолжать дневной переход.

Мы уже радовались тому, что вышли целыми и невредимыми из столь ужасного места; Наани даже время от времени брала меня за пояс – как за уздечку, – шутливым образом управляя мной… странное дело, ведь кони исчезли из этого мрачного мира в незапамятные времена; наверно, неосознанные воспоминания нашего времени заставили ее руки заняться милой игрой. Раз я даже повернулся, чтобы застать ее врасплох; счастливая Дева смеялась, и я с любовью обнял и поцеловал ее.

Потом мы принялись искать место, удобное для нашего сна и отдыха. И когда завершался двадцатый час нашего перехода, Наани указала на пещеру, находившуюся в добрых пятидесяти футах над нами в правой стене ущелья.

Я огляделся и заметил два огненных жерла возле полной теплой воды котловины; и весьма кстати, ибо мы с головы до ног были замараны грязью ущелья и нуждались в хорошем мытье.

Я велел Наани подождать внизу, а сам внимательно оглядел окрестности. Ничто не вселяло в меня тревогу, и я сказал Деве, что она может спокойно остаться внизу и последить за ущельем. Если появится что-нибудь опасное, я успею спуститься на ее зов.

Поднявшись к пещере, я быстро вернулся, обнаружив, что она вполне подходит для нашей цели: светлый и сухой приют лишен был щелей, в которых могли укрыться ползучие твари.

Услышав от меня о том, что пещера будет удобна для нас, Наани обрадовалась и почему-то задумалась. Но я был уже рядом с ней, ведь меня всегда охватывала тревога, когда Наани не было возле меня. Тут Дева объяснила мне, что сильно испачкалась в разной гадости, покрывавшей камни обиталища слизней, и собственное тело внушает ей теперь отвращение.

Прекрасно понимая чувства Наани, я подошел к полной теплой воды котловине; убедился в том, что она не излишне горяча, а заодно промерил глубину рукояткой Дискоса. Она не превышала трех футов, под слоем вполне пригодной для мытья воды виднелось чистое дно. Набрав в рот немного воды, я не обнаружил едких веществ и решил, что Дева может исполнить свое желание.

С этим я подошел к деве и сказал ей, что водоем вполне годен для купания и что она может вымыться, пока в ущелье не видно зверей и чудовищ. Тут Наани смутилась, опасаясь, что я оставлю ее; заметив это, я с поцелуем объяснил ей, что останусь рядом. Я велел ей поторопиться, и Дева повиновалась, прихватив с собой плащ, снятый с моих плеч; тогда я повернулся к ней спиной и замер, опершись на Дискос.

Наконец Дева погрузилась в воду и, приободрившись и согревшись, негромко запела. Вдруг пение прекратилось, Дева вскрикнула; не думая о ложной скромности, я мгновенно повернулся к ней и сразу увидел, что тревожит ее, потому что в котловине появилась змея. В мановение ока соскочив в воду, я поднял нагую Деву над водой, поставил на берег и сразу укрыл плащом. А потом бросился к змее и торопливым движением Дискоса убил ее, чтобы не скрылась среди валунов. Тварь, оказавшаяся толщиной в мою руку, наверное, вылезла из какой-то подводной норы. Вернувшись к Деве, я взял ее на руки, закутав плащом; сперва она плакала и трепетала после пережитого испуга, но скоро почувствовала облегчение и вновь готова была смеяться.

Так счастье вернулось к ней, и я успокоился, потому что мучительно испугался, обнаружив мою Деву в такой беде.

После, сняв с плеч ранец, я открыл его и велел Наани съесть две таблетки; она отказалась – если я не составлю ей компанию, и я охотно присоединился к ней, потому что в моем желудке было всегда пусто. Наани радовалась тому, что успела омыться, и более не испытывала отвращения к своему телу. А потом мы попили воды.

Когда мы закончили трапезу, она попросила, чтобы я передал ей пояс, который отошел к ней вместе с ножом; изящно перепоясавшаяся, босоногая, она сделалась такой хорошенькой; волосы самым очаровательным образом рассыпались по ее плечам, потому что через ущелье она шла, укрыв их под моим платком, и потому сохранила голову сухой и чистой.

Тут я еще отчетливей вспомнил ее нагую красу; мне и в голову не приходило, что моя Дева может казаться сразу святой и полной всего земного. Потом я никогда не позволял себе вспоминать этот миг, потому что всегда считал, что обязан проявлять мудрость в подобных вещах – и в этом со мной согласится всякий муж, изведавший истинную любовь.

Однако Дева немедленно вернула меня в чувства самым разумным образом: она велела мне встать и быстро и ловко сняла с меня панцирь. А потом приказала мне раздеться и вымыться, пока она будет приглядывать за ущельем. Взяв Дискос, Наани оперлась на него самым воинственным образом, но не без озорства, глубоко скрытого в ее душе. И я велел ей быть осторожной с великим оружием, ибо оно умело сражаться лишь в моих руках и знало, как причинить вред всякому, кто попытается воспользоваться им.

Наани кивнула в знак того, что слышит меня, и все же, побаиваясь оружия, ощущала, что оно дружелюбно к ней. Так она осталась на страже, милая и стройная Дева в спускавшемся до самой земли плаще; великое оружие в ее маленьких ладонях казалось еще более огромным, тем самым напоминая мне о собственной силе. Не подумайте обо мне плохого, но я воистину был рад этому: мужу подобает гордиться собственной силой, не проявляя при этом высокомерия к тем, кто слабее его.

Я вымылся, не спускаясь в воду, потому что не хотел наткнуться в водоеме на другую змею. Умыв лицо, я зачерпнул шлемом горячей воды, облился и растер тело руками; в воде явно были растворены какие-то соли, которые помогали моим стараниям, потому что кожа казалась очень гладкой под моими ладонями.

Покончив с делом, я сполоснул в воде платок, выжал его и вытер тело досуха, а потом снова выполоскал ткань и прикрыл ею свои чресла, чтобы соблюсти приличия.

Когда я сказал Деве, что готов, она подошла и с поцелуем передала мне Дискос; а потом велела мне встать возле ближайшего огненного жерла – так, чтобы, охраняя ее, я не ощущал холода ущелья, который, впрочем, был здесь едва заметен.

Я предложил Наани свою помощь, но она не пожелала принять ее, ибо эта работа принадлежала ей по праву, и велела мне исполнять обязанности защитника. Тогда я взял свою капризницу на руки и с любовью обнял ее, на этот раз не страшась, что причиню ей боль, – потому что на мне не было панциря. Она поцеловала меня с нежностью и любовью и немедленно выскользнула из моих объятий, чему я и не думал противиться. Напоследок, поглядев на меня полными любви глазами, она пожала мне обе руки и, не уступая своему сердцу, отвернулась, чтобы немедленно заняться стиркой.

Сперва она взяла мой жилет, быстро и умело сполоснула его, а потом, приблизившись ко мне, расстелила жилет на горячем плоском камне возле огненного жерла. После она занялась моим сменным жилетом.

Сполоснув его, она разложила оба жилета рядом… Выложив сушиться всю мою одежду, Наани занялась стиркой своей собственной.

Когда она разложила свои вещи сушиться, сердце мое вдруг поняло, что Дева все это время была одета в мой грубый для ее кожи подпанцирный костюм. Вязаная шершавая ткань, конечно же, раздражала ее тело, а я расхаживал в мягкой одежде, хотя давно мог отдать ей второй жилет.

Немедленно воспылав гневом на себя самого, я устыдился того, что заставил ее идти в неподходящей одежде, даже не подумав об этом. Еще более было мне обидно то, что, зная свое неудобство, Наани ничего не сказала мне о нем.

Однако к раздражению примешивалась и великая нежность; трудно было не заметить всю самоотверженность ее возвышенной любви. Словом, сердце мое раздиралось противоречивыми чувствами, ибо орган этот норовист в груди человека – мужчины и женщины. Итак, Наани терпела ради меня, стремясь сослужить мне тайную службу и до поры скрывая ее.

Повернув одежду на горячем камне, она занялась моими ушибами. А потом села отдохнуть, и я оглядел ее милые ноги и растер их мазью; особой нужды в этом не было, однако прикосновение к этим маленьким ступням всегда радовало меня.

Когда вещи высохли, Наани вернула их мне и попросила повернуться спиной и побыстрее одеться. Когда я почти закончил с делом, она подошла и встала передо мной в подпанцирном костюме, стройная и изящная. Я привлек ее к себе и поцеловал, но Наани сразу же отошла от меня, чтобы принести мой панцирь, и помогла мне застегнуть все застежки, очень тихая и серьезная.

После, когда я оказался в полном вооружении, она взяла меня за руку и опустила ее себе на талию, припала к моей груди и приготовила губы для поцелуя, и были они полны боли и счастья. Поглядев на меня из-под полуприкрытых ресниц, она вдруг негромко рыкнула, изображая свирепого зверя, чтобы я не надеялся на второй поцелуй; я рассмеялся от всего сердца, удивленный такой игривостью, а Дева бросилась ко мне в объятия. Рычание это получилось столь милым, что я частенько просил повторения, однако она возвращалась к этой игре, лишь находясь в соответствующем настроении.

После Дева отодвинулась от меня – я, как всегда, не противился – и велела мне охранять ее, пока она вымоет снаружи свой плащ, потому что внутри он остался чистым.

Плащ высох очень быстро, потому что вода не проникла в него; потом я помог Деве забраться в пещеру, передал ей снаряжение и плащ и поднялся туда сам, прихватив с собой камень, который по нашему обычаю пристроил у входа в пещеру.

Воистину мы предельно устали, ибо прошло уже двадцать и три часа после нашего пробуждения. Как было заведено, Дева положила мне под голову ранец и кисет, а сама взяла вместо подушки свой узелок. Потом Наани подоткнула вокруг меня плащ, убедилась, что Дискос в моих руках, после этого с миром поцеловала в губы, подлезла под плащ, излучая покой и любовь, и отошла ко сну.

Я проснулся через восемь добрых часов. Вода шипела, и проснувшаяся Наани готовила завтрак. Приподнявшись на локте, я убедился в том, что камень остался на месте, и слегка поворчал оттого, что она не разбудила меня. Обменявшись поцелуем, мы приступили к трапезе. Поев, мы собрали пожитки, спустились вниз из пещеры и отправились в путь.

В тот день мы шли восемнадцать часов и ели и пили через каждые шесть часов, как обычно.

На четырнадцатый час я заметил, что Дева очень устала, хотя я и старался идти помедленнее. Тогда я взял ее на руки – а она, как всегда, отказывалась, опасаясь, что утомит меня. Но я не обращал внимания на протесты, посмеивался и нес ее, как младенца. Вообще-то ей нравилось у меня на руках, только Наани всегда боялась, что я слишком устану.

Я нес ее тогда четыре часа, и на восемнадцатом мы спустились к той части ущелья, где находился уступ, на котором по пути вверх по Ущелью, прежде чем уснуть, убил паука, как вы, быть может, помните. Я помог Деве взобраться на карниз, который вновь послужил нам убежищем; спали мы спокойно и не претерпели вреда.

Теперь на нашем пути нередко попадались огромные скорпионы, иногда вовсе не собиравшиеся уступать мне дорогу; ленивые и жирные, они были с человеческую голову; я отбрасывал их в сторону добрым пинком, словно мяч, убив при этом троих. К счастью, меня защищал панцирь, ведь жало такого насекомого сулило верную смерть.

Повсюду мы замечали змей, однако они не приближались к нам, потому что я старался держаться открытых мест, а всякая вредоносная живность обычно укрывалась в темноте между огромных камней. Дева всегда шла за мной, по уже проверенному пути.

Иногда я нес Наани, и она обращалась к воспоминаниям о прежних днях нашего невероятно далекого прошлого; возможно, вы сочтете странным, что мы говорили о нем в столь жестоком и опасном пути, ведь мы принадлежали к тому грядущему веку, а не к нашему настоящему, и сегодняшнее бытие казалось нам, окруженным грозными опасностями, всего лишь сном, туманным видением; тем не менее, покидая то ущелье, мы много говорили о настоящем; чаще всего это случалось, когда какая-нибудь фраза пробуждала воспоминания, забытые благоуханные сны. Поймите же, насколько святой была эта память для нас. Она казалась далеким туманом, внутри которого сияют золотые огни, священным страданием духа… так тихий рассвет вселяет в сердце непонятную и сладкую боль.

Однажды Дева даже всплакнула у меня на руках – совсем тихо, стараясь, чтобы я ничего не заметил. Я промолчал, усматривая в ее слезах понятную скорбь по отцу и людям Малого Редута, навсегда оставшимся в отдаленном крае, и был прав, потому что Наани вскоре почувствовала облегчение, утерла глаза и уютнее прижалась ко мне.

Примерно в середине второго дня мы миновали пещеру, где я спал по пути наверх; я сказал об этом Наани, и она выразила намерение заглянуть туда, однако для этого следовало влезть по скале на добрых двадцать футов, и я не хотел, чтобы она без необходимости рисковала своей милой жизнью.

По пути мы нередко замечали странных тварей, таившихся между камнями; они не приближались к нам, однако я держал Дискос наготове; глаза мои всегда смотрели по сторонам, уши были настороже, а дух всегда помогал мне.

Теперь, когда ущелье привело нас вниз, Дева удивлялась теплу и густоте здешнего воздуха. Она даже пролила немного воды – как было и со мной, – пока не привыкла к столь бурному кипению.

Закончив каждый переход, мы спали по восемь часов в безопасном месте, а потом шли снова, и Дева охотно слушала мои рассказы о стране, к которой мы приближались.

Наани нередко задавала вопросы; она уже предвкушала свидание с морем – как счастливый ребенок, никогда не видевший его.

Мы все еще находились в ущелье, посреди огненных ям и жерл; и пламя тут и там вырывалось из земли, освещая стены ущелья, которые вновь погружались в тень, после того как угасал язык огня. Нередко свет и бормотание огненных ям сменялись предельной темнотой. Время от времени мимо нас проползала змея, пробегал громадный скорпион, а порой некое движение в тени очередного большого камня извещало меня о затаившемся чудище, поэтому я держался настороже и всегда держал наготове Дискос.

На шестом часу четвертого дня я показал Деве уступ, на котором в первый раз заночевал в ущелье.

Еще пять часов мы шли во мраке, и на одиннадцатый час вдали показалось зарево. Взяв Деву за плечи, я показал ей далекий отблеск огней ждавшей нас великой страны.

И мы побежали вниз, спотыкаясь и оступаясь, но это не останавливало нас: с детским счастьем мы бежали к свету. А на двенадцатый час перехода перед нами открылся чудесный Морской Край.

Глава ХIII

Путь домой вдоль берега

Наконец мы вышли из скорбного и унылого ущелья, прорезавшего великие горы, которое я называл про себя Восходящим Ущельем. И остановились – сразу же у подножья гор.

Возбужденно дыша, Наани оглядывалась вокруг, и в глазах ее сияли изумление и ликование – ведь позади нас остались области, полные великих ужасов.

Потом она обернулась, поглядела во тьму ущелья, испугалась и бросилась к свету Страны Морей, вновь остановилась и вновь поглядела назад – с трепетом и облегчением, – удивляясь простору и великому морю. Охваченная радостным изумлением, она то смеялась, то плакала и все время оглядывалась по сторонам, полной грудью впивая живительный плотный воздух: ведь за всю свою жизнь она никогда не видела сразу столько света.

Оба мы ощущали, что здесь незачем шептать, как во тьме унылой теснины, и Дева, как ребенок, закричала, чтобы ей ответило эхо; милый голос ее таял на широком просторе.

И от темных гор за нашей спиной к нам вдруг принеслось эхо, и мы немедленно оглянулись, оттого что звук этот был и похож на настоящее эхо, и чем-то отличался от него. В нем угадывались мрак и ужас, так что мы бросились бежать и наконец, задыхаясь, остановились лишь там, где ощутили себя полностью свободными от чар ущелья, от странной власти его, источник которой – как нам показалось тогда – лежал где-то в сердце великих гор.

После мы принялись искать плоскую скалу и, заметив высокую глыбу, забрались на нее и сели есть и пить, хотя, невзирая на переполнявшее нас счастье, не забывали об осторожности, то и дело оглядываясь вокруг, чтобы не попасться на глаза Горбатым.

Радуясь ясному свету и огромному морю, Дева засыпала меня вопросами. Восторг наполнял все ее существо; впрочем, к радости ее примешивалась и старинная боль – память о нашем времени и о свете, о любви и разлуке. А там пришли слезы, и Наани припала к моей груди, но ненадолго, так велико было наше счастье.

Воздух Земли Морей, густой и душистый, сладостный для наших ноздрей, все еще пьянил Наани. Тот, кто испытал на собственной шкуре холод и мрак вечной ночи, легко понял бы нас.

Вдруг, забыв про восторги, она вновь вспомнила нечто из нашего общего прошлого – древнее светило, величаво освещавшее ночи наших нынешних дней своим неярким светом. И немедленно вернулась в то будущее время – всем существом своим, столь близким мне и в радости, и в печали.

Морской простор напоминал Наани о наших оставшихся в неизмеримых глубинах прошлого беспредельно далеких днях, и я следовал ее примеру; а ведь в моем одиноком путешествии к ней море осталось словно бы незамеченным.

И мы сидели на камне, вспоминая древние дела, происходившие в мире, поверхность которого осталась высоко над нами – под куполом вечной ночи. Увы, доступные мне скудные словеса не позволяют передать вам и тени тех терзаний и восторгов, которые мы пережили тогда.

В нескольких милях слева от нас у подножия гор лежал густой туман; сквозь облако это мне уже пришлось пройти на пути своем, и Наани принялась расспрашивать меня; и я рассказал ей все, что знал о нашем дальнейшем пути. Кроме того, Наани удивляли вулканы, повсюду освещавшие морские просторы; их высота и величие вселяли в ее душу восторг и вместе с ним странное смирение. Потом я обнял ее, такую милую и очаровательную, чтобы поцеловать, и она отвечала мне… не прекращая расспросов между поцелуями.

После третьего пылкого и жаркого поцелуя она положила мне на плечи свои нежные руки, такие красивые на серой броне, и в милом упрямстве попыталась заставить меня отвечать побыстрее… а я не мог удержаться от новых поцелуев. После она захотела спокойствия, села на камень и велела мне повернуться, чтобы достать гребень из ранца на моей спине. А потом принялась расчесывать волосы, а я сидел, говорил и шутил, ощущая в своем сердце давно забытую легкость. Хотя я и страшился горбатых людей и чудовищных животных, обитавших в Стране Морей, но больше не ощущал испытанного наверху ужаса, ведь в этой стране правила Природа и сюда не было входа силам воплощенного Зла.

Потом, когда Дева расчесала волосы и начала их укладывать, я попросил, чтобы она оставила их на плечах; мне так нравилось, и Дева улыбнулась мне и с радостью исполнила мою просьбу.

К этому времени восторг уже оставил нас, мы собрали снаряжение и отправились вниз – в Страну Морей; мы шли добрым шагом, быстро, но не утомляясь; я намеревался выспаться по эту сторону от облака пара, которое располагалось – как вы помните – неподалеку от берега моря.

Сначала мы шли вдоль подножия гор – шесть долгих часов, и нам еще оставался добрый час пути, ведь вместе с Наани я не мог идти так быстро, как прежде. Словом, когда миновал шестой час нашего пребывания в Стране Морей, закончился и восемнадцатый час дневного перехода, и нам пора было искать место для ночлега.

Вскоре мы заметили высокую скалу с плоской вершиной, на которую было нетрудно забраться; площадка наверху нее была в два моих роста в любую сторону. Чувствуя себя в безопасности, мы ели и пили, а потом уснули, подстелив под себя плащ, – на то была воля Девы, согревшейся в этом краю.

Проспав семь добрых часов, мы одновременно пробудились и, сев на ложе, новыми глазами – и с новой радостью – увидели друг друга в этом теплом свете. И Наани бросилась ко мне в объятия, и я был счастлив; мы воистину нуждались в ласке.

Потом Наани сделала завтрак, вода шипела на удивление сильно и быстро; мы ели, пили и были полностью счастливы, а за разговором Дева поглядывала по сторонам, впитывая взглядом все чудеса неизвестной страны, я же вглядывался в области более близкие, чтобы не пропустить приближения беды.

Тем временем Наани обратила мой взгляд к горам, которые рассекало Ущелье. Только теперь, ощущая душевный покой, я вместе с ней воистину осознал, насколько чудовищными они были; колоссальная стена уходила вверх, исчезая в темной ночи, которую не могли нарушить огни этой страны.

Впрочем, нечто подобное я замечал и на пути к Малому Редуту, однако теперь у меня было легче на душе, и я мог поделиться с Девой своими впечатлениями.

Занятые разговором, мы не спешили с едой, пришлось даже поторопиться, потому что негоже было поддаваться расхлябанности. Быстро спустившись со скалы, мы отправились вперед бодрым шагом. И вскоре услышали далекое шипение пара и бурление кипящих вод; сей странный звук, поскольку я уже слышал его, не встревожил меня – в отличие от Девы. Я успокоил ее, и мы вместе погрузились в туман.

Сквозь густое облако мы шли более трех часов, и Дева держалась за моей спиной, чтобы случайно не ступить в кипящую лужу. А я направлял наш путь вдоль берега моря, оставляя воду по правую руку.

Воистину это море кипело; повсюду виднелись горячие водоемы, так что трудно было сказать, море ли рядом с нами или еще одна бурлящая котловина. Боясь ошибиться, мы шли весьма осторожно.

Вокруг нас булькала, бурлила, шипела и свистела вырывавшаяся из глубин вода. Нередко казалось, что где-то неподалеку, сотрясая саму землю, шевелится неведомое чудовище; потом наступала полная тишина, и в окружавшем нас безмолвном тумане где-то далеко выводила свою писклявую и унылую нотку какая-нибудь одинокая струйка пара.

В начале четвертого часа пути мы вышли из густого облака, оставив позади и свистящие, и ревущие воды. Густое облако сначала превратилось в редкий туман, а потом мы наконец вышли на открытый воздух.

Дева сразу же увидела деревья, невысоким леском протянувшиеся по правую руку от нас, вдоль берега моря. Увидев деревья, она пришла в восхищение, ей хотелось срывать ветви и листья, рассматривать их, вдыхать аромат. Высокие растения, подобных которым ей не приводилось видеть в той жизни, пробуждали в сердце Наани тени древних видений. Словом, она как бы оказалась вдруг в милом сердцу уголке тайных мечтаний.

Когда миновал шестой час нашего пути, мы остановились в удобном месте, съели таблетки и выпили воды, а потом Дева попросила, чтобы я отвел ее к теплому водоему и постоял рядом, но спиной к ней.

Она умылась, насладившись отрадно чистой водой, а потом сама стала на стражу, пока я занимался тем же самым делом. После мы продолжили путь, говорили о том и об этом, но я держался внимательно, а Деве сказал, чтобы и она не забывала о бдительности.

Так прошли семь добрых часов, и мы приблизились к ярко пылавшей у моря горе – той самой, что согревала меня, пока я спал на дереве.

Я затянул переход на целый час, потому что хотел, чтобы мы отдыхали и ели в том самом месте.

Когда мы подошли к дереву, Наани попросила, чтобы я помог ей взобраться на ветку, на которой я ночевал; там мы и съели наши таблетки. Мне было приятно ее стремление – ведь ничем плохим оно закончиться не могло. Наверху я показал ей то место, где лежал; Наани попыталась отыскать на коре дерева отметины, оставленные моим панцирем, а после уселась, ела и пила, в безмолвии разглядывала огненный холм, и я не тревожил ее словами.

Додумав свою думу, она припала к ветви и поцеловала то место, где я лежал. И Дева вдруг извлекла нож, срезала кусок коры, спрятала его на груди – на память – и была этим довольна.

Потом, спустившись на землю, я рассказал ей о великом звере. Тут она вскрикнула и сама показала мне борозду, оставленную чревом чудовищной твари; видны остались и незатоптанные следы, позволившие мне прикинуть величину зверя: по сравнению со слизнем это существо можно было считать небольшим, пусть оно и обладало рогами и твердой кожей.

Наблюдения Девы напомнили мне о том, что с тех пор, как я побывал в этом месте, прошло только семнадцать дней; факт этот показался мне странным и непонятным, поскольку, на мой взгляд, миновало куда больше времени – полного великих трудов и событий. Впрочем, не следует забывать и о том, что в день моего пути подчас укладывалось два, а то и три обычных.

Потом мы продолжили прерванное путешествие, и после двенадцатого часа я, как всегда, хотел понести Деву. Однако Наани сказала, что следующие шесть часов пройдет собственными ногами, избавив меня от лишних усилий. Но я понимал, что в таком случае она лишится всех сил через день или два, а нам следовало спешить, и посему позволял ей идти не более двенадцати часов каждый день, а потом брал на руки; дело в том, что, рожденная в Малой Пирамиде, Наани была не столь крепка от природы, как женщины Великой Пирамиды; кроме того, жуткий месяц, проведенный ею в одиночестве и голоде на просторах Ночной Земли, весьма ослабил ее.

Словом, когда я вновь поднял ее, Дева удивилась крепости моего тела и духа. Истинно так: я был силен и велик телом; наверно, и воля моя оказалась под стать физической силе, иначе я просто не смог бы вывести Деву из этих мрачных краев. Слушая Наани, я радостно улыбался, мне было приятно ее восхищение.

Устроив Деву поудобнее, я вдруг подумал, что прикосновение панциря может оказаться болезненным для нее. Я спросил ее, и, увидев, что от меня не отделаться, она призналась. Тут я почувствовал гнев и на себя, и на нее – потому что не указала мне на мою оплошность. Я опустил Деву на землю и велел показать плечи; на них обнаружились синяки, потому что ей часто приходилось лежать в моих объятиях, ударяясь о жесткий панцирь.

Поцеловав ее, я немедленно обратился к делу, ибо стремился одолеть намеченное расстояние, прежде чем настанет пора искать место отдыха. Следовало считаться и с огромными птицами, которых я видел над этой пустошью. Хорошенько подумав, я велел Деве надеть порванное платье поверх костюма: оно могло бы смягчить прикосновение моих доспехов к ее милому телу.

Но Дева не захотела делать этого, и я не стал заставлять, мне не хотелось к чему-нибудь принуждать мою милую капризницу. Все же Дева придумала способ избежать синяков, я тут же согласился с ней, но подумал, что Наани давно могла бы – при желании – сообразить это.

Плотно укрыв мою грудь и руки сложенным плащом, мы устроили для Девы уютное гнездышко. Наани сама все сделала, а потом поднялась ко мне на руки, и мы возобновили путешествие. Наани то говорила со мной, то молчала. Кажется, она поплакала немного, вспомнив о своем отце и народе. Дева не глядела на меня, и я не мог увидеть ее слез; впрочем, она очень скоро забыла печаль и довольная лежала на моих руках.

Когда прошло три часа, она попросила, чтобы я поцеловал ее. Я выполнил ее просьбу с великой нежностью и уважением, понимая святые мысли, владевшие ее сердцем.

Губы ее ответили мне с великой нежностью, и я понял, что в душе Девы шевельнулись старинные воспоминания. Наани вдруг прошептала мое прежнее любовное имя, и я увидел, что в глазах ее сверкают древние, давно погасшие звезды.

На исходе четвертого часа с Девой на руках я увидел вдали одну из чудовищных псевдоптиц, которых заметил здесь среди огромных камней и скал на пути в ту сторону. Я немедленно укрылся вместе с Девой между двумя глыбами, и птица, не заметив нас, исчезла вдали в несколько прыжков, являвших собой нечто среднее между прыжком и полетом. Должно быть, вес тела не позволял ей подняться в воздух.

Тут я вдруг вспомнил, что видел в Могучей Пирамиде книгу с картинкой, изображавшей подобную птицу. В ней утверждалось, что подобных существ не видали на просторах Ночной Земли уже два десятка тысячелетий, они считались вымершими, как мы говорим теперь. Выходило, что они спустились вниз – в сей теплый край, где обрели новую жизнь, дав тем самым пример людям. Кто знает, быть может, в грядущем веке люди изобретут способ добраться из Пирамиды в эти глубины… Быть может, остатки человечества обретут новое место для жизни и в те времена, когда даже Ночную Землю поглотят горький холод и вечность… Однако это всего лишь фантазия, ибо как сумеют великие множества одолеть столь ужасный путь? Но вернемся к повествованию.

Я выглянул из-за камней лишь после того, как птица исчезла вдали; мы заспешили вперед, внимательно оглядываясь во все стороны. Должно быть, именно здесь и гнездились эти чудовища, потому что за последующий час мы встречались с ними не менее двадцати раз. Сняв Дискос с бедра, я приготовил оружие. Много раз нам с Наани приходилось прятаться в узких щелях среди камней и скал. На исходе пятого часа я вдруг услышал внезапный шум за своей спиной – мы как раз вышли на открытое пространство… Одно из этих чудовищ уже приближалось к нам – оно, видимо, пряталось неподалеку. Услышав и учуяв нас, оно мчалось к нам неуклюжими тяжеловесными прыжками. Я огляделся, но убежища не нашел; Дева поспешно спрыгнула на землю, а я выхватил Дискос и успел торопливым взглядом заметить, что нож уже зажат в ее руке и она готова прийти мне на помощь. Однако я не мог быть спокойным в бою, зная, что Наани в опасности. Поэтому, обхватив ее за плечи, я пригнул Наани к земле вниз лицом, укрыл плащом и стал перед ней, опустив забрало шлема, – чтобы птица не ударила меня в лицо.

Истинно, птица одолела сотню шагов в два огромных прыжка. Дискос взревел, извергая огонь, и огромная тварь замерла на мгновение, но, тут же опомнившись, без промедления нанесла мне слева удар клювом; длинный, в мою руку, он мог бы пронзить мое незащищенное тело. Однако клюв чудовища звякнул по панцирю, и оно ударило еще раз – так, что я даже пошатнулся. Но когда птица собралась заняться мной по-настоящему, я ловким движением Дискоса поразил ее в плечо – туда, где огромное кожистое крыло присоединялось к правому боку. С хриплым карканьем чудище отступило назад и забилось на камнях. Чтобы побыстрее покончить с врагом, я подбежал к птице, но тварь вновь ударила клювом в мою сторону – так, что мне пришлось отпрыгнуть. Через мгновение, получив новую возможность приблизиться, я расколол череп птицы, и она умерла очень быстро и без лишних мучений.

Распростершаяся на камнях полуптица была покрыта кожей и напоминала скорее летучую мышь наших времен. Воистину она оказалась огромной, величиной с молодого коня, а острый клюв грозил верной смертью неосторожному. Словом, я был весьма рад тому, что на этих камнях осталась лежать она, а не мое собственное тело. Чудовище еще дергалось и содрогалось, расставаясь с жизнью. А я поспешно вернулся к Деве, следившей за происходящим, обнял ее, огляделся и, взяв ее на руки, продолжил путь.

К середине шестого часа нашего путешествия по каменистой пустоши мы приблизились к неглубокой реке, через которую я, как вы помните, переправлялся после того, как покинул древний летучий корабль. После нападения чудовищной птицы мы видели еще двух ее товарок – к счастью, вдалеке, – и я решил, что мы вышли из родных для них мест.

Потом я перешел реку вброд, держа на руках Наани и прощупывая свой путь древком Дискоса. Я чувствовал себя непринужденно, разве что пришлось обойти одну глубокую яму.

Когда мы оказались на другом берегу, пошел уже двадцать второй час нашего бодрствования: дело в том, что мы довольно долго пробыли на дереве.

Мы приближались к россыпи крупных камней, за которой начинались леса, – если вы еще не забыли мой рассказ о путешествии в эти края. Теперь нужно было отыскать огненное жерло, чтобы я мог высушить нижнее белье; они уже давно не попадались, но, к счастью, скоро мы набрели на невысокую – в человеческий рост – горку, окруженную горячими камнями.

Поцеловав Деву, я поставил ее на землю. А потом тщательно огляделся и увидел, что нам ничто не угрожает. Дева помогла мне снять панцирь, а потом и высушить одежду.

Пока вещи сохли, она приготовила воду и таблетки, велела мне сесть возле нее, и мы ели и пили в низинке, неподалеку от горячей горки.

Я был очень голоден, как и всегда, – ведь таблетки не наполняли желудок; но, закончив с трапезой, поймал на себе веселый взгляд Девы, которая со смехом и лаской спросила, не пусто ли у меня в животе.

Я понимал, что ей хотелось накормить меня, но есть было нечего, потому что мне и в голову не приходило убить в пищу какое-то животное, а растения и корни мы есть опасались, чтобы не заболеть.

Однако то, что кажется странным мне нынешнему, было вполне естественным для меня будущего. Возможно, человечество успело забыть все способы пропитания, вполне привычные для нас, людей начальных времен, в каковые мы и живем, хотя искренне считаем свой мир древним.

Впрочем, хотя нам и в голову не приходило добывать себе пищу охотой и потребности наших тел удовлетворялись таблетками, думаю, была и другая причина. Осмелюсь предположить, что таблетки поддерживали душу и плоть в таком состоянии, над которым Силы Зла были властны в меньшей степени.

Тем не менее я не помню, чтобы во время Приготовления мне запрещали есть что-либо или велели питаться одними таблетками; быть может, подобное считалось тогда очевидным, ведь не говорят же в нашем мире взрослому человеку, чтобы он не ел навоз. Надеюсь, вы согласитесь со мной: каждому веку присущи собственные тонкости, непонятные для людей из других веков и тем не менее очевидные и естественные для современников.

Итак, Дева смеялась, с глубокой любовью сожалея о том, что не в силах накормить меня, и я смеялся вместе с ней… так уж устроено мое сердце, читатель. Я надеюсь, что, прочитав эту повесть, ты поймешь, что мы с тобой друзья; более того, знай, что, попав в беду, ты мог бы рассчитывать на мое сочувствие и помощь – кем бы ты ни был, – но только в том случае, если ты из тех, кто предпочитает Добро Злу. Так отнесись же ко мне с добрым сочувствием, ведь я во всем откровенен с тобой. Быть может, ты еще не родился, когда я писал эти строки, но когда-нибудь в будущем ты прочтешь их и поймешь, как я любил Наани. А теперь, укрепившись в дружбе, продолжим рассказ.

Поцеловав меня в губы, Дева вновь обещала, что устроит мне истинный пир, когда мы вернемся в наш Могучий Дом; она обещала посильно помочь мне и тоже стать обжорой. Это лишь прибавило веселья, ибо для подобного определения Наани была слишком изящна, хотя я вполне мог бы съесть целиком лошадь, как говорят в наше время. Так мы ели, пили, говорили и оглядывались, чтобы никто не смог подобраться к нам незамеченным… а потом Дева сказала, что одежда моя высохла, и помогла мне побыстрее одеться и надеть панцирь, который только что протерла, с радостным сердцем оторвав тряпку от своей изношенной одежды. Наконец, оказавшись в полном вооружении, я ощутил, что уверенность вернулась в мое сердце; оставаясь без панциря, я всегда боялся внезапного нападения.

После Дева разместила на моих плечах ранец и кисет, а я, как всегда, не выпускал из рук Дискос. И мы продолжили путь, чтобы найти пригодное для сна место. Обыскав окрестности, мы так и не обнаружили подходящей пещеры, однако нашли высокое и ветвистое дерево с голым снизу стволом. Я помог Деве взобраться на первую ветвь – ей пришлось стоять на моих ладонях. Когда она оказалась в безопасности, я отстегнул от ранца и кисета одну из лямок и перебросил их Деве, обхватившей ею ветвь. Поймав нижний конец, я поднялся вверх. Мы залезли повыше – туда, где ветви росли очень густо. Там нашлось удобное для сна место; Дева разложила плащ на почти сросшихся ветвях, и мы легли, но сперва я привязал Наани к ветке; но Дева моя отказалась закрывать глаза, пока я сам не поступлю подобным же образом.

Тогда Наани поцеловала меня, и мы отошли ко сну, ощущая великую усталость – ведь прошло полных двадцать два часа после нашего пробуждения.

Через восемь часов мы восстали от глубокого сна – как бы в одно мгновение; однако мне кажется, что Дева проснулась все-таки раньше; обменявшись нежным поцелуем, мы приступили к завтраку.

После я залез на самую верхушку дерева и старательно огляделся, однако ничего опасного ни вблизи, ни вдали не заметил.

Спустившись к Деве, я объяснил ей, что вокруг царит тишина и покой. Собрав снаряжение, мы спустились на землю; конечно, мне пришлось помочь Наани. И тут моя Единственная, чуточку опередив меня, запела негромким голосом; гибкая, стройная, она ступала по земле с удивительным изяществом.

Высокое счастье охватило тогда мое сердце; трудно было даже поверить в то, что сия очаровательная Дева дарована мне. Эти легкие ноги, изящный стан, милые черты и любовь ко мне, которой было полно все ее тело, заставляли меня лишь мечтать о новых объятиях.

И тут я вдруг понял, что Наани напевает древнюю мелодию наших с вами нынешних дней, не звучавшую на Земле целую вечность. Я не сразу осознал причину, по которой эта песня так потрясла мое сердце, как и то, что некогда любил ее.

А потом покой и тишина древнего, еще знавшего луну мира, разом окутали меня. Я распознал старинный любовный напев, голос Девы иногда осекался, ибо слова не всегда могли раздвинуть заслонившие память вуали. Тут кровь вострепетала в моих жилах, а горло стиснула память о давних рыданиях. Следом пришла глубокая печаль, а с нею сгустился золотой туман памятной издревле любви. Во всем величии возродилась она тогда в моем сердце, и в тот миг я понял, сколь многое мы забыли, считая, что помним все прежние радости и печали.

И я смотрел на мою Единственную невидящими глазами, зная, что и она плачет – не от боли, от прилива воспоминаний, в которых смешивались Нежность, Печаль и Любовь. Все, Что Было, и То, Чему Не Пришлось Совершиться. Все, что возвышает нас Духом к Извечному Свету, рассеивающему серые сумерки жизни, к запредельному покою и тишине, к далеким негромким напевам, доносящимся из-за тенистых гор, воздвигнутых временем и забвением. Итак, Дева плакала, глядя вперед, – но не от скорби, а горделиво подняв голову, словно бы озаренную истинной Славой. Голос ее иногда прерывался, покоряясь воспоминаниям, а она шла и пела, как победительница, и пусть лицо ее было в слезах, вся душа моей Девы открывалась тогда передо мною – чистая и удивительная в своих тревогах и радостях.

Мне казалось, что она и не замечала, что поет; Наани словно погрузилась в думы, и высокий дух открывал перед нею все чистое, истинное и благородное.

И вдруг песня ее зазвучала с истинной силой, словно не было вечности. Милые, безумные, вдруг возникшие заново воспоминания несли с собой чудо и боль, которых еще не знали среди людей, которых не знать более никому… не знать этой любви, утраты, тоски, не знать пролетевших несчетных веков, и прошлого счастья – во всем его очаровании, – и страшного расставания… всего, что сгинуло в бездне лет.

Мне уже почти казалось, что вокруг нас негромкими отголосками зазвучали голоса милых, давно ушедших друзей… Воспоминания окружали меня – как и Деву. Слезы жгли мои глаза, а она шла между редких деревьев и скал, как будто окруженная светлым ореолом, рожденным пламенем древних закатов. И я казался себе сразу и человеком будущего, и собой, пишущим эти строки, а рядом со мной была только Дева. Не могу назвать ее Наани или Мирдат, обе они сливались в мою Единственную, и за обоими смешавшимися обличьями я видел возле себя единственный дух.

Потрясенный видением, я ощущал, что все вокруг меня делается нереальным, уступая место воспоминаниям. И все вдруг рассеялось, и, вернувшись в Страну Морей, я заново поглядел на Наани… а она все шла – между одиноких деревьев и скал.

Ощутив на себе мой взгляд, она повернулась и, протянув ко мне руки, поглядела на меня с такой любовью, словно бы нуждалась только в моих объятиях. И в сердце моем царила все та же святая потребность; ибо во всей вселенной не могло быть большего чуда, чем наша встреча после вековечной разлуки.

Подбежав друг к другу, мы остановились – молча, ибо не было слов, способных передать то, что наполняло наши сердца. Надеюсь, вы сразу поймете меня, ибо случается всякому человеку испытывать мгновения немоты, пусть и не настолько великой.

Наконец мы успокоились, Наани даже развеселилась, и мы продолжили путь.

Все, что я уже поведал вам, во многом открыло для вас душу Девы, а я не знаю подобной ей в целом мире. Только и ты, читатель мой, скажешь так о своей любимой. Такой видит свою единственную всякий мужчина, знающий истинную любовь. Так говорит сама природа человеческого сердца.

Возможно, ты скажешь, что моя Дева была раскрасавицей. А как же иначе? Но ведь и ты захочешь, чтобы я признал красоту твоей Дамы. И это справедливо; мужчине нетрудно понять мужчину: ведь все мы любили, радовались и верили – каждый своей единственной…

Некоторое время спустя мы оказались возле укрытой деревьями скальной котловины, которую теплый ключ наполнял водой, припахивавшей какими-то солями.

Дева сказала мне, что хочет вымыться, и я решил, что место вполне подходит для этого. Опробовав воду, я обнаружил, что она мягка и вполне пригодна для наших намерений, хотя и отдает едкими щелочами.

Когда мы оба омылись, Дева попросила меня повернуться к ней спиной; Наани словно бы забавляло то, что я не могу ее видеть, потому что плеска воды я не слышал, хотя простоял спиной к ней достаточно долго.

Наконец я спросил ее, что она делает, и Наани ответила, что еще не закончила свой туалет. Однако я вдруг понял, что она дурачит меня. Я обернулся; Дева сидела на камне, должно быть, не переменив позы с тех пор, как просила меня отвернуться. Я даже чуть рассердился и укорил Деву в шутливом тоне, вежливо и ласково, потому что знал ее настроение и причины его.

Потом я сказал Наани, что люблю ее, но что сейчас пора продолжать путь.

Однако она ответила мне гримасой, поэтому я подошел к ней, чтобы вселить в Наани повиновение. Веселая и лукавая, она не хотела ничего слышать и, зажав себе уши, вновь запела, изображая, что не хочет слушать меня.

Я отвел руки Девы от ушей, осторожно поцеловал их, а потом прикоснулся к ее поющим губам, чтобы прекратить эту сладкую муку. Не добившись успеха, я наконец подхватил ее на руки – вместе с узелком – и так и унес, босую; а волосы Наани рассыпались по моей броне, рождая восторг в моей душе.

Оказавшись у меня на руках вопреки собственному желанию, Наани сперва от неожиданности смиренно покорилась мне, а потом вдруг рассердилась. Но я не обращал на ее настроение особого внимания, мне только хотелось изменить его, и волосы ее на сером металле были удивительно прекрасны. Наконец она притихла в моих руках и успокоилась. Я понимал, что она не в духе, однако, не испытывая уверенности, не стал задумываться.

Когда мы удалились на добрую милю, она подставила свои губы для поцелуя, и я поцеловал их с великой любовью, потому что она была так мила мне. И Наани сказала мне самым обычным тоном, что умнее будет вернуться за ее обувью, которую я забыл возле котловины, поднимая ее на руки. Тут уж я оторвал тонкую ветку от оказавшегося рядом дерева – розгу, которыми в наше время порют мальчишек, – и левой рукой пригрозил Наани, чтобы выразить этим свое недовольство. Она тут же прекратила капризничать и устроилась у меня на руках.

Мы вернулись за обувью Девы, и она притихла в моих руках, но не в покое и смирении сердца, а потому что такова была ее прихоть.

Обувь Девы осталась возле воды, Наани скоро обулась, не приняв моей помощи, а потом связала волосы на затылке, чтобы из духа противоречия спрятать их от моего взгляда, ведь она превосходно знала, как мне нравится, когда они рассыпаются по ее плечам.

Я лишь молча смотрел на нее, и Наани торопливо глянула на меня, чтобы узнать, почему я так поступил. Но я качнул головой, улыбаясь ее капризу, и Наани отвернулась от меня.

Мы отправились дальше, и Дева нередко отходила от меня, но не шалила и не пела.

Воистину, Девам дано знать многое, что творится в сердце мужчины; знание это таится в глубинах женского сердца, и подруга нередко понимает своего мужчину лучше, чем знает себя он сам, и находит собственные пути, чтобы пробудить внутреннюю суть любимого.

И все же, растревожив в душе его глубины, о которых он даже не подозревал, Дева пугается. И в душе ее совершается бунт, сопровождаемый странным смирением. Так любовь влияет на ее природу. Так говорю я и прошу вас задуматься над моими словами.

Дева не забывала о своих обязанностях во время путешествия, однако держалась в стороне. На шестом часу она сноровистой рукой приготовила воду и таблетки, однако села поодаль от меня.

Не стала она и подносить свои таблетки к моим губам для поцелуя; но ела задумчиво, откусывая понемногу, словно погрузившись в какие-то размышления или оттого, что не испытывала голода.

Словом, мы ели и пили в молчании, и я глядел на Деву с некоторой горечью в сердце и не без тревоги.

И Наани не глядела на меня, но сидела, потупив глаза.

Вспоминая это, я считаю, что поступил правильно, не обратив на это внимания и позволив ей самой справиться со своим настроением, глупым и милым одновременно, так что я уж и не знал, ругать мне ее или хвалить – ведь Наани была мне мила во всем.

И я решил не обращать на нее внимания, предполагая, что меня ждет успех: ведь моя причудница все-таки лукаво поглядывала на меня из-под полуприкрытых ресниц, но я старался не замечать этого.

Потом она занялась собой и распустила свои волосы по плечам, искушая их очарованием мои глаза, но я как бы не интересовался тем, что Дева делает со своей прической.

Наконец она решила все же заговорить и, занявшись снаряжением, привлечь мое внимание. Я отвечал ей ласково, но отстраненно, чтобы проучить и поддразнить мою капризную и любимую красавицу.

Теперь, доказав, что я вполне могу обойтись без нее, я вдруг заметил, что все посматриваю на нее; такую милую, добрую и тихую, что я более не мог отвечать молчанием на ее заигрывание. Решив закончить это, я обнял ее, однако Наани изобразила обиженную добродетель и уклонилась от моих объятий. Прежде мне казалось, что я сделал что-то не то, но теперь понял, что она играла со мной. Так бывает среди людей, ведь мы с ней беспредельно любили друг друга и, вне сомнения, понимали, насколько глупо ведем себя. По-моему, Наани чуть улыбалась себе самой. Впрочем, мы скоро вернулись к прежней откровенности. Но любое невнимание теперь весьма беспокоило нас.

Так продолжалось наше путешествие, и Дева шла то передо мной, то чуть справа и все время молчала, но шла быстро, милая и изящная.

Нередко мы миновали странные места, я показывал их Наани и рассказывал, каким видел все это, находясь в терзаниях и сомнениях.

Наани слушала меня очень внимательно и качала головой, давая понять, что слышит меня; лишь однажды она поглядела на меня с истинной лаской, а потом вновь замкнулась в своем капризном достоинстве.

На двенадцатом часу мы вновь остановились, ели и пили, и Дева умело и ловко служила мне, как будто я был ее господином.

Потом мы вновь продолжили путь – в молчании, – и я уже не знал, терпеть ли еще или сказать, чтобы она прекратила свою игру, начинавшую несколько угнетать меня.

В конце концов я подошел к ней и обнял. Не противясь, она выслушала мои увещевания, но не обнаружила раскаяния; впрочем, дух мой знал, что она во всем рядом со мной.

Потом я отпустил ее и остался с ней рядом, тем не менее Наани скоро отошла от меня – вполне естественным образом, но так, чтобы я это заметил.

На четырнадцатом часу нашего путешествия я увидел перед собой скалу, на вершине которой лежал древний летучий корабль, о котором вы, конечно же, не забыли.

Когда мы подошли поближе, я поглядел на Наани и заметил, что она молча смотрит наверх, но ничего не говорит мне.

Я захотел рассказать ей о моих приключениях на скале и о чудесном воздушном корабле, целую вечность пролежавшем здесь. Сперва меня смущало ее поведение, однако я знал, что Наани навсегда отдала мне свое сердце – и не капризы ее определяют наши истинные отношения.

Словом, я показал ей некогда летавший корабль, построенный в Могучей Пирамиде. Однако на сей раз Наани не задала мне вопросов, ограничиваясь кивком.

И я объяснил Деве, что этот древний корабль провел на скале не менее сотни тысячелетий, он лежал наверху ее, как казалось нам, людям того века, с начала времен; впрочем, мы оба прекрасно знали, что началом Того Века было окончание нашего.

Обо многом поведал я тогда своей Единственной, упомянул и о двух Горбатых людях, которые гнались за мной.

Она молчала, пока я не приступил к рассказу о схватке, но тут немедленно обернулась ко мне и с тревогой спросила – прежде чем сумела осознать это, – не ранили ли они меня. Так Дева впервые проявила свою заботливость после нашей размолвки. Я отвечал ей полным великой любви поцелуем, и она с радостью подчинилась мне и прижалась к моей груди, забывая про собственное недавнее упрямство.

Спустя некоторое время я по обычаю взял Деву на руки, чтобы пронести ее последнюю часть дневного перехода и дать как следует отдохнуть. Какое-то мгновение она сопротивлялась, но, сдавшись, спокойно лежала в моих руках.

Так я шел четыре часа, внимательно оглядываясь по сторонам; ведь мы вступили в ту часть Страны Морей, где нетрудно было встретить Горбатых людей.

Тем не менее ничто еще не предвещало беды. Повсюду царил покой, который нарушало только далекое бурчание высоких огненных гор; нас окружали жизнь и тепло, а воздух был свеж и чист. Мы наконец спустились с высот, над которыми поднималась скала с древним кораблем, и вступали в леса, подходившие к берегу. То и дело вдоль нашего пути теснились группы невысоких огненных горок, извергавших огонь и шум, бурлили огромные кипящие ключи; вокруг вновь запахло листвой, посреди лесов то и дело взрыкивали невысокие горящие холмы, и голоса их таяли, оставляя негромкий ропот, наполнявший весь воздух Страны Морей.

На восемнадцатом часу я ощутил, что грохот огромных вулканов сделался громче, и увидел над собой в кромешном мраке обе огненные горы, сотрясавшие землю на моем пути к Наани.

Вы сочтете странным, что я пишу так, словно они появились внезапно. Однако я заметил их издали – и до тех пор они казались подобием остальных, ведь огнедышащие горы находились здесь повсюду.

Итак, путь привел нас к подножью этих гор, и я увидел их словно заново, как некое чудо, равно потрясавшее душу и рассудок.

Внутри этих гор постоянно бушевали чудовищные силы природы, сотрясавшие землю на многие мили вокруг. И не думайте, что их окружал пепел и прах: повсюду росли высокие деревья. Лес поднимался по склонам горы, не обнаруживая ущерба от горячих камней: от вершины вниз пролегала долина, отводившая вниз потоки расплавленного камня. Тут я понял, что эти вулканы вообще не выбрасывали пепла.

Впрочем, в других частях этой земли огненные горы извергали холмы лавы и пепла, но не всегда, и причины тому я не знал, хотя она, конечно же, существовала, оставаясь скрытой от моих глаз. Не следует искать в этом какую-то особую тайну; хорошенько подумав, я наверняка сумел бы отыскать дюжину объективных причин такого явления.

Когда своим чередом пришел восемнадцатый час пути, мы приблизились к великим горам, и, не опасаясь падающего огня, я принялся искать убежище для сна и нашел пещеру в боку великой скалы, уютную и сухую; вход в нее располагался футах в двадцати над землей. Внимательно осмотрев ее, я помог подняться Наани, которая занялась таблетками и водой, а я тем временем, как обычно, принес снизу внушительный камень, чтобы поставить его при входе.

За едой Наани все смотрела на огненные горы.

А я рассказывал ей о своем путешествии; о том, как проходил мимо этих пылающих гор, освещавших мой путь в новом и незнакомом краю, словно колоссальные факелы.

Наани все еще молчала, но дважды или трижды посмотрела на меня с теплотой и любовью, немедленно пряча глаза, когда замечала на себе мой взгляд.

Потом Дева расстелила для нас плащ, а я тем временем пытался заметить поблизости что-нибудь живое и опасное, кого-нибудь из Горбатых в особенности; впрочем, ничто не могло вселить в меня опасение за наши жизни.

Поверьте, я тщательно оглядел все вокруг; пещера располагалась в отвесной скале, футах в двадцати от ее подножья, но, как я сказал, мы устроились очень удобно. Из пещеры видны были далекие горы, находившиеся не менее чем в дюжине миль от нас; к ним тянулся густой лес, причем кое-где в нем зияли проплешины – там, где живой полог прорвала упавшая с неба скала или огонь. Романтические чащобы исчезали в тумане; кое-где блеск воды среди деревьев выдавал озерцо.

Далее крутой склон переходил в террасы, и обе покрытые лесом горы уходили вверх, навстречу вечной ночи, в сердце которой пламенели их вершины – остававшиеся примерно на половине пути между нынешним миром и древним, давно позабытым, оставшимся в двух сотнях миль над нами.

Высоты приковывали к себе внимание; скорбные, жуткие, озаренные красными отблесками и прячущиеся в тенях, они, как мне кажется, не могли вмещать жизнь, которая просто не сумела бы подняться наверх по высоким отрогам. Скажу только, что случайный гость тех мрачных и неведомых высот мог бы скитаться по ним целый век.

Закончив свои наблюдения, я обернулся и обнаружил, что Наани молча ожидает, пока я лягу. Конечно, она тут же потупила взгляд и смолчала; в конце концов ничего не сказав ей, я лег и положил Дискос возле руки, как делал всегда.

Наани, как обычно, устроилась у моего бока.

Тут я понял, что, невзирая на все капризы, она хочет быть рядом со мной. Потом Наани, стараясь шевелиться неслышно, поцеловала мой панцирь, потому что нуждалась в поцелуе, однако не хотела, чтобы я знал о нем.

Ощутив в сердце своем новый прилив нежности, я ничего не сказал ей, а только ждал.

Наконец дыхание Наани сделалось ровным, и она погрузилась в сон – тихо, словно малое дитя, усталое и беззаботное.

Ну а я не спал, ощущая постоянные сотрясения скалы под нами; их производило не гаснущее внутри мира пламя, сохранившее жизнь на земле.

А потом и я погрузился в сон; пробудившись от приветливого шипения воды, я немедленно открыл глаза и узнал по своему циферблату – несколько напоминавшему часы нашего времени, – что провел во сне семь добрых часов. Конечно же, перед этим я успел убедиться, что с Наани ничего не случилось и камень остался на своем месте у входа в пещеру.

Потом я съел свои таблетки и выпил воды, и Дева сделала то же самое.

Закончив с трапезой, я выглянул из отверстия пещеры и не заметил ничего такого, что могло бы встревожить меня, лишь вдалеке на северо-западе стадо странных обличьем зверей брело от побережья к внутренним землям.

Отчасти уверившись в безопасности предстоящего пути, я пристегнул Дискос к поясу, и Дева помогла мне надеть на спину ранец и кисет. Потом мы спустились – я, как всегда, помогал Наани – и продолжили путь.

Теперь, возвращаясь, я смотрел на все другими глазами, и край этот казался мне похожим на какой-то чудесный парк, сотворенный искуснейшим и воистину божественным мастером.

Внутренние силы мира действовали здесь повсюду; в одном месте они выжигали землю, в другом дробили ее, в третьем образовывали горячее озеро. Повсюду били вверх струи пара, выводившие привычную песню. Небольшие рощи сменяли друг друга, на прогалинах между ними высились одинокие деревья. То и дело нам попадались невысокие огненные холмы – не выше обычного дома; за три часа мы насчитали семь штук. Два из них не проявляли особого пыла, но остальные пять извергали из недр своих огонь, дым и пепел, производя вокруг себя небольшие опустошения. Одна из этих горок с громким шумом разбрасывала во все стороны камни; раскаленные комья перекрывали наш путь, и нам пришлось повернуть ближе к берегу. Там, как мне помнится, было много деревьев, среди ветвей которых застряли камни, заброшенные туда этой разгорячившейся горкой. Словом, повсюду видны были свидетельства внутренней жизни и силы. Всякий раз, останавливаясь, мы ощущали, как земля содрогается под нашими ногами.

Вдруг до наших ушей донесся низкий и гулкий грохот, исходивший откуда-то из-за скал; над ними на фоне гор поднялся столб кипящей воды высотой в сотню футов, а то и в три; в нем как щепка плясала огромная глыба – величиной с целый амбар. Когда напор воды ослабел, камень рухнул вниз, производя тот грохот, который мы слышали.

Я помнил этот звук по своему пути в ту сторону, однако тогда мне показалось, что источник его находится ближе к берегу, не видел я и струю, ведь мы с Наани углубились, наверно, на полмили от берега к внутренним землям этой страны.

Некоторое время мы рассматривали огромный фонтан, не приближаясь к нему, – потому что струя разбрасывала вокруг себя россыпь мелких камней. Гейзер кашлял и грохотал в глубинах земли, ворчал, рыдал и булькал, и с глухим мычанием огромная глыба снова поднялась вверх, поблескивая гладкими боками в свете вулканов, – круглая, как чудовищный мяч.

Наконец струя опустилась вниз с великим кашлем и грохотом вод, пляшущая скала снова низверглась с высот, и мы смогли подойти поближе. Гулко стукнув о камень, глыба исчезла в глубокой котловине, из которой била вода. Признаюсь, я до сих пор не могу понять, почему она до сих пор не разбилась… возможно, что всякий раз камень этот опускался в бурлящую воду. Мы с Девой долго дивились этому зрелищу – куда более удивительному, чем я сумел описать. Но мешкать далее было уже ни к чему, и я дал знак, чтобы Дева последовала за мной; не успел я отвернуться, как она за моей спиной направилась к огромному фонтану.

Я замер на месте от удивления, а Дева приблизилась к жерлу; тут струя замычала, и я понял, что вода опять поднимается, и бросился вслед за Наани, но, заметив это, она лишь припустила к чудовищному фонтану.

Я поймал Деву между великих скал, у самой огромной котловины, откуда извергались воды; столб кипящей воды вырастал над нами, превращаясь в море, вставшее на дыбы… не знаю, как нам удалось спастись: поток уже нависал над головами и вот-вот должен был, обрушившись, раздавить нас. Весь воздух вокруг нас сотрясался… голос фонтана казался громом.

Подхватив Деву на руки, я побежал во всю прыть, уже не надеясь спасти наши жизни. И едва я выбежал из-под рушащегося водяного навеса, взметнувшаяся вверх глыба упала с высот и разбилась о камень за моей спиной, осколки зазвенели по моему панцирю и заставили меня пошатнуться. Но я лишь плотнее прижал Деву к груди, защищая ее своим телом, и потому успел вынести из беды.

Наконец я смог поставить Деву на ноги, а она даже не заметила, насколько близко от смерти мы побывали по ее вине; не заметила она и того, что я едва избежал ранения. Словом, Наани радостно смеялась, хотя мне было не до смеха: сердце мое окаменело от ужаса за нее, к тому же я был слегка оглушен ударами, нанесенными осколками камня. Любовь недалека от безрассудства, и я понимал, что Наани нужно вывести из этого настроения, даже если мне придется при этом причинить боль ее милому телу, чтобы вернуть к естественному благоразумию, – однако не мог сделать этого, ведь Дева смеялась так радостно и казалась настолько изящной, что даже ее причуды были милы моему сердцу. Возможно, мои слова напомнят и вам о днях вашей любви. Тем не менее я пытался урезонить Наани, однако на все мои уговоры она отвечала только полным блаженства смехом.

Наконец мы отправились дальше, и Дева часто отходила от меня, пела и плясала по пути. А я молчал, ощущая, как мне не хватает ее любви и нежности, тем более после подобного испытания. Вы бы и сами почувствовали нечто подобное, совершив подвиг ради любви вашей Девы и не встретив взаимопонимания с ее стороны.

Итак, я слегка приуныл, ощущая раздражение от полученного удара, а быть может, и от любовной дурости, напавшей на Деву. Словом, сердце мое страдало и любило; но как прекрасны такие размолвки! Не знающий их человек был бы немногим лучше муравья или машины.

Ну а когда пришел шестой час, мы остановились, ели и пили, а потом направились дальше, повернув от двух огромных огненных гор и оставив их за спиной вместе со всеми окружавшими просторами… спокойствием лесов, шумом гор и постоянным сотрясением земли.

Во время последнего привала Дева самым изящным образом обвила свои волосы вокруг головы и принялась лукаво поглядывать на меня; однако я решил не обращать внимания, и в конце концов Наани распустила их по плечам так, как мне нравилось, – и при этом напевала.

Тем не менее я молчал и старался не смотреть на нее с любовью, не проявлять удовольствия, замечая ее милые шалости: мне хотелось, чтобы она просто шла рядом со мной и прекратила эту разделявшую наши души игру.

Словом, мы шли вперед, а Дева старалась добиться, чтобы я обратил на нее внимание; она нередко пела, и песни ее иногда казались мне странными; и все же они говорили о любви, как и песни нашего века… истинно, на земле существует только одна песня, просто в разные времена ее поют чуть иначе.

Однако вскоре я оставил эти мысли и обратился к другим. Увы, дух мой ощущал, что нас ожидает какая-то опасность. Вспоминая Горбатых, я все время оглядывался вокруг и просил Деву держаться поближе – ведь за окружавшими нас деревьями могла спрятаться любая тварь.

Однако Наани не подходила близко ко мне, поэтому я снял Дискос с бедра и старался не оставлять ее. Дева как бы не замечала этого, однако не забывала о том, что должна заботиться о снаряжении.

Проявляя сугубую осторожность, я велел ей не отходить от меня, однако Наани не слушалась и часто удалялась в сторону; истерзанный страхом за нее, я наконец поймал ее и попытался образумить, но она не захотела слушать меня и метнулась прочь в то самое мгновение, когда я выпустил ее.

Сердце замерло в груди моей: в чаще что-то шевелилось, а Дева бежала навстречу опасности.

И я бросился следом за Девой, окликнул ее – но не слишком громко, чтобы неведомая тварь не обратила на нее внимания, но Наани, ничего не замечая, бежала так быстро, что я гнался за ней с полминуты, ведь она побежала первой, а мне мешал панцирь.

Поймав, я тряхнул Деву за плечи и указал на деревья, под которыми до сих пор шевелилось это самое нечто. Тут она незаметным движением вырвалась из моих рук и с истинной вредностью бросилась именно в то самое место. Охваченный тревогой и ужасом, я бросился следом за ней и, вложив все силы в движение, немедленно поймал Деву, которая вновь начала сопротивляться. Тогда, взяв ее на руки, я побежал прочь от зловещей тени.

Наконец деревья начали редеть, и я заметил, что мы приблизились к реке, через которую, как вы помните, я переправился на плоту. Я обрадовался, предвкушая безопасный отдых на острове, но тем не менее не забывал о своих намерениях: опустив Деву на землю, я не отпускал ее руки.

Наани словно бы успокоилась у меня на руках; трепеща всем телом, она припала лицом к моему панцирю. После, когда она перестала дрожать, я поцеловал ее – близкую, прячущую глаза – в покорные губы.

А потом и она сама захотела меня поцеловать, и я ответил на ее поцелуй, и Дева вновь превратилась в мою Собственную и обрела присущую ей природную рассудительность.

Как только Наани вернулась к привычной сдержанной и естественной манере, мы поспешили к реке – я никак не мог забыть про шевелящуюся тень и хотел, чтобы мы поскорее соорудили плот и перебрались на маленький остров, где я уже ночевал один раз. В тот день я намеревался ограничиться коротким переходом, потому что остров был безопасным и хорошим местом для сна.

Услышав от меня об острове, Дева пришла в великий восторг, ибо там я ночевал по пути к ней; ей было интересно и перебраться туда на плоту.

Мы спустились к воде; там, на самом берегу, оставались те два ствола, которые послужили мне плотом. Я показал их моей Единственной, и Наани уронила над ними слезу, а потом срезала тоненькую веточку и спрятала ее на память.

Мы решили хорошенько оглядеться вокруг, чтобы найти такое дерево, которое можно было бы срубить. Дева ради этого забралась на оказавшийся поблизости камень с плоской вершиной.

Почти сразу Наани крикнула мне, что видит дерево, пригодное для наших целей, в сотне шагов отсюда, и мы вместе направились за ним; Наани хотела помочь мне, однако я отнес ствол, словно перышко, и положил возле остальных. После мы отправились за ветвями; я срезал их с живых деревьев, осторожно и разумно действуя Дискосом.

Положив ветви в качестве поперечин, я связал стволы лямками и поясами, сделав вполне подходящий плот – никакое чудовище не смогло бы добраться до нас из воды.

Закончив плот, я столкнул его на воду; Дева помогала, ибо сооружение мое оказалось весьма тяжелым. После этого я воткнул в песок заостренную ветвь и зацепил плот за сей шаткий причал.

Теперь нужен был шест, чтобы толкаться вперед; и меня встревожило, что тот, которым я пользовался на пути туда, исчез со своего места около обоих стволов, где я оставил его, надеясь, что сумею вернуться тем же самым путем.

Исчезновение это заметно обеспокоило меня и заставило поторопиться. Попросив Деву перенести ранец, кисет и свой сверток на плот, я принялся разыскивать взглядом тонкое деревце. Одинокая жердь торчала почти рядом с плосковерхой скалой, на которой расположилась Дева. Пока я занимался делом, Дева стояла на страже и не закрывала рта. Пока внимание мое было поделено между ее милой болтовней и собственным спешным делом, дух мой ощутил приближение опасности. Дева почувствовала то же самое; она вдруг умолкла и посмотрела на меня с некоторой тревогой… Едва я взял шест в руки, позади нас в густых зарослях послышался топот.

Я немедленно оглянулся. К нам приближался Горбатый человек, коренастый и могучий. Я не успевал вовремя достать Дискос; враг уже тянулся к самым моим ногам, поэтому я ударил Горбатого острием шеста, глубоко вошедшим в его тело. Горбач испустил вой, в котором мешались животные и разумные нотки, и вцепился в древко, нанесшее ему жестокую рану. Тем временем я выхватил Дискос и буквально в одно мгновение раскроил его едва ли не на две половины – не без жалости в сердце.

Враг мой умирал, но в лесу топотали новые ноги, и я торопливо обернулся к Деве. Наани стояла за моей спиной и держала в руке нож. Обхватив Деву левой рукой, я двумя прыжками перескочил вместе с ней на вершину скалы и немедленно повернулся назад, ибо из-за деревьев толпой валили Горбачи.

Кажется, их было чуть более двадцати – около двух дюжин, – и я понял, что мы умрем, ибо не может один человек устоять в подобном сражении, сколь бы силен и быстр он ни был.

Впрочем, я не отчаивался… сердце мое переполняли великий страх за Наани и сливавшаяся с ним высокая радость. В тот день я был готов на подвиг ради нее. Вы скажете, что подобные чувства и такая любовь сродни сердцу варвара. Быть может, вы правы, но я человек, а именно так, не иначе, подобает поступать людям.

Тот, кто осудит меня, осудит все человечество… тщетны любые речи, пусты всякие сожаления: нельзя считать добродетелью нерешительность – тот, кто первым убьет врага, получает шанс дожить и до конца сражения. Так было всегда, есть ныне и будет до конца времени… нельзя уцелеть, цепляясь за столь любезные многим сердцам возвышенные идеалы.

Но лучше будет вернуться от размышлений к повествованию. Горбатые бежали удивительно быстро, первые уже лезли на скалу, словно пантеры, которые молча берут добычу; впрочем, я заметил, что все они несколько ниже ростом только что сраженного мной. Воистину, тогда я весь превратился в скорость и мысль: быстрыми движениями Дискоса скосил головы троим Горбачам, а четвертому нанес смертельный удар в лицо металлическим сапогом. Всей своей силой, всем боевым мастерством пытался я сохранить наши жизни.

После начала сражения миновало буквально несколько сердцебиений, но времени перевести дыхание не было. На скалу вскочили еще трое Горбатых; один ударил меня камнем, зажатым в руке; броня моя зазвенела, и я отшатнулся, все же успев сразить одного из врагов.

Наани поймала меня за руку и помогла устоять, и я убил Горбача, державшего камень, – в тот самый миг, когда он собрался нанести мне второй удар. Снова укрепившись на ногах, я обратился к третьему врагу. Ему было некуда деваться – даже если бы это и входило в его намерения, – но он издалека прыгнул на меня. Вовремя увидев его, перехватив Дискос обеими руками, я поразил Горбатого в среднюю часть тела, раскроив его еще на лету. В это мгновение из-за края скалы вылезли еще двое… кто-то из них схватил меня за ноги, и я рухнул на спину, получив жестокий удар, пока тело Горбатого еще находилось в воздухе. Перелетев через меня, мертвая туша рухнула на скалу и, перевернувшись, свалилась вниз.

Падение потрясло меня, а руки Горбачей тянулись к краю скалы. Невзирая на все старания ранить их, я попадал только по камню и лишь по счастью не повредил оружие. Но в тот самый миг, когда они готовы были стянуть меня на землю, я нанес добрый удар, отхватив плечо одному из них. Высвободившись из его хватки, я жестоко ударил металлическим каблуком по пальцам другого и раздробил их.

Я ощутил, что Наани помогает мне подняться на ноги, заметив мою неуверенность. Тут Горбатые хлынули на скалу. Нам повезло: они могли залезть лишь с одной стороны, остальные стороны камня оказались крутыми и гладкими. Это и помогло нам спастись.

А пока я стоял, преграждая путь врагам, и рубил их, быстро вращая Дискосом… великое орудие светилось и ревело, заставив врагов отступить. Я бросился вперед, пользуясь растерянностью нападавших, и поразил переднего; получив удар в голову, он умер, еще не осознав, что произошло. Но сам я оказался в ужасном положении: Горбачи окружили меня со всех сторон и принялись молотить меня камнями. Получив тяжелые удары в грудь, спину и голову, ощущая, как проминается под ударами металл, я решил, что пришел миг моей смерти. И тут до меня донесся горестный вопль, вырвавшийся из уст Девы; голос ее заново воспламенил во мне жизнь. Серая мгла ярости заволокла все кругом, а я рубил, и рубил, и рубил – забыв обо всем, кроме врага. А когда пелена рассеялась, вокруг на скале валялись убитые Горбачи, и Наани поддерживала меня; кровь текла по моему телу из ран, панцирь был покрыт глубокими вмятинами.

И я медленно повернулся к ней; Наани поняла, что я собрался спросить, цела ли она, но сердце ее терзалось: ведь я был настолько изранен. Воистину, я отменно сражался и не знал только, цела ли она.

Сознание быстро вернулось ко мне, однако я предельно ослаб и едва стоял на ногах. Теперь нужно было только добраться до плота и оттолкнуть его от берега.

Медленными движениями приблизившись к краю скалы, я огляделся, чтобы убедиться в том, что Горбатые убрались прочь; Дева помогала мне не упасть.

В этот момент появились последние враги, их было пятеро. Горбатые ползли, стремясь застать меня врасплох. Собрав все силы, я оторвался от Девы, потому что должен был вступить в эту схватку, пока еще мог это сделать. Первым же ударом я поразил одного из Горбачей в голову; он упал бездыханным, однако же я ослабел в большей степени, чем мог предположить; ноги мои подкосились… Так, стоя на коленях, спиной привалившись к камню, я пытался отразить натиск врагов, впрочем, робевших перед Дискосом, который двигался теперь в моих руках не столь уж быстро.

Тут Наани торопливо спустилась со скалы и забежала за спины Горбатых; я хотел крикнуть ей, чтобы она устремилась к плоту, но даже голос покинул мое тело; впрочем, нас ожидала скорая и окончательная разлука: некому будет впредь защитить ее, некому будет показать ей дорогу к Великому Редуту.

Наани что-то крикнула Горбатым, и я понял: она хочет отвлечь их от меня. Однако враги не обращали внимания на нее; они подступали все ближе и ближе, и один из них нанес мне страшнейший удар, едва не проломив своей чудовищной лапой мой панцирь. Откинувшись на камень, я вновь облился кровью и едва не потерял сознание. Тут Горбатый схватился за Дискос и немедленно выронил его от боли, причиненной Великим Оружием. Тогда он ударил меня еще раз, намереваясь покончить со мной… В это самое мгновение Дева вбежала в самую гущу Горбатых и ударила ножом того, который бил меня. Вновь и вновь кромсала она его тело самым свирепым и решительным образом. Он повернулся и поймал Наани за одежду, разорвав ее надвое, но Дева вырвалась на свободу. Полное отчаяние придало мне силы; я крикнул, чтобы Наани бежала к плоту, разрубил Горбатого надвое и упал в обморок, спиной привалившись к скале. Дева побежала прочь от Горбатых, а они не знали, следовать ли за ней или нападать на меня, и остановились. Дева же звала их, пытаясь отвлечь от меня; она думала тогда не о своей жизни, а только о том, чтобы спасти меня, но у меня уже не оставалось сил, чтобы бежать к плоту.

Горбатые отвернулись от нее, и трое уцелевших принялись хитроумным образом окружать меня, неторопливо и с опаской – ведь они не были уверены в том, что я уже не способен причинить им вред. Заметив это, Дева испустила громкий крик, казавшийся таким далеким моим оглохшим ушам, и вернулась назад. Нагая, она стремительно пробежала мимо меня, белая и безмолвная, словно смерть; лицо ее искажалось отчаянием, но глаза были предельно внимательны. Она ударила своим ножом в плечо ближайшего к ней врага; тот взвыл, повернулся и бросился за ней… Наани в полном безмолвии металась из стороны в сторону, быстрая, словно свет. Тогда к преследователю присоединились двое других, а Наани бегала между деревьев, и все трое Горбачей пытались схватить ее – неуклюжими, но быстрыми движениями.

Кулак Наани сжимал нож; я понял, что она решила убить себя, когда силы откажут ей… в этот момент и сердце мое разорвется от горя. Тут силы отчасти вернулись ко мне, но, оторвав от скалы свое тело, я только упал лицом вниз. А потом стал на колени и так отправился следом за ними; я кричал – шепотом, потому что голосу моему не хватало силы. Тут фигурка Девы – белая и далекая – исчезла. Горбатые следовали за ней, но даже в слабости своей я заметил, что из-за полученных ран двое из них передвигаются несколько неловко: они отставали, но получивший от Девы удар ножом был упорен и бежал очень быстро. Когда все они исчезли за деревьями, весь мир вокруг меня наполнился пустотой и великим ужасом и как бы онемел. Тут я понял, что поднялся на ноги и бегу к деревьям; Дискос волочится в петле за моей рукой, а земля сама собой отползает куда-то назад. Я не видел, куда ступаю, взгляд мой был прикован к деревьям… Помню, как я услышал свой искаженный мукою голос, а потом в ушах моих загрохотало, и я упал лицом вниз.

Тут я вдруг осознал, что жив еще, и жуткий ужас сковал мое сердце; вспомнив обо всем, я едва оторвал голову от земли. Но среди деревьев не было ничего, лишь тишина и мрак. Итак, Наани оставила меня и, конечно, погибла. А земля вокруг запятнана ее кровью, и я обрадовался, потому что хотел умереть.

Тут я вновь лишился сознания и забыл свою боль. Потом кроха силы вернулась ко мне, и, оторвав голову от земли, я снова поглядел в чащу; однако тут же вновь уткнулся лбом в почву. Не имея более никаких сил, я припал щекой к траве и попытался увидеть хоть что-нибудь, но не было ничего. Потом я перекатил голову на другую щеку – в бессилии и отчаянии. Что-то шевельнулось между деревьев, и белое пятно вырвалось из темной чащи. Я не поверил своим глазам, своему рассудку. И воззрите! Сердце возликовало во мне, пробудив тело, – Дева бежала ко мне… медленно, оступаясь… С трудом поднявшись на четвереньки, обливаясь кровью, неслышно крича, я отправился к ней навстречу.

Наани пошатывалась, задевала о стволы деревьев, она уже ничего не замечала. Но увидев меня – живого и двигающегося, вскрикнула одновременно от горя и радости. И вдруг оступилась, рухнув на землю как подкошенная.

Но я полз вперед изо всех сил – пусть земля качалась под моими руками, пусть руки мои и колени разъезжались в стороны, а голова самым глупым образом клонилась к земле.

Уже приблизившись к затихшей Деве, я заметил в лесу движение. Это был Горбатый, спешивший по следу Наани. Я узнал его: это был тот самый, которого Дева ударила ножом, кровь с его плеч стекала на грудь; рана наверняка замедлила его бег, и поэтому Наани решила, что избавилась от погони.

И я сумел подняться на ноги, чтобы приблизиться к Деве прежде Горбатого, и побежал самым неловким образом, а потом вдруг упал, еще не достигнув цели. Началось страшное состязание: я полз – медленно, словно бы тело мое было сделано из свинца, а Горбач бежал – быстро и неотвратимо… И все же я опередил его. Поднявшись перед Горбатым на колени, я взмахнул Дискосом, и великое оружие взревело в моих руках, словно бы зная, что я в беде. Дискос поразил Горбача, и враг пал на лицо свое и умер неподалеку. Раны мои исторгли целую реку крови, а голова качнулась на плечах. С великой любовью я успел поглядеть на Наани, но на ней не было опасных ран, только ссадины и синяки, оставленные стволами и ветками. Тихая, милая, она лежала передо мной, и сердце мое разрывалось от любви. Сражаясь со своей слабостью, я сумел приложить ухо к ее груди, чтобы послушать сердце. Но голова моя неловко качнулась и упала на ее тело; стук ее сердца показался мне близким громом, но в пульсациях его таился покой, маня куда-то далеко-далеко. Тут я и провалился в забвение и даже не помню, как это случилось. Так мы и лежали – нагая Дева, лишившаяся чувств, и я, израненный, в разбитом панцире, опустивший голову на ее грудь, а вокруг нас царила тишина, лишь далекий грохот Огненных Гор сотрясал вечную Ночь над нами.

Глава ХIV

На острове

После долгого забвения я пришел в чувство, ощущая одну только боль и великую тревогу. Я попытался подняться, но мне словно бы воспрепятствовала некая сила, которая – как я знаю теперь – была моей собственной слабостью. Я лежал на спине, а вблизи кто-то тяжело дышал. Тогда я повернул голову… очень медленно, поскольку мне не хватало сил. И я увидел Деву: нагая, тяжко дыша, она усердно налегала на шест, который я срезал, когда Горбатый напал на нас. Тут я вспомнил все, что с нами случилось, и понял, что лежу на плоту, а Дева толкает его шестом.

Тут изо рта моего вырвался негромкий звук, но Дева его не услышала; она все время оглядывалась – наверно, в сторону берега, и лицо ее было очень решительным и тревожным, а вдали слышался вой, которым переговаривались Горбатые. Итак, придя в себя, Дева успела подтащить меня к плоту, пока я лежал без сознания, тем самым сохранив мою жизнь. Однако как сумела она совершить это, трудно было понять; не знала того и она сама, лишь любовь могла подвигнуть ее на столь великий труд, только страх за жизнь любимого.

Потом уже Наани рассказала мне, как пришла в чувство, ощутив, что лежит на земле и какая-то тяжесть давит ей на грудь. Увидев, что это моя голова, она решила, что я, безусловно, расстался с жизнью.

Поднявшись, она опустила мою голову на землю, и сердце ее разрывалось от горя, ведь кровь моя покрывала не только тело, но и землю вокруг. Однако, уложив меня, она заметила, что я еще дышу, и великая надежда вспыхнула в ее душе. Оглядевшись, она не заметила вблизи Горбачей, кроме убитых мною, бегом бросилась к плоту и, зачерпнув воду из реки моим шлемом, плеснула мне в лицо; однако у меня не хватило сил, чтобы вернуться в сознание. И в этот же миг тонкое вещание духа оповестило ее о приближении опасности, и Наани решила спасти меня или умереть вместе со мной. Волоком она протащила меня до находившегося поодаль плота, оставила меня на настиле, метнулась за шестом, упавшим возле скалы, и только поднимая его, заметила свою разодранную одежду, так и оставшуюся в руках Горбатого. Поспешно выхватив одежду из лап убитого, она побежала к плоту и, оттолкнув его от берега, успела вскочить на стволы. Когда она взяла в руки шест, в лесу послышались звуки. На опушке появились двое уцелевших Горбатых, они обнаружили след Наани и сразу же бросились к берегу. В предельном отчаянии она успела отогнать плот достаточно далеко от берега. Очевидно, зверолюди не умели плавать или же считали, что в воде обитает нечто ужасное; они даже не попытались преследовать ее в воде и, постояв на берегу, разразились сердитым воем, который я и услышал, когда на мгновенье пришел в себя. Больше я ничего не помню, лишь потом Наани рассказала мне еще кое-что, утвердив меня в святой любви к ней. Но это наши личные воспоминания.

Пока я внимал вою Горбатых, он становился все тише и как бы уходил вдаль: ведь Дева отчаянно налегала на шест. Я понимал, что должен помочь ей, однако слабость не позволяла мне даже шевельнуться; попробовав подняться, я совсем лишился чувств… Тем временем моя милая Наани, нагая и любящая, направляла наш маленький плот к безопасной гавани – думая не о себе, но только о том, чтобы спасти меня. А я был близок к смерти и не мог помочь Деве или защитить ее; беспомощный, израненный… обреченный на смерть, если бы не забота моей возлюбленной.

Однако я славно сражался и всегда с гордостью вспоминаю об этой битве.

После этого я ничего толком не помню, кроме боли; в изнеможении просыпался я, не ведая, сколько времени провел во сне, не осознавая, что происходит вокруг; все мне казалось странным и непонятным… однако я чувствовал, что окружен великой любовью и заботой, и с облегчением погружался в черный туман моей слабости, а потом пробуждался с надеждой. И настало время, когда я проснулся, ощутив ясность в голове, избавившись от хвори и тумана, в который погрузила меня боль. Подо мной было мягкое ложе, вокруг царил милый сердцу покой, и здоровая дремота наполняла мои кости.

Я не сразу заметил, что Дева стоит на коленях возле меня и глядит на меня с великой любовью и счастьем, словно бы вливая в мое тело здоровье, счастье и мир. Потом она пригнулась и поцеловала меня в губы с предельной любовью и лаской, оросив слезами мое лицо. Я был рад ответить на ее ласку.

После того она подложила мне под голову руку, приподняла меня и дала мне попить, а потом снова поцеловала – словно бы легкий ветерок прикоснулся к моим губам. И мне сразу стало еще легче; и я погрузился в сон, еще ощущая эту заботу.

Так было, кажется, трижды, и на третий раз я понял, что силы начинают возвращаться ко мне, потому что сумел чуть шевельнуть рукой. Наани поняла, что я хочу, чтобы она взяла меня за руку, а когда она сделала это, я погрузился в сон, с любовью глядя в ее глаза.

Проснувшись в четвертый раз, я шепнул Деве, что люблю ее, и Наани, всхлипнув, нежно прижала мою руку к своей груди. Ну, а пробудившись в пятый раз, я понял, что лежу нагой под плащом, а тело мое покрыто повязками, – на них, как я узнал потом, ушло порванное платье Девы.

Я поглядел на Наани; она снова была в моем подпанцирном костюме, который, вовремя разодравшись, дал ей возможность спастись.

После я обнаружил, что она успела хитроумным способом починить свою одежду; сидя возле меня, Дева надергала ниток из своего рваного платья, сделала иголки из шипов, которыми были усыпаны ветки невысоких кустов. Иглы эти часто ломались, и ей, наверно, целую сотню раз приходилось делать новую иглу. Но работу свою она выполнила весьма аккуратно и опрятно. Заметив на себе мой взгляд, Наани вполне естественным образом поняла, что я вспоминаю ее наготу, и, покраснев, поцеловала меня, а потом, скрывая смущение, отвернулась. Тут я еще более пожалел, что не имею сил, чтобы преклонить перед ней колена – с радостью и уважением; такова была моя любовь к ней, и всякий, кто познал истинную любовь, поймет меня.

После этого я понемногу пошел на поправку, а Дева ухаживала за мной и давала мне растворенные таблетки и воду, определяя время по показаниям моего циферблата. Она часто обмывала меня и меняла повязки, стирала их и сушила, чтобы использовать снова, – ведь в ее распоряжении было недостаточно бинтов.

На пятый день я почувствовал себя совсем хорошо и обрадовался тому. Наани ласково говорила со мной, но запретила мне отвечать, потому что я был еще очень слаб.

Ну, а на шестой день я получил разрешение сказать, насколько велика моя любовь к ней, – о чем прежде свидетельствовали только мои глаза. Дева попыталась уверить меня в том, что она здорова и ничуть не устала; но я-то видел, насколько она исхудала, и тень печали еще не оставила ее глаз, в которых уже светились великая любовь и радость за меня.

И я велел Наани подать мне свои таблетки и, как было у нас в обычае, поцеловал их, чтобы она поела и попила. Потом она сделала для меня питательное питье, после чего я сказал, чтобы она положила возле меня Дискос. А потом поманил ее к себе, велел лечь рядом и, прикоснувшись к милой головке, сказал, чтобы она уснула, не опасаясь за меня, потому что я чувствую себя достаточно хорошо. Наани сперва опасалась, что перенапряжет мои силы, но я ласково обнял ее, подложив свою левую руку, и, устроившись поуютнее, Дева погрузилась в сон, в котором давно нуждалась. Она спала целых двенадцать часов – как убитая – и только однажды с негромким стоном повернулась ко мне лицом. А я не испытывал ни усталости, ни одиночества; я лежал, ощущая предельное довольство жизнью, и глядел на Деву, спавшую на моей руке, – воистину удивительную, очаровательную, нежную. И покой, воцарившийся на ее лице, казался святым духу моему, возвысившемуся в своей любви.

Часть питья я выпил через три часа, другую еще через три, на девятом часу допил все; ведь правая рука моя оставалась свободной. Два или три раза я прилагал свою руку к великому оружию, к своему истинному другу, ощущая, что оно знает и любит меня. Не сочтите мои слова за возвышенную фигуру речи, ведь Дискос – весьма удивительный предмет: всегда считалось, что он составляет единое целое со своим владельцем.

На двенадцатом часу Дева проснулась, торопливо подняла голову с моей руки, дабы убедиться, что со мной все в порядке. И в глазах ее вспыхнуло удивительное облегчение; ведь я спокойной улыбкой встречал ее пробуждение. Тем не менее, увидев, сколько времени миновало, она принялась укорять себя. Но я со строгой улыбкой запретил ей даже говорить об этом, радуясь тому, что удостоен подобного счастья.

И едва я произнес эти слова, Дева самым нахальным образом поднесла свой кулачок к моему носу и велела молчать. Я расхохотался от всей души, и Дева, испугавшись, что раны мои откроются, принялась укорять меня, но со мной ничего не случилось.

Отдышавшись, я спросил Деву, были ли у нее братья – ведь проделала она это таким естественным жестом, – и, совершив этот бездумный поступок, немедленно понял свою оплошность и умолк, взяв ее за руку в знак сочувствия. Ответив мне легким кивком, Наани поцеловала мою руку и отошла в сторону… поплакать, как я полагаю; собственная бестактность расстроила меня, однако теперь мне оставалось только выразить ей сочувствие ласковыми словами.

Наани скоро вернулась, улыбаясь мне с любовью и приветом, однако, делая мне питье, сдерживала рыдания. Взяв раствор, я обнял Деву. Она не противилась, но и не припадала ко мне, чтобы не сделать больно.

А потом мы поели, радуясь счастливой беседе.

Когда я уснул, моя Единственная прилегла возле меня, бодрствуя, и мы оба были полностью счастливы.

Седьмой, скажем так, день оказался на удивление счастливым. Когда я пробудился, Дева спала как дитя, уткнувшись в меня лицом. Однако она сразу проснулась, потому что все эти часы чередовала сон с бодрствованием.

Мы поели и попили, а потом она занялась моими ранами. Она даже разрешила мне есть таблетки и запивать их водой, как было, когда я хорошо себя чувствовал. Это весьма обрадовало меня: нетрудно понять, что я стремился как можно скорее вернуть силы и возобновить путешествие. Здоровье уже возвращалось ко мне, и таблетки утоляли голод лучше раствора.

Поскольку Дева часто давала мне есть, я велел ей пересчитать остаток. Нам вполне хватало на обратный путь – если мое выздоровление не затянется. В то же время не следовало думать об экономии – нужно было, чтобы жилы мои вновь наполнились кровью.

И мы целовали друг другу таблетки и пили из одной чаши, в полном счастье, – отчасти как дети, но и как муж и Дева.

Наконец Наани заново перевязала мои раны, обмыла меня и устроила поудобнее. Но вставать она мне еще не позволяла, и это не раздражало меня, потому что тело мое еще не ощущало потребности в движении. А моя красавица не отходила от меня, была со мной ласкова, говорила, смеялась и часто пела, радуясь тому, что я остался жив и пошел на поправку.

После Наани отошла в сторону, чтобы заняться собой, но я попросил ее побыстрее закончить с делами; она обещала и скоро вернулась. Волосы ее очаровательным облаком рассыпались по плечам, и красивые ноги были влажны после купания; она назвала меня нетерпеливым и сказала, что из-за меня ей пришлось закончить со своими делами наполовину быстрее, чем намеревалась; только все это она затеяла для того, чтобы я мог полюбоваться ее красотой: ей хотелось нравиться мне. Наани истосковалась по моему обществу и по любви, с которой я всегда глядел на нее, невзирая на всю милую сердцу скромность.

Потом Наани самым очаровательным образом уложила волосы, а я протянул руку и распустил их; поцеловав меня, она заявила, что не сумеет сделать хорошую прическу, если я буду мешать ей, а потом, сложив в кисточку прядку волос, принялась щекотать ею мою щеку и поцеловала меня, а я все глядел на эту красу.

Тогда она срезала по локону с наших голов, сплела их вместе и спрятала на своей груди. Но я выразил недовольство, потому что сам хотел сделать то же самое, если бы только сумел поднять руки; тогда Наани вновь срезала две пряди и дала мне поцеловать свои волосы, а сама поцеловала мои, сплела их вместе и подала мне. А я спрятал косичку под повязку, которая покрывала мое сердце.

После мы долго молчали, и я протянул к ней свою ладонь, огромную, побледневшую и дрожавшую; ведь тело мое потеряло много крови. И Дева поняла мое желание и, сложив вместе свои кулачки, вложила их в мою руку – такие маленькие у нее были ладони. Меня охватила удивительная радость, и Наани, закрыв глаза, предавалась тихому счастью.

А потом я принялся поддразнивать ее, утверждая, что такими ручонками ничего толком не сделаешь, – такие уж они крохотные; однако Наани немедленно самым милым образом обвила своими руками мою шею и поцеловала меня – с предельной любовью и нежностью, а после же отошла от меня, чтобы не волноваться.

Но я велел ей сесть возле меня и начал рассказывать о некоем молодом человеке, жившем на Земле в древние дни и встретившем Деву – единственную на свете. О том, как они любили друг друга, как поженились и как она умерла, о предельном отчаянии и горе, едва не погубившем вдовца; и о том, как он был вознесен в мир будущего и узнал, что его Единственная также живет в этом времени.

Тогда он постарался отыскать ее – и нашел. Случилось так, что красота ее изменилась, но не убавилась. Мужчина же этот пребывал в предельном почтении к Деве, которая была его женой в прежние дни; и трепетная любовь обитала в ней, словно сладкая боль, среди милых и святых забот, рожденных ее очаровательным присутствием и его воспоминаниями.

Однако на этом мои воспоминания прекратились; Наани внезапно разразилась слезами, встала на колени и приложила пальцы к моим губам. А потом что-то прошептала сквозь слезы, и в глазах ее вспыхнула память о событиях прошлого. Тут торжественная боль пронзила меня, скользнув из прошлого в приоткрывшиеся величественные ворота времени. Я сказал, что моя возлюбленная умерла, когда родился ребенок. И обоих нас охватило безмолвие…

Дева нагнулась ко мне, и, обняв ее, я забыл про воспоминания. Но прежде чем рассеялась дымка прошлого, Наани, одолевая понятную скованность, попыталась поведать мне собственные воспоминания о нашем младенце. А я молчал, размышляя о вечности, которая навсегда соединила нас.

Наконец Наани поцеловала меня и в обычном настроении занялась приготовлением пищи.

День принес много радости, сил у меня вполне хватило на долгий разговор; кроме того, Дева наконец отдохнула и перестала бояться за мою жизнь.

Конечно, мы часто смеялись и шутили, радостно и глупо. Помню, как я задал ей старую загадку, пришедшую ко мне из снов; Наани задумалась – но как человек знающий, о чем идет речь, – и наконец отыскала ответ в недрах вечности. «Конь», – сказала она. Тут и я вспомнил игру в лошадки на школьном дворе… странно, когда память извлекает из глубины веков нечто неизвестное тебе в собственном веке. И оба мы переглянулись, вспоминая давно исчезнувшее домашнее животное, прекрасно представляя себе его облик.

Но взгляд в прошлое, пронзив мрак веков, вновь обратил нас от шуток к печали; Дева была уже готова всплакнуть, и, заметив это, я перевел разговор на более близкие предметы, и Наани снова развеселилась – лишь иногда поддаваясь легкой задумчивости. Тогда я поведал ей тысячу разностей о Великой Пирамиде; прежде я нередко, но мельком вспоминал о своем доме, не имея возможности обратиться к более подробным рассказам, теперь у нас было время и настроение.

Дева то вспыхивала интересом, то притихала, то принималась расспрашивать обо всем.

Разговор затянулся, Деву мои слова подчас изумляли – чтобы понять ее ощущения, попытайтесь представить себе человека нашего времени перед гостем с далекого небесного светила, повествующим о разных чудесах и событиях. Но более обрадовала Деву жизненная сила и человеколюбие миллионов обитателей Пирамиды.

Учтите, что Дева сия провела всю свою жизнь в Убежище, подверженном нападениям всякой нечисти, потому что тот край провел целые тысячелетия, не зная полной силы Земного Тока; люди рождались слабыми, цвет любви нередко увядал еще в юности, и никто не знал той жизненной силы и ликования, что доступны многим обитателям Великой Пирамиды.

Впрочем, среди миллионов находились и такие, которые знали о любви лишь понаслышке, но и они верили, что сие любезное зернышко попадет и в их сердца. Но только любовь дарует истинную полноту жизни, и счастье окружает тебя, и твой дух живет с возлюбленной в природной святости, а тело с милым и естественным восторгом примиряет в себе потребности идеального мира и плотского, и все вокруг кажется чудом, и великолепны дни и ночи твои… мужа с женой, жены с мужем. И позор тем, кто не способен воспринять любовь в ее естественной цельности и во всем предельном величии; муж должен быть для своей супруги героем и ребенком одновременно, а жена должна стать для него священным огнем духа и искренней подругой. И если умирает один из них, теряет силу и душа другого, утратившая полноту жизни после горького прощания. Такова истинная любовь, ну а все, что совершается между мужчиной и женщиной иным образом, лишь называется ими любовью, по незнанию и стремлению к истинному чувству, потому что такая пара сочеталась только телом, но не духом. Не стану обозначать этим высоким словом низменные союзы, заключаемые ради денег, похоти или иных столь же жалких целей. Они не имеют отношения к той любви, о которой я говорю, – не более чем покупка товара или удовлетворение аппетита обжоры. Над сердцем моим властвует чистая и высокая любовь, и я знаю, о чем говорю, потому что на собственном опыте познал любовь, и только смерть может разделить меня с моей Единственной.

Возвращаясь памятью к обычаям Меньшего Редута, Наани дважды и трижды заливалась слезами, когда я рассказывал о том и об этом. Тогда я прерывал рассказ, давая ей возможность погрузиться в горестные воспоминания. Дева каждый раз настаивала, чтобы я продолжал, потому что сердце ее нуждалось в знаниях, и она заставляла себя не горевать.

И я продолжал рассказывать ей о благодатном просторе Подземных Полей, находившихся под Великим Редутом. Они уходили вниз на целую сотню миль и были сооружены трудом многих поколений за годы Вечности.

И я рассказал моей Единственной, что в той великой и удивительной подземной стране были устроены чудесные поселки, населенные миллионами людей, занятых постоянным трудом в глубинных землях, занимавших едва ли не целый континент прежней Земли.

Я поведал ей об открытом за истекшие века удивительном процессе, позволявшем приготовлять воду химическим путем, и Дева согласно кивала, вспоминая порошок, которым мы пользовались. Но ведь порошок этот сперва нужно было приготовить, а мы лишь пользовались готовым продуктом; и я рассказал ей, как это делается, и о том, как порошок реагирует с воздухом, превращаясь в воду.

От Великого Редута отходили подземные трубы; глубоко сокрытые в недрах земли, они пересекали Ночную Землю неведомо для чудовищ и поднимались к морям планеты.

Наани объяснила мне, что у жителей Малого Редута не хватало сил, чтобы соорудить подобные чудеса, но под их домом простирались огромные пещеры, вмещавшие загадочный Сельский Край, освещенный Земным Током; там же они погребали и своих усопших.

Но прошедшие тысячелетия давным-давно нарушили прежний порядок. Анналы свидетельствовали, что подземным краем рано овладели мрак и запустение, и дух человека испытывал в этих землях великое неудобство; тамошние люди многие века казались подобием призраков, внизу не хватало шума и смеха. Не так было в прошедшие столетия, когда Земной Ток еще был силен в Меньшем Редуте, – его населял многочисленный, здоровый и отважный народ. Откровенно говоря, меня до сих пор удивляет, почему моя Единственная оказалась такой красивой, здоровой и умной, полной жизненных сил. Но такова была она, сохраняя полное подобие той, что была в нашем времени моей Единственной.

Потом я начал рассказывать ей о Нижнем из наших Полей, где находилась Страна Молчания, являвшаяся местом памяти всех великих миллионов, наполненная призраками сотен миллиардов утрат и скорбей, где в святости и величии обитала тайна молчания, воплощавшая все благородное и вечное, что когда-либо наполняло сердце человека во все усопшие вечности; дух человека, скитавшегося в этом краю, обретал великие крылья, отвагу и решимость; будучи один, он никогда не ощущал себя там в одиночестве.

Дева притихла, слушая меня, и только глядела вниз блестящими глазами, полными слез и мыслей.

И вдруг спросила меня, не решил ли я предпринять свое путешествие, прогуливаясь в этих полях. Наани хотела похвалить меня. А я вдруг ощутил непонятное мне смущение. Но Дева избавила меня от ответа: встав на колени, она поднесла обе руки к моим щекам и попросила, чтобы я поглядел ей в глаза и понял, что она любит меня всей своей душой, всем существом.

Потом она поцеловала меня в лоб и умолкла, в своей задумчивости поглядывая на меня, и в глазах ее сиял святой огонь любви.

Ну а после того Дева снова села возле меня и вложила обе руки в мою ладонь; мне нравилось это, и ей было приятно доставить мне радость.

Чуть позже мы снова разговорились, и я рассказал Наани кое-что из истории Старого Мира. Она и сама помнила – но как бы во сне – о днях света. Лишь память о нашей любви сохранилась в душе Наани, и она свидетельствовала, что прежде золотой свет царил над миром, но Деве казалось, что им окутаны воспоминания о прошлом счастье, и она не помнила о солнце. Тем не менее воспоминания позволяли ей верить моему рассказу. А я помнил о нынешних днях, только чаще мне вспоминалась священная красота величественных закатов и тихих рассветов, некогда подготовивших дух мой к смирению перед смертью.

Тот, кто сопутствует мне мыслью, вне сомнения, и сам ощущал этот возвышенный восторг перед утраченными началами и неведомыми судьбами, который нисходит в душу в скорби заката или среди негромких обещаний нового рассвета.

Тем не менее, почти утратив память о сих великих чудесах, мы помнили о своей любви, и это восхищало мое сердце; выходит, любовь действительно свята и бессмертна, и тот, кого она осеняет, имеет друга и спутника в жизни; у него есть все, что нужно на этом свете, и не познавший этого чуда напрасно прожил свою жизнь.

Еще я понял, что Наани не знает о мире, каким он был в том будущем веке, и не представляет, что в двух сотнях великих миль над нами, покрытый снегами, в вечном запустении лежит милый край наших старинных дней – во тьме и безмолвии, навсегда отданный забвению и мраку. Надежда и любовь властны даже над мертвыми, и нет истинной смерти, но есть лишь умерщвление дней. Воистину знание это печально для души и сердца, если помнят они время любви, светлой тайной окутывавшей душу, когда возлюбленная была рядом, удивляя собой сердце.

Однако довольно об этом, ибо человеку надлежит относиться к жизни с отвагой и мудростью: с равным спокойствием принимать и радости Бытия, и печали и встречать горе без горечи – с твердой душой.

Так обретается счастье; тогда в сердца наши снова приходит восхищение, ибо счастье не способно проникнуть в то сердце, что допустило в себя уныние.

Но довольно об этом, ибо повесть моя ждет меня, а рассуждения эти известны вам даже лучше, чем мне.

Потом я поведал Наани о том, что рассказала мне металлическая книжица, а она удивлялась и восхищалась, радуясь неизвестному, и вдруг древнее воспоминание шевельнулось в ее душе, потому что она спросила, помню ли я то время, когда города все время ехали на запад.

Но память моя молчала об этом, и я поглядел на Наани с некоторым беспокойством, обнаружив пробел в собственных воспоминаниях… ведь мы всегда были должны сопутствовать друг другу в этом мире. Обращая свои мысли к этому времени, я всегда испытывал неясную печаль, невзирая на все старания сохранять мудрое спокойствие; впрочем, некоторая ревность полезна для воспитания духа – если только не позволять ей побеждать разум.

Я взглядом попросил у Наани помощи, но она и сама боролась с собственной памятью. В итоге она не смогла сказать ничего определенного, ей привиделась – не очень отчетливо – великая металлическая дорога, две полосы, которые уходили к заходящему солнцу. Оказалось, что Наани все-таки помнит солнце, и оба мы ощутили странное удивление. Действительно города странствовали по этой великой дороге, они вечно двигались с постоянной скоростью, оставляя позади себя ночь. Они следовали за солнцем, всегда оставаясь в его свете и таким образом избегая прихода ночи и жуткого холода, являвшегося вместе с ней. Одни города заезжали подальше, чтобы в утреннем свете возделать землю, потом они вновь торопились вперед, предоставляя следовавшим за ними возможность пожинать урожаи. И ночь приходила туда лишь через некоторое время после уборки урожая. Однако как давно это было, Наани не могла вспомнить.

Дева повествовала мне об этом, словно бы грезя наяву; конечно же, она говорила о том времени, когда день сделался невероятно долгим, ибо наш мир устал кружить вокруг своей оси. В том веке всяк, кто оставался на одном месте, неизбежно погружался в морозную ночь, длившуюся, наверно, около года. Должно быть, в ту странную пору все человечество превратилось в скитальцев; ведь остаться без света значило умереть от ужасов свирепой ночи; всем приходилось ехать вперед, чтобы не разлучаться с солнцем. Странная жизнь, и вы, конечно, согласитесь со мной.

Расспрашивая Деву, я ощущал томление в сердце, боль ревности и печали. Ведь она говорила о той жизни, которую прожила, не зная меня. Должно быть, в том веке ее учил любви другой.

В вопросах моих уже звучало отчаяние, которое лишь усиливала моя слабость. Однако Наани не помнила в той жизни ни меня, ни какого-то другого мужчину, она не помнила вообще ничего, кроме движущихся городов, вдруг всплывших в ее памяти из бездны лет, полных скорбей, радостей и чудес, из которых и складывается мир человека.

Тем не менее мои расспросы расстроили Наани, моя тревога причинила ей боль; Дева вдруг испугалась, осознав, что было такое время, когда она не знала меня и, возможно, находилась в руках другого мужчины.

Однако Наани постаралась помочь мне и образумить. Она поведала мне, что не помнит о том, чтобы любила в ту далекую пору; но если она тогда и принадлежала другому, то тосковала обо мне, ее Собственном, которого она не в силах была забыть. Истинно, такова жизнь: счастье, любовь и радость рождают печаль… не следует забывать об этом.

Наани напомнила мне, что с тем же успехом мы можем предполагать, что и в той жизни она умерла моей Собственной Девой; незачем думать, что сердце могло позволить ей принять другого мужа; ведь душа ее знала, что уже встретила Своего Собственного, и потому не обратила бы внимания на предложения других мужчин. Увы, мы могли только гадать, как было на самом деле. Наани сказала, что, как ей кажется, кроме меня она не принадлежала никому, – быть может, лишь потому, что любовь рождала в ней такое желание.

Впрочем, мы могли верить лишь в то, что прежде были вместе, и надеяться, что остаток пути не разлучит нас.

Последовав этому мудрому примеру, я обрел новые силы, подумав, что напрасно терзаю себя пустыми сомнениями… кроме того, не имея власти над прошлым, я не мог ничего узнать или исправить.

Когда мы вновь взялись за еду, Дева удобно устроила меня, поправила мои повязки и решила надеть башмаки и причесать волосы, клянусь, лишь потому, что знала, как восхищают меня ее босые ноги и волосы, рассыпавшиеся по плечам. Она была так рада, когда я восхищался ее смелой красой, ибо во всем дополняла меня, о чем только и остается мечтать мужчине. Так закончился этот тихий день, отданный разговорам и дружбе. Дева приготовила меня ко сну и легла рядом, повернувшись ко мне милым лицом; наделив меня полным любви и значения поцелуем, она уснула, довольная и мирная, сразу и дитя, и женщина.

Я тоже уснул; помню только, что Наани время от времени чуть приподнималась на локте и с большой любовью заглядывала в мое лицо, проверяя, хорошо ли мне.

Ну а проснувшись, я услышал шипение воды и понял, что Дева уже поднялась и сперва занялась собою, – это я заметил, едва она подошла ко мне, ведь волосы ее, успевшие просохнуть после мытья в укрывавшейся за кустами теплой котловине, лежали на плечах именно так, как мне нравилось. И я глядел на нее с любовью и уважением (вполне естественными), а она – с милым удовольствием в сердце; и высокое чувство владело нами; все мое существо горело любовью, в сердце пылало духовное пламя, которому разум лишь прибавлял жару, дабы оно жило вечно и никогда не гасло.

Любовь осветила все вокруг нас, и Наани преклонила возле меня колени, не отрывая от меня взора, со смирением принимая все величие моей любви, преображая ее и возвышая… казалось, что я был для нее всем: миром, временем и пространством.

И Дева протянула ко мне руки, в глазах ее искрились слезы, которые никогда не будут пролиты, и она приникла к моему сердцу, и мы притихли, потому что нуждались лишь в том, чтобы быть рядом. Воистину там, где двое связаны любовью, не будет нужды и недостатка, но только вечная полнота.

Истинно, в этом была моя Надежда на то, что пришло Потом – на полноту счастья и радости; ведь все скорби и горести лишь очищают и совершенствуют живущих, извечно приготовляя нас для еще более великого воплощения.

Наконец Наани мягко высвободилась из моих объятий и с тихой лаской омыла мои раны и тело.

А потом мы ели и пили, счастье и великое спокойствие овладели нами; казалось, что мы покоились среди мира и полного довольства. И я думал тогда о той красоте, которую мы оба даровали друг другу. В той жизни мне ни разу не приходилось целовать какую-нибудь Деву, Наани была у меня первой, как и я у нее. Она сторонилась мужчин, казавшихся ей чужими, но мы настолько подходили друг другу, что души наши как бы дополняли друг друга, не зная тайных уколов, которые могли бы разделить наши сердца.

И истинно, я вспомнил о своей недавней ревности; нетрудно было видеть, что она никогда не отдавала себя другому и не могла легко сдаться, ведь душа ее принадлежала мне целую вечность. Возможно, так будет когда-нибудь со всеми людьми. Только с нами произошло великое чудо: мы встретились рано, познали предельную боль разлуки и встретились снова – у конца Времен.

С великой жалостью обращаю я мысль к тем, кто не встретил возлюбленного или возлюбленной. Быть может, они не хранили себя для Любимого или Любимой, а легкомысленно проматывали сокровища, предназначенные для Единственного; не знающим любви не понять той Святой Славы, которую обретает тот, кто приходит к Возлюбленной и говорит: возьми все твое, что я сберег для тебя. Тогда Возлюбленная принимает дар и помнит о нем. Но особенная скорбь ждет легкомысленных, не ждавших Возлюбленную; им суждено сожалеть о том, что они не сохранили святую долю, положенную Любви; сожалеть и стенать: если бы мы знали, если бы мы только знали!.. Но и эту боль ждет конец, если им суждено встретить истинную Любовь. Такова власть, дарованная Любви, придающей всему сладость и величие, пламенем своим сжигающей все ничтожное, и если все в мире встретят Возлюбленного – сгинет легкомыслие и останутся только Радость и Благородство, не знающие конца.

Есть одна тонкость, которую я, быть может, недостаточно продумал; насколько мне известно, ошибавшихся, но ставших на верный путь ждет большее величие за перенесенную боль; и пусть это ободрит вас, знающих, какие ужасы мне пришлось пережить. Боль свидетельствует о развитии и разрушении, а любовь преобразует человека в тем большей степени, чем больше он нуждается в этом, а сильная боль и преобразует сильнее.

Итак, я не хочу, чтобы вы полагали, что Возлюбленный уже пришел, храните же себя и умножайте, чтобы встретить Любимого в ваш день, чтобы выразить свою любовь во всей подобающей красе и счастье; тогда вам удастся избегать горшей боли. Но хватит слов. Воистину, когда придет ваш собственный день, вы сами поймете меня во всей простоте Истины, а пока я хочу лишь предостеречь вас и попросить позаботиться о себе ради будущего счастья. Если же вы не хотите прислушиваться ко мне… что ж, поймете потом.

Так думал я, лежа возле Наани, и поняв, что проявляю излишнюю серьезность, решил покориться тому предельному счастью, которое осенило нас в той Стране Морей.

Когда мы покончили с едой и питьем, Дева помогла мне сесть, подперев мою спину иссохшим древесным стволом, который ей нетрудно было пододвинуть ко мне. И Наани села возле меня, и рука моя естественным образом обвила ее талию. Дева сияла от счастья, а в сердце моем пела нежность. Подхватив рукой ее пышные волосы, я рассыпал их по своему плечу… мы смеялись, как двое детей, ибо такими сделала нас любовь, и наши руки соединились под покровом ее волос.

Весь день мы провели на удивление счастливо, кроме недолгого мгновения, когда на берегу появились Горбатые – как раз на той плоской скале, где разразилась схватка; чем они там занимались, мы не разглядели; однако в конце концов они убрались восвояси, явно не заметив нас, после чего мы их уже не видели и целиком погрузились в счастье.

На десятый день я настолько поздоровел, что сумел пройтись по острову. Наани сопутствовала мне, заставляя отдыхать после недолгих прогулок.

После Наани принесла мне панцирь, который успела почистить до блеска; впрочем, металл был покрыт вмятинами и разрывами, и там, где чудовищная сила Горбачей позволила им пронзить броню своими острыми камнями, во все стороны торчали зазубрины.

Я не знал, смогу ли снова надеть панцирь. Удивительно прочный доспех сохранил мне жизнь в столь жуткой схватке, и нельзя было исключить, что он еще раз спасет мне жизнь; нужно было лишь выпрямить металл и разогнуть зазубрины, способные ранить меня.

Мы вместе подумали, а потом взяли то полено, которое Дева подкладывала мне под спину, и сделали его наковальней, а окатанные камни послужили молотами. Весь тот день мы – не без передышки – трудились над панцирем и постепенно вернули ему форму, а зазубрины сгладили так, что в конце концов я мог уже надеть свой доспех.

В одиннадцатый раз проснувшись на острове – наутро, как принято у нас говорить, – мы с Девой долго обсуждали дальнейший путь. Я еще не вернул себе прежние силы, однако нам следовало уходить, и я естественным образом опасался, что мы можем встретиться с опасностью и я не сумею с ней справиться.

Наконец, после долгих раздумий, Дева выкрикнула слово «плот», которое было уже готово сойти с моих уст. Нас осенила великолепная мысль. На воде мы избегали встреч с Горбатыми, могли отдохнуть, а при необходимости и переночевать, не заботясь о своей безопасности. К тому же работать веслами мне было бы легче, чем идти на ногах.

Обсудив эту мысль, мы оставили панцирь и пошли к плоту, чтобы определить, хватит ли нам сил сделать его более крепким, отделив себя надежной преградой ото всех чудовищ, которые могли обитать в воде.

Потом мы вместе пошли в обход нашего островка, разыскивая кусты с длинными и гибкими ветвями, пригодными для плетения. Увы, ничего похожего на всем острове не нашлось, и тревогу мою умерило лишь то, что мы обнаружили достаточное количество тонких и стройных деревьев, годных на жерди.

Когда мы обошли весь остров, но так и не нашли ничего подходящего, Дева сказала с милой улыбкой, что нам придется отрезать ее волосы и наплести из них веревок. Но едва слова эти сошли с ее губ, я обнаружил способ достигнуть цели: трава, которая в изобилии росла повсюду, поднимаясь до моего пояса, а на кочках и до головы, оказалась удивительно крепкой.

Весь тот день мы занимались заготовкой веревок: резали траву, переносили охапки в наш лагерь. Дева научила меня плести, и мы сращивали плети, чтобы веревки получались нужной длины.

Весь тот день мы провели в счастливых трудах, но когда настало время сна, оказалось, что Дева сделала в два, а то и в три раза больше меня; и Наани, став рядом со мной, поцеловала меня, чтобы я не расстраивался из-за того, что отстал в работе.

А на следующий день, двенадцатый, я взял Дискос и срубил шесть деревьев, а Дева тем временем плела свои веревки, чтобы не отходить от меня; когда я срубил шесть деревьев, она велела мне прекратить это дело, чтобы не растревожить раны, которые заживали весьма скоро.

Остаток дня мы правили панцирь и провели его в полном довольстве и счастье.

На тринадцатый день я пересчитал таблетки и нашел, что нам хватит еды, если не медлить в пути к Могучей Пирамиде. Теперь я ел не более чем обычно, хотя Наани уговаривала меня и даже ругала, пытаясь заставить есть больше. Однако я не изменил своего решения; я твердо знал: пока жизнь еще обитает в моем теле, я не позволю моей Деве голодать в пути.

Утром четырнадцатого дня мы принялись за работу – сразу после того, как ели и пили и моя Единственная осмотрела мои рубцы.

В тот день я срубил еще семь деревьев, доведя число стволов до тринадцати, обрубил с них ветви; после чего отсек от корней двенадцать деревьев потоньше и еще два самых тонких, которыми намеревался грести. Дева сидела возле меня, не прекращая плести.

Занятая своим делом Дева беседовала со мной, а я, сидя возле нее, орудовал ножом. Срезав кору, я укрепил на конце одной из жердей поперечину, которую закрепил веревками и колышками.

А потом взял кусок коры длиной примерно с мое бедро и, оставив широким один конец, заострил другой; после, проделав дыры по всей длине коры, привязал ее к валу, получив доброе весло длиной, наверно, более десяти футов.

Закончив с лопастью, я взялся за рукоятку, обстругав ее, чтобы древко умещалось в руках Девы – шутливо причитая, обвиняя в том, что она заставила меня потрудиться, я подогнал весло по маленьким ладошкам Наани.

Однако Дева разом пресекла мое веселье, закрыв своими ладошками мой рот; я расхохотался, и она вновь взялась за плетение.

Закончив одно весло, я сделал другое – грубое и тяжелое, более подобающее моей силе – и был весьма доволен результатом своих трудов, на которые меня подвиг более разум, чем память; мне приходилось пользоваться подобными предметами на тихих озерах Страны Молчания. После мы вместе занялись плетением веревок – не прерывая беседы, но и не забывая про еду; ну, а после дневных трудов улеглись спать.

На шестнадцатый день мы встали, умылись, пили и ели. Дева оглядела мои повязки и решила, что, хотя раны зажили, мне еще рано перенапрягать свое тело. Мы поплясали от радости, а потом Наани принялась помогать мне сооружать плот.

Целых шесть часов мы перекатывали деревья к берегу, после чего я начал привязывать молодые деревца поверх толстых. Среднее же бревно я оставил самым длинным, чтобы нос нашего плота напоминал нос корабля. Чтобы поперечины удерживали большие стволы, я обвязал веревками каждое их пересечение.

И весь тот день я был занят работой; наконец Наани велела мне прекратить, ибо, часто наклоняясь, я мог разбередить свои раны.

И я послушал ее, однако, отдохнув, вновь приступил к делу, и все шло ко благу.

Утром я закончил привязывать поперечины к плоту, поставил две опоры для весел, чтобы мы могли грести стоя, а потом мы собрали снаряжение и перешли на плот.

Прихватив шест, которым воспользовалась Дева, спасая меня, я отвязал лямки с первого плота и вернул их на прежнее место. Панцирь мы на всякий случай привязали к плоту, но Дискос, как всегда, был у меня на поясе. Наконец мы были готовы оставить свое убежище, избавившее нас от скорби и познакомившее с истинным счастьем.

Наани взяла меня за руку и постояла немного, глядя на ложе из мягких трав, которое сделала для меня, когда я был близок к смерти, поцеловала меня с любовью и со слезами в глазах, а я ласково обнял ее, и мы ступили на плот.

Глава ХV

Мимо Дома Молчания

Шел десятый час того дня, в который мы взошли на плот; весла легко вздымались в устроенных мной опорах, и мы продвигались вперед без особых усилий. Дева стояла у передней лопасти, а я у задней, и мы налегали на весла. Плот набрал хорошую скорость; сомневаюсь, чтобы мы могли превысить ее, передвигаясь по земле.

На двенадцатом часу мы остановились, ели и пили и продолжили путь без особых трудов, только чуть переступая у весел; проходили часы, а мы все говорили друг с другом, и Дева то и дело поглядывала на меня с любовью, складывала губки бантиком, чтобы поддразнить меня, но самым милым образом трясла головкой, если я бросал свое весло и направлялся к ней.

Когда настал семнадцатый час того дня, мы подняли весла, Дева разложила плащ, служивший нашей постелью; потом мы ели и пили и крепко уснули за какое-то мгновение.

Через восемь добрых часов мы одновременно пробудились – и не сразу сообразили, где находимся; однако все было в порядке, и беда не приблизилась к нам во сне. Конечно, мы были счастливы – потому что снова видели друг друга. Мы поцеловались, умылись морской водой и приступили к еде. Закончив трапезу, вновь взялись за весла и весь день продвигались вдоль берега в мире и довольстве.

Морское путешествие заняло четыре добрых дня по двадцать четыре часа, мы не слишком утомляли себя – ведь мне нужно было вернуть силы. За все это время с нами ничего особенного не случилось, только однажды мы видели, как огромный зверь выбрался из моря на берег, ел и валялся на траве. Однако это произошло слишком далеко от нас. Эта тварь не вселяла в нас ужаса; мы только радовались тому, что находимся далеко от нее; этим я хочу сказать, что мы имели дело с животным и что близость нежити не беспокоила наши души. То же ощущали мы, встречая прочих обитателей той страны; мир сей воистину напоминал мир первобытной земли, исчезнувший за далью времен. Правду говорит старая поговорка: крайности действительно сходятся, хотя положение это вовсе не очевидно. Однако оно подытоживает все, что мы знаем о Первых Днях нашего мира и о Последних, описанных в моем повествовании. Ибо Мир, прятавшийся в недрах земли перед Концом Времен, населяли животные, достаточно похожие на тех, что жили при их начале. Впрочем, быть может, это лишь кажется мне; ведь существует Высшая Сила, властвующая над всеми обстоятельствами. Тем не менее она всегда остается вне мира – так, во всяком случае, полагает мой разум.

Однако многое – а возможно, и все – зависит и от обстоятельств, и от условий. Тем не менее каждому существу присуща своя внутренняя сила, которую могут исказить скверное воспитание и порочные плотские связи – ведь мерзкие Чудовища Ночной Земли были потомками и людей, и зверей. Впрочем, скрещивание не всегда дает чудовищные плоды, но чаще всего остается бесплодным. Итак, каждому существу присуща своя внутренняя сила, таинственным образом определяющая его природу. И если вам нужен пример, я назову Человеческий Дух… вне зависимости от того, считаете ли вы его причиной Жизни или только Результатом воздействия природных условий, там, где обитает сей Дух, есть и человек. И не следует думать, что человек представляет собой нечто постоянное; иногда, не слишком отличаясь от нас с вами по виду, он бывает совершенно неразвит в высоких материях, потому что не испытывал потребности в них. Но высшие потребности человеческого духа возвышают и плоть, которая, в свой черед – и в наши времена, и в том далеком будущем, о котором я повествую, – воздействует на дух. Но никакое развитие никогда не сделает из человека нечто иное: у всего есть предел, а в особенности у человека. Впрочем, мне кажется, что линия развития человека соединяет две точки, не слишком далеко отстоящие друг от друга. Да, человек может быстро перенестись из одного места в другое и столь же быстро вернуться обратно, а завтра сможет сделать это еще быстрее, однако если мне возьмутся доказывать, что человек некогда был рыбой, я не усомнюсь в своей правоте. Я не могу согласиться с тем, что человек был истинной рыбой, тем самым изменив собственную природу. Он мог лишь приспособиться к необходимости, во всем сохранив в себе человека. Надо еще доказать, что человек мог утратить свое нынешнее обличье и приобрести чудовищный вид… Впрочем, я готов к любому спору и готов выслушать любые аргументы, однако соглашусь лишь с той точкой зрения, которую одобрит мой собственный разум.

Надеюсь, вам ясно, что речь идет не о том, что будет После Смерти, – я говорю о нашей нынешней жизни. Как знать, насколько человек способен приблизиться к Красоте, а я жду чуда: воскресения и продолжения своего бытия в том радостном мире, который иногда и лишь издали приоткрывается нам с вами, когда в истинной святости мы стоим рядом – Любимая и Любимый.

Теперь я вновь продолжу свою повесть, завершив это отступление от темы, потребовавшее объяснения, потому что корнями оно уходит в мою собственную историю.

Кроме морского зверя нам удалось увидеть с воды и другие удивительные вещи: посреди моря поднималась огромная огненная гора, возле которой нам пришлось плыть. Здесь море кипело, но не повсюду, и два десятка великих струй взмывали на чудовищную высоту; вода у плота ревела, невзирая на разделявший нас простор, а у подножия огненной горы она гулко бурлила, словно бы там со дна повсюду вырывались газы; великие силы бушевали в недрах этой страны. Миновав могучую гору, мы долго еще оглядывались на нее…

После этого ничего примечательного с нами не было, разве что мне пришлось проявить особое внимание там, где большое море разделялось на несколько меньших: нужно было не перепутать проливы.

Естественно, я показал Деве оба места своих прежних ночлегов, и она, как всегда, проявила внимание и заинтересованность.

После четырех добрых дней путешествия по воде мы приблизились к отлогому берегу неподалеку от начала подъема в Нисходящее ущелье. Сие произошло на десятом часу дня, а, как вы помните, именно в десятом часу наш плот отчалил от островка. Вода предоставила нам покой и безопасность, и я был бы только рад, если бы продолжение путешествия сулило нам столько удовольствия. Однако нас ждали многочисленные опасности. Оставалось укрепить отвагой свои сердца и устремиться к победе. Ведь дома, в Великом Редуте, нас ждало счастье – достойное воздаяние за перенесенные труды.

Мы с Девой долго стояли на плоту, не зная, увидит ли когда-нибудь этот Край хотя бы еще один человек. Мы переглянулись, и Дева срезала на память щепку с одного из бревен.

Потом мы перенесли свое снаряжение на берег, и Дева помогла мне снова надеть панцирь; ранец и кисет вновь оказались за моей спиной, а Дискос в руке; приготовлялась к пути и Дева, узелок ее заметно уменьшился, но нож был в ее руке.

И Дева преклонила колени и поцеловала плот, вновь предаваясь воспоминаниям, снова расставаясь с тем, что до сих пор было частью ее жизни; посочувствуйте и вы ее скорби. Я со всей лаской и нежностью помог Наани подняться на ноги и повел вперед – ей была так необходима моя рука, – к зиявшему чернотой ущелью.

В нескольких милях справа от нас начинался склон невероятно огромной горы, на самом верху которой в чудовищном мраке горели четыре горки поменьше. Вниз от каждой тянулись откосы пепла, выброшенного за целую вечность. Дева долго удивлялась этому; никому из людей не приходилось видеть столь великого чуда.

Поднявшись уже к широкому входу в ущелье, мы немного прошли вперед в темноте, там, где ущелье изгибалось, уходя налево во тьму.

Мы остановились и повернулись к Стране Морей, чтобы попрощаться с полным жизни глубинным краем, навсегда остающимся в вечной ночи. Воистину со скорбью думали мы о том, что последними из Древнего Человечества видим эту страну; кто знает, сумеют ли Горбатые люди как-то измениться в последующие тысячелетия, достигнут ли они высот человеческого духа, который, как мне показалось, уже обитал внутри их. Странно, конечно, что я тогда подумал об этом; какая мне разница, как сложится дальше их жизнь. По-моему, край сей явил нам картину Первобытных Времен для того лишь, чтобы мы могли увидеть древность новыми глазами.

Некоторое время мы молча внимали далекому клокотанию огненных гор и холмов, голосу жизни над этим краем, стоя буквально в нескольких шагах от безмолвного ущелья, уводившего нас к Вечным Загадкам Ночной Земли. Крепко сжимая мою руку, Дева прощалась с красными огнями, озарявшими самую нижнюю и сокровенную область нашего мира, где мы едва не встретились со смертью.

Наконец я повернулся, а Дева не выпускала мою руку; безмолвные слезы текли по ее лицу, потому что сердце ее тосковало. Однако к печали примешивались радость и сожаление: ведь никогда более не видать нам тот милый остров, где она своей заботой сумела вернуть мне жизнь и здоровье. Сюда будет возвращаться и возвращаться ее память, об этих краях будет она рассказывать нашим детям – о чудесных и удивительных землях, недоступных более человеку.

Обогнув крутой угол ущелья, мы погрузились во мрак. После мы шли ровным шагом шестнадцать часов, и ничто, кроме великой тьмы, не смущало нас. Так прошло двадцать шесть часов после нашего пробуждения: в этом я допустил глупость, потому что не достиг еще полной силы. Дева же назвала мой поступок безрассудным.

Наконец мы нашли безопасное место для сна и за едой и питьем занялись подсчетами, руководствуясь моими заметками. Мы решили идти не более шестнадцати часов кряду, после чего уделять сну восемь добрых часов. Так мы и поступали на всем пути по Нисходящему ущелью, на который пришлось потратить пять дней.

Потом в ущелье стало светлее, и мы несколько приободрились, однако нам все время докучали удушливые газы, там и сям вырывавшиеся из земли.

Сила более не оставляла меня, и Дева к концу перехода не позволяла мне брать ее на руки, она теперь шла легкой умелой поступью, воистину привыкнув к нашей постоянной дороге.

Я время от времени останавливался, чтобы показать Наани знакомые мне места. Она всегда отвечала с предельной нежностью, хотя сердцу ее иногда не хватало слов. Теперь она все спрашивала меня, скоро ли начнется Ночная Земля, далеко ли еще идти.

Наани заранее волновалась, но и я испытывал не меньшее смятение: как-то ей понравится Великий Редут, что-то скажет она о населенных Чудовищами просторах. Но более всего волновало меня то, что безопасность была уже не столь далеко, хотя после всех перенесенных испытаний с нами еще могли произойти страшные вещи. Мы заставляли себя не бежать, не затягивать переходы и вполне разумно укладывались спать после каждого шестнадцатого часа.

И не было ничего живого в широком и мрачном Ущелье, лишь струи газа горели среди камней и суровых скал, распространяя вокруг мерзкую вонь. Предельный вечный покой царил здесь, лишь изредка газ издавал странный стон или свист, разносившийся над всем немым простором ущелья, лишь подчеркивая этим наше одиночество. Дева шла рядом со мной, и я знал: сердце ее не забывало, что я шел здесь один к неизведанным областям мира; и, конечно же, это радовало меня, потому что такие мысли только подогревали нашу любовь. Всякий мужчина наполнится горделивой и естественной радостью, когда его собственная Дева поймет его подвиг, совершая который он всем рисковал ради нее. Вспомните же и вы пору своей любви, услышьте отзвуки тех мыслей, ощутите вновь запомнившуюся навсегда сладкую боль.

Наконец настал пятый день нашего путешествия, и на седьмом часу пути вокруг нас послышались непонятные звуки, словно бы рожденные самими скалами. Я немедленно привлек Деву к себе, взял Дискос в руку, и мы продолжили путь с великой осторожностью.

Трижды мы проходили мимо языков пламени; выплясывая, они испускали негромкие стоны или свист, повсюду слышны были и другие звуки, очень странные и неведомые, но тем не менее чем-то знакомые. И вдруг я как будто бы уловил в них далекие отголоски, хотя только что мне казалось, что они исходят откуда-то из-под моего локтя.

И я понял тогда, что внимаю подхваченным скалами отголоскам далекого и могучего зыка. Так трубил огромный газовый фонтан. Я тут же сказал об этом Наани, и мы решили, что это просто чудесно; значит, недалек и выход из ущелья, и путешествие наше приближается к своему концу.

После этого мы стали вглядываться вперед очень усердно: там плясали многочисленные огни, среди которых прятался тот, что интересовал нас, – маленький на таком расстоянии.

Продвинувшись еще дальше, мы заметили, что впереди высоко над нами ущелье то освещается, то затмевается, и ночь как бы становится то более, то менее черной. Это играли далекие отблески пламени великого газового фонтана. Глядя перед собой, мы теперь видели становящиеся все более яркими колышущиеся отражения синего огненного столпа.

Рев огня набрал силу и наконец превратился в оглушительный и неровный свист. Оставив позади последние огненные жерла, мы оказались в той части ущелья, где не было другого света, кроме колоссального столба пламени, освещавшего все вокруг.

Наконец мы приблизились к пульсирующему огню; наполовину оглушенные ревом, сделавшимся теперь едва переносимым, забыв обо всем, мы с Наани замерли перед огненным столпом. Моя рука лежала на плече Девы, мы оба молчали – не только в трепете, но и потому, что пламя бушевало чересчур громко.

Постояв так долгое время, мы переглянулись, поцеловались и обратили прощальный взор к чудовищному огню.

Отблески голубого пламени освещали весьма далекие скалы. В очередной раз взмывая кверху, пламя освещало унылый, затерянный и забытый каменистый край. Мы принялись высматривать какой-нибудь ориентир, чтобы направить к нему путь, но ничего не могли заметить, кроме тех мгновений, когда пламя поднималось на чудовищную высоту, потому что огонь окружал огромные скалы. Тем не менее я все же сумел показать Деве нижнюю часть великого склона, который нам предстояло преодолеть, чтобы вступить в Ночной Край.

Мы прошли вперед добрую милю; здесь рев пламени уже не настолько оглушал. Шел восемнадцатый час дневного перехода, а потому мы ели и пили и могли спать в укромном месте между огромных камней.

Пробудившись, мы снова ели и пили, в безмолвии разглядывая пляску чудовищного пламени, а окружавшие огонь суровые скалы напоминали молчаливых Гигантов, вечно следящих за огнем.

Наконец мы взяли снаряжение и направились к ожидавшей нас предельной тьме над великим склоном – к подъему, на который нам предстояло потратить не один день.

В первые часы своих блужданий мы нередко оборачивались назад и глядели на пламя, трепетавшее позади нас и рассеивавшее тьму даже здесь.

Но наконец мы оставили этот огонь в его вечной пляске в недрах мира и, собрав всю свою волю и силы, устремились наверх. Оступаясь и спотыкаясь, мы поднимались шестнадцать великих часов и нашли подходящий для этого шаг. Мы с Наани почти не говорили – ведь вокруг нас не было ничего, кроме тьмы.

…Восемь дней поднимались мы в этом кромешном мраке. С первого дня мы двигались на четвереньках; я шел первым, а Дискос оставался наготове на моем бедре. Сняв две лямки с ранца и кисета, я связал их в один ремень и связал наши с Девой пояса, чтобы она случайно не потерялась.

Всякий день мы шли по шестнадцать часов, ели и пили на шестом и двенадцатом и перед сном, который длился примерно восемь добрых часов. Так поступал я, чтобы сохранить силы к тому страшному отрезку пути, который ожидал нас наверху – через все кошмары Ночной Земли.

Нередко я ощущал страшную усталость от этого слепого движения вперед и вверх, на ощупь находя путь среди огромных глыб и рытвин, попадавшихся на нашем пути; и не было вокруг нас ничего живого, лишь непроглядная тьма окружала нас.

Иногда я останавливался, негромко подзывая Наани, и обнимал ее посреди запредельного мрака, находя утешение в прикосновении к плечам Девы.

Наани однажды шепнула мне, что не прекращает удивляться тому, как мог я пройти здесь в одиночестве, разыскивая ее. Я был рад слышать такие слова, однако остановил их нежным поцелуем. Тем не менее восхищение не оставило сердце Наани, я видел это и ощущал одновременно смущение и гордость.

Отдохнув таким образом, мы вновь продолжили подъем.

Конечно, меня весьма утешало то, что мы поднимаемся по склону – и не сорвемся с какого-нибудь внезапно попавшегося уступа… я никак не мог забыть ту чудовищную яму, в которую едва не свалился при спуске, а посему двигался с осторожностью.

Но уже на второй день я велел Наани держаться поближе ко мне и связал нас только одной лямкой, а другую приспособил к камню, который бросал перед собой, как делал на пути в ту сторону.

И часто в эти томительные дни я посылал ласковый шепот во тьму, вселяя бодрость в Наани; она всегда отвечала мне с любовью и лаской, но тоже негромко, потому что не смели мы возвысить голос, опасаясь чар, кои могли в любой миг поразить нас. Истинно, всякий раз, когда я бросал камень, стук его причинял беспокойство моим ушам, ибо вокруг царило унылое безмолвие – на наш взгляд, его не следовало нарушать.

Тут я должен заметить, что Деве постоянно казалось – как и мне в своем одиноком пути, – что возле нас находится нечто, и я как будто испытывал похожее чувство. Загадка эта весьма тревожила меня – я опасался за Наани и не отпускал ее от себя, даже на время сна не развязывая соединявший нас ремень. Однако Дева не боялась Таящегося в Ночи, ибо ощущала духом, что Сила сия не желает нам зла, хотя не понимала ее природы. Наконец я даже привык к этому ощущению, хотя все равно тревожился за жизнь и благополучие моей возлюбленной.

Так мы продвигались вперед восемь дней.

Вскоре вокруг сделалось холодно, и нам приходилось на ночь укрываться плащом, однако во время переходов мы в нем не нуждались, потому что поднимались вверх и нас согревало движение.

Постепенно тончал и воздух вокруг нас, и водный порошок теперь вскипал не столь бурно.

Подъем этот казался нам вечным, мы осторожно и настойчиво пробирались вперед, останавливались в установленное время, чтобы есть и пить, но всегда сидели бок о бок – молча и ощущая соединяющую нас любовь. Переходы наши не превышали шестнадцати часов, ибо подниматься наверх тяжело и трудно.

Время я узнавал, посветив Дискосом на свой циферблат, отчасти напоминавший часы нашего нынешнего века. Впрочем, его можно было измерять и числом бросков камня, потому что оно оставалось постоянным, и Дева первая заметила это, поскольку ползла позади меня и считала звуки падений.

Иногда она негромко говорила мне, что прошло столько-то времени, и, поглядев на свой циферблат, я обнаруживал ее правоту. Но когда она не считала, мы вели негромкий разговор; и нам все чаще казалось, будто говорим не мы – а наши души, оставившие тела посреди вечной тьмы. И тогда хватало прикосновения, чтобы понять, что мы еще живы и любовь сопутствует нам. И в такие моменты я всегда раскручивал Дискос подольше; бледные лица наши проступали из тьмы, освещенные великим оружием… в тоске одиночества мы брались за руки, обретая утешение, уверенность и душевный покой, необходимый для продолжения пути.

В одно из таких мгновений Наани назвала меня ласковым именем, памятным мне по древним дням – по нашему с вами веку, – именем, которого я не слышал после смерти Мирдат. Тот, кто понимает меня, почувствует всю любовную боль, воспламенившуюся в сердце моем… старинные ее чары и безмолвное величие, так долго погребенное в глубинах памяти. Так дух скитается в бесслезной немоте, переживая то безысходную муку, то безмолвный восторг, знакомый тому, кто ведает скорбь заката и надежду рассвета. Этого требует душа человека, и внутренняя боль лежит в основе памяти. Тот, кто следует за мной мыслью, вспомнит собственные печали, сокрытые в недрах лет, но все еще ранящие сердце. Однако моя Единственная находилась возле меня, и сердце мое было счастливо, не забывая и об утраченных восторгах и боли разлуки. Наани пробудила во мне эти воспоминания, и люди еще не придумали слов, которыми можно было ответить.

Но Дева понимала мои ощущения и назвала это имя не думая – из душевной потребности. Только что мы вместе пребывали в глубинах забвения – и вот в новом горьком восторге замерли, взявшись за руки посреди великой тьмы и ожидая, пока боль и странная тревога не оставят наши сердца.

Так мы продвигались вперед, и кромешная ночь вокруг только сближала нас, соединяя души наши в возвышенное и святое единство, которое я именую Любовью; воистину удивительно, что сия великая милость, имя которой Любовь, была дарована мне. Всякий, кто знал Любовь, поймет мой восторг. А о тех, кто не знал любви, молю со скорбью, всем сердцем, дабы и такие люди познали это чудо до своего смертного часа, иначе они умрут, не достигнув истинной зрелости, конца заблуждений и венца человечности.

Но продолжу свое повествование. К концу девятого часа восьмого дня, проведенного нами на склоне, наверху появилось далекое зарево – еще едва проступавшее в ночи. Так я понял, что мы приблизились к Ночной Земле.

Мы прибавили шагу, и еле заметное сияние обрело силу, превращаясь в далекий свет. А мы все поднимались. И на четырнадцатом часу того дня вышли из тьмы, царящей над Склоном, и остановились у окончания странной Дороги Безмолвных.

Мне показалось, будто я пришел домой, ноги мои словно ступили на знакомую почву; итак, после далекого пути я вернулся в известные мне края.

И мы направились вверх по Дороге – до самого края склона, откуда уже были видны Чудеса и Тайны моей земли. Никогда не забуду того счастья, которое я там испытывал, понимая, сколь великое путешествие совершил и привел сюда из неведомых краев мою Единственную. Тем не менее я не мог не знать, что знакомые мне области мира сулят нам великие испытания и опасности перед концом пути. Тревога овладела моей душой; я видел, сколь слаба и беззащитна Наани перед жуткими Силами Зла и Чудовищами, населявшими этот край.

Глубокая тревога завладела мной…

И все же я не мог отвести глаз от сердца Ночной Земли, от своего могучего Дома. Великая Пирамида светилась вдали… родная обитель, куда я и не надеялся вернуться.

Положив руки на плечи Деве, я показал ей это чудесное и надежное убежище, которое будет нашим до конца жизни, если только нам удастся добраться до него. И Дева поглядела вдаль – с искренним восхищением и милым счастьем.

Долго смотрела она, а потом вдруг повернулась ко мне и, торопливо обхватив мою шею руками, разразилась счастливыми рыданиями. Я прижал ее к себе и дал поплакать, однако Наани скоро утешилась.

После того она принялась разглядывать все вокруг, а потом забросала меня сотней вопросов, выдававших степень ее радости и волнения. И на всю сотню вопросов я дал ответ, а потом показал ей новые несчетные чудеса.

Но из всего, что видела она, ничто не потрясло ее душу так, как жуткий дом, который звался Обителью Безмолвия. Душа Девы, все существо ее отвращалось от некоего ужаса, обитавшего в этом доме; она даже захотела спрятаться в кустах возле дороги; и тут лишь я вспомнил, что мы вошли в пределы, над которыми властвовали Чудовища Ночной Земли.

И мы сразу спрятались в кустах, образовывавших прерывистые заросли у дороги, а когда я успокоил ее страхи, Дева выглянула из кустов и вновь принялась изучать землю.

Обитель Безмолвия стояла на невысоком холме, не столь уж далеком, – чуть справа от нас. Вы, конечно, помните те тягучие и страшные часы, которые мне пришлось потратить, чтобы выйти из тени его на своем пути в ту сторону.

Мне пришлось соблюдать предельную осторожность, чтобы благополучно миновать этот Дом. Я долго пробирался между кустов на четвереньках, часто останавливался, замирая, как сама смерть, чтобы Сила Дома не заметила моего приближения. Не меньшую осторожность следовало проявить нам, пробираясь тайком мимо него к Пирамиде. Обдумывая путь, я решил обойти мрачный Дом стороной.

Вдосталь наглядевшись, я решил, что пора поесть и найти безопасное место для сна, чтобы со свежими силами направиться навстречу опасностям.

Мы заметили неподалеку от себя скалу, поднимавшуюся из густых зарослей, и устроились спать возле нее под прикрытием кустов.

За последние два дня, проведенных наверху великого Склона, мы успели хорошенько промерзнуть. Ощутив в полной мере холод Ночной Земли, мы были рады теплу, а посему ели и пили, укрываясь плащом. А потом Дева расстелила его, чтобы мы могли лечь, и мы поцеловались на сон грядущий: я с тревогой в сердце, но Наани была не слишком взволнована, потому что доверялась мне.

Итак, мы легли спать, но Дискос был наготове в моей руке, и дух мой бодрствовал, чтобы заранее заметить любой ужас, который мог приблизиться и повредить нам во время сна.

Проснулись мы через восемь часов, не претерпев никакого ущерба, ели и пили, внимали тьме и выглядывали из кустов, но ничего не тревожило наши души, и, приободрившись, мы приготовились к дальнейшему путешествию.

Я велел Деве надеть плащ, ибо вокруг царил холод; она настаивала на том, чтобы мы, как и прежде, менялись, но я нуждался в полной свободе тела, чтобы отразить любое внезапное нападение; не вдаваясь в такие подробности, я сказал ей, что нам предстоит трудный переход, в котором часто придется ползти, и что движение согреет меня.

Видя мою искренность, Наани согласилась, потому что понимала мою заботу о ней, однако заставила обещать, что я возьму плащ, если холод все-таки одолеет меня.

Немного помедлив, мы надели снаряжение и хорошенько огляделись, всякий раз останавливая свой взгляд на далеком чуде – светлом убежище, Великом Редуте. Я рассказывал Наани про наш дом, а она только охала, восторгалась, задавала новые и новые вопросы, так что беседа наша не прекращалась. Как вы помните, Обитель Безмолвия стояла на невысоком холме, и дорога огибала его подножье; совершая свой путь в ту сторону, я следовал ей.

Но теперь меня осенила другая идея; потому что мне потребовалось одиннадцать дней, чтобы добраться от Пирамиды до начала великого Склона; не зная точного пути, я уклонился к северо-западу от Равнины Голубого Огня. Теперь мне как будто бы открылся более короткий путь; следуя им, мы могли, на мой взгляд, избежать многих опасностей и преодолеть оставшееся расстояние за пять или шесть дней. Постояв в раздумьях, я рассказал о своих планах Деве. Великий Редут располагался за невысоким холмом, на котором возвышалась Обитель Безмолвия. Следуя прежнему пути, мы должны были пройти возле этого Мрачного Дома, потому что кусты росли лишь вдоль дороги, а вокруг нее лежал каменистый Край.

Примерно наметив путь, я объяснил все Наани и напомнил ей, что идти придется с предельной осторожностью; мне пришлось объяснить, какие опасности грозят нам, чтобы Дева всем сердцем понимала необходимость предельной бдительности.

Оставив место, где начинался спуск к Глубинным Землям, мы отправились на просторы Ночного Края, понимая, что никто из людей не пройдет этим путем до Конца Времен.

Словом, мы шли вперед с крайней осторожностью.

Выбравшись из кустов, тянувшихся с северо-запада от дороги, мы перебежали на восточную ее сторону, где кусты росли в изобилии, на что я и надеялся всем сердцем. При этом я старался отклониться далеко на юго-восток – насколько позволяли нам заросли, – чтобы пройти в миле от жуткого Дома, слишком уж близко находившегося к нам.

И мы шли шесть часов, иногда ползли, иногда пригибались, стараясь, чтобы нас никто не заметил.

Закончив шестичасовой переход, мы передохнули, ели и пили, после чего вновь направились вперед. А на десятый час мы все-таки приблизились к Дому, хотя и оставались далеко от Дороги Безмолвных, держа направление на Редут. Мы старались не приближаться к Дому, но могли оставить между ним и собой лишь милю, потому что слева, за кустами, среди которых мы пробирались, начиналась каменистая равнина, там и сям усеянная огненными жерлами; на ней нас заметили бы сразу, едва мы оставили заросли.

Кроме того, там посреди вечной ночи высилась одна из тех Молчащих Башен, которые располагались в разных частях Ночной Земли и, как полагали, служили обиталищем Загадочному Дозору. Колоссальная башня словно вырастала из камня, открываясь взгляду, лишь когда над Ночной Землей вспыхивала яркая зарница, на мгновение освещая всю страну. Из одного только страха перед этой Башней нам надлежало оставаться в кустах. Но мы уже не думали ни о чем другом, кроме грозной и угрюмой в своей чудовищной сути Обители Безмолвия, застывшей на невысоком холме.

Весь одиннадцатый час мы переползали от куста к кусту, напоминая тени, прячущиеся среди теней Ночного Края. Жуткий Дом располагался теперь справа от нас. В огромном и высоком здании царила вечная тишина, окна и двери его светились немерцающим светом, словно бы переносившимся сюда из недр проклятых времен и пространств.

Здесь властвовало и правило полное нечестивости и лишенное даже капли святости смертоносное и абсолютное Знание… тщетными были наши предосторожности, ибо, перебираясь от куста к кусту, мы находились под наблюдением недремлющих Сил.

Когда двенадцатый час был уже на исходе, мы начали удаляться от Дома; я испытал облегчение, посчитав, что мы избежим всякого зла, и обернулся к Деве с ласковыми и нежными словами. И в то же мгновение с негромким рыданием она опустилась на землю. Сердце мое словно бы умерло; я понял, что душу Девы поразила Сила, посланная на нас из Обители Безмолвия. Подхватив Деву на руки, я попытался отгородить ее своим телом от Жуткого Дома; и тут дух мой испытал истинно предсмертную муку, принимая удар безмолвия и распада.

И в тот же самый момент я немедленно понял, что Силе этой не дано погубить меня, однако она способна расправиться с Девой, и окружил мою Единственную духом и волей, словно щитом.

Я распрямился, понимая, что нет смысла прятаться; теперь мне следовало доставить Наани в Великий Редут – или умереть, потому что лишь скорость могла спасти ее от действия Силы Зла.

Сняв Дискос с бедра, я взял его в руку, поднял Деву и, оставив кусты, вложил все свои силы в движение. Но дух мой все еще ощущал ту мрачную Силу, которая действовала на нас, стремясь погубить мою Единственную.

Устремляясь вперед, я окликал ее, называл прежним именем и новым, но Наани не шевелилась и не обнаруживала признаков жизни. Сердце мое погружалось в бездну отчаяния; подступало безумие, превращавшее меня в чудовищную машину, которую снедало одно только желание: спасти Деву. Я еще надеялся доставить ее живой в Могучее Убежище, отдать в руки умелых врачей… Я старался быть мудрым в своем отчаянии и скоро остановился, развел таблетку в горячей воде, подогретой на камне, и постарался влить в сомкнутые уста Девы; увы, старания мои оказались бесполезными, о чем заранее говорило мне сердце. И я напрягал разум и тело, волей, духом и любовью отгораживая Деву от ужаса, истекавшего из Обители. Потом я сделал воды и облил ею лицо моей Единственной, растер ее руки; все было бесполезно, и не думал я, что у меня что-то получится. Стерев влагу с ее лица, я попытался услышать ее сердцебиение, но сердце Наани сокращалось едва слышно, и я завернул Деву в плащ.

Я заставил себя съесть несколько таблеток и выпить много воды, меня словно палил огонь, и я должен был вложить все силы в исполнение этого дела.

Торопливо подхватив с земли свое снаряжение, я поднял Возлюбленную, ставшую такой молчаливой после прежнего веселья. Я едва не задохнулся от ярости, которую прогнал еще бóльшим гневом. Никто и никогда на свете не шел пешком быстрее меня; отчаяние вернуло мне силы, а безумное напряжение воли без устали гнало вперед.

Через каждые шесть часов я ненадолго останавливался, чтобы поесть и попить; несколько раз я пытался вернуть Наани в чувства, однако она не приходила в себя, сердце ее билось все слабей и слабей; словом, под конец я уже не пытался этого делать, но вливал в себя воду, вталкивал еду и продолжал отчаянный бег.

Не знаю почему, но Силы Добра не пришли мне на помощь, хотя я отчаянно молил их о ней. Помощи не было, и я готов был уже все проклясть, но тем не менее не натворил бесполезных глупостей. Я едва замечал землю под своими ногами, серую почву, на которую ложились нереальные отблески далеких огней… Все вокруг казалось мне ужасным сном. Шли жуткие часы, я шел, не отклоняясь ни вправо, ни влево, не пытаясь прятаться в кустах, чтобы избежать какой-то опасности, потому что Дева тихо умирала на моих руках, и я мог спасти ее только скоростью ног. Великое, безумное отчаяние владело мной.

Раза три навстречу мне из тьмы над Ночной Землей выпрыгивали какие-то твари; я убивал их Дискосом, не замечая того; гнев душил меня… помню только, как с Дискоса текла кровь на мою руку. И вдруг дух мой ощутил волнение эфира. Воистину меня заметили Великие миллионы Жителей Могучей Пирамиды… и меня, и Деву, покоившуюся на моих руках.

Как я узнал потом, милый Мастер над Монструваканами давно уже обнаружил меня, потому что в Башне ожидали моего возвращения, верили в него. Мощь Великой Подзорной Трубы давно открыла меня Монструваканам вместе с моей милой находкой. Мастер отдал приказ, чтобы даже слово обо мне не стало известно Народам, иначе чувства миллионов могли многое открыть темным силам Ночной Земли. Но теперь миллионы узнали о нас, ибо многие не отходили от подзорных труб, и новость быстро распространялась от города к городу. Ночь огласил духовный шум, неслышимый в мире, но тем не менее способный пробудить всю Ночную Землю.

Как я узнал потом, Мастер над Монструваканами узнал по показаниям инструментов, что из Обители Безмолвия изошла Сила, и это встревожило его, тогда он разослал Слово по Пирамиде, потребовав через часовые листки, дабы все люди сдерживали свои чувства, чтобы не причинить мне вреда. Увы, напрасны были его усилия, ибо скоры на сопереживания были наши собратья, да и невозможно приглушить в своей душе радость перед ликом истинного чуда. И человек нашего с вами века не смог бы сдержать восторг, увидев Ближнего своего, рисковавшего жизнью ради Возлюбленной и вернувшегося, невзирая ни на что; так и в будущем люди будут с радостью приветствовать собрата, претерпевшего многие испытания и находящегося перед лицом новых, еще более грозных. Сотня миллионов друзей следила за мной из амбразур, от видеотаблиц и из всех прочих доступных им мест. Но лишь те, кто обладал воистину сильной подзорной трубой, могли заметить меня на столь большом расстоянии.

Множества тщетно вглядывались в ту часть Края, где, как было известно, я находился, но Часовые Листки с самыми свежими новостями выходили четыре раза в час. К Концу Времен Человечество сделалось взрослым – более человечным. А я все шел вперед, напрягая все силы, гнал себя, одолевая мили пути и мрак, ничего не замечая вокруг из-за боли и безумного отчаяния – ведь Дева тихо умирала на моих руках.

Текли бесконечные часы… Я понял, что приблизился к Дороге в том месте, где она поворачивает в сторону Долины Красного Пламени. Я был уже возле урочища, где Юноши сразились с Гигантами.

И я пересек Дорогу, с предельной яростью устремляя вперед свое тело. И в тот миг, когда я появился на ней, меня сразу увидели великие миллионы. Эфир содрогнулся, смущенный бурей чувств, разразившейся в душах столь великого Множества, и случилось так, что именно в этот момент Ночной Край наконец проснулся – и с Востока донесся негромкий и жуткий смешок, как если бы некая нечисть смеялась чему-то своему в дальней и мерзкой стране. Смешок этот несся над землей; сопровождаемый странными отголосками, он катился все дальше и дальше – в земли Запада, к Внешним Горам.

Сердце мое ощутило ледяное прикосновение, однако я ничего не боялся: зачем мне жизнь, если сил моих не хватит, чтобы спасти мою Единственную? Тем не менее я на мгновение остановился, чтобы снять нож с пояса Девы и обнажить капсулу. Оказавшись перед лицом несомненной погибели, я должен был успеть даровать Наани чистую смерть и уж потом уйти самому, прибегнув к помощи капсулы.

Снова продолжив свой путь, я останавливался на каждом шестом часу, чтобы есть и пить, а потом шел вперед, словно машина, потому что приказал себе поступать так, дабы у меня хватило сил спасти Деву. Но поверьте – не шли мне в глотку эти таблетки.

Я шел и шел, а страна вокруг пробуждалась, и дух мой уловил знаки присутствия Великих Сил. Обеспокоились и Чудовища, ощутившие чужака в пределах Ночного Края. Странный рев прокатывался над землей из одного края ночи к другому. А я шел вперед в великом смятении, но ни на шаг не отклонился от прямого пути к моему Могучему Дому.

Долина Красного Пламени скоро оказалась справа от меня, а туша Северо-Восточного Стража глыбилась где-то слева, обращенная ко мне огромной ослиной спиной. Истинно велика была сила Нежити, вечно внимала чему-то эта гора, а над ней в Вечном Мраке сияло голубое кольцо, бросавшее свет на чудовищные согбенные, поникшие плечи, казавшиеся двумя холмами.

Но тварь сия обращала все свое внимание к Пирамиде, ибо я был слишком мал и слаб для подобного Чудовища.

Тут кусты слева от меня зашевелились, из них восстало передо мной высокое и длинное создание, некое подобие человека, и бросилось на меня. Буря гнева овладела мной, и, не спуская с рук Деву, я метнулся вперед и распорол мерзкую гадину, наполовину прятавшуюся во тьме. Противник мой умер, и Дискос взревел, успокаивая мое сердце. И я продолжил свой путь с еще более жуткой прытью, покоряясь приказу бушевавшего сердца.

Долгий путь почти не сохранился в моей памяти, знаю лишь, что тьма выбрасывала мне навстречу все новую и новую мерзость, но твари сии погибали от моей руки. Отходившие в вечность часы по одному сливались во время, сотканное из безмолвного ужаса, гнева и отчаяния. Внутри меня словно горел огонь, гнавший меня вперед, я не знал усталости и радовался очередному Чудовищу, получив возможность отвести душу; страх за жизнь Девы пожирал меня изнутри, у меня не хватало отваги приложить ухо к ее груди, а глаза мои обжигала какая-то едкая сухость.

Весь Ночной Край во всех пределах его оглашал чудовищный рев, к нему примешивались более близкие и страшные крики. Внезапно я услышал далекий топот и увидел человековидного Колосса, чья тяжелая поступь буквально сотрясала землю. Только случай избавил меня от встречи с ним, и Гигант со всей быстротой растворился в ночи.

Эфир, было вострепетавший от опасения за меня, немедленно наполнился радостным благодарением. Воистину дух мой и в этой тьме ведал, что миллионы сочувствуют мне всей душой, любовью и волей и поддерживают меня своей высокой мыслью. Тем не менее их сочувствие было словно вода рядом с крепким вином моей любви и отчаяния, гнавшим меня вперед. Такова суть любви, способной превратить в храбреца даже самого слабого из мужей. И звучала Молитва в Ночи, миллионы взывали к Высшей Силе. И дух мой воистину слышал эти прошения, словно волной разбивавшиеся о подножие Вечности.

Искреннее проявление Любви миллионов укрепляло мои силы. Истинно говорю: Сила Зла, исшедшая из Обители Безмолвия, чтобы поразить Деву, ослабевала, однако я не испытывал в этом уверенности. Сердце мое сжигало отчаяние, а в голове моей стучала одна только мысль: я должен был спешить и спешить, чтобы успеть вовремя доставить Деву в Могучую Пирамиду к ее врачам.

И тут издалека донесся глухой и ужасный лай. Услышав голос Псов, я понял, что мы погибли, если не случится чуда. И я обратился к своему сердцу в безумии и ярости – желая узнать, почему в Пирамиде еще не прибегли к помощи древних орудий, чтобы помочь мне в такой беде. И пока в душе моей звучали эти дурацкие мысли, посреди Вечной Ночи у Последнего Света забились резкие вспышки Дальней Речи. Надежда согрела сердце мое, ибо Мастер над Монструваканами, понимая, что в скрытности более нет пользы, обратился ко мне с полезным советом. Слепым обезумевшим взором читал я слова Дальней Речи, но понял все. Милый Мастер над Монструваканами советовал мне держаться, потому что наверху уже привели в порядок три древних орудия. Люди надеялись спасти меня, даже если для этого придется сжечь Земным Током весь Ночной Край. В полных высокой чести словах он просил меня потерпеть еще немного, ибо Сотня Тысяч Мужей прошла Подготовку и уже спускалась к Великим Вратам в панцирях и при Дискосах.

Нетрудно понять, что сердце мое ощутило некоторое облегчение. И надежда вспыхнула в недрах духа – я действительно мог еще вовремя успеть к Врачам Пирамиды.

Но лай Псов приближался, отовсюду слышался дикий рев, и мерзкое Зло разгуливало повсюду.

В это мгновение Северо-Восточный Страж остался слева от меня; но, поглядев на это Воплощенное Зло, я заметил, что великое, похожее на колокол ухо беспрестанно дрожит, как бы внимая чему-то. Но сам Страж, живая и мерзкая гора, как всегда, оставался обращенным к Пирамиде, и свет ее по-прежнему вычерчивал морщины и рытвины на шкуре Чудовища. Тварь эта знала обо мне, но не обнаруживала признаков жизни – если не считать шевеления уха.

Тут я понял, что в Пирамиде начались великие приготовления, ибо ночь вокруг уже содрогалась, повинуясь могучему биению Земного Тока.

Глава XVI

В Стране Молчания

Я находился уже недалеко от Великой Пирамиды, и стены моего огромного дома уходили вверх в вечную ночь живой, несущей безопасность горой, заново потрясая меня своей высотой и могуществом, однако отчаяние и усталость правили моим сердцем, и я мог думать только о Деве. Однако до Великого Убежища нужно было еще идти и идти.

И я шел по земле быстрым шагом, и когда я оказался возле ложбины, посреди которой горело огненное жерло, из низины выбралась Тварь, оказавшаяся огромным и волосатым Зверочеловеком. Поглядев на меня, Зверочеловек направился вперед, выставив страшные когтистые лапы.

Мгновенно опустив Наани на землю, я думал не о собственной жизни, но о том, что тварь эта преграждала мне путь. Ярость моя не терпела преград. С холодным гневом я ринулся на Гиганта и ударил его Дискосом, но Чудовище увернулось и, протянув огромную руку, освещенную пляской пламени в огненном жерле, схватило меня за шлем и сорвало его с меня, жестоко отбросив в сторону едва ли не на дюжину футов. Тем не менее я не был ранен, падение даже не потрясло меня, и, вскочив, я набросился на Гиганта, а Дискос ревел и сиял в моих руках, наносивших удар великим оружием. И я поразил великана в среднюю часть тела, и Дискос все ревел и сиял в моих руках – насыщаясь, он прошел сквозь исполинское тело, словно бы вовсе не было сил у этого Чудовища. Враг мой умер на месте, верхняя часть его туловища упала на землю, а ноги с остатком тела некоторое время еще стояли, извергая фонтан крови, темной в свете огненного жерла.

Не задерживаясь, я метнулся к Деве, подхватил ее на руки и поспешил мимо жуткой туши твари, только что со влажным чавканьем повалившейся на землю, Миллионы наполняли эфир радостным изумлением и возвышенными похвалами; духовная поддержка окружала меня, и великое волнение охватило всю Пирамиду. Не успел я отойти даже на милю, как из темной щели между скал возникли две тени, которые я поразил Дискосом, даже не заметив, что именно они из себя представляли. Воистину, после этого я наносил удары во все стороны, ибо на меня то и дело набрасывались странные твари, появлявшиеся то из кустов, то из камней: все вокруг кишело мерзкой и отвратительной жизнью. А я бежал, разя их, словно во сне, и испытывая уже определенное отчаяние: смерть приближалась, и от этого врага я не мог спасти свою Деву. Весь Ночной Край содрогался от чудовищного рева и прочих ужасных смертоносных звуков. Еще раз донесся до моих ушей топот ног бегущих колоссов. Повсюду бродило Зло. Не знаю, как удалось мне уцелеть посреди столь многих опасностей; должно быть, перенесенные испытания выжгли во мне те слабости, за которые умеет цепляться Злая Сила.

Низкий кошмарный лай Ночных Псов был уже близок, и я понял наверно, что силе моей не оборонить Свою Любимую. И тут из верха ночи, от Последнего Света, вдруг ударил вниз странный голубой луч. За второй вспышкой последовало еще двадцать; каждую сопровождал особенный треск, не столь могучий, как гром нашего времени, но тем не менее громче всякого звука, которому будет радо человеческое ухо. И я понял, что Человечество вступило в битву, помогая нам с Наани добраться до Дома.

Внемлите же! Оживление, царившее до этого мгновения в Ночном Краю, оказалось лишь блеклой тенью поднявшегося теперь бушевания Зла. Чудовища сотрясали ревом своим Древнюю Ночь, колеблемую движением Великих Сил. Надо всем раздавался ужасный смех, доносившийся из неведомой страны, затерявшейся на востоке.

Хриплый лай Псов говорил мне, что к нам приближается огромная стая… она брехала уже только в миле от меня. А я оставался один, если не считать умиравшей на моих руках Девы. Тщетно, с отчаянием искал я взглядом Сотню Тысяч Подготовленных, уже спустившихся вниз мне на помощь. Но никого не было видно, лишь колыхались огни и тени да в отдалении мелькали Чудовища. А Псы приближались с каждым мгновением… и смерть была уже неподалеку. Но я не прерывал бега, ибо Пирамида была уж совсем рядом, я видел сияние Круга, в котором тут и там виднелись странные бреши. Я все еще надеялся донести Наани за эту надежную ограду.

Лай Псов приближался, и мне было вдвойне горько оттого, что свою Единственную я потеряю так близко от Дома, выраставшего передо мной колоссальной горой; до Пирамиды оставалось совсем немного – наверно, всего две мили. И внемлите! Я воззвал, но не получил ответа… никто не спешил помочь мне в крайней необходимости, ибо Псы лаяли уже в половине мили слева от меня – голоса их говорили, что они чуют нас.

Миллионы, сострадая, следили за мной, их духовный голос открывал моему духу, что все видят, как я оглядываюсь вокруг и зову на помощь. Эта Великая Духовная Сила, рожденная сочувствием, пониманием и любовью, поддержала меня. Множества понимали, что надежды мои кончаются и Псы уже совсем рядом.

И тут слух мой вновь ощутил биение Земного Тока – люди пошли на последние меры, чтобы помочь мне. Стая огромных Псов приближалась ко мне слева. Огромные как кони, они спешили, опустив головы, и я уже видел их. Истинно говорю: я понял, что нам осталось жить только минуту, если люди не поторопятся; и остановился, прекратив бесполезное бегство, поглядел на Могучую Пирамиду, а потом вновь на Псов. Они были уже в двух сотнях фатомов, целая сотня могучих тварей. Я с последней надеждой поглядел на Пирамиду.

И тут из нее хлестнул язык пламени, лизнувший землю там, где бежали Псы, и Ночь Мира бежала от моих глаз. Исчезла и Пирамида, и все вокруг, уступив место сияющему величию этого огня. Жар его опалил даже меня, и я понял, что ради моего спасения люди выпустили на Псов Земной Ток. И тут грохот прокатился над всем краем, ибо сила земли разделила воздух и разорвала почву. И рев Чудищ умолк, потерявшись в гласе огня, оставившего языки пламени на растерзанной, опаленной и перемешанной земле. Во все стороны разлетались камни, и воистину я мог сотню раз погибнуть, сраженный ударом летящей глыбы.

Через мгновение люди отсекли Земной Ток, вновь подчинив его своей власти. Предельное молчание и запредельная тьма вновь окутали землю, лишь языки пламени еще лизали опаленное место.

Оставив все сомнения, я вновь пустился бежать; воистину, я еще надеялся достичь безопасности.

Глаза мои с трудом привыкали к вернувшемуся сумраку. Я оглядывался вокруг, чтобы не пропустить появления нового врага, но доброе время не видел ничего опасного… Ночной Край медленно приходил в себя, и лишь жуткий хохот приносился с мертвого Востока.

То и дело на бегу, с тоской в сердце, я глядел на Могучую Пирамиду, огни которой как бы потускнели. Сперва я решил, что глаза мои ослепли от Великого Пламени, но скоро понял, что дело обстоит хуже: померк свет, освещавший Великий Редут. Тут я понял, какое великое количество Земного Тока было выпущено, чтобы спасти нас. И от мысли этой сердце мое похолодело: ведь если сила Тока ослабела, значит, опасность грозила теперь всем Великим миллионам обитателей Могучей Пирамиды. Конечно, Мастера знали об этом, но не имели другой возможности помочь мне, прежде чем Земной Ток обретет прежнюю силу. Осознав это едва ли не мгновенно, я с еще бóльшим отчаянием бросился вперед…

Однако я по-прежнему ожидал, что Сотня Тысяч придет ко мне на помощь, но люди не шли. А вокруг меня снова ревели чудовища, слышались новые странные голоса, словно вокруг нас пробуждалось нечто, вовсе невиданное людьми. Наконец я увидел, что между мной и светлым кругом ползает разная мерзость, и понял, что мне предстоит последний и отчаянный бой. Обнажив Дискос, я бросился вперед.

Тут дух мой ощутил недоброе. Я поглядел во тьму, надеясь, что Мастер над Монструваканами успел предупредить меня с помощью Дальней Речи. Но вспышек не было, и над померкшими огнями Великой Пирамиды царил покой. Уже после я узнал, что милый Мастер пытался предупредить меня об опасности, но все инструменты Наблюдательной Башни не действовали, как и прочие механизмы Пирамиды; остановилось даже движение великих лифтов, смолкли стенания воздушных насосов, и так было почти целый час – до тех пор, пока Земной Ток набрал прежнюю силу. Великие миллионы оказались в преддверии смерти, пойдя ради нас на великое испытание.

Но тревоги миллионов и умственный зов Мастера над Монструваканами предупредили меня, и я внимательно огляделся. И поглядев вверх, я увидел над собой круг неяркого света. Одна из добрых и святых Сил нашего Мира пришла, чтобы оградить наши души от жуткого Зла, стремившегося погубить нас с Наани. Страх оставил меня, и, доверяясь Силе Святости, я направился вперед; до Круга оставалось четыре сотни шагов, и я еще надеялся доставить Наани под его защиту. Но свет Круга сделался слабым, и меня мучил страх, что моя надежда окажется тщетной, если Земной Ток не вернет себе Силу. Однако я бежал быстро и с предельным вниманием.

В тот самый момент из земли передо мной восстали три зверочеловека, приблизившихся ко мне с рыком. Первый был уже столь близко, что, не тратя времени на замах, я ударил рукояткой Дискоса в голову мерзкой твари. А потом отпрыгнул в сторону и с предельным самоотречением и холодной яростью, не замечая Девы, как младенец покоившейся на моей левой руке, поразил обоих оставшихся зверолюдей, легко и точно орудуя великим оружием; гнев обратил мое сердце в холодный камень, и удары мои были жестокими. Я сразил их, даже не заметив того, не претерпев и малейшего ущерба. И тут послышался великий и радостный крик, ведший изнутри Круга. Там стояли ряды Мужей в серой броне, однако они не шли ко мне на помощь.

И я немедленно понял, почему Сотня Тысяч оказалась бессильной. Внемлите! Чудовищные черные волны колыхали почву вдоль Круга, покорные Загадочной и Злой Силе, уже отсюда вселявшей ужас в мою душу. Так нам явили свое могущество Силы Предельного Зла. И если бы кто-нибудь из людей вышел за пределы Круга, душа его погибла бы навсегда; так что никто не смел оставить защиту. Да и разве могли они помочь мне своей смертью, ведь мертвые в нашем мире бессильны.

И Сотня Тысяч Мужей громкими криками советовала мне торопиться. Я и без того спешил изо всех сил. Милый сердцу Круг Святости еще оставался над нами двоими, и я понял, что мы будем спасены.

Я был уже не более чем в сотне шагов от светящегося Круга. Внемлите же! До последнего мгновения Чудовища пытались погубить нас, ибо передо мной вдруг появилась орда приземистых и звероподобных людей, невесть где прятавшихся доселе. И руки их схватили меня и Деву, пытаясь вырвать ее. И они были недалеки от успеха, потому что я не мог высвободиться из этих лап и прибегнуть к помощи Дискоса. Нанеся несколько метких ударов металлическими сапогами, я вырвался на свободу, но мерзкое стадо последовало за мной.

Однако Дискос оставался в моих руках, и черная ненависть к Силам владела моим сердцем; внезапно бросившись назад в самую гущу, я принялся разить во все стороны Великим Оружием. Вращаясь, Дискос рычал, освещая таинственным светом окружавшие меня клыкастые кабаньи хари. Панцирь мой звенел и рвался под ударами острых камней. Я уже слабел от ударов и новых ран, однако никому из них не удалось ранить Деву.

Зверолюдям, казалось, не было конца. Но я приближался к светлому кругу, и Сотня Тысяч сотрясала ночь гневными криками; многие из них, как я узнал потом, хотели броситься ко мне на помощь – к счастью, друзья удержали их от бесполезной гибели.

Наконец я оказался в каких-то пятидесяти шагах от сверкающего Круга, но уже едва стоял на ногах: от ударов, ран и утомительных схваток, от невероятной усталости и от отчаяния и безумия, владевших мною, ибо, как вы знаете, наперекор всем врагам я уже несколько дней нес Деву, не зная отдыха.

Сотня Тысяч шевельнулась внутри Круга, те из них, кто был впереди, начали метать свои Дискосы в стадо клыкастых людей, пытавшихся убить меня… Конечно, это и спасло мою жизнь: орда передо мной поредела. В последнем порыве, собрав остаток сил, я бросился вперед, разя во все стороны, так что вокруг меня падали трупы. И внемлите! Я прорвался сквозь стадо с Наани на руках. Кольцо на этот раз почти не оказало мне сопротивления. И тысяча рук потянулась ко мне, чтобы помочь, но никто не посмел этого сделать, и вокруг меня расступились.

Задыхаясь, я глядел в ждущие лица и хотел было сказать, чтобы позвали врача ради жизни моей Любимой, умиравшей на моих руках. Тут ночь содрогнулась от топота бегущих Гигантов, вокруг раздались возгласы, кто-то взялся помогать мне, другие занялись Гигантами, третьи звали докторов. Кто-то сказал, что святой свет исчез надо мной, как и черные холмы возле Круга. Над землей гремел чудовищный рев, мой утомленный рассудок уже покорялся чрезмерному перенапряжению, которое столь долго переносил.

Над головой моей гудел ровный ропот – это кричали Великие миллионы, приветствуя меня со своих высот.

Потом наконец голос вернулся ко мне, и я спросил у стоявших вокруг, есть ли среди них врач. Вперед немедленно шагнул Мастер над Дискосами, как бы главнокомандующий того времени. Он отдал мне Дискосом честь и протянул руку, чтобы принять Деву, однако я снова спросил, есть ли вблизи врачи. Тут он отдал приказ, и великие тысячи, строясь в ряды, расступились перед Великими Воротами.

И Мастер над Дискосами дал знак, чтобы к нему приблизились, и назначенные им люди стали вокруг меня – чтобы поддержать, если пошатнусь. Однако они не прикасались ко мне, ибо не смели; а я задыхался от отчаяния, потому что пришел домой слишком поздно и сделался чуждым людям.

Быстрые приказы понеслись во все стороны; и спустя некоторое время бегом явились два рослых мужа из Верхних Городов, они несли между собой на носилках крохотного человечка – Мастера над Докторами. Он помог мне аккуратно положить Наани на землю. Мастер над Дискосами дал знак, чтобы все вокруг повернулись к нам спинами, и доктор приступил к обследованию.

Тишина окутала Пирамиду, смолкла и Сотня Тысяч; каждый со страхом ждал решения Врача; все боялись, что Дева погублена Силами Зла.

Наконец невысокий Мастер с горестью и состраданием поглядел на меня, так что я немедленно понял, что моя Единственная скончалась. Удостоверившись в этом, Доктор прикрыл лицо Наани и встал, незаметным знаком подзывая тех, кто был за моей спиной, чтобы они поддержали меня, пока Деву понесут к Великим Воротам.

И он внимательно смотрел на меня, а я задыхался от горя, но все же взял себя в руки, не желая позволить другим прикоснуться к телу моей Собственной. Тут Мастер над Докторами понял, что сила еще не оставила меня… и отозвал своих посланцев от меня и от Девы.

Нагнувшись, я взял Свою Собственную на руки, отправляясь с нею в последний путь; расступившись, Сотня Тысяч одетых в серые панцири Мужей открыла передо мной широкий путь, и все молчаливо отдавали мне честь обращенными книзу Дискосами. Но я не замечал ничего, ибо пустым сделался мир мой. Поход закончился неудачей, и Наани лежала мертвой на моих руках… но разве можно было так считать и на самом деле? Я ведь все-таки избавил ее от ужасов второй Ночной Земли; и смерть пришла к ней не в безумном одиночестве, она скончалась на моих руках, зная, насколько крепка моя любовь.

И я начал вспоминать ее чистые ласки. И с горькой болью понял, что так ни разу не проснулся, ощутив, как она целует меня, хотя не раз хотел это сделать. Горе вдруг овладело моим усталым рассудком… Должно быть, я пошатнулся, ибо Мастер над Докторами вдруг поддержал меня под локоть – на короткое мгновение.

Когда я оказался перед Великими Воротами, огни Пирамиды ярко вспыхнули, сдвинулись с места лифты и лопасти вентиляторов, потому что Земной Ток достиг своей обычной силы. Великие Ворота перед нами открылись, ибо это делается сложными механизмами.

Навстречу мне из Пирамиды вышли мастера, а первым торопился дорогой Мастер над Монструваканами, словно бы стремившийся к родному сыну. Он, конечно, слышал, что жизнь Девы находилась в опасности.

Но у Ворот уже было известно, что Дева умерла на моих руках, потому все Мастера остановились на месте, салютуя мне обращенными книзу Дискосами – знаком почести, выше которого не было ничего.

Тут вокруг зашелестели далекие голоса – это миллионы принялись обмениваться вопросами. Весть о том, что Дева скончалась, уже одолела дорогу на верх Пирамиды. И дух мой услышал духовный стон, зазвучавший в эфире, ведь миллионы испытывали неподдельное сострадание. Но это не приносило утешения, я еще не верил в свою потерю и просто шел вперед, не понимая зачем.

Я вступил в Великие Ворота, и безмолвная стража в панцирях отдала мне честь. И я все шел с мертвой Девой, которую вынес из Вечности.

Наконец стоявшие рядом направили меня с Девой на руках в Главный Лифт.

И я вошел, а со мной Мастера, и все оставались в панцирях, и никто не говорил со мной. Мастер же над Монструваканами и Мастер над Докторами стояли возле меня. Великие Множества толпились повсюду, встречая нас, но ум мой не замечал их.

В полном молчании поднимались мы вверх. И миллионы жителей Городов встречали нас возле Главного Лифта. Повсюду властвовала тишина… лишь отголоски женских рыданий доносились до меня издалека.

Заметив, что Мастер над Монструваканами и Мастер над Докторами многозначительно переглянулись, я ощутил, что весь покрыт кровью, истекавшей из бесчисленных ран. Тем не менее, понимая, как глубоко ранено мое сердце, Мастер над Докторами не торопился помогать мне, ведь излишней спешкой он мог лишь обречь меня на горшую боль.

Тут моя голова закружилась, и кто-то забрал Наани из моих рук. Истекая кровью, я все-таки не хотел ее отдавать, и окружавшие меня люди не знали, что делать. А я только озирался… Милый Мастер над Монструваканами что-то сказал, но я ничего не услышал, а только видел, что он соболезнует мне. Вдруг вокруг зашумело, и Мастер над Монструваканами, взяв меня за руку, попросил, чтобы кто-то встал за моей спиной. И пришла чернота, и заботливые руки обхватили мой панцирь.

Наконец я обрел покой и в полусне всегда видел, как несу Деву на руках. Но прошло целых три великих дня, все это время я провел в беспамятстве, а Мастер над Докторами заботился обо мне, пользуясь всеми знаниями, которые были известны людям.

На третий день я пришел в себя, ощущая боль, пронзавшую мое сердце, и Мастер над Докторами был возле меня и следил за лечением. Я лежал в Доме здоровья своего города и восстал с постели, а Доктор не стал возражать – он только смотрел на меня. Я походил немного по комнате, и мне поднесли какое-то питье; я выпил его и вскоре забыл обо всем.

Когда сознание вернулось ко мне, я понял, что жив, и ощутил некоторую силу в своем теле. Первым, кого я увидел, был Мастер над Докторами. Я сразу понял, что это он разбудил меня, а до того копил во мне силы для того, чтобы я сумел пережить похороны. Великая мудрость подсказала ему с первого взгляда, что я не переживу свою Единственную.

Мне принесли просторную одежду, я отказался, разыскивая взглядом нечто более подходящее. И Мастер над Докторами вновь поглядел на меня – и сразу позвал кого-то и отдал приказ. Мне принесли мой избитый панцирь и одежду, которую носят под доспехом.

Я был доволен этим. Доктор не отводил от меня глаз, и мне помогли надеть помятый панцирь. Пока меня одевали, дух мой воспринимал скорбь и соболезнования Множеств, спускавшихся в Страну Молчания. Когда я был почти готов, мне вспомнились ее губы, целующие меня во сне. Боль, пронзившая грудь, едва не прикончила меня, однако Мастер над Докторами дал мне понюхать какую-то соль, притупившую мою муку.

Потом меня понесли на носилках к лифту, где Доктор уложил меня на ложе, прекрасно зная, что я никогда более не поднимусь наверх в лифте.

Могучая Пирамида опустела. В городах остались лишь Мастера Напряжений, которые следят за передвижением миллионов. Они стояли вокруг лифта, опускавшего нас вниз к Подземным Полям, а мы спускались в самый низ, в Страну Молчания, отделенную сотней миль от поверхности мира и отданную усопшим со всеми своими просторами.

Провожавшие вынесли меня из лифта, чтобы отнести на носилках к Последней Дороге. Но я встал на ноги, показал, что пойду сам, и протянул руку за Дискосом, который несли рядом.

Мастер над Докторами дал знак, чтобы мне повиновались. Словом, я направился к Последней Дороге, а Мастер над Докторами шел позади меня. Воистину, все люди нашего мира собрались в той Великой Стране, повсюду взгляд мой видел их; и эфир трепетал от сочувствия и соболезнований, в воздухе же лепетал тихий гром, в который сливались голоса людей. И звук этот прокатился надо всем простором, оставив после себя полную тишину.

Передо мной открылось место Последнего Отдыха, где в самом начале Последней Дороги лежала крохотная фигурка в белых одеждах, расшитых искристым бисером; женщины наши вложили в эту одежду всю свою любовь и печаль. Я пошатнулся, опершись на Дискос, и Мастер над Докторами приблизился ко мне с какою-то нюхательной солью.

Вдохнув один раз, я понял, что теперь перенесу отмеренную мне боль; жить оставалось недолго, и я хотел провести в ясном сознании последние короткие мгновения возле моей Собственной. Мастер над Докторами не стал настаивать; проявив полное понимание, он тихо отошел назад.

Так я пришел к месту, где лежала Наани, и Мастер над Монструваканами стоял у ее ног, и был он облачен в серый панцирь, и держал Дискос обращенным книзу, воздавая честь моей почившей Деве. Возле нее – справа и слева – стояли коленопреклоненными две Девы в белом: так полагалось потому, что Девственница уходила в последний путь; покойной женщине, если она была чьей-то женой, служили матроны.

Место во главе церемонии пустовало, и предназначалось оно для меня; ибо возглавлять обряд похорон надлежало тому, кто более остальных любил ушедшую и сопутствовал ей с Честью и Верностью. Таков был наш погребальный обычай…

Я ободрился сердцем и встал возле головы Девы, опустив взгляд к роскошным одеждам – белым, потому что моя Собственная была Девой, однако с вышитыми желтыми цветами скорби, ибо она умерла любимой. Ни одна рука не могла прикоснуться к дивной одежде, кроме рук дев.

Так стоял я вдали ото всех, и вдруг от края земли прилетели негромкие голоса. Там вдалеке, за Холмами Младенцев, миллионы начали петь Песню Призыва, переходившую от миллиона к миллиону, звук приближался к нам и прокатился над нами, и была в этой скорбной песне печаль всех разлук на свете. Пролетев над нами, песня углубилась в просторы Земли Молчания, превращаясь в мертвую тишину, если не считать негромких и несчетных женских рыданий, доносившихся отовсюду.

А потом тишину нарушила новая песня, вновь начинавшаяся за далекими Холмами Младенцев, – странная и низкая, похожая на голос ветра, скитающегося над мокрым после дождя лесом. Голоса миллионов сливались в Песнь Плача, скорбную и печальную. Звуки приближались к нам и пролетели над головами, направляясь дальше в Край, что лежал за Куполом; подхваченные голосами миллионов, они катились вперед и наконец превратились в молчание.

Мастер над Монструваканами поглядел на меня от ног Девы, и я понял, что настал миг вечного расставания с моей Наани, если только не суждено мне ожить в каком-то невероятном будущем и угадать ее душу в другом милом ребенке. Я нагнулся и положил Дискос возле моей Единственной, а две девы, подняв край светлого дива, прикрывавшего ее лицо, показали мне Наани, которая словно бы тихо спала, как девочка, которой часто казалась мне во время нашего пути. Недолго поглядев, я ощутил в сердце боль, сулившую мне скорую смерть. Глянув в последний раз и устремившись к ней всей душой, я дал знак, чтобы лицо Наани прикрыли.

Тогда Мастер над Монструваканами поручил Наани вечности. Он поднял обращенный книзу Дискос, и дорога потекла к куполу, а моя Единственная лежала на ней, а я старался сохранить в себе жизнь, пока она не исчезла с моих глаз. Тут ропот пролетел над всем Краем, и не было никакого порядка в подобии негромкого стона, пронзившего воздух земли, – надо мной словно бы рыдал ветер, залетевший невесть откуда в страну Покоя. Воистину это не была песня: так плакали Множества, опечаленные всем сердцем.

Я замер, затаив дыхание и не отводя взгляда от крохотной фигурки, удалявшейся от меня. Я смотрел, ощущая, как силы окончательно оставляют мою душу и все мое существо. Ведь когда человек умирает, все силы его уходят с последним движением. Мастер над Монструваканами и обе Девы поддерживали меня, понимая, что смерть моя рядом, но я видел лишь Наани, лежавшую вдали на Движущейся Дороге.

Тело Девы уже приближалось к месту, где Дорога проходит сквозь окружающую основание Купола Дымку Земного Тока, а исходящий от нее тихий свет придает некоторую неопределенность силуэтам усопших.

И я глядел, вкладывая в последнее прощание весь остаток своей силы. Колыхания светящегося тумана окружили Наани, казавшуюся теперь нереальной, ибо туман этот двигался, изменяя все за собой. И внемлите! Пока я задыхался от боли, среди ближайших к Деве миллионов послышался несмелый ропот. И во мгновение он превратился в крик, в который слились голоса всех присутствующих, в великий рев миллионов, наполнивших своим Гласом Край Молчания.

Истинно, я своими глазами видел случившееся, объясняя это томлением своего сердца, отчаянной болью, сводившей меня с ума и лишавшей возможности здраво мыслить.

А увидел я то, что Дева шевельнулась на Последней Дороге, но сперва мне показалось, что это светящаяся дымка Земного Тока изменяет очертания ее тела. И теперь я понял воистину, что Дева шевельнулась на Смертной Дороге, а это значило, что жизнь вернулась к ней.

Тут и собственная жизнь обратно впрыгнула в мою грудь, едва не остановив сердце.

Но Мастер над Монструваканами уже дал знак, дорогу остановили и пустили в обратную сторону. А я уже бежал к моей Собственной, как безумец выкрикивая ее имя. Как я узнал потом, могло случиться, что все Ближние миллионы рванутся к Последней Дороге и растопчут многих, а заодно и Деву. Опасность эту устранил Мастер Дозора, выславший отряды своих людей сдерживать миллионы; он разослал сигнал по стране, велел всем оставаться на местах, и Дева была спасена.

Ну а я тем временем бежал, оступаясь, по Смертной Дороге, а под высоким сводом над нами гудел радостный крик миллионов.

Кто-то спешил за моей спиной, но я бежал первым, качаясь, оступаясь, не чуя под собой ног. Само полотно двигалось назад подо мною. И я оказался возле Девы удивительно скоро. Она лежала на спине, отбросив покров с лица; глаза ее были открыты, и светилось в них удивление. Тут Наани увидела меня и улыбнулась одними глазами, потому что телом ее владела предельная слабость.

Пав на колени возле нее, я затрепетал всем телом. Дева все смотрела на меня, а я что-то говорил ей непослушными губами.

Наконец ее озарило: она поняла, что мы действительно пришли в Великую Пирамиду, что каким-то образом я сумел доставить ее сюда, и она вдруг очнулась. Вдруг Наани простерла ко мне дрожащие руки в смертельной тревоге. Тогда я заметил, что кровь потекла из моих ран, ибо они открылись, пока я бежал к Деве.

Едва сила вернулась к моим губам, я сказал Наани, что люблю ее. Туман застилал мои глаза, мы стояли на коленях друг против друга, а вокруг сотрясали воздух несчетные голоса, а эфир трепетал от духовного восторга.

Потом где-то вдалеке зазвучали голоса Мастера над Монструваканами и Мастера над Докторами; я не разбирал слов, но теперь, зная, что Дева живет, я был обязан бороться за собственную жизнь. И с этой мыслью я провалился во тьму.

Глава XVII

Дни Любви

После возвращения к жизни я узнал, что меня подняли наверх на той же самой постели, на которой, как мне казалось, я совершал свой последний в жизни спуск в Страну Молчания.

Из недр нашего мира доносился глубокий рокот Подземных Органов, игравших далекий гимн в честь победы Жизни над Смертью. Торжественная песнь прокатывалась над холмами, как чистый и светлый ветер, приносивший из глубин великий и древний напев Хвалебной песни. Как во сне ощущал я восторг миллионов, возносящих хвалу свершившемуся чуду. Однако все это происходило где-то вдали, я не мог открыть глаз и словно бы качался на неведомых волнах. Лифт поднимался от уровня к уровню, и Ветер нес наверх ароматы Полей, где цветы росли вдоль всех дорог. Должно быть, я шевельнулся, потому что услышал голос Мастера над Докторами; радостный и негромкий, он велел мне отдыхать, ибо Дева чувствует себя хорошо. А потом я погрузился в туман, и настали дни, когда я только спал, не зная, жив я или умер.

После пришло время, когда я просто лежал, ни о чем не думая, а Мастер над Докторами наклонялся надо мной в тот час и в этот, окидывая меня проницательным взглядом. Миновало еще какое-то время, и надо мной склонился некто другой, а потом я увидел и любимое лицо моей Единственной, и глаза ее что-то тихо говорили моей душе. И жизнь вернулась в мое тело; должно быть, я чуть шевельнул рукой, потому что она взяла мою ладонь и поднесла к своему лицу. Наани не сказала мне даже слова, но счастье мое превратилось в естественный сон.

А потом настал день, когда мне позволили вставать, и те, кто ходил за мной, перенесли меня в Тихие Сады и оставили одного.

Затем среди кустов появилась Она и поглядела на меня чуточку неуверенно, но любовь сияла в ее глазах, уничтожая стеснение. И это была моя Дева, и я впервые увидел ее в прелестной девичьей одежде. Поглядев на нее, я отметил, что моя Единственная еще более изящна, чем мне казалось. Тогда я захотел подняться, но Дева подбежала ко мне и, остановив глупую попытку, села рядом со мной, не забыв наделить меня поцелуем.

После она велела мне не двигаться, и мы сидели рядом, погрузившись в предельное и тихое счастье, пока не появились снова те, кто ходил за мной. С ними пришел и Мастер над Докторами, и я заметил удовлетворение на его лице.

После я видел Наани каждый день, и здоровье мое возвращалось с удивительной быстротой, ведь это любовь лечила меня. Наконец мне разрешили спуститься в Поля, но избегая внимания Множеств, которые были бы рады выказать мне свое уважение, а я нуждался только в покое.

И Дева была со мной, потому что Мастер над Монструваканами и Мастер над Докторами в общем согласии распорядились, чтобы Совершитель Бракосочетаний обвенчал нас; свадьба наша была тихой и скромной; ведь я был еще слишком слаб для Официальной Церемонии, которая состоялась потом, когда Миллионы приветствовали нас почетным караулом высотой восемь миль – от вершины до дна Великой Пирамиды. Но это было потом – ради Народов, ибо все имели право воздать мне честь.

Наани не разлучалась со мной, ибо стала теперь моей женой. Силы торопливо возвращались ко мне, как и к моей Собственной. Воистину, пришли к нам Дни Любви, прекраснее которых нет ничего.

Мы скитались в просторах Полей, и тропы всегда приводили нас к деревням. Там я скрывал наши имена, чтобы не пробуждать в людях естественное любопытство и доброту, – нам нужны были только тишина и покой.

Мы устраивались ночевать среди самых красивых цветов, брали с собой немного пищи, но часто ели, заходя в деревни, которых много на Необъятных Полях, размером не уступающих иной современной стране. Там Наани выполнила свое обещание и целую сотню раз устраивала мне истинный пир, дразня обжорой, а потом целовала меня, прежде чем я успевал привести какое-нибудь оправдание. В ней воплощалось все, о чем мечтали мое сердце и душа, и любовь сопутствовала нам, и Дух мой узнал счастье.

Однажды мы спустились в Страну Молчания, однако в тот раз ненадолго, ибо Воспоминания еще преследовали меня, но потом мы часто скитались там, предаваясь Памяти, Святым и Глубоким Мыслям и Любви, которая объемлет все.

Когда мы уже оставили этот край, я поведал Наани: когда жизнь оставила ее, исторгнутая Силой Ужасной Обители, я все вспоминал с мукой в сердце, что ни разу не стряхнул с себя сон, ощутив прикосновение ее губ. Моя Любимая покраснела, потому что не подозревала, что я замечал ее милые выходки; а потом сказала, что все думает о том, сколько боли пришлось претерпеть мне, прежде чем живительные испарения Земного Тока освободили ее дух от Безмолвия. Наани передала мне слова Докторов, которые объяснили ей, что дух ее как бы оцепенел и замерз, лишив жизни плоть, и только великая Сила Земного Тока смогла освободить ее душу, тут же оживившую тело и позволившую крови вновь наполнить жилы. Врачи много беседовали между собой и наконец отыскали упоминание еще об одном подобном событии, случившемся в прежние, давно прошедшие времена.

Скитаясь и отдыхая в полях, я часто рассказывал ей о том и об этом, но и сама Наани успела кое-чему научиться, пока я выздоравливал, – впрочем, не слишком многому, ибо и она хворала, хотя и поднялась с постели по просьбе Мастера над Докторами, опасавшегося, что я действительно могу умереть, если нечто важное не призовет к жизни мой дух. Поймите же глубину того чувства, которое я испытал, узнав о том, что она с отвагой и лаской склонялась надо мною, не имея еще силы стоять на ногах. И я воздал ей святую хвалу.

Повесть моя заканчивается, и мне осталось рассказать лишь об одном событии. Оно случилось уже потом, когда мы с Наани совершили официальную свадьбу. Однажды моя Жена, моя Единственная, милой хитростью увлекла меня в Зал Чести. Придя туда, я увидел, что в просторном зале многолюдно и собравшиеся стоят в молчании, явно ожидая чего-то.

Моя Жена повела меня в середину зала, и тут я понял, зачем ей понадобилось любезное хитроумие, ибо посреди Зала Чести, на почетном месте, стояло изваяние Мужа в помятой броне, несущего на своих руках Деву.

Я потерял дар речи; люди нашего века, поймите всю оказанную мне честь: подобного удостаивались лишь совершившие великие деяния, а я был тогда молод, не помышлял о величии, а просто любил всем сердцем и душой – так что смерть отступила перед моей любовью. Все знают, что любовь вселяет в сердца отвагу и нежность, и любой увидит в моем смирении удивление и понятную гордость.

А Наани всхлипывала от счастья, радуясь за своего мужа. В предельном молчании все находившиеся в Зале Чести выразили мне свое братское понимание. А потом позволили нам уйти незаметно – ибо все эти люди были моими Братьями. Задумчивый, шел я возле своей любимой.

Так я заслужил Славу, но понял, что она – только пепел жизни, если ты не знаешь Любви. Я же любил. А тот, кто любит, владеет всем, потому что истинная Любовь рождает Честь и Верность, и втроем они возводят Дом Счастья.

Сновидение Неизвестного

Издано Уильямом Хоупом Ходжсоном

Пояснение. Обгоревшие листы «Сновидения Неизвестного» были найдены в железной шкатулке после пожара в местечке Z, служившем издревле сельской резиденцией его рода. Там Х прожил в одиночестве много лет после смерти своей жены – «Мирдат», – неоднократно помянутой на последующих страницах. Эти фрагменты, которые я как издатель с большим трудом согласовал и свел в единое целое, позволяют нам увидеть его глазами потрясающее ум Видение, представляющее нам Будущее сего Мира, открывшееся Х во Сне; а также рассказывают о то ли во сне, то ли наяву происшедшей встрече его со своей возлюбленной, обретшей в этом Будущем новую плоть, вместившую в себя душу женщины древних времен, которую он любил так безумно.

Предисловие, добавленное X к его «Сновидению»

…Такова Любовь, чтобы дух твой жил с Возлюбленной в природной святости, а ваши тела пребывали в сладостном и природном восторге, никогда не лишающемся очарования и тайны… И неоткуда взяться позору, и все свершается чисто и свято, рождаясь из предельного величия полного понимания; и Мужу надлежит быть Героем и Ребенком перед Женой; и Жене надлежит стать Святым Светом Духа и Совершенной Подругой, оставаясь при том счастливым владением Мужа… Такой следует быть достойной Человека Любви…

… ибо такова особая слава Любви, преобразующая все в Сладостное Величие и пожигающая огнем всякую мелочность; если бы все обрели Возлюбленную, тогда скончалась бы всякая невоздержанность и процвели бы Счастье и Милосердие в своем вечном танце.

И мне не коснуться ее щеки,

И мне не припасть к волосам,

И мне суждено склоняться пред тенью,

Пред памятью ее красы;

И слышать, как ветер уносит голос ее, пряча

И в рыданьях Зари, и в песне Рассвета,

И среди цветов полунощных,

И в рассветном пенье ручья,

И в гуле волн на закате…[15]

С того дня, когда скончалась моя Мирдат, моя Прекрасная, оставив меня одиноким в сем мире, в своих сновидениях я посещал те места, сокрытые в недрах Грядущего, где мы с ней могли встретиться, расстаться и снова соединиться – расставаясь с унынием и болью и вновь соединяясь по прошествии странных веков в торжественном чуде.

И некоторые прочтут и скажут – мол, не было такового, и другие начнут спорить с ними; но и тем и другим я скажу одно: читайте! А прочитав все то, что я записал, каждый узрит вместе со мной Вечность и вступит в самые ее порталы.

В последнее время мои видения выглядели не так, как если бы я видел их словно во сне; но так, будто я пребывал во плоти в темном будущем сего мира, в котором погасло само солнце; пробужденный в том будущем, я видел наш Нынешний Мир будто в видениях, которые душа моя называла реальными; но для моих обретенных в будущем зрящих очей они казались дальними тенями, тем не менее странным образом озаренными покоем и светом.

И всегда, когда я пробуждался в Будущем, в Вековечной Ночи, окутавшей сей мир, казалось мне, будто я окружен серой дымкой. Потом туманное облачко это рассеивалось, отлетало клочками – и передо мной открывался мир тьмы, там и сям озаренный загадочными огнями. И пробуждаясь, пробуждался я не в неведении, но в полном знании тварей, светивших во тьме Ночной Земли, – так, как пробуждается каждым утром от сна человек, сразу же вспоминая имена и знания того времени – что породило его – в коем он и живет. И в то же время, как бы в подсознании, ведал я и о Настоящем, об этой нашей нынешней жизни, которую веду теперь в сугубом одиночестве.

В самом раннем своем знакомстве с этим краем я был юношей, и память моя подсказывает мне, что, впервые пробудившись – или, можно сказать, придя в себя – в том времени, я стоял возле одной из амбразур Последнего Редута – Великой, созданной из серого металла, Пирамиды, вмещавшей последние миллионы людей этого мира и ограждавшей их от Губительных Сил. И настолько полон я знаний о сем Месте, что почти не способен поверить в то, что никому здесь оно не известно; и поскольку это мешает мне, я могу упомянуть какую-то известную мне подробность из жизни будущей, забыв о том, что следует растолковать ее моим читателям века нынешнего. Ибо, стоя там и глядя наружу, я был не столько зрелым мужем, обитателем сего времени, сколько юношей грядущего века, обладавшим всеми знаниями, полученными за семнадцать лет тамошней жизни, хотя до первого своего видения я ничего не знал о своем Будущем существовании. Я пробудился в этом Грядущем так естественно, как просыпается в своей постели разбуженный лучами утреннего солнца человек нашего времени, зная свое светило по имени, как и все прочее. Тем не менее, стоя в просторной той амбразуре, я обладал памятью нашей жизни, глубоко скрытой во мне и осененной не только ореолом видений, но и осознанным томлением по той Единственной, носившей здесь, в нашей части реальности, имя Мирдат.

Как я уже сказал, в своем этом самом раннем воспоминании мнится мне, что стоял я в амбразуре, устроенной высоко в грани Пирамиды, и взирал на северо-запад посредством странного для нас сегодняшних подзорного стекла. Так стоял я, полный юности и стремления к приключениям, однако с неким опасением в сердце. Ибо мозг мой, как я уже сказал, был полон знаний, связанных с годами жизни в Редуте; и все же до того мгновения сей человек, принадлежащий к Настоящему времени, коим я являюсь, не имел никаких знаний о том своем будущем бытии; и вот, стоя там, я вдруг обрел знание жизни, проведенной в той странной земле, сохранив в недрах своей памяти туманные знания о нашем настоящем Веке, a возможно, и о каких-то других временах.

Итак, стоял я, взирая на северо-запад через чудное подзорное стекло, рассматривая простиравшийся передо мной ландшафт, который видел все годы той своей жизни; видел так подробно, что знал имена всякой и каждой черте этого ландшафта, мог назвать точное расстояние каждой и всякой черты от «центральной точки» Пирамиды, не имевшей собственной длины и ширины, но сделанной из серого металла и находившейся в Зале Математики, в который я ежедневно приходил, чтобы учиться.

На северо-запад смотрел я, и на широком поле своего стекла видел яркий свет Красного Жерла, освещавший снизу огромный подбородок Стража – караулящей Твари. «Той, что Караулит от Начала и будет караулить, пока не откроются Врата Вечности», – пришли мне в голову слова Эйесворпта, Древнего Поэта (жившего в невозможном будущем для нас сегодняшних). И вдруг слова эти показались мне ошибочными, ибо я как бы заглянул внутрь своего существа – и словно в сновидении узрел и яркий солнечный свет, и прочее великолепие нашего сегодняшнего дня. И был я изумлен. Тут я должен пояснить всем: так же, как я, нынешний пробудился к той жизни, так и я – тот юноша в амбразуре – пробудился тогда к этой нашей жизни, сокрытой от него в невероятно далеком прошлом… жизни, казавшейся ему видением, пришедшим от самого начала вечности, от зари нашего мира. Ох! Ничего не остается мне, кроме как опасаться того, что не способен я донести до вас то, что и он и я были мной… одной душой. Он из будущего прозирал, пусть и нечетко, жизнь прошлую, которую я веду в нашем нынешнем веке; я же из настоящего внимал жизни, которую мне предстоит прожить в невозможно далеком будущем. Какая запредельная странность! И все же не думаю, что могу поклясться в том, что я, живший в будущем времени, до своего пробуждения не знал ничего о нынешней жизни и сем Веке; ибо, пробудившись, нашел, что отличаюсь от прочих юношей тем, что обладаю смутным визионерским, как оказалось, ведением прошлого, которое смущало и даже сердило тех, кто в том веке считался обладателем знания. Но ведомо мне, что с того времени и далее мои знания Прошлого и уверенность в них удесятерились; ибо так сказала мне память прежней моей жизни. Однако продолжим мой рассказ. Но прежде чем шагнуть дальше, должен я поведать одну важную вещь… В тот момент, когда очнулся я от той молодости, вернувшись в надежное осознание жизни сей, в тот самый момент голод утраченной любви долетел до меня сквозь века – и бывшее воспоминанием или сновидением выросло в реальную боль, и понял я вдруг, чего лишился; и начиная с того мгновения живу, прислушиваясь к течению своей жизни. И было так, что я (рожденный во плоти в том будущем времени) странным образом алкал встречи с моей Прекрасной; со всей силой той новой жизни, зная, что та, которая была моей, тоже может ожить в будущем, как и я сам. Итак, я ждал и вслушивался в пространство.

A теперь, возвращаясь к своему повествованию, напомню, что, как уже говорил, был изумлен, обнаружив в своей памяти столь неведомый мне до того ослепительный блеск солнца и прочее великолепие века сего, с такой яркостью прорвавшиеся ко мне сквозь дотоле нечеткие и туманные видения; и невежество Эйесворпта было разоблачено всем, что окружает меня ныне. С того момента я будущий жил под потрясением от того, что знал, о чем догадывался и что ощущал; и все это время возрастала во мне жажда встречи с той, которую утратил я в наши дни, дни юности мира – с той, что пела мне в наши сказочные для меня будущего, наполненные светом, истинно существовавшие дни. И размышления о нашем веке, сочетаясь с острым сожалением, пронзали залив забвения.

Но стоя так, я отставил в сторону туманные и болезненные сновидения или даже воспоминания, снова обратившись к непостижимой тайне Ночной Земли, которую обозревал через великую амбразуру. Ибо страшные тайны ее никогда и никого не утомляли – все мы, стар и млад, с ранних лет своих до самой смерти взирали на черное чудо Ночной Земли, от которой отгораживал нас остаток цивилизации – Последний Редут, Великая Крепость, Единственное убежище рода людского.

По правую сторону от Красного Жерла под длинной извилистой волной светящейся дымки скрывалась Долина Красного Пламени, за которой на долгие мрачные мили простиралась угрюмая тьма Ночной Земли. Тьма эта заканчивалась под холодным светом Равнины Голубого Огня. За ней, на самом краю Неведомых Земель, находилась цепочка невысоких вулканов, освещавших в наружной, кромешной тьме Черные Горы, среди которых горели Семь Огней, ни разу не погасших, не моргнувших, не шевельнувшихся за всю вечность. На их природу не могло намекнуть даже Великое Подзорное Стекло; и ни один из вышедших из Пирамиды искателей приключений не вернулся назад, чтобы рассказать нам об этих Пламенах. И здесь позвольте сказать, что в недрах Великой Библиотеки Редута хранились повествования и описания открытий всех тех, кто дерзал выйти в чудовищную тьму Ночной Земли, рискуя не только жизнью, но и самой своей душою.

Но конечно же, выйти из Пирамиды было настолько чудесно и увлекательно, что я едва не впадал в отчаяние, размышляя о том, что мне хотелось бы совершить; ибо о многом мог бы я еще рассказать, но так мало дано человеку слов, пользуясь которыми он может описать то, что находится вне его взгляда, за пределами нынешних общих знаний Народов.

Разве можете познать вы с той же мерой истины, что доступна мне, все величие, подлинность и ужас Земной Ночи так, как хотелось бы сделать мне; ибо как нам теперешним – при всей нашей коротенькой письменной истории, посредством скудных знаний, постигнутых за считаные тысячелетия, – описать мою жизнь в том времени, описать всю полноту ее, описать ту жизнь, что цвела внутри и снаружи этой Великой Пирамиды? Как донести до возможного читателя подлинность всего моего рассказа, передать истории этого Великого Редута, занявшие не горстку тысячелетий, но миллионы лет; начинавшиеся в века начала бытия Земли, когда тусклое солнце как будто бы еще светило на мрачном небе… Но обо всем, что было до того, как солнце погасло, в памяти людей не сохранилось ничего, кроме мифов, которые следует воспринимать самым осторожным образом, ибо к ним относятся с недоверием люди, наделенные здравым смыслом, неоднократно доказавшие свою мудрость. И я… как донести мне все это до тех, кто может прочесть мои записки? Сделать это нельзя; и все же я обязан рассказать свою повесть; ибо сохранять молчание, зная о столь великих чудесах, мучительно для сердца; дух мой получит облегчение после того, как я с великим трудом открою всем, что было со мной и что будет для вас. И да, вплоть до воспоминаний того юноши, которым на самом деле был я, о днях его детства, когда няня того Века укачивала его и напевала ребенку немыслимые колыбельные песенки о веселом ясном солнышке, которое, согласно сказкам будущего времени, некогда гуляло по черной тьме, извечно лежащей над Пирамидой.

Такова чудовищная будущность, которую я видел глазами этого юноши.

Итак, вернемся к рассказу. По правую мою руку, то есть с северной стороны, в дальней дали на невысоком холме стояла Обитель Безмолвия. И в этой Обители горело множество огней, но из нее никогда не доносилось ни звука. И так было неисчислимую вечность лет. Всегда светили эти огни, не исходило от них ни шепота, ни иного звука, который могли бы уловить наши дальнослышащие приборы. И опасность, исходившая из этой Обители, считалась величайшей во всех Ночных Землях. A вокруг и мимо сего страшного Дома шла Дорога Безмолвных. Об этой дороге, выходившей из Краев Неведомых, неподалеку от Области Противолюдей, где всегда царил зеленый светящийся туман, ничего не было известно в анналах Великой Пирамиды, кроме того, что тысячи веков назад она была порождена доброй человеческой силой и упорным трудом. И о ней была написана тысяча и еще более книг; и все они противоречили друг другу – и так без конца, как всегда бывает в подобных вопросах. Так было и с Дорогой Безмолвных и со всеми прочими монстрами и чудовищами… целые библиотеки составлены были о том и об этом, и еще многие тысячи миллионов книг рассыпались в прах.

А теперь я напомню себе о том, как стал на центральную дорогу в милю шириной, пересекавшую тысячное плато Великого Редута, располагавшееся в шести милях и тридцати фатомах над равниной Ночной Земли. Так что уже через считаные минуты я оказался около Юго-Восточной стены и смотрел через Великую Амбразуру на Три Серебряных Пламенных жерла, пылавшие внизу перед Кивающим Вдалеке, на юго-востоке. Южнее, но ближе к Редуту высилась огромная туша Юго-Восточного стража, а справа и слева от приземистого монстра – быть может, в полумиле с каждой стороны – пылали Факелы, освещавшие своим пламенем склоненную вперед голову неусыпно бдящего чудовища.

И пока я стоял там в тишине, царившей на тысячном плато Пирамиды во время, назначенное там для сна, со стороны темного, лишенного света Востока донесся далекий жуткий звук, повторившийся снова, – страшный, таинственный хохот, басовитый и гулкий, громом прокатившийся над горами. И поелику сей звук время от времени приходил к нам из Неведомых Земель, простиравшихся за Долиной Псов, мы именовали эту далекую и невиданную местность Краем, Откуда Доносится Великий Смех. И хотя я слышал сей звук множество раз, он всегда вселял в мое сердце самый таинственный трепет, ощущение моего собственного ничтожества, а также предельного ужаса, коим были окружены последние миллионы людей нашего мира. И все же, поскольку я не раз слышал уже этот Смех, то не стал подолгу задерживаться на нем своими мыслями, и вскорости растворился он в той Восточной Тьме. Я обратил свое подзорное стекло к Яме Гигантов, лежавшей к югу от Печей, которые растапливали эти Гиганты. Красный свет этих Печей лился самым причудливым образом и бросал трепещущие тени на жерло Ямы; так что я зрел Гигантов, вылезавших из ее нутра, – впрочем, не столько видел, сколько угадывал по прихотливой пляске теней. И поелику вокруг было столько всего, что можно было увидеть, я обратился к тому, что было проще понять и объяснить.

Позади Ямы Гигантов высился огромный и черный Мыс, отделявший Долину Псов, в которой жили чудовищные темные Гончие Ночи, от Гигантов. И свет Печей освещал макушку черного Мыса; так что я постоянно видел каких-то тварей, чуточку выставлявшихся из тьмы на свет Печей – и тут же торопливо прятавшихся в тенях. И так было всегда, несчетные века и эпохи; так что Мыс этот у нас именовали Мысом, из-за Которого Выглядывают Неведомые Твари; и такое имя носил он на картах и в хартиях того мрачного времени.

Прямо передо мной змейкой вилась Дорога Безмолвных; и я принялся рассматривать ее через подзорное стекло, как делал множество раз в предшествующие дни юности своей тогдашней жизни; ибо сердце мое всякий раз бывало весьма взволновано видом этих Безмолвных. И вот наконец посреди всех миль этой серой как ночь дороги я заметил одного из них: укрытую плащом с капюшоном спокойную фигуру, невозмутимо шествовавшую, не глядя ни направо, ни налево. И так было всегда среди этих существ. В Редуте рассказывали, что они не станут причинять зла человеку, если тот будет держаться подальше от них, однако мудрый вообще не станет приближаться к этим созданиям. И в это я вполне способен поверить. И так, исследуя дорогу собственным взглядом, я далеко обогнул Безмолвного, проследовав к тому месту, где дорога, резко загибаясь на юго-восток, была в одном месте освещена светом, исходящим из Серебряных Пламенных Жерл. И далее уклонялась к югу от Темного Дворца, тем не менее направляясь на юг, пока не склонялась на запад за гороподобной тушей Южного Стража – громаднейшего из всех монстров видимой части Ночной Земли. Подзорное стекло мое открыло мне эту тварь во всех подробностях – живущую и бдящую гору, с юга наблюдавшую за нами. Погрузившись в раздумья, сидевший на корточках Гигант этот наклонялся над бледным свечением Сияющего Купола.

Многое, как мне было известно, написано об этом непонятном и огромном Страже; ибо он вырос из черных Южных Неведомых краев миллион лет назад; и постоянное приближение его было в итоге отмечено и измерено людьми, называемыми Монструваканами; так что движение это можно было изучать в наших библиотеках – вплоть до момента появления этого чудища в древние времена. Ибо уже тогда люди, имя которым Монструваканы, имели своей обязанностью следить за внешними Великими Силами и наблюдать за всеми Монстрами и Чудовищами, осадившими Великую Пирамиду, измерять и записывать, составляя полное знание об оных, и если кто-то из них однажды качнул головой в темноте, то и это было бы записано со всякой подробностью в Анналах.

А теперь расскажу кое-что о Южном Страже. Как я узнал из книг, целый миллион лет прошел с того времени, когда он появился из черной тьмы на юге, a потом упорно приближался к Пирамиде почти двадцать тысяч лет; но так медленно, что даже за год ни один человеческий глаз не мог заметить, чтобы Тварь эта шевельнулась. Тем не менее она двигалась и приблизилась почти к самому Редуту, когда перед ней вдруг неторопливо вырос из земли Сияющий Купол. И он остановил движение Монстра; и целую вечность с той поры глядел он на Пирамиду над бледным свечением Купола, не имея силы сдвинуться ближе. И посему многое было написано, дабы доказать, что не только Силы Зла действовали в Ночной Земле вокруг Последнего Редута. И я скажу, что это было сказано мудро, и не следует в этом сомневаться, поскольку многое свидетельствовало о действии Добрых Сил в том времени; и хотя Человечество заканчивало свою жизнь в окружении Сил Тьмы, им противодействовали и другие Силы, боровшиеся с этими Ужасами; способами загадочными и непонятными, непостижимыми для человеческой души. И об этом, и о большем мне надлежит тут же рассказать вам.

Здесь, прежде чем я продолжу рассказ, позвольте поделиться знанием, доселе остающимся во всей ясности в уме и сердце моем. O появлении сих чудовищных сущностей, а также Сил Зла никто из людей не способен поведать со всей достоверностью; ибо Зло явилось на Землю еще до того, как были составлены первые Анналы Великого Редута; оно пришло еще прежде того, как солнце утратило свой свет. Впрочем нельзя уверенно утверждать, что уже в то далекое время незримые черные небеса не согревали сей мир; однако судить об этом я не могу, и потому вынужден обратиться к временам, о которых обладаю более полным знанием. Зло, вне сомнения, началось во Дни Помрачения (история эта известна нам будущим так же неопределенно, как повесть о Днях Творения – нам здешним). Рассказывают, но не без сомнений, что старинные науки (которые для нас с вами – науки далекого будущего) потревожили неизмеримые в своем могуществе Внешние Силы, и тогда некоторым из Монстров и Нелюдей, в настоящем чудесным образом сокрытых от нас, удалось переступить преграду, ограждавшую земную жизнь. Таким-то вот образом материализовались, а иногда и сами собой возникли уродливые и жуткие Твари, осаждавшие теперь Пирамиду. A там, где пришедшей ужасной Силе не удавалось принять материальную форму, ей было позволено влиять на бытие души человека. И жизнь, которую людям приходилось вести перед лицом все возраставшего небывалого ужаса, посреди мира, полного беззакония и вырождения, сплотила воедино остававшиеся здравыми миллионы, и они построили в сумерках старой Земли Последний Редут: Великую, сумраком осажденную Крепость (как сказали бы мы), даровавшую тогдашним людям безопасность и мир и ставшую подлинным Началом; хотя смысл этого начала пояснить я не в состоянии. Впрочем, никто не имеет права ожидать этого от меня, ибо задача моя чрезмерно велика и находится за пределами человеческих сил… И вот люди построили эту Великую Пирамиду, насчитывавшую в себе одну тысячу три сотни и двадцать этажей; и высота каждого из них определялась силой потребности. Царственным ростом сия Пирамида превосходила семь миль почти на целую милю, и на вершине ее стояла башня, с которой во все стороны смотрели караульщики (те, что были наречены Монструваканами). Но где именно был возведен этот Редут, я не знаю; известно мне только то, что он был поставлен в глубокой долине, о которой я, возможно, еще расскажу в должное время.

И когда была построена сия Пирамида, последние миллионы не поддавшихся Злу людей, те, что были ее строителями, вошли внутрь серых стен и затворились, создав себе величайший Дом, Город и Цитадель. Так началась Вторая История этого мира. Но как уместить ее на этих немногих страницах! Такова задача моя, как я ее понимаю, однако она слишком велика для единственной жизни и единственного пера. Но к делу!

После же, за сотни и тысячи лет, во Внешних Землях, за пределами края, находившегося под охраной Редута, возникли могучие и погибшие расы жутких созданий, полулюдей-полузверей, злых и мерзких; настало время, и они пошли войной на Редут, однако нападение их на эту суровую металлическую гору было отбито с великим смертоубийством для нападавших. И таких нападений было, наверное, много, пока Пирамиду не окружили электрическим кольцом, зажженным от Земного Тока. Потом нижние этажи Пирамиды целиком закрыли металлом, после чего настал мир и началось время спокойного ожидания того часа, когда иссякнет Земной Ток. В последовавшие, сгинувшие без следа столетия Тварям время от времени удавалось пожирать отважных, выходивших поодиночке и отрядами из Пирамиды, чтобы подробнее исследовать тайны Ночных Краев. Немногие из тех, кто выходил, возвращались обратно, поелику окружавшая нас тьма была полна внимательных глаз; а царившие над занавешенной мраком равниной Силы и Власти обладали полным знанием.

Теперь продолжу свой рассказ о Ночной Земле. Страж Южный, как я дал, кажется, понять, отличался от прочих карауливших Пирамиду Стражей, о которых я уже говорил, и было их всего четверо. Один на Северо-Западе, один на Юго-Востоке, о коих я уже рек; остальные же два таились на Юго-Западе и на Северо-Востоке. Эти четверо Наблюдателей несли свою стражу в окружавшей нас тьме, смотрели на Пирамиду, не шевелились и не производили самомалейшего звука. И тем не менее мы знали, что эти живые горы наделены бдительным, мерзким и упорным разумом. Перейдя к юго-западной грани Пирамиды, я посмотрел на башню, возвышавшуюся на дальнем краю Глубокой Долины Красного Дыма.

За долиной замерла колоссальная туша Юго-Западного Стража, и из земли перед ним исходил так называемый Глазной Луч – серый своим цветом, он бил из земли, освещая правый глаз этого монстра. И благодаря этому свету глаз сей был во всех подробностях исследован за несчетные тысячелетия; и некоторые считали, что глаз этот упорно смотрит сквозь луч на Пирамиду; другие же полагали, что луч ослепляет монстра и создан теми же Иными Силами, которые борются с Силами Зла вне стен Пирамиды. Но как бы то ни было, когда я стоял там, в амбразуре, и рассматривал тварь через подзорное стекло, душе моей казалось, что Чудовище смотрит прямо на меня – не мигая, упорно, в полном знании того, что я рассматриваю его. Вот так я думал тогда.

К северо-западу от этого Стража располагалось Место, где Безмолвные Убивают; такое название оно получило потому, что примерно десять тысячелетий назад некие искатели приключений вышли из Пирамиды, ступив на Дорогу Безмолвных, сошли с нее, пришли в это место и были немедленно умерщвлены. Об этом нам поведал единственный уцелевший и вернувшийся в Пирамиду боец; тем не менее умер он очень быстро, потому что сердце его замерзло. Как такое способно случиться – я не могу объяснить; но так написано в Анналах.

Далеко за тем Местом, где Безмолвные Убивают, в самой пасти Западной Ночи, находилось Место Нелюдей, где Дорога Безмолвных терялась в тускло-зеленом, светящемся тумане. И о месте сем ничего не было известно, хотя оно весьма занимало мысли и внимание наших мыслителей и фантазеров: некоторые утверждали, что там находится Безопасная Область, отличная от Редута (так мы сегодняшние считаем, что Небо отличается от Земли), и что дорога ведет туда; однако Нелюди не позволят никому пройти ею. Только это могу я сказать о сей Области, не смея что-либо опровергать или доказывать.

Затем я перебрался к северо-восточной стене Редута и принялся рассматривать с помощью своего подзорного стекла Стража Северо-Запада. Коронованным Стражем его называли, ибо в воздухе над его громадной башкой всегда висело синее светящееся кольцо, бросавшее свои таинственные лучи вниз на Чудовище – на широкий морщинистый лоб (о котором была написана целая библиотека). Однако кольцо это оставляло в тени нижнюю часть морды – всю, кроме уха, выраставшего на затылке и раструбом своим обращенного к Пирамиде; некоторые наблюдатели в прошлом утверждали, что видели, как оно подергивается; однако так оно или нет – не скажу: никто из людей того времени не видел ничего подобного.

A за Стражем находилось Место, где Безмолвные Никогда не Бывают, – не слишком отстоявшее от Большой дороги и граничившее по дальней стороне с Морем Великана. По противоположному берегу его шла Дорога, всегда называвшаяся Дорогой Тихого Города; дело в том, что она проходила через Урочище, освещенное ровными и неподвижными огнями как бы странного города. Никакое подзорное стекло не могло обнаружить в нем признаки жизни, но тамошний свет никогда не угасал. За ним же опять висел Черный Туман. И здесь позвольте сказать, что Долина Псов заканчивалась в стороне Огней Тихого Города.

Итак, записал я кое-что об этой земле, и о тварях ее, и об обстоятельствах, которые обступили нас со всех сторон, ожидая, когда придет День Гнева, который случится, едва иссякнет Земной Ток, оставив нас беспомощными перед Стражами и прочими ужасами, водившимися здесь в избытке. И так стоял я, сосредоточенно взирая перед собой, как может смотреть человек, от рождения знающий об этих материях и воспитанный в ведении о них. И если я взгляну вверх, то увижу серую крытую металлом гору, уходящую во мрак вечной ночи; a внизу, под ногами, – отвесный склон, те же серые и суровые металлические стены, спускающиеся на четыре, а то и более полных мили к находящейся там равнине.

И одно (боюсь, что не одно, а многое) не сумел я четко описать вам. Основание Пирамиды, составлявшее по каждой грани ее пять с четвертью миль, опоясывало великое кольцо света, воспламененного Земным Током и протекавшего внутри прозрачной трубки; так, во всяком случае, выглядело это кольцо. И оно находилось на расстоянии чистой мили от каждой стороны Пирамиды и горело вечно. Никто из монстров не смел переступить его; Злые Силы также не могли причинить вред тому, кто находится внутри кольца. Впрочем, существовали опасности, от которых оно не могло защитить; тем не менее им не хватало хитрости на то, чтобы подействовать своей силой на того, кто, будучи внутри кольца, имел достаточно мудрости и потому не связывался с любой жутью. Так были защищены эти последние миллионы до тех пор, пока не исчерпается Земной Ток. Посему кольцо это я зову Электрическим, хотя и не умею объяснить причину этого. Но там его звали просто Кольцом.

И вот я теперь с большими трудами постарался хотя бы отчасти описать эту суровую землю, находящуюся во власти ночи. И теперь я опишу, каким образом сумел осознать зов, издалека доносившийся ко мне.

Я нередко слышал в том времени (причем не только в том великолепном городе, который занимал тысячный этаж, но и в прочих городах Пирамиды, числом в тысячу три сотни и двадцать) о том, что где-то в запустении Ночных Земель, в другой области того мира находится Второе Убежище, второе Место Спасения, где также собрался миллионный остаток рода человеческого, из последних сил ведущий борьбу со Злом. И повесть о нем я слышал во всем своем странствии по городам Великой Крепости, которое начал совершать, когда исполнилось мне семнадцать, и продолжал его три года две сотни и двадцать пять дней, проводя в каждом из городов всего по одному дню, как требовал того обычай воспитания каждого подростка. И воистину было странствие это замечательным путешествием, и оно познакомило меня со многими людьми, знать которых значило любить их; однако новых встреч с этими людьми не следовало ждать, ибо не способна всего одна только жизнь вместить их – каждый должен исполнять свой долг перед Крепостью, ради ее безопасности и благоденствия. И все же, при всем том, что я написал, мы, тамошние, путешествовали много, ибо существуют миллионы людей, а человеческая жизнь коротка.

Итак, как я уже сказал, повсюду, во всех городах слышал я одну и ту же историю о другом надежном месте, Другом Убежище; читал о нем в Библиотеках других городов в назначенное для изучения время, и было множество книг, повествовавших о существовании его; и некоторые авторы их в далеком от нас прошлом с уверенностью утверждали о том, что таковое место действительно существовало. В прошлом как будто бы никто не сомневался в этом; но в наши дни повествовавшие об этом Анналы читали немногие ученые-схоласты, сомневавшиеся в прошлом знании, – словом, так, как было всегда.

Теперь скажу, что под Великой Крепостью простирались Подземные Поля. И о Полях этих следует мне написать пусть и самую малость, ибо они были величайшим свершением того мира; даже сам Последний Редут выглядел рядом с ними малой малостью. Самое последнее из них находилось в сотне миль под поверхностью Ночной Равнины, и от одного края его до другого насчитывалась сотня миль, а над последним полем располагались еще три сотни и шесть полей, причем каждое из них было меньше предыдущего, если считать снизу; постепенно уменьшались они, и последнее Поле находилось прямо под самым нижним этажом Великой Крепости, имея в каждой своей стороне всего четыре мили. Так можно видеть, что поля эти, лежащие одно на другом, образовывали колоссальную и немыслимую в своей величине Пирамиду Сельских Земель, устроенную в недрах той темной страны, – высотой в сотню миль от нижнего до самого высокого поля. И со всех своих сторон пирамида эта была защищена броней из того же серого металла, что пошел на сооружение самого Редута; и каждое поле поддерживали столпы, a под почвой располагался надежный пол, удивительный в своей прочности, так что наш сельский край находился в полной безопасности, ибо никакие Чудовища и Монстры не могли прокопаться в этот подземный сад извне. Все этажи его освещал там, где это было нужно, Земной Ток, и этот живоносный поток давал плодородие почве, даровал жизнь растениям и деревьям, каждому кусту и вообще всему живому. На создание всех полей ушло, должно быть, миллионолетие, и основой им служила «Трещина», из которой исходил Земной Ток, служившая пределом всякому промеру[16].

Далее в Саду Молчания, самом нижнем из Подземных Полей, произошло прощание с семнадцатью сотнями героев и с юношами, которых они спасли и убили[17]. Сад этот огромен, на сотню миль простирается он в каждую сторону, кровля его находится в трех великих милях над головой и выполнена в виде купола; было так, что Строители и Создатели его духом своим помнили о зримом небе нашего Настоящего времени. Уже сама история создания этого сада была изложена в Семи тысячах Семидесяти томах. Ибо на создание этой Страны ушло семь тысяч и семьдесят лет; так что неисчислимые поколения жили, трудились и умирали, так и не увидев результат собственных трудов. Но Любовь создала и освятила этот край; так что среди всех чудес того мира не было ничего, что могло бы приблизиться к этому Саду Безмолвия – в своих сотнях миль в каждую сторону посвященного Молчанию Усопших.

И в кровлю этого Сада были вделаны великим кругом семь лун, освещенных Земным Током; и в поперечнике того круга насчитывалось шестьдесят миль, так что освещена была вся Страна Покоя, – но не ослепительно ярким, а как бы спокойным и ласковым светом. Я всегда ощущал своим сердцем, что мужу дозволено здесь плакать, не испытывая стыда. A посреди этой притихшей страны высился холм, на вершине которого располагался громадный Купол. И был этот Купол полон Света, так что его было видно ото всех краев этой страны, звавшейся Садом Молчания. A под Куполом сим находилась «Трещина», из которой бил и истекал во всей своей славе Земной Ток, подающий всем жизнь, свет и безопасность. И с северной стороны в Куполе была устроена дверь, к которой вела узкая дорога, именовавшаяся Последней Дорогой, дверь же имени не имела, но все называли ее Вратами.

И по всей просторной этой Стране проложены были длинные дороги, по которым можно было путешествовать разными скрытыми от глаз способами; возле них были устроены служившие для отдыха храмы и рощи; журчали пленительные водопады. И повсюду можно было видеть Памятные Изваяния, и стояли Памятные Плиты, и по всей огромной Подземной Стране гуляли отзвуки Вечности, Памяти, Любви и Величия; так что, гуляя в одиночестве по этой земле, можно было вернуться к чуду и тайне Детства, а потом очищенным и просветленным душой и телом подняться наверх к Городам Великой Пирамиды. Мальчишкой я неделями скитался по просторам Страны Молчания, имея при себе запас пищи; спокойно засыпал среди памятников и монументов и, проснувшись, продолжал путь, окутанный тишиной Вечности. Душе мужа подобает испытывать сильное влечение к тем местам, где именована Память Великих, где звучат их Имена в Вечности мира; меня всегда влекло к Горкам Младенцев – этим маленьким холмикам над которыми всегда звучит таинственное и чудесное эхо… словно бы малое дитя плачет над этими холмами. Но как оно устроено – я не знаю, разве что любовной хитростью некоего Мастера, усопшего в давно позабытые годы. И здесь, быть может, по разумению Этого Патетического Голоса можно было найти знаки памяти, посвященные всем младенцам, Почившим в Великой Пирамиде за Тысячи веков. И временами случалось, что встречал я там мать, сидевшую в одиночестве или в окружении подруг. И сия малая подробность должна кое-что поведать вам о покое, чуде и святости той великой Страны, посвященной Памяти, Вечности и нашим Усопшим.

Туда, в эту страну Тишины и Безмолвия, и принесли для Похорон тела Погибших. И спустились из городов Пирамиды в эту Страну Миллионы, быть может – Сотня Миллионов, чтобы присутствовать при похоронах и чтобы воздать Честь Ушедшим.

Те, кто производил Похороны, опустили тела усопших на дороге, что вела к Вратам, – той самой, которая именовалась Последней, Прощальной Дорогой. И Дорога та медленно двинулась вместе с Усопшими, и тела их вошли в Купол через Врата; первыми несчастные Юноши, a за ними те, кто отдал жизнь за их спасение. И когда начала свое движение дорога, великая Тишина легла на все мили этой Страны Безмолвия. Но через малое мгновение издалека прилетел легкий вздох ветерка, как бы исшедший из великой дали, пронесшийся над Холмами Младенцев, далеко отстоявшими оттуда. Наконец осенил он и то место, на котором я стоял. Дуновением скорбного ветра осенило меня, и я понял, что в него сложились негромкие голоса всех множеств, воспевавших скорбную песнь; и напев этот пролетел вперед, оставив за собой предельную тишину; так ветер в поле шевелит колосья, оставляя по себе полнейшее безмолвие – абсолютную тишину. Так Усопшие вступили внутрь Купола через Врата, погрузились в изливаемый в нем свет и покой и более не появлялись оттуда. И вновь из-за далеких Холмов Младенцев прилетели голоса миллионов, воспевавших песнь; из земли под нашими ногами донеслись голоса укрытых в ней оргáнов, и скорбная литания, пролетев надо мной, проследовала дальше и растворилась в тишине.

Когда проследовали внутрь Купола останки последних Героев, за Холмами Младенцев снова возник напев, и я узнал в нем Песнь Чести, громко и победно воспевавшуюся несчетными множествами, воздававшими последнюю честь Ушедшим…

[18]… И вскорости я обнаружил, что Дорога Безмолвных загибается внутрь у северной части Дома Молчания, проходя в жуткой близости от него; ибо холм, на котором стоял рекомый Дом, высился над Дорогой и стоял над ней, как на крутом обрыве. И так высоко стоял надо мной тот жуткий, окруженный молчанием Дом, что казалось, будто караулит он этот Край. И эта сторона была подлинно как другая и точно так же дышала одиночеством и жутью.

A сам Дом, чудовищный и огромный, наполняли тихие огни; и от начала Вечности из него не доносилось ни звука; но все же сердце в каждое мгновение ожидало увидеть безмолвные, укрытые облачениями фигуры внутри, и не бывало их; и это пишу я для того, чтобы вы сердцем своим ощутили, каково мне было тогда прятаться в невысоких зарослях моховых кустов там, возле Большой Дороги, и взирать снизу вверх на Чудовищную Обитель Вечного Молчания, ощущая при этом, насколько запредельно то безмолвие, что висит вокруг него в кромешной ночи; чувствуя собственной кожей, какая спокойная, но грозная сила обитает в нем.

Возможно, вы поймете меня, укрывшегося среди кустов, промокшего и замерзшего; пусть и возвысившегося духом под воздействием предельного ужаса и отвращения, но пребывавшего в таком трепете и благоговении перед Могущественным Домом Покоя, высившимся надо мной в Ночи, что я не замечал невзгод своего тела, потому что пребывал в огромной тревоге за собственную Душу…

[19]… Слово Власти тихо запульсировало вокруг меня, прилетев из кромешной ночи мира. И все мое сердце загорелось теплом от радости; однако неровными были биения Слова, так что я не понял, подлинно ли слух мой уловил его, ибо за этим мгновением сразу же наступило молчание – полная тишина, привычной окружившая меня. Тем не менее поверьте: тело мое и душа переполнились новой надеждой и силой отваги.

И я с удвоенной скоростью устремился вперед, как бы обновившись по сути дела; и сила моя, и надежда презирали любой ужас, который мог восстать и преградить мне путь, не замечал я более и камней, то и дело появлявшихся из тьмы предо мной, но быстрыми и ловкими движениями перепрыгивал через них, ощущая всем сердцем чудесный восторг и радостное рвение.

И вдруг в конце десятого часа я ощутил, что высокие черные стены, поднимавшиеся по обе стороны Ущелья, исчезли, ибо я и в самом деле вышел из него. И я уже трепетал от надежды и волнения, поскольку, пройдя еще немного, понял, что земля под моими ногами перестала подниматься, что Ущелье осталось позади, а передо мной открылась просторная страна Ночи. И понял я, что путь привел меня во Вторую Ночную Землю, полную грозных опасностей, подобную той земле, посреди которой высилась Чудесная Великая Пирамида. А еще понял я своим сердцем, что наконец достиг того дальнего и сокрытого края земли, посреди которого находится Малый редут. Однако во всей окружавшей меня ночи не видел я ясных огней Меньшей Пирамиды, кои напрасно, как оказалось, надеялся найти. Тут отчаяние снова осенило меня: оказывалось, что сбился я с пути во тьме этого мира и не знал более, стою ли вблизи Малой Крепости или же, пройдя полмира, забрел в совершенно незнаемое место.

И тогда, хотя отчаяние приводило в смятение мою душу и притупляло биения моего сердца, нежданная мысль вселила в меня новую надежду. Как вам известно, я поднялся уже на великую высоту и потому имел широкий обзор над всей здешней окрестностью; и возможно, Малая Пирамида укрывается в одной из долин ее, если только и впрямь находится где-то в этой Стране. Так что я отвернулся от утесов и воззрел назад, в нощь сей Земли; и во всей стране нигде не было видно светлых Огней Малой Крепости.

Вдруг понял я, что вижу нечто, стоящее во тьме. И принялся взирать с большой нуждой и тревогой. И вот оказалась передо мной черная тень – контур большой пирамиды, – обрисованная далеким светом; ибо стояла она между мной и дальними огнями. Однако я не мог рассмотреть ее из-за большого расстояния и из-за света, исходившего с той стороны Страны. Что я ощутил в тот момент, не могу описать словами. Но истинно сердце мое переполняло благодарение, я был готов прыгать от радости и прилива надежды, и тело мое бурило таким восторгом, что трудно, невозможно было хранить безмолвие, так что я начал глупо палить в ночь. Но, как вы понимаете, скоро опомнился и вернулся к мудрости и тишине, после чего сбежал на равнину и шел много часов; и наконец сел, дабы отдохнуть.

Так посидев какое-то время, я вдруг сообразил, что следует – нет, надлежит – мне отправить в Нощь Слово Власти; ибо как иначе мог узнать я, жива ли еще Наани… По правде говоря, надежда моя не имела под собой особо надежного основания; и все ж я помнил, как на всем пути моем нередко слышал я душою своею биения Слова Власти, доносившиеся из погруженного во тьму мира. Истинно, если бы не ответила мне Наани, но на зов мой явилась Злая Сила, дабы уничтожить меня, горестное мое бытие пресеклось бы куда быстрее.

И вот встал я на ноги и, обратившись лицом к черному мраку этой Земли, послал во тьму силой разума моего Слово Власти; и тут же трижды позвал Наани.

Через мгновение запело вокруг меня принесшееся из ночи негромкое и торжественное Слово Власти. И тут же прозвучал в моем мозгу далекий и тихий голос, одинокий и слабый, принесшийся как будто бы от конца света. И голос этот был голосом Наани и голосом моей Мирдат, и он звал меня древним любовным именем.

И тут я почти задохнулся от счастья, переполнившего мое сердце, но также ощутил великое волнение, и отчаяние оставило меня. Ибо и вправду была жива Наани, взывавшая ко мне силой своего разума; а ведь я не слышал голос моей Собственной целый век, полный суровых трудов и ужаса.

Голос ее, как я уже сказал, как будто доносился до меня из каких-то дальних краев земли. И правду скажу: стоя так, ошеломленным великой радостью, потому что Дева была жива, я нутром своим ощущал страх – оттого что она может оказаться в какой-то запредельной дали, и какие только опасности могут грозить ей, прежде чем я окажусь рядом с ней, чтобы оградить ее ото всех бед, – ради ее жизни и благополучия и для собственной радости.

В тот же самый момент, прежде чем продолжить свой разговор с Наани, я ощутил, что неподалеку от меня, в кустах, росших вокруг пылавшего огненного жерла, кто-то шевелится; и было так, что ощутила это моя душа и сообщила моему разуму. И я не стал отвечать Деве, не стал посылать свой голос на край земли; но с великой быстротой укрылся в большом кусте, росшем возле жерла с моей стороны. И оттуда принялся разглядывать открытое пространство, окружавшее огненное жерло. И вот там оказалась небольшая фигурка, с рыданиями преклонявшая колени на земле, возле жерла; и подлинно это была стройная дева, с отчаянием чему-то внимавшая, не прекращая рыданий. И подлинно, душа моя узнала ее в раскаленное добела мгновение бытия. И вот она находилась передо мной, внимая голосу духа, прилетевшего сквозь мрак, – как она полагала, из дальней дали… быть может, даже из самой Великой Пирамиды. Ибо часто она, как я понимал, криком и слезами обращалась ко мне в этот горестный, наполненный для нее одиночеством месяц, не получая ответа, не зная, что вопреки всем опасностям я спешу ей на помощь; и в самом деле одолевала ее теперь великая слабость, не позволявшая изо всей силы метнуть Слово вдаль, не дававшая всколыхнуть своими духовными рыданиями просторы.

Затаив дыхание, на мгновение стиснув зубы, чтобы не задрожали губы, я произнес из своего куста – «МИРДАТ» – простой человеческой речью. И рыдания немедленно стихли, и Дева принялась оглядываться по сторонам – сразу с новым страхом, но уже и с надеждой, и свет огненного жерла искрился в ее слезах. Раздвинув перед собой куст, я вышел наружу, подошел к ней и остановился в своем сером доспехе; и замер, покорившись мыслям; ибо сердце мое кричало, чтобы я заключил эту Деву в свои объятья, потому что я пришел сюда, чтобы быть с Мирдат после всей прошедшей впустую Вечности. И все же я не спешил: хотя подлинно она была Наани и Мирдат, но глаза мои видели незнакомку, изящную красавицу, потрясенную пережитым горем, бедами и несчастьями.

И увидев меня, вышедшего из куста и направившегося к ней, она вскрикнула, отступила и неловко попыталась укрыться в соседних кустах; ибо откуда ей было подлинно узнать, кто приближается к ней. Но тут же она поняла, что перед ней человек – мужчина, – а не монстр, готовый убить ее, и в тот же миг я произнес вслух перед ней Слово Власти, дабы она обрела мир, зная, что пришла помощь. И назвал свое имя, и сказал, что я и есть Тот самый.

И она поняла это еще до того, как губы мои успели произнести эти слова. И воскликнула до предела слабым, надломленным голосом, и подбежала ко мне, и отдала свои маленькие ладони под мою охрану и попечение, a потом зарыдала в голос, содрогаясь всем телом, и я был готов чем угодно утешить ее, но только хранил молчание и сжимал в своих ладонях эти хрупкие руки, потому что не было на мне латных перчаток. A она прижалась ко мне от огромной слабости, удивительным образом сделавшись похожей на ребенка… Наконец рыдания ее стихли, только время от времени спазмы перехватывали ее горло, но она не говорила ни слова. И я сказал себе, что она, должно быть, страдает от голода, ибо понимал я, что долгими были одинокие скитания ее, что всякая надежда уже оставляла Деву, когда я появился.

A Дева стояла молча, потому что губы еще не повиновались ей. Так, трепеща, стояла она. И я раскрыл свою левую ладонь и посмотрел на ладошку, лежавшую в моей руке, истощавшую и изможденную. Не теряя более времени, я взял на руки свою Собственную и посадил на землю – так, чтобы спиной она опиралась о гладкий камень. Я сбросил с себя плащ и укутал ее, потому что тело Девы покрывали лохмотья – кусты изорвали ее одежду; так что трясло ее отчасти от холода, а отчасти от слабости, ибо голод истерзал ее почти до смерти, а горе и одиночество подрывали дух.

Потом я снял со своей спины мешок и кисет, достал из мешка таблетку, разломил ее и опустил в чашу, налил воды и приготовил питательный отвар, разогрев его на горячем камне, лежавшем неподалеку от края огненного жерла. A потом напоил отваром мою Деву; ибо руки ее подлинно ходили ходуном, так что она пролила бы все питье без моей помощи.

И выпив, она почувствовала такую слабость, что снова начала всхлипывать, но очень негромко; я заставил свое сердце не беспокоиться, ибо такое поведение ее было вполне понятным и не могло стать причиной для тревоги. Я лишь запустил свои руки под плащ, нащупал ее ладони и надежно обхватил их своими пальцами – это приносило ей мир и вливало силу. Наконец, трепет и рыдания утихли, чему на деле очень помог и отвар.

Наконец я понял, что пальцы ее не шевелятся более в моих ладонях, и чуть разжал пальцы; но она немедленно ответила мне своим рукопожатием, слабым, но ласковым; однако пока еще не глядела на меня, только лежала тихо-тихо, как бы собираясь с силами. И в самом деле, я был этим доволен, лишь сердце мое время от времени начинало беспокоиться: ведь любой монстр мог подкрасться к нам. И тревога эта заставляла меня внимать окрестностям с новым и еще незнакомым мне ощущением опасности, ведь теперь в моем попечении находилась моя Единственная; и сердце мое разорвалось бы, если бы с ней случилась беда.

Тут вдруг Дева моя шевельнулась, давая знать, что хочет встать на ноги, и я отодвинулся от нее и помог подняться. A она взяла меня за руку, вдруг опустилась на колени, поцеловала мою руку и снова заплакала. И этот ее поступок истинно ошеломил меня… чувствуя себя полным глупцом, я позволил ей сделать это. Но через мгновение понял, как надо поступить, и отступил от нее на шаг, ибо нельзя позволять любимой такие вещи. И стал перед ней на колени, и взял ее за руки, и поцеловал их с новым, великим смирением, чтобы и она поняла все, что творилось тогда в моем сердце и как я понимаю ее чувства. И она только снова всхлипнула и зарыдала; ибо чувствовала такую слабость и благодарность ко мне, потому что я пришел к ней, вопреки всем ужасам жуткой ночи нашего мира. Я знал ее мысли, хотя мы еще не обменялись даже единым словом. И я выпустил ее ладони, чтобы она, если понадобится, могла утереть слезы; но Дева не шевельнулась, и руки ее лежали в моих ладонях, и она оставалась на коленях; чуть склонив голову, пряча от меня лицо, но давая понять свою любовь, давая понять, что она моя всем существом своего милого духа.

Тогда я взял ее на руки, ласково и осторожно; потом погладил ее по голове, назвал ее Наани, и назвал Мирдат, и сказал ей много такого, чего не помню теперь, но она навсегда запомнила мои слова. И она тихо лежала в моих объятьях, в чудесном спокойствии; но все-таки всхлипывала и всхлипывала время от времени. A я все успокаивал ее, произносил всякие утешительные слова, как уже говорил вам. Но истинно говорю, что ей не нужно было тогда большего утешения, чем мое присутствие и защита, ибо ей так долго приходилось переносить предельное одиночество, ужас, горе и страх.

Однако она наконец успокоилась, и я постарался, закутав ее в плащ, устроить мою Деву около камня, дабы я мог приготовить ей еще порцию отвара. Но она все прижималась ко мне с милой тоской, самым чудесным образом согревая мое сердце; ибо истинно была эта Дева моей Единственной. Наконец начала она говорить время от времени. И покорившись моей настойчивости, полулежала, опираясь спиной о камень, пока я готовил отвар. Но взгляд ее неотступно следовал за мной, даже когда мне приходилось отворачиваться от нее; я знал это.

Наконец я поднес ей отвар, и она выпила его, держа чашу обеими руками; сев рядом, я съел три таблетки и выпил воды, ибо неразумно не есть столь долгое время.

По прошествии некоторого времени глаза Девы заблестели от выпитого отвара, и она заговорила по-настоящему; временами голос ее прерывался, потому что ей не хватало сил, a сказать нужно было больше, чем позволяют человеку крепость сердца и хитрость ума. И дважды срывалась она на рыдания, ибо отец ее пал, и Люди Малого Редута были истреблены Нечистью и рассеяны по этой Ужасной Земле.

A потом, хорошо выспавшись, мы вышли в обратный путь, на который у нас ушел еще месяц, и наконец поднялись на вершину колоссального склона и узрели Великую Крепость рода людского.

С усердием взирал я вдаль, разыскивая то место, где посреди Ночной Земли располагалась Могучая Пирамида, и вот просиял верх ее предо мной – вершина моего Дома, вернуться в который я даже не смел надеяться. И быстрым и ловким движением я положил свою руку на плечи Девы и указал ей в нужную сторону, дабы немедленно узрела она великую мощь Дома, которому суждено стать нашим убежищем на всю грядущую жизнь, если только мы сумеем пробиться к нему. И Дева смотрела с вниманием великим и искренним, с подлинным счастьем и предельным интересом души и сердца, на Крепость, в которой я вырос, откуда пришел, чтобы привести и ее под защиту металлических стен. И долго-долго взирала она; и вдруг повернулась и бросилась мне на шею – и заплакала, смеясь и ликуя. Я привлек ее к себе и позволил выплакаться, ибо естественна была ее радость, вырвавшаяся на свободу.

Выплакавшись и успокоившись, она стала рядом со мной рассматривать Великую Пирамиду, a потом, успокоившись окончательно, задала сотню вопросов – с таким рвением, радостью и восторгом, который подобает счастливому ребенку. И я ответил на сотню вопросов, и открыл ей много нового и Чудес без числа. И изо всего того странного и незнакомого, что увидела Дева, более всего потряс ее душу и наполнил ее ужасом этот жуткий Дом, имя которому Дом Молчания. Было так, что она словно самим своим существом знала тот Ужас, который был связан с этим Домом и гнездился в нем; она даже захотела укрыться в кустах, что росли возле Дороги, – и я решил, что это разумно, если вспомнить, что мы приближались к Чудовищной Силе, которая извечно обитала в этой Земле. Так что мы решили продолжать путь, однако всегда прячась, украдкой.

И на десятом часу мы пришли близко к этому дому; шли мы не по Дороге Безмолвных, но более по прямой, ибо я всегда хотел сократить путь. Но от страшного Дома держались мы так далеко, как только могли, – и все же не могли удалиться от него более чем на большую милю, потому что слева от нас кусты заканчивались, сменяясь каменистой пустошью; и огненные жерла горели на пустоши посреди голого камня – они осветили бы нас очень ярко, если бы мы вышли из кустов. Более того, поблизости вонзалась в ночь одна из тех Тихих Башен, которые там и сям вырастают из земли в этой части Страны; поговаривали, что их населяют Таинственные Дозорные. Башня же эта стояла вдалеке, поднимаясь над голым камнем, – серая, она растворялась во тьме, кроме тех случаев, когда из какого-нибудь соседнего жерла вырывался багровый огонь, бросая на нее огромные жуткие отблески. И мы никак не могли забыть об этой Башне и еще более старались укрыться в спасительной сени кустов. Истинно скажу вам, что не думали тогда мы с Девой ни о чем другом, кроме как о мрачном и грозном, жутком и чудовищном доме, который вечно высился на холме и подлинно являлся Домом самого Безмолвия.

И вот на одиннадцатом часу того дня мы ползком пробирались между кустами, стараясь незаметно, словно призраки, передвигаться между теней и отблесков той Земли. Мрачный же и ужасный Дом находился теперь от нас по правую руку, высоко возвышаясь над нами в зловещем и предельном безмолвии вечной ночи. И огни в этом доме ровно сияли своим бесшумным и бессмертным светом, как светили они в тишине вечности. Однако казалось, что в месте сем господствует Дьявольская Злоба, обладающая полным и смертоносным Знанием; и наши попытки укрыться от него не могли казаться душам нашим тщетой; ибо, осторожно перебираясь от куста к кусту, понимали мы, что невозмутимый взгляд этой Силы всегда сопровождает нас.

A когда подошел к концу двенадцатый час того дня, мы начали удаляться от Дома; отчего, конечно, некоторое облегчение посетило мою душу и сердце, поскольку получалось, что мы уже избежали главной опасности. И я повернулся к Деве, чтобы прошептать ей ласковые, полные любви слова. И в этот самый миг моя Единственная негромко всхлипнула и без движения припала к земле. Подлинно, сердце мое едва не умерло в этот миг! Ибо я понял, что из Дома Молчания изошла Сила, направленная в Душу моей Единственной Девы. И я сию же секунду обхватил Наани руками, оградив ее собственным телом от жути, направленной на нее из страшного дома; подлинно, дух мой ощутил удар, нанесенный ей жуткой Силой, заключавшей в себе предельное Безмолвие и пустынное Опустошение. Я мгновенно понял, что Сила эта не способна погубить меня – но, конечно, попытается убить Деву. И словно щитом, я укрыл ее своим Духом и Волей, и взял ее на руки, и прижал к себе, как собственного ребенка. A потом встал, ибо не было более нужды прятаться; и еще понял, что буду идти и идти, пока не принесу свою Единственную под Покров Великой Крепости – или же пока не умру; одной лишь скоростью мог я надеяться спасти свою Деву от действия Злобной и Ужасной Силы.

И я снял Дискос со своего бедра, взял его в руку, перекинул Деву через плечо и вышел из кустов. Я вложил всю свою силу в шаг, дабы двигаться елико возможно быстрее. Но дух мой постоянно ощущал ту чудовищную Силу, которая была направлена на нас, чтобы погубить мою Искреннюю. На ходу я временами окликал мою Единственную – и ее старинным любовным именем, и новым именем Наани; однако она ни разу даже не шевельнулась и не явила признаков жизни; подлинно великое отчаяние уже терзало мое сердце, безумие начинало вскипать во мне, придавая чудовищную силу, рожденную мукой и необходимостью спасти Деву. Ибо единственная моя надежда заключалась в том, чтобы донести ее живой под кров Великого Редута и немедленно передать заботам Врачей.

Я старался быть мудрым, несмотря на отчаяние: остановился, согрел отвар из таблеток на горячем камне и постарался влить хотя бы каплю отвара между сомкнутых губ моей Девы; но все было бесполезно, как я и знал заранее. И я всегда ограждал Деву своим телом, своей Волей, своим Духом, своей Любовью, закрывая ими ее от губительного воздействия жуткого Дома… Сделав чашу воды, я облил ею лицо моей Единственной и растер ее ладони; но все мои старания оказались бесполезными, как я и подозревал. Тогда я отер ее лицо и постарался услышать биения милого сердца; и истинно билось оно, хотя очень медленно и глухо. После я закутал Деву в плащ, поднял ее и пустился в путь. И подлинно, целую вечность не было такого, чтобы муж из плоти и крови шел так быстро.

Целых три дня шел я так, не зная остановки; a потом, приблизившись к Пирамиде, еще на дальних подходах к ней услышал лай Ночных Псов. Целая свора этих чудовищ уже была на свободе, они приближались; я даже вскричал полным голосом в бессильном отчаянии, не зная, почему никто не выходит, чтобы помочь мне в такой крайности; ибо Псы лаяли уже слева, в половине большой мили от нас, и, если судить по ужасному звуку, шли по моему следу.

И подлинно, Миллионы всеми душевными силами сострадали мне, ибо дух мой ощущал духовный шум их эмоций. Они конечно видели и понимали, почему я так озираюсь, почему взываю в отчаянии; ибо во мгновение окутала меня великая и сладостная духовная сила, направленная на меня и рожденная их пониманием и любовью; поелику знали они, что приходит конец моей надежде и что Псы вот-вот одолеют меня.

И в этот самый миг слух мой уловил сотрясавшие землю биения Земного Тока; я понял, что люди всеми силами пытаются спасти нас. И вот слева вдалеке появилась огромная свора, и Псы мчались галопом, великим шагом, опустив морды к земле, и были они ростом как кони и то выбегали на свет, то скрывались в тенях.

Тут понял я, что жить нам осталось не больше минуты, если Люди не поторопятся. И остановился я, ибо не было больше смысла бежать; и отвел взгляд от Псов, и посмотрел на Великую Пирамиду, a потом снова на Псов. И снова, уже с безнадежностью, воззрел на Пирамиду, ибо Псы были уже едва ли не в паре сотен фатомов; и сотни этих могучих тварей приближались к нам. Когда я посмотрел на нашу Крепость, потрясающей силы огненный язык вырвался из стены Редута и скользнул по закованной в броню части стены Великой Пирамиды. И пламя обрушилось вниз, на бежавшую свору Псов, и силой своей потопило ночь в своем незнакомом тогдашнему мне блеске и великолепии; так что я не видел более Пирамиду и ничего другого, кроме ослепительной и страшной мощи этого света. И пламя ударом прожгло ночь, окатив меня испепеляющей волной жара даже там, где стоял я. Так я понял, что Люди выпустили на Псов Земной Ток, чтобы спасти нас. И грохот прокатился над Всею Ночною Землей, ибо Сила Земная разорвала и растерзала воздух, заставила вздрогнуть землю. И рык Монстров утих, потерявшись в величественном громовом раскате; и от места того, где только что были Псы, ничего не осталось; только языки пламени лизали вспаханную огнем землю на том месте, куда пришелся удар Силы Земной; и громадные камни с велиим грохотом разлетались во все стороны; лишь по милости судьбы я не был убит там сотню раз ударами глыб и их мелких осколков.

И в мановение ока Люди отключили Силу Земную, снова взяв ее под контроль. И вот как будто великая тишина легла на ту Землю, a с ней и полная тьма; только языки пламени гуляли там, куда только что ударил Земной Ток. Тогда я поспешил стряхнуть с себя овладевшее мной оцепенение и бросился бежать; мне стало ясно, что я все еще могу пробиться к пирамиде с моей Единственной.

Тем временем ослепленные глаза мои снова привыкли к темноте, и я заметил, что какие-то живые создания ползают между мной и светом Круга. Я должен был спасти свою Деву, и мне предстояла жестокая битва. Я приготовил Дискос и бросился вперед.

И вдруг Дух мой предупредил меня о новой опасности; и я посмотрел в ночь, на вершину Пирамиды, думая, что Мастер над Монструваканами, быть может, намеревается предупредить меня Дальней Речью. Однако никаких вспышек света, складывающихся в слова Дальней Речи, я не заметил; но увидел только, что в ночном безмолвии потускнели огни Великой Крепости. Потом лишь узнал я, что добрый Мастер над Монструваканами решил предупредить меня, но все приборы и инструменты Наблюдательной Башни отказались работать, a с ними и вся механика Пирамиды; прекратилось даже движение огромных лифтов, смолкли вздохи воздушных Насосов; и так было почти целый час, покуда Земной Ток не набрал полную силу. И это, конечно же, свидетельствует о том, что Смерть в это время приблизилась ко всем Миллионам, пошедшим на великий риск, дабы спасти нас.

Испытание, выпавшее на долю Миллионов, предупредило меня, и я стал двигаться с большей осторожностью и оглядываться по всем сторонам. Поглядев вверх, я заметил в ночи над нами бледное светлое кольцо, не мигая и не дрожа двигавшееся над нами обоими. И я понял, что это одна из Светлых и Святых Сил оградила наши души от Погибели, которой нам угрожала подступившая Жуткая Сила Зла. И вящий страх оставил меня; так что, уповая на этот Святой и Любезный Покров, я продолжил свой путь.

И вот, когда до Круга оставалось, быть может, четыре сотни шагов и я уже думал, что беспрепятственно доставлю мою Единственную внутрь хранящего Пирамиду Круга, я заметил, что потускнел и его свет… Я испугался: что, если Круг более не годится для охраны? И сколько придется ждать, пока Земной Ток обретет прежнюю силу? Понимая все это, я бежал, одолевая тревогу и усталость.

И в этот самый момент из темного пятна на земле поднялись три зверочеловека и рыча направились ко мне. Первый из них оказался настолько близко, что я даже не смог размахнуться Дискосом, но ударил его в голову рукояткой. После чего отпрыгнул вбок, занес Дискос, обезумев от ярости и оледенев от нее; Дева была как младенец на сгибе руки моей. И я развернулся навстречу двоим зверолюдям, бежавшим ко мне, и легко и быстро орудовал своим великим Оружием, испытывая всем существом своим тот гнев, который превращает сердце в место пребывания лютого и холодного намерения; так что я удивительно легко расправился с ними обоими. Подлинно говорю, я убил обоих словно мышей и не претерпел от них никакого вреда, ни один из них даже не прикоснулся ко мне. Внемлите же! В этот самый момент до слуха моего долетел великий приветственный Глас, исходящий изнутри Круга. И я посмотрел – и побежал; ибо внутри Круга толпились мужи в серых панцирях, которые, однако, не шли ко мне на помощь. И в тот же самый миг я понял, почему эта Сотня Тысяч не идет мне на выручку; ибо внемлите! Вокруг светлого Круга глыбами ходили чудовищные Черные Холмы, раскачивавшиеся и колебавшиеся под силой нечистой жизни, вселившей ужас в мою душу; ибо истинно были они чудовищной Силой Зла. И если кто из людей оказывался за пределами Круга, то погибал он в теле и духе, и погибал он безвозвратно; посему никто из них не осмеливался выйти мне навстречу; да и бесполезна была бы для меня такая жертва с их стороны; правду ведь говорят, что мертвый ни на что не годен.

И все, кто был в Круге, вся Сотня Тысяч кричала мне, чтобы я спешил и спешил. И подлинно торопился я всеми своими силами. Мельком глянув на любезный Круг Святости, паривший над нами, я увидел, что он движется над нами обоими, предоставляя возможность спасения.

Когда был я уже в сотне шагов от Светлого Круга, Чудовища снова решили губить нас; ибо из всех теней вокруг нас повыпрыгнуло целое стадо приземистых и отдаленно похожих на людей существ, укрывавшихся в тенях. И они вцепились в меня и в Деву, чтобы вырвать ее из моих рук. И они, конечно же, одолели бы меня; ибо я не смог бы мгновенно освободиться, оборонить Деву и размахнуться Дискосом. Я принялся бить их своими металлическими сапогами, и освободился из лап, и во мгновение повернулся во все стороны, и вырвался на свободу, и отпрыгнул, и вся стая отвратительных тварей рванулась ко мне. Но теперь мне было где размахнуться Дискосом, и сердце мое ожесточилось; так что я развернулся на месте и сам бросился на этих псевдолюдей, без пощады рубя их. И я косил их, словно косарь, широкими взмахами справа налево и слева направо. А Дискос вращался и рычал, бросая отсветы своего огня на хари этих полузверей, из пастей которых торчали клыки наподобие кабаньих. И я разил их со всей свирепостью; и врагам моим как будто не было конца. Однако я все время двигался к свету, к Кольцу; и ночь за ним наполнялась свирепым рыком Сотни Тысяч; и многие из них – как я потом узнал – пытались выйти навстречу мне, однако сотоварищи запрещали им, не позволяя пасть столь бессмысленной смертью.

Истинно говорю, я находился теперь менее чем в пяти десятках шагов от светящегося Кольца; силы мои иссякали, ибо был я изранен и меня отягощали огромная усталость, отчаяние и безумие моего путешествия; a всего более то, что, как вам известно, я не спал уже несколько дней и ночей, но нес свою Деву, отражая всякие нападения. Передовые из всей Сотни Тысяч, стоявшие внутри Круга, раскрутили свои Дискосы; и каждый из них швырнул свое могучее оружие в стадо клыкастых полулюдей, уже собиравшихся убить меня. И это, безусловно, спасло меня; ибо толпа тварей передо мной поредела; собрав остатки сил, я в отчаянии рванулся вперед – бил, рубил и не переставал бить и рубить; так что вокруг оставались лишь трупы. И внемлите! Я прорвался сквозь это стадо со своей Девой на руках, и Круг был уже передо мной! Я переступил через Кольцо; и сразу тысяча рук протянулась ко мне; и все же никто не коснулся меня, ибо было во мне нечто вселявшее в людей благоговейный трепет, словно бы я стал чужд людям. Так остановился я, и вокруг меня настала великая тишина, и Дискос в моей руке был обагрен кровью по самую рукоять. Должно быть, я пошатнулся; поелику многие руки протянулись ко мне… протянулись, и тут же отдернулись, и снова настало молчание. И я смотрел на людей, и они на меня смотрели; а я стоял, тяжело дыша, в странной рассеянности, но вот наконец попытался сказать, что Жизнь моей Единственной находится в крайней опасности, что она умирает у меня на руках и мне нужны Доктора! И тут извне донесся тяжелый топот Гигантов. И люди закричали о разном, некоторые предлагали мне помощь, другие предупреждали о появлении Гигантов, третьи кричали, чтобы ко мне немедленно привели Докторов. Прочие сообщали, что Святой Свет погас над нами с Девой, что Черные холмы более не будоражат почву за пределами Кольца. И тут чудовищный рык пронесся надо всей Той Страной, и все это возмутило мой мозг, не способный более выносить угрюмую и предельную тяжесть, навалившуюся на меня. И отовсюду, сверху и из близи, доносился до моего слуха людской ропот… Пребывая словно во сне, я понимал, что слышу отголоски возгласов неисчислимых Миллионов, неясным и дальним громом прокатывавшиеся в ночи над нашими головами и превращавшиеся в шорох, спускавшийся с высот.

Голос наконец вернулся ко мне, и я спросил у обступавших меня, сопутствуют ли Доктора вышедшей рати. И буквально через мгновение из толпы вышел Мастер над Дискосами – так в то время называли главнокомандующего. Он отдал мне честь своим Дискосом и попытался взять из моих рук Деву; но я снова попросил его сказать мне, есть ли поблизости Доктор. Тут он отдал приказ, и в то же мгновение тысячи начали вставать в строй, открывая передо мной широкий путь к Великим Вратам Могучей Крепости. A потом Мастер над Дискосами дал знак некоторым из тех, что стояли рядом с нами, и они обступили нас с Девой, как вспоминается мне, – чтобы я не упал; но и они не прикоснулись ко мне; ибо весь мой вид говорил, что прикасаться ко мне нельзя, потому что меня душило отчаяние оттого, что я, скорее всего, вернулся домой слишком поздно; а кроме того, людям казалось, будто пережитые испытания сделали меня чужим для них.

Но постоянно звучали всякие приказы. Чуть погодя бегом явились двое рослых жителей Верхних городов; они несли между собой на носилках маленького человечка. И был этот человечек Мастером над Докторами; и он помог мне осторожно опустить мою Единственную на землю. Мастер над Дискосами дал знак, и все стоявшие близко мужи повернулись к нам спинами – и стояли так, пока Доктор обследовал мою Деву.

И тишина воистину воцарилась по всей земле. Умолкла и Стотысячная Рать, и в самой Могучей Пирамиде настала полная тишина; и знак сей означал, что все опасались того, что Дева, которую я вынес из недр самой Ночи, погибла от действия Злой Силы.

Наконец тот крохотный человечек, что был Мастером над Докторами, посмотрел на меня с сочувствием и печалью; в тот же миг понял я, что моя Единственная умерла. И поняв, что я знаю это, он прикрыл лицо моей Девы, торопливо распрямился, негромко позвал мужей, что стояли за моей спиной, и дал одним знак поддержать меня под руки, а другим – поднять мою Единственную и отнести ее к Высоким Воротам. A потом пристально посмотрел на меня; и мне пришлось заставить себя не задохнуться; а потом взял меня за руки и дал знак, чтобы мужи не подходили ко мне и не прикасались к моей Единственной. A потом Мастер над Докторами понял, что хватит мне сил дожить до своей уже скорой смерти, и отозвал своих людей от меня и от Девы.

Став на колено, я взял свою Единственную на руки и понес ее в тот последний путь.

И я шел между широко расступившимися мужами, закованными в серый металл. И все они беззвучно отдавали мне честь обращенными книзу Дискосами и хранили полное молчание; так поступал каждый, когда я оказывался около него. A я не ощущал ничего, кроме того, что мир мой опустел, что я потерпел неудачу, что моя Единственная мертвой лежит на моих руках. И все же так ли это? Ибо я спас свою Искреннюю от ужасов Ночной Земли, и она не встретила свою смерть в одиночестве и безумии, но умерла на моих руках – в спокойствии духа, окруженная беспредельной моей любовью. И с ужасом, в смятении душевном поразмыслив о сотнях милых знаков любви, которыми она наделяла меня, я вдруг вспомнил о том, что ни разу не проснулся от поцелуя моей Единственной Девы, как того хотел бы. Тут безумная боль пронзила онемевший мой разум; видимо, я как бы потерял зрение и заметно сбился с пути – ибо вдруг ощутил, что Мастер над Докторами на мгновение поддержал меня под локоть, но тут же отпустил свою руку, дабы я сам справлялся с собственным духом.

Когда я подступил к Высоким Вратам, огни в Пирамиде загорелись ярче, a механизмы лифтов и Воздушных Насосов заработали как подобает, ибо теперь Земной Ток снова обрел свою природную силу. И теперь люди смогли отворить Врата, открывавшиеся действием огромных машин. Тут навстречу мне поспешили Мастера, распоряжавшиеся всем в Великой Пирамиде; и первым из них поспешал мой дорогой Мастер над Монструваканами, тем более потому что он был моим собственным отцом. И он уже слышал, но без уверенности, что все опасались за жизнь Девы, которую я нес. И конечно же, те, кто находился возле Врат, успели сказать ему, что Дева умерла на моих руках; ибо он и все бывшие с ним Мастера остановились и молча провожали меня взглядами, обратив книзу свои Дискосы; такой удостоили нас Почести, и не было ее выше.

A в ночи звучал непрекращающийся ропот, ибо Миллионы неустанно вопрошали друг друга. Так весть о смерти Девы поднималась вверх, преодолевая мили. И дух мой словно во сне воспринимал тот духовный шум, который звучал в пространстве, и то горе, которое испытывали все Множества, воспринимая весть. Но все же, никакое сочувствие не могло утешить меня; да и сам я не мог еще духом удостовериться в своей потере – так был я ошеломлен.

Так прошел я через Высокие врата, и Полный Караул в серой броне молча встречал меня; и все воздавали мне Честь. И я шел вперед, держа Деву, которую вынес из вечности.

Наконец те, кто был вокруг меня, направили меня с Девой к Главному Лифту. И я внес ее в камеру лифта; и все Мастера в строгих доспехах вошли вместе со мной; и никто не отверзал своих уст, обращаясь ко мне. И Мастер над Монструваканами, и Мастер над Докторами стояли по обе руки от меня. И повсюду меня провожали великие Множества – их краем видело мое зрение, но не замечал дух.

Притихший и немой, стоял я, пока все мы ехали наверх; и населявшие Города Миллионы обступали Главный Лифт, и царило молчание наверху и внизу на все мили; только слышны были рыдания женщин – далекие, негромкие и непрекращавшиеся.

Тут я заметил, что оба они, Мастер над Монструваканами и Мастер над Докторами, переглянулись, – и понял, что весь покрыт запекшейся и вновь обновлявшейся кровью; ибо был я ранен во множестве мест. Но все же Мастер над Докторами не спешил помогать мне, потому что понимал, что ранен я в самое сердце; и, бросившись мне на помощь, он вернет меня к горшей муке.

Тут в голове моей началось какое-то кружение; и кто-то попытался острожно забрать Деву из моих рук. Но я не выпускал ее, и кровь сильнее текла из моих ран; и окружавшие уже не знали, что делать. А я только глядел на них. И милый Мастер над Монструваканами сказал мне что-то такое, чего расслышать я не мог, ибо силы вконец оставили меня; я только видел возле себя его лицо… Наконец в голове моей прозвучал странный гул; Мастер над Монструваканами поддержал меня и жестом велел кому-то подойти ко мне сзади. Нахлынула чернота, и добрые руки подхватили меня…

… Наконец настал для меня час покоя и полусна; и мне все казалось, что я несу мою Единственную Деву на собственных руках… Три полных дня я находился в таком состоянии. И все это время я должен был лежать, a сам Мастер над Докторами лечил мои раны всем знанием, известным тогда людям.

И на третий день, если можно так назвать этот промежуток времени, я полностью пришел в себя – и боль немедленно пронзила мою грудь… Мастер над Докторами не отходил от меня вместе со своими помощниками, ухаживавшими за мной с великим тщанием и заботой.

Так пребывал я в Чертоге Здоровья своего собственного Города. Наконец я встал с постели. Доктор ничего не сказал мне, только внимательно посмотрел на меня. Я прошелся у кровати и вернулся обратно, и он не отводил от меня глаз; наконец он дал мне какое-то питье; я выпил. И скоро вновь погрузился в забвенье.

Потом я снова обрел понимание того, что живу, и ощутил часть прежней силы в своем теле. Первым, кого я увидел, был Мастер над Докторами; я немедленно понял, что он разбудил меня и копил мои силы для того Дня и Часа, чтобы я пережил Похороны. Ибо при всей великой своей мудрости, едва только увидев меня, он сразу понял, что я не стану жить после смерти моей Единственной.

И мне принесли свободный и широкий наряд; но я безмолвно отверг его и только озирался по сторонам, обеспокоенный в своей забывчивости. Но Мастер над Докторами не отводил от меня глаз; через мгновение он подозвал помощника и отдал ему приказ. Тогда принесли мне помятую мою броню и костюм, который надевают под нее. И тут я понял, что доволен этим; a Доктор не отводил от меня глаз. И они одели меня в этот мятый и пробитый панцирь. Когда меня одевали, дух мой услышал скорбь и сопереживание Миллионов и познал, что множествами своими они спускаются вниз, в Страну Молчания. И в тот самый миг, когда облачение мое завершалось, я вдруг вспомнил, что так ни разу и не восстал ото сна, пробужденный поцелуем моей Единственной. И боль снова пронзила мою грудь, да так, что я непременно скончался бы на этом же месте, однако Мастер над Докторами поднес к моему носу какой-то флакончик, отчего боль отступила, на какое-то время притупив и мои чувства.

Потом меня на носилках отнесли в Главный лифт, и в просторной камере его была постель, и Доктор велел мне лечь; и я видел: он понимает, что не лежать мне больше в постели, что не ехать снова вверх на этом лифте.

Истинно скажу, что опустела Великая Пирамида; ибо на улицах Городов были видны только Мастера Регулировщики, управляющие передвижением Миллионов. И все эти Мастера стояли рядом с Лифтом, пока миля за милей мы опускались в Подземные поля.

И вот наконец спустились мы в самую нижнюю Страну, Страну Молчания, находящуюся в целых ста милях под поверхностью Земли, имевшую сто миль вдоль каждой из своих сторон и целиком посвященную Памяти Усопших.

И те, кто сопутствовал мне, вынесли меня из Лифта, намереваясь донести меня в носилках до Последней Дороги. Но я встал на собственные ноги, знаком показал, что пойду сам, и протянул руку за Дискосом, который нес один из моих спутников. Ибо Мастер над Дискосами приказал, чтобы все повиновались мне, как знал я то своим духом. И напрягая силы, я пошел по Пути, ведущему к Прощальной Дороге; и Мастер над Докторами шел в нескольких шагах за мной. И в тот час все Люди Мира собрались в этой просторной стране; и все они разошлись по ней настолько далеко, насколько могли видеть мои глаза; и все они видели меня, и эфир трепетал, передавая всю истинную человечность их чувств – доброе и благородное сопереживание и искреннюю симпатию. И вот прозвучал ропот, подобный раскатам дальнего грома, в который сливались голоса Людей. И раскаты могучего хора людских голосов прокатились из конца в конец великого Края Покоя; и настала затем полная тишина.

И я увидел перед собой Место Последнего Покоя, на котором в самом начале Прощальной Дороги лежала небольшая фигурка, укрытая белым одеянием, блиставшим прекрасной работой женских рук, сумевших своим мастерством изобразить Любовь и Честь на этой Похоронной Рубашке. Воистину пошатнулся я на своих ногах, и мне пришлось опереться на Дискос; Мастер же над Докторами мгновенно оказался возле меня и дал мне вдохнуть свое зелье. Однако, сделав один вдох, я отказался, потому что обязан был перенести свою боль – то малое время, которое мне оставалось жить; этим я хочу сказать, что чувства мои были до предела обострены в те считаные минуты, которые мне суждено было оставаться возле своей Единственной. И Мастер над Докторами не настаивал на своем лечении, но, обладая подлинным пониманием, отошел за мою спину.

И вот я дошел до места, на котором мертвой лежала моя Единственная; и Мастер над Монструваканами стоял возле ее ног, облаченный в серый доспех, и держал обращенный вниз Дискос, отдавая сим Честь моей покойной Деве. Рядом же с моей Искренней стояли на коленях две Девы в белых одеждах, одна справа, а другая слева, означавшие Стойкость и Преданность, и были они Девами, потому что девственной была и моя Дорогая; если бы Покойная была чьей-то женой, ее провожали бы матроны. Место же во главе Последнего Отдыха было свободно и предназначалось мне, ибо тот, кто стоял в главе, занимал место Любви, ибо она главенствует, властна надо всем и дает жизнь Верности и Чести. Таков всегда погребальный обычай.

Собрав всю отвагу в своем сердце, я стал возле головы моей Единственной и, опустив глаза, посмотрел на прекрасное белое одеяние: белое – потому что моя Искренняя умерла Девой, однако было оно расшито желтыми Цветами Скорби, как мы называем их; потому что она умерла любимой. И я знал, что к сему чудесному одеянию прикасались руки одних только дев.

И узрите! Вот стоял я, и вот от дальних краев Земли донесся слабый и поначалу едва слышный звук; и звук этот приближался, и я понял, что где-то вдали, за Холмами Младенцев, Миллионы воспели Песнь Зова, призывая миллионы к молчанию, и звук этот катился к нам, и вот он пролетел над нами, и отправился дальше в негромком и чудесном дыхании звука, как будто бы вся Любовь, что была на земле, со скорбью звала вернуться ушедшую Возлюбленную. И звук прилетел и улетел над обширной страной в глубины мира, затихая и затихая в великом, величайшем и полном безмолвии, и наконец лишь дальние отголоски несчетного числа скорбных женских голосов звучали в воздухе этой Земли Покоя.

A потом наступила полная тишина, которую всколыхнул далекий звук, снова прилетевший из-за далеких Холмов Младенцев, – странный и негромкий, похожий на шелест листвы сырого леса под дуновением ветерка. Звук набирал силу над холмами, к нему присоединялись Миллионы за Миллионами, и скоро я услышал Песнь Скорби. И песнь полетела вдаль над великой Страной, пролетела над нами, удалилась в Дальние края, что за Куполом, где ее подхватили Миллионы, сокрытые в той дали, покатила еще дальше… и наконец растаяла, превратившись в великую тишину.

И Мастер над Монструваканами глянул на меня от ног моей Единственной Девы, и вот я понял, что настало мгновение моего расставания с Девой Наани отныне и навеки, если только не предстоит мне в каком-то неведомом будущем обрести ее светлую душу в какой-то другой милой девице. И склонившись, я положил Дискос возле моей Единственной на месте Последнего Отдыха; и две Девы откинули чудесный вышитый Покров с лица моей Девы, явив мне в последний раз ее чистый облик, милый и невинный, как у ребенка, как у девочки, которой она часто казалась мне во сне. И я смотрел, и боль моего сердца возрастала, и я знал, что умру, если буду смотреть еще. Но я смотрел, устремляя свою душу к моей Наани… Потом я поборол себя, поднялся с колен, и Девы вновь прикрыли ее лицо.

После этого Мастер над Монструваканами предал Наани Вечности: поднял кверху рукоять обращенного вниз Дискоса, и Дорога стронулась с места и поползла вверх к Куполу, а моя Единственная, моя Дева, осталась лежать на ней, и мне пришлось потрудиться, чтобы не задохнуться, чтобы не умереть до того, как исчезнет она от меня навсегда.

Тут весь этот Подземный край облетел новый звук, в котором не угадывалось никакого порядка; это негромкое стенание наполнило собой весь воздух над нами, и к стенанию этому примешивался горестный звук; тихая песня, всегда угадывавшаяся в этой Земле Покоя, превысшая всех прочих песен; ибо рождена она была рыданиями множеств, черпавших сочувствие из своих сердец, переполненных общим горем.

A я стоял как вкопанный, стараясь ровно и равномерно вдыхать и выдыхать воздух, и все смотрел на маленькую фигурку, удалявшуюся от меня вместе с движущейся Дорогой. A я смотрел… смотрел так, как смотрят не имея сил ни на что другое, как смотрят умирая; вложив весь остаток своих сил в последнее движение глаз. И я не ощущал того, что Мастер над Монструваканами и обе девы поддерживают меня, потому что они видели, что я приближаюсь к смерти, и сил моих оставалось только на то, чтобы видеть мою Ненаглядную, мою Истинную, уезжавшую от меня вместе с этой Последней Дорогой.

И вот Дева оказалась в том месте, где Дорога втекает под таинственную сень светящегося тумана, исходящего от Земного Тока, окутывающую основание Купола; и разреженный этот туман, подобный едва заметной светящейся дымке, придает некоторую нечеткость очертаниям Усопших, когда они въезжают под это облако.

И я смотрел ей вослед, напрягая остаток собственных сил; ибо мне предстояло через какую-то минуту навсегда, до конца Вечности расстаться с моей Любимой. Прозрачные клубы сияющего тумана уже окутывали ее, делая нереальной для моих очей; и дымка сия находилась в непрестанном движении, колышась надо всем, что находилось в ней.

И внемлите! Пока я смотрел, одолевая жуткую боль, от миллионов, ближайших к Куполу, донесся внезапный неуверенный ропот. И в одно мгновение могучий КРИК сотряс всю подземную Страну; и крик этот повторился, превращаясь в могучее требование Миллионов, заполнившее этот край своей чудовищной мощью. Истинно скажу, я и сам видел все происходящее, но объяснял его безумной тоской собственного сердца, отчаянной и сокрушительной болью, готовой вот-вот лишить меня всякого здравомыслия.

A видел я вот что: видел я то, что Дева пошевелилась на этой Последней Дороге, на которой лежала она; но полагал, что вижу фантом, рожденный движением тумана, дыханием Земного Тока, как я уже объяснял.

Наконец я подлинно увидел, что Дева моя шевельнулась… шевельнулась там, где лежала она на этой Прощальной Дороге; и понял я, что она и в самом деле жива. И жизнь словно бы прыжком вскочила назад в мое тело; лишь сердце на миг затихло в моей груди. A Мастер над Монструваканами уже дал знак, чтобы Дорогу остановили и вернули назад… но я уже бежал по ней, бежал как безумец по этой Прощальной Дороге, бежал, на ходу выкрикивая имя моей Единственной. Только потом я узнал, что в этот миг возникла великая опасность того, что все ближайшие Миллионы ринутся к Прощальной Дороге – и в давке погибнут многие, и может быть, даже моя Единственная. Однако беда эта обошла нас стороной, потому что Мастер над Стражей отправил полки своих людей сдерживать Миллионы и дал знак всей стране соблюдать спокойствие, чтобы Деву можно было спасти. A тем временем, пока творилось все это, я неуклюже бежал по Прощальной Дороге; a под великой кровлей этой подземной страны гудели и звенели возгласы несметных Миллионов.

Но не только я бежал по дороге, многие бежали за моей спиной; однако я был первым и спешил изо всех сил, хотя ноги еще казались мне чужими; и я раскачивался и оступался, а сама Дорога уходила назад под моими ногами… Я первым оказался там, где лежала моя Дева. И лежала она на спине, и она откинула Покров с лица своего, и лежала с открытыми глазами, и на милом лице ее оставалась печать удивления. И увидев меня, она улыбнулась одними глазами, счастливыми и спокойными; ибо владела ей тогда предельная слабость.

И o! Я упал возле нее, упал на колени и руки, и сердце мое так сотрясало губы, что с них сходил только сухой неразборчивый шепот. A она, слабая, все смотрела на меня, и я не отводил от нее глаз и все пытался что-то сказать, только рот мой отказывался повиноваться мне.

Тут понимание вспышкой света осенило ее; и она в то же мгновение поняла, что истинно находится в Великой Пирамиде и что я каким-то образом сумел принести ее в эту Великую Крепость; и она вдруг пробудилась в своем теле и с ужасным беспокойством протянула ко мне дрожащие руки из-под своего покрывала. И я увидел, что раны мои открылись и из них хлынула кровь; и Дева заметила это, и потому с еще бóльшим усилием попыталась очнуться от своего смертного обморока. Истинно скажу: я и в самом деле обливался кровью после своего бега. Тут уста мои обрели силу, и я только сказал Деве, что люблю ее. И вся она как бы растворялась в тумане передо мной; и я только догадывался, что она опустилась предо мной на колени, так что голова моя легла к ней на грудь; и тут великий глас сотряс воздух своей необоримой мощью, и весь мировой эфир всколыхнулся под могучим духовным прикосновением. Тогда голос Мастера над Монструваканами донесся как будто бы издалека до моего слуха, и тихий голос Мастера над Докторами последовал за ним; но я так и не расслышал их слов, зная твердо, что моя Единственная Дева жива и я не смею умирать, но должен всеми силами бороться за жизнь. Обретя такую решимость и укрепившись в ней, я провалился в полную, черную тьму.

Дни Любви

И вот, вернувшись назад к жизни, я знаю, что везли меня наверх в Лифте и на той же самой постели, на которой я думал, что никакая кровать мне более не потребуется и что не суждено мне подняться наверх из Страны Молчания.

Еще помню я – правда, как-то нечетко и неопределенно, – что донесся до моего слуха из самых недр мира гром Подземных Оргáнов, чудный и необыкновенный глас, что превыше всякой смерти; a за ним плавный напев, как если бы это множества пели единым голосом за дальними горами. Звук этот иногда превращался в дуновение ветра, доносившееся из глубин, а потом снова – в полную величия старинную мелодию Песни Чести. И я понимал как во сне, что это миллионы в той глубокой Подземной Стране чтят явленное им Радостное Чудо и ликуют, увидев его. Однако все это казалось мне каким-то далеким видением, наполовину сокрытым от меня, и глаза мои не имели силы открыться, и казалось мне, что возносят меня все выше и выше неведомые и нереальные волны. И время от времени меня окутывали сладостные благоухания, принадлежавшие, однако, к реальности и исходившие от великих Полей, ибо лифты в них всегда были обсажены цветами; а громадная кабина наша тем временем восходила все выше и выше, преодолевая великие мили.

Наверно, я шевельнулся; ибо ко мне негромко обратился успокоительный голос Мастера над Докторами, предписывавшего мне отдых; ибо все теперь будет хорошо с моей Девой. И истинно, потом я погрузился в дымку забвения; наступила череда дней, проведенных наполовину наяву и наполовину во сне, и нетрудно было подумать, что я уже умер.

A потом наступили дни, когда я лежал очень тихо и не было во мне никакой мысли; и Мастер над Докторами склонялся надо мной в тот и другой час, осматривая меня проницательным своим взглядом. После же, по прошествии неизвестного мне времени, надо мной склонилось другое лицо – милое и очаровательное лицо моей Единственной, и глаза ее рассказывали моей душе о своей любви; но всегда сохраняла моя Дева покой и тишину. И тогда я снова начал жить в своем теле и, наверно, сделал какой-то жест руками, – потому что она взяла мою ладонь и не выпускала ее. И ее прикосновение вселяло в меня жизнь; и всегда оставалась она ласковой и молчаливой; и покой овладел мной, превратившись наконец в естественный сон.

И вот настал день, когда мне позволили встать, и ходившие за мной отвезли меня в один из Тихих Садов Пирамиды и оставили меня там в одиночестве. И вот из-за куста тогда вышла Она и посмотрела на меня, отчасти застенчиво; только любовь, сиявшая в ее глазах, превращала в ничто это смущение. И подлинно я понял, что передо мной Истинно моя Дева; ведь я еще никогда не видел Наани в подобающей девице милой одежде. И я посмотрел на нее и понял, что она несравненно более изящна и хороша, чем мне мнилось. И потому вдруг решил я вскочить и броситься к ней; но она подбежала ко мне, чтобы предотвратить эту естественную, но глупую выходку; и она села рядом со мной – так, чтобы я припал головой к ее груди, и не стала отстранять от меня свои губы; и была она для меня сразу матерью и любимой.

A потом, когда я совсем успокоился и притих, мы долго сидели рядом в безмолвном счастливом молчании, пока наконец не пришли снова те, кто ухаживал за мной. И Мастер над Докторами был среди них, и я заметил по его лицу, что он доволен мной.

И после того я видел мою Единственную каждый день; и здоровье возвращалось ко мне с удивительной быстротой, ибо лечила меня Любовь. Скоро позволили мне спускаться в Поля, но делать это уединенными путями, ибо многие охотно последовали бы за мной, a мне необходим был покой.

И Дева была неразлучна со мной; ибо Мастер над Монструваканами и Мастер над Докторами по обоюдному своему согласию последовали нашей воле и указали Совершителю Браков обвенчать нас; и мы соединились тихо и просто, ибо у меня еще не было сил на Публичный Обряд, когда Миллионы встречали нас Торжественным Караулом высотой в восемь миль от самого основания до макушки Великой Пирамиды. Но этот Всенародный Обряд был совершен позже, потому что нельзя было не позволить людям воздать нам Честь.

И Дева больше не разлучалась со мной, став теперь моей женой, и силы вновь и вновь приливали ко мне, и моя Единственная также вернулась в совершенное здоровье. И настали для нас Дни Любви – прекраснейшая пора для всех тех, кто подлинно любит друг друга.

И мы бродили, как нам заблагорассудится, по просторным Полям и гуляли по проложенным в них Тропам Влюбленных, обычно проходившим около деревень. И я скрывал наши имена, дабы не привлекать лишнее внимание, пусть по доброте и естественному любопытству; ибо мы нуждались только друг в друге и тишине. И мы ночевали в тех местах, где росли самые чудесные цветы… Мы всегда имели при себе немного пищи, но охотно ели в деревнях, которых было много в Полях, столь же огромных, как Страны. И моя Единственная сотню раз исполнила свое обещание накормить меня вкусным и обильным обедом, приготовленным ее собственными руками; a потом еще дразнила меня обжорой и целовала, дабы не мог я что-нибудь возразить в свою защиту, и подлинно в ней было все, чего только могли пожелать моя душа и сердце; и она сопутствовала мне в своей Любви, вводила мою душу в Счастье.

А однажды мы спустились в Страну Молчания; но пробыли в тот раз там недолго, потому что вернулась ко мне Память. Но потом мы часто бродили там, вспоминая и размышляя о Святых и Великих Мыслях, которые вмещает в себя Любовь. И когда мы оставляли эту Страну, я рассказал своей Любимой о том, что, когда Жуткая Сила Дома погасила ее жизнь, я с жестокой болью ощутил, что никогда не пробуждала она меня ото сна своим поцелуем. Моя Собственная и Любимая зарделась тогда очаровательным румянцем, поелику не догадывалась о том, что я заметил такое милое упущение с ее стороны; и попыталась представить себе все мои муки, перенесенные, когда рассталась с Жизнью, пока Испарения Земного Тока не освободили ее душу от пут Безмолвия. И она прижалась ко мне, и обняла с предельной любовью и милым пониманием.

A потом она рассказала мне, что Доктора сказали ей, что дух ее оказался парализованным и замороженным Злой Силой, так что все ее Бытие и Жизнь прекратились, но не пресеклись; и только великая и животворящая сила Земного Тока пробудила ее душу, a с ней и тело к жизни, и кровь вновь должным образом потекла в нем. И Доктора много разговаривали об этом между собой и старательно разыскивали в анналах собственной науки подобные случаи; и как будто бы выяснили, что нечто подобное вроде бы произошло в древние времена, однако ничего похожего не происходило с тех пор целую эпоху.

И пока мы гуляли и отдыхали в Полях, я часто рассказывал моей Собственной о том и о сем, обо всяких материях; и узнал, что, пока я не выздоровел, она узнала всякие новые для нее вещи – хотя и не очень многие, ибо, как вы понимаете, и она была очень слаба… Ей пришлось встать с постели, когда я еще лежал пластом, по воле Мастера над Докторами, потому что он опасался моей смерти, которая могла приключиться, если он не сумеет пробудить во мне мой дух. Так что подлинно ощутите всю глубину моей любви, когда я узнал, что она с такой отвагой сжимала мои руки, хотя сама едва держалась на ногах… Так что я вознес святую хвалу моей Единственной, с любовью обнял ее и крепко прижал к себе.

Итак, я приближаюсь к концу своего повествования, но пока еще не рассказал вам важной вещи, которая приключилась с нами позже, после того как моя Единственная и я прошли второй – Публичный – Брачный обряд. Ибо случилось так, что моя Жена милой хитростью заманила меня в Зал Славы. Подлинно скажу: придя туда, я обнаружил, что в Зале сем собралось великое множество Люда, и все стояли в молчании – но не так, как будто собирались что-то делать, но так, будто дожидались чего-то.

И моя Жена провела меня в самую середину этого Зала; и я сразу понял, отчего она заманила сюда своей милой хитростью: в самой середине Зала Чести стояло изваяние мужа в помятом панцире, держащего на руках деву, державшего на веки вечные.

И я онемел; и скажу вам о том, что значила подобная Честь в том веке: она воздавалась только Великим Усопшим, a я был всего лишь молодым человеком, предельно далеким от всякого величия; только я умел любить всей душой и всем сердцем, полагая смерть ничтожной перед любовью. A вы поймите, что Любовь делает сердце ласковым и отважным, и ощутите мое смирение, изумление и естественную гордость оттого, что нашлись люди, пожелавшие почтить меня подобным образом. A моя Искренняя плакала от радости и гордости за своего Мужа, стоя возле меня. И настала глубокая, полная сопереживания тишина во всем этом просторном зале Славы и Чести. И те, кто находился в зале, позволили мне уйти вместе с моей Милой, обнаружившей чудесное понимание.

Так шел я, задумчивый и влюбленный, вместе с моей Женой; и она была во всем близка мне. Да, я заслужил почести; и вместе с тем понял, что всякая Честь есть не более чем пепел Жизни, если ты не знаешь Любви. A я знаю ее. И тот, у кого есть Любовь, обладает всем; ибо подлинная ЛЮБОВЬ есть матерь Чести и Верности; и вместе они созидают Дом Счастья.

Примечания

1

Формат 34 × 42 см. – Прим. ред.

2

Явная бессмыслица. До сих пор в Манускрипте не упоминается о других женщинах, кроме сестры рассказчика… может быть, смысл этих слов станет понятнее из дальнейшего изложения. – Прим. английского издателя.

3

Здесь текст становится неразборчивым, так как Манускрипт поврежден. Ниже я помещаю то, что удалось разобрать. – Прим. английского издателя.

4

Самые упорные старания не позволили мне расшифровать больше. Манускрипт вновь поддается прочтению лишь с главы «Шум в ночи». – Прим. английского издателя.

5

Далее о Луне не упоминается. Из содержания Манускрипта можно понять, что вечная спутница удалилась от нашей планеты. Возможно, она даже рассталась с Землей. К сожалению, я не могу подробнее осветить этот вопрос. – Прим. английского издателя.

6

Очевидно, замерзшего воздуха. – Прим. английского издателя.

7

Этим утверждением обосновывается появление снега в комнате. – Прим. английского издателя.

8

Полагаю, что и здесь и далее Отшельник уже не упоминает о движении Солнца на север и юг (кажущемся, конечно) от солнцестояния до солнцестояния. – Прим. английского издателя.

9

Поскольку в это время передающая звук атмосфера или крайне разрядилась, или – что более вероятно – исчезла, едва ли звуки эти относились к числу воспринимаемых плотским слухом, который мы почитаем за истинный. – Прим. английского издателя.

10

Остается лишь предположить, что время, за которое Земля совершает свой ежегодный путь вокруг Солнца, потеряло свою нынешнюю относительную связь со временем вращения нашего Светила вокруг оси. – Прим. английского издателя.

11

Тщательный анализ Манускрипта указывает, что Солнце или двигалось по очень удлиненной орбите, или же подходило к звезде по сужающейся траектории. Наверно, в описываемый момент гравитационное притяжение огромной звезды сорвало Солнце с плавной орбиты. – Прим. английского издателя.

12

Фатом – мера длины, приблизительно равная 1,83 м.

13

В самом конце за буквой «т» тянется слабый чернильный след; должно быть, от усталости или испуга перо выпало из рук автора Манускрипта. – Прим. английского издателя.

14

Мирдат— мне данная, моя собственная. – Прим. английского издателя.

15

Размышления X о его утрате. Издатель – Уильям Хоуп Ходжсон.

16

Последующие страницы манускрипта пострадали в огне, но из сохранившихся там и сям строчек и отдельных слов следует, что X в своем Видении сумел установить умственную связь с Малым Редутом и вступил в общение с девой по имени Наани, в которой узнал свою былую Мирдат. Но несчастье обрушилось на Малую Крепость: Земной Ток в ее подножии ослабел, и монстры осадили ее. Связь между Цитаделями прервалась, погрузив многомиллионный народ Великого Редута в печаль и ужас. И однажды ночью отряд молодых бойцов Великой Крепости вышел на Ночную Землю, дабы отыскать и спасти людей и Наани; однако их подстерегла неудача, и тела некоторых из них доставили в Пирамиду мужи, вышедшие, чтобы спасти юношей. Многие из них пали, отражая нападение жутких Ночных Псов. Величественная сцена похорон сохранилась почти целиком. – Прим. издателя.

17

И тем самым спасли их души от гибели. – Прим. издателя.

18

Очевидно, X в своем Сновидении вышел теперь в одиночестве на просторы Ночной Земли – предположительно для того, чтобы после неудавшейся вылазки юношей все-таки найти Меньшую Пирамиду и спасти Наани. – Прим. издателя.

19

В этой части повествования X, продолжая свое путешествие, попал в глубочайшее Ущелье. Очевидно, что Слово Власти, являясь могущественным знаком, прислано ему по эфиру Наани. – Прим. издателя.

Content

Уильям Хоуп Ходжсон
Ночная Земля

Дом в Порубежье

Введение к Манускрипту

Горе

Глава I Находка

Глава II Равнина молчания

Глава III Дом на арене

Глава IV Земля

Глава V Тварь в яме

Глава VI Свинорылы

Глава VII Нападение

Глава VIII После нападения

Глава IX В Погребах

Глава Х Время ждать

Глава XI Поиски в садах

Глава XII Подземная яма

Глава XIII Люк в большом погребе

Глава XIV Море снов

Глава XV Шум в ночи

Глава XVI Пробуждение

Глава XVII Вращение замедляется

Глава XVIII Зеленая Звезда

Глава XIX Конец Солнечной системы

Глава XX Сферы небесные

Глава XXI Темное солнце

Глава XXII Темная туманность

Глава XXIII Рыжик

Глава XXIV Шаги в саду

Глава XXV Тварь с Арены

Глава XXVI Светящаяся искра

Глава XXVII Заключение

Ночная Земля

Глава I Мирдат— прекрасная

Глава II Последний редут

Глава III Тихий зов

Глава IV Голос умолкает

Глава V В Ночной Край

Глава VI Мой путь

Глава VII Ночная Земля

Глава VIII Вниз по склону

Глава IX Темная Пирамида

Глава X Дева моих прежних дней

Глава XI Путь домой

Глава ХII Вниз по ущелью

Глава ХIII Путь домой вдоль берега

Глава ХIV На острове

Глава ХV Мимо Дома Молчания

Глава XVI В Стране Молчания

Глава XVII Дни Любви

Сновидение Неизвестного

Предисловие, добавленное X к его «Сновидению»

Дни Любви

Примечания