Мария Владимировна Воронова

Вечный шах

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© М. В. Виноградова, текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

* * *

Бывает, что среди спокойной и счастливой жизни ночью вдруг просыпаешься, как от толчка, и понимаешь, что все вокруг чуждое и чужое, в том числе и незнакомец, с которым ты двадцать лет спишь в одной постели. Если ты мужчина, то после такого озарения обычно уходишь на поиски чего-то своего, а если женщина – то в твоей судьбе это мало что меняет. Ты просто вздыхаешь, может быть, тихонько пробираешься в кухню, тоже теперь чужую и незнакомую, хоть ты спокойно приготовишь в ней обед с завязанными глазами, так хорошо знаешь, где что лежит.

Ты завариваешь себе чайку, посмеиваясь над незамысловатым каламбуром «чай от отчаяния», а потом идешь досыпать.

Утром ты вскакиваешь от пронзительного звона будильника, мчишься готовить завтрак, собираешь детей в школу и, сосредоточившись на том, чтобы накрасить оба глаза одинаково, окончательно выкидываешь ночное пробуждение из головы. Если у тебя есть близкая подруга, то она скажет «не выдумывай» и быстро убедит тебя, что человек в твоей постели никакой не незнакомец, а твой родной муж, точно такой же, как и раньше. Так, под увещевания подруг и в повседневных заботах потихоньку забываешь, что живешь не с тем и не так. А ночью мало ли что привидится, в самом деле… Нечистая сила, биоритмы, блуждающий нерв – любое объяснение подойдет. Редко когда отваживаешься выяснить, что же за человек в действительности рядом с тобой.

Со мной было иначе. Биоритмы и нечистая сила не баловали меня ночными откровениями, увы. Я узнала правду от людей, и мне было отказано в роскоши ее игнорировать. При всем желании я не могла зажмуриться и притвориться, что жизнь идет своим чередом. Меня с мясом вырвали, выкорчевали из иллюзий, хотя я была твердо убеждена, что не испытываю их в отношении своего избранника. Что если есть на свете женщина, которая выходила замуж с трезвой головой, во всей полноте осознавая реальность, то эта женщина – я. Иногда у меня хватает сил улыбнуться этому парадоксу, ведь горькая ирония это, пожалуй, единственное, что невозможно отнять у человека.

Вечером приходит Лиля. Я не приглашаю ее в дом, отдаю конверт с деньгами прямо на пороге и не задаю ни одного вопроса. Вежливость моя тает в кипятке отчаяния, чувствую, скоро я и конверты перестану для нее искать, стану просто кидать в лицо мятые бумажки. Вообще, если вдуматься, дурацкое правило хорошего тона – передавать деньги в конверте, – только создает неловкие ситуации и возможности для обмана, а вот поди ж ты, живет… Наверное, поэтому и живет.

Лиля горбится, прячет деньги в сумочку с добела вытертыми углами и тронутым ржавчиной замком. Смотрит на меня взглядом побитой собаки, улыбается льстиво, жалко. Одета она в какое-то рванье, на ногах стоптанные босоножки, на левой ремешок возле мизинца оторвался и торчит, как ус. Я не знаю, разыгрывает она для меня спектакль, считая, что своим унижением расплачивается со мной, или она сама по себе такая, да и не хочу знать. Гораздо больше меня беспокоит мысль, что я должна теперь вести себя так же, как Лиля, если хочу и дальше общаться с людьми. Но покамест одиночество мне милее унижения.

Со стариковским кряхтением лязгает замок сумочки, Лиля сгибается еще сильнее и рассыпается в благодарностях. Я говорю, что очень тороплюсь, прощаюсь и захлопываю дверь, не дослушав. Теперь Лиле есть за что злиться на свою благодетельницу, и слава богу. Радостей у нее в жизни еще поменьше, чем у меня. Таков уж закон природы: как бы тебе ни было плохо, всегда найдутся те, кому еще хуже.

Вернувшись в комнату, падаю на диван. Я соврала, спешить мне некуда, только если в булочную. Иногда я специально выхожу за десять минут до закрытия и бегу, гадая, успею или нет. Это единственное, что придает моей пустой жизни остроту и смысл.

Пока в телевизоре ратуют за перестройку, я прикидываю, не дать ли в следующий раз побольше, чтобы иметь повод хоть о чем-то волноваться. Но не уверена, что три дня нищеты и голода до получки сумеют пошатнуть мою депрессию. Я сижу в ней плотно, как мумия в саркофаге.

Зачем-то я поднимаю телефонную трубку и слушаю длинный гудок. Аппарат работает, просто мне никто не звонит, кроме Лили. Вечером она объявится, снова начнет благодарить, отрабатывать подачку. Я буду отнекиваться, но у меня не хватит духу ей сказать, что деньги я даю не от жалости, не от доброты своей великой, не из любви к мужу, которому я официально верю, единственная во всем мире. И на Никиту мне тоже наплевать. Нет, я помогаю им по одной-единственной причине – мертвым деньги не нужны.

* * *

Ирина Полякова уже неделю жила одна, а все никак не могла привыкнуть возвращаться в пустую квартиру. Казалось диким находить вечером все так, как ты оставила утром, и от прозрачной холодной тишины делалось не по себе. Она не жила одна с тех пор… Да, в общем, никогда она одна не жила, и теперь свобода не то чтобы пугала, а так, была интересна, но неудобна, словно красивое платье не по росту.

За день воздух в квартире нагрелся, Ирина отворила форточки, отметила, что кое-где мебель подернулась тонким слоем пыли, надо бы протереть, но не станешь же, в самом деле, для самой себя стараться. И готовить для себя тоже не будешь, и не потому, что лень, а просто дико.

Улыбнувшись своим бунтарским мыслям, Ирина стянула платье и отправилась в ванную. Это тоже было ново – разгуливать по дому в чем мать родила.

Ирина встала под душ, включив его на полную мощность. Надо пользоваться, пока не перекрыли горячую воду, что домоуправление делает летом с завидным постоянством. Струи воды стучали по синей пластиковой шапочке, навевали разные приятные мысли. Это сумасшедшее лето скоро пройдет, а там оглянуться не успеешь, как декрет, и минимум на год можно забыть о рабочих неурядицах. Хотя минимум или максимум – это еще большой вопрос. Жизнь может так повернуться, что ей придется стать основной добытчицей в семье.

В июне ее муж Кирилл переболел пневмонией. Официально его болезнь не признали следствием работы на ликвидации Чернобыльской аварии, но лечащий врач при выписке дал направление в санаторий и порекомендовал как следует подумать насчет труда в горячем цеху. Сколько можно испытывать организм на прочность, в конце-то концов? Сейчас Кирилл молодой и сильный, но воздействие вредных факторов не проходит бесследно, когда-то даст о себе знать и перенесенное облучение, и воздействие высоких температур, и пыль, и копоть.

«Мой вам совет, – сказал доктор строго, – оканчивайте университет, трудитесь по своей новой специальности, а физические нагрузки применяйте в виде спорта».

Кирилл пару дней поворчал, подумал, а потом заявил, что в совете врача есть определенный смысл. Перестройка, хозрасчет и самоокупаемость – великие инициативы в масштабе страны, но карман простого работяги от них скорее пустеет, чем наполняется. И вообще в последнее время он испытывает странное чувство, будто его держат за дурака, хотя пока не может понять, в чем конкретно это выражается. Наверное, и вправду пора ему переходить на новую ступень развития…

«Как раз защищу диплом, пока ты в декрете будешь, – смеялся Кирилл, – и подамся в очную аспирантуру, чтобы три года сидеть с детьми, а ты строй спокойно свою карьеру, раз все у тебя так хорошо получается».

Ирина улыбалась этим утопическим мечтам, а сейчас, стоя под душем, жмурилась и представляла, как они сбудутся на самом деле. Черт возьми, а почему бы и нет? Кирилл всегда зарабатывал не много, а очень много, так что на книжке скопилась весьма солидная сумма, которая позволит ему не чувствовать себя нахлебником все три тощих аспирантских года. Даже без шабашек, которые, кстати, никто не отменял. Естественно, Ирина не позволит ему переквалифицироваться в домохозяйку, будет сама убирать и готовить, как прежде, но на работе сможет спокойно заниматься служебными делами, зная, что дети разведены по школам и садам и забраны оттуда будут в урочный час.

Соблазнительная перспектива, особенно если учесть, что председатель суда Павел Михайлович не отказался от идеи сделать ее своей преемницей, даже когда она призналась ему, что ждет ребенка.

Конечно, для женщины в первую очередь важна семья, никто не спорит, но что делать, если она чувствует в себе силы для ответственной и важной работы. В конце концов, она рвется на руководящую должность не ради привилегий, нет, спецпаек и гарантированное поступление в престижный вуз для детей – это отговорки, кокетство перед самой собой, потому что женщине неприлично жаждать власти и ответственности, а в глубине души хочется ей именно этого. Даже если бы к должности председателя суда не прилагалось никаких материальных благ, Ирине все равно хотелось бы ее занять.

Если все получится, Кирилл поступит в аспирантуру и три года будет страховать ее с детьми, то она точно справится с работой не хуже любого мужчины. А там Егор повзрослеет и, как ответственный старший брат, будет водить Володю в школу, а этого пока еще неизвестного товарища – в садик. Он мальчик отзывчивый, всегда готов помочь и поддержать.

Ирина даже стала напевать от радости, что, кажется, у нее и вправду получится совместить семью и работу. Все тревоги позади, Кирилл поправился после пневмонии, а из санатория вернется совсем здоровым. Беременность протекает гладко, в консультации ее похвалили за хорошие анализы и дисциплинированность. На работе тоже все складывается отлично, так что есть все основания смотреть в будущее с оптимизмом. Нет, впереди ждут разные неприятности, это естественно, жизнь есть жизнь и по-другому не бывает, но главное, что в семье все здоровы и поддерживают друг друга, а значит, бояться нечего.

Ну не справится она, в конце концов, с работой председателя – вернется на прежнюю должность, да и все.

Тут сквозь приятные мечты и шум воды Ирина уловила какой-то посторонний звук. Прислушалась. Так и есть, в коридоре заливается телефон. Она немножко подождала, но звонки продолжались требовательно и непреклонно.

– Все понятно, – вздохнула Ирина, вылезая из ванны и заворачиваясь в полотенце.

Потратила еще несколько секунд, вытирая ноги, чтобы не оставлять мокрых следов на натертом мастикой паркете, хотя все равно, как ни старайся, а капли с тела попадут на пол и испортят равномерный блеск. Но не подходить себе дороже.

Как она и думала, сквозь треск и помехи пригородной линии послышался мамин голос:

– Ира, что так долго?

– Извини, мам, была в душе.

– Я же всегда звоню тебе в это время, неужели трудно находиться рядом с телефоном?

– Извини, – повторила Ирина, – ты просто вчера звонила, я думала, сегодня уже не станешь.

– Прости, что потревожила тебя, но я полагала, что ты волнуешься о своих детях и хочешь знать, как у них дела. Поэтому взяла на себя труд пройти три километра до станции.

Помехи помехами, а презрительное негодование эта плохонькая линия передавала отлично.

– Что-то случилось?

– Пока, слава богу, ничего, – произнесла мама и так трагически вздохнула, будто точно знала, что в Землю с минуты на минуту врежется огромный метеорит.

Ирина на всякий случай тоже вздохнула.

– Я разобрала платяной шкаф, у тебя там царил просто невообразимый беспорядок, – продолжала мама, – все-таки очень жаль, что я так и не смогла объяснить тебе, что недопустимо быть неряхой не только снаружи, но и изнутри.

Ирина переступила с ноги на ногу.

– Нельзя распихать вещи по углам и считать себя при этом аккуратной женщиной. Особенно когда у тебя молодой муж. Мужчины, знаешь ли, все видят, и если не говорят, это еще не значит, что они не замечают беспорядка. Тут скомкано, там грязь, и невольно возникает идея, а не найти ли женщину, которая лучше будет справляться с домашним хозяйством. И дети, знаешь ли, никого еще не остановили, тем более что Егор не от него.

– Мам, ты зачем мне это говоришь?

На том конце трубки раздались странные звуки, которые с равной вероятностью могли оказаться и саркастическим смехом, и неполадками в эфире.

– А кто тебе еще скажет правду, если не мать? Кто предупредит?

– Ну я все-таки надеюсь, что Кирилл не уйдет от меня из-за одной неаккуратно сложенной простыни.

– Да у тебя в шкафу разве что змеи не ползают!

– Одна точно заползла, – пробормотала Ирина себе под нос.

– Что?

– Ничего.

– Тебе все шуточки! А потом поздно будет смеяться.

– Тогда и поплачу. Нельзя же все время жить под дамокловым мечом надвигающейся трагедии.

– Ну давай-давай, резвись. Знаешь пословицу: пили-ели, веселились, посчитали – прослезились?

– Мне кажется, там другой смысл.

– Ой, да что я, в конце концов, стараюсь! В детстве-то от тебя все хорошее отскакивало как от стенки, а теперь вообще… Живи как знаешь.

– Мам, а ты завтра пойдешь на станцию? Мне ждать звонка?

После долгой паузы мама проговорила:

– Даже не знаю… Дорога, конечно, для меня уже тяжеловата, но с другой стороны, это единственный способ отдохнуть от Гортензии. Нет, Ирина, ты как хочешь, а я решительно не понимаю твоей странной дружбы с этой старой девой!

– Гортензия Андреевна очень хороший человек.

– Старая дева и партийная дура, ничего больше, – припечатала мама, – и, как истая коммунистка, не умеет отличить свое от чужого. Неужели так трудно понять, что эта дача не ее и ей здесь не рады? Так нет, мало того, что развела цветы, еще имеет наглость давать мне советы, как обращаться с Егором и Володей! Якобы она мне помогает. Но я прекрасно могу и одна посидеть с собственными внуками.

«И не менее прекрасно ты можешь пожить у себя дома», – мысленно огрызнулась Ирина.

Весь июнь Ирина честно отсидела с детьми на даче, почти не навещала мужа в больнице, потому что детям необходим свежий воздух, а кроме того, беременной женщине лучше не ходить по стационарам, чтоб не поймать какой-нибудь особо злой и устойчивый к антибиотикам микроб. Гортензия Андреевна по выходным отпускала ее к мужу, но по большому счету Кирилл во время болезни был предоставлен сам себе, и это до сих пор уязвляло Ирину. Потом отпуск ее кончился, на вахту должен был заступить Кирилл, и он собирался, даже хотел отказаться от путевки в санаторий, Ирина убедила его ехать буквально со скандалом. Вопрос с детьми встал ребром: забирать их на самый жаркий месяц в каменные джунгли не хотелось, но и отдавать на полное попечение Гортензии Андреевне тоже было страшновато. Она человек ответственный, а все-таки пожилой, и не дай бог… Ирина терзалась сомнениями, но тут неожиданно на помощь пришла мама и заявила, что прекрасно посидит с родными внуками. Ирина с благодарностью приняла предложение, хоть сердце и сжалось от нехорошего предчувствия, и, как выясняется, не зря. Посидит – да, прекрасно – нет.

Отношения с мамой прямо зависят от дистанции. На расстоянии – тепло, чуть ближе – поджаривание на медленном огне. И ведь по сути она права, в шкафу действительно эпический бардак, ибо последнюю стирку Ирина затолкала туда не глаженной. Слава богу, хоть не поддалась соблазну скрутить все в один ком, сложила каждую простынку по отдельности. Стоял слишком жаркий день, чтобы махать утюгом, а беременная женщина должна беречь себя, но это, конечно, не оправдание. С таких мелочей и начинается падение в пропасть. Сначала забудешь погладить, потом – постирать, а дальше что? Грязью зарастешь, оглянуться не успеешь. Так что надо спасибо маме сказать, что держит дочь в тонусе, а вместо этого всплывают и всплывают в памяти разные глупые детские обидки.

С треском опустив трубку на рычаги, Ирина прямо в полотенце прошла в спальню и легла на кровать. Отеков у нее официально не было, но ноги приобрели некую приятную пухлость, сухожилия на ступнях больше не выпирали из-под кожи, и от ремешка босоножки остался глубокий красный след. Скрутив из покрывала тугой валик и положив под ноги, Ирина закрыла глаза и прислушалась, не зашевелится ли малыш. Конечно, еще рано, но вдруг… Проведя ладонью по животу, она заметила, что он уже довольно прилично округлился, так что вскоре о ее интересном положении догадаются даже самые невнимательные коллеги. Хорошо, что она нашла в себе мужество сразу признаться председателю суда, хотя был сильный соблазн тянуть до последнего, обеспечивая себе еще пару месяцев спокойной работы.

Ирина улыбнулась. Вообще странно протекает у нее эта беременность. Очень странно, особенно если вспомнить, как она нервничала с Егором и Володей, хотя носила их обоих в обстановке полного благополучия. Не происходило абсолютно ничего плохого, жизнь текла размеренно и привычно, а она каждый день придумывала себе новые страхи, и сердце сжималось от ужаса.

А сейчас под напором настоящих трудностей и невзгод ее вечная тревога странным образом пропала. На душе постоянно царит спокойствие и безмятежность, какой она бы не достигла годами занятий по системе буддийских монахов и аутотренинга.

Может быть, это беременность так на нее влияет, а вернее, просто кончилась молодость со своей неуемной жаждой счастья…

«Я спокойна, я абсолютно спокойна…» – нараспев произнесла Ирина модное психологическое заклятие, но, засмеявшись, сама себя перебила.

Аутотренинг, метод прогрессивный, но полуподпольный и оттого прогрессивный вдвойне, завладел умами многих знакомых Ирины, а ей самой представлялся дикой чушью. Иллюзия – она и есть иллюзия, то есть обман, и он, увы, не становится правдой оттого, что ты сам себе его внушаешь. Витя Зейда говорит, что адекватное восприятие реальности и самого себя является главным признаком психического здоровья, но он считается в своих психиатрических кругах весьма недалеким малым, а ребята, придумавшие аутотренинг, ходят в гениях, и неисчислимое множество людей по всей стране повторяют, что их веки тяжелеют, вместо того чтобы заняться чем-нибудь полезным.

Ирина немножко помечтала, как первого сентября позовет в гости Зейду с женой, отметить начало учебного года. Егор пойдет в школу, Кирилл – в университет, Витька – в аспирантуру. В семье получается не просто праздник, а настоящее торжество знаний! Сейчас лето в разгаре и осень кажется далеко-далеко, но время летит так быстро… Оглянуться не успеет, как на деревьях появятся первые желтые листики, пойдут дожди, еще по-летнему шумные, но уже прохладные и затяжные. Небо побледнеет, затянется темными тучами, и придет пора возвращать детей в город.

Приедут они числа двадцать седьмого, чтобы успеть на школьный базар, покупать Егору новую форму, портфель и школьные принадлежности. А учитывая боевитый характер старшего сына, лучше две новых формы, одну носить, а вторую – ремонтировать в ателье. Наберут тонких тетрадок с Маяковским, Некрасовым и Семеновым-Тян-Шанским на зеленых обложках, солидных тетрадей в сорок восемь листов и обязательно одну в девяносто шесть. Такая толстая Егору еще не нужна, но пусть будет для осознания важности момента. И Кириллу приобретут всякой канцелярии, как первокласснику, шариковых ручек купят штук десять, а то он вечно их теряет. Ну и Володе обязательно возьмут альбом для рисования и карандаши. А может быть, застанут в продаже бумагу для акварели, восхитительно плотную и в то же время воздушную и пористую, от одного взгляда на которую руки тянутся изобразить что-нибудь этакое. И краски «Ленинград» купят, большую коробку в двадцать четыре цвета, где каждый брусочек запечатан, как ириска, и подписан загадочными словами «кадмий оранжевый», «умбра жженая», «сепия» и другими. А если судьба окажется совсем-совсем на их стороне, то получится найти и восхитительную колонковую кисточку, в форме капли с острым-острым кончиком, которой можно и накладывать щедрые мазки, и прорисовывать самые тонкие детали. Еще у Егора наверняка к осени вырастет нога, придется искать ему весь комплект обуви, из которой беспрепятственно продаются только кеды, да и то не модные. Недавно родной «Красный треугольник» расстарался, выпустил модель, отдаленно напоминающую кроссовки «Адидас». Примерно в такой же степени, как детсадовский рисунок ручки-ножки-огуречик напоминает Витрувианского человека, но все-таки это уже не дремучий совок, какие-то слабые порывы к эстетике присутствуют. Народ обрадовался и такому прогрессу, мгновенно смел новинку с полок, и теперь ее днем с огнем не найти. А Егору надо, чтобы не отставать от приятелей.

Хорошо бы, конечно, где-то достать настоящие фирменные кроссовки, вот будет сыну радость! Настоящая ответственная мать, конечно, сразу увидела бы в этом призрак «вещизма» и из принципа обула бы ребенка в самые страшные ботинки, какие может предложить фабрика «Скороход». Только ради пользы сына, чтобы не прививать ему слишком материальное отношение к жизни и низкопоклонство перед западными буржуазными ценностями. Путь к духовному развитию лежит через аскезу, это известно еще с глубокой древности. Радоваться всяким милым мелочам, ага, сейчас! Не по-нашему это, не по-коммунистически.

Строгие дяди и тети пишут в газетах гневные статьи о том, что лучше недодать, чем передать, ибо лишняя кукла или велосипед это единственное, что способно нанести серьезный урон детской психике, все остальное идет ей только на пользу. Может, и так, но если ребенок в детстве не знал радости от внезапного подарка, то потом он не узнает ее никогда.

Ирина засмеялась, вспоминая, как ей на пять лет подарили детское колечко с зеленым камушком, как они с сестрой решили, изумрудом. Как она была счастлива подарком и долго еще становилось радостно от мысли, что у нее есть кольцо. Через год рука подросла, и папа расширил колечко, потом еще раз, пока камушек не отвалился. Мама тогда увидела, как она плачет, и Ирина долго не хотела признаваться, из-за чего, боялась, попадет, что она расстраивается из-за такой ерунды, но мама отнесла колечко на работу, где к камушку приварили новое кольцо из медной проволоки, и Ирина гордо относила его всю начальную школу. А после уже ни один подарок не доставил ей такой химически чистой, стопроцентной радости. Разве что обручальное кольцо… Она покрутила на пальце широкий золотой ободок. Да, хочется, чтобы оно было так, но было не так. В этом взрослом настоящем счастье присутствовал горький привкус сожалений о прошлом и тревог о будущем, потому что, кажется, простая истина, что прошлого не изменить, а будущего не угадать, начала доходить до нее только сейчас.

От души потянувшись, Ирина нехотя встала с кровати, надела халат и пошла в кухню ужинать чаем с булочкой и апельсином. Из глубин холодильника неудержимо манила восьмисотграммовая банка венгерского компота, Ирина сглотнула слюну и поскорее отвела взгляд. Эту роскошь она в пятницу отвезет детям. Ни за что не схватит банку, не отвинтит красивую белую крышечку и не начнет жрать столовой ложкой, по-хамски выплевывая косточки. Нет, так она, конечно, не поступит.

Да у нее просто сил не хватит отвернуть крышку, а Кирилла дома нет. Ну и нечего заглядываться! Даже просто надо забыть о существовании этой банки, нет ее, и все. В пятницу только чудесным образом появится.

Беременность не слишком повлияла на пристрастия в еде. Ирине не хотелось классических соленых огурцов или какой-нибудь экзотики, и смешивать несочетаемые продукты тоже не тянуло. Но мимо фруктовых консервов она пройти не могла. Странно, в разгаре лето, в магазинах полно фруктов и овощей, черешней весь июнь торговали на каждом углу, однако она совершенно равнодушно проходила мимо этих кладезей витаминов, но захлебывалась слюной при виде трехлитровой банки томатного сока.

Банка компота посылала призывные сигналы даже сквозь дверцу холодильника, поэтому Ирина села к нему спиной и принялась думать о работе.

А поразмыслить было о чем. Павел Михайлович принял известие о ее беременности без особого восторга, но достаточно спокойно, сделал витиеватый комплимент в том духе, что трудно на целый год оставаться без лучшего сотрудника, но повод слишком приятный, чтобы всерьез об этом сожалеть.

И не успела Ирина выдохнуть, порадовавшись, что ее не отругают за безответственное размножение, как разговор принял неожиданный оборот.

– Советская женщина может все, – улыбнулся Павел Михайлович, – и вы, Ирочка, яркий тому пример.

Поблагодарив за доверие, Ирина хотела уходить из кабинета председателя, но он вдруг мягко придержал ее за локоть.

– Давно хотел с вами кое-что обсудить, – он подвинул стул, приглашая Ирину сесть, – не возражаете?

– Конечно, Павел Михайлович!

– Если мы готовим вас к должности председателя суда, то там необходимо преодолеть один важный, я бы сказал, принципиально важный барьер. Понимаете, о чем я говорю?

Ирина поняла, но промолчала.

– Вам ведь еще ни разу не приходилось приговаривать к высшей мере наказания?

Она отрицательно покачала головой.

– Я знаю, вы в принципе не одобряете смертной казни, но пока эта мера предусмотрена нашим законодательством, вы должны уметь с ней работать.

– У меня были такие процессы, только там подсудимые оказались невиновны.

– Вот! – Павел Михайлович поднял руку с по-учительски выпрямленным указательным пальцем, – полдела, считай, сделано, отрицательная часть опыта у вас уже есть, теперь надо приобрести положительную. Я понимаю, вам это вдвойне тяжело, потому что вы женщина, а поскольку ждете прибавления, то тяжело втройне, в десять раз. Но тем не менее вам абсолютно необходимо преодолеть этот барьер.

Ирина потупилась. Возразить тут было нечего. Она может сколько угодно считать смертную казнь неприемлемой мерой в цивилизованном обществе, может даже выступать на эту тему во время научно-практических конференций, публиковать статьи в периодической печати, но, пока смертная казнь не отменена, она должна быть готова назначить это наказание.

– Не буду лукавить, Ира, в будущем я хочу видеть в своем кресле именно вас и никого другого, – улыбнулся Павел Михайлович, – но на сегодняшний день вы еще не готовы его занять. Сами понимаете, не назначают завотделением хирурга, не умеющего делать резекцию желудка, верно?

– Конечно, – вздохнула Ирина.

– Мне самому неприятно ставить перед вами такую трудную задачу, зная, что вы носите под сердцем дитя, и сейчас, на вашей нынешней должности, вы можете до пенсии бегать от этой проблемы, страшного в этом ничего не будет. Просто попросите меня не расписывать вам расстрельных дел, и я не стану. Проблема в том, что, когда вы займете мое кресло, ублюдки и маньяки, к большому сожалению, не переведутся, придется их судить если не вам самой, так вашим подчиненным, и в такой ситуации вы обязаны будете поддержать судью, дать ему толковый совет, помочь принять верное решение. Как минимум вы должны понимать, что он думает и чувствует, с какими трудностями сталкивается во время процесса, а это невозможно, если вы сами хоть раз не побываете в его шкуре. Согласны?

Ирина нехотя кивнула, а Павел Михайлович в ответ театрально развел руками:

– Ах, дорогая моя, никуда вы не денетесь от беспощадной диалектики. Врач может всей душой ненавидеть рак и мечтать о его скорейшем искоренении из человеческого обихода, но если пациенту поставлен такой диагноз, то хирург обязан сделать резекцию желудка. Так и у нас… В общем, Ирочка, готовьтесь.

Вот такой сегодня состоялся у нее разговор с руководством. Ирина так задумалась, вспоминая его, что откусила от той половинки булочки, которую хотела оставить на завтрак. Похоже, время до декрета будет трудным, ибо Павел Михайлович в стремлении воспитать себе достойную смену дает ей испытания одно круче другого, как принцесса рыцарю в сказках.

Сейчас в суде затишье, расстрельных дел нет, но Павел Михайлович настоятельно советовал ей не расслабляться, а подойти к судье Дубову Анатолию Ивановичу, имеющему в коллективе самый большой опыт по части смертных приговоров.

Будет очень полезно, сказал председатель, если они вместе с Анатолием Ивановичем проанализируют его последний процесс. После изучения материалов дела Ирине станет ясно, что высшая мера порой является единственно возможным решением, а главное – что если судья тщательно изучил все доказательства, досконально вник в дело, то смертный приговор не ложится грузом на его совесть, а, напротив, дает сознание исполненного долга.

Подавив острый порыв все-таки достать банку компота, Ирина налила себе еще чайку и задумалась о последнем процессе Дубова. Павел Михайлович, пожалуй, прав, дело надо изучить как хрестоматийный образец. Вина крепко доказана, с признанием, которое хоть по новым веяниям и не царица доказательств, но все же играет не последнюю роль в формировании внутреннего убеждения судьи, а смертной казни тут даже мало, с какой стороны ни посмотри. Хоть с точки зрения справедливости, хоть из конъюнктурных соображений, ответ один – к стенке.

Родственникам жертв она никогда не объяснит, что отняла у них последнее утешение из-за своего невероятного гуманизма, а вернее сказать, от неуверенности в себе и от страха перед судебной ошибкой. Разве справедливо, если люди будут терзаться, что чудовище, лишившее жизни их детей по своей адской прихоти, живо и, возможно, выйдет на свободу только потому, что судья захотела оставить свою совесть в кристальной чистоте, испугалась необратимого решения?

И с точки зрения общественной морали все не так гладко.

Новое мышление и гласность еще не настолько преобразили страну, чтобы о страшных преступлениях сообщали в печати и по телевизору, но, как всегда, при полном молчании средств массовой информации граждане в курсе, что интересненького творится в криминальном мире, кто кого убил, кто феерично проворовался и кому какой за это дали срок. Недавно прокатилась волна борьбы с торговой мафией, в рамках которой расстреляли многих теневых дельцов, даже одну женщину. А если советское правосудие ставит к стенке расхитителей социалистической собственности, а массовых убийц сажает на пятнадцать лет, то у обывателя закономерно возникает вопрос: что это за государство такое, которое ценит свои денежки выше человеческой жизни?

Нет, Павел Михайлович прав, если прописана в законе смертная казнь, то надо уметь с ней работать. В конце концов, председатель считает Ирину прекрасным специалистом, а всем известно, что если дурное дело должно быть сделано, то делать его должен тот, кто умеет это лучше всего. А что время для ее профессионального роста не самое подходящее, это уже другой вопрос. Беременность не болезнь, не индульгенция и не повод для поблажек.

По ходу трудовой деятельности ей приходится видеть то, что категорически не рекомендуется женщинам в ожидании ребенка, но, как ни дурно это звучит, зрелище мертвых тел, ран и прочего такого давно уже не вызывает в ее душе сильных чувств. Скорбь, недоумение, как одно человеческое существо может сотворить подобное с другим, жалость – но все это на уровне рассудка. Сердце не начинает биться быстрее, к горлу не подкатывает ком, эмоции не захлестывают, стало быть, малыш внутри нее не ощущает, что мама смотрит на что-то плохое. Мама просто работает, а что у нее такой своеобразный труд, так это она, дура, сама себе его выбрала, ибо идти после института юрисконсультом на завод ей, видите ли, показалось скучным.

Эх, знать бы заранее… Ладно, что теперь горевать об упущенных возможностях. Надо сделать как советует Павел Михайлович: подойти к Дубову, который сейчас, кажется, тоже не слишком загружен, и пройти вместе с ним дело Кольцова, не торопясь, вдумчиво, шаг за шагом. Понять логику Анатолия Ивановича, обсудить с ним трудные моменты, где он сомневался, где нет, что помогло принять верное решение. Спросить, что он думал и чувствовал, когда обрекал человека на смерть, и тогда станет понятно, готова ли она сама к такой работе. Не лучше ли отказаться от своих амбиций, пока слишком тяжелый груз ответственности не раздавит ее саму и еще парочку случайных людей за компанию.

Ирина нахмурилась, припоминая обстоятельства дела. Процесс Кольцова шел примерно в то же время, когда она судила пилотов. Кирилл тогда был на ликвидации аварии, она узнала, что ждет ребенка, волновалась за мужа, сомневалась, оставить ли беременность, словом, было не до чужих дел. Но суд над маньяком всегда в центре внимания коллег, так что, даже если не хочешь, кое-какие подробности до тебя доходят.

Все тот же Витя Зейда, работая над диссертацией, советовался с Ириной, поэтому ей пришлось вникнуть в тему гомицидомании (так по-научному называлась страшная темная сила, толкавшая людей на бессмысленные убийства себе подобных). Изучив те немногие случаи, которые были раскрыты, Ирина обратила внимание, что, как бы кропотливо и тщательно ни велась работа по вычислению маньяка, поимка его почти всегда происходила случайно. Или неподалеку от места преступления находился смелый и сильный человек, или глазастый свидетель, а в редких случаях маньяк настолько терял осторожность, что оставлял на месте убийства вещь, по которой его можно было безошибочно идентифицировать. Классические методы сыска тут работали плохо, потому что преступника и жертву ничего не связывало, чаще всего они просто были незнакомы друг с другом.

Но как ни трудно вычислить маньяка, еще труднее бывает понять, что он вообще существует. Особенно в больших городах. В сельской местности все на виду, все друг друга знают, каждое преступление становится сенсацией на долгое время, там милиционер, работающий в деревне Горелово, полностью в курсе криминальной обстановки в Неелове и в Неурожайке тож. Если сам не додумается, что два убийства подозрительно похожи, так жена или соседка сообразят. А в Ленинграде ты со своими делами еле справляешься, куда тебе еще вникать в проблемы соседей. Так, пробежишь глазами сводку ради формальности, да и все. Если преступник не пользуется каким-нибудь уникальным оружием и не оставляет так называемой визитной карточки, то не больно тебе хотелось сопоставлять способ убийства, пол, возраст и внешность жертв. Тем более когда ты точно знаешь, что за смелые гипотезы о серийном убийце тебя по головке не погладят, а совсем наоборот. К сожалению, из всех известных Ирине маньяков только один оказался настолько любезен, что душил всех своих жертв черной шелковой лентой и оставлял ее на месте преступления. Остальные не были столь тонкими эстетами, действовали как придется, и проходило очень много времени, иногда десятилетия, прежде чем следователи понимали, что череда убийств совершена одним и тем же человеком. Иногда это выяснялось, когда вместо настоящего маньяка уже сидели или даже были расстреляны другие люди.

Неизвестно, как жизнь изменится с перестройкой, но до недавнего времени ситуация в этой области складывалась как и везде, желаемое старательно выдавалось за действительное. В официальном поле преступность неуклонно снижалась, ибо это социальное явление, порожденное нищетой угнетенных масс, а у нас, слава богу, благосостояние граждан неуклонно растет. Патологические убийцы? Ну это, извините, уникальный случай, редчайшая аномалия, что-то вроде кометы, случайно промелькнувшей на сияющем небосводе советской жизни. Раз – и улетела, больше ты никогда в своей жизни ее не увидишь. Народ как бы верит в это обнадеживающее положение вещей, но первое, что узнают в семье дети, – это что нельзя заходить в лифт и подъезд вместе с незнакомыми людьми, и тем более с ними запрещено разговаривать, что бы они там тебе ни обещали. Родители, не пуская подросшую дочку на дискотеку, в первую очередь пугают ее именно маньяком, а если женщине приходится поздно возвращаться домой, то муж или отец выходит ее встречать, и боится он не гопников, а именно насильника и убийцу.

Когда Ирина была маленькая, то бабушка совершенно спокойно оставляла их с сестрой возле булочной, и они слонялись под дверями, заглядывая в коляски, где мирно спали младенцы, чьи матери заскочили купить хлеба. И никому не казалось это странным или опасным. Когда у Ирины родился Егор, она не оставляла его без пригляда на улице, но вообще такая практика была еще широко распространена. Возле входа в продуктовые магазины стояли коляски и прогуливались дети дошкольного возраста. Правда, около одного такого магазина висел стенд, где с помощью картинок и стишков описывалось, как ребенок выскочил на проезжую часть и был сбит машиной, пока его мамаша сидела в парикмахерской. Ирине на всю жизнь врезались в память циничные строки «события так развивались, пока завивалась она». То ли жуткий стенд подействовал, то ли что, но, когда она катала в колясочке Володю, оставлять ребенка одного не отваживалась уже ни одна мать. Максимум беспечности заключался в том, чтобы попросить хорошо знакомую мамочку присмотреть за твоим ребенком пять секунд, пока ты сбегаешь за хлебом.

То же и со школой. Мама рассказывает, что, когда пришло ее время, родители вручили ей портфель, показали, в какую сторону идти, и больше не возвращались к этому вопросу. Ирина с сестрой тоже ходили как бы самостоятельно, но на буксире у Веры Иосифовны, учительницы математики, жившей с ними в одном подъезде. А вот Егор только к третьему классу после долгой освободительной борьбы отстоял свое право ходить в школу самому, а многих его товарищей еще до сих пор конвоируют родственники. И вопрос тут не в том, кто самостоятельный, а кто нет, просто у поколения родителей Ирины душа была спокойна. Они уходили на работу, зная, что мир ничего плохого не сделает с их ребенком, если этот ребенок будет переходить улицу на зеленый свет и не станет играть со спичками. Что ж, послушные и ответственные дети выросли, обзавелись собственным потомством и понимают, что мир жесток и порой не щадит даже самых послушных. Совсем не обязательно плохо себя вести, чтобы стать жертвой маньяка или водителя-лихача.

Увы, серийные убийцы существуют, как бы ни хотелось официальной науке постулировать обратное, а главная беда в том, что изобличенные маньяки – это лишь верхушка айсберга, страшно предположить, сколько их еще скрывается в темных водах человеческого равнодушия, аппаратных игр и просто-напросто халатности.

Одно преступление осталось нераскрытым и забытым, по второму выбили признание у какого-нибудь дурачка, третье повесили на матерого уголовника, которому уже все равно, убийством больше, убийством меньше, четвертое исхитрились оформить как некриминальную смерть, а маньяк тем временем спокойно планирует пятое.

Это еще когда трупы находят, а если у преступника хватает ума и возможностей избавляться от тел, то тогда вообще благодать. Пропал и пропал человек, мало ли что. Ребенок убежал и где-то беспризорничает, девушка подалась в проститутки, а старый человек просто впал в маразм и забыл дорогу домой, ждите, скоро объявится в каком-нибудь психоневрологическом интернате. Ну и если жертва после нападения остается жива, тоже сто раз подумает, прежде чем идти в милицию, ведь уже сформировано общественное мнение, что там тебя унизят, оскорбят, скажут, что сама напросилась, а преступника искать все равно не будут.

Ирине очень хотелось думать, что она сгущает краски, а на самом деле правоохранительные органы укомплектованы исключительно сильными и добрыми дядями Степами, проницательными инспекторами Лосевыми и следователями Рябиниными, мимо которых мышь не проскочит, не то что маньяк, но факты – вещь упрямая. В деле Кольцова понадобилось восемь лет, чтобы понять, что работает патологический убийца, и еще три года ушло на его поимку.

Ирина боялась думать, что легче вынести человеку – безысходное горе или нескончаемое метание между отчаянием и надеждой. Разглагольствования на эту тему от людей, не знавших беды, казались ей кощунственными, а когда она пыталась представить, что чувствуют родственники жертв, ее охватывал такой ужас, что не находилось слов, повседневные заботы и тревоги отодвигались куда-то далеко, и она ясно понимала, что, раз дети живы и здоровы, она абсолютно счастлива.

Когда в семьдесят пятом году пропала десятиклассница Марина Москаленко, сыщики добросовестно отработали все связи девушки, прочесали окрестности, но все безрезультатно. Оперативники продолжали работу, но со временем переключились на более свежие дела, которые жизнь поставляла им в избытке, а поиски Марины не то чтобы совсем забросили, но отодвинули на второй план. Все-таки толчок к возобновлению активной работы по делу дает какая-то новая информация, а ее не было.

Так бы, наверное, все и затихло, но через три года город был потрясен исчезновением всенародно любимой юной художницы Василисы Барановой.

Василиса занималась в изостудии при Дворце пионеров и прославилась своими иллюстрациями к русским народным сказкам. Рисунки действительно были необычайно хороши, сочные, радостные и исполненные в оригинальной манере, сделавшей бы честь и зрелому художнику. Вскоре в Лениздате вышел сборник сказок с иллюстрациями Василисы, потом она оформила еще несколько детских книг, но настоящая популярность пришла к ней после того, как она победила в конкурсе политплаката. Будучи школьницей, Ирина тоже участвовала в таких конкурсах и, как все, рисовала стандартное – голубя мира, глобус в ладонях, перечеркнутую бомбу, и обязательно надпись: «Миру – мир!» Или «Пусть всегда будет солнце!». Умом понимала, что это ничего не значит, просто перевод красок и бумаги, а все-таки было чувство, что делает она это не зря. Пусть на одну миллиардную процента, но все же приближает наступление счастливого времени, когда на всей земле больше не будет войн.

Плакат Василисы был выполнен в виде простого детского рисунка, но с первого взгляда было ясно, что это настоящее произведение искусства. Девочку заметил Советский комитет защиты мира и тут же призвал под свои знамена. Плакат разошелся миллионными тиражами, Василиса выступила на конференции комитета, где произвела такое хорошее впечатление, что ее включили в состав делегации для миротворческой поездки в США как талантливую художницу и выразительницу доброй воли всей советской молодежи.

Казалось, судьба приготовила для этой девочки яркую и интересную жизнь, но однажды вечером Василиса не вернулась домой из Дворца пионеров. Милицейское руководство, узнав, что пропала не простая десятиклассница, а всенародно любимый вундеркинд, санкционировало масштабную поисковую операцию. Ирине довелось в ней поучаствовать вместе с другими студентами юрфака. Им доверили опрашивать жителей домов, расположенных по дороге от дома Василисы до метро. Поговаривали, что к поискам подключили даже КГБ, но эти ребята если и работали, то, как всегда, негласно. Девушку искали тщательно и долго, народ выдвигал самые безумные версии, вплоть до того, что Василису убили американские империалисты, но в конце концов сошлись на том, что тонкая и нервная девочка не вынесла бремени славы и либо покончила с собой, либо ударилась в бега, чтобы вести беспутную и вольную жизнь. Версия казалась весьма убедительной. Сама Ирина, слава богу, повзрослела немного раньше, чем началась повальная мода на вундеркиндов, в ее время еще не стыдно было быть обычным ребенком средних способностей. Возможно, она просто завидовала одаренным ребятам, но ей казалось неправильным, что общественная установка на всеобщее образование и гармоничное развитие выродилась в преклонение перед гениальными детьми. Понятно, что талант нужно пестовать, а обладателя его всячески поддерживать, потому что дар даром не дается, к нему в придачу идет тонкая душевная организация. Хорошо, когда о вундеркинде заботятся, учитывают особенности его характера, делают поблажки, но если человека превозносят, как нового мессию, и в то же время относятся к нему как к любопытной диковинке, к обезьянке редкой породы, тут даже железобетонные мозги дебила не выдержат, не то что хрупкая психика юного гения…

История эта произвела на ленинградцев большое впечатление. Девочку жалели как родную, многие ощущали что-то вроде иррациональной вины за то, что не разглядели, что Василиса на грани нервного срыва, не поддержали вовремя, не помогли.

В городе ее до сих пор помнят, книги с иллюстрациями Василисы продолжают издаваться, а нарисованный ею плакат обрел вторую жизнь в виде мозаики и украшает стену нового Дворца пионеров, призывая людей жить в мире и согласии.

Мать смирилась с исчезновением Василисы, а отец, давно имевший другую семью, даже пытался по суду признать дочь мертвой, чтобы получить в виде наследства ее гонорары за книжные иллюстрации и плакат, чем вызвал всеобщее осуждение. Получилось у него это или нет, Ирина не знала, ситуация показалась ей настолько грустной и мерзкой, что она предпочла за ней не следить.

В общем, родители Василисы не доставляли хлопот милиции, зато проявился отец Москаленко. Оскорбленный тем, что для его дочери правоохранительные органы не приложили даже четверти тех усилий, что были брошены на поиски Барановой, он с упорством отчаявшегося человека принялся бомбардировать жалобами все инстанции начиная с начальника отделения милиции вплоть до ЦК КПСС. Действовал Москаленко методично и хладнокровно, отказы и формальные отписки не обескураживали его, он просто складывал их в папочку и заходил на второй круг.

Получив от него очередное письмо, начальство не делало оргвыводов, но по голове исполнителям все же прилетало, ибо должен руководитель как-то излить свое раздражение на то, что вместо важных дел приходится отвлекаться на всякие дрязги, и мало-помалу Москаленко прославился как жалобщик-террорист. Его считали сумасшедшим, а Ирина думала, что скорее наоборот, эта деятельность для бедного отца осталась единственным спасательным кругом, что удерживала его на поверхности здравого смысла.

Все понимали, что если Марину не нашли по горячим следам, то через пять лет и подавно ничего не выйдет, но получать горячие приветы из ЦК партии никто тоже не хотел, поэтому с Москаленко говорили очень мягко и приветливо и давали пустые обещания в надежде, что когда-нибудь он угомонится.

Правда приходит к людям разными путями. Горькая ирония в том, что в правоохранительных органах никто не связывал исчезновение Василисы с Мариной, пропавшей за три года до нее, потому что о Москаленко к тому времени все благополучно забыли. Не видел связи и отец Марины, когда в беседе с заместителем прокурора Семеновой, к которой попал на прием в очередной из своих крестовых походов, воскликнул: «Что же это такое, одинаковые девочки, но одну ищут, а на другую наплевать только потому, что она какой-то там плакат не нарисовала!»

Сто сотрудников прокуратуры из ста пропустили бы мимо ушей эту риторическую фразу, но Альбина Александровна Семенова взглянула на фотографию Марины и заметила, что девочки и вправду одинаковые. Москаленко очень походила на Василису, внешность которой была известна каждому ленинградцу по фотографиям в периодической печати и по телевизионным репортажам.

Семенова присмотрелась внимательнее. Действительно, девочки были не настолько похожи, чтобы их можно было перепутать, но обе принадлежали к одному типу внешности, отдаленно напоминая Одри Хепберн.

И снова сто из ста отмахнулись бы от этого совпадения, но Семенова поехала изучать оперативно-поисковые дела обеих девочек, и результаты ее весьма насторожили.

Советская легкая промышленность не особо позволяет женщинам экспериментировать со стилем, ходят в том, что удается достать, но даже в таких спартанских условиях остается пространство для маневра. И, как ни парадоксально, оно тем шире, чем меньше у тебя доступ к дефициту. Если есть связи, то напялишь финское дутое пальто, шапку-петушок, джинсы и итальянские сапожки и радостно поскачешь по делам, довольная собой, не заморачиваясь гармонией образа, соответствием его твоему типу внешности и внутреннему состоянию. И даже брошенный тебе в спину эпитет «инкубаторская» не испортит тебе настроение. Пусть все так ходят, но это такие все, на которых не стыдно равняться!

Ну а если в твоем распоряжении только чемодан со старыми мамиными тряпками и продукция фабрики «Большевичка», то, приложив фантазию, ты можешь создать из этого оригинальный и даже дерзкий образ. Но на такие эксперименты отваживаются тети постарше, а девчонки знают, что это самый верный способ сделаться посмешищем в классе. Марина росла в семье скромного достатка и из того, что могла предложить ей советская легкая промышленность, предпочитала удобные и неброские вещи в спортивном стиле. Девушка занималась туризмом, мечтала стать геологом и ездить в экспедиции и заранее одевалась соответствующе. Парусиновые брючки, кеды, ковбойки, все это покупалось в магазине для подростков «Аленка», на вешалке выглядело устрашающе, но на юной подтянутой фигурке смотрелось даже приятно.

Василиса, как творческая натура, любила некоторую расхристанность, не совсем хиппи, но что-то около того. Мама пыталась с этим бороться, привести дочку к общему знаменателю «белый верх, темный низ», прививала женственность и скромность, но без особого эффекта. Получив от венгерского издания сказок со своими иллюстрациями гонорар чеками, Василиса немедленно помчалась в валютный магазин «Альбатрос», где приобрела джинсы, кроссовки и брезентовую штормовку.

Таким образом, вещи на девочках были совершенно разного происхождения, вида и качества, при этом общий образ спортсменки-комсомолки выходил очень похожим.

Любой сотрудник правоохранительных органов мужского пола не обратил бы на это внимания, но Альбина Александровна была женщина стильная, элегантная, одевалась с большим вкусом и отлично разбиралась в моде.

Теперь следовало понять, совпадение это или между пропажами двух похожих девушек действительно есть связь. Почему отец Марины начал писать жалобы не сразу, как понял, что милиция не собирается больше искать его дочь, а только после пропажи Василисы? Двигала им исключительно обида или какие-то другие резоны? Альбина Александровна задумалась, но, откровенно говоря, все версии причастности папы Москаленко отдавали индийским кинофильмом. Гораздо реалистичнее и страшнее выглядело предположение, что в городе появился маньяк, которого привлекают девушки определенного типа внешности.

Эта версия тоже стояла на очень шатком фундаменте сходства двух жертв, но проверить ее определенно стоило.

Интересно, что на плакатах «Мы придем к победе коммунистического труда!» изображают сурового шахтера в каске и с отбойным молотком, кудрявого строителя, с идиотской ухмылкой укладывающего очередной кирпич в стену коммунистического здания, мощного сталевара, одной левой наклоняющего ковш с раскаленным металлом так непринужденно, будто это чашка чая. Словом, коммунистический труд – это когда на заводе внезапно перевыполнили план на десять процентов. Или героически преодолели трудность, которую не менее героически создали. Или на субботнике пару часиков помахали граблями, а потом зверски напились. В общем, что-то такое эпически прорывное, физически тяжелое и в целом бесполезное.

Ирина никогда не страдала снобизмом и не считала, что нужно обязательно закончить вуз, чтобы быть достойным и культурным человеком. Хороший рабочий приносит обществу больше пользы, чем безграмотный инженер, а воспитание и душевные качества вовсе не зависят от социального положения человека.

Но очень обидно, что такие профессии, где люди трудятся не плакатно, а реально по-коммунистически, то есть отдают все силы и время на благо общества, не ожидая ничего взамен, остаются без внимания. Врачи, которые во время эпидемий гриппа ходят по вызовам до глубокой ночи, хотя их рабочее время давно закончилось, а ночью приезжают в клинику, потому что сложный случай, в котором разобраться могут только они… Учителя, спасающие малолетних хулиганов от детской комнаты милиции, с риском для жизни пытающиеся вразумить родителей, не вылезающих из белой горячки… Следователи, вычисляющие маньяков не для галочки, а чтобы дети оставались живы… Пожарные, милиционеры… Судей, которые не спят ночами в поисках истины, Ирина из скромности решила не включать в этот реестр.

Все эти люди знают, что не получат вознаграждения за свою работу, даже обычная благодарность им не светит и скорее всего полученные результаты разобьются об аппаратные барьеры. Знают и все равно делают, потому что для них важнее всего полезный результат, а не признание их заслуг.

Это ли не пример настоящего коммунистического труда? Но поскольку представители этих профессий не принадлежат к рабочему классу, то истинное определение их деятельности стыдливо заменяют эвфемизмами типа «призвание», «святая профессия», «долг».

Но как ни назови, а дело свое Альбина Александровна знала круто и долг понимала очень хорошо. Не получив поддержки руководства, она принялась в свое свободное время методично посещать отделения милиции и беседовать с оперативниками. К шестидесяти годам Семенова не слишком высоко поднялась по карьерной лестнице, но завоевала искреннее уважение и даже любовь коллег. От кого другого бы отмахнулись, но помочь Альбине Александровне считали за честь. Оперативники добросовестно вспоминали собственные дела, справлялись у товарищей, таким образом произошло что-то вроде цепной реакции, в результате которой выяснилось, что после исчезновения Марины Москаленко пропали еще восемь девушек похожей конституции и одетые в спортивно-походном стиле. Кроме этого, у девушек было еще кое-что общее – все они происходили из скромных, но приличных семей и сами, по общему мнению, были серьезными и целеустремленными, имели большие планы. Семь из девяти учились в выпускном классе и готовились поступать в институт, одна, провалившись на экзаменах, работала лаборанткой на кафедре в университете, и одна девушка заканчивала медицинское училище, шла на красный диплом, что позволило бы ей в следующем году стать студенткой мединститута. Всякое, конечно, в жизни случается, но все же очень трудно вообразить достаточно весомый повод, чтобы такие серьезные барышни вдруг ударились во все тяжкие и добровольно ушли из дома.

Собрав информацию, Семенова отправилась к руководству с просьбой объединить дела, но горячего одобрения не встретила. Что неудивительно, ведь с точки зрения аппаратной культуры самое подходящее время признать существование маньяка – это через две минуты после того, как ты его поймал, а раньше не стоит, чтобы не давать вышестоящему начальству лишний повод себя ругать.

Резоны Семеновой, что для изобличения серийного убийцы необходимо тщательно изучить все случаи в комплексе, искать общие черты и точки соприкосновения, чтобы по ним выстраивать вектор поиска, оказались менее убедительными, чем правила аппаратной игры. Альбине Александровне порекомендовали не фантазировать, ибо все юные девочки хотят быть похожими на актуальный идеал красоты, поэтому выглядят примерно одинаково. И уж точно сто процентов советской молодежи любого пола стремятся натянуть на себя джинсы или наиболее близкий к ним аналог этих классово чуждых буржуазных штанов. А что девочки были якобы хорошие, так пословица про тихий омут не зря придумана. Просто мерещится уважаемому заместителю прокурора всякая чушь от отсутствия реальных версий, вот и все.

Эта отповедь так подействовала на Альбину Александровну, что у нее случился тяжелый гипертонический криз, после которого она на службу больше не вернулась, решив хоть на склоне лет изведать тихих семейных радостей. Подрастали внуки, мужу за сорок лет совместной жизни надоели пельмени, сосиски и гладильная доска. «Призвание призванием, – рассудила Альбина Александровна, – а любой лоб треснет, если им без конца прошибать стену. На седьмом десятке я еще могу помогать людям, но помогать людям, преодолевая яростное сопротивление этих самых людей, – уже нет. Караул устал».

Ирина тогда была еще молодым и зеленым специалистом, не могла оценить масштаб утраты, но помнила, что коллеги буквально облачились в траур, когда узнали, что Альбина Александровна выходит на пенсию, ведь виза Семеновой – это было нечто вроде знака качества для судьи, гарантия грамотно проведенного расследования и убедительно доказанной вины.

К сожалению, есть такая довольно верная примета, что, если работаешь на износ, работай до смерти, дольше проживешь. Выходить на пенсию – это все равно что быстро бежать и резко остановиться. В силу инерции ты вряд ли устоишь на ногах, споткнешься и грохнешься, так и организм не выносит внезапно наступившего покоя и безделья. Вот и у Альбины Александровны не получилось насладиться семейным уютом. Не прошло и года, как она скончалась от инфаркта.

О ее наработках благополучно забыли до тех пор, пока в пригородном леске не обнаружили труп девушки. Она погибла не меньше года назад, но судебно-медицинская экспертиза определила, что девушка приняла мученическую смерть. Личность установили по студенческому билету института физкультуры имени Лесгафта, сохранившемуся в кармане куртки, и оперативник вспомнил, что когда-то Альбина Александровна спрашивала его о пропавших девушках определенного типа внешности, и эта жертва полностью ему соответствовала. Другие параметры тоже сходились – спортивная одежда, благополучная семья, примерное поведение.

Эта находка также могла бы никак не приблизить поимку маньяка, но, к счастью, следователь, которому поручили дело об убийстве девушки, ненавидел в этой жизни две вещи: работать и портить себе статистику. Он с жадностью ухватился за информацию, которой с ним поделился оперативник, и стал носиться по всей прокуратуре, истошно вопя, что в городе много лет орудует маньяк, а никто не чешется. Не сразу, но все-таки он добился своего – дело у него забрали и передали более опытному коллеге. Наконец версия маньяка стала официальной и приоритетной, но поймать его удалось только через три года, и то благодаря случайности…

Очнувшись от раздумий, Ирина взглянула на часы. Надо же, через десять минут полночь, а она и не заметила, как пролетело время. Пора ложиться, ведь завтра на работу.

Странно, раньше она в одиннадцать вечера еле доносила голову до подушки. Даже кино после программы «Время» не всегда получалось досмотреть, и иногда это бывало так обидно, если шел новый фильм или любимый из тех, что редко показывают. Увлекшись происходящим на экране, Ирина специально садилась в кровати по-турецки, энергично растирала уши, чтобы не заснуть, потом малодушно разрешала себе полежать пять минуточек с закрытыми глазами, и на этом киносеанс заканчивался. Ирина проваливалась в глубокий сон, откуда ее вырывал в семь утра звонок будильника.

А сейчас она живет сама, ни за кем не ухаживает, не устает, поэтому и спать не хочется. Но и фильмы смотреть почему-то настроения нет.

Улегшись в кровать, Ирина погладила подушку Кирилла. Как хочется, чтобы он спал рядом, большой, теплый… Они оба любили лежать на животе, согнув ногу, и Кирилл шутил, что если инопланетяне из космоса смотрят, как они спят, то, наверное, думают, что Ирина отвешивает ему пинок. Или, как вариант, что они исполняют танец маленьких лебедей. Ничего, скоро муж вернется из санатория, а ей будет на животе уже не поспать. Время летит быстро, оглянуться не успеют, как придется доставать с антресолей кроватку, которую они только-только туда убрали, переселив Володю на детский диванчик Егора, который получил настоящую взрослую тахту.

Ирина улыбнулась, вспомнив, как горд был сын, что теперь спит «как большой».

Может, ну ее, эту работу? Ради чего выскакивать из штанов, как выражается мама? Чтобы всю жизнь семьи не видеть и сразу умереть, когда тебя выкинут на пенсию? Для мужика это достойная судьба, но от женщины нужно другое, все-таки она в первую очередь жена и мать. Должна заботиться о своей семье и не просто кормить-обстирывать, а поддерживать, помогать справляться с трудностями. Знать, что их тревожит, к чему они стремятся, подсказывать, как лучше всего добиться своей цели, подбадривать, давать советы, а иногда и выручать. Все это требует много времени и сосредоточенности, а у вымотанной на работе мамаши хватает сил только на то, чтобы стыдить и виноватить своих домочадцев.

Ирина тяжело вздохнула. Мысли верные, только вот не хватит у нее сил добровольно отказаться от повышения! Если бы председатель сам передумал, она бы, наверное, сильно расстраиваться не стала, но когда тебе буквально с поклоном преподносят то, что другие люди выгрызают у судьбы годами интриг… Нет, искушение слишком велико!

Придется учиться выносить смертный приговор и вникать в дело.

…Вся эта многолетняя предварительная возня проходила на глазах у Ирины. Она участвовала в поисках Василисы, в кулуарах заступалась за доставшего всех жалобщика Москаленко, провожала в последний путь Семенову, слушая сетования ее коллег, что если бы начальство к ней прислушивалось и больше уважало, то Альбина Александровна до сих пор бы работала и была жива-здорова. Посмеивалась и над курьезным парадоксом, что официально существование серийного убийцы признали не благодаря трудолюбию и проницательности, а только лишь из-за фантастической лени и наглости следователя. Возмущалась инертностью руководства, отрицающего реальность в угоду показателям.

А потом как-то у нее стало меньше времени на досужие разговоры с коллегами. Председатель стал расписывать сложные дела, требующие максимальной концентрации, а домашних забот тоже никто не отменял. В обед Ирина бегала по магазинам за продуктами, а рабочее время использовала максимально интенсивно, чтобы не засиживаться в суде ни одной лишней минуты. Распивать чаи или торчать в курилке было некогда, поэтому подробности поимки маньяка остались ей неизвестны, знала только, что взяли его благодаря какой-то случайности. Как, впрочем, и всех известных ей серийных убийц.

«Так что, может, и хорошо, что маньяка восемь лет игнорировали, – подумала она, засыпая. – Ведь действительно, будь ты хоть семи пядей во лбу, как ты вычислишь убийцу, которого не связывает с жертвой абсолютно ничего? Только случайно, когда он потеряет осторожность, а если он умный и хитрый, то происходит это очень нескоро. А если маньяк официально признан, то надо как можно скорее рапортовать наверх о его поимке, и кто знает, сколько невиновных людей посадили бы или даже расстреляли прежде, чем задержали настоящего убийцу…»

* * *

Драма моей жизни состоит в том, что я родилась умной и способной, а хотела выйти замуж. Даже не знаю, родилась я с этой мыслью или она пришла в мою голову позже, в сознательном возрасте, но, сколько себя помню, всегда знала, что ничего не имеет значения, если ты не замужем.

Остаться одной – нет, эта участь хуже смерти. Намного хуже. Откуда взялись эти мысли? Да, черт возьми, мы все так считали. В стране, где песню про десять девчонок и девять ребят можно смело назначать вторым гимном, трудно было думать иначе.

Пятерки в дневнике, похвалы учителей, победы в олимпиадах – все это воспринималось дома как само собой разумеющееся. Что ты там получила за контрольную, какая разница, главное для девочки – это уметь чисто вымыть пол, приготовить еду и сделать прочую домашнюю работу. «Будешь разводы оставлять, никто замуж не возьмет!» – восклицала в ужасе бабушка, а мне еще предстояло узнать, что замужи и разводы идут по жизни рука об руку.

Вообще было очень много хозяйственных недостатков, из-за которых девочка не котировалась на рынке невест, и я старательно от них избавлялась. Училась мыть полы и окна, печь пироги, шить и штопать, а также выглядеть прилично и аккуратно. Иногда бабушка, принимая работу, говорила «Дай бог тебе хорошего мужа», намекая, что не все потеряно даже для такой неумехи, как я.

Школьные успехи, спортивные рекорды, таланты в рисовании и прочих искусствах – все это было для сыновей, для мальчиков. Восемь из десяти дочек, хвастаясь родителям отличными оценками или успехами своего пионерского звена, слышали в ответ «лучше бы по дому больше помогала». Остальные две числились в классе белоручками, а учительницы строили самые пессимистические предположения на тему «что из них только вырастет, если матери совсем не приучают их к труду».

Если заходила речь о какой-нибудь известной женщине, достаточно было припечатать «старая дева» или «разведенка», чтобы спустить в унитаз все ее достижения. Стань первой в мире женщиной-летчиком или премьер-министром, открой радий, изобрети лекарство от рака – если ты не сумела создать семью, все твои успехи не стоят выеденного яйца. Не вышла замуж и не родила – зря прожила жизнь, так и знай.

Не могу сравнивать, но порой мне кажется, что новобранцы испытывают меньший ужас перед первым боем, чем девушки, когда думают, что никто не женится на них. Ведь в бою ты просто можешь умереть, и все, а оставшись одной, будешь влачить жалкое существование человека третьего сорта. Все будут презирать тебя, даже жены конченых алкоголиков. Даже те, кто сами называют своего мужа тряпкой и ничтожеством. Они хотя бы гордо несут по жизни свой крест-тряпку, а ты что?

Самое смешное, что все мы довольно рано перестаем верить в сказочное «долго и счастливо». Дымка волшебных миров рассеивается вместе с детством, и мы вступаем в серое и пасмурное поле жизни, где нас ждут безрадостные идеалы возможного бытия.

Это или честная мать семейства, тянущая на себе работу и быт, до крайности вымотанная, но гордая собой, а если к тяжкой ноше добавляется еще алкоголизм мужа, то гордая вдвойне. Или можно выйти замуж как бы удачно, за начальника, военного или партийного деятеля, но тогда придется терпеть бесконечных любовниц и знать, что он не разводится с тобой только потому, что это повредит его карьере. В общем, счастье и любовь бывают только в сказках, а жизнь – преодоление и беспросветный быт. Так же и радость от своего труда следует отнести в область сказок и коммунистических лозунгов, а в жизни ты пашешь неизвестно зачем и непонятно для кого, получаешь копейки, поэтому тяни, конечно, свою лямку, но не забывай, что приличная женщина работает настолько плохо, насколько это возможно.

Парням общество диктует свои образы будущего. Чем больше мы стремимся замуж, тем больше они опасаются жениться, понимая, что благодаря этому ответственному шагу получат не прекрасную подругу жизни, а еще одну строгую маму, которая будет отбирать зарплату и запрещать играть с пацанами в гараже.

В молодости мы все это уже понимаем, но еще надеемся, что серая хмарь – это не вся жизнь, а только лишь остров обреченных, откуда мы сумеем вырваться в райские сады.

Бежим за мечтой, но рано или поздно падаем на землю. Успокаиваемся, оглядываемся и начинаем обустраиваться там, где споткнулись, ведь реальные сытость и спокойствие – неплохая, черт возьми, замена воображаемому счастью. И я была к этому готова, только мне не повезло чуть больше, чем другим. Выпав из своего воздушного замка, я провалилась прямиком в ад.

* * *

Наскоро выпив чаю в обеденный перерыв, Ирина постучалась к судье Дубову. Анатолий Иванович принимал пищу, как он сам называл это без малейшей иронии, но радушно пригласил коллегу войти.

– А, Ирина Андреевна, пожалуйста, присаживайтесь, – вежливый Дубов встал и подставил для нее стул к журнальному столику, где имел обыкновение питаться, – хотите котлетку?

Ирина села, опустила взгляд на столешницу, где на льняной салфетке были аккуратно расставлены майонезные баночки с дубовским обедом – утренним даром заботливой супруги. Не успела Ирина подумать, что любой нормальный человек, если бы носил обед с собой, ел бы прямо из банки, как Анатолий Иванович поставил перед ней такую же тарелку, из которой подкреплялся сам, положил котлету и немного салата из огурцов.

Пришлось взяться за вилку.

Поблагодарив Дубова за угощение, Ирина хотела перейти к сути, но Анатолий Иванович ее остановил:

– Кушайте, кушайте. Когда я ем, я глух и нем.

Ирина покорно ела безусловно полезную и питательную, но не слишком вкусную котлету и думала, что мало найдется на свете людей, которым так подходит их фамилия, как судье Дубову.

Квадратная голова на мощной шее напоминала чурбачок, на котором кто-то ради шутки вырубил топориком нос, рот и небольшие глазки, да и весь он был такой, крепко сколоченный. Одевался Анатолий Иванович тоже с какой-то деревянной добротностью. Всегда облачен в костюм цвета мокрого асфальта, в отглаженной сорочке и неярком галстуке, ботинки начищены до блеска. Лишь изредка, когда у него не было заседаний, Дубов позволял себе надеть под пиджак водолазку и в эти дни чувствовал себя, наверное, очень дерзким и раскованным парнем. Среди коллег Дубов считался хорошим профессионалом, но ограниченным человеком, а говоря без экивоков, занудой. Казалось, он, привыкнув руководствоваться законом, обо всем остальном тоже перестал составлять собственное суждение, принимая общепринятое мнение как данность, и настолько в этом преуспел, что, когда его на волне антиалкогольной кампании избрали председателем общества трезвости, действительно бросил пить. Точнее, как он сам выразился, «ограничил прием алкоголя до минимума, делая исключение только для таких глубоко укоренившихся традиций, как свадьбы и похороны».

На любой случай жизни у Дубова была заготовлена какая-нибудь банальность, он всегда знал, как правильно поступать, и, что самое удивительное, поступал, порой даже во вред себе, а не только поучал других.

Анатолий Иванович принимал жизнь так же, как принимал пищу – спокойно, размеренно, рационально и с благодарностью, и это, наверное, избавляло его от многих душевных мук.

Наконец Дубов убрал посуду, категорически отклонив попытки Ирины ее помыть, заварил чай и ободряюще улыбнулся:

– Павел Михайлович поручил мне взять над вами шефство, и я с большим удовольствием сделаю это, хотя ума не приложу, чем могу быть вам полезен.

– Ну как же… – стушевалась Ирина, – у вас такой опыт.

– Опыт да, есть, не стану скромничать. Но в плане профессионализма вы ни в чем мне не уступаете, а что до душевных всяких мук и угрызений совести, то я никогда их не испытывал.

– Никогда?

Дубов отрицательно покачал головой:

– Никогда! И вы тоже не будете, когда сядете в реальный процесс. В теории можно вообразить себе что угодно, а когда начинается настоящая работа, восприятие меняется, и многое из того, что пугало, отходит на второй план. Поверьте, не так страшен черт, как его малюют.

– Это да…

– Вы не ошибетесь, если все делаете правильно. Тщательно изучите все доказательства, взвесьте за и против, выносите приговор, только когда не осталось ни малейших сомнений, и вы будете спать совершенно спокойно. Помните, что вы являетесь орудием выражения воли государства, причем не единственным орудием, а всего лишь частью стройной и надежной системы.

Ирина кашлянула, зная, что, если Дубова не остановить, он так и будет сыпать общими фразами.

– Если можно, я бы хотела обсудить ваш последний процесс.

– Конечно, Ирина Андреевна, с удовольствием.

– Только дело, наверное, находится в работе в вышестоящих инстанциях…

Дубов хитро улыбнулся:

– А оно нам и не потребуется. Изучая дело перед процессом, я для удобства всегда составляю себе небольшой конспект, где фиксирую основную фабулу, формулирую для себя наиболее важные вопросы и отмечаю сомнительные места. А вы разве так не делаете?

Ирина потупилась.

– Горячо рекомендую вам взять себе такую привычку. Очень облегчает труд. Кроме того, по ходу процесса я все основные моменты рассматриваемых дел ежедневно заношу в блокнотик.

– А это еще зачем? – изумленно выпалила Ирина. – Протокол же ведется.

– Выйдя на пенсию, я планирую заняться сочинением детективных романов, – слегка смутившись, признался Дубов.

Предположив про себя, что это будут самые скучные на свете книги, Ирина пожелала ему творческих успехов.

Анатолий Иванович достал из ящика стола пухлый черный ежедневник и тонкую стопочку листков писчей бумаги, вложенную в пластиковую папку со схематичным изображением Петропавловской крепости.

– Пожалуйста, изучайте. Конечно, мои записи субъективны и не дадут вам непосредственности восприятия, но, насколько я понял, вам интересен именно ход моих мыслей, а фактуру дела вы под сомнение ставить не собираетесь?

– Конечно нет, но это ведь личные заметки…

– Ничего страшного, если для пользы дела. Ознакомьтесь на выходных, а потом обсудим те моменты, которые вызовут у вас сомнения. Вот, извольте, – быстро пролистав ежедневник, Анатолий Иванович вложил папку между нужных страниц, – делаю для вас закладочку, чтобы вы сразу видели, откуда начинать.

Приоткрыв обложку, Ирина заметила, что почерк у Дубова четкий и разборчивый, а сокращения понятны. Она немного еще поотнекивалась для приличия, мол, неудобно совать нос в личные дневники и «не дай бог, потеряю», но Анатолий Иванович все же всучил ей свой блокнот.

В субботу с самого утра зарядил дождь, чему Ирина нельзя сказать чтобы сильно огорчилась. В присутствии мамы она всегда старалась чем-то себя занять или хотя бы изобразить бурную деятельность, чтобы не получить «лентяйку», «неряху» и «грязища кругом, а она ручки сложила». Но сегодня все домашние дела она переделала до обеда, а на садовые работы имелась индульгенция в виде дождя, так что смело можно почитать дубовские записки, пока Володя отбывает свой дневной сон.

Во время дождя Ирина любила сидеть на веранде, смотреть, как прихотливо стекающая по решетчатым окнам вода размывает пейзаж, превращая яблони в изумрудно-зеленые пятна на графитово-грозовом небесном фоне, любила наблюдать, как вода шумит, обрушиваясь по желобу в противопожарную бочку, как барабанят по крыше крупные сильные капли… И как вдруг на небе осторожно проглядывает краешек солнца – и моргнуть не успеваешь, как становится совсем светло. И все затихает, только листья дрожат, шепотом сбрасывая с себя последние капли…

В этот раз небо так почернело, что пришлось включить настольную лампу.

Осторожно приоткрыв дверь, Ирина выглянула на улицу. Ни малейшего просвета, насколько хватает глаз. Хоть бы до завтрашнего вечера распогодилось, а то она-то под дождем до станции добежит, не развалится, а вот записки Анатолия Ивановича могут пострадать. Будет очень нехорошо, если влага их испортит, а здесь оставлять тоже опасно. За Гортензию Андреевну и Егора можно не волноваться, но Володя или мама обязательно сунут нос и что-нибудь испортят. Мама вообще может на растопку пустить, а что, «валяются какие-то листочки, откуда я могла знать, что они тебе нужны. Ты же ничего не рассказываешь, ничем не делишься!». И бесполезно напоминать, что ты пять раз просила не заглядывать именно в этот ящик, потому что там лежат важные бумаги. Ответом будут возведенные к небу глаза и тяжелый вздох: «Ты, наверное, что-то перепутала, ни о чем таком ты мне не говорила». А станешь настаивать, в ход пойдет бронебойный аргумент: «Откуда в тебе столько злобы? На куски готова мать порвать ради каких-то дурацких бумажек!»

Ирина вздохнула. Конечно, она преувеличивает опасность, но что поделаешь, если стоит ей провести рядом с мамой больше двух часов, как возвращается детское ощущение постоянной тревоги, страха, будто сидишь на пороховой бочке и не знаешь, от какого твоего движения она рванет.

За годы раздельного житья это чувство поутихло, но теперь, когда приходится проводить выходные вместе, воскресло в памяти с неожиданной ясностью.

Сердце тоскливо сжималось точно так же, как четверть века назад по вечерам, когда они с сестрой слышали звук поворачивающегося в замке ключа и мечтали, хоть бы это была еще не мама. Хоть бы папа или бабушка, хоть бы на полчаса еще отсрочить бурю, повод для которой никогда нельзя было предугадать. Тарелка, вымытая не до зеркального блеска, пылинка на полу, или просто маме казалось, что дочь поздоровалась с ней недостаточно вежливо. Во всяком случае, не существовало таких условий, соблюдая которые можно было точно знать, что тебе не попадет. Всегда надо было быть начеку, каждую секунду, ибо мама не только взяла на вооружение принцип американского правосудия «все, что вы скажете, будет использовано против вас», но и значительно его усовершенствовала до степени «все, что вы подумаете, будет использовано против вас, даже если вы этого и не думали, потому что я лучше знаю». Больше того, в совершенстве овладев искусством телепатии, мама требовала того же и от домочадцев. «Сама должна догадаться!» – эта суровая фраза долго еще преследовала Ирину после того, как она покинула отчий дом.

Опасность, впрочем, таилась не только в скандалах. Мама могла залезть в их с сестрой личные вещи, а потом весело растрезвонить всей родне о своих находках. Что они пишут стихи, а в ящиках с трусами полный бардак, все это становилось достоянием общественности. Если они с сестрой просили маму не рассказывать какой-нибудь смешной, но неловкий эпизод из раннего детства, она обещала молчать, но можно было делать ставки, что на всех семейных сборищах муссироваться будет именно он. И если бы дело касалось только родственников, еще полбеды, но так же бесцеремонно мама вмешивалась во все аспекты жизни дочерей. Вся школьная жизнь прошла у Ирины в страхе, что мама явится на урок и сообщит учителям и одноклассникам, какая она на самом деле истеричка, лентяйка и неряха, потому что мама грозилась сделать это как минимум раз в неделю. Однажды лучшая подруга Ирины получила двойку по русскому. Ирина вызвалась, как тогда говорили, «взять ее на буксир», а раз учительница обещала, что при хорошо написанной контрольной эта промежуточная двойка никак не повлияет на оценку в четверти, девочки решили поберечь нервную систему родителей и понапрасну их не огорчать.

Занимались у Ирины дома, и, когда мама удивилась, отчего дочь повторяет тему, которую отлично знает, пришлось рассказать ей правду, предварительно взяв клятву, что мама ничего никому не расскажет. Клятву мама дала, но немедленно ее нарушила, позвонила подружкиной маме и рассказала про двойку. Естественно, сделала она это только и исключительно для пользы девочек. Пусть зарубят себе на носу, что от родителей ничего нельзя скрывать. Ну а что Ирина осталась без лучшей подруги и так всю школу и проходила в одиночестве, так разве это важно в сравнении с полученным уроком…

Ирина честно пыталась все это забыть, и забыла, и даже убедила себя, что ничего не было, а если и было, то взаправду ради ее пользы, и вообще она взрослая женщина, которой стыдно пережевывать детские обиды, но стоило оказаться с мамой под одной крышей, как вся эта муть стала всплывать со дна души, как винный осадок.

Главным, что не давало отпустить ситуацию, было то, что теперь, в своей семье, Ирина знает, как бывает иначе, знает, что хорошо воспитывать детей можно, не только становясь для них источником повышенной опасности… Но обижайся или прощай, а прошлого не изменишь. Надо жить с тем, что есть.

Она устроилась на диване, поджав под себя ноги, и открыла конспект Дубова, ожидая увидеть там полную неразбериху, но Анатолий Иванович писал, тщательно формулируя фразы, хоть и полагал, что, кроме него, эти записи никто не увидит. «Вот как вообще это можно, стараться лично для себя, – хмыкнула Ирина, – готовить себе, прибираться… С удовольствием вести дневник… Самому уважать себя, а не выпрашивать одобрение окружающих… Нет, не постичь мне этой тайны!»

К ее удивлению, занудный Дубов писал не только разборчиво, но и увлекательно, как знать, может, его в будущем и правда ждал успех на литературном поприще.

Итак, объединение дел поначалу не принесло плодов, впрочем, другого и не ждали. Убийство вообще трудно расследовать, а когда нет трупа, считай, что ты вообще не располагаешь информацией. Ты даже доподлинно не знаешь, мертва ли жертва. Оставалось ждать нового нападения или обнаружения тел.

Когда нет реальных результатов, надо создать видимость работы. Следователь добросовестно составил таблицу со множеством параметров, вплоть до среднего балла аттестата девушек, и не нашел ни одного совпадения. Проработал контингент с сексуальными отклонениями, снова глухо, но тут следователь особо и не надеялся на удачу, выдвинув вполне резонное предположение, что преступник – автолюбитель, ибо не на троллейбусе же он отвозит трупы в укромные места. А раз автолюбитель, значит, на учете в психиатрическом диспансере точно не состоит.

Когда в воздухе запахло перестройкой и новым мышлением, следователь решил действовать дерзко, современно и по мировым стандартам, а именно обратился к доценту кафедры психиатрии мединститута Евгению Степановичу Петровскому, имеющему огромный опыт в проведении судебно-психиатрических экспертиз, чтобы тот составил примерную характеристику личности преступника. Петровскому, видимо, тоже слегка продуло голову ветром перемен, потому что он не стал возмущаться антинаучным подходом, а сел и набросал что-то похожее на психологический портрет. По мнению психиатра, маньяк был приличным несудимым мужчиной средних лет, с хорошим образованием, не ниже среднего специального, на службе скорее всего характеризовался как исполнительный и надежный, но безынициативный работник, пользовался репутацией примерного семьянина и убежденного трезвенника, находился в хороших отношениях с окружающими, но близких друзей не имел и считался серым и скучным человеком. То есть, заключил Петровский, представлял собой среднестатистического обывателя.

«Короче говоря, не муж, а мечта, – усмехнулась Ирина, – и врет ваша статистика! Не знаю, как правоохранительным органам, а одинокой женщине найти такого мужичка не так-то просто. Среднестатистический обыватель или пьет как не в себя, или прогуливает работу, шляется по бабам или вообще пишет запрещенные стихи, а бывает, что и все вместе. Если подумать, из всех известных мне мужчин под описание маньяка подходит один только Дубов. Впрочем, Петровский у нас небожитель, про среднестатистического обывателя знает только из монографий».

С легким неудовольствием Ирина вспомнила, как Петровский, в сущности, проигнорировал ее, когда Павел Михайлович познакомил их на научно-практической конференции, посвященной вопросам вменяемости. Председатель только начал расписывать, какая она хорошая, как Петровский быстро кивнул, сказал «Да, да, очень приятно познакомиться» и отчалил. Как бы и не нахамил, но показал, кто тут светский лев, а кто мелкая сошка.

Такое высокомерие объяснялось тем, что Евгений Степанович в свое время крайне удачно женился. Супруга его приходилась внучкой знаменитому старому большевику, причем не единственной. Потомки великого сановника делали великие карьеры, так что у Петровского везде были свои люди, а второй секретарь обкома Зубков приходился его жене двоюродным братом, и, по слухам, их связывали не только родственные узы, но и крепкая дружба.

Петровский и без всякого блата был великолепным специалистом в судебной психиатрии, но поддержка сильных мира сего позволяла ему свободно высказывать дерзкие гипотезы про маньяков и рисовать их психологические портреты, не рискуя получить по голове от руководства.

– Зачем ты свет включила, комары же налетят! – услышала Ирина мамин голос и очнулась от раздумий.

– Не долетят, Мария Васильевна, – Гортензия Андреевна появилась на пороге с вязаньем в руках, – какие полеты, когда вода с неба льется.

– Потом не жалуйтесь, если всю ночь не уснете.

– Да что жаловаться, – Гортензия Андреевна вздохнула, – бессонница дело наше, стариковское.

Она села в кресло с другой стороны от лампы и заработала спицами.

– Что это у вас? – спросила мама.

– На всякий случай вяжу шапочку на девочку, хотя мне кажется, что снова будет мальчик.

– Нет, девочка будет! Я так внучку хочу!

– Говорят, что девочки забирают у матери красоту, а в нашем случае этого не происходит, как вы легко можете убедиться, взглянув на Ирочку.

– Не думала, что вы верите в приметы, – процедила мама.

– Они не перестают сбываться оттого, что я в них не верю.

– А ты, Ира, что думаешь?

– Не знаю, – беспечно откликнулась Ирина. – Кто будет, тот и будет. Тот и хорошо.

– И все-таки девочка бы… К матери ближе, – сказала мама.

«Ну да, ну да», – Ирина потупилась, пряча усмешку.

– Ничего, если даже теперь и мальчик, почему бы еще раз за девочкой не сходить? – Гортензия Андреевна подмигнула маме. – Почему не рожать, когда такая дружная семья, где все друг другу помогают?

– Вам легко теоретизировать, – огрызнулась мама.

– Это да, Мария Васильевна, это да…

Ирина не уставала изумляться спокойствию, с каким Гортензия Андреевна отражала все мамины атаки. Ядовитые стрелы падали к ее ногам, не причиняя ни малейшего вреда, и даже как будто рикошетили… А весь секрет в том, чтобы не спорить и не отвечать колкостью на колкость. Но, наверное, подобную стойкость духа можно приобрести только через полвека педагогической деятельности, не раньше.

– Ах, как жаль, что теперь совсем не носят шляпки, – Гортензия Андреевна на вытянутой руке разглядывала только что связанный сложный узор, – только малышкам доступна роскошь рюшек и оборочек, а между тем интересная шляпка прибавляет красоты и взрослой женщине. Я еще помню времена, когда шляпки были в моде, даже у меня на антресолях есть несколько штук. Это, доложу вам, настоящие произведения искусства, но, увы, время их безвозвратно прошло. Разве что пойдут на новогодние костюмы для нашей будущей девочки. Даже летом мало кто отваживается надеть красивую соломенную шляпку, чтобы не показаться сумасшедшей, а зимой носят эти ужасные меховые тазы… Так жаль, так жаль… У вас, Мария Васильевна, идеальная форма головы, вам бы пошла любая шляпа.

– И форма соответствует содержанию, – улыбнулась Ирина.

– Безусловно.

– Ой, бросьте вы! – мама сделала вид, будто смутилась. – Я с юности как привыкла к беретам, так до сих пор ношу, только в последнее время трудно достать такой, как надо. Или безвкусица с цветочками, или несуразные шлюпаки, лежит на прилавках всякая гадость, а днем с огнем не сыщешь нормального классического берета!

– Я вам свяжу, Мария Васильевна.

– Ну что вы, не затрудняйтесь.

– Свяжу-свяжу. Без малейшего цветочка.

Ирина с тоской покосилась на записи Дубова, прикидывая, под каким предлогом удалиться в свою комнату, ибо здесь ей поработать не дадут. Впрочем, наверху тоже никаких гарантий, да и вообще, скоро проснется Володя, и Егор изнывает от скуки, что из-за дождя не может пойти гонять с друзьями, надо чем-то его занять. Похоже, только в электричке она выяснит, как вычислили и осудили Иннокентия Кольцова, врача-убийцу не совсем в том смысле, который принято вкладывать в это слово.

– Что это, Ирина? – вдруг спросила мама за спиной, и сердце привычно сжалось в ожидании нагоняя.

Но, обернувшись, Ирина увидела, что мама держит в руках шахматную доску, и немного отлегло.

– Шахматы.

– Я вижу, что не карты, – мама потрясла доской, прислушиваясь, как внутри грохочут фигуры, – и такие дорогие, надо же… Я не знала, что Кирилл играет.

– Это ему от отца досталось.

– А сам?

– Мам, какой из него шахматист, он же гуманитарий! Знает только, что «всех главнее королева, ходит взад-вперед и вправо-влево». Даже не смог Егору показать, как играть.

– А он просил?

– Еще как! Вроде бы Кирилл договорился с соседями, чтобы научили Егора, но, видишь, уехал в санаторий, а мне неудобно напоминать. Я с ними не очень как-то…

Мама приосанилась:

– И вовсе незачем никого просить, когда я сама прекрасно могу научить своего внука.

– Ты? Вы? – хором спросили Гортензия Андреевна с Ириной.

– А что вас, собственно, удивляет? В наше время, знаете ли, к развитию детей подходили серьезно, и шахматный кружок был буквально в каждой подворотне.

– Но ты никогда не рассказывала…

– А ты интересовалась? Для тебя мать всегда была принеси-подай! Егорушка, иди сюда, мой дорогой, сейчас бабушка научит тебя играть в шахматы.

Сын пулей прилетел на зов, а Ирина собрала свои бумаги и поднялась в спальню, чтобы не мешать. Чем меньше присутствует на уроке посторонних, тем лучше усваивается материал.

Надо же… Шахматы всегда представлялись ей чем-то заоблачным, к чему даже и подступаться было невозможно, а теперь оказывается, что в них умеет играть родная мама, которую Ирина любила, но всегда считала весьма недалекой женщиной. Уж точно глупее себя самой.

С другой стороны, ей ли удивляться, что жизнь вечно не то, чем кажется на первый взгляд хотя бы потому, что вторых взглядов просто не бывает. Неподвижны только камни, а живое все меняется, и сегодня ты смотришь уже не на то, что было вчера…

Володя спал, сосредоточенно сдвинув бровки, Ирина поправила ему одеяло и, устроившись в старом кресле, продавленном, со стопкой книг вместо одной ножки и торчащими нитками обивки, но таком удобном, что выбросить его не поднималась рука, вернулась к записям Дубова.

Итак, был составлен психологический портрет, то есть дело пополнилось еще одной бесполезной бумажкой и, возможно, снова забуксовало бы на годы, но вскоре в городе произошла новая трагедия. Пропала десятиклассница Лариса Федосеева. Ее отец был капитаном дальнего плавания, часто ходил в загранку, соответственно, Федосеева могла не сильно волноваться о будущем, с таким папой хороший аттестат и поступление были ей гарантированы, но, несмотря на материальное изобилие и уверенность в завтрашнем дне, Лариса оставалась скромной, доброй и прилежной девушкой. Она по-настоящему мечтала стать врачом, занималась на подготовительных курсах, не увлекалась гулянками и не связывалась с дурными компаниями. Симпатичная девушка, что называется, дружила с одноклассником, который в момент ее исчезновения находился на спортивных сборах в Алма-Ате. Возникла надежда, что Лариса, всегда имевшая в кошельке приличную сумму, решила навестить его, сделав сюрприз, но быстро рассеялась. Девушка в спорткомплексе не появлялась.

На свою беду, Федосеева не только внешне была похожа на предыдущих жертв, но и одеваться предпочитала в том же стиле. Джинсы, кроссовки, ветровка…

К сожалению, далеко не всегда маньяков привлекает вызывающий вид и короткие юбки.

В день исчезновения Лариса после школы зашла домой, пообедала с мамой, сидевшей в декрете с младшим сыном, и отправилась на подготовительные курсы, где ее уже никто не видел. Уходила из дому в превосходном настроении, так как накануне решила сложную задачу по химии и ей не терпелось показать ее преподавателю.

Конечно, дети часто прогуливают учебу, отправляясь вместо курсов в кино или гулять с теми приятелями, с которыми родители запрещают им дружить, но Лариса серьезно относилась к своим занятиям, и с мамой у нее были доверительные отношения.

Через два дня в милицию обратилась продавщица из молочного магазина возле дома Федосеевых. Она хорошо знала девочку, свою постоянную покупательницу, в лицо и когда, выйдя на работу, услышала, как бабушки в очереди обсуждают исчезновение «дочки капитана», вспомнила, что на прошлой смене, перекуривая на крылечке, видела, как Лариса ловит машину, что она, впрочем, делала достаточно часто. В этот раз остановились старые «жигули»-«копейка» с красным крестом на заднем стекле. Продавщица уверенно назвала цвет машины, песочный, и даже вспомнила, что в номере было две шестерки, то есть на одну меньше, чем в знаке сатаны. Для сыщиков эти показания оказались настоящим подарком судьбы. Искомая машина была найдена меньше чем за сутки, владелицей числилась Жанна Александровна Кольцова, а ездил муж, Иннокентий Михайлович Кольцов, участковый врач районной поликлиники. И муж, и жена были кристально чисты перед законом, никаких темных пятен в биографии не имели. На всякий случай за Кольцовым пустили наружное наблюдение, но ничего плохого подозреваемый не совершал, кроме того что вусмерть измотал сотрудников милиции беготней по вызовам, а вечерами заставлял их тратить казенный бензин, пока занимался частным извозом.

Выждав несколько дней, его пригласили на беседу в отделение милиции. Кольцов явился в назначенное время, вел себя спокойно, правда, сначала валял дурака, мол, столько хлопот, что все дни сливаются в один, отнекивался, как мог, но это запирательство вполне объяснимо, ибо частный извоз – не то занятие, о котором ты с гордостью расскажешь сотруднику милиции.

Узнав о пропаже Федосеевой, Кольцов тут же сообщил, что действительно на днях подвозил с проспекта Народного Ополчения до мединститута какую-то девушку. В дороге они мило поболтали, он вспомнил о прекрасных годах учебы, обрисовал нынешнее положение своих дел, не жалея черной краски, и посоветовал девочке сразу выучиться на узкого специалиста. Работа в любом случае тяжелая, но хоть не придется вникать в перипетии судеб подотчетных бабок. Лариса призналась, что мечтает стать ЛОР-врачом и работать обязательно в стационаре, Кольцов пожелал ей удачи, на том и расстались возле входа на территорию мединститута с набережной. Подъезд, мягко говоря, не парадный, но Лариса сказала, что так ей ближе до аудитории, а ему было удобнее развернуться, поэтому к главному зданию он не поехал. Высадил Ларису и отправился бомбить дальше.

Что ж, звучало складно. Родители подтвердили, что Лариса и правда хотела стать ЛОРом, значит, они с Кольцовым действительно мирно общались хотя бы какое-то время.

Вход на территорию со стороны набережной – действительно глухое место, там нет ни пропускного пункта, ни вахтера, до дверей в ближайшую клинику метров семьдесят. На другой стороне улицы трамвайная остановка, но она тоже расположена не ровно напротив. Спрашивать всех подряд, не видел ли кто неделю назад машину с красным крестом? Ну так извините, медицинский институт, тут все машины такие. Глаз не зацепится.

Кольцов любезно позволил осмотреть свой автомобиль. На подголовнике пассажирского сиденья обнаружился длинный темный женский волос, но он ведь и не отрицал, что Федосеева ездила в его машине, а больше ничего подозрительного не нашлось, кроме огромной аптечки, укомплектованной на все случаи жизни, даже с проволочной шиной Крамера, явно похищенной с работы или самим Иннокентием Михайловичем, или его верной супругой.

Неловко задерживать человека на основании таких хлипких улик, поэтому Кольцова отпустили и взяли в плотную работу медицинский институт. Опрашивали преподавателей, студентов и даже пациентов, обшарили все подвалы и подсобки, пустили собаку… Ничего. Ни тела, ни одного даже самого косвенного свидетельства, что Лариса в день своего исчезновения доехала до института.

Тогда следователь вдруг сообразил, что Кольцов просто идеально подходит под психологический портрет маньяка, созданный Петровским. Совпадение буквально по каждому пункту. Приличный несудимый мужчина средних лет – да, трезвенник – да, с хорошим образованием, исполнительный, но вялый и безынициативный работник – да, да и еще раз да. И тут не надо даже идти к главврачу за производственной характеристикой. Если мужчина до сорока лет проторчал в участковых докторах, не поднявшись хотя бы до заведующего отделением, значит, он действительно не лучится умом и трудовым энтузиазмом. Кольцов, безусловно, являлся и примерным семьянином. Женился сразу после окончания института, и за двенадцать лет брак не распался, несмотря на отсутствие детей и на гораздо более внушительные профессиональные успехи супруги. Пока Кольцов пользовал старушек, Жанна Александровна доросла до должности начмеда крупной городской больницы. Когда жена настолько успешнее мужа, в семье неизбежно возникают ссоры. Тут и ущемленное достоинство самца, и банальные бытовые конфликты, когда у жены после тяжелого трудового дня просто не хватает сил варить борщи. Но друзья и знакомые утверждали, что Кольцовы жили очень дружно. Уж не потому ли, вдруг озарило следователя, что Иннокентий Михайлович сбрасывал накопившуюся злобу, убивая девушек? Правда, юные стройные жертвы были совершенно не похожи на грузноватую Жанну Александровну, но что с того? Может, он специально выбрал в жены женщину диаметрально противоположного типа внешности, чтобы ему не хотелось ее убить?

Опять-таки, у него есть личный автомобиль, что существенно облегчает охоту за девушками и сокрытие тел.

Следователь присмотрелся к кандидатуре Иннокентия Михайловича повнимательнее – и вот, эврика! Оказалось, что Кольцов работает врачом на участке, где проживает семья Василисы Барановой. Он, конечно, не педиатр и саму Василису не лечил, но к взрослым членам семьи мог приходить на дом и познакомиться с девочкой.

Следователь снова поручил «поставить ноги» за Кольцовым, и снова ничего. Скучная жизнь скучного человека. Работа – дом. Когда утренний прием и мало вызовов – несколько часов частного извоза. Оперативники надеялись взять его с поличным, но Кольцов подвозил всех подряд, а не только девушек, и никаких подозрительных движений не совершал. Что тоже объяснимо: Иннокентий Михайлович, конечно, не производил впечатления гиганта мысли, но надо быть полным идиотом или одержимым, чтобы убивать, зная, что ты попал в поле зрения милиции.

Ирина догадывалась, почему работа с Кольцовым велась так неспешно и деликатно. Активность следователя несколько сдерживала грозная фигура Жанны Александровны. Все же начмед крупного стационара – не последний человек в городе, лучше не обижать понапрасну столь влиятельных граждан. Но с другой стороны, игнорирование такого явного подозреваемого тоже ни к чему хорошему не приведет.

Поколебавшись, следователь все-таки выписал постановление о производстве обыска в квартире Кольцовых, и смелость его была вознаграждена. В самом дальнем углу кладовки за старыми чемоданами обнаружился сверток с бюстгальтерами, явно не соответствующими статям хозяйки.

Трудно через столько лет опознать белье фабричного пошива, но мать Марины Москаленко вспомнила, что пришивала дочери медные крючки взамен сломавшихся, и на одном лифчике действительно нашлись такие крючки. Матери других девочек сомневались, все же те были уже достаточно взрослые и сами покупали себе белье.

Кольцов затруднился объяснить происхождение странной находки, его жена тоже пребывала в изумлении. Терапевта задержали, но он долго строил из себя дурачка.

Девочку подвез и высадил живую и невредимую, а откуда лифчики – понятия не имею. И вообще, это не я должен доказывать свою невиновность, а вы – мою вину.

Следователь приуныл, потому что, кроме шести лифчиков, из которых только об одном можно было осторожно утверждать, что он принадлежал жертве преступления, у него, в сущности, ничего не было. Завтра Жанна Александровна заявит, что это ее бельишко, хранится как память о временах, когда она была юная и стройная дева, и обвинение рассыплется. Невозможно будет доказать, что это не так.

Тут на помощь пришел Петровский. Он несколько часов беседовал с задержанным, после чего Кольцов начал давать показания. Он признал свою вину в двенадцати убийствах, сообщив еще о трех девушках, которые числились пропавшими, но не рассматривались как жертвы маньяка.

Отрицал он только свою причастность к убийству Василисы Барановой. Да, дома у них бывал, но только после исчезновения девочки, лечил мать от гипертонии, развившейся от стресса, а саму юную художницу никогда в жизни не видел, не трогал и не убивал. Наверное, Кольцов понимал, что хоть на весах закона каждая жизнь весит одинаково, все же Василиса была любимицей ленинградцев, ее смерть отозвалась в сердце каждого как личная утрата, которой ему не простят. Если по остальным эпизодам остается крохотный шанс сохранить жизнь, то за Василису ему точно назначат расстрел. А может быть, проснулась профессиональная гордость, и Кольцов не захотел, кроме всего прочего, прослыть еще и злостным нарушителем клятвы Гиппократа, утверждавшего, что в любой дом можно входить только для пользы больного. Так или иначе, но тут Иннокентий Михайлович уперся, зато по остальным эпизодам, раз начав признаваться, делал это добросовестно и обстоятельно.

Рассказал, что действительно доставил Ларису Федосееву к месту назначения, но потом убедил, что кататься на машине гораздо интереснее, чем сидеть на лекции, отвез ее в заброшенный пригородный парк, там убил, надругался над телом и спрятал в старой воронке от снаряда, забросав ветками и листьями.

Подробности Ирина решила опустить, тем более что Дубов любезно отметил, что описание Кольцовым своих действий полностью соответствовало ранам, обнаруженным на теле Ларисы. Также Кольцов точно сообщил координаты захоронения, а в дальнейшем на выезде достаточно уверенно его показал.

То же и со студенткой института физкультуры. Рассказ Кольцова о том, какие раны он ей нанес, совпал с результатами судебно-медицинской экспертизы, и место он указал именно то, где девушку нашли.

Тела Марины Москаленко и еще двух девушек были найдены в указанных Кольцовым точках, и судебно-медицинская экспертиза установила, что характер повреждений совпадает с тем, что говорил Иннокентий Михайлович.

Аккуратно убрав листочки в пластиковую папку, Ирина открыла дубовский блокнот. В заметках не содержалось ничего особо нового. Показания потерпевших, судебно-медицинская экспертиза, судебно-психиатрическая, признавшая Кольцова вменяемым, продавщица из молочного магазина… Жена Кольцова не явилась на заседание, но правосудие решило, что и без нее прекрасно обойдется.

Нет, тут не придерешься, обвинение доказано убедительно. Конечно, без признательных показаний Иннокентия Михайловича оно никогда не собралось бы в кучку и до суда не дошло, пришлось бы еще долго следить за терапевтом, чтобы взять с поличным, выстраивать сложные оперативные комбинации. Ирина всегда относилась с некоторым подозрением к делам, где фундаментом доказательной базы являлась явка с повинной или чистосердечное, но в данном случае это хорошее, подкрепленное фактами признание, а не то что «я работал на английскую, немецкую и японскую разведку». Да, к сожалению, хоть сталинские времена давно миновали, все еще бывают случаи, когда человека побоями и угрозами заставляют взять на себя вину, но здесь это исключено. Даже если ты очень жестокий оперативник, устанешь бить, пока заставишь подследственного подтвердить то, чего ты сам не знаешь. Есть, конечно, такой печальный анекдот, как археологи нашли древнеегипетскую гробницу с мумией, затруднились ее классифицировать и пригласили советского милиционера, чтобы он применил дедуктивный метод. Милиционер зашел в гробницу, провел там час, выходит и говорит: «Рамзес четвертый, родился в таком-то году до нашей эры, правил с такого-то по такой-то». Археологи в шоке: «Как ты узнал?» – «Так он сам признался». Народный юмор не рождается в вакууме, а отражает, к сожалению, объективную реальность, данную нам в ощущениях, так что вообще никогда нельзя исключать возможность самооговора, а в современной жизни – особенно. Но здесь Кольцов убедительно подкрепил свое признание фактами, которые никому, кроме него, не были известны. Конечно, было бы гораздо лучше, если бы на телах жертв обнаружили какие-то биологические следы, по групповой принадлежности совпадающие с группой крови Кольцова, но увы… Он все-таки был медицинский работник, знал, как соблюсти стерильность и не оставить на месте преступления определенного рода улики. Да и времени прошло порядочно.

Может показаться странным, что из двенадцати наспех прихороненных трупов за столько лет обнаружили только один, но это как раз дело житейское. Кольцов рассказал, что заранее изучал пригородные лесопарки и намечал укромные уголки, которых у нас, слава богу, в избытке. Даже здесь, в большом дачном поселке, в хоженом-перехоженом домашнем лесочке, не надо долго искать подходящую траншею, расщелину, воронку от снаряда или болотце. Кинул тело, забросал ветками и листьями, и все. И не найдут, потому что искать не будут. В лес ходят за грибами и ягодами, а рыться в земле никому не надо. А если заметят вдруг что-то подозрительное, то восемь из десяти предпочтут сделать вид, что им просто померещилось, потому что черт его знает, сообщишь в милицию и сам первым подозреваемым и окажешься. Потом, может, правда и восторжествует, но слушок пройдет, на работе начнут на тебя коситься, и в той же милиции запомнят, что живет на свете такой гражданин Иванов, который то ли сам украл, то ли у него украли, в общем, была там неприятная история. Нет, лучше мимо пройти.

…Проснулся Володя, позвал маму, Ирина подхватила его на ручки и будто очнулась от тяжелого сна, вынырнула в свою жизнь, такую радостную и теплую. И такую хрупкую… Как ни оберегай свой мирок, а есть силы, против которых не защитишься и которые не предупреждают об атаке, нападают внезапно. Но единственный способ противостоять им – это ценить каждую счастливую секунду, что отмерила тебе судьба.

– Сюсю. Пене. Тяй! – сказал Володя сурово, и Ирина повела его вниз, умываться и пить чай с сушками и печеньем, каковое занятие сын очень уважал после дневного сна.

Ирина полагала, что урок шахмат давно закончен, но мама с Егором все еще сидели за доской, а Гортензия Андреевна, закончив шапочку, уже вывязывала ей в тон крошечные пинетки.

Все были так увлечены своими делами, что не обратили на вошедших никакого внимания, и Ирина с Володей тихонько пробрались в кухню.

Посаженный в детский стул Володя увлеченно катал машинку по столешнице, печенье, купленное в лавочке на станции, уютно пахло молоком, а дождь все лил, и тучи все прибывали, раньше времени погружая дачный поселок в сумерки, и, кажется, сквозь шум закипающего чайника Ирина расслышала вдалеке раскаты грома.

В сердце вдруг воцарилось какое-то древнее первобытное чувство, будто она укрылась в пещере со своим племенем и пережидает разгул стихий. Воет ветер, бегают мамонты, а у них вход надежно укрыт камнем, горит, потрескивая, костер, и ничего плохого не может случиться. По крайней мере прямо сейчас. А что будет завтра, о том пока нечего беспокоиться.

«Надо научиться, входя, заваливать свою пещеру камнем, чтобы никакие чудовища не могли проскочить внутрь, – улыбнулась Ирина, – раз уж мне выпала судьба иметь дело с человеческим злом и человеческим горем, которое это зло причиняет, надо хотя бы в свой дом его не впускать. Не проваливаться, сидя рядом с маленьким сыном, в омут чужих страданий… Впрочем, это утопические мечты, часть мозга все равно занята рабочими проблемами, а если я усядусь в председательское кресло, то работа будет покидать меня только во сне, да и то, наверное, станут являться приговоры, как Менделееву – таблица».

Рассудив, что в такую погоду всем будет приятно выпить горяченького, Ирина быстро накрыла чайный стол и выглянула на веранду.

– Чай готов, идите пить!

Гортензия Андреевна тут же отложила вязанье, а Егор с мамой, похоже, даже не услышали ее призывов, азартно стуча фигурами по шахматной доске.

– Ну как это! – воскликнул сын, хватаясь за голову.

– Да, Егорушка, зевнул ты слона, – засмеялась мама, – но не тушуйся, со временем появится видение доски, и уже кони так внезапно из засады на тебя выскакивать не будут.

– Думаешь, у меня получится?

– Ну конечно! Главное – играть, а там, как знать, может, еще чемпионом мира станешь. Каждый шахматист должен к этому стремиться, а что не у всех получается, это уже второй вопрос.

Ирина ухмыльнулась про себя, отметив, что это какое-то новое слово в воспитании и, похоже, годится такая методика только для мальчиков. Девочке сразу надо сообщить, что она лентяйка, неряха и неумеха, ибо кто знает, до чего могут довести слова одобрения и поддержки! Сама Ирина точно не знает, потому что никогда не слышала от родителей подобных слов. Хотя нет, папа иногда говорил, но мама с пеленок внушила дочерям, что папа – человек слишком добрый и мягкий, а точнее слишком добренький и мягкотелый, поэтому у него не хватает мужества делать им справедливые замечания, а все его похвалы ничего не стоят, ведь он смотрит на своих детей сквозь розовые очки.

* * *

В разные периоды своего долгого существования человечество имело разные отношения с судьбой, и обычно чем темнее бывали времена, тем ниже люди склонялись перед нею. Бывала она и верховным божеством, и главной силой, определяющей жизненный путь, но, развиваясь, умнея и наглея, человечество предпочитало видеть себя всадником на коне судьбы, а не пылью под его копытами. Вообще, жизнь полнее догм, и в ней можно найти яркие примеры и того и другого, но на своем опыте я убедилась в одном: если судьба и существует, то она в лучшем случае поступает с тобой так же, как коллеги на твоем юбилее, – дарит что-то дорогое, но абсолютно тебе не нужное. Правда, коллеги в отличие от судьбы не могут отобрать у тебя то, к чему ты стремилась и что составляло единственный смысл твоей жизни. И еще они смеются над тобой у тебя за спиной, так что ты об этом догадываешься, но точно никогда не знаешь. Судьба же веселится открыто, так что порой от ее хохота закладывает уши.

Впервые судьба посмеялась надо мной в день моего зачатия, соединив генетический материал родителей в крайне неудачной комбинации. Наверное, могло быть хуже, и даже много хуже, но ирония в том, что папа и мама – красивые люди, а я не унаследовала ни одной их привлекательной черты.

Говорят, что нет некрасивых женщин, есть те, которые не хотят быть красивыми. Так вот я скажу вам, что пословица эта верна с точностью до наоборот. Когда у тебя жидкие волосы, тяжелые икры, на которые не действует даже недельное голодание, маленькие глаза и длинный нос, то ты страшная не потому, что это твой сознательный выбор. Ты просто не в силах ничего изменить.

Нет, кое-что можно было бы поправить, подчеркнуть немногие достоинства красивой одеждой и грамотным макияжем, но судьба распорядилась так, что я родилась не только в материально бедной, но и в духовно богатой семье. Страсть к вещам – это боже какой ужас, пошлость, мещанство, моральное падение! Маникюр? Все работают, а ты сидишь, ноготочки полируешь? Дрянь, лентяйка!

После того как бабушка чуть не отправилась в больницу от вида моих розовых ногтей, помаду и тушь для ресниц доставать я, конечно, не рискнула. В принципе я и так не собиралась, ибо у нас дома был в ходу такой стишок: «Пришла курица в аптеку и сказала кукареку, дайте пудры и духов для приманки петухов». Думаю, бабушка успела бы мне его продекламировать до начала сердечного приступа, если бы увидела меня с накрашенными губами.

Жизнь показывает нам множество примеров, когда умные, порядочные, трудолюбивые и добрые люди остаются бедны, а у нас дома считали, что верно и обратное. Раз мы бедны, то мы автоматически являемся умными и далее по списку. Поэтому обноски от старших членов семьи я должна была носить гордо, как родовые доспехи, показывающие всем мои высокие достоинства. Интересно, что эта установка намертво въелась в подсознание, как, впрочем, и все, что закладывается туда в детстве, ибо теперь, в дни отчаяния и безнадежности, я стараюсь одеваться как можно хуже, и вовсе не потому, что все деньги идут Лиле. Нет, своим убогим видом я хочу показать, что я все еще хороший человек. Умный, порядочный и далее по списку.

Дома меня убеждали, что скромность хороша еще тем, что надежно убережет меня от неудачного замужества. Вульгарные девки (как я поняла, это понятие включало всех, кто хорошо одевался и пользовался косметикой) привлекают только недалеких примитивных самцов, а о тех мальчиках, которые обращают внимание на то, какие вещи носит девушка, нечего и говорить. Бездуховные прагматики, конченые люди. Нет, необходимо жить по принципу «полюбите меня черненькой, а беленькой меня всякий полюбит» и ждать того прекрасного принца, который разглядит мою прекрасную душу за скромной внешностью.

Что ж, я поверила и стала ждать, но жизнь показала, что предписываемая родителями стратегия надежно уберегает не только от неудачного замужества, но и от замужества вообще.

В старших классах девочки уже вовсю целовались с мальчиками, а меня даже ни разу не пригласили на медленный танец. Нет, я не была изгоем в школе, наоборот. Меня вечно выбирали сначала председателем совета отряда, потом – дружины, хотели сделать секретарем школьного комитета комсомола, но я уступила эту должность однокласснику, потому что общественная работа отнимала много времени, а мне предстояло серьезно готовиться к поступлению в медицинский. Все у меня, короче говоря, было хорошо, кроме одного – в качестве объекта романтических чувств я представляла собой пустое место.

Одноклассники и даже некоторые учителя завидовали моей сообразительности, я побеждала на олимпиадах, организовала в дружине сбор макулатуры так, что мы заняли первое место по району, за что получила почетную грамоту и свой первый поцелуй, которым меня одарил секретарь районной парторганизации при ее вручении. Все это, и особенно поцелуй, я бы без малейших колебаний обменяла на одно романтическое свидание.

Да я бы с удовольствием скатилась на голые тройки и пошла учиться в ПТУ, лишь бы только испытать настоящую первую любовь, то возвышенное чувство, о котором снимают фильмы, поют песни и пишут книги.

Вместо этого я получила золотую медаль и толстую стопку грамот.

Дома это приняли как должное, во всяком случае, к медали отнеслись гораздо спокойнее, чем к тому, что я не почистила картошку на обед. Смешно, что в глазах родителей картошка в плане предсказания моего будущего оказалась гораздо значительнее и прогностически вернее золотой медали, и скандальчик вышел знатный. Несколько дней меня стыдили и предрекали мне жалкое существование безалаберной лентяйки и конченой эгоистки.

В защиту предков хочу сказать, что тогда было так принято. Девочка должна помогать маме, это базис, остальное – надстройка. У нас в классе училась Люся Варнава, талантливая скрипачка. Не знаю, насколько велико было ее дарование в глазах специалистов, но мне нравилось, как она играет на школьных концертах, притом что я вообще не очень уважаю классическую музыку.

Мастерство даром не дается, бедной Люсе приходилось каждый день несколько часов посвящать музыкальным упражнениям, но если вы думаете, что учителя и наши родители ставили нам ее в пример, то вы сильно ошибаетесь. В первую очередь Люся была белоручка, которая «трусов себе не постирает», а одаренной и трудолюбивой скрипачкой далеко потом. Ее родителей дружно осуждали за то, что они балуют и портят свою дочь и растят ее неприспособленной к жизни. «Девочке придется трудно» – был общий вердикт мамаш, скрепленный ритуальным покачиванием голов и поджатием губ.

Действительно, Люськины родители были довольно странные персонажи. Мама работала фельдшером на скорой, а папа трудился терапевтом в городской больнице, и дома у них всегда бывало подозрительно весело.

Когда мы готовились к тому эпохальному сбору макулатуры, который принес мне, можно сказать, международное признание, в школу зашла Люсина мама и попросила освободить ее дочь от трудовой повинности, потому что ей надо беречь руки. Я нашла этот аргумент вполне резонным и разрешила Люське вообще не приходить, а если ей хочется быть с отрядом, то можно поставить ее учетчицей. На мой взгляд, проблема не стоила выеденного яйца, но нет. Прибежала Елена Ивановна, наш завуч по воспитательной работе, и, потрясая толстым пальцем с заусенцами (видно, тоже надеялась привлечь одухотворенного мужчину), объяснила, что перед макулатурой все равны, настоящий пионер не имеет права отлынивать от общественно-полезного труда, а председатель совета дружины, который покрывает такого пионера, просто преступник.

Тут, кстати, судьба моя сделала забавный финт. Как я уже говорила, в жизни меня по-настоящему волновало только замужество, а к учебе и общественной работе я относилась с прохладцей и не сильно боялась, что мою карьеру собьют на взлете, поэтому дала Елене Ивановне отпор. В демагогии я тоже была далеко не дура и заявила, что Люська играет на скрипке не для себя, а для всего советского народа и для достижения этой благой цели тратит достаточно времени и сил. И вообще принцип коммунизма – от каждого по способностям, вот и надо Люськины способности холить и беречь, а не равнять всех под одну гребенку. Озадаченная Елена Ивановна потащила меня на педсовет, где я продолжала развивать сей тезис. Это оказался хороший жизненный урок, я поняла, что иногда наглость реально помогает – люди думают, что, раз ты полез в драку один против всех, значит, за кустами у тебя притаилась конница или другие силы, которые лучше не злить. Мои доводы признали, Люське разрешили больше никогда не ходить на всякие тяжелые работы, и странным образом после того педсовета я не получила больше ни одной четверки, хотя далеко не всегда знала на пять. А самое главное, что Люськин папа через много лет вспомнил, как я защищала его дочку, и пропихнул меня на руководящую должность.

А ведь если бы я мечтала о карьере, то не осмелилась бы возражать Елене Ивановне, наоборот, в стремлении выслужиться заставила бы Люсю таскать самые тяжелые тюки, папа Варнава затаил бы злобу, и трубить бы мне ординатором до самой пенсии.

Вот почему верны пословицы «бойся своих желаний» и «мечта сбудется, когда забудется».

Когда сильно чего-то хочешь, сконцентрирован на своей цели, то ты не видишь ничего вокруг. Ты будто идешь, глядя в подзорную трубу, не зная, что у тебя прямо под ногами.

Чем сильнее чего-то хочешь, тем больше прогибаешь, подтягиваешь реальность под себя, но факты, которые ты игнорируешь, не исчезают, а, наоборот, крепчают и только и ждут, чтобы на тебя наброситься из укрытия, которое ты сама любезно им создаешь.

Особенно жестоко это работает на нас, женщинах, мечтающих о замужестве. Если в карьерных мечтах реальна хотя бы цель, то в поисках личного счастья мы способны исказить и ее, наделив своего избранника качествами, которыми он отродясь не обладал. Еще мы очень хорошо умеем не замечать то, что бросается в глаза. Оно, конечно, беспокоит, не дает спать, как горошина под сотней перин, но мы умеем убедить себя, что никакой горошины нет. Реальность – не наш конек, увы…

Медаль позволила мне без проблем поступить в медицинский институт, но радость от того, что я стала студенткой одного из лучших вузов страны, сильно омрачалась сознанием, что у меня до сих пор нет парня и в ближайшей перспективе не предвидится. Все повторилось в точности как в школе. Я отлично училась, стала старостой группы, а вскоре и потока, и, хоть на первых курсах мы изучали академические предметы, я чувствовала, что не ошиблась с выбором профессии. Но снова все свои успехи готова была отдать за предложение руки и сердца. Дай мне судьба возможность выбирать – замужество и отчисление или одиночество и успешная учеба, я без колебаний остановилась бы на первом варианте.

Но жизнь упорно подсовывала мне безальтернативный второй. Никто не проявил ко мне даже мимолетного романтического интереса.

К концу первого курса со сплошными «отлично» в зачетке я впала в настоящее отчаяние. Девчонки с курса вовсю встречались с ребятами, выходили замуж, беременели и брали академку, а я максимум куда могла выйти – так это в кино с подружками.

Сознание собственного одиночества и невостребованности сводило меня с ума, сделалось тугой серой пеленой, сквозь которую ко мне не пробивалась ни одна радость. Отличные успехи, похвалы преподавателей, предложения заниматься в СНО – да, лестно, но что мне с того, если я не замужем?

Даже Нобелевская премия не поднимет старую деву до уровня семейной женщины, а дают ее все же реже, чем регистрируют браки, поэтому я решила сосредоточиться на устройстве семейной жизни, но вскоре убедилась, что лично для меня шансы получить Нобелевку и выйти замуж примерно одинаковы.

Это было даже смешно. Вокруг крутились однокурсники, с которыми у меня были великолепные дружеские отношения. Подруги знакомили меня со своими братьями и друзьями. В конце концов, многие девочки встречали свою любовь случайно, в метро или трамвае, и иногда из этого выходили очень крепкие браки.

Получая повышенную стипендию, я купила себе новую юбку и приобрела немного косметики, но быстро убедилась, что если ты не начала краситься в школе, то в более зрелом возрасте не научишься делать это хорошо.

Я уже была согласна выйти за кого угодно, лишь бы выйти, заявить широкой общественности, что я не хуже других, не обсевок, но и в этой скромной просьбе судьба мне отказала.

Пребывая в глубокой тоске, на втором курсе я забрела на заседание студенческого научного общества по психиатрии не потому, что интересовалась, а просто сил не было проводить вечера дома в одиночестве.

Я тогда мало что понимала в этой области, но в целом предмет показался любопытным. Взяв в библиотеке учебник, я за неделю прочитала его и на следующее заседание пришла уже малость подкованной. Задавала вопросы, которые не показались праздными руководителю кружка, вызвалась сделать небольшую техническую работу для аспиранта. Ему нужно было составить список иностранной литературы, а я окончила английскую школу и умела красиво писать (тогда машинки с латинским шрифтом были в большом дефиците и ссылки на иностранные источники разрешалось вносить от руки).

Так началась самая волнующая пора в моей жизни…

* * *

В понедельник Ирина первым делом заглянула к Дубову, чтобы вернуть его записи. Анатолий Иванович был занят важным делом – заправлял свою любимую перьевую ручку чернилами.

Ирина затаила дыхание. В первом классе Егора тоже заставляли писать такими ручками, и она прекрасно знала, что тут одно неосторожное движение, и будешь отмывать от чернил весь дом, а неаккуратно закрутишь, не дотянешь, и прощай портфель со всем содержимым. Иногда ручки проливались, несмотря на все меры предосторожности, так что Ирина была счастлива, когда детям разрешили писать шариковыми. Правда, мама возмущалась, что легкая шариковая ручка испортит ребенку почерк, но в студенческие годы это все равно происходит. Когда ведешь кучу конспектов, не до каллиграфии.

Дубов закрыл чернильницу и улыбнулся:

– Ну как, Ирина Андреевна, помогли вам мои записки?

Положив бумаги ему на стол, Ирина энергично кивнула.

– Ничего не насторожило?

– Ну что вы, Анатолий Иванович.

– Нет, вы, пожалуйста, не стесняйтесь. Критика сверху и критика снизу – дело хорошее, но критика от равного – самое лучшее.

– В таком случае… – Ирина замялась, – даже не знаю, как сказать.

– Без страха и сомнений.

– Меня несколько смущает… То есть я вижу, что вина убедительно доказана, но все доказательства получены только благодаря признанию Кольцова.

– Не только, – кивнул Дубов, – но преимущественно, тут вы правы.

– Как же он не понимал, что сам себе роет могилу?

Анатолий Иванович нахмурился и аккуратно поставил готовую к работе ручку в чернильный прибор.

– Меня это тоже поначалу беспокоило, Ирина Андреевна. Больше того, проецируя ситуацию на себя, я недоумевал, ибо был твердо уверен, что на месте подсудимого молчал бы в тряпочку, и в таком случае дело никогда не дошло бы до суда.

– Вот именно.

– А потом я вспомнил, что для того, чтобы оказаться на месте Кольцова, нужно убить двенадцать девушек и глумиться над их телами. Поскольку я никогда не делал подобного и не чувствовал к этому склонности, то предположил, что мы с подсудимым все-таки разные люди и мыслим совершенно по-разному. Во-первых, хоть судебно-психиатрическая экспертиза признала его вменяемым, психически здоровым человеком его тоже не назовешь. Согласитесь, если человеку приходят в голову идеи убивать для собственного удовольствия, значит, у него в голове сбиты какие-то важнейшие настройки и в целом он мыслит иначе, чем мы с вами. Я не специалист в области душеведения, но рискну предположить, что в глубине души Кольцов тяготился собою, страдал от своей мании, желал помощи, и наш уважаемый психиатр нашел к нему подход. Возможно, достучался до каких-то остатков совести или зашел с чисто практической стороны. Сказал, что раз милиция в тебя вцепилась, то не отвяжется и доказательства найдет, в этом будь спокоен. Так что лучше пиши явку с повинной, это твой единственный шанс сохранить себе жизнь. Кроме того, мог пообещать, что судебно-психиатрическая экспертиза признает его невменяемым.

Ирина кивнула. Но спросила:

– Но, с другой стороны, Анатолий Иванович, почему он тогда все тела не выдал?

– А на всякий случай. Вероятно, надеялся, что я вынесу приговор по всем эпизодам, и тогда он сможет столько лет апелляции писать, сколько люди не живут, но вы, Ирина Андреевна, знаете мой принцип: что доказано, то доказано, а что не доказано – извините. Зачем я буду включать сомнительные эпизоды, когда он и так себе на три вышака наговорил? Безусловно, жаль родных, которые не получили официального подтверждения, что убийца наказан, но вы не хуже меня знаете, как дорого обходится в нашем деле жалость.

– Это правда, – вздохнула Ирина, – тем более что сейчас он наконец начнет признаваться, где спрятал тела, чтобы отсрочить исполнение приговора.

– Увы, Ирина Андреевна, многострадальному советскому народу еще минимум пару лет придется обеспечивать его баландой. Также я не исключаю, что Кольцов сознался далеко не во всех своих преступлениях. Сейчас посидит, заскучает и начнет каяться, ибо каждый новый труп – это допросы, выезды, следственные эксперименты, а в перспективе и новый суд, то есть интересная и насыщенная жизнь, пусть и в камере смертников.

– Вы думаете, за ним еще что-то есть?

– Совершенно не исключаю такой возможности.

– Господи, а на вид совсем обычный человек, на таком в толпе взгляд не задержится…

– А вы кого хотели видеть на скамье подсудимых? – засмеялся Дубов. – Черта с рогами и копытами?

– Нет, конечно, но все равно странно, что такие чудовищные преступления совершаются самыми обычными людьми.

Дубов погладил свою сияющую лысину и легонько кашлянул:

– Ирина Андреевна, а зло никогда не больше человека. Нам хочется, чтобы это было не так, недаром художественная литература и изобразительное искусство создали огромное количество образов чертей, демонов и прочих чудовищ, в которых человечество пытается переселить имманентно присущее ему зло. Но, к большому сожалению, как бы мы ни старались себя обмануть, зло внутри нас и нигде больше.

Ирина со вздохом развела руками, а Дубов вежливо поднялся из-за стола, чтобы проводить ее до двери кабинета. Прощаясь, он повторил, что «дорогая Ирина Андреевна» всегда может к нему обратиться за советом и вообще по любому вопросу, а особенно он будет рад, если у нее появятся какие-нибудь соображения по делу Кольцова, пусть даже она укажет на его ошибку. Ибо ошибки, наставительно заметил Анатолий Иванович, надо исправлять, а если это невозможно, то хотя бы использовать негативный опыт в дальнейшей работе.

Не успела Ирина вернуться к себе, как ее вызвал Павел Михайлович и, сияя от радости, сообщил, что поручает ей прекрасное дело, которое не только легко в рассмотрении, но и поможет ей засветиться в высших сферах.

– Да, да, знаю, что вы никогда не руководствовались конъюнктурными соображениями, – поспешно добавил председатель, – но жизнь есть жизнь, и если есть возможность продемонстрировать свой профессионализм под пристальным взором власть имущих, то надо это сделать, не стесняясь.

Ирина поморщилась, примерно представляя себе, о чем пойдет речь.

– Дело совершенно ясное, при этом от вас никто не ждет процессуальной эквилибристики.

– Н-да?

– Ирочка, у нас ведь гласность на дворе, а в головах – новое мышление, – засмеялся председатель, – подтасовывать факты и закон под нужный тебе приговор уже не получается.

Ирина пожала плечами.

– Это правда, Ирочка, и это понимает даже сам подсудимый. Если мы с вами будем применять номенклатурные привилегии к главному борцу с номенклатурными привилегиями, это дискредитирует его борьбу, а заодно и всю перестройку.

На душе у Ирины стало совсем кисло, ведь теперь она точно знала, о ком идет речь.

В принципе, дело и вправду представлялось несложным, и она спокойно взялась бы за него, будь подсудимый рядовым обывателем, но это была заметная в городе и даже во всей стране фигура, и Ирине невольно претила шумиха, которая уже поднялась вокруг дела, и она усилится стократ, когда начнется судебный процесс.

Особенно теперь, когда пресса под соусом гласности начинает кормить народ клубничкой и жареным, один неверный шаг, и приобретешь не серьезную репутацию, а сомнительную славу, между тем Егор уже взрослый, и не хотелось бы, чтобы он узнавал о специфике работы матери из газетных статей.

Очевидно, Павел Михайлович решил проверить ее по всем параметрам, включая устойчивость к дешевой популярности.

Эх, и когда-то она ведь серьезно думала, что после того, как получит диплом, экзамены в ее жизни закончатся…

Вернувшись к себе в кабинет, Ирина закрыла дверь на легкую задвижку, сбросила туфли, положила ноги на специально для этой цели свистнутый у председателя из кабинета пуфик, откинулась на спинку стула и приступила к изучению нового дела.

Борис Витальевич Смульский в сорок пять лет был уже профессором, деканом экономического факультета университета, но настоящий успех пришел к нему совсем недавно, когда он очень удачно поймал ветер перемен в паруса своей судьбы.

Как коммунист, он одним из первых поддержал нового генсека и первым же публично заявил о необходимости экономических реформ. Чуть-чуть раньше, чем это сделалось общим местом, в последние дни, когда еще можно было получить по губам за подобные высказывания. Можно сказать, отважный горнист протрубил зарю перестройки, ну а дальше покатилось.

Борис Витальевич в одночасье сделался популярной персоной, он давал интервью по телевизору, выступал с публичными лекциями, статьи его одна за другой печатались в периодической печати.

За годы застоя людям надоели напыщенные политические обозреватели, долдонящие о кризисе капитализма, загнивающем Западе и о том, что Маргарет Тэтчер в сотый раз признана самым непопулярным премьер-министром Великобритании, что, однако, не помешало английскому народу переизбрать ее на второй срок. После всей этой нудятины народ с удовольствием принял Смульского, который, по мнению Ирины, нес примерно такую же ахинею, но это была именно та ахинея, которую люди жаждали услышать. Что КПСС надо подвинуть, привилегии отменить, начальников пересадить с черных «волг» на автобусы, распределители позакрывать, блат ликвидировать, и тогда мы сразу заживем ого-го! Больше всего Смульский бичевал систему здравоохранения, в частности ее Четвертое управление, и требовал немедленной отмены отдельных больниц и поликлиник для номенклатуры, называя эту практику сначала антигуманной, а после, осмелев, и противоречащей идеалам коммунизма. Одни лечатся как короли, а другие лежат в палатах на двадцать коек, где с потолков сыплется штукатурка, разве это справедливо? К сожалению, наша медицина финансируется по остаточному принципу и даже эти деньги умудряется разбазаривать впустую. Борис Витальевич ужасался, но тут же давал оптимистический прогноз. Политика разрядки ведет к снижению гонки вооружений, стало быть, можно будет перераспределить государственные средства на нужды внутри страны, выделять больше денег на здравоохранение и образование. Естественно, достаточное финансирование эффективно только при грамотном управлении, и тут Смульский, скромно потупившись, признавался, что ему есть что предложить. Он разработал проект постепенной реорганизации прогнившей системы, благодаря которой каждый советский гражданин сможет лечиться не хуже, а то и лучше любого бюрократа. Слушая выступления Смульского, Ирина в принципе соглашалась с его речами, но последний пункт вызывал некоторый скептицизм. Ей в последнее время пришлось много общаться с докторами, она родила ребенка, перенесла операцию по удалению аппендикса, снова забеременела, муж лечился от тяжелой пневмонии… Так вот этот довольно солидный опыт привел ее к мнению, что система сама по себе очень даже хорошая, и работает хорошо, ей просто не хватает финансирования. Врачи прекрасные, медсестры ответственные, этапность и преемственность на всех уровнях соблюдается. Надо только чуть больше денег на лекарства, на зарплаты нянечкам, на ремонт, а если останется, то и на питание, потому что больничная кормежка и правда штука невыносимая. Если в отрасль пойдут деньги, то не надо никакой реорганизации. Но народ воспринял речи реформатора на ура, а главное, Борис Витальевич излагал эти незамысловатые постулаты весело и с огоньком, хорошим языком, подкрепляя теоретической базой и практическими примерами, да и просто приятно было посмотреть на красивого импозантного мужика, увлеченного своим делом. Чем-то он напоминал Ирине Остапа Бендера из фильма Гайдая, но Бендер ведь в сущности положительный герой, не правда ли? Адски обаятельный уж точно.

Больше Смульского за перестройку радел только второй секретарь обкома Дмитрий Зубков. Ему уже перевалило за пятьдесят, но на фоне номенклатурных старцев он смотрелся молодым энергичным политиком, и внешность у него была располагающая – эдакий свойский жилистый мужичок без особых духовных запросов, но от природы умный и хитрый. Народ, уставший от забронзовевших небожителей, тянулся к нему как к родному. Правда, Зубков не вышел из низов, а происходил из старой номенклатурной семьи, но и это его не портило. Он ведь был родным внуком того самого Зубкова, верного ленинца, а мы как раз взяли курс на возвращение к ленинским идеалам.

Еще до перестройки Зубков зарекомендовал себя как весьма демократичный политик. Он часто выезжал на производства, любил работать с молодежью, участвовал в субботниках наравне с рядовыми гражданами, и именно с его легкой руки рок-клуб стал существовать на полулегальном положении еще в те годы, когда, наверное, даже для нового генсека слово «перестройка» обозначало только строительные работы. Правда, Кирилл говорил, что это делается под эгидой КГБ, но что не доказано, то не доказано.

Вот что значит верность своим идеалам. Если всю жизнь Дмитрий Сергеевич провел в статусе не совсем белой, но такой, с пятнышками, вороны, то теперь его демократические принципы оказались очень востребованы. Он часто выступал по телевизору, встречался с народом на рабочих местах и просто на улицах и возмущенно рассказывал людям, как плохо они живут. Смульский не пользовался номенклатурными привилегиями высокого уровня и, призывая отказываться от них, сам особенно ничего не терял, что, конечно, несколько снижало пафос его речей. Зато Дмитрий Зубков подкрепил необходимость перемен личным примером: стал ездить на службу общественным транспортом и даже был замечен в обычных магазинах для простолюдинов. По всему выходило, что он в ближайшем будущем или возглавит обком, или вообще поедет в Москву, перестраиваться в союзном масштабе.

Зубков олицетворял собой планы партии, которые, согласно лозунгу, есть планы народа, а Смульский символизировал творческую интеллигенцию, которая тоже всецело за. Дмитрий Сергеевич не оставлял своего единомышленника. Так, под Бориса Витальевича на Ленинградском телевидении готовилась специальная программа, что-то вроде «Прожектора перестройки», но местного значения, и бедняга экономист дописывал последнюю главу экономической книги, которую с нетерпением ждали в издательстве, когда произошло событие, пустившее все его планы под откос.

К сожалению, у известности есть и оборотные стороны, и одна из них – назойливые поклонники, а особенно поклонницы. Борис Витальевич этой участи, увы, не избежал.

Когда человек делает первые шаги на пути к успеху, он очень ценит тех немногих, кто его поддерживает, даже если это восторженные девушки, которые реально ничем не могут помочь. Так и Смульский живо отозвался на внимание к нему юной студентки Виктории Ткачевой. Красивая девушка понравилась ему, он с удовольствием сходил с ней в кафе, пару раз погулял в парке, не рассчитывая ни на что большее. Просто приятно иногда побыть рядом с молоденькой красавицей, а если при этом можно с ней поговорить о науке и культуре и выяснить умонастроения в молодежной среде, то вообще отлично.

Когда Вика, жившая одна, пригласила его в гости, у Смульского хватило ума не пойти, но на этом мозговой ресурс, очевидно, иссяк, потому что он, вместо того чтобы раз и навсегда прекратить отношения, пригласил девушку кататься на речном трамвайчике, где, вооруженный букетом роз, спел стандартную арию о том, что он женатый человек и слишком уважает жену и слишком любит юную подругу для того, чтобы совершить гнусный акт супружеской измены, но если Вика готова на платонические отношения, то он будет счастлив.

Вика будто согласилась, и некоторое время пара наслаждалась высокой дружбой, обсуждая не менее высокие материи, но вскоре известность Бориса Витальевича стала стремительно расти, и у него теперь просто не хватало времени на беседы с юной девой. Жизнь есть жизнь, когда на тебя устремлены тысячи восторженных глаз, ты уже не будешь прилагать усилия, чтобы удержать среди них еще одну пару. Смульский пытался свести общение на нет, но Вика решила без боя не сдаваться.

Возможно, Смульский на допросе поскромничал, описывая свою сдержанность, наверняка использовал весь арсенал мужика в кризисе среднего возраста – и клятвы в вечной любви, и признания, что только Вика является лучом света в темном царстве его жизни, и вообще он никогда не встречал никого прекраснее, чем она, и настоящее родство душ он ощущает только с ней, и прочее такое, что сводит с ума духовно ориентированных дев.

Впрочем, что бы он там ни задвигал бедной Вике, главное – он точно не вступил с ней в половую связь. Экспертиза показала, что Ткачева была девственницей.

Чувствуя, что возлюбленный отдаляется, Вика приступила к борьбе за свое женское счастье, устроив в семье Смульских маленький домашний филиал преисподней. Первым делом Вика подстерегла супругу Бориса Витальевича и сообщила, что той, постылой и старой, уже хватит путаться под ногами своего мужа, надо отойти и дать ему дорогу к счастью.

Решив, что перед ней сумасшедшая, жена сострадательно покачала головой и проследовала домой, а вечером рассказала мужу о странном эпизоде. Тот признался в своем легком флирте, поклялся, что все кончено, а по сути и не начиналось, жена простила его романтический зигзаг, и недоразумение было улажено.

Но не для Виктории, которая принялась буквально терроризировать Смульскую по телефону. Сначала она просто описывала, как Борис Витальевич якобы спал с ней и какими словами при этом оскорблял свою жену, а когда это не подействовало, перешла к прямым угрозам, обещая, что если Смульская не разведется с мужем добровольно, то сдохнет в подворотне как собака.

Один такой звонок можно еще проигнорировать, два тоже, но уже с трудом, а на третий нервы сдадут. Смульская срывала раздражение на муже, а тот только подносил ей валерьянку и ужасался, какого джинна случайно выпустил из бутылки.

Смульская перестала подходить дома к телефону и даже на работе с опаской поднимала трубку, если ей звонили по прямой линии.

Только это не остановило целеустремленную девушку. Она подкарауливала жену Бориса Витальевича возле дома только для того, чтобы швырнуть в лицо несколько оскорбительных слов. У пламенного борца с привилегиями как-то не дошли руки до собственной жены, и Смульская, директор НИИ гематологии, ездила на служебной машине, так что между работой и домом ее было не поймать, но в булочную ходила вместе с обычными людьми. Как-то Вика подстерегла ее и всю дорогу шла следом, вполголоса рассказывая, как ей хорошо бывает с Борисом Витальевичем и насколько ему омерзительна даже мысль о сексе со старой, толстой и морщинистой женой. «Как можно жить с человеком, зная, что его от тебя тошнит?» – ухмылялась Вика, а Смульская из последних сил сдерживалась, чтобы не вцепиться Ткачевой в волосы, ведь та только этого и ждала. Под конец этой адской прогулочки Смульская почти готова была отсидеть пятнадцать суток и даже прослыть чокнутой ради удовольствия оттаскать поганку за косу, но все же устояла.

Надо было что-то с этим делать, только супруги боялись, что Виктория перенесет скандал в поле зрения широкой общественности, обратившись, например, по месту работы Бориса Витальевича или в райком партии и обвинив его в развратном поведении, поэтому никуда не жаловались, терпели. Оно конечно, сейчас нравы посвободнее, чем при Сталине, за аморалку не увольняют и партбилет не отнимают, но лишнее пятно на репутации никому не надо.

Однажды зимой на Смульскую напали прямо в подъезде, хотя они с мужем и дочерью жили в центре города, в хорошем доме, где гопники практически не водятся. Когда два парня вплотную подошли и прижали ее к стене в закутке за лифтом, женщина сохранила присутствие духа и стала быстро доставать из ушей золотые серьги с бриллиантами, но парни не соблазнились добычей, а поиграли перед ее лицом ножом и сказали «вот так ты сдохнешь, если не разведешься», ударили кулаком в живот и убежали, пока Смульская пыталась отдышаться. В милицию она не обратилась, отчасти потому, что боялась огласки, а главным образом не верила, что Викиных дружков найдут. А даже если и найдут, что им предъявить, по какой статье судить?

Смульские понадеялись, что дальше угроз дело не пойдет, ведь попугать немолодую женщину – это одно, а сесть за убийство ради того, чтобы устроить Викину судьбу, – совсем другое, на что решится не каждый рыцарь. И стали ждать, решив, что, если никак не реагировать на ее провокации, девушке вскоре надоест расшатывать их семью. На всякий случай Смульская перестала задерживаться на работе и просила мужа выходить ее встречать.

После этого эпизода Виктория вроде бы успокоилась, телефонные звонки прекратились, Смульские выдохнули, но рано. Всю зиму в почтовом ящике периодически появлялись письма от Ткачевой, в которых она изливала Борису Витальевич душу, жаловалась на трудное детство и молила о любви. К сожалению, Смульский, как всякий смертный, не мог предвидеть будущее и поэтому без сожаления выкидывал эти послания в мусорное ведро, а если бы знал, как обернется дело, то сохранил бы в качестве доказательства хоть парочку.

Казалось, тактика избрана правильная и проблема потихоньку сходит на нет, но тут нападению подверглась уже дочка Смульских. Девушку зажали в том же самом углу, тоже крутили ножом перед лицом и попросили передать матери, что если она, старая корова, не отвалит, то сначала останется без дочери, а потом сдохнет и сама.

Тут, как изящно выразился Высоцкий, «двери мозгов посрывало с петель» у всего семейства, и трудно их за это винить. Дочку для пущей безопасности посадили под домашний арест, а Борис Витальевич получил ультиматум, что или он раз и навсегда разбирается с этой мразью, или с ним действительно разводятся.

Борис Витальевич не помнил номер телефона Вики, а листочек, где тот был записан, давно выбросил. Он с трудом восстановил в памяти маршрут, по которому подвозил девушку после их встреч, и поехал туда, не имея четкого плана. Ткачева жила возле Обводного канала, в старом доме, расположенном в центре квартала, плотно спрессованного из таких же домов и изъеденного дворами-колодцами. Припарковав машину на улице, Смульский с трудом сориентировался в этом лабиринте, нашел нужную парадную, остановился покурить и тут понял, какого свалял дурака. На часах почти одиннадцать вечера, Вика мирно спит в одной из квартир по этой лестнице, а поздний час не позволяет стучаться к соседям и спрашивать, в какой именно. Он собрался ехать домой, но тут в арке появилась Вика.

Дальше начался диалог стенки со стенкой. Борис Витальевич, внутренне кипя от ярости, унижался и умолял оставить его и его семью в покое, а Вика рисовала упоительные картины их будущей семейной жизни, ибо они созданы друг для друга, как он сам неоднократно ей говорил.

Он старался быть с девушкой ласковым, но любому самообладанию есть предел. Когда Вика назвала его жену «старой пиявкой», Смульский обругал ее матерно. Вика впала в неистовство, накинулась на него с бранью и кулаками, он, уже не вполне владея собой, оттолкнул ее, девушка упала, ударилась головой и больше не шевелилась.

В этой непростой ситуации Борис Витальевич действовал как образцовый гражданин. Он позвал на помощь, а когда никто не пришел, попытался реанимировать девушку самостоятельно. Не достигнув успеха, он положил Вику на заднее сиденье своей машины, за пять минут домчал до ближайшей больницы, но там медикам не осталось ничего другого, кроме как констатировать смерть.

Смульский и тут не проявил слабину, не воспользовался вполне реальным шансом сбежать из приемного покоя. В суматохе его данные не записали и потом никогда бы не нашли, но он честно дождался сотрудника милиции и так же честно рассказал все как было, даже не пытаясь настаивать на версии «сама упала», и дальше всеми силами помогал следствию, показал место, где именно упала Вика Ткачева, справлялся о ее родных, чтобы оказать им материальную помощь.

В общем, на редкость благородное и разумное поведение. Следователь тоже это оценил, оформил Смульскому явку с повинной, оставил его гулять под подпиской до суда и завершил дело в рекордно короткие сроки.

Что ж, если мерой пресечения избрана подписка, значит, следователь держит в уме возможность наказания, не связанного с лишением свободы. И в принципе почему бы и нет?

Ирина невесело усмехнулась. Оправдать тут, конечно, не получится, на действия в рамках допустимой самообороны тоже не натянешь, но, учитывая все обстоятельства, можно дать и условно.

Кажется, какая ерунда, бегает за тобой влюбленная девочка, донимает твою жену, подумаешь! Вы взрослые люди и обязаны спокойно и рассудительно смотреть на шалости молодежи, показывать ей пример того, как решать конфликты без физического насилия.

Все верно, только Ирина еще помнила свои переживания, когда у Кирилла появилась навязчивая поклонница. Она тогда была в декрете с Володей, еще не пришла в форму после родов, а тут Кириллу стала позванивать незнакомая девушка. Противно вспомнить, в какое отчаяние она тогда впала, ведь девушка всего-навсего сделала пару телефонных звонков, а Ирина решила, что брак разрушен. Черт возьми, она серьезно подозревала мужа в измене, один-единственный звонок оказался важнее всего хорошего, что сделал для нее Кирилл. Пусть он каждую секунду доказывал, что любит, это неважно, все хорошее забывается, когда какая-то посторонняя баба звонит и молчит в трубку. У женщин с детства записано на подкорке, что мужик прежде всего полигам и хранит верность жене не потому, что любит ее одну, а исключительно из страха перед божьим судом или партсобранием, тут кто как привык. Ну а если вдруг появляется возможность урвать по-быстренькому, то он обязательно ею воспользуется, гадать нечего.

Сейчас рок-клуб на подъеме, Кирилла там уважают, чтят как отца-основателя, но как он сам говорит, он слишком стар для богемной жизни. Тусовки и концерты больше не манят его, он пишет тексты, вкладывая свое творчество в уста одного смазливого и, надо признать, голосистого паренька, и пытается поставить эту свою деятельность на коммерческие рельсы, но пока не слишком удачно. Впрочем, деньги не главное, суть в том, что те товарищи Кирилла, которые продолжали петь сами, на волне перестройки взлетели довольно высоко и сейчас являются настоящими кумирами молодежи, примерно как Козловский и Лемешев в древние времена. Девчонки им прохода не дают, и среди просто восторженных поклонниц встречаются и агрессивные. Тоже говорят женам гадости по телефону, а одну супругу даже исподтишка облили помоями.

В молодости на такие вещи смотришь иначе, но в зрелые годы назойливое вмешательство в твою жизнь сильно раздражает. Ирина не представляла себе, как долго могла бы сохранять спокойствие, если бы к ней в дом и в душу настырно лезли какие-то бабы. Устраивала бы мужу сцены или молча ела себя поедом, каждую секунду ожидая роковой фразы «нам надо расстаться»?

Нет, нет, такие наглые выходки – это не просто шум за окном, не фон жизни, который можно игнорировать. А уж когда начинаются угрозы и шантаж…

Ничего удивительного, что супруга Бориса Витальевича была на взводе, наверняка срывала на нем свое раздражение, а сам он мучился от чувства вины и сознания собственной глупости. Держись Вика Ткачева в рамках любовного треугольника, Смульские терпели бы дальше, но она грубо вылезла из границ, напав на дочку Бориса Витальевича, а когда дело доходит до детей, тут у любого крышу сносит.

Эх, был бы Смульский поумнее, заявил бы аффект, и Ирина первая бы ему поверила.

Человек, что называется, дошел до ручки.

Хрестоматийный случай, когда жертва сама напросилась. Но жертва эта – юная девушка, только начинавшая жизненный путь. Пусть наглая, жадная, беспринципная, даже душевнобольная, только ведь она сто раз еще могла измениться, если бы не роковое падение во дворе. Человек – категория динамическая, он растет над собой, развивается, с годами понимает что-то, ранее недоступное ему. С Викой Ткачевой этого не произойдет никогда. «Да господи! – Ирина потерла лоб, отгоняя наваждение. – О чем я думаю! Если бы даже она навсегда осталась такой нахрапистой дрянью, разве за это она заслуживает смерти? Я не могу приговорить к высшей мере маньяка, убившего двадцать человек, а девочку мне не жаль, потому что она хотела разрушить чужую семью? И кто тут теперь чудовище?»

Когда зрелый мужчина подкатывает к юной девушке, он должен понимать, что она не только в два раза моложе, но и в два раза глупее, а влюбленность возводит этот последний показатель как минимум в квадрат, но главное, что при всей своей красоте и глупости юность жадна и беспощадна, и не потому, что человек плохой, просто время у него такое. Он еще не понял, что земля вертится вокруг своей оси, а не вокруг него.

Тридцатилетняя женщина будет смиренно ждать, когда женатый возлюбленный наконец решится, а юная девушка жадно потребует свое. Нет, есть, конечно, совсем небесные создания, которые считают за честь хоть краешком приблизиться к «судьбе» своего возлюбленного и удалиться страдать в туман, но за обман таких девушек человеку прямая дорога в ад, без всяких разговоров.

Если тебе полтинник, то ты по определению опытнее, знаешь жизнь лучше и видишь реальность отчетливее и яснее вчерашней школьницы, поэтому вы не можете быть равными партнерами. Ответственность на тебе. Не стоит ли уважаемому профессору Смульскому годик-другой отдохнуть на нарах, чтобы это понять?

С другой стороны, у него и так вся жизнь разрушена. Мышление у нас покамест не настолько обновилось, чтобы судимых убийц назначать прорабами перестройки. Из университета беднягу тоже попросят и с таким багажом возьмут разве что в самую затрапезную путягу, так что на кусок хлеба Борис Витальевич заработает, но блестящая будущность разрушена навсегда. Стоит ли сюда добавлять еще колонию, в которой очень трудно выжить интеллигентному человеку? Там ведь не только специфические уголовные порядки, но и специфические болезни, такие как гепатит и туберкулез, известные тем, что заразиться ими легко, а избавиться – почти невозможно.

Ирина шепотом поругала судьбу, что вечно ставит перед ней какие-то шекспировские вопросы. Ладно, она уже привыкла ломать голову над тем, виновен подсудимый или нет, это ее прямые обязанности, в конце концов, но почему, черт возьми, если в этом плане все ясно, то становится совершенно непонятным, какое наказание назначить…

Остается только надеяться на заседателей.

Увлекшись делом, Ирина не заметила, как пролетело время, и до конца рабочего дня остался час, в течение которого она судорожно допечатывала приговор, который следовало сдать еще на прошлой неделе, и так торопилась, что чуть не отбила себе кончики пальцев.

Вот Павел Михайлович ее натаскивает, развивает всячески, заставляет перепрыгивать барьеры, а между тем все это ерунда. Бумаги, вот что главное! Этические проблемы ничто по сравнению с вовремя сданной отчетностью!

Выдернув из машинки последний лист и разложив документ по экземплярам, Ирина отправилась домой, твердо пообещав себе не думать о работе, пока процесс не начался.

Солнце уже не палило, но асфальт и дома, нагревшиеся за день, отдавали тепло, и на улице стояла привычная пыльная духота. Спасибо маме, что Егор с Володей сейчас на даче дышат свежим воздухом, а не задыхаются в каменном мешке. Сейчас бы к ним… Можно рвануть, но тогда придется вставать в пять утра на первую электричку. Иногда они с Кириллом обсуждали, что неплохо бы купить машину, но ничего не делали, чтобы претворить в жизнь эти мечты. Даже на курсы вождения ни один из них не записался, потому что некогда, а ведь зимой автомобиль был вполне реалистичным проектом. Деньги были, и взять новую машинку без очереди тоже представлялась возможность, но они, как всегда, прохлопали ушами, а потом началось… Беременность, болезнь мужа, предстоящая ему смена профессии… О машине придется забыть как минимум до возвращения Ирины из третьего декрета, а скорее всего и навсегда. А как было бы сейчас хорошо сесть за руль и рвануть на дачу! Захотела и поехала, и никаких тебе расписаний электричек.

«Впрочем, хватит мечтать, – одернула себя Ирина, проходя турникет в метро, – а то ты уже, как та старуха из сказки, хочешь быть владычицей морскою, все тебе мало! Пять лет назад только и стонала, ах, мне бы только нового мужа, больше ничего не надо, а теперь что? Появился муж и сразу осмелела – и третьего ребенка подавай, и кресло председателя, и машину! А луну с неба не хочешь?»

Вдруг навалилась такая усталость, что, придя домой, Ирина сразу упала на кровать и уснула.

Разбудил ее телефонный звонок. Ирина вскочила, не вполне еще соображая, который сейчас час, где она находится и вообще кто она такая.

Окончательно пришла в себя она уже в коридоре, с трубкой в руке, и по всему выходило, что уже довольно долго разговаривает с Гортензией Андреевной.

– Ле-вен-фиш! – сказала учительница по слогам.

– Что? Какой фиш?

– Левен!

– И что? – осторожно уточнила Ирина.

– Господи, Ирочка, вы спите, что ли?

– Честно говоря, да.

– Ой, простите, разбудила… Совсем вылетело из головы, что в вашем положении необходим полноценный сон. В общем, Мария Васильевна просила, чтобы вы в этот раз привезли учебник «Книга начинающего шахматиста», автор Левенфиш.

– А им еще не надоело?

– Что вы, Ирочка! – Гортензия Андреевна засмеялась. – У нас тут клуб четырех коней, плодотворная дебютная идея! Если так пойдет дальше, то придется наш дачный поселок переименовывать в Нью-Васюки.

– Правда?

– А вы думаете, почему я вам звоню?

– Потому что соскучились?

Гортензия Андреевна засмеялась:

– Конечно, Ирочка, но главным образом потому, что у Марии Васильевны свободной минутки нет дойти до станции. Обучает игре в шахматы всю дачную детвору, и хочу вам сказать, что она просто прирожденный педагог!

– Н-да?

– Дети в восторге!

Ирина улыбнулась, не зная, что сказать.

Гортензия Андреевна еще раз заверила ее, что с детьми все в порядке, напомнила про книгу и по возможности еще одну шахматную доску, а то собрали по всем дачам, но все равно не хватает, и распрощалась.

Умыв лицо холодной водой, чтобы прийти в себя, Ирина стала думать. Так, доску она, допустим, купит в спорттоварах… Наверное… Скорее всего… Но если речь не идет о предметах первой необходимости, никогда не угадаешь, что дефицит, а что нет. Кажется, в киосках Союзпечати продаются такие маленькие портативные шахматки, но это оставим на крайний случай. Володя может заинтересоваться крохотной фигуркой и под шумок проглотить, поэтому лучше поискать большие. Тут ясно, а с книгой беда. Если она важная и полезная, то в магазине ее так просто не купишь и в библиотеке не возьмешь. В «Старую книгу» разве что сгонять, надеясь на удачу… Не хочется, но надо, надо, ибо страшно подумать, что с ней сделает прирожденный педагог, если она явится на дачу без шахматного учебника. И никакая защита Филидора не поможет.

Сразу всем станет ясно, что Ирина безответственная мать, которой наплевать на увлечения сына, непочтительная дочь, в грош не ставящая просьбы матери, и вообще ветер в голове у нее свистит, просто удивительно, как она в суде работает. То, что ей доверяют выносить приговоры, – наглядная иллюстрация того, насколько прогнила советская система правосудия.

Короче говоря, книгу надо достать хоть из-под земли. Ирина позвонила Жене Горькову, рассудив, что он, марксистско-ленинский философ и преподаватель Высшей школы, просто обязан увлекаться шахматами. Горькова дома не оказалось, но его жена Лида заявила, что Женька, конечно, пламенный фанат Владимира Ильича Ленина, но только не в этой области.

– А ты Витьке позвони, – сказала Лида, – у него второй разряд.

– У Зейды?

– Прикинь!

Ирина до последнего считала, что Лида над ней подшутила, но Витя подтвердил этот факт своей биографии. Нужной книги у него в хозяйстве не водится, но он прекрасно знает, о каком издании идет речь, и обещал, что сгоняет к мужикам в общагу, у кого-то наверняка найдется, и тогда он завезет трофей Ирине.

Она залепетала, что это неудобно и не стоит беспокоиться, но Витя уже положил трубку. Пришлось бежать в булочную за пряниками к чаю, а потом в ускоренном темпе превращать запущенную квартиру в сияющий чертог.

Витя приехал в десятом часу и сразу протянул ей заветный томик песочного цвета с изображением шахматных фигур. От чая не отказался, и Ирина сделала ему еще бутерброд с последним куском сыра, который берегла себе на завтрак.

Было приятно посидеть рядом с ним, все-таки Витя был еще из той безмятежной жизни без болезней и тревоги за будущее. И теперь, когда он говорил «усе буде горазд», Ирине становилось спокойно и радостно.

Пока Ирина была в отпуске, Витя с женой Яной приезжали к ней на дачу каждые выходные, но когда на вахту заступила мама, она первым делом запретила гостей. Конечно, формально дача принадлежит Кириллу и он через жену может приглашать кого хочет, но Ирина испугалась спорить с мамой. И то правда, когда мать тебе говорит, что ей нужен покой, а ты отстаиваешь свое право на разудалое веселье, выглядишь ты при этом, прямо скажем, не особо…

Зато теперь она чувствовала себя немного неловко перед Зейдами, получалось, что она их зазывала не для того, чтобы беременная Яна дышала свежим воздухом, а чтобы развеять свою дачную скуку.

Неизвестно, как Яна, а Витя, кажется, не задумывался над этими нюансами, был такой же веселый и добродушный, как всегда. Поболтали о всякой ерунде, Витя попросил по возможности не потерять учебник, но если он где-то зачитается, то беда невелика, хозяин вполне удовлетворится книжкой в стеклянном переплете.

Он уже стоял в дверях, как Ирина спохватилась и спросила насчет Кольцова. Витя нахмурился:

– Кто такой?

– Маньяк-убийца. Ты разве с ним не работал?

– Та мне же тему поменяли! – улыбнулся Витя. – Сказали, нечего выпендриваться, один вот занимался да с глузду съехал, не хватало, чтоб еще и ты! От греха подальше возьми что-нибудь безопасное и по профилю кафедры. Я взял.

– И какую?

– Военная тайна.

– Ну ладно. Жаль, вроде ты так интересно начинал, кое-что наработал даже. Неужели Кольцова не зацепил?

– Та слыхал. Но, думаю, он невиновен.

Ирина чуть не села мимо тумбочки.

– Как так? Почему? У тебя есть какие-то доказательства?

– Та ни… – Витя покачал головой, – чисто интуиция ученого.

– А ну-ка пойдем! – Ирина решительно потянула его за рукав обратно в кухню. – Садись.

Витя пожал плечами, но покорно опустился на табуретку.

– Почему ты так думаешь? – наседала Ирина. – Грамотные люди провели расследование, изобличили преступника, надлежащим образом доказали его вину, процесс вел вдумчивый и беспристрастный судья, а у тебя интуиция?

– Выбачь…

– Да при чем тут!.. – махнув с досады рукой, она попала пальцами по столу. – Ты же знал, что он приговорен к высшей мере? А вдруг дело было мое? А? Ты же не знал, что не я вела процесс?

– Не знал, – вздохнул Витя.

– А говоришь мне в лицо такое! Представь, я обрекла человека на смерть, а ты заявляешь, что он не виноват, потому что у тебя, видите ли, интуиция!

– Выбачь, – повторил Зейда, опустив глаза.

– Да я не сержусь, просто скажи, на чем основано. Ты с ним говорил? Дело читал?

– Даже не видел.

– Ну вот! А берешься рассуждать. Хотя что я удивляюсь, обыватели всегда лучше судей знают, кто виноват, а кто нет.

– Ир, ну что ты сваришься? – Витя часто вворачивал в речь свои родные украинские слова, и получалось у него всегда органично и трогательно.

Ирина опомнилась:

– Ты тоже выбачь. Только ведь нам эти приговоры тоже не просто так даются. Очень много уходит сил и нервов на каждый из них, а потом какая-нибудь тетя Маша с лавочки поучает, надо было так, надо было эдак. Ну она хоть в суде просидела весь день, потому что ей больше нечем заняться, а у тебя просто интуиция. Дела не видел, с подсудимым не говорил, фамилию только краем уха слышал и бац – интуиция!

– Ира, но он же работал участковым терапевтом!

– И? Хочешь сказать, что каждый врач святой и человеколюбец?

– Та ни… – засмеялся Витя, – быстрее наоборот. Ты побегай по вызовам, послушай бабок, так возненавидишь людей, что вне работы тебе будет к ним противно прикасаться даже ради того, чтобы убить.

Ирина горько усмехнулась.

– Сама подумай, Ир, когда ему маньячить-то? То прием, то вызова, то патронаж, то бумаги на инвалидность, то курсы повышения квалификации… Минуты свободной нет, и к концу дня так умахаешься, что только в люлю да и спать. О том, чтобы куда-то ехать, кого-то убивать, страшно подумать просто.

– Ну вот как-то выкраивал время в своем напряженном графике.

– Та да… В медицине на вопрос «а бывает ли?» ответ один: «Да, бывает». Так что раз ты говоришь, что это он, то он и есть. Но поверить в это очень трудно.

– Ладно, Вить, прости.

– Нема за що.

– Правда, что-то я на тебя взъелась на ровном месте.

Заметив, что по сравнению с тем, что ему устраивает на почве беременности Яна, это вообще ни о чем, Витя откланялся, а Ирина положила шахматную книгу в рюкзачок, с которым ездила на дачу, и легла в кровать, с тоской понимая, что теперь долго не уснет. Гадский Зейда все-таки посеял в ней зерно сомнения.

Да нет, бред какой-то! Конечно, участковые врачи пашут как кони, тратя в течение рабочего дня примерно столько же энергии, сколько шахтеры и балерины. Один участок-то ты еле успеваешь обслужить, а обычно тебе в нагрузку еще половинку от заболевшего коллеги нарезают. А иногда и целый, и попробуй откажись. Реально света белого не видишь, а работа на износ притупляет человеческие желания, ты ко многому теряешь интерес после нескольких лет потогонного труда, особенно если он связан с ответственностью за чужие жизни. Перестаешь смотреть умные фильмы, читать хорошие книги, максимум на что тебя хватает, это на дешевенькую мелодраму или детективчик. После тяжелого трудового дня Достоевского ты уж точно штудировать не захочешь. Проходит еще пара лет, и тебя начинают тяготить родные, тебе уже не интересно, как они живут, что думают и чувствуют, здоровы – и слава богу. Ты их любишь, заботишься, но вникать в их душевные переживания у тебя уже не хватает сил. Какие-то остаются еще рудиментарные порывы, запросы на высокое, но ты их быстренько гасишь водкой, нет, не напиваешься, а так, чисто пристегнуть душу к телу. В условиях такого изматывающего труда, наверное, и мания должна притупиться, в конце концов, мать всех пороков – безделье, а не интенсивная работа.

Ирина встала попить воды, выглянула в окно. Листья на дереве блестели в свете фонаря, как чешуя золотой рыбки. Белые ночи кончились, а они с Кириллом снова не сходили на развод мостов. Быт, работа…

В принципе, у нее тоже ответственный труд, требующий большой самоотдачи. Поменьше рутины и бумаг, нет вызовов на дом, но тоже своя специфика, плюс она еще мать семейства, так что дома ждет вторая смена по бытовому обслуживанию мужа и детей. Стала бы она после тяжелого рабочего дня еще кататься на машине, кого-то выслеживать, завлекать, убивать, а потом прихоранивать – ага, сейчас! Самая императивная мания, самая темная сила зла не смогла бы отодрать ее от дивана.

Ирина нахмурилась, припоминая заметки Дубова. Естественно, руководство поликлиники, где трудился Кольцов, дало ему весьма сдержанную характеристику, и в суде главврач показал, что Иннокентий Михайлович нелюдимый человек и не участвует в общественной жизни, но нигде не прозвучало ни слова, что Кольцов манкирует своими обязанностями, прогуливает, отказывается от дополнительной нагрузки. Ни одного выговора, наоборот, пачка грамот за многолетний добросовестный труд. Когда успевал-то все, действительно?

С другой стороны, он ведь убивал не каждый день, а один-два раза в год. В отпуске, например.

Нет, глупости, глупости, Зейда совершенно напрасно ее взбудоражил своей научной интуицией. Со стороны оно и впрямь лучше видно, кто виноват, а кто нет. Что там судья-то может понимать, действительно? Всего лишь штудировал материалы дела, опрашивал свидетелей, изучал вещественные доказательства. Зачем, когда дураку понятно, что кругом враги и все происходящее – это или происки империалистов, или, наоборот, родной КПСС. Вооружившись лекалами на все случаи жизни, судить очень легко, достаточно вспомнить тройки в годы сталинских репрессий. Работали бесперебойно, а почему? Оттого, что судьи были жестокие и безжалостные люди? Увы, но нет, психопатов на все суды не напасешься, там заседали вполне себе обычные граждане, просто они твердо знали, как правильно. Догма была для них совершенно ясна и непоколебима и значила больше, чем человеческая жизнь. Витя, конечно, гуманист и человеколюбец, но его убеждение, что врач не может быть патологическим убийцей, – это тоже догма. Впрочем, даже полезно, что он с ней выступил, потому что, вынося приговор, ты должен научиться прогонять последнюю тень сомнения. Только, похоже, в Иринином случае придется научиться с нею жить. Если быть с собою до конца честной, очень редко бывает, что ее внутреннее убеждение достигает ста процентов. Обычно это девяносто девять целых, девяносто девять сотых. Иногда девятьсот девяносто девять тысячных, но сто процентов – редко. Обычно она успокаивает себя тем, что если неправа, то вышестоящие инстанции исправят ее ошибку, но, когда человек расстрелян, восстановить справедливость довольно трудно. Реабилитируют посмертно, но бедняге от этого будет ни жарко, ни холодно.

Только если она хочет работать дальше, то надо научиться пренебрегать этой сотой процента.

* * *

Итак, я стала заниматься в научном кружке, и тут судьба решила сменить тактику. Вместо того чтобы просто игнорировать мои мольбы, она принялась меня дразнить и заманивать, показывая мне упоительные картинки почти сбывшегося счастья.

Я по-прежнему мечтала только о замужестве, и, наверное, поэтому мои научные дела шли на редкость хорошо. Я не боялась, что меня выгонят из СНО, поэтому вела себя вежливо, но достаточно свободно, смело высказывала свои гипотезы, не опасаясь, что меня сочтут дурой и поднимут на смех, и как-то незаметно для себя написала сначала реферат, потом обзор, после которого меня пригласили поучаствовать в создании настоящей научной статьи. Только много позже я узнала, какая это была честь, а тогда… Ну пригласили и пригласили, большое дело. Если бы я всеми силами мечтала подольститься к руководству кафедры, чтобы остаться в аспирантуре, то я бы мучительно подбирала слова, чтобы, не дай бог, никто не понял, какая я глупая, а поскольку я хотела только замуж и никуда больше, то написала как хотела, и внезапно это очень понравилось заведующему кафедрой. Он дал мне новое задание, которое я выполнила тоже без особого напряжения, и снова пришлась ко двору.

Дома на мои успехи всем было плевать, зато появились намеки на тему «засиделась в девках», сначала легкие, но я оглянуться не успела, как они переросли в мощный хор «пора замуж выходить», «хочу внуков понянчить и правнуков перед смертью увидеть», «все принца ждешь»… И бесполезно было напоминать, что именно эти люди в свое время предписывали мне ждать принца, который разглядит мою внутреннюю красоту.

И, черт возьми, я дождалась! Принц нашелся! Мы вместе занимались в СНО, только он был на два курса старше. Высокий, статный, смуглый парень, многие девочки были от него без ума, но выбрал он меня. Сначала проводил до дома после СНО, потом сводил в Русский музей на какую-то выставку. Я ходила по залам на подгибающихся ногах, и экспозиция была передо мной как в тумане.

Меня, неискушенную в свиданиях, не удивило, что мы все время разговаривали о наших научных делах и он даже не пытался меня поцеловать. Я решила, что это так и нужно.

Видимо он – тот самый духовно богатый парень из бабушкиных рассказов, которому интересен мой внутренний мир, а материальное вообще безразлично. Естественно, что такой не полезет со всякими глупостями на первом свидании!

Потом мы ходили вместе в читальный зал Публичной библиотеки, готовили для него реферат.

Почти сбывшаяся мечта пьянила меня. Я рисовала себе упоительные картины наших свиданий, как я делаюсь сначала официальной девушкой, потом невестой, потом женой, и все мне завидуют. Я мечтала, как стану популярной, ребята будут со мной считаться, а преподаватели ставить «отлично» автоматом, когда я приду сдавать экзамен на большом сроке беременности.

Я мысленно уже родила, естественно, сына, сходила в академку и вернулась доучиваться, разрываясь между ясельками и институтом. О, я упивалась этими мечтами…

Но время шло, а ничего не сбывалось, даже поцелуя. Мы много времени проводили вместе, это верно, но к концу семестра я уже не понимала, завидуют мне однокурсницы или смеются надо мной, видя, что я никак не могу пробить стену дружбы.

Он признался, что в прошлом году был влюблен, но девушка предпочла другого, и он до сих пор еще не отошел от ее страшного предательства. Удар был так силен, что он нескоро от него оправится, а может быть, и никогда. Сердце его, короче говоря, разбито. И только рядом со мной он чувствует поддержку и доверие, то, чего ему так не хватало всю жизнь. Я понимала и усиливала поддержку и доверие до максимума.

Двадцать лет – это вообще такой возраст, когда любая ерунда заставляет тебя считать, что ты видел бездны ада, страдал и понял жизнь так глубоко, как никто другой. А если уж тебе самой не довелось заглянуть в преисподнюю и изведать страшные муки, ты счастлива хотя бы быть рядом с таким страдальцем и врачевать его раны.

Ничего, думала я, рядом со мной он отогреется, вновь обретет способность любить, и на кого обратит свои чувства? Ясно, что на меня, потому что я буду рядом.

Я помогала ему писать рефераты и статьи, готовила обеды, когда он приглашал меня к себе в гости, даже прибиралась, и мне вовсе не казалось это унизительным. Мы же ведь друзья, единомышленники, а когда он увидит, какая я прекрасная хозяйка, то обязательно сделает предложение. Ведь настоящие серьезные мужчины ценят именно это! Мы оба пили немного, гораздо меньше, чем среднестатистический студент-медик, но если уж такое случалось, то именно я удостаивалась чести выслушивать пьяные откровения, казавшиеся мне глубокой философией.

Но сколько я ни старалась, так и не дождалась признания своих заслуг. Точнее, этого признания в словесной форме был вагон и маленькая тележка, но в сухом остатке – ноль.

Мы – лучшие друзья, и точка, а женская гордость запрещала мне прямо говорить, что я хочу большего.

Правда, он об этом все равно догадался, потому что начались разговоры о том, что я ему очень нравлюсь, но он слишком ко мне привязан, чтобы рисковать потерять самого близкого человека. Ведь к серьезным отношениям он все еще не готов, а легкая связь все испортит.

Я слушала, что он слишком мною дорожит, чтобы утопить наши чувства в рутине брака, и даже не пыталась стряхнуть с ушей эту лапшу, твердо веря, что я заслужу, а он – поймет.

Как я уже замечала, я человек неглупый, и не видела, что, по сути, превратилась в его бесплатную прислугу, только потому, что очень не хотела этого видеть.

Я старательно опьяняла себя мечтами, и от упоительных картин, возникающих в моей голове, я всегда была на расстоянии одного впопад сказанного слова, одного вкусного супа, одного изящно написанного обзора к его статье. Еще чуть-чуть – и он прозреет…

Я продержалась целых два года, в чем мне очень помогал впитанный с молоком матери принцип, что любовь можно и нужно заслужить. Впрочем, так думала не я одна. Позже многие, да что там, почти все мои пациентки признавались, что с пеленок чувствовали себя как на скамье подсудимых, или, в лучшем случае, на конкурсе, где они соревновались сами с собой за приз родительской любви.

Это мироощущение мы все благополучно взяли с собой во взрослую жизнь, чтобы передать по эстафете своим детям.

В общем, я старалась изо всех сил. К счастью, я решила, что ему нужна умная и успешная подруга жизни, поэтому не только демонстрировала свои женские таланты, но и налегала на учебу.

К тому времени меня заинтересовала тема психосоматики. После практики на неотложке я узнала, что множество вызовов происходит не то чтобы совсем зря, но связано не с реальным обострением заболевания, а с эмоциональным и психическим состоянием человека. С другой стороны, верно и обратное. То, что выглядит как депрессия, может оказаться проявлением гипотиреоза, опухоли гормональной системы могут клинически проявляться как психические расстройства.

Мне стало интересно, можно ли найти точные критерии, чтобы оценить, когда дух управляет телом, а когда – наоборот. Как врачу точно определить, когда надо дать бабушке валерьянку и положительные эмоции, а когда – госпитализировать в кардиологию?

Я стала читать литературу по этой тематике, и чем больше занималась, тем становилось интереснее. Но главное – это было мое секретное оружие в борьбе за принца. Я планировала смиренно вручить ему свои наработки и предложить дальше разрабатывать тему вместе. А там, за тесным научным сотрудничеством, недалеко и до свадьбы. Я ведь была не дура и знала, что в любви один любит, другой позволяет себя любить. Так почему бы ему не позволить любить себя именно мне? Разве мало примеров, когда жена не только жена, но и преданный соратник, верный помощник своему мужу?

Я пропадала в библиотеках, шерстила тематические каталоги и читала статьи в иностранных журналах с приятным чувством, что создаю фундамент для своего счастья. Я была полна надежд.

Тем временем у меня появился первый настоящий ухажер, парень из параллельной группы, вернувшийся к учебе после академки. С ним не было никаких сложностей и недомолвок, напротив, он оказался прямолинеен, как рельс. «Ты мне нравишься, давай встречаться». Все. Вся программа.

По идее, надо радоваться, но мое женское тщеславие было скорее уязвлено, ведь на меня позарился самый задрипанный парень с курса. Как-то все в нем удачно совпало, сошлись все мужские недостатки. Во-первых, он был внешне страшный. Не просто не Ален Делон, а реально некрасивый. Во-вторых, он был тупой. Официально он брал академку по семейным обстоятельствам, но все знали, что он просто не справился с программой. В-третьих, он был нищий и выглядел как пугало. В-четвертых, он был нудный и серый. В общем, он мне категорически не нравился, а оттого, что в некоторых пунктах, особенно что касается внешности и богатства, мы с ним совпадали, он был мне просто противен. Мне казалось, что он выбрал именно меня только по одной причине – трезво оценил свои возможности и понял, что взаимности может добиться только у такой же аутсайдерши, как он сам.

О, как я злилась на судьбу за то, что она единственный на свете любовный интерес ко мне вложила в голову этого придурка! Ладно, пусть не принц, но почему мною не мог заинтересоваться хоть кто-то нормальный? Тот, с кем не стыдно целоваться возле аудитории?

Я злилась на судьбу, а она снова надо мной смеялась, потому что мой ухажер выбрал со мной ту же тактику, что я в отношении своего принца. Он тоже стал меня заслуживать.

Я знала, что в любое время суток могу позвонить ему с какой-нибудь дикой просьбой, и она будет исполнена. Он таскал мне книги из библиотеки, отмечал меня на неинтересных лекциях и приносил мне из дома бутерброды.

А я злилась, что получаю эти знаки внимания от него, а не от того человека, которого люблю. Или просто не от кого-нибудь другого, лишь бы только не от него.

Наверное, его влюбленность пошла мне на пользу, многие замечали, что я похорошела, и я, честно говоря, надеялась, что благодаря этому мой любимый наконец поймет, где его счастье. Недаром же говорят, что если у женщины никого нет, то у нее никого нет, а если появляется один поклонник, то сразу наклевывается и второй.

К зимней сессии обзор был готов, я наметила даже несколько направлений, в которых можно было бы вести научную работу, и собиралась предъявить своему принцу после каникул. Он как раз готовился к поступлению в аспирантуру, и продуманная, даже отчасти проработанная тема давала ему серьезные преимущества перед конкурентами. Так я, по крайней мере, наивно считала. Дело в том, что в моей жизни никогда не было блата, поэтому я думала, что и все остальные живут честно.

С каким же восторгом я предвкушала нашу встречу, совсем забыв, что в жизни мечты даже если и сбываются, то иначе, чем ты думаешь, а гораздо чаще все происходит ровно наоборот.

После каникул он пришел на заседание СНО с обручальным кольцом на пальце. Ах, если бы меня, как самого близкого человека и преданного друга, хотя бы пригласили на бракосочетание! Хотя бы рассказали мне о предстоящем событии, хотя бы объяснили, чем избранница склеила его разбитое сердце, каким чудодейственным клеем… Впрочем, тут как раз особой тайны не было, он женился на дочке нашего проректора.

Потом были долгие телефонные разговоры о том, что он не хочет терять нашу дружбу, и я говорила, что тоже не хочу, и подтверждала, что мы все равно останемся самыми близкими людьми, а сама в это время призывала на его голову все несчастья и пытки, которые только могла породить моя фантазия.

Увы, если мужчина и женщина, не связанные родственными или трудовыми узами, дружат по-настоящему, то дружат они своими психическими отклонениями.

В дальнейшей жизни у меня складывались прекрасные отношения с коллегами-мужчинами, теплые, доверительные, но все они были основаны на совместной работе. Мы подстраховывали друг друга, были в курсе происходящего на личном фронте, могли выручить деньгами или другой какой помощью, но изливать друг другу душу нам не приходило в голову.

Когда мой принц женился, я наконец позволила себе понять то, что в принципе было ясно с самого начала. Я любила, он – пользовался, а дружбы не было и в помине.

И все-таки я винила себя, что не сумела, не смогла, не нашла правильного слова в нужный момент… Вспоминала разные, как я думала, переломные моменты, в которых вовремя сделанный точный жест мог бы все изменить. Представляла слова, которые, словно взмах волшебной палочки, превратили бы вялотекущую дружбу в горячую любовь, и с горечью проклинала судьбу, что она не подсказала мне их в нужную минуту. Короче говоря, так скорбела об упущенных шансах, что хотела умереть.

Самое интересное, что после свадьбы он стал гораздо внимательнее ко мне. Чаще звонил, звал повидаться, посидеть «в нашем кафе», даже делал легкие, едва уловимые намеки на романтику. Но, как ни равнодушно я относилась к учебе, бесить дочку проректора все же не входило в мои планы. Я попросила его больше не звонить.

С трудом возвращаясь к жизни, я вспомнила про свой обзор и отнесла его завкафедрой, просто чтобы добро не пропадало.

Удивительно, но мой труд произвел на него сильное впечатление, и он дал добро на клиническую работу.

В больнице, где мы проводили исследования, я столкнулась с папой Люськи Варнавы, который, сделавшись главврачом, был рад меня видеть настолько, что после того, как я окончила ординатуру, специально под меня сделал психосоматическое отделение и поставил меня им заведовать.

Я делала стремительную карьеру, но что с того, если достаточно было сказать «старая дева», чтобы обнулить все мои достижения? Любая санитарка, которой я сделаю замечание за плохо вымытый пол, окажется все равно лучше и выше меня, если у нее будет своя семья, а у меня нет.

Дома тоже все были озабочены только моим одиночеством. Никого не волновало, насколько я ценный специалист, главное – не замужем, а в двадцать пять лет это уже, извините, третий сорт не брак. С каждым годом шансы устроить свою судьбу тают, да что там с годом, с каждым днем!

В профессиональной среде твое семейное положение тоже играет кое-какую роль. Солидная замужняя женщина говорит умные вещи, а старая дева несет чушь, даже если произносят они одно и то же.

В одной и той же ситуации одними и теми же словами замужняя начальница отчитывает подчиненных за дело, а старая дева бросается на людей, потому что у нее нет мужика.

Следовало срочно что-то менять. Я постаралась трезво оценить обстановку. Вариантов было всего два: или куковать до смерти одной, или ответить на ухаживания моего придурковатого сокурсника.

Третий вариант – ждать, когда мною заинтересуется кто-то поприличнее, – я отмела как фантастический. В двадцать пять лет женщина уже начинает терять привлекательность, уже одной ногой заступает на безнадежную территорию старых дев, так что если я никого не сумела привлечь в пору своего расцвета, то теперь шанс упущен навсегда.

Мне совсем не нравился мой ухажер, но, по крайней мере, он у меня был. Приглашал на свидания, звонил, иногда бросал в почтовый ящик шоколадку или открытку, и, кажется, его совсем не обескураживали мои, иногда грубые, отказы. Потому что, получая эти милые знаки внимания, я все так же испытывала не радость, а досаду – почему от него? Почему не от кого другого? Он еле-еле получил диплом со сплошными тройками и закономерно отправился в поликлинику участковым. Работа эта не оставляет человеку времени и сил для романтических приключений, поэтому он не успевал мне надоесть, и порой вместо «ну почему он» я начинала думать «ну хотя бы у меня есть он», но быстро вспоминала, что он собой представляет. Глупый, страшненький, скучный человек без амбиций, никто не мечтает заполучить такого в мужья. Теперь я понимаю, что тогда был единственный период в моей жизни, когда судьба по-настоящему берегла меня, внушая мне презрение и отвращение к моему единственному поклоннику.

Однако обручальное кольцо на пальце требовалось позарез. Без него я не только становилась человеком второго сорта, но и проваливалась в полное одиночество. Школьные и студенческие подруги повыходили замуж, обзавелись детьми, у них появилось много новых забот, и им стало интереснее дружить с такими же семейными дамами, как они сами, а я… Что я могла им дать, кроме рассказов о своих профессиональных достижениях и нытья по поводу отсутствия нормальных мужиков? Коллеги-мужчины тоже общались бы со мной куда теснее и охотнее, будь я замужем. Ведь нормальный парень, как я наконец догадалась, либо хочет переспать с одинокой самкой, либо держится от нее подальше, чтобы не попасть в двусмысленную ситуацию. Особенно если он женат.

Меня неумолимо оттесняло на обочину бытия, и я буквально из последних сил уцепилась за своего поклонника, чтобы влиться в основной поток жизни.

Интересно, что злее всего я обманула себя, когда была на сто процентов убеждена, что точно знаю, за кого выхожу замуж, и в этот раз уж точно не одурманена никакими фантазиями и мечтами. Честная сделка, думала я. И, как всегда, ошиблась…

* * *

Гортензия Андреевна не обманула, на даче действительно развернулась полевая шахматная секция. Вся банда Егора, вместо того чтобы гонять на великах и играть в войнушку, сидела за досками, а мама только успевала подсказывать ходы, разрешать спорные ситуации, утешать проигравших, урезонивать выигравших и искать в траве шахматные фигуры.

Пятничный вечер выдался промозглым, небо затянуло тяжелыми тучами, и по дороге от станции на дачу Ирина грустила, что завтра опять будет весь день идти дождь, но, к счастью, ошиблась.

За ночь ветер разогнал облака, и, проснувшись, она увидела в окно ясное голубое небо и краешек солнца, щедро озаряющий комнату своими лучами.

Оказалось, она проспала, и Володя проснулся поздно, так что, когда они с младшим сыном спустились вниз, все уже позавтракали, большой стол с веранды был вынесен в сад, и Егор с мамой начали за ним шахматную партию.

Пока Ирина с Володей умывались и ели кашку, подтянулись приятели старшего сына.

Ирина сунулась на кухню готовить обед, но там уже царила Гортензия Андреевна, взмахом поварешки давшая понять, что помощники ей не нужны.

Оглядевшись в поисках важных и неотложных дел и не обнаружив таковых, Ирина покрепче обняла Володю и села с ним на крыльце катать машинку. За неделю они очень соскучились друг по другу, и Ирина решила, пусть мама ее ругает лентяйкой, но эти выходные она будет носить своего сына на ручках, и все. И больше ничего не будет делать.

Подошла мама. Ирина внутренне сжалась, готовясь к отповеди.

– Ты не против, что ребята у нас играют? – спросила мама.

Ирина оторопела.

– Я говорю, ничего, что ребята у нас? И стол мы вынесли без спроса, но ты так сладко спала, что я пожалела тебя будить.

– А… Конечно, я только рада, – промямлила Ирина.

– Я сама не думала, что дети так увлекутся, но что теперь, не выгонять же…

– Господи, мама! Пусть что хотят делают, главное, не организуйте тут с Гортензией Андреевной кружок юного партизана.

– Кружок юного стукача она бы точно организовала, дай только волю, – произнесла мама зловещим шепотом.

– Я все слышу, – донеслось из кухни.

Ирина внутренне сжалась, предвидя перепалку, в которой непонятно, чью сторону принять, но Гортензия Андреевна появилась на пороге кухни, смеясь, и мама вдруг тоже улыбнулась, подмигнула и поспешила к детям.

Володе надоело катать машинку, и Ирина принесла роскошно иллюстрированное издание сказки про Пиноккио, в суровой борьбе добытое мамой в Доме книги еще для них с сестрой. Картинки завораживали Володю, а в ней самой будили неясные и оттого чудесные детские воспоминания.

– …Кроме самой игры еще нужно знать этику поведения за доской, – услышала она мамин голос, – надо, ребята, вести себя прилично, не задираться, не комментировать и тем более не высмеивать ходы противника, если он выиграл – обязательно поздравить с победой, если вы – поблагодарить за игру. И тогда с нами будет приятно играть даже много более опытному шахматисту, а это, ребята, очень важно, потому что наше мастерство крепнет только в единоборстве с сильным противником.

«Какие хорошие правила, – усмехнулась Ирина, – и для обычной жизни прекрасно подходят, особенно то, которое насчет ходов противника. Прямо жаль, что мама никогда им не пользовалась в отношении нас с сестрой».

– И еще очень важное правило, – продолжала мама, – взялся за фигуру – ходи. Так бывает, что ты спланировал ход, протянул руку к фигуре, и тут тебя осеняет, что есть гораздо более остроумный ход, почти гениальный, но среди серьезных шахматистов переходить считается неприличным. Надо закончить тот ход, что начал.

«А вот это правило не всегда годится, особенно для судей. Наверное, потому, что если сравнивать жизнь с шахматной партией, то люди – это не фигуры на доске, а такие же шахматисты, как и ты, и каждый ведет свою игру», – вздохнув, подумала Ирина. Настроение испортилось, голову опять заполнили мысли о том, о чем она обещала себе в выходные не думать.

Книжка надоела Володе, и Ирина пошла с ним к правлению, куда вскоре должна была подъехать молочная цистерна и куда уже потихоньку стягивались такие же мамаши с детьми и с бидончиками.

Володя, страшно гордясь собой, вез на веревочке красный самосвал, а его друг Леша из соседнего дома гордо катил перед собой какое-то пестрое гремящее чудовище, в котором с большим трудом Ирина распознала бабочку.

Похвалившись своим имуществом, приятели дружно двинулись дальше, а Ирина, обменявшись приветствиями с Лешиной мамой, пошла следом, стараясь выкинуть из головы мысли о работе. Естественно, ничего не вышло.

В пятницу после обеда, когда она, аккуратно разложив все бумаги, прикидывала, можно в этот раз отпроситься пораньше на электричку или лучше отложить до следующих выходных, к ней заглянул печальный Дубов. Ирина первый раз в жизни видела Анатолия Ивановича с чем-то похожим на человеческое выражение лица.

– Ах, Ирина Андреевна, все-таки удивительная у вас способность сеять сомнения везде, куда упадет ваш взгляд, – сказал он с невеселым смешком.

– В смысле? – не поняла Ирина.

– Не далее как на прошлой неделе вы интересовались делом Кольцова, не так ли?

Она кивнула.

– Ну вот извольте, наши доблестные сыщики нашли настоящих убийц девочки Барановой. Строго говоря, не то чтобы они сильно искали, но не отказываться же, когда раскрытие преподносят на блюдечке.

С исчезновения Василисы прошло уже семь лет, которые ее одноклассники прожили, мягко говоря, по-разному. Одна девочка, окончив школу, выучилась в торговом техникуме, распределилась в универсам и почти сразу после этого попала под волну борьбы с расхитителями социалистической собственности и получила прямо-таки конский срок. Это было несправедливо, потому что настоящий вред причиняла не двадцатилетняя девочка, обвешивающая на пятнадцать-двадцать граммов покупателей в гастрономе, а ее руководство, создавшее такие условия работы, что, встав за прилавок, продавец не может торговать честно. Или он обвешивает, или на него вешают недостачу. В двадцать лет психика гибкая, человеку можно вкрутить все что угодно, в частности то, что у социалистического отечества воровать не только не позорно, но даже и почетно. Ты не доложишь гражданину крохотный кусочек сыра, а он в свою очередь на рабочем месте не досчитает какой-нибудь важный параметр, невнимательно осмотрит больного, не даст на уроке важный материал… Так что еще неизвестно, кто тут в большем проигрыше, врач, не съевший лишний бутерброд, или продавец, умирающий оттого, что ему на медосмотре пропустили начинающийся у него рак. Поэтому воруй, дорогая, и будут у тебя денежки и на хорошего доктора, и на грамотного репетитора ребенку, и на взятку в институт, а дураки пусть дальше крутятся в этом колесе халтуры. И, в общем, система аргументов не сказать чтобы совсем уж лишенная смысла, и она вполне может впечатлить не только вчерашнего школьника, но и взрослого опытного человека.

Система торговли давно сделалась, по сути, мафиозной структурой, тесно связанной с государственными и партийными органами, копать глубоко там крайне опасно, поэтому гораздо проще взять самое последнее звено в цепи – молодую дурочку без опыта работы, впаять по максимуму и отчитаться об успешной борьбе с хищениями. Бедная продавщица поехала на зону отдуваться за всех.

Обозленная несправедливо суровым приговором, девушка вела себя вызывающе и вместо того, чтобы примерным поведением добиваться условно-досрочного, стала нарабатывать блатной авторитет. Не исключено, что Ирина поступила бы так же, окажись на месте этой девушки. Получить огромный срок на заре жизни, притом что ты никого не покалечил и не убил, а просто работал так, как тебя учили, это тяжелейший удар. В двадцать с небольшим семь лет кажутся нескончаемой вечностью, а ты сама, тетка под тридцатник, – древней старухой, которой уже нет места на земле. Нормальная жизнь для тебя закрыта навсегда, и не по твоей вине, а по злой воле системы, значит, законы тебе больше не писаны. Твори что хочешь теперь, будущего все равно у тебя нет.

Девушка окончательно примкнула к блатным, устраивала драки, однажды набросилась на охранницу, чтобы повысить свой авторитет, за что получила добавку к сроку.

Терять больше было нечего, а тут пришло письмо от родителей, где те сообщили, что бывший ухажер женится на бывшей лучшей подруге. Прочитав письмо, девушка отправилась прямиком в оперчасть, где сообщила, что эта самая бывшая лучшая подруга с помощью других подруг убила их одноклассницу Василису Баранову.

Василиса была девочка тихая, незаметная и немного не от мира сего. Над ней посмеивались, но чаще просто не замечали, пока в восьмом классе ее талант художника не получил всеобщего признания.

Развороты журналов со статьями о Василисе не сходили со школьных стендов, ее показывали по телевизору, просили выступать на школьных линейках и городских мероприятиях. Впрочем, слава не испортила девочку, она оставалась такой же, как была, тихой и милой, но ее популярность стала костью в горле у королевы класса Насти Смирновой. Это в самом деле было невыносимо – человек, которого ты еще вчера мог совершенно безнаказанно высмеять и обидеть, сегодня смотрит на тебя как на грязь из-под ногтей. Ладно, не смотрит, но в любую секунду может посмотреть.

Последней каплей стало приобретение Василисой модного прикида. До этого хотя бы всегда можно было поржать над ее внешностью, потому что Баранова, дочь морально устойчивой разведенной мамы, и вправду выглядела диковато в бабушкиной шубе без воротника, но, как только приоделась, стало ясно, что она не только талантливая художница, но и очень миловидная девушка. Кипя от ярости, Настя наблюдала, как мальчики вьются вокруг Василисы, а когда стало известно, что Баранова поедет в США, у Смирновой просто в глазах потемнело. Как это так, в школе учат, что при социализме все люди равны, и вдруг мне ничего, а этой гадине все, и только потому, что она краски по холсту развозит!

Что ж, ход мысли не сказать чтобы такой уж прямо уникальный. Мещанин с трудом, но мирится, когда кто-то более пронырливый и удачливый устраивается лучше него, но если человек добивается успеха благодаря своему таланту, это действует как красная тряпка. Срочно требуется одернуть, унизить, подровнять, чтобы не высовывался из общего строя и жрал что дают.

В тот день у десятиклассников по расписанию было производственное обучение, и Василиса, Настя и еще три девочки вместо школы поехали на завод, где овладевали профессией слесаря-сборщика. Другие ребята отправились по своим участкам – кто хотел стать врачом, поехал в больницу мыть полы, кто-то отправился в столовую учиться на повара, кто-то в аптеку. В общем, школьники разъехались по всему городу.

Рабочая смена закончилась в час, и Василиса предложила по случаю хорошей погоды распить бутылочку сухого, благо деньги у нее есть. Предложение показалось заманчивым, девочки взяли «Ркацители», конфеток, пачку сигарет и отправились на заброшенную стройку рядом с заводом устроить маленький пикничок. Горькая ирония в том, что Василиса имела все шансы не попасть на этот праздник. Слесарем она становиться не собиралась, а к вину, сигаретам и пустой болтовне была равнодушна. Из Ленинградского союза художников обращались в школу с предложением, чтобы способная девочка посвящала время, отведенное на производственное обучение, своей будущей специальности, но классная руководительница отказала наотрез при горячей поддержке Василисиной мамы, ибо талант талантом, а в первую очередь надо вырасти достойным членом коммунистического общества, то есть научиться не зазнаваться, не похваляться, не высовываться и не требовать себе поблажек. Надо жить интересами коллектива, который, как известно, если плюнет на тебя, то ты утонешь. Раз у тебя нет подруг, ты сама в этом виновата, потому что зацикленная на себе эгоистка. Благодаря этим наставлениям Василиса не сознавала себя состоявшимся художником и не понимала, что, если вместо завода поедет рисовать, администрация школы даже пикнуть не посмеет, и уж тем более ей не нужно заискивать перед одноклассницами.

Сели на солнышке, покурили, пустили бутылку по кругу, и все шло хорошо, но после третьего глотка Настя не смогла больше сдерживать в себе ненависть и зависть. Заявила, что Василиса – пустое место, а взрослые носятся с нею как с писаной торбой, потому что идиоты. Василиса была девушка тихая, но гордая, оскорблений не стерпела, ответила, и агрессия стала нарастать как снежный ком. Настя готова была на все, лишь бы поставить на место зарвавшуюся выскочку, тем более что действовала при горячем одобрении подруг. Кончилось тем, что четыре девочки до смерти забили ногами пятую.

Смысл содеянного дошел до них далеко не сразу, но когда они поняли, что все всерьез, Василиса мертва окончательно и бесповоротно, то протрезвели и довольно быстро сообразили, что делать.

Здесь промзона, район чужой, никто их не знает и не видел, кроме продавщицы в винном магазине. Ну так мало ли за день перед ней проходит народу, всех не упомнишь.

Полазав по стройке, Настя нашла открытый колодец, девочки опустили туда тело и забросали ветками, после чего отправились по домам.

Оперативникам они говорили, что вернулись все вместе и расстались у Василисиного дома. Девочка пошла домой обедать, а потом собиралась ехать в изостудию.

Поскольку лгали они слаженно и уверенно и никто из окружения не упоминал о каких-то конфликтах, то не было оснований им не верить.

Кроме того, Настина мама вполне логично рассудила, что если девочки окажутся последними, кто видел Василису живой, то менты с них не слезут, станут без конца таскать на допросы, интересоваться, чем школьницы живут и дышат, кто их родители, а ей, заслуженному работнику торговли, это совсем ни к чему. Из этих соображений Смирнова-старшая солгала, будто видела, как девочка около четырех часов дня бежит к метро с папкой для рисунков, и, как на грех, ее показания подтвердила чья-то бабушка, которой просто нравилось быть в центре внимания. Окончательно в мысли, что точка отсчета – Дворец пионеров, оперативников укрепили показания преподавателя и ребят из изостудии. Их опрашивали только через три дня после того, как Василиса пропала, и они не могли точно вспомнить, была она на занятии или нет, а преподаватель посещаемость не отмечал, но почему-то всем казалось, что скорее была, чем нет. Такая рассеянность объяснялась просто: последнюю неделю их группа рисовала с натуры Невский проспект. Ребята брали мольберты и расходились по своим точкам, а преподаватель формально курсировал между ними, а на самом деле мирно потягивал пивко в Катькином садике.

Таким образом, в районе завода даже не искали, и бог знает, сколько бы еще тело Василисы пролежало на заброшенной стройке, если бы одна девушка не захотела отомстить подруге, пусть и навесив на себя новый срок за соучастие в убийстве. Видимо, сознание, что подруженька вместо свадебного путешествия пойдет в тюрьму, стоит нескольких лишних лет за колючей проволокой.

Следователям предстояла тонкая ювелирная работа по доказыванию вины каждой девочки, только это Ирины пока не касалось. Разве что процесс в суде поручат вести ей, вот тогда и можно думать. А сейчас главное выяснить, бомба это под приговор Кольцову или ничего?

С одной стороны, вроде бы да, ведь именно на внешнем сходстве Москаленко и Барановой строилась версия Альбины Александровны о маньяке. А теперь, когда выясняется, что Василиса в серию точно не входит, не логично ли предположить, что серии нет? Нет, это было бы логично до того, как Кольцов показал трупы. Ирина немного схитрила, дала себе поблажку по беременности и не стала углубляться в записи Дубова, касающиеся отчетов судмедэкспертов, но заключение гласило, что повреждения идентичны. Насколько это можно определить, учитывая давность наступления смерти. Почерк один, стало быть, и преступник один. Или нет?

А если Кольцов убил кого-то одного, а остальных дали ему в нагрузку, как ни цинично это звучит? Надо понимать, что свежепойманный преступник, если он не матерый рецидивист и не вор в законе, находится в крайне нестабильном состоянии психики. Вчера он – респектабельный и свободный гражданин, сегодня – жалкий убийца, узник, который не может даже оправиться по своей воле. Жизнь его делает вираж, давят центробежные и центростремительные силы, заставляющие его мозг смещаться очень далеко от оси здравого смысла. Только сознание собственной невиновности способно как-то укрепить дух, и то далеко не всегда, а уж если человек реально преступил закон, то психика едет по всем осям и параметрам. В этот период, пока задержанный еще не приспособился к новым условиям, можно его заставить признаться в том, чего он не совершал, а если оперативник талантливый и опытный, то способен заставить даже в это поверить. Вдруг на терапевта просто и незатейливо повесили глухари в обмен на сносные условия содержания? В любом случае тебя ждет расстрел, какая разница, за сколько трупов, а так хоть поживешь по-человечески, пока суд, апелляция, то-се…

Ведь когда милиционер раскрыл серию, он молодец, а если установил, что серии, признания которой вы столько лет добивались у руководства, не существует и вместо двенадцати раскрытий получил одно плюс одиннадцать глухарей, то он, видимо, зря кушает народный хлеб.

Ирина так задумалась, что не сразу поняла, что подошла ее очередь.

– Три литра, пожалуйста, – она протянула бидон продавщице в белом фартуке и докторском колпаке, надвинутом на самые брови. Та, звякнув крышкой огромной алюминиевой фляги, трижды опустила туда половник цилиндрической формы, вмещавший ровно один литр.

Расплатившись и получив бидон, Ирина заглянула внутрь, прежде чем закрыть. Так и есть. Ради интереса она как-то замерила – уровень жидкости, если налить точно три литра, достигает горлышка вплотную, а сейчас до него оставался еще целый, как выражаются врачи, поперечный палец.

Сколько это, интересно? Миллилитров тридцать? Ерунда какая, все-таки человек не робот, если будет каждому отмерять молоко с аптекарской точностью, то до вечера не управится. Вон какая очередь змеится к цистерне, и никому не хочется весь день в ней простоять. Если сейчас Ирина заявит свои претензии на недолитые тридцать грамм, то мамочки ее просто разорвут и до конца лета будут шарахаться как от зачумленной.

Скажут, вы что, сумасшедшая, из-за такой ерунды задерживать людей? Сегодня вам не долили, а мне дали лишнего, а завтра будет наоборот. Получите вы свое, не надо тут выступать, крохоборка несчастная.

Володя с Лешей выясняли, можно ли катать бабочку в грузовике, и не хотели пока уходить с истоптанной полянки возле правления. Ирина краем глаза наблюдала, как ловко продавщица орудует своими мерными поварешками на один, половинку и четверть литра. «Нет, рука мастера дело знает, – улыбнулась она, – в нашу сторону ты ни за что не ошибешься, зато в свою уже на автомате. Чуть-чуть по чуть-чуть – и никто не заметил. И все довольны, потому что ты чистенькая, вежливая и работаешь быстро. И разбавляешь в разумных пределах. Ладно, какая мне разница! Попадешься, не дай бог, тогда и будем думать про твои преступные делишки, если мне процесс распишут. А пока и без тебя есть о чем поразмышлять».

Володя тем временем выудил из травы ржавый гаечный ключ и в восторге тянул его к лицу, вероятно, чтобы расцеловать.

– Тихо, тихо, это можно только глазками смотреть, – сказала Ирина, отбирая у сына инструмент, – домой придем, я помою и дам.

Володя скуксился, но, подумав немного, решил все-таки не плакать.

Тронулись в обратный путь.

Нет, все гипотезы о нечистых на руку ментах разбиваются о тот факт, что тела девушек были найдены только по результатам признания Кольцова. Можно, конечно, раскачать свою фантазию и предположить, что настоящий маньяк входил в состав следственной бригады и заставил Кольцова взять все на себя, но это уже паранойя и дикая дичь. В практике Ирины был прискорбный случай, когда следователь покрывал серийного убийцу и подкинул улики невиновному человеку, но тут ситуация немножко другая. «Представим, что меня задерживают по подозрению в серии убийств, – усмехнулась Ирина, – я все отрицаю, убедительных улик против меня нет, и мне надо просто пересидеть двое суток… Ладно, ладно, я не юрист, а врач и считаю, что меня могут посадить в тюрьму просто так, без веских оснований и держать там сколько заблагорассудится. Но я все равно вижу, что со мной работают то один оперативник, то другой, то следователь. И вдруг один из них в конфиденциальном разговоре предлагает мне показать, что я спрятал труп там-то и там-то, тогда-то и тогда-то. Что я делаю? Немедленно добиваюсь встречи с любым другим сотрудником правоохранительных органов и сообщаю, какие со мной тут ведут душеспасительные беседы. Если я заявлю, что меня просто били ногами, это никого особо не впечатлит, а вот когда скажу, что мне пытались дать информацию, которую мог знать только преступник и никто другой, народ насторожится. Система, конечно, прогнила насквозь, всем на все плевать, но не до такой же степени. В каждом подонке остается что-то человеческое, и спокойно посадить случайного прохожего, оставив серийного убийцу гулять на свободе, – это, наверное, как раз та грань, которую трудно перейти».

Только возле калитки Ирину осенило. Признание девушки – лучшее подтверждение вины Кольцова, ибо из всех инкриминируемых ему преступлений он категорически отрицал только убийство Василисы Барановой, и время показало, что ее действительно лишил жизни не он. Если он просто слабый и неумный человек, который брал на себя все, лишь бы не били, так он и насчет Василисы не стал бы упираться. Да, все сходится. Главное, какие молодцы следователи, что этот эпизод не включили за недоказанностью, иначе Дубову сейчас пришлось бы по-настоящему кисло.

Факты, факты, как же трудно из вас сложить стройную концепцию!

По дороге Ирина совсем забыла про гаечный ключ и надеялась, что то же самое сделал и Володя, но увы… Как только Леша, громыхая своей пластмассовой бабочкой, скрылся вместе с мамой за поворотом, Володя требовательно потянул руку к карману ее платья.

– Люч! – сказал он строго.

Пришлось, быстро поставив молоко на плитку, бежать к пожарной бочке, отмывать ключ до условно чистого состояния. На всякий случай для дополнительной стерильности Ирина протерла ключ водкой, а сверху намазала смесью горчицы и подсолнечного масла, чтобы Володя узнал горький вкус новой игрушки и больше не тянул ее в рот. Ну и от ржавчины заодно немного поможет.

Сын уселся в углу и с упоением принялся лупить ключом по колесам своего грузовика, а Ирина уставилась на кастрюлю с молоком. Белая поверхность только начала подергиваться легкой вуалью, по краям пошли мелкие пузырьки, и стало ясно, что закипит еще нескоро. Но лучше постоять лишние пять минут, чем потом полдня отмывать плитку. И, само собой, слушать мамины нотации.

Молоко не торопилось, вздыхало в кастрюле, все не решаясь закипеть, и мысли Ирины вернулись к Дубову. Бедный Анатолий Иванович, всю жизнь судил бестрепетной рукой, а перед самой пенсией познал наконец, что такое неуверенность в приговоре. Наверное, тяжело испытывать сомнения, когда нет у тебя к этому делу тренировки.

Дубов снова дал ей свои записки, настоятельно попросив изучить на выходных в поисках хоть малейшей несостыковки, хоть тени его профессиональной ошибки. Конечно, лучше было бы посмотреть само дело, но где его теперь поймаешь?

Молоко наконец вспенилось, зашумело, и Ирина быстро сдернула кастрюлю с огня.

Взгляд упал на часы. Ого, уже перевалило за полдень, пора кормить Володю и укладывать на дневной сон, во время которого надо устроить постирушку и сварить детский супчик. Времени вникать в дубовские записки, откровенно говоря, нет.

Пробежаться по верхам можно, как в прошлый раз, но сделать глубокий анализ…

Тут Ирина посмотрела в окно и увидела Гортензию Андреевну, направляющуюся с тазом клубники к бане, где у нее было оборудовано специальное кострище для приготовления варенья. А почему бы и нет? Свежий незамыленный взгляд на ситуацию никогда не помешает, а что касается глубокого анализа, то тут Гортензии Андреевне просто нет равных. Старая школа!

* * *

Я вышла замуж. Родители не одобрили моего избранника, но, честно говоря, я не ждала ничего другого. Им всегда нравилось прощать, поэтому годился любой повод сделать дочь виноватой. Я это знала и не прислушивалась к тому, что они говорили про жениха. Зря, конечно, но, с другой стороны, тогда пришлось бы принять и то, что они говорили обо мне, после чего немедленно повеситься, потому что человек с таким перечнем пороков просто не имеет права обременять собою землю.

К тому времени у меня было уже отдельное жилье, двухкомнатная квартира, доставшаяся от бабушки. Очередной щелчок по самолюбию, кстати, – ведь я не интересовала мужчин даже как девушка с жилплощадью и ленинградской пропиской, товар, вообще говоря, очень даже котирующийся на брачном рынке. Но, видимо, минусы моей внешности нивелировали эти плюсы.

У него тоже была квартира, но после свадьбы он пришел жить ко мне, оставив резвиться на свободе двадцатилетнюю сестрицу.

Я сразу поняла, что Лиля – это святое, и не вмешивалась, когда он проводил выходные у нее и отдавал ей ползарплаты. Мне было наплевать на все, что он делает.

Главное, теперь я формально была замужем, а значит, почти человек. Кто он, мой муж, что он, какие мысли в голове – какая разница! Главное, я при мужике, цель достигнута.

Чтобы сделаться полноценным членом общества, оставалось только родить ребенка. По этому поводу я испытывала смешанные чувства. С одной стороны, следовало обзавестись потомством как можно скорее, а с другой… Я чувствовала, что не хочу отрываться от работы на целый год и потом в расцвете карьеры оседать дома по малейшему чиху своего малыша. Подлые, недостойные, темные чувства, на которые не имеет права настоящая женщина! И все же они меня не покидали.

Каждый раз, когда я убеждалась, что беременность не наступила, хоть с медицинских позиций этому ничто не препятствовало, я заставляла себя огорчаться, но сердце предательски пело – ура, пронесло!

Нет, я любила детей, но, переводя взгляд со своего отражения в зеркале на мужа и обратно, я трезво оценивала шансы своего ребенка. Можно рискнуть, если точно знать, что будет мальчик, но ведь могла родиться дочь, а ее я не хотела обрекать на жалкое прозябание некрасивой девушки. Слишком хорошо знала, каково это, чтобы желать кому-то другому, тем более собственному ребенку. Зато совсем не догадывалась, от какого по-настоящему страшного бремени берегу эту нерожденную душу…

Я боялась, что муж, не дождавшись сына и наследника, бросит меня ради более плодовитой женщины, но мне и тут повезло. Хотя теперь, когда все вышло наружу, это слово следует заключить в кавычки. Так или иначе, но муж тоже не сильно мечтал о детях.

Отец его умер, когда ему было двенадцать, а Лиле пять, а мать, как я поняла из его скупых рассказов, была совершенно не бой-баба, а, наоборот, воздушное создание, мало приспособленное к грубой реальности. Утрата мужа не опустила ее на землю, поэтому освободившееся место главы семьи пришлось занять сыну, а когда мать умерла на пороге его совершеннолетия, сделаться еще и единственным кормильцем.

Так что отцовский инстинкт он удовлетворил, и даже с перебором, и теперь, в теории желая обзавестись потомством, на практике был рад пожить немного для себя.

Я была довольна. Штаны в доме прекрасно выполняли свою функцию – показывать состоятельность хозяйки дома. Ну и ладно, что уж там, с остальными функциями они справлялись тоже вполне неплохо. Поскольку я окончила медицинский вуз и читала классику, то особых тайн сексуальная сфера для меня не таила, но в целом это оказалось намного более приятным занятием, чем я думала.

Работа, быт и секс были в норме, а на остальное, к счастью, не хватало времени.

Выходные могли бы быть долгими и скучными, но то меня вызывали на работу (а то и не вызывали, я просто приезжала в отделение и распивала чаи у себя в кабинете в компании интересной книжки), то ему выпадало дежурство. Ведь все коллеги-участковые у него были женщины, для которых при двенадцатичасовом, а то и больше, рабочем дне выходные – единственный шанс повидать семью и привести дом в порядок. Так что он дежурил почти каждую субботу, а по воскресеньям обычно ездил к Лиле.

До замужества коллеги-женщины редко обсуждали со мной свою семейную жизнь. Не потому, что берегли мою невинность старой девы, чай, не девятнадцатый век на дворе, а благоразумно не хотели злить одинокую начальницу, тыкая ей в нос своим замужним статусом.

Став среди них своей, я приобщилась женских тайн, и, честно говоря, картина передо мной открылась удручающая. В теории все верили в любовь, принца и рыцаря, а на практике мужчина воспринимался в лучшем случае как некое животное, которое надо заловить, захомутать, взнуздать и стреножить. А потом для гарантии кастрировать.

Даже дети рождались не просто в любви и радости. Первый ребенок появлялся на свет, чтобы затащить мужчину в загс, второй – чтобы удержать в семье.

Умудренные опытом ветераны семейной жизни делились со мной эффективными приемами управления норовистой скотиной под названием «муж», я кивала, но пропускала эту мудрость мимо ушей. Профессия пастуха никогда меня не привлекала.

Наверное, зря. Надо было присмотреться к нему повнимательнее, контролировать, что ли… Вдруг тогда не случилось бы всего этого ужаса?

Вопрос риторический. Человек всегда переоценивает свои силы, когда думает, что в силах переделать другого человека. Заставить его притворяться – да, измениться – нет.

Потом, когда все открылось, меня спрашивали, неужели я не замечала за ним никаких странностей, подразумевая, что не могла не замечать.

Что ж, признаюсь, странности были, да. И заметила я их далеко не сразу.

Мы прожили уже больше года, когда я вдруг обратила внимание, что, когда мой муж говорит «тебе надо», он действительно имеет в виду то, что мне надо, а не то, что я должна.

Это было действительно странно, ведь от других людей я слышала «тебе надо» только в контексте «тебе надо быть скромнее, внимательнее, больше помогать по дому» (нужное подчеркнуть). Муж говорил «тебе надо купить новые сапоги». И, что совсем удивительно, покупал. И отпускал меня домой, пока он держит очередь в универмаге.

«Тебе надо отдохнуть» тоже было для меня странным выражением, так же как и «я сам схожу в магазин, а ты почитай, тебе это надо для работы».

Странной была и его искренняя радость от моего профессионального роста, и очень странным казалось мне то, что он сам готовит борщ и не попрекает меня этим.

Внезапно я поняла, что могу обсуждать с мужем свои планы и мечты, не опасаясь, что они будут немедленно осмеяны, раскритикованы и запрещены. Возможно, потому, что он был глуп и не понимал проблем во всей их полноте.

В родительском доме я лет с десяти не осмеливалась делиться не то что своими планами, а даже впечатлениями о книгах и фильмах, ведь если они не совпадали с мнением старших, мне могло крупно попасть.

А тут нет, говори, пожалуйста, что хочешь, и не получишь в ответ «не выдумывай!». Или «да что ты о себе возомнила!», «ишь куда замахнулась!».

Постепенно до меня стало доходить, что мой дом – это не минное поле, а вполне себе безопасная территория.

Это в самом деле было странное чувство, будто впервые в жизни протрезветь.

Помню, как сжималось сердце от страха, когда мне предложили стать начмедом. Как я три дня не осмеливалась сообщить мужу эту новость, все прикидывала, как ловчее ее преподнести, чтобы не слишком ущемить его самолюбие. Я была уверена, что мне скажут, что я не справлюсь, не гожусь для такой высокой должности, что у меня недостает ума и организованности, какая клиника, если я даже в квартире не могу толком порядок навести. Не исключено, прогнозировала я, предложат выбрать между семьей и работой.

Я шла на разговор как на каторгу и в итоге чуть не свалилась со стула, услышав «вот здорово! Я так за тебя рад!». От удивления я сама начала горячо убеждать его, что не справлюсь, и вообще у женщины семья должна быть на первом месте, но он быстро меня остановил, заверив, что все будет нормально, ибо я очень умная, а с бытом как-нибудь разберемся. «Ты же меня во всем поддерживаешь, и я тебя поддержу», – сказал он. Бедняга, не понимал, что моя поддержка – это продукт глубокого равнодушия. Повод поразмыслить, в каком мире мы живем, если безразличие жены воспринимается мужем как поддержка.

Не мне, конечно, давать советы, потому что жила я с, мягко говоря, не самым среднестатистическим мужиком и до самого конца не сумела распознать его сущность, но все же, мне кажется, в борьбе за свои права женщины заняли доминирующие позиции там, где этого не нужно. У всех по-разному, слава богу, но в целом воздух полнится стонами о том, что мужики обмельчали, а настоящие мужчины вовсе перевелись, рыцаря не встретишь, остались неразумные создания, которых надо держать в ежовых рукавицах.

Женщины жалуются, обзывают мужчин тряпками, а после удивляются, что даже эти тряпки не ведут их в загс. Так вот, дамы, это не инфантильная боязнь ответственности, а природный страх самца перед кастрацией. Недаром в известных мне редких семьях, где жена позволяла мужу оставаться мужиком, сыновья женились в положенный срок и с удовольствием. Нет, жизнь есть жизнь, люди все разные, и среди мужчин встречаются люди, далекие от совершенства, и глупые, и безвольные, и жестокие, и трусы. И далеко не каждому хочется позволить быть самим собой. Всякое бывает, но одно я знаю точно. Когда женщина кастрирует своего мужика, этим же серпом она сносит головы своим детям и пронзает себе сердце.

Время шло. Если верно, что счастье – это когда человек утром с удовольствием идет на работу, а вечером с радостью возвращается домой, то да, я была счастлива.

Это странное ощущение спокойствия заставило меня иначе взглянуть на мужа и увидеть в нем не жалкого неудачника, а самоотверженного врача, достойно исполняющего свой долг. Человека, которому приносить пользу людям важнее, чем достигать административных высот. Я наконец увидела не бедного туповатого студента, а настоящего мужчину, выстоявшего под ударами судьбы и исполнившего долг не только перед самим собой, но и перед сестрой. Он не сдал ее в детский дом, вырастил сам, и это безусловно было достойно уважения. И, черт возьми, я стала радоваться, что вышла замуж за такого хорошего человека. В начале семейной жизни я часто вспоминала свою первую любовь, сетовала на судьбу, что она вместо нескончаемого восторга и пылких страстей подсунула мне эту пресную рутину, но вскоре я или постарела, или поумнела, или, наоборот, отупела, но почувствовала определенную прелесть в этом прозябании без великой любви. Восторги и трепетные ожидания позабылись, а вместо них на передний план вышли воспоминания, как я пыталась угадать мысли своего принца, согласиться с ним еще до того, как он выскажет свое мнение вслух, удовлетворить все его желания. Впервые в жизни я возблагодарила судьбу за то, что она не вняла моим мольбам, ведь иначе меня ждало жалкое существование затюканной прислуги, такой же, в какую превратилась его жена, даром что проректорская дочка. Мне пришлось собственными глазами наблюдать эту метаморфозу, потому что после того, как я вышла замуж, бывший принц стал дружить семьями, и так напористо, что я просто не знала, как это прекратить.

Время шло, наши обстоятельства менялись.

Я знала, что муж работал шофером два года до поступления в институт и потом еще год, когда брал академку, и вождение является его страстью. Поэтому при первой возможности мы тряхнули скудными накоплениями (у меня был вклад на тысячу рублей к совершеннолетию, и до сих пор не представлялся случай его потратить), влезли в долги и взяли подержанные «Жигули».

Детей у нас так и не случилось. Я довольно вяло подумывала о том, не стоит ли пройти курс лечения от бесплодия, но тут Лиля вышла замуж и родила сына. К сожалению, у ребенка диагностировали ДЦП, не самую тяжелую, но все же серьезную форму. Таким детям необходим особый уход, специальные упражнения, массаж, питание, режим дня, словом, вся жизнь родителей должна быть посвящена ребенку.

Матери с этим смиряются, а отцы, к сожалению, не всегда. Муж Лили ушел, когда Никите не исполнилось еще и года.

Хоть я и мечтала только о замужестве, мне прочили большие профессиональные успехи, поэтому предложили вступить в КПСС еще в клинической ординатуре. Открытым текстом сказали, что беспартийную меня, может, и сделают завотделением, но выше должности мне уже не видать. Я не сопротивлялась, потому что в целом разделяла коммунистические идеалы и хотела построить справедливое общество, где от каждого по способностям, а каждому – по потребностям.

Прекрасные лозунги, только непонятно, если все люди братья и равны между собой, то почему это работает только в одну сторону? Почему только подрезают сверху, но не подтягивают снизу? Мне казалось, что в первую очередь надо постараться уравнять людей в том, в чем они не вольны и в чем не виноваты, то есть в болезни и здоровье. Почему не распространить коммунистический лозунг «каждому по потребностям» хотя бы на больных детей? У нас нет войны, благосостояние граждан неуклонно растет, так почему бы не сделать сносным существование детей-инвалидов и их семей? Организовать так, чтобы мать не оставалась беспомощной наедине со своей бедой, не бегала по поликлиникам, не заискивала, не совала конвертики по карманам врачей, выклянчивая путевку в санаторий, курс массажа или рецепт на дефицитное лекарство, неужели в наше время невозможно избавить такие семьи хотя бы от унижения, я не говорю о том, чтобы подарить им немножко больше радости и комфорта, чтобы хоть чуть-чуть компенсировать их увечье? Мать больного ребенка и так в аду, так неужели наше государство, которое «все во имя человека», не может протянуть ей руку помощи, сказать: «Не волнуйся, дорогая, мы сделаем все, чтобы твой ребенок был настолько здоров, насколько это возможно в его состоянии. Вот тебе необходимые препараты, вот путевка на реабилитацию, а вот пособие по уходу, на которое вы можете жить, ни в чем себе не отказывая. Будь спокойна, мы тебя не оставим».

К сожалению, реальность оказалась очень далека от этого образа. Государство не трудилось даже взыскать алименты с мужа Лили, не говоря уж о том, чтобы позаботиться о больном ребенке. Предложив Лиле сдать Никиту в интернат и услышав отказ, государство начислило ей какие-то копейки по детской инвалидности и на этом посчитало свой долг исполненным.

Не знаю, пережил бы Никита год, если бы не мои связи. Я устраивала его в хорошую больницу, добивалась назначения дефицитных антибиотиков, выпрашивала консультации профессоров, выбивала путевки в санаторий… Наверное, этим я повредила себе, потому что люди не любят, когда у них слишком много просят, но ребенок, конечно, важнее профессиональной репутации.

Многое делалось бесплатно, но не все. Например, опытный массажист приходил только за деньги, и в бассейн тоже надо было дать конвертик, чтобы Никиту зачислили в экспериментальную группу.

Ребенок требовал круглосуточного ухода, поэтому Лиля работать не могла, и нам с мужем пришлось ее содержать. Что ж, подтянули пояса. Меня никто не спросил, хочу ли я содержать чужую женщину и чужого ребенка, просто мужу в голову даже не пришло, что я не хочу. Он обожал Никиту как родного сына и думал, что я испытываю те же чувства к малышу.

А я иногда тряслась от злости, подсчитывая, сколько моих денежек утекло к Лиле, в то время как родной отец ребенка живет себе припеваючи, ведь эта дура, оказывается, даже не подавала на алименты. Иногда мне до ужаса хотелось сказать «не понимаю, почему я должна оплачивать чужую гордость», но все мы в глубине души точно знаем, что можно произносить вслух, а что нельзя.

С рождением Никиты проблема нашего бесплодия отошла на второй план. Муж считал, что мы не имеем права заводить своего ребенка, когда у нас на руках Лиля с сыном, а я просто боялась капризов генетики.

Конечно, женщина это прежде всего мать, но я утешалась жалкой мыслью, что работаю хорошо, больница расцветает, качество медицинской помощи в ней отличное, значит, живу я не совсем уж зря.

* * *

Гортензия Андреевна все выходные изучала записки Дубова и только в воскресенье вечером, когда Ирина собиралась на электричку, вынесла вердикт:

– Нет, Ирочка, это должно быть совершенно фантастическое стечение обстоятельств, чтобы этот Кольцов оказался не виноват. В его пользу свидетельствует разве что имя – Иннокентий, что по-латыни означает невинный…

– Невинный и невиновный разные понятия.

– Ну вот видите, тем более. Нет, вашему товарищу Дубову не о чем беспокоиться.

Ирина тоже так считала, но надеялась поговорить подробнее по дороге на электричку, куда Гортензия Андреевна имела обыкновение ее провожать.

Однако в этот раз вдруг собралась мама.

– Прогуляюсь, а то засиделась я за шахматной доской, – сказала она, надевая свою парадную розовую ветровку.

Украдкой вздохнув, Ирина быстро перебрала в памяти события выходных, прикидывая, за что именно мама собирается ее отчитать.

Егор простился с ней сдержанно, как и подобает взрослому человеку, а Володе не терпелось разбирать самосвал – они с Лешей в этом деле уже изрядно продвинулись, поэтому в этот раз он не стал плакать, что мама уезжает, и Ирина с легким сердцем двинулась по дороге к станции.

– Ты далеко не ходи, а то вдруг дождь, – сказала она маме.

– Ничего, не сахарная.

– Извини, что так получается, – Ирина решила предупредить атаку, – ты вынуждена развлекать детей со всего поселка…

– Да что ты, Ирочка! – мама засмеялась и приобняла дочь за талию. – Что ты! Я впервые за много лет чувствую себя живой. Ты не представляешь даже, какая это радость для меня.

– Да?

– Ну конечно! Я только и мечтаю, чтобы лето не кончилось, будто школьница… Но надеюсь, что кое-чему успею ребят научить. У Егора, кстати, отличное видение доски, я бы очень хотела, чтобы он осенью пошел в шахматный кружок.

– Ну не знаю, мам… У него же музыкалка, и в спорт я хотела какой-нибудь его отдать.

– А шахматы не спорт?

– Ну такой, специфический.

– Я просто боюсь, что сам он не будет заниматься, забросит, а задатки-то приличные.

– В тебя.

– А не смейся, я, между прочим, в детстве очень хорошо играла. Мне прочили большое будущее.

– А потом что?

Мама вздохнула:

– А что потом? Потом, Ирочка, игры кончились и началась жизнь.

– Ты не хотела заниматься?

– Наоборот! Я бы ночевала в шахматной секции, если бы только можно, но мама сказала, что это занятие не для девочек.

– Почему? – удивилась Ирина. – Я понимаю, бокс там или штанга, а шахматы-то?

– Потому что это для умных, а девочка не должна быть слишком умной, иначе ее замуж не возьмут. Вот кружок мягкой игрушки, пожалуйста, иди, в хоре пой, на здоровье. Даже штангу в принципе тягай, готовься к профессии шпалоукладчицы, но умнее мужика быть не моги. Ну вот я и прекратила. Преподаватель потом к нам домой приходил, уговаривал вернуться, обещал сделать из меня гроссмейстера, но мама его прогнала. Сказала, что не позволит сломать дочери жизнь.

– Это мы сейчас о бабушке говорим? – на всякий случай уточнила Ирина.

– О ком же еще? Знаешь, Ира, с нынешних позиций легко осуждать, мол, мракобесие, средневековье, а ведь она права была. Такими вещами если заниматься серьезно, то надо всю жизнь положить, на семью не останется. Я вижу, как ты разрываешься между домом и работой, сколько сил кладешь, чтобы все успеть, а шахматист так не может. Он должен полностью сосредоточиться на игре, если хочет победить.

Ирина улыбнулась.

– А что ты смеешься? – продолжала мама. – Это ты можешь одним полушарием мозга казнить и миловать, а другим соображать, что подкупить для борща, но шахматы, моя дорогая, такой расхристанности не терпят.

«Действительно, куда уж нам», – подумала Ирина, а вслух сказала:

– Но ты могла бы дома играть… Просто для себя.

– А ты видела, как твой папа играл? – фыркнула мама. – Я бы его громила раз за разом, а мужчины такое не терпят. Да и вообще… Я уже привыкла к другому классу игры, с любителями мне было скучно, и душу особо не хотелось бередить, сокрушаться об упущенных возможностях.

– Жаль…

– Да ну, наоборот, хорошо, не положила жизнь ради игры, а сейчас вот и выяснилось, что занималась шахматами не совсем напрасно, пригодился опыт следующим поколениям. Прекрасно сложилось.

– Ну дай бог…

– Слушай, Ира, Гортензия Андреевна задумала тебя на следующие выходные к Кириллу отпустить.

– Ой, правда?

– Правда-то правда, но я считаю это не слишком хорошей идеей.

«Ну понятно, мать уродуется с твоими детьми всю неделю, света белого не видит, а ты развлекаться поедешь… – тихонько вздохнула Ирина, – логично, что ж. Возразить нечего».

– Дорога туда слишком тяжелая для женщины в твоем положении, но дело даже не в этом, – мама нахмурилась, – просто есть вещи, которые хорошая жена предпочитает не знать.

– В смысле?

– Вдруг ты приедешь и увидишь что-то такое, что ты бы не хотела видеть?

– Мам, ну если он чувствует себя не так хорошо, как говорит, то тем более мне надо ехать.

Театрально вздохнув, мама возвела глаза к небу:

– Ты прямо как в пьесе Шварца: «Принцесса, вы так наивны, что можете сказать совершенно страшные вещи»! Я волнуюсь о том, что твой муж чувствует себя слишком хорошо. Понимаешь?

– Нет.

– Ира, у него может быть там курортный роман.

– Откуда ты взяла?

– Оттуда, что он мужчина, Ира! Они устроены иначе, чем мы, и многие вещи воспринимают по-другому, в частности измену. Кирилл выполнял опасную для жизни работу, тяжело болел, а близость смерти обостряет инстинкт размножения. Это древняя связка, записанная на подкорке, моральными принципами ты ее никак не разорвешь. Может, он и не хочет тебе изменять, но природа берет свое.

– Да нет, он ответственный человек, а не какой-то павиан.

– Вот поэтому и не езди к нему, чтобы ты могла с чистым сердцем продолжать так думать.

Ирина поежилась.

– Ира, это не потому, что он плохой, а потому что мужчина. Умная жена должна это понимать и закрывать глаза на кое-какие вещи.

– И все время подозревать, что ли?

– Не подозревать, а не исключать возможности, – мама улыбнулась и погладила Ирину по плечу, – увы, дочка, родиться женщиной – это все равно что вечный шах, то есть непрерывное нападение на твоего короля, которое невозможно остановить. Так и мечешься по доске, пока смерть мат не поставит. Я, конечно, тебя отпущу к Кириллу, но мой совет – не езди.

Ирина хотела возмутиться, что уверена в своем муже на сто процентов, и вообще политика страуса глупа и опасна, ведь если не хочешь видеть измену, то не увидишь и верности. Уже воздуха набрала и приосанилась, но вместо этого сказала:

– Хорошо, мама, я не поеду.

В электричке она собиралась поразмыслить над дубовскими записями, но вместо этого всю дорогу смотрела в окно – на то, как быстро проносятся мимо лесочки с высокими корабельными соснами, растущими из земли, покрытой рыжей хвоей, будто одеялом, на узкие извилистые речки, в которых вода кажется черной, на пруды, дачные поселки и поля, среди которых редкие деревья напоминают застывшие зеленые взрывы.

Мысли тоже проносились быстрые, смутные и отрывочные. То мамины слова казались ей полной глупостью, главным образом потому, что исходили из маминых уст, то она представляла себе, каким сексуальным вакханалиям предается Кирилл в санатории, и задыхалась от возмущения, но так же быстро оно и утихало. Действительно, Кириллу пришлось очень много пережить за последнее время, и если роман на стороне – единственная панацея, то и пусть его. Пословицу «хороший левак укрепляет брак» не просто так придумали. Потом она вспоминала, что думает не об абстрактном мужчине, а о родном муже, который тысячу раз доказывал свою любовь и верность. А также мужскую и человеческую порядочность, благодаря которой он не станет изменять, даже если захочет. Флирт – да, может быть, ухаживания, романтика какая-то ни к чему не обязывающая… В любом случае мама права, пусть порезвится на свободе перед возвращением в лоно своей большой семьи, которая вскоре, даст бог, увеличится еще на одного человека.

И очень хорошо. Она скучала по мужу, но, честно признаться, пилить три часа на автобусе по жаре не слишком улыбалось. Потом еще искать, где переночевать, не найти и провести ночь в коридоре на банкетке, а утром пилить обратно… Интересное приключение, но не для беременной женщины.

Потом Ирина стала думать про маму, пытаясь представить себе, каково это – отказаться от любимого дела только потому, что ты родилась девочкой, а не мальчиком. А что дело было любимое, видно по тому, с каким азартом мама сейчас занимается с детьми, как бережно передает им то, что знает.

Ирина, конечно, тоже росла в понимании, что не бывать ей летчиком-истребителем, космонавтом или моряком-подводником, так она и особой тяги к этим профессиям не ощущала. Но когда ты любишь какое-то дело и имеешь к нему талант, но вынуждена отказаться от своего призвания из-за общественных стереотипов… Наверное, это очень тяжело.

Перед Ириной судьба тоже вечно ставит вопрос ребром: семья или работа. Пока удается лавировать между Сциллой и Харибдой, но если жизнь предъявит жесткий ультиматум, ей будет легче, потому что она сделает выбор в пользу самых близких людей, будет знать, от чего и ради чего отказывается, а не просто пойдет на поводу у замшелых предрассудков.

Естественно, каждая девочка мечтает выйти замуж и родить детей, это даже не обсуждается, но как быть, если исполнение одной мечты оплачено отказом от другой? Причем исполняется навязанная тебе обществом, а отказываешься ты от своей, сокровенной… Или в жизни всегда так? За все приходится платить, и как знать, не была бы мама еще несчастней, сидя в одиночестве за шахматной доской?

Когда в голову Ирине полезли горькие мужененавистнические мысли, что парням судьба не ставит ультиматумов и даже дилемм, они прекрасно могут совмещать работу, семью и даже хобби, и от них требуются просто сверхъестественные усилия, чтобы разрушить свою жизнь, но каким-то чудом они все-таки умудряются это делать, – она поняла, что пора заканчивать с философией.

В понедельник начинался процесс над Смульским. В суд пришло не так много народу, как боялись Ирина с Павлом Михайловичем, зал хоть и был битком набит, но толпа не стояла на улице с плакатами в поддержку своего кумира, и на том спасибо. Явились журналисты, в том числе автор изысканно-слезоточивых очерков Евгения Багирова, чей тонкий профиль и шелковые шарфы давно уже примелькались в суде. Ирина невольно хихикнула, вспомнив, как однажды пряталась от этой настырной дамы под столом Павла Михайловича, не желая становиться героиней очерка про советскую женщину трудной судьбы. Правда, в последнее время Багирова немного отошла от изучения морально-нравственных проблем общества через призму уголовных дел, сделавшись верной приспешницей прораба перестройки Зубкова. Она часто брала у него интервью, в «Огоньке» напечатали ее восторженный очерк о достижениях Дмитрия Сергеевича на ниве демократизации, а в «Работнице» вышла слегка сусальная статья о семейной идиллии второго секретаря, какая у него простая жизнь со спартанскими привычками и супруга – крепкий тыл. Статья была слащавая и ни о чем, но в целом новаторская, до Зубкова руководители такого ранга не выставляли на всеобщее обозрение свою личную жизнь. Судя по уверенному виду Багировой, приверженность идеалам перестройки пошла ей на пользу, карьера поперла, и, наверное, это один из последних процессов, который она освещает перед покорением новых высот.

В углу зала патлатые молодые люди настраивали телекамеру. Ирина вскинулась было их прогнать, но махнула рукой. Гласность на дворе, ускорение и перестройка, народ имеет право знать, что происходит в суде, ибо суд у нас народный.

Заглянув в зал и попросив секретаря открыть окна, Ирина проследовала в свой кабинет, где под дверью ее уже ждали новые заседатели.

Ими оказались на редкость миловидная дама лет сорока в сером полосатом платье и оранжевом платочке с люрексом на шее и щуплый парень, одетый не совсем подходящим для суда образом, в джинсы и красную футболку с эмблемой «Адидас». Он так увлеченно читал журнал «Техника – молодежи», что не заметил, как Ирина открыла дверь и пригласила их войти.

Дама представилась Верой Васильевной Шаровой, мастером производственного обучения в машиностроительном техникуме, а парень, нехотя оторвавшись от журнала, сообщил, что зовут его Миша Киреев и трудится он крановщиком домостроительного комбината.

Надо признать, Павел Михайлович поступил мудро, распределив ей заседателей максимально далеких от той среды, где вращается Смульский. В интеллигентных кругах все друг друга знают, не лично, что является прямым показанием для отвода, так опосредованно, через третьи руки, что таким показанием не является. Кумовство – великая сила, всегда можно добраться до нужного человечка через общего стоматолога, директора магазина или репетитора, а добравшись, уговорить уже ничего не стоит. И упрется такой заседатель, как баран, на оправдательном приговоре, и не сдвинешь ты его. А если оба упрутся, то придется и оправдывать, ибо народные заседатели у нас обладают равными правами с судьей. Для очистки совести можно написать особое мнение, но это только зря тратить бумагу и конверт.

Слава богу, сейчас этого не стоит опасаться, ибо мастер производственного обучения и крановщик не могут иметь общего стоматолога со Смульским даже в принципе, и директору гастронома они тоже не интересны.

Странно, кстати, что в этот раз ее саму никуда не вызывали, ни в какой партком, и душеспасительных бесед не вели. Что это значит? Ну ладно забронзовевшие отцы народа, которым поперек горла стоит вся эта перестроечная суета, но второй секретарь обкома Дмитрий Сергеевич Зубков мог заступиться за своего единомышленника! Не обязательно вызывать судью Полякову в высокие кабинеты, он же демократ, мог бы и по телефону позвонить, ничего страшного. Что ж получается, Борис Витальевич сбитый летчик? Очень может быть, ведь чернорабочие перестройки тоже хотят сделаться ее прорабами. Смульский урвал свой кусок, и хватит ему. Так всегда, проложивший путь к народному счастью бывает растоптан стадом своих последователей, сломя голову несущихся в светлое будущее. А уж если он ненароком оступился, то сам бог велел смести его с дороги.

Ирина до сих пор не понимала, как относиться к Борису Витальевичу: как к преступнику или жертве цепи случайных обстоятельств?

Интересно, помогут ли заседатели принять верное решение? Судя по тому, что она в последний момент успела отобрать у Миши журнал, который он намеревался пронести в зал и читать, что называется, под партой, а Вера Васильевна все время косилась в зеркальце маленькой круглой пудреницы, большие надежды на них возлагать не стоит.

В зале все взоры обратились на Шарову, ибо она и вправду была очень хороша, а в юности, наверное, просто ослепительна. Даже пронзительно сверкающий люрекс ее не портил.

Лицо, конечно, слегка увяло, но все еще ого-го, и фигура восхитительная, как у молодой девушки. С такой внешностью становятся кинозвездами, а не мастерами производственного обучения. Ирина перевела взгляд на руки заседательницы: маникюра нет, на мизинце предательский заусенец, на безымянном широкое обручальное кольцо, а поверх него еще одно, с темным рубином в лапках. Все как у людей, благородная безвкусица.

Платье Веры Васильевны Ирина тоже знала, такие уныло висели во всех универмагах города, но на безупречной фигуре даже советский ширпотреб смотрится прилично.

На ногах Шаровой были молодежные джинсовые босоножки на маленькой платформе и с завязками на манер греческих сандалий – последний крик моды из доступного. Ирина сама присматривалась к таким, но решила не ходить как инкубаторская.

Видно, что женщина живет достойно, но небогато, как все. Интересно, знала ли она о своей редкостной красоте, мечтала о карьере артистки или невероятно удачном замужестве? Боролась ли, штурмовала театральные вузы, знакомилась с мальчиками из обеспеченных семей в надежде на выгодный брак и смирилась с простой рабочей жизнью после головокружительных взлетов и падений, как это происходит у настоящих красавиц? Или мудрые родители сразу подготовили ее к реальности, научили, что не родись красивой, красота увянет, а родись счастливой, счастье не обманет? А также что всяк сверчок знай свой шесток?

Ирина так задумалась, что чуть не забыла открыть заседание.

Началась предварительная часть. Борис Витальевич занял скамью подсудимых с достоинством, переходящим в легкую браваду. Одет он был в белую рубашку-поло с маленьким крокодильчиком на кармашке и в обманчиво простые летние брюки. Ирина присмотрелась, но не заметила ни у самого Смульского, ни у его жены рюкзака с вещами. Что это? Самонадеянность? Уверенность, что тюрьма только для простых мужиков, а такого прекрасного интеллигентного человека никогда в нее не посадят? Или все гораздо проще и Смульские оставили вещи в машине?

Адвокат у него был молодой парень, с которым Ирине еще не приходилось сталкиваться, но о котором она слышала только положительные отзывы. Действительно, молодой защитник производил хорошее впечатление, но почему Смульский, к услугам которого были все лучшие адвокаты Ленинграда, остановил свой выбор именно на нем? Большие гонорары мэтров напугали? Так вроде семья не бедствует, а сейчас не та ситуация, чтобы экономить…

Обвинителем выступал ее старый знакомый Бабкин, напыщенный и прокуренный индюк с усами, но в этот раз он, против своего обыкновения, не раздувался от праведного гнева, наоборот, вежливо улыбался участникам процесса.

Жена подсудимого оказалась дородной ухоженной дамой начальственного вида. Превосходный льняной костюм, плетеные кожаные туфли, сумочка, при виде которой у любой женщины подкосятся колени от зависти, тщательный макияж и уложенный волосок к волоску перманент. Но несмотря на то, что Смульская была одета в заоблачный дефицит, бюрократический шик выглядит одинаково и у начальниц жэков, и у министерских дам.

От потерпевшей Виктории Ткачевой была ее тетка Искра Константиновна Голубева, при виде которой у Ирины появилось смутное чувство узнавания. Где-то она уже встречала эту женщину, только вот вопрос, где и когда?

Память подвела, несмотря на все усилия, но Ирина успокоила себя тем, что, если бы в результате их встречи появились показания для самоотвода судьи, она бы лучше запомнила Искру Константиновну.

Голубева работала преподавателем в Кораблестроительном институте, а Ирину с этим заведением абсолютно ничего не связывало. Потом, имя редкое, Искра, врезалось бы в память, если бы им пришлось где-то серьезно пересекаться. Наверное, подвела среднестатистическая внешность Искры Константиновны: средних лет, среднего роста, не толстая и не худая, суровое лицо с презрительно поджатыми губами, короткая стрижка на не слишком густых волосах, – многие так выглядят.

Нет, даже если они когда-то и встречались, сейчас между ними явно нет ничего общего, значит, и самоотвод не требуется.

Закончив предварительную часть, Ирина объявила перерыв, вышла из зала и увидела Гортензию Андреевну, стоявшую у окна. Ноги подкосились от страха, но старушка уже бежала к ней, крича, что ничего страшного не случилось, с детьми и мамой все в порядке.

– Точно? – спросила Ирина помертвевшими губами.

– Точно-точно! Ирочка, не волнуйтесь, ради бога! Я ведь пришла еще до начала заседания, но, предвидя вашу реакцию, решила не заходить в зал.

– Правильно, а то я бы упала в обморок. Но, Гортензия Андреевна, если на даче ничего не случилось, то…

– Зачем я здесь, хотите вы спросить?

– Грубо, но в целом да.

– Объясню. Только нельзя ли нам где-то уединиться?

Ирина задумалась. У заседателей теоретически имелась своя комната, но практически там располагался склад всякого хлама, и по традиции нарзасы, как называли в суде народных заседателей, паслись в кабинетах судей. Формально она имеет полное право вытолкать своих и уединиться с Гортензией Андреевной, но воспринято это будет, прямо скажем, не очень хорошо. А ей с этими людьми еще вести сложный процесс, так что не стоит обострять.

Открыв дверь кабинета для Веры Васильевны и Миши, Ирина повела Гортензию Андреевну подышать воздухом на набережную.

– Когда я сказала вам, что не вижу ничего подозрительного, я не лгала, – вздохнула учительница, – в тот момент мне действительно все казалось предельно ясным, но вы, Ирочка, слава богу, пока не знаете, на что способна стариковская бессонница.

От чугунной решетки набережной пахло пылью и теплом, солнце бликовало на черной воде, свежий ветерок обдувал лицо, и совсем не хотелось думать о старости и смерти.

– В ночной тишине я еще раз перебрала известные мне обстоятельства этого дела, и вот что меня насторожило, – продолжала Гортензия Андреевна. – Наверняка существует какое-то простое и разумное объяснение, настолько очевидное, что товарищ Дубов не счел нужным указывать его в своих записках, но, исходя из той информации, которой располагаю я, непонятно, почему ваш Кольцов выдал не все тела.

Ирина пожала плечами:

– Мало ли какие идеи возникли в его больной голове. Маньяки ведь народ хитрый, но не умный. Нет, бывают исключения, конечно, но не в этот раз. Думал, что в последний момент получится выторговать себе жизнь в обмен на тела, или хотел отказаться от своего признания…

– Но не отказался? – хищно перебила Гортензия Андреевна.

– Нет.

– И даже после приговора не выдал, где тела?

– Нет, не выдал. Может, с оперчастью пытался торговаться, но нам об этом ничего не известно.

– Тогда в чем был хитрый план, Ирочка? Признался в двенадцати эпизодах, но убедительно подкрепил всего лишь пять. Почему? Вот если бы в законе было четко прописано, что за пять убийств дают срок, а за шесть – расстрел, тогда понятно, но ведь нет такой градации! От высшей меры, на которую он себе по любому наговорил, его могло спасти только самое деятельное раскаяние.

– Или психиатрический диагноз.

– Или так. Короче говоря, в его положении или выдавать все тела, демонстрируя полную лояльность, или, наоборот, молчать обо всех, чтобы потом отказаться от своих показаний на суде.

– Без найденных трупов его бы в суд никто не поволок, – мрачно заметила Ирина.

– Тем более. Очень странное поведение, вы не находите?

– Может, и вправду забыл.

– Не исключено, но какие-то уж больно мозаичные выпадения памяти. Как в фильме, тут помню, тут не помню. Я понимаю, помнит только новые эпизоды, а о первых жертвах забыл по давности. Или наоборот, психическое состояние прогрессивно ухудшалось, первые убийства врезались в память, а последние он совершал в состоянии тяжелого психического расстройства, потому не запомнил. А он как-то через одного… И вообще, Ирочка, не забывайте, что это одержимый, для которого лишение жизни человека – важнейшее событие, то, ради чего он живет. Если бы это было не так, то он бы и не убивал.

Ирина кивнула.

– Вот вы, Ирочка, ясно помните особенные дни вашей жизни? Выпускной, свадьбу, рождение детей, защиту диплома, устройство на работу, первый процесс? Можете же рассказать мне, где, когда и как все это происходило?

– Конечно.

– И дорогу к загсу покажете?

– Без проблем.

– Ну вот так же и маньяк. Или он безумец в медицинском смысле слова, убивает в состоянии острого психоза, и тогда действительно ничего не помнит, или просто нелюдь, в таком случае убийства являются ярчайшими переживаниями в его жизни и он до мелочей помнит каждое из них. В нашем же случае получается то так, то эдак.

– А вдруг уникальное явление – маньяк с приступообразным течением шизофрении? – усмехнулась Ирина.

– Да, это все объясняет, но в таком случае ему место не в камере смертников, а в больничной палате, – отрезала Гортензия Андреевна.

– И то правда.

– Всю ночь я не спала, а утром сразу бросилась на станцию, как только получила добро от Марии Васильевны. Напомните мне, кстати, купить кубок.

– Что?

– Кубок, Ирочка. Завтра Мария Васильевна устраивает турнир на звание лучшего шахматиста поселка, нужен приз. Надеюсь подыскать что-нибудь подходящее в спортивном магазине. Не кубок, так медаль. Так что оказия весьма кстати, но приехала я для того, чтобы поговорить с товарищем Дубовым.

Ирина поежилась:

– Так он, может быть, еще и не захочет с вами разговаривать.

– Может, и не захочет. Но будет, – отрезала Гортензия Андреевна, – давайте решим, как будет для вас удобнее, сказать ему, что я без спроса сунула нос в ваши бумаги, или правду?

– Правду всегда лучше.

– Я тоже так думаю.

– Только он сейчас в процессе, придется ждать…

– Ничего. Если можно, посижу у вас в зале, погляжу, как вы работаете, если это вас, конечно, не смутит.

Ирина пожала плечами. Конечно, всегда неловко, когда за твоей работой наблюдают близкие люди, но, с другой стороны, почему бы не показать Гортензии Андреевне, какой она мастер своего дела? А то старушка уже, наверное, и забывать стала, что Ирина не только мать обожаемых ею Егора и Володи, но и опытная судья.

После вводной части народ в зале заметно поредел. Люди шли на интересный спектакль, думали увидеть яркие эмоции, шокирующие признания, страстные речи, а попали на скучную бюрократическую процедуру, которая быстро надоела.

Ну и очень хорошо, что ушли, в зале хоть будет чем дышать, и Гортензии Андреевне удалось свободно устроиться.

Иногда порядок исследования доказательств принципиально важен, путаница в нем способна полностью развалить дело, но сейчас это было важно только для формирования нюансов отношения к подсудимому.

Обычно принято вначале заслушивать представителей потерпевших, но в этот раз Ирина решила оставить показания Голубевой под конец.

Из материалов дела ясно, что все свидетели настроены в пользу Бориса Витальевича, сочувствуют ему, поэтому совсем не лишним будет напомнить народным заседателям и себе самой, что убита молодая девушка, рано потерявшая родителей и за свою короткую жизнь испытавшая больше горя, чем радостей. Пусть ее тетка Искра Константиновна выскажется под конец, перед самыми прениями, расскажет, что Вика была не только преследовательница женатого мужчины, но и хорошая девочка.

Нет, все-таки она где-то видела эту Голубеву! Проходя по коридору, Ирина внимательно посмотрела в глаза Искре Константиновне, но прочла в них только равнодушие и холодность.

Похоже, знакомство было односторонним, может, дама приходила к ним в школу на профориентацию, зазывала в свою Корабелку. Вполне реально, кто только у них не перебывал в выпускном классе, даже профессора не брезговали гонять по школам и агитировать детей. Правда, полезнее было бы им ходить к детям помладше, ведь десятиклассники обычно уже знают, чему они хотят посвятить жизнь.

Вдруг в голове мелькнула смутная мысль, что-то связанное с профориентацией и показавшееся важным, но тут она вошла в зал, и мысль нырнула в глубины подсознания, не дав поймать себя за хвост.

Пора было начинать заседание.

Борис Витальевич держался очень хорошо. Спокойным тоном он сообщил, что обвинение ему понятно и свою вину он признает целиком и полностью. Так же сдержанно, с некоторой долей иронии, будто речь шла не о нем самом, а о постороннем человеке, рассказал, что Виктория слишком настойчиво навязывала ему свою дружбу и они с женой это терпели, пока она терроризировала только их, но когда та подослала хулиганов к дочери, нервы не выдержали, он поехал уговаривать Ткачеву.

– Может быть, не годится говорить об этом в зале суда, перед лицом закона, – усмехнулся Борис Витальевич, – но я был готов выполнить любые условия, лишь бы только она от нас отвязалась. Хотел сказать, что я буду следить за ее судьбой, помогу с хорошим распределением, готов был обещать даже финансовую поддержку в обмен на свое спокойствие, но, к огромному сожалению, не успел. Услышав, что я не собираюсь уходить к ней от жены, Виктория накинулась на меня как бешеная, стала оскорблять, и я оттолкнул ее. В тот момент я тоже был взбешен и не вполне контролировал свои чувства, не учел, что имею дело со слабой девушкой. Что уж там скрывать, врезал от души. Дальше я помню все немного как в тумане, потому что был буквально ошарашен тем, что девушка упала и потеряла сознание. Я тут же повез ее в приемный покой, но там врачи сказали, что уже поздно.

Смульский сглотнул, провел по лбу ладонью, наверное, искренне, но Ирине показалось, что жест этот заучен. Вообще его рассказу не хватало живости, но, с другой стороны, ничего удивительного в этом нет, ведь он сто раз повторял его оперативникам и следователю, потом адвокату. Тут не захочешь, а отшлифуешь свою речь.

Шарова спросила, не пытался ли он на месте делать искусственное дыхание, но Смульский ответил, что, поскольку не является медицинским работником, решил, что от его действий вреда будет больше, чем пользы, и самое лучшее – как можно быстрее доставить девушку врачам.

– Если бы вы только знали, как я жалею о содеянном, – произнес он с хорошо отрепетированной страстностью, – все бы отдал, лишь бы не оказаться тогда в ее дворе… Но время вспять не повернешь, случилось то, что случилось, и я готов понести за это наказание.

В его гладком рассказе зацепиться было особенно не за что, вопросов не возникло, и Ирина приступила к опросу свидетелей.

Первым свидетельское место занял сосед Виктории по лестничной клетке, благообразный старичок в серых полотняных брюках и летней рубашке навыпуск. В руках он держал соломенную шляпу-пирожок.

– Я готовился ко сну, – начал он, – открыл форточку, чтобы проветрить комнату, а сам пошел на кухню пить чай. Это было около одиннадцати вечера, возможно, получасом позже. Я услышал, как женщина кричала…

– Что именно? – уточнил адвокат.

– Неудобно произносить такие слова в приличном обществе.

– И все-таки расскажите, как помните.

– Что-то вроде «ах ты сволочь, мразь, скотина! Чтоб ты сдох!». Разумеется, я передаю это не с телеграфической точностью, но общий смысл был такой.

– То есть женщина была настроена агрессивно?

– Весьма.

– И вы не полюбопытствовали, не выглянули в окно?

Свидетель со вздохом развел руками:

– Если бы вы знали, как часто в нашем глухом дворе раздаются подобные крики… Устанешь выглядывать на каждый. Я был убежден, что слышу отголоски очередного пьяного скандала, поэтому не только не выглянул, но и прислушиваться дальше не стал. Как раз закипел чайник, и сквозь его шум мне показалось, что я слышу мужские голоса, но за это уже не поручусь. Вот и все, что я имею сказать.

– То есть во двор вы не выглядывали?

– Очень жаль, но больше я ничем не могу вам помочь.

– А что за мужские голоса вы слышали? Что они говорили? – вдруг заинтересовался заседатель Миша.

– Думаю, что мне просто показалось. В любом случае, были они или нет, слов я не разобрал. Я ведь уже очень стар, молодой человек, порой у меня шумит в ушах, а тут еще чайник… Нет, увы… Женский крик точно слышал, а в остальном не уверен. Слышал еще звук захлопывающейся дверцы машины и рев мотора, но тут тоже не уверен. Очень может быть, что я это додумал уже тогда, когда меня опрашивали милиционеры.

«Какой сознательный и ответственный свидетель», – с уважением подумала Ирина и улыбнулась старичку.

– То есть женщина вела себя агрессивно? – уточнил адвокат.

– Я не знаю, как она себя вела, но то, что я слышал, да, безусловно было похоже на агрессию.

– И вам совсем не было интересно, что происходит? – спросила Шарова.

Старичок выпрямился:

– Милостивая государыня, я не интересуюсь пьяными скандалами, за проявление которого я ошибочно принял этот крик. Повторюсь, в нашем доме это рядовое явление, правда, обычно крики доносятся из-за стены, а не с улицы. Если бы женщина кричала «помогите!», то я бы, конечно, принял меры, посмотрел в окно или вышел на улицу, а так…

На этом Ирина отпустила сознательного деда. Наверняка Викторию слышал не он один, и можно почти со стопроцентной гарантией предположить, что кто-то из обитателей дома все же выглянул в окно. Другой вопрос, что при тусклом свете одинокой лампочки над парадной он мало что разглядел в темноте, но какие-то тени видел и машину заметил. Только когда милиционеры ходили по квартирам и опрашивали людей, предпочел сказать, что ничего не знает. В самом деле, кому надо таскаться сначала к следователю, потом в суд, лишний раз привлекать внимание правоохранительных органов к своей скромной и небезупречной с точки зрения закона персоне… Гораздо проще отбрехаться, мол, моя хата с краю, ничего не знаю.

А дед молодец, проявил сознательность.

Главное, его слова подтверждают показания Смульского, а больше ничего и не требуется.

Следующим выступил декан курса Виктории Ткачевой, бесцветный мужчина лет сорока с круглыми совиными глазами. Он рассказал, что студентка Ткачева училась хорошо, в неприятности не попадала, но в то же время активной общественной жизни не вела, поэтому он плохо ее знал и посему ничего не может рассказать о ней, как о человеке. Задолженностей не имела, преподаватели характеризовали как умную и амбициозную, но несколько нелюдимую девушку, вот и все, что он имеет сообщить.

После него вызвали директора школы-интерната, где Виктория училась до поступления в институт. К сожалению, ее классная руководительница умерла несколько месяцев назад, но директор тоже неплохо помнила Вику Ткачеву.

– Трудная, трудная девочка, – сказала она со вздохом, – всего было намешано, и эгоизм, и больное самолюбие, и патологическая лживость, много всего… Анна Тимофеевна, бедняжка, натерпелась…

– Так что ж вы ее не выгнали? – вдруг резко спросила Шарова. – Школа-то престижная, родители за места в ней дерутся.

– Это, знаете ли, не так просто, выгнать ученика, – приосанилась директриса.

– Ну если Ткачева хулиганила, совершала антиобщественные поступки, почему нет?

– Нет, ну прямо до этого не доходило… Вика была умная девочка и все свои делишки проворачивала так, что невозможно было ее схватить за руку. Ах, мне порой даже страшно становилось, когда я думала, что из нее вырастет, при таком, прямо скажем, недюжинном уме и полном отсутствии морали. Анна Тимофеевна все надеялась, что с годами девочка исправится, все оправдывала ее потрясением от смерти родителей, якобы это нормально, что подростки от горя начинают творить всякую дичь.

– Но ведь и правда так бывает, – вздохнула Шарова, – в юности еще не понимаешь, почему ты должен страдать, а другие нет. Хочется мстить всем без разбора.

– В пятнадцать лет человек уже должен понимать, что нельзя вымещать зло на окружающих, – отрезала директриса, – а практика показывает, что если с ним цацкаться, то получается только хуже. Анна Тимофеевна все надеялась приголубить, отогреть, и вот результат, извольте, вырастили психопатку! Я понимаю, что о покойных плохо не говорят, но здесь все-таки суд.

– Да, конечно, в суде необходимо говорить только правду, – кивнула Ирина, – только если вы считали Викторию психопаткой, почему в таком случае вы дали ей характеристику-рекомендацию в мединститут? Ведь врач должен обладать совсем другими качествами, чем те, что вы только что перечислили.

Директриса поморщилась и поправила свой монументальный директорский начес. Ирина улыбнулась, заметив, что дамский бюрократический шик сделал их со Смульской похожими, как сестры.

– А как, по-вашему, я должна была поступить? Мозги у Ткачевой были на месте, успеваемость отличная, никаких серьезных проступков не зафиксировано… На каком основании я должна была дать ей плохую характеристику?

– Но тогда приведите хотя бы один пример психопатического поведения Виктории, – попросила Ирина.

Директриса вдруг кинула на нее такой взгляд, будто застукала за курением в школьном туалете.

– На мне целая школа-интернат, – внушительно произнесла она после поистине мхатовской паузы, – как вы думаете, есть у меня заботы кроме того, чтоб запоминать выходки одной из множества учениц, которые все, доложу я вам, далеко не ангелы.

– Есть, конечно, но вы так уверенно говорите, что Ткачева была психопаткой, что напрашивается вывод, что вы хорошо ее помните.

– Чтоб не соврать… Постойте-ка… – Директриса схватила графин, стоящий на свидетельской кафедре, налила себе воды в граненый стаканчик, поднесла ко рту, но в последний момент одумалась и пить все же не стала. – Ну вот, например, вопиющий случай. Отказалась возлагать цветы к мемориальной доске.

– Как это? – удивилась Шарова.

Ирина тоже не могла себе представить такого кощунства. Сейчас да, подобный эпатаж еще может сойти с рук и даже быть воспринят положительно, как проявление нового мышления, но три года назад о перестройке никто слыхом не слыхивал. Все мыслили по старинке, дедовским способом, и безропотно подносили букеты к мемориальным доскам и памятникам, ибо их ставили не абы кому, а только тем героям, которыми должен восхищаться всякий советский человек. Да, отказ возлагать цветы, безусловно, странный поступок.

– Просто отказалась! – гневно воскликнула директриса. – Даже не потрудилась объяснить, ну да ничего, мы быстро нашли ей замену. Потом еще у девочек вещи пропадали, и думали на нее, но раз за руку не поймали, то не буду напрасно говорить.

– А почему думали именно на нее? – спросил заседатель Миша.

– Ну как сказать… Она была очень замкнутая, нелюдимая, ни с кем близко не дружила. Такие дети часто воруют, даже не из корыстных соображений, а чтоб нагадить тем, кто не принимает их в свою компанию.

Больше директрисе сообщить было явно нечего, и Ирина отпустила ее со свидетельского места.

Приближался обеденный перерыв. Несмотря на открытые форточки, в зале становилось душновато, а предстоящий опрос Смульской займет явно больше пятнадцати минут, поэтому Ирина закрыла заседание.

Шарова с Мишей решили в обед погулять по набережной, а Ирина с Гортензией Андреевной отправились к Дубову, который благополучно завершил свой судебный процесс и теперь готовился к приему пищи, расстелив на журнальном столике льняную салфетку и расставив на ней майонезные банки, которые заботливая супруга до краев наполнила разными питательными продуктами.

Если он и был недоволен вторжением, то никак этого не показал, наоборот, склонился перед учительницей в старомодном полупоклоне.

– Гортензия Андреевна помогла мне докопаться до истины в ряде сложных дел, – сбивчиво начала Ирина, но Дубов тут же ее остановил:

– Считайте, что я этого не слышал.

– Но я не рассказывала ничего такого, что она не могла бы услышать в открытом заседании!

– Ладно, ладно. Хотите салатики? К сожалению, не имею возможности угостить вас полноценным обедом, но есть оливье и свекла с сыром.

Дубов разогревал свои банки под струей горячей воды, из-за чего постоянно имел трения с уборщицей. Летом же воду отключали, и он довольствовался холодными закусками. Ирина с Гортензией Андреевной отрицательно покачали головами.

– Как угодно. Итак, дорогая Ирина Андреевна, вы посвятили свою проницательную подругу в подробности дела Кольцова?

– Грешна.

– Что ж, поскольку я сам просил вас разобраться и не оговаривал полную конфиденциальность, то сердиться на вас у меня нет оснований, – вздохнул Анатолий Иванович, – давайте сразу перейдем к сути.

– Суть в том, что непонятен принцип, по которому Кольцов одни тела выдавал, а другие нет, – азартно перебила Гортензия Андреевна, – и как только я его пойму, то совершенно успокоюсь.

Дубов кивнул:

– Вы правы, меня это тоже смущало, как, собственно, и Ирину Андреевну, которая в первую очередь обратила внимание на это обстоятельство. Мы, конечно, замазали эту дыру штукатуркой банальных объяснений, но, как видно, дырой она от этого быть не перестала. В свою защиту хочу сказать, что в ходе процесса я уделил этому аспекту самое пристальное внимание.

– Почему? Были какие-то сомнения в виновности подсудимого? – Гортензия Андреевна хищно подалась вперед.

– Абсолютно нет. Меня волновало другое. В первую очередь мы должны соблюдать интересы правосудия, но нужно было подумать и о несчастных родственниках погибших девушек. Наверное, сознание, что убийца должным образом наказан, приносит какое-то облегчение, но, с другой стороны, расстрелять-то его можно только один раз. Гораздо большее утешение, если тут вообще можно говорить о каком-то утешении, принесла бы этим людям возможность похоронить своих близких, поставить им памятник, ухаживать за могилкой… Действия бесхитростные и простые, но они реально помогают пережить утрату. В конце концов, обнаружение тел прекратило бы этот ад безнадежного ожидания, в котором живут родители жертв Кольцова. Это понимал, между прочим, не только я, но и гособвинитель, и даже тонко намекал, что если Кольцов покажет, где спрятал тела, то можно подумать о том, чтобы сохранить ему жизнь. И я даже был готов пойти на это.

Гортензия Андреевна неодобрительно поджала губы:

– Правда? А вы не думали, что после такого приговора толпа просто разорвет маньяка?

– Я принимал это во внимание. Вообще обстановка в зале была очень тяжелая. Люди сидели все в слезах, падали в обморок, но страшнее всего было видеть родных девочек, чьи тела Кольцов не выдал. Они плакали, то угрожали, то падали перед ним на колени, всякое было. Я видел, что Кольцову самому невыносимо на них смотреть, однажды его даже вырвало, он еле успел попросить у конвоя корзину для бумаг.

– Давайте уточним, – сказала Гортензия Андреевна очень учительским голосом, – вы фактически предложили ему жизнь в обмен на тела, при этом страдания родственников вызывали в нем сильную эмоциональную реакцию, но тем не менее он не согласился показать, где спрятал остальные трупы, так?

– Так точно, – вздохнул Анатолий Иванович, – в конце концов я расценил это как хитрый план, который должен сработать на этапе апелляции.

– Настолько хитрый, что даже такой опытный судья, как вы, не сумел разгадать его? – фыркнула Гортензия Андреевна.

– И на старуху бывает проруха, – улыбнулся Дубов.

– И что? Сработал план? Уж пора бы ему было проявиться.

Дубов покачал головой и вздохнул.

– А как он объяснял свое запирательство? Ведь, как я поняла, от самих убийств он не отказывался?

– Нет. Твердил, что показал тех, которых помнил, а остальных забыл, и все.

– Даже район не называл?

– Нет. Якобы ехал наобум, не запоминая дороги, а как находил подходящее место, избавлялся от трупа, и все. Притом что на первых допросах у следователя ясно говорил, что подыскивал место для захоронения заранее. В общем да, тут слабое место, конечно, но вину Кольцова оно никак не опровергает.

– А вы не знаете, может быть, что-то произошло в жизни Кольцова или в ходе следствия? Адвокат поменялся, например? Или из близких Кольцова кто-то умер?

Дубов на секунду задумался, но тут же решительно покачал головой:

– Нет, ничего подобного. До двадцать шестого ноября Кольцов исправно давал показания, а после как отрезало. Следователь сам удивился, но так и не понял почему. Адвокат не менялся, семейные обстоятельства тоже прежние, то есть никакие. Жена отреклась от мужа немедленно после его ареста. Формально разводиться не стала, но вела себя так, будто он умер.

– Трудно ее за это винить, – вздохнула Гортензия Андреевна.

– Да уж… Впрочем, судить ее нас никто и не просит, главное, что в тюремном существовании Кольцова не возникло никаких предпосылок для столь резкой перемены. У него даже сокамерники не менялись, я узнавал.

– Он не болел?

– Чем?

– Да чем угодно! Хотя бы гриппом? Или, может, били в камере, да память ненароком и отшибли?

Дубов отрицательно покачал головой.

Они еще несколько минут поболтали о всякой ерунде, вроде того, как трудна работа следователей и судей, но, перехватив красноречивый взгляд, брошенный Анатолием Ивановичем на питательные баночки, Ирина поспешила увести Гортензию Андреевну.

До конца обеденного перерыва оставалось еще полчаса, и Ирина отправилась в гастроном через дорогу, где она иногда позволяла себе выпить молочный коктейль. Думая, что Гортензия Андреевна, и так зря протомившаяся всю первую половину погожего летнего дня в душном помещении, торопится обратно на дачу, Ирина собиралась с ней проститься, но старушка неожиданно сказала, что останется на следующее заседание.

– Да зачем?

Гортензия Андреевна улыбнулась:

– Мне так нравится смотреть, как вы работаете! Гордость переполняет сердце, как за родную дочь.

– Ну что вы…

Вошли в прохладный полуподвал гастронома. Немножко тянуло рыбой, но совсем чуть-чуть, не отбивая аппетита. Ирина заказала два коктейля. Продавщица наполнила узкий стальной стакан молоком, бросила туда два шарика мороженого и поставила в серый аппарат, который низко загудел, взбивая.

В стеклянных прилавках-холодильниках было пустовато, лежали брикеты серого льда, в которых с трудом угадывались рыбьи хвосты и плавники, в другой секции рядом с батонами любительской колбасы подтаивало сливочное масло, вот и весь ассортимент.

Тут продавщица поставила перед ними стаканы с коктейлем, Ирина сделала глоток и подумала, что, пожалуй, стыдно сокрушаться о продуктовом дефиците, когда имеешь возможность всего за одиннадцать копеек вкушать настоящий нектар богов.

– Неудобно вас задерживать, Гортензия Андреевна.

– Нет-нет, мне очень интересно. Да и Мария Васильевна от меня отдохнет. Вы сегодня планируете закончить?

– Нет, что вы! Там еще показания медиков из приемного покоя, дежурных оперов, судмедэксперта, потом прения… Два-три дня еще, а то и до конца недели засядем.

– Жаль.

– Правосудие не должно быть быстрым.

– Жаль, что завтра я не смогу приехать, потому что Мария Васильевна будет поглощена своим турниром и Володя останется на мне.

– Неужели вас заинтересовал этот процесс? Дело-то ясное.

– Скорее всего так, Ирочка. Но вы не обидитесь, если я попрошу вас завтра по ходу заседаний делать такие же заметки, как ваш коллега Дубов?

– Нет, но зачем? Что-то вас насторожило?

– А вас нет?

Ирина покачала головой.

– Дай бог, – поставив пустой стакан на специальный поднос, Гортензия Андреевна достала из-за обшлага кофточки носовой платочек и промокнула губы, – я тоже почти убеждена, что все мои догадки – не более чем пустая подозрительность выживающей из ума старухи.

– Да что вы такое говорите…

– Говорю как есть, – засмеялась учительница. – Давайте так. Я побуду до конца заседания, и, если мои подозрения укрепятся, я с вами поделюсь.

– Ну вот, теперь я буду мучиться от сознания, что пропустила что-то важное.

– Пока нет, Ирочка, так что судите спокойно.

* * *

Прежде чем нанести смертельные удары, судьба подразнила меня, дав распробовать вкус настоящего счастья. К тому времени я успокоилась и, на примере Лили увидев, на что способна человеческая судьба, перестала на нее сетовать.

Пусть мне не повезло родиться красавицей и испытать великую любовь, но в конце концов я вышла замуж и сделала неплохую карьеру, а Лиля навсегда осталась одинокой матерью больного ребенка. Она очень миловидная женщина, и характер у нее подходящий для брака, мягкий и покладистый, но мужчины со здоровыми-то детьми берут замуж неохотно, а уж у тех, у которых ребенок с ДЦП, вариантов просто нет. Ну а если вдруг существует на свете такой благородный камикадзе, то Лиля все равно никогда с ним не встретится, потому что все ее время подчинено ребенку. На свидания некогда ходить.

Мой муж иногда отпускал ее в парикмахерскую или посидеть с подружками, но ненадолго, потому что Никита боялся оставаться без матери. Я очень сочувствовала бедняге, ведь ее горькая доля научила меня не роптать на свою относительно благополучную жизнь. Мне все еще жаль было денег, утекающих к Лиле, но с каждым разом все меньше и меньше. Сколько их ни накопи, а ни на какую сумму нельзя купить здоровья и счастья, значит, нечего и жадничать.

Я все еще считала себя несчастной и обнесенной караваем житейских радостей, но вдруг стала замечать, что чувствую себя очень хорошо. Спокойно, радостно, будто протрезвела после долгого запоя длиною в жизнь или выздоровела от болезни, мучившей меня с младенчества. Черт возьми, мне становилось хорошо и приятно рядом с мужем, я скучала по нему и торопилась домой, чтобы поскорее его обнять.

Если моя первая любовь жгла меня изнутри, то чувство к мужу согревало.

Оглядываясь назад, я могу точно определить момент, когда полюбила мужа. У него были какие-то неприятности на работе, то ли он угробил очередную бабку, то ли, наоборот, к неудовольствию родных и близких, слишком отсрочил ее переход в мир иной, во всяком случае, на него настрочили жалобу. Муж, до этого купавшийся в благодарностях и почетных грамотах, не привык к такому и очень расстроился, переживал, что его могут уволить. Я по долгу службы знала, как обращаться со склочными родственниками, хотела расспросить его подробнее и подсказать, что надо делать, но вдруг поняла, что ему нужно от меня не это. Будто озарило свыше. Я просто обняла его и ничего не сказала. Даже пафосные фразы типа «вместе мы справимся» оставила при себе.

Это был странный момент единения. Очень странный, почти сверхъестественный, но он случился, когда мы стояли в кухне, крепко обнявшись, а он свободной рукой переворачивал котлеты.

С тех пор я поняла, что строки типа «вечностью дышать в одно дыханье» это не просто фигура речи, не пустая красивость, а выражение настоящих высоких чувств, которые иногда посещают людей, когда они меньше всего этого ждут.

Мы жили вроде бы каждый сам по себе, я пропадала в больнице, он – на своем любимом участке. Обедали на работе, вечером пили чай с чем бог пошлет. Он не пилил меня за невыглаженное белье, я не попрекала его незабитыми гвоздями, но парадоксальным образом у нас в доме всегда было чисто и хорошо.

Снова оговорюсь, что не мне давать советы по семейной жизни, потому что мое счастье в итоге оказалось слащавой декорацией, закрывающей такой ужас, который не приснится и во сне, но все же отмечу один важный момент: если надо подбирать слова, то не надо подбирать слова. Когда вы пытаетесь достучаться, объяснить, что вы чувствуете и почему поступили так, а не иначе, остановитесь. Любящий человек поймет вас без слов. И даже не любящий, а просто нормальный. Или даже не поймет, но допустит, что у вас есть важные резоны ваших действий и вообще не все ваши действия направлены на то, чтобы его оскорбить и обездолить. Когда вам говорят «вот если бы ты нормально объяснил»… Да что там, просто «вот если бы ты…», разворачивайтесь и уходите. Как минимум ничего не отвечайте, каши вы с этим человеком не сварите.

Мне казалось, что мы с мужем понимаем друг друга без слов. Иногда я думала, как хорошо было бы в такой теплой атмосфере родиться и расти детям, но тут судьба меня хранила. Я не знаю, как поднимала бы ребенка сейчас, если сама еле устояла на ногах после удара.

Вместо детей у нас были Лиля с Никитой. Все было подчинено тому, чтобы сделать жизнь ребенка максимально сносной, компенсировать его заболевание настолько, насколько это в принципе возможно.

«Никита держит головку», «Никита сел самостоятельно», «Никита сделал первый шаг» – то, что в других семьях происходит само собой, для нас было гигантскими достижениями, трудными победами в битве с болезнью.

Я не хотела привязываться к этому малышу. Вообще, если говорить о распределении ролей в нашем необычном семействе, то мы с мужем были для Никиты скорее как два отца, причем он более любящий и внимательный. Я была отец-добытчик, зарабатывала деньги и без конца доставала, доставала, доставала. То путевки, то специальные коляски, то импортные ноотропы, то курс массажа… Короче говоря, вклад мой в Никиту был достаточно велик, и никто не требовал, чтобы я еще и нянчилась с ребенком.

Так прошло несколько лет. Я была счастлива, иначе, чем мечтала, не так остро, но сильнее и спокойнее. А потом судьба с хохотом сорвала занавес, и мне открылась ужасающая правда.

Сначала у Никиты обнаружили болезнь крови. Лиля в один день постарела на десять лет. Узнав диагноз, она оставила Никиту с мужем, а сама приехала ко мне, выла и билась головой о стену, а я пыталась напоить ее валерьянкой. Мне очень хотелось сказать, что это, может быть, и лучше, ребенок отмучается, а у нее появится шанс выйти замуж и родить здоровое дитя. Думаю, если бы я произнесла это вслух, она бы меня убила.

Начались униженные обивания порогов. Один профессор, второй, третий, все были единодушны в том, что химиотерапии ребенок не перенесет. Точнее, шанс, что химия поможет, настолько невелик, что нет никакого смысла подвергать ослабленного ребенка дополнительным страданиям.

Про себя я соглашалась с мнением специалистов, но понимала, что мать не переубедишь, она будет сражаться за свое дитя до самого конца.

Лиля носилась по врачам как одержимая и в конце концов узнала, что у нас в НИИ онкологии проводят заключительные клинические испытания препарата, который показал огромную эффективность в эксперименте и на людях. При относительно невысокой токсичности он в сочетании с другими химиопрепаратами вызывает стойкую ремиссию.

Говоря простым языком, если Никита попадает, как говорится, «на протокол», то у него появляется серьезный шанс выздороветь.

Мы воспрянули духом, но ненадолго. Очень быстро выяснилось, что даже моих связей недостаточно, чтобы Никита попал на протокол. Наверное, это очень страшное ощущение, когда ты знаешь, что средство существует, но оно тебе недоступно, гораздо страшнее, чем когда думаешь, что спасения в принципе нет. Я не знаю, как Лиля переживала это время, потому что малодушно старалась с ней не видеться. Засиживалась на работе допоздна, якобы пытаюсь что-то сделать, и действительно листала свою записную книжку, понимая, что обзвонила всех сильных мира сего гораздо больше раз, чем позволяют приличия.

Интересно, думала я, почему в нашем социалистическом государстве, где в теории все равны и человек человеку брат, нельзя сделать всех действительно равными хотя бы в смерти? Не в том смысле, что земля всех принимает, а наоборот, использовать все достижения медицины так, чтобы каждый человек оставался жив столько, сколько возможно? Если есть шанс спасти ребенка от смертельного заболевания – надо спасти. Есть возможность подарить онкологическому больному лишний день – надо подарить. Так просто, что не о чем спорить.

Но когда советская власть провозглашала бесплатную медицину, она, видимо, просто собиралась заставить докторов работать бесплатно. Кто знал тогда, что прогресс побежит вперед семимильными шагами, появятся дорогостоящие антибиотики и противоопухолевые препараты, станут возможны сложные оперативные вмешательства, требующие такого же сложного наркоза и интенсивной терапии. До войны Бильрот, кажется, восклицал, что будет проклят тот хирург, который осмелится оперировать на органах грудной клетки, а теперь операции на сердце воспринимаются рутиной. Появляется новая аппаратура для диагностики, в частности УЗИ. Под натиском технологий отступили многие болезни, считавшиеся смертельными еще двадцать-тридцать лет назад, но такое лечение требует больших затрат, а на здравоохранение выделяется денег столько, сколько и до изобретения всех этих чудес, поэтому передовые методики доступны только по большому блату.

В случае Никиты настолько большому, что даже я не смогла найти подход. Его сопутствующая болезнь, ДЦП, делала невозможным его участие в протоколе. Он просто был неинтересен исследователям, а просто так тратить дорогой препарат коллеги, сотрудничавшие с иностранной фирмой, не собирались, и в ответ на мои осторожные намеки, что нельзя ли как-нибудь просто не заметить, что у ребенка ДЦП, только недоуменно пожимали плечами.

Лиля в эти дни была очень плоха, я судорожно искала… впрочем, сама не знаю, что я искала, просто металась из стороны в сторону, уговаривая себя, что этим я помогаю спасти ребенка.

В этой нервной обстановке мы как-то не обратили внимания на то, что мужа вызвали в милицию.

Он топил горе в работе, пахал на участке, а вечерами таксовал на нашей машинке, надеясь собрать денег на приличную взятку. Это было глупо, но все же лучше, чем просто сидеть и проклинать судьбу.

Помню, мы ложились спать и он совершенно спокойным тоном рассказал, что подвозил пару дней назад симпатичную девчонку, которая тоже хочет стать доктором, а теперь она пропала.

– Так жаль будет, если с ней случилось что-то плохое, – вздохнул он, – но я надеюсь, что просто побегает на воле и вернется.

– Дай бог, если так, – кивнула я.

Он обнял меня и сказал:

– Все-таки хорошо, что у нас с тобой нет детей.

Не стану врать, в тот момент я ничего не заподозрила.

Бывает, ты чего-то сильно боишься, избегаешь, но когда оно все-таки входит в твою жизнь, оказывается совсем не таким страшным.

Но иногда происходит и наоборот: ты не видишь беды, когда она уже стоит на твоем пороге, уже дышит тебе в лицо смрадом, уже достала топор, а тебе все еще кажется, что это милая и приятная гостья.

Так было со мной. Когда пришли с обыском, я впустила их любезно и весело, в полной уверенности, что ничего они не найдут.

Стыдно вспомнить, но я была даже рада, потому что накануне как раз сделала генеральную уборку, и теперь есть кому увидеть результаты моего труда, как у меня все сияет и блестит.

Блестеть очень скоро перестало, милиционеры бесцеремонно выворачивали ящики, выбрасывали из шкафов плечики с одеждой, трясли книги, рассыпали крупу из банок…

А я, глядя на них, думала только о том, как долго придется после них прибираться, так была уверена, что ничего компрометирующего они у нас дома не обнаружат.

Когда красивый рослый оперативник достал из кладовки сверток с бюстгальтерами, я сначала решила, что это дурацкий розыгрыш. Могла бы поручиться, что еще два дня назад никаких чужих лифчиков в моей кладовке не было, потому что перед уборкой я тщательно ее разобрала и выкинула старый хлам. Откуда они взялись? Подбросили менты? Нет, исключено, я видела, как они открыли кладовку, и заметила, что ничего из карманов не доставали.

Надо сказать, что я все детство и юность провела среди старых тряпок, и мне этого хватило с головой. Наша большая кладовка практически не использовалась по назначению, потому что была забита полуистлевшими вещами сорокалетней давности, которые периодически предлагались мне в качестве обновок. Хранились старые занавески, постельное белье, протертое до дыр, все это лежало вперемешку с битой посудой, дырявыми кастрюлями, старыми журналами и прочими полезными предметами, выбрасывать которые ни у кого рука не поднималась, потому что а вдруг пригодится. В результате пылесос нельзя было достать без риска получить по голове острым уголком старого фибрового чемодана, или рулон обоев летел прямехонько тебе в нос, но хоть он и не совпадал рисунком ни со стенами, ни с другими рулонами, отправить его на помойку все равно было нельзя. Он ждал своего звездного часа в нашей кладовке.

Пройдя такую школу, я дала себе зарок в собственном доме бестрепетно избавляться от хлама. Все, что не использовалось в хозяйстве, отправлялось в мусор, за исключением гимнастического круга «Грация». Он лежал под комодом, терпеливо ожидая, когда я начну шлифовать на нем свою талию, но увы…

Короче говоря, этих лифчиков не могло у меня быть по определению, и особенно в кладовке. Вся одежда хранилась в шкафах и нигде больше.

Странно было и то, что муж спрятал их в кладовке, исключительно моей вотчине. У него был стенной шкаф в коридоре, где он держал всякие инструменты и куда я не заглядывала. Почему бы ему не хранить свои трофеи там?

Повторюсь, я не принимала происходящее всерьез. Эти несчастные лифчики казались мне просто интересной логической загадкой, не больше, и я была ошарашена, когда мужа арестовали. И то пребывала в уверенности, что это глупое недоразумение разрешится максимум к утру.

* * *

Смульская вольготно расположилась на свидетельском месте, как на кафедре для научного доклада. Ирина не заметила у нее на лице даже тени волнения, которое обычно бывает даже у самых незаинтересованных свидетелей.

Очень сдержанно, в подобающих выражениях она рассказала о преследованиях со стороны Вики Ткачевой, которым подвергалась на протяжении года.

– Мы с мужем понимали, что стали жертвой неуравновешенной и, вероятно, не совсем здоровой девушки, поэтому старались относиться снисходительно, но всякому терпению приходит конец, – вздохнула она, – естественно, если бы сейчас у нас был выбор, мы бы предпочли терпеть и дальше ее террор, чем переживать то, что мы сейчас переживаем, но, увы, что сделано, то сделано, а со своей стороны я хочу подчеркнуть, что у Бориса Витальевича не было никакого желания причинить Виктории вред. В произошедшем есть доля и моей вины, я не должна была отпускать его к ней в таком взвинченном состоянии, но беда в том, что я и сама находилась очень далеко от точки равновесия. Сами понимаете, товарищи, мать теряет хладнокровие, когда угрожают ее ребенку.

– А почему вы не обратились в милицию? – поинтересовался заседатель Миша. – Вы же знали, кто подослал этих парней к вашей дочери, их бы быстро прижали, и Ткачева бы припухла.

Ирина многозначительно кашлянула, но Миша вряд ли понял ее намек тщательнее подбирать слова.

Протяжно вздохнув, Смульская достала носовой платочек и тщательно промокнула губы, будто после еды.

– Ах, молодой человек, – произнесла она нараспев, – хотела бы я разделять вашу веру в нашу милицию… Вы уж простите, товарищи, за прямоту, но нас бы просто подняли на смех, если бы мы обратились в отделение.

– Попытка не пытка, – хмыкнул обнаглевший Миша, – ну и поржали бы, ну и что?

Бабкин со своего места выкрикнул, что суд не гадает на кофейной гуще, подав голос, кажется, впервые за весь процесс.

«А интересно, чего это он такой покладистый? – вдруг подумалось Ирине. – Будто и не обвинитель, а так, для галочки сидит. Даже ни одной жемчужины своего фирменного юмора не выдал. Или весь его пафос и задор только для простых людей, а для небожителей вроде Смульского он будит в себе милосердие?»

Но насчет кофейной гущи он прав. Суд не рассматривает альтернативные варианты развития событий. Да, на девяносто девять процентов сотрудники отделения включили бы дурочку и мурыжили Смульских, пока бы им самим не надоела эта клоунада. Заявление бы не взяли, но Борис Витальевич с женой хотя бы пар выпустили… Хотя нет, стоп! У среднестатистического дяди Васи с тетей Машей и вправду бы не приняли заяву, но тут-то приличные люди со связями на самом верху. Господи, да им даже идти никуда не надо, просто позвонить секретарю обкома, и милиция сама прибежит через десять минут. А через пятнадцать хулиганы будут уже сидеть в обезьяннике и каяться. Смульские не хотели огласки, это верно, но разве время беспокоиться о репутации, когда в опасности твой ребенок? Тем более совесть Бориса Витальевича чиста, он с Ткачевой не спал. Взрослые люди, мадам Смульская вообще врач, доктор медицинских наук, на секундочку. Кто-кто, а она должна понимать, что на психопатов не действуют уговоры, они понимают только силу, да и то с трудом, и реагируют на происходящее не так, как обычные люди. Ведь события развивались так, что Вику уже нельзя было считать просто надоедливой влюбленной дурочкой, понятно было, что девушка больна, а без лечения любая болезнь прогрессирует. Сегодня Вика подсылает гопников, а завтра, не добившись желаемого, убивает Смульскую и ее дочь, чтобы устранить все препятствия для воссоединения с любимым. Главное получить то, что хочется, для этого все средства хороши, а на уговоры, доводы рассудка и прочий абстрактный гуманизм плевать она хотела с высокой колокольни.

Нет, на месте Смульских Ирина бы точно воспользовалась своими связями, чтобы нейтрализовать Ткачеву. Хотя, как знать, может, Борис Витальевич пожалел девочку и решил дать ей последний шанс. Собирался поставить ультиматум, мол, или ты исчезаешь из нашей жизни, или заезжаешь в психушку с пожизненным диагнозом. Выбирай! Да, скорее всего, так и было, просто прораб перестройки и адепт гласности не может публично признаться, что хотел обратиться за помощью к карательной психиатрии, которую сурово осуждал в своих речах.

– Увы, молодой человек, мне слишком хорошо известно, что, пока тебя не убили, милиция даже не почешется, – вздохнула Смульская, – вы уж простите меня, но это так. Кроме того, моя дочь тонкая, нежная, домашняя девушка, она и так пережила шок, и я боялась его усугублять, заставляя ее общаться с милицией, чьи манеры, с чем, товарищи судьи, вы не можете не согласиться, весьма далеки от деликатности.

«Видно, девушка настолько тонкая, что даже мои манеры для нее недостаточно хороши, – хмыкнула про себя Ирина, – одна мысль о посещении суда заставила ее вегето-сосудистую дистонию разбушеваться так, что потребовался больничный лист. Можно повредничать, потянуть процесс до ее выздоровления, но что-то подсказывает, что дистония не отпустит нежное создание из своих цепких лап, пока папаше не вынесут приговор».

– А это были одни и те же гопники? – спросил Миша. Видимо, тема подъездных гоп-стопов задевала какие-то струны в его сердце.

– Что вы имеете в виду, молодой человек? – Смульская приосанилась, а Ирине вдруг показалось, что она кинула на Бабкина острый начальственный взгляд. Черт знает, наверное, померещилось.

– Я спрашиваю, на вас и на вашу дочь напали одни и те же парни? – пояснил Миша.

– Господи, откуда же я знаю… Мы же в милицию не обращались.

– Но с дочкой-то наверняка обсуждали, как все было, – перебила Шарова, – и не по одному разу, неужели не сравнивали, как выглядели ваши обидчики, а как – ее?

Смульская снова промокнула рот носовым платочком.

– Товарищи судьи, прошу принять во внимание, что мы с дочерью не бабки на лавочке, чтобы по сто раз мусолить одно и то же. Я – директор научно-исследовательского института, дочь – клинический ординатор, у нас обеих хватает в жизни забот и впечатлений. Случилось и случилось, надо поскорее забыть и жить дальше, вот и все. Кроме того, от стресса мы плохо запомнили их лица, – подумав немного, Смульская добавила: – И в парадной к тому же было темно.

Адвокат уточнил, в каком состоянии Борис Витальевич поехал на встречу с Викторией. Смульская ответила, что он был взвинчен до крайности, но из последних сил держал себя в руках. На всякий случай Ирина справилась о самочувствии дочери, нет ли надежды, что девушка в ближайшие дни будет способна дать показания, но вполне ожидаемо услышала, что бедняжка очень плоха, буквально не в силах поднять голову от подушки, и доктор дает прогноз, что это затянется недели на две. Девушка слабенькая, плохо переносит жару, очень остро переживает за судьбу отца, поэтому совершенно расхворалась.

Ирина хотела сказать, что, когда действительно волнуешься за своего родителя, есть прямой смысл взять себя в руки и прийти в суд свидетельствовать в его пользу, но только пожелала слабой девушке скорейшего выздоровления.

Взглянув на часы, Ирина с удивлением поняла, что Смульская живописала свои страдания целых полтора часа. Так интересно рассказывала, что время пролетело незаметно. В принципе можно бы и продолжить, сразу вызвать Искру Константиновну, да и закончить на сегодня. А завтра выступят судмедэксперт, врач приемного покоя, дежурные оперативники, потом прения, последнее слово и приговор. И можно с чистой совестью ломать голову над загадочным молчанием Кольцова. Тут взгляд Ирины упал на Бабкина, явно изнывающего от желания покурить. Что ж, сегодня он ведет себя идеально, так почему бы не поощрить пятнадцатиминутным перерывом? Заодно зал проветрится.

Гортензия Андреевна увлеченно беседовала со своей соратницей по педагогическому цеху, директрисой школы-интерната, и кинула на Ирину взгляд, в котором ясно читался приказ ее не прерывать. Ирина вернулась к заседателям и обратилась к крановщику:

– Миша, извините меня, пожалуйста, что делаю замечание, но в суде надо следить за своей речью. Вы можете спрашивать обо всем, что вам не ясно, но без жаргонных выражений.

– Это в смысле каких? – Миша озадаченно нахмурился.

– Гопники, поржать. Есть культурные аналоги: хулиганы, посмеяться. Употребляйте, пожалуйста, их, а то секретарю трудно вести протокол.

– Постараюсь, – покладисто кивнул Миша.

– Вот и хорошо. Поймите меня правильно, я очень рада, что вы принимаете активное участие в процессе и задаете по сути верные вопросы, но форма тоже важна.

– Да это я понял, – проворчал Миша, – мне другое неясно: откуда эта гопота, если у Вики не было друзей?

«А и правда», – подумала Ирина и ободряюще кивнула молодому человеку, мол, продолжай.

– Бабка эта говорила, что Вика была одинокая, и мужик из института тоже.

– Декан курса.

– Ну да, он. Кого она могла подбить на такое опасное дело, если ни с кем не водилась?

– Договорилась с незнакомыми ребятами?

– Нет, из нормальных пацанов никто в такой блудняк не впишется, – авторитетно заявил Миша, – разве что с алкашами кончеными за бутылку сторговаться, ну так пьянь с гопотой не перепутаешь даже в полной темноте.

– Мало ли как было, – вздохнула Ирина, – мы ведь не изучали детально личность потерпевшей, может быть, у нее были друзья не из школы и не из института. Товарищи детства, так сказать, ребята с нашего двора…

– Нет, невозможно, – улыбнулась Шарова, слышавшая их разговор, – так не могло быть.

– Почему?

– Когда у девочки есть друзья-мальчики, у нее немедленно появляются подруги-девочки.

«Тоже не поспоришь», – мысленно усмехнулась Ирина и заметила:

– Только если это не отпетые уголовники, знакомство с которыми Вика тщательно скрывала, но тогда бы следователь вычислил их без особого труда.

А почему, кстати, этого не было сделано? Неужели так сложно прошерстить окружение молодой девушки, найти хулиганов и заставить их подтвердить показания Смульской? В чем загвоздка? Или то были детишки из хороших семей, которым приспичило поиграть в благородных разбойников, и следователь просто решил не портить им биографию? Но большой вопрос, стали бы такие детишки рисковать ради нелюдимой, странной и непопулярной девочки?

Однако нелюдимая-нелюдимая, а со Смульским Вика как-то познакомилась, и не факт, что, скройся Борис Витальевич с места преступления, эту связь удалось бы установить.

А как, кстати, они нашли друг друга? Листая уголовное дело, Ирина пропустила этот момент, а сегодня Смульский в своих показаниях обрисовал факт знакомства как-то невнятно. Конечно, принципиального значения это не имеет…

– Ой, знаете, что я тут подумала, – вдруг воскликнула Вера Васильевна, перебив мысли Ирины, – я же ошиблась, когда спросила про то, что они с дочкой должны были сто раз обсуждать нападение.

– Нет, все правильно, вы можете задавать любые вопросы.

– Не в этом смысле. Я как-то сбилась и забыла, что Смульский поехал к Вике сразу после того, как дочь прижали в парадной. Почему-то у меня сложилось, что прошло много времени.

Ирина нахмурилась и переспросила:

– Не поняла вас, простите.

– Создалось ложное представление, – терпеливо пояснила Вера Васильевна, – что сначала Виктория подослала парней к жене, потом подождала и, только когда убедилась, что не сработало, организовала атаку на дочь.

– Все верно, так и было.

– Да, но я не сообразила, что Смульский поехал к Виктории в тот же вечер, сразу после того, как дочку его притиснули в парадной. Почему-то я решила, что они еще пару месяцев ждали после нападения на дочь.

– Нет, сразу поехал.

– Да, а я ошиблась и спросила так, будто у матери и дочери и впрямь было время обсуждать и мусолить эти происшествия. А в реальности-то нет! Нервная дочка в ауте от нападения, а через несколько часов обе в шоке оттого, что мужа и отца арестовали за убийство. Тут проблема сходства бандитов действительно отходит на второй план.

Ирина нахмурилась, пытаясь понять, к чему клонит красивая заседательница.

– Я действительно спросила глупость, но Смульская мне ответила, будто так и надо. Понимаете? Как будто и вправду у них был промежуток все забыть и спокойно жить дальше. Но какое тут спокойно, когда папаша в тюрьме? Я так понимаю, что его сразу задержали?

– Да, конечно.

– Вот именно, мужик дома не ночевал, а утром тебе звонят с известием, сушите сухари, кормилец ваш в тюряге! Какое тут спокойствие? Она могла мне ответить, что после ареста они с дочкой думали только о том, как бы спасти Бориса Витальевича, а те дурацкие нападения перестали иметь всякое значение. Но никак не то, что она сказала.

– Может, просто решила указать нам наше место? – засмеялся Миша. – Типа не вам, быдло бестолковое, тут мне вопросы дурацкие задавать. Я белая кость, директор НИИ, так что утритесь и не вякайте.

– Скорее всего, – кивнула Ирина, – люди такого ранга часто раздражаются, когда им приходится давать показания в суде, как простым смертным. Эта оговорка ничего не значит почти наверняка, однако мне приятно видеть, с каким вниманием и ответственностью вы исполняете свой долг. Еще раз повторю, товарищи, если вас что-то настораживает, не стесняйтесь, спрашивайте у свидетелей, уточняйте у меня, ибо в нашем деле мелочей не бывает, а в конце процесса у вас должно сформироваться твердое убеждение в том, виновен подсудимый или нет и какого наказания он заслуживает.

«Вообще-то это была следователя работа, – вдруг сообразила Ирина, возвращаясь в зал, – ладно, он не захотел искать этих ребят, но выяснить, одни и те же люди напали на мать и дочь или Вика имела при себе неисчерпаемый запас гопников, он был обязан. Рассадить дам по углам, тщательно расспросить, выяснить приметы, а потом сравнить показания и сделать вывод. Азы профессии: любое утверждение должно быть как минимум проверено, а в идеале доказано. Но зачем напрягаться, когда потерпевшие – уважаемые и честные люди, посмотрите на них, разве могут такие лгать?»

Свидетельское место заняла Искра Константиновна Голубева. Ирина всегда старалась обходиться как можно мягче с представителями потерпевших, зная, что, даже когда времени прошло много, потеря оплакана и пережита, выступление в суде является тяжелым испытанием. Но тетка Виктории держалась очень хорошо. Может быть, в глубине души волновалась, но внешне сохраняла стальное спокойствие.

– Виктория попала на мое попечение в десятилетнем возрасте, после того как ее родители погибли в результате несчастного случая, – отчеканила она.

– Что с ними произошло? – спросила Шарова.

Искра Константиновна нахмурилась:

– Не думаю, что это имеет какое-то значение для рассматриваемого сейчас дела.

– И все же?

– Моя сестра вышла замуж за неподходящего во всех смыслах молодого человека и, к огромному сожалению нашей семьи, попала под его пагубное влияние. Рождение ребенка не заставило ее взяться за ум, она катилась по наклонной плоскости, и кончилось все вполне закономерно.

Ирина оторопела:

– Но родители Виктории были сбиты на пешеходном переходе грузовиком, у которого отказали тормоза. Это может произойти с самым добропорядочным человеком.

– Нет, если этот человек внимательно следит за собой и за окружающей обстановкой. Когда у тебя есть дети, надо помнить, что им нужна мать, и вести себя ответственно, а не считать ворон.

«В принципе логично, – подумала Ирина, – нечего и возразить».

– И вы взяли девочку к себе?

– Да, я исполнила свой долг, – приосанилась Искра Константиновна, – я обязана была позаботиться о дочери своей сестры, и я сделала это.

– Но почему тогда девочка жила не у вас, а в школе-интернате? – спросила Шарова.

– Так было лучше для Виктории. Это специализированная школа с углубленным изучением естественных наук, она дает не только прекрасные знания, но и официальное преимущество для поступления в медицинский институт и на некоторые факультеты университета. Попасть в эту школу – значит обеспечить себе прекрасный старт на будущее, и Виктория, будучи неглупой и амбициозной девочкой, согласилась на это.

– Понятно, но в этой школе есть только девятый и десятый классы, – вдруг подал голос Бабкин, весь процесс ведший себя так тихо, что Ирина начала забывать о его существовании, – а седьмой и восьмой Ткачева провела в самом обычном интернате. Почему она не жила у вас дома?

– А вы уверены, что имеете право задавать мне подобные вопросы? – вскинулась Голубева. – Я позаботилась о том, чтобы ребенок не голодал, был одет, обут и сыт, имел крышу над головой. Какие еще ко мне претензии могут быть?

– Помилуйте, – щегольнул Бабкин очередным нафталиновым словцом, – помилуйте, никаких претензий. Нам просто важно знать, почему Ткачева жила в интернате, а не у близких родственников.

– Родственников, – усмехнулась Голубева, – знаете, после того, как в семье появилась Вика, я поняла, откуда в народом фольклоре взялись сказки про подменышей. Дурная наследственность отца, к сожалению, дала о себе знать, плюс еще в первые годы жизни, когда закладываются основы личности, девочка не получила подобающего воспитания… В общем, можете себе представить, с чем мне пришлось столкнуться. Все поведение этого ребенка было пропитано патологической агрессией. Знаете, я человек очень терпеливый, даже снисходительный, воспитала двоих прекрасных детей и считала, что имею в этом деле опыт, но тут у меня буквально опустились руки. Я просто не понимала, откуда в ней столько злобы…

– Но ребенок только что потерял обоих родителей, – мягко заметила Шарова, – не каждый взрослый перенесет такой удар…

– Будьте уверены, я делала на это скидку. Я старалась окружить ее добротой и заботой, но все бесполезно. Как об стенку горох. В ответ на все мои потуги получала только беспросветное хамство или истерику, а порой она на ровном месте набрасывалась на меня буквально с кулаками. Понимая, что ребенок пережил горе, я терпела все эти дикие выходки, но с течением времени стала замечать, что они далеко переходят границы нормального. Впрочем, я и это бы терпела, но у меня есть своя семья, на которой присутствие Виктории сказывалось далеко не самым лучшим образом. До ее появления в нашем доме мы жили дружно, в семье царили спокойствие, лад и согласие, но Виктория устроила нам настоящий ад.

– Как это десятилетний ребенок может разрушить целую семью? – удивился Миша.

Всплеснув руками, Голубева воскликнула, что сама ни за что бы не поверила в такое, если бы не столкнулась лично.

– Она действовала как опытная разлучница, буквально натравливая нас друг на друга.

Ирина нахмурилась. Наверное, да, среди тяжелых психопатов есть и такие, чьи особенности проявляются очень рано, и обычным людям тяжело жить с человеком, сочетающим в себе лживость, жестокость, эгоизм и высокий интеллект. Такой готов ломать ближних об колено, чтобы получить свое. Очень может быть, что Голубева с мужем и детьми реально натерпелись от кукушонка, но зачем вспоминать об этом теперь? Все-таки обычно представители потерпевших соблюдают правило «о мертвых либо хорошо, либо ничего», а тут прямо поток обвинений. Видно, женщине очень сильно досталось от выходок племянницы.

– А какой-нибудь конкретный пример привести можете? – не унимался Миша.

– Что ж, извольте. В этом, к сожалению, недостатка нет, – процедила Искра Константиновна и замолчала.

– Итак, мы слушаем, – сказала Ирина, когда пауза слишком затянулась.

– Даже и не знаю, что вам сказать. Столько всего было, но я так старалась не запоминать ее подлые выходки, так гнала их из памяти… До последнего надеялась, что девочка образумится, и мы заживем дружно и хорошо.

– И все-таки. Суд рассматривает только конкретные факты.

– Ну, например, Вике, как отличнице, дали путевку на зимние каникулы в лагерь «Зеркальный». Прощаясь, я попросила ее мне написать. Мне казалось, это нормальный жест любящей тетки, которая беспокоится о племяннице и хочет получить от нее весточку. Другая девочка обрадовалась бы, приласкалась, а я что получила в ответ? Беспросветное хамство! Она, видите ли, вернется домой раньше, чем письмо дойдет!

– Так и правда, – засмеялся Миша.

– Дело не в письме, а в отношении! Это ведь даже мило, – прочитать запоздавшее письмо вместе, но жестоким и холодным людям, к сожалению, недоступны подобные переживания. Или еще показательный пример, можно сказать, вопиющий случай.

«Интересно, – хмыкнула про себя Ирина, – почему тетки за сорок так любят это выражение? Мама им кидается направо и налево, чуть что не так, у нее сразу вопиющий случай, директриса сегодня употребляла, теперь вот эта мадам. Вопиющий, слово-то такое…»

– Что смешного я сказала? – вдруг рявкнула Искра Константиновна, и Ирина поспешно стерла с лица действительно неуместную улыбку.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Знаете, как-то не хочется откровенничать, когда чужая боль для вас хиханьки да хаханьки.

– Искра Константиновна, вы обязаны давать показания, это ваш гражданский долг, – мягко заметила Ирина, – я хотела вас приободрить, вот и все, а если вам показалось, что я над вами смеюсь, прошу прощения. Это не так.

Свидетельница поджала губы.

– Продолжайте, пожалуйста, – кивнула Ирина и хотела добавить «про вопиющий случай», но испугалась, что расхохочется в голос, если произнесет это вслух, и тогда ей точно несдобровать. Жалоба в самые высокие инстанции обеспечена.

– Так что ж… Много было эпизодов, но вот показательный. Вдруг Виктории взбрело в голову, что нужна новая форма, хотя старая была еще очень приличная. Мои родные дети никогда себе не позволяли требовать, а этой вынь да положь! И наплевать, есть в семье деньги или нет, человек просто в ум не берет, что могут быть более важные расходы, чем обеспечивать ее персону. В классе над ней, видите ли, смеются! Нет, каково! Я в ее годы вообще в перелицованном мамином платье ходила, а эта требует! Разбирается еще, главное, что хочет со стоечкой, а не с отложным воротничком, и юбка в складку ей не нравится, гладить трудно. Мне денег не жаль, но уже из принципа отказала, ведь если ребенку во всем потакать, то что из него вырастет? Нельзя потворствовать капризам! Если тебе что-то трудно, значит, ты этого не умеешь, поэтому сделай не один раз, а сто раз, и станет легко. Наука никому еще не вредила.

Ирина с тоской и стыдом вспомнила про чудесную юбку-шотландку, очень красивую и модную, но по большей части висящую в шкафу именно потому, что ей лень разгладить складки.

– Ну попросил ребенок обновку, ничего особенного, – сказала Шарова.

– Не попросил, а потребовал! Притом нагло! Но это еще полбеды. Когда я отказала, знаете, что она заявила? Посмотрела на меня так, что мне стало страшно, и обещала написать на меня донос, что я ее сиротскую пенсию трачу на себя! Можете себе представить? В таком возрасте и уже полноценный шантаж!

– И что вы сделали?

– Я решила ее проучить. Бросила ей в лицо деньги и перестала с ней разговаривать. Мои дети в таких случаях через день уже просить прощения прибегали, а этой хоть бы хны. Рванула в магазин и купила себе форму, какую хотела, и ходит, радуется.

«Ну и сила духа у девочки», – подумала Ирина с восхищением.

– Разумеется, спускать это было нельзя, я сдала форму обратно в магазин и попыталась до Виктории достучаться, объяснить, что хорошее отношение важнее денег и вещей, что быть доброй и послушной девочкой гораздо важнее, чем щеголять в красивой одежде, что нужно уметь понять, когда ты не права, и попросить прощения, – но все без толку. Она устроила форменную истерику, вопила как ненормальная, требовала вернуть ей новую форму или отдать ее в детский дом. Естественно, я не собиралась делать ни того, ни другого, но Виктория объявила голодовку, тогда я поняла, что просто не справляюсь. Когда у ребенка такой трудный характер, его воспитание лучше доверить квалифицированным педагогам. Оставлять девочку дальше у себя было бы с моей стороны просто безответственно, безалаберно и нехорошо прежде всего по отношению к Вике. Я бы не сумела исправить ее характер так, чтобы ей было легко в дальнейшей жизни, а под воздействием грамотных специалистов у нее был такой шанс. Мы не отказывались от нее, пожалуйста, готовы были забирать на выходные и на каникулы, а что она предпочитала оставаться в интернате, то уж не наша вина.

– То есть вы с ней мало общались?

– Повторю, не по нашей вине. Она сама отстранилась, вообразила себе всякие ужасы, будто я о ней плохо заботилась, хотя это было совсем не так. Я искренне хотела принять ее как родную дочь, но увы, все мои потуги разбивались о патологический склад ее личности. Не удалось достучаться. Я думала, будет лучше, когда она поступит в институт, повзрослеет, какая-то мудрость появится, но, к сожалению, я ошиблась, стало только хуже. После окончания школы я готова была вновь принять ее в свой дом, несмотря на то, какую невыносимую обстановку она умела создать. Я готова была мириться с тем, что она будет натравливать всех членов моей семьи друг на друга, все же Виктория была еще очень молодая, чтобы жить одной, но она опять стала буквально шантажировать меня.

– Чем? – удивилась Ирина.

– Что, если я не отпущу ее жить самостоятельно в родительскую квартиру, она потребует освободить жилплощадь по суду.

– А там кто-то жил? – встрепенулась Шарова.

Искра Константиновна бросила на нее испепеляющий взгляд:

– Естественно, нет!

«Ну естественно, – хмыкнула про себя Ирина, – отселила ты туда взрослую дочь или сдавала хату, пока подопечная в интернате была. Чего скромничать, все так делают. Только кто-то деньги за съем кладет ребенку на книжку, а кто-то нет».

– Мне было очень жаль девочку, – вздохнула Искра Константиновна, – я убеждала ее, что она еще слишком молодая, чтобы жить одной, но Виктория была непреклонна, и я отступила. Всю жизнь сторонилась этих низких судебных дрязг.

– Похвальная позиция, – процедила Ирина, – и как дальше складывались ваши отношения?

– Да никак. Она только с праздниками нас поздравляла, и то для того, чтобы прийти салатиков поесть.

– То есть она с вами не делилась подробностями своей личной жизни?

Голубева нахмурилась:

– Вроде бы говорила, что скоро выйдет замуж за влиятельного человека…

– Называла имя?

– Нет, да я особо и не вслушивалась. Она была из таких, что соврет – недорого возьмет.

На этом Искра Константиновна покинула свидетельское место, оставив Ирину в некотором недоумении, зачем было вообще ее вызывать. Только подтвердить, что Ткачева имела проблемы по части психики? Так и это особо не удалось, многие дети ведут себя так в переходном возрасте, у Ирины с сестрой тоже бывали острые моменты, когда они мечтали попасть в интернат, а сестра так до зрелых лет мучилась вопросом, почему муж с женой может развестись, а дети с родителями нет, но очень хотелось верить, что это еще не делает их психопатками.

В общем, выступление этой свидетельницы оставило тягостное впечатление еще и потому, что Ирина так и не сумела вспомнить, где видела ее раньше.

На этой грустной ноте она закрыла заседание, надеясь попить чайку с Гортензией Андреевной и все обсудить, но старушка устремилась в спортивный магазин, до закрытия которого оставался всего час.

Жаль, конечно, но страшно подумать, что устроит мама, если Гортензия Андреевна вернется без кубка.

Заседатели тоже решили не задерживаться, стремительно удалились в погожий летний вечер, и Ирина осталась одна. Какое странное и приятное ощущение, когда тебе не надо мчаться сломя голову домой и можно спокойно сидеть на работе, сколько нужно… Так редко удается его испытать. Пожалуй, только в самом начале своего трудового пути Ирина уходила домой, когда хотела, с чувством выполненного долга, закончив все текущие дела и вволю посплетничав с сослуживцами. С рождением Егора все изменилось, окончание ее рабочего дня стало рассчитываться по формуле закрытие детского сада минус дорога. Допечатано ли решение, дописан ли приговор, никого не интересует, все бросай и несись за ребенком. Кирилл частично освободил ее, стал сам забирать детей, когда работал в первую смену, но привычка осталась. Ирина не могла сосредоточиться на работе, зная, что дети и муж сидят без присмотра, не кормленные, не обласканные. Хотя на практике они великолепно ели сами и чувствовали себя прекрасно в своей тесной мужской компании, Ирина все равно мчалась домой, будто за ней гнался призрак плохой жены и матери и хотел ее поглотить. Исключения составляли только дни, когда она надолго застревала в совещательной комнате, но тут на помощь приходила Гортензия Андреевна.

А сегодня, как в юности, вроде бы и на работе все дела переделала, и домой торопиться не надо. Приятное ощущение. По этому случаю можно даже кофейку себе заварить; хоть в ее положении врачи и не рекомендуют, но от одной чашки в день вреда не будет, а утром она еще не пила. Тем более растворимый кофе обладает мочегонным эффектом, что при беременности очень даже полезно.

Насвистывая что-то среднее между «Землей в иллюминаторе» и «Крышей дома», Ирина согрела воду, размешала в небольшом ее количестве кофейный порошок до состояния замазки и наконец наполнила чашку. Такая технология помогала избежать образования комочков. Только она села и закинула по американской манере ноги на стол, как к ней постучался Дубов.

Пришлось срочно принимать приличное положение, отчего Ирина чуть не свалилась со стула.

– Простите, Ирина Андреевна, если побеспокоил, – улыбнулся Анатолий Иванович, – а ваша приятельница…

– Поехала в спортивный магазин.

– Жаль, что не успел застать.

– Послезавтра она приедет.

– Очень хорошо. Своеобразная дама…

– Вы простите, Анатолий Иванович, если обманула ваше доверие, – начала Ирина, но Дубов перебил:

– Я уже сказал, что не стоит беспокоиться. Вы все правильно решили. Вреда она нам точно не причинит, а пользу может принести. Больше скажу, сейчас я буду рад любой помощи, потому что первый раз в жизни сомневаюсь в своем решении.

– Прямо первый-первый?

– Да, Ирина Андреевна. Я всегда выносил приговор, только когда был полностью уверен.

– Мне бы вашу убежденность, – вздохнула Ирина, и только сейчас, заметив перед собой дымящуюся чашку, вспомнила о долге гостеприимства: – Кофейку, Анатолий Иванович?

– Что ж, не откажусь, – улыбнулся Дубов, – а если хотите мою убежденность, то вот вам мой секрет. Я всегда помнил, что я человек и сужу тоже человека.

Ирина быстро приготовила еще чашку кофе тем же манером, только добавила сахара, вспомнив, что Дубов пользуется репутацией сластены. Его сентенция показалась ей бессмысленной.

Взяв чашку, Анатолий Иванович заглянул ей в глаза:

– Не поняли?

– Честно говоря, не совсем.

– Это как на войне. Ты солдат, иди убей врага. Я шел, но помнил, что я не только солдат, но и человек, и убиваю не просто врага, но человека.

«Господи, неужели он такой старый», – удивилась Ирина.

– Я человек, он человек, просто некие силы, которым нельзя сопротивляться, распорядились так, что либо он убьет меня, либо я его. Наше дело правое, а он воюет черт знает за что, но тем не менее он человек, и я не знаю, что заставило его оказаться во вражеском окопе. Точно так же и в суде. Вы судья, он подсудимый, так распорядилась жизнь, что вы решаете его судьбу, он последняя мразь на свете, все так, но помните, что вы не больше человека, а он не меньше. Вот и весь секрет.

– Спасибо, Анатолий Иванович.

– Да не за что, пользуйтесь, пока я жив. Признаюсь, мне было жаль Кольцова, но я расценил это как обычное сочувствие к подсудимому.

– А вы им сочувствуете?

– Конечно. Всем без исключения.

– Даже маньякам?

– Конечно. Им даже больше остальных. Вы можете себе представить, какой ад у них в душе творится?

Ирина покачала головой.

– Вот и я не могу. Но стараюсь помнить, что он не сам пригласил этот ад в свое сердце. А у вас что интересненького?

– Да в общем ничего особенного.

– А вид усталый.

– Последняя свидетельница попалась тяжеловатая.

– Запиралась?

– Да нет, просто грустно. Взрослый человек не сумел поддержать ребенка в трудный момент, и вырос психопат, искалеченная душа.

Дубов вздохнул:

– Так это обо всех преступниках можно сказать. Мы себя успокаиваем: социальное явление, порождение капиталистического строя, прогрессивные умы, кому очевидно, что это не так, грешат на наследственность, а я думаю, преступник – это тот, кого вовремя не удержали на краю. Если хотите, Ирина Андреевна, большая наша слабость в том, что мы очень многое перекладываем на плечи социального устройства, надеемся, что вот наступит коммунизм, и ого-го заживем… Забываем, что строй-то, может, и изменится, а сами мы останемся как были.

– Бытие определяет сознание, – улыбнулась Ирина.

– Ну так наше бытие – это семья да друзья, и за их счастье надо в первую очередь бороться не с системой, а с самим собой. Вот я в этот раз недоработал, недожал, кто виноват? Родимые пятна капитализма? Нет, я и только я, собственной персоной.

– Подождите еще себя ругать. Такая мощная доказательная база сработает при любом строе – хоть при первобытно-общинном, хоть при феодализме. Человек признался в самых страшных преступлениях, которые только можно себе вообразить…

– Да, Ирина Андреевна, я тоже поймался на этот крючок. Бывали в моей практике самооговоры, но к ним обычно прибегают для того, чтобы спасти себя от более страшной участи. Например, признаются в краже, чтобы снять с себя обвинения в убийстве, но тут-то? Когда тебя, ненавидимого всеми, расстреляют как бешеную собаку, что может быть хуже?

– В сталинские времена часто выбивали признание, да и теперь еще случается.

– Это верно, в чем только ни каялись, – вздохнул Дубов, – но вы учтите, Ирина Андреевна, тогда тройки были, порой люди на своих судах даже не присутствовали, а сейчас, слава богу, открытые процессы, и я не имею привычки затыкать подсудимым рот. Когда я спросил, понятно ли ему обвинение и признает ли он вину, никто не мешал Кольцову заявить, что его заставили признаться силой. Ну ладно, допустим, на процессе он был в шоке, но сейчас-то до него наверняка доехало, что все всерьез. Должен бы во все инстанции строчить жалобы, что заставили себя оговорить, а что-то не слышно.

– Вот именно, – поддакнула Ирина.

Дубов с неуклюжей театральностью махнул рукой:

– Ах, не утешайте меня, дорогая Ирина Андреевна! Я допустил небрежность и самонадеянность, и теперь расплачиваюсь за это мучительными сомнениями. Никто не мешал мне отправить дело на доследование, так нет! Зачем, я ведь крайне дотошный судья, вынесу приговор только по совершенно доказанным эпизодам, а остальное меня не интересует. Знаете, Ирочка, я ведь еще гордился своей проницательностью, чего делать ни в коем случае нельзя.

– Но почему?

– Нельзя видеть больше того, что вам прямо говорят факты. А я решил, что нашел интересную закономерность, ускользнувшую от следствия.

Ирина подалась вперед:

– Ого! Какую?

– Я отметил, что почти все девочки были связаны с мединститутом. Кто учился, кто посещал подготовительные курсы…

– Моя потерпевшая тоже там училась, – улыбнулась Ирина, – крупный вуз и девушек много поступает. Не так уж удивительно.

– Вот именно. А я решил, что это важно в свете того, что Кольцов тоже врач.

– Ну в принципе… Доктора же часто проходят всякие курсы повышения квалификации, посещают конференции и лекции. И вправду мог знакомиться с девочками в институте.

– Именно так я и подумал, а сейчас осенило, он же участковый терапевт, рабочая лошадка! Он все эти лекции и конференции вертел неудобно сказать где. Вы когда в районном суде работали, часто вас на конференции отпускали?

– Да не особенно.

– А в свободное время вам хотелось туда пойти?

Потупившись, Ирина призналась, что нет, не хотелось.

– Вот именно. Нечего ему было делать в институте, а я, убаюканный своей проницательностью, не додумал, не досмотрел и не дожал. Так что, Ирочка, вот вам еще один мой единственный совет, это какой уже по счету? – Дубов ухмыльнулся. – Впрочем, неважно, главное, если вам что-то не ясно – выясняйте! Если пропустите, то в девяноста девяти случаях это не будет иметь значения, но в сотом доставит много неприятных минут.

* * *

Мужа забрали, а я все еще не понимала, что происходит. Уходя, он, как, наверное, все на свете преступники, заверил меня, что это недоразумение, которое быстро выяснится, и максимум завтра к вечеру он будет дома.

Самое смешное, что я поверила. Спокойно выспалась одна, растянувшись на нашей кровати, утром позавтракала и поехала на работу в полной уверенности, что кто-кто, а мой муж преступником быть не может. Про лифчики я почти забыла, ведь что такое непонятные тряпки против моей интуиции и уверенности в любимом супруге. Я ведь умная и проницательная женщина, к тому же психиатр, и, хоть давно занимаюсь исключительно административной работой, навыки остались. Неужели я бы не разглядела в муже черты преступника?

Конечно, я совру, если скажу, что провела тот день совершенно спокойно. Нет, я вздрагивала при каждом звонке, надеясь, что это муж с сообщением, что его отпустили. Сама несколько раз набирала домашний номер, слышала длинные гудки и думала, что надо бы позвонить ему на работу, но притворялась сама перед собой, что не помню номер наизусть. У меня бы язык не повернулся сообщить главврачу поликлиники, что его участковый врач в тюрьме, да он бы мне, наверное, и не поверил.

Следующую ночь я спала уже не так хорошо. К сожалению, я совершенно не знала, что делается в таких случаях. Куда бежать, с кем добиваться встречи, как просить о свидании, в конце концов, что передать в камеру? Не апельсины же, как в больницу. Все эти простые действия были мне неведомы.

В общем-то, занимая достаточно высокий пост, я привыкла решать все проблемы если не по блату, так по знакомству, но в уголовной среде я связями не обзавелась. Могли помочь знакомства по партийной линии, но я не хотела снабжать их таким компроматом против себя самой. Я все надеялась, что ситуация разрешится благополучно и никто ничего не узнает.

Пока я сидела в растерянности, милиция сама меня нашла и вызвала повесткой. Свой визит к следователю я помню как в тумане. Стук пишущей машинки, тяжелая хрустальная пепельница, в которую я без конца стряхивала сигарету. Я не курила, но взяла, надеясь, что горький дым приведет меня в чувства. Нет, не помогло. Как сквозь вату я слышала, что мой муж признался в чудовищных убийствах, что он не только лишал жизни молодых девушек, но и глумился над их телами. В этом месте беседы я, очевидно, упала в обморок, потому что помню острый запах нашатыря.

Следователь что-то спрашивал убаюкивающим, как летний дождь, тоном, а я не слушала, потому что мне нечего было ответить ни на один его вопрос. Я ничего не знала, не замечала и не подозревала, жила с добрым и работящим человеком.

Если в любой ситуации можно найти что-то хорошее, то вот оно – мужу достался самый добросовестный следователь из всех возможных. Заметив, что я еле дышу, он отпустил меня и следующий допрос провел уже у меня дома. Только я по-прежнему твердила одно – я ничего не замечала.

Знаю, есть героические женщины, которые верят в своих мужей, несмотря ни на что. Увы, я не из таких. Когда прошел первый шок, я стала вспоминать, как муж настаивал на покупке автомобиля, хотя во всем остальном был до крайности неприхотлив. Якобы будет таксовать и быстро отобьет покупку, а мне не пришло в голову, что ездить на троллейбусе и не дергаться – то на то и выйдет. Впервые за много лет я сообразила, что после своих рейдов он приносил подозрительно мало денег. Говорил, что отдает большую часть выручки Лиле, но я никогда не проверяла, так ли это. Хорошая жена периодически устраивала бы контрольные совместные рейды, выясняла, сколько выходит в среднем за вечер, отбирала бы всю сумму до копеечки, а потом мудро распределяла бюджет, но мне всегда лень было это делать. Я неплохо зарабатывала сама и верила в честность мужа.

Надо было контролировать хотя бы финансы, тогда я бы раньше поняла, что он по вечерам не таксует, а охотится за девушками.

Порой меня будто кто-то толкал, стряхивал сонную одурь, я озиралась вокруг и думала: нет, невозможно. Это же мой родной муж, с которым мы столько ночей проспали в обнимку… Но неумолимая логика брала свое. Занимаясь наукой в студенческие годы и позже, я читала статьи иностранных авторов про составление психологических портретов преступников, кое-что запомнила и теперь вынуждена была признать, что мой муж подходил под многие критерии. Даже его спокойствие, доброжелательность и терпеливость объяснялись с точки зрения науки. Преступник поглощен своей тайной жизнью, он весь в охоте, слежке, убийствах, а существование в обществе для него только маскировка, так называемая «маска нормальности», и ему ничего не стоит изображать из себя веселого и доброго человека. Я еще удивлялась в начале нашего брака, что могу ругать его, сколько хочу, он очень редко злился в ответ. Я самонадеянно считала, это потому, что он меня любит, а в действительности ему было просто наплевать. Получили объяснение и его долгая любовь и безропотное ожидание моей благосклонности, ведь я была для него не целью, а очередной завитушкой на маске нормальности, чтобы можно было объяснить свое одиночество неразделенной любовью. Наверное, он даже расстроился немного, когда я согласилась выйти за него, но решил, что ничего, сойдет. Это открытие было щелчком по самолюбию, но по сравнению с остальными ударами судьбы я его даже не почувствовала.

А что Лиля с Никитой, спросите вы? А я отвечу, что голос крови никто еще не отменял. Да и если как следует проанализировать, любил-то он их в основном за мой счет. Легко быть заботливым братом и дядюшкой, когда жена зарабатывает больше твоего и не ограничивает тебя в средствах.

Вообще я надеялась, что Лиля придет на помощь, но куда там! Вскоре после ареста мужа Никиту все-таки взяли на протокол, и ей стало вообще не до чего. Приезжает теперь только за деньгами, а брата даже не упоминает. Я и не знаю, верит она в его виновность или нет. Про Никиту я никогда не спрашиваю, но знаю, что лечение помогает, болезнь отступает, и шанс на ремиссию очень велик. Я бы порадовалась за него, если бы остались душевные силы.

Общеизвестно, что в горку тяжелее, чем под горку. Это правда, но есть еще один нюанс. Поднимаясь вверх, ты можешь остановиться, если захочешь, а когда катишься вниз, такое уже не получится. Будешь лететь, пока не ударишься о дно. Так случилось и со мной. Как только стало известно, что муж арестован, меня вызвали в ГУЗЛ и предложили уволиться по собственному желанию. Я удивилась, отказалась было, но мне быстро объяснили, что жена безумного убийцы не имеет права занимать ответственный пост, ибо мало ли что.

Закона такого, чтобы уволить меня за неумение выбрать подходящего спутника жизни, конечно, не существовало, но я прекрасно знала, как проворачиваются такие делишки: не хочешь на волю, пойдешь в тюрьму. Злоупотребление, растрата, всегда можно что-то натянуть, было бы желание.

Может, я и поборолась бы, но злорадные взгляды коллег меня буквально обжигали. В один момент я из уважаемой семейной дамы превратилась в зачумленную жену уголовника. Меня можно было теперь презирать, фыркать, хмыкать, ухмыляться, сторониться, словом, отыгрываться за все. Это было невыносимо, и я уволилась.

Друзья, в том числе мой бывший принц, не оставляли меня, но я видела, что под маской заботы скрывается тяга к сенсации, такая же слегка нездоровая тяга, которая побуждает людей смотреть на уродства. Я предпочла уйти в тень от такого внимания и вскоре оказалась на той самой дальней обочине жизни, которой так боялась в юности. Теперь мне редко звонят даже родители, они обижены на меня за то, что я, во-первых, вышла замуж за чудовище, хотя они меня предупреждали, а во вторых, сдалась без борьбы, не стала отстаивать свое доброе имя.

Молва бежит далеко впереди человека, в приличные места меня никуда не брали, а надо было на что-то жить и кормить Лилю, вот я и устроилась в филиал ада на земле, в психоневрологический диспансер, куда шли или фанатики, или алкоголики, или такие парии, как я, которым нет места в приличном обществе.

Я так и не сумела возненавидеть мужа. У какой-то писательницы я прочла, что развод – это как ампутация, и я попыталась мысленно ампутировать его от себя, как гангренозную ногу. Остался инвалид с культей, но омертвелая конечность хотя бы не отравляет весь организм своими токсинами. Такое будущее представлялось мне в идеале, а на практике я по миллиметру резала гнилую плоть, а она прирастала обратно.

Никак не получалось вызвать в себе отвращение к нему, ярость или хотя бы злость, потому что самым мощным напряжением воображения я не могу совместить убийцу-маньяка и человека, который в моем фартуке жарил на этой самой кухне свои любимые котлеты из кулинарии. Пытаюсь заставить себя, но не могу.

Жизнь проиграна всухую, а воли уйти из нее нет. Я сижу в депрессии, этом предбаннике смерти, и жду. Хожу на работу сутки через трое, что-то ем, не чувствуя вкуса, отворачиваюсь, проходя мимо винного отдела. Много смотрю телевизор, много сплю. Из желаний осталось только одно, чтобы соседи и сотрудники на новом месте работы не догадались, чья я жена. Слава богу, муж был прописан у Лили, этот адрес и фигурировал в суде, а соседи у меня не любопытные.

Надо бы развестись, но нет сил, да и зачем суетиться, если вскоре я стану вдовой…

Но о том, как умрет мой муж, я тоже не хочу думать.

Самое грустное, что он мне снится. Мы занимаемся любовью и счастливы. Я чувствую его теплую руку, щеку со слегка отросшей щетиной и не понимаю, что это сон.

* * *

Ирине позвонил Кирилл, и они бы очень мило поболтали, если бы не качество связи, которое, очевидно, послужило прототипом игры «испорченный телефон». По обе стороны провода приходилось орать как резаным и повторять одно и то же по десять раз, чтобы собеседник получил хотя бы примерное представление о предмете. Удалось сообщить друг другу, что они в порядке, скучают, дети здоровы, Кирилл тоже поправляется и скоро станет лучше прежнего. На этой оптимистической ноте время по талончику закончилось. Ирина положила трубку, но телефон тут же зазвенел опять, и снова частыми звонками, значит, межгород.

– Да, Кирюша, – сказала она в полной уверенности, что муж не успел что-то ей сообщить.

– Это я, – Ирина узнала мамин голос.

– Что-то случилось?

– Нет, доченька, все в порядке, просто звоню узнать, как ты там.

– А Гортензия Андреевна разве еще не приехала?

– Приехала.

– Кубок привезла?

– Привезла, не волнуйся. Я вот что хотела сказать, – мама замялась.

По сравнению с деревенской почтой, откуда звонил Кирилл, связь со станции казалась просто фантастической.

– Так что случилось, мам?

– Мы с тобой так нехорошо поговорили… Насчет твоего мужа.

– Мам, да нормально все.

– Надеюсь, ты меня правильно поняла?

– Наверное, – осторожно заметила Ирина.

– А то я переживаю, что ты сидишь и волнуешься, не изменяет ли тебе Кирилл. Ира, я уверена, что нет, он честный человек и тебя любит. Отговаривая тебя ехать, я имела в виду, что хорошая жена для своего собственного спокойствия исключит даже теоретическую возможность застать мужа с другой женщиной. Даже если эта возможность равна нулю, она исключит и этот ноль.

Ирина засмеялась:

– Мам, ты знаешь, у меня голова кругом идет от высшей математики. Можно ли вообще исключить ноль? А если честно, я тут же забыла об этом разговоре.

Она осеклась, но было уже поздно, слово вылетело. Сейчас мама взовьется, как пионерский костер: «Что? Мои советы для тебя ничего не значат?»

– А, ну и хорошо. Видишь как, а я места себе не нахожу, что тебя расстроила.

– Слушай, мам, а я никак не могу вспомнить одну женщину, – быстро сказала Ирина, чтобы отойти от скользкой темы, – лицо знакомое, а где видела, бог знает. Может ты помнишь, такая Голубева Искра Константиновна. Не встречалась тебе нигде?

– Да как же не встречалась, Ира! Мы же дачу снимали в Комарове академическую, помнишь, зимой?

Ирина нахмурилась.

– Ты еще приезжала, Егор совсем маленький был? Неужели не помнишь?

– А, да-да, что-то такое было, действительно.

– И она была нашей соседкой по даче. Кошмарная баба.

– Да?

– Ну что, вспоминаешь?

– Смутно.

– Мы с тобой тогда ругались постоянно.

– Это не ориентир, мама, – невесело усмехнулась Ирина. – Мы всегда ругались.

– И то правда. Знаешь, Ира, если уж зашел у нас такой разговор… Я думала лично сказать, но по телефону даже лучше. Я ведь знаю, что вы с сестрой меня ненавидите.

– Да ну, мам, ты что!

– Знаю, знаю. Больше скажу, знала, что так будет, только когда еще вас родила. Но время такое было, со всех сторон талдычили в одно ухо, что детей необходимо воспитать достойными членами общества, а в другое – что девочка это прежде всего жена и мать. Шпалоукладчица, конечно, тоже, монтер пути, космонавт и ученый, это само собой, но прежде всего жена и мать. Я очень старалась вас воспитать так, как надо, чтобы вы замуж вышли, родили детей, получили профессию, а этого бы не вышло, стань я вас баловать да нежить.

– Какая еще нежить? – удивилась Ирина.

– В смысле нежничать. Я знала, что быть с вами строгой – это мой долг, и если вы меня возненавидите, то пусть. Не большая цена за ваше счастье.

– Мам, да с чего ты взяла, что мы тебя ненавидим! – сказав это, Ирина почувствовала, что сейчас разревется.

– Я ведь не слепая, Ирочка. Вижу, как ты со своими детьми общаешься, и понимаю, что можно было бы иначе. Был другой путь, чем без конца шуровать у вас в головах раскаленной кочергой. Но, Ира, это был такой страх ужасный… Просто дыхание перехватывало, когда я сначала за себя боялась, что не выйду замуж, потом за вас. Думала, лучше я вас по-матерински поругаю, чем муж выгонит, если вы плохими хозяйками вырастете.

Ирина всхлипнула:

– Мам, да нормально все!

– Не плачь, пожалуйста! Я не хотела тебя расстроить. Ах, Ира, если бы ты знала, как я теперь жалею, но сделанного не воротишь.

– Мам, ты сама говорила Егору, что самое главное не жалеть о неправильных ходах, а сосредоточиться на текущей позиции на доске.

– Это да, Ира, но жизнь не шахматная партия. Пройдет, и заново фигуры не расставишь. Ладно, что я, действительно… Хотела приободрить, а только хуже расстроила. Ты, дочь, не слушай, что я говорю.

Ирина всхлипнула и засмеялась.

Положив трубку, она еще немного поплакала, но это были хорошие слезы, легкие, как летний дождь.

Почему-то помнятся обиды, но хорошего-то было гораздо больше. Да, их с сестрой ругали, воспитывали без передышки, но они росли в полной безопасности. В детстве не понимали, что бывает иначе, что порой родители избивают, нанося серьезные увечья, пьют, приводя домой малознакомых и опасных людей, морят голодом и творят еще более ужасные вещи, о которых страшно даже подумать. Странно, что Ирина, когда по долгу службы столкнулась со всем этим, не возблагодарила судьбу, что росла в благополучной семье, а продолжала ковырять свои детские обидки. Мама заботилась о них с сестрой, привила все необходимые женские навыки и умения, а главное, дала высшее образование. Они с отцом содержали обеих дочек, пока те наслаждались студенческой жизнью, ни разу не заикнулись о том, что можно было бы найти какую-нибудь подработку. Это притом что бабушка ворчала, мол, нечего, ученость женщину не красит, пусть выучатся на медсестер или поваров, да и хорошо, а то никто замуж не возьмет шибко образованных. Сделаем, конечно, поправку на ветер, учтем, что в их с сестрой время девушки ходили в вуз не только и не столько за образованием, сколько за хорошей партией, и маминой целью было главным образом последнее, но все равно.

Мама выполнила свой долг по отношению к детям, а больше этого никто ни с кого спросить не может.

Умывшись холодной водой, Ирина прилегла на кровать и стала вспоминать зимнюю дачу. Сначала дело шло туговато, но мало-помалу, ухватив за кончик, она размотала весь клубок и поняла, почему память услужливо вычеркнула эти события и Искру Константиновну.

На Карельском перешейке существовал поселочек из типовых дачек, принадлежащий Академии наук, в котором каждый сотрудник этой могучей организации мог за небольшую сумму снять комнату или целый домик на определенный срок. Летом, конечно, это счастье доставалось лишь избранным, а в несезон случались окошечки, и маме предложили полдомика на январь.

Деньги были смешные, и родители согласились. В пятницу вечером приезжали, в понедельник утром уезжали, а в выходные катались на лыжах, финских санках и вообще насыщали организмы кислородом.

И все бы хорошо, но мама решила насытить не только свой, но и Иринин организм, а также годовалого внука. А для гарантии, чтобы набить их кислородом под завязку, Ирину, еще не вышедшую из декрета, запихнули вместе с сыном на эту дачу на весь срок аренды. Сопротивление, ясное дело, было бесполезно, потому что ты что, хочешь погубить ребенка в каменном мешке и газовой камере (имелся в виду город Ленинград)? Да что ты за мать после этого?

Ирина не хотела, но поехала, довольно быстро освоилась с немудрящим дачным бытом и неплохо проводила время в будни, но на выходных приезжала мама, неиссякаемый источник знаний и мудрости относительно воспитания ребенка. Все, что ни делала Ирина, было не так. Егора она или слишком кутала, он вспотеет и простудится, или одевала слишком легко, и он просто простудится, не вспотев. Перекармливала, морила голодом, слишком баловала, слишком строго наказывала, разгуливала, не пускала гулять, все эти взаимоисключающие действия Ирине удавалось совершить в течение часа, а в сутках их двадцать четыре. Обстановка сложилась напряженная, между ними искрило, и Ирина не убежала с Егором на первую электричку только потому, что боялась одна пускаться с маленьким ребенком в такую долгую дорогу.

К счастью, наступил понедельник, мама уехала, Ирина выдохнула. Но не успела она прийти в себя, как снова начались выходные, а вместе с ними и интенсивные курсы по уходу за ребенком.

Но это было еще полбеды. Масла в огонь подливала сама расстановка сил. С одной стороны, дачу сняли родители, значит, хозяйка – мама, с другой – постоянно живет Ирина, стало быть, ей и организовывать быт по своему вкусу. С третьей – она сюда вообще не просилась, доставлена угрозами и шантажом и, по сути, находится в плену. Не очень понятно, кому распоряжаться, но Ирина считала, что если с понедельника по пятницу сковородка стояла на полочке, то субботу и воскресенье она вполне может провести там же, а не в шкафчике. Мир от этого не рухнет, однако – нет! Когда Ирина в субботу протягивала руку за прихватками, то обнаруживала в привычном месте только пустоту, а прихватки висели в противоположном углу кухни, потому что надо знать основы физики, Ирина, рядом с плитой ткань отсыревает от пара и пропитывается кухонным запахом. Переставив по своему вкусу всю кухонную утварь, мама с трагическим видом принималась перемывать чистую посуду.

Ирину трясло от бессильной ярости, она еле удерживалась от того, чтобы разбить одним махом эти несчастные тарелки. Пожалуй, никогда больше она так не злилась, поэтому неудивительно, что мозг спрятал эти воспоминания в самый дальний уголок. Главное, что до мамы, кажется, тогда дошло, что она слегка перегнула палку, потому что она, любительница припомнить дочерям их прегрешения, никогда не поднимала тему того злополучного зимнего отдыха. Вот и забылось… А сейчас нахлынули воспоминания во всех подробностях, яркие, свежие, как ненадеванные платья, много лет пролежавшие в сундуке.

В другой половине дачки жила женщина средних лет с девочкой-подростком, теперь Ирина отчетливо вспомнила их. Женщина, безусловно, была Голубева, но тогда Ирине совсем не хотелось знать, как ее зовут. Поначалу Ирина даже понадеялась, что завяжутся приятельские отношения, которые помогут скоротать дачную скуку, тем более что дама довольно спокойно относилась к соседству с годовалым ребенком и замечания по поводу того, что Егорка кричит, плачет и топает, делала через раз. Но очень скоро надежды испарились. Нет, дама довольно охотно шла на контакт, но через пять минут общения Ирина чувствовала себя так, словно весь день разгружала мешки.

О чем бы ни начинала она говорить, все сводилось к тому, что общество больное, люди деградировали, опустились, потеряли моральные ориентиры, а из телевизора льется поток непристойностей, ведущий к растлению нации. Чтобы спасти народ, по версии Искры, следовало немедленно запретить на всякий случай все. Телевизор, книги, наука, все было лишнее и вело только к разврату. Вот раньше человек молился Богу, знал свое место и прекрасно жил. А сейчас вон ходят, стыд потеряли, у девок юбки до пупа, у парней патлы до пояса. «Я бы таких на конюшне порола», – заключала Искра Константиновна, ни секунды не сомневаясь в своем праве казнить и миловать. Запреты и молитвы были хороши, но только телесные наказания и публичные казни вели к спасению нации наикратчайшим путем. Кроме знания единственно правильной модели мироустройства, дама еще великолепно разбиралась в людях. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, кто перед ней, ведь ясно же, что образованный человек никогда не наденет ботинки с острыми носами, приличная женщина не отращивает когти, и вообще все встреченные Голубевой лица несли на себе печать глубокой умственной отсталости и нравственного падения.

Ирина очень быстро от нее устала, а вот мама частично разделяла передовые идеи соседки и общалась с ней не без удовольствия.

Хуже всего то, что она, видимо, посетовала, какая дочь у нее неумеха, и Голубева взяла за правило делать Ирине замечания по любому поводу, даже когда это ее совершенно не касалось.

Интересная штука жизнь, сколько нитей в ней переплетаются самым непредсказуемым образом, образуя непонятный и причудливый узор.

До Ирины только сейчас дошло, что соседкина девочка и была покойная Вика Ткачева, за убийство которой она сейчас судит Смульского.

Ирина сдавила кончиками пальцев виски, пытаясь вспомнить ее получше. Кажется, хорошенькая, стройненькая, с короткой стрижкой и задумчивыми карими глазами. Очень тихая, все время с книгой в руках, Ирина ее и не замечала, если бы не беспрерывные одергивания Голубевой. Только и было слышно «не горбись», «не сутулься», «как ты разговариваешь со старшими», «что за тон».

Однажды мама спросила Вику, какие книги та любит читать. Девочка начала рассказывать, и тут мама, очевидно заключившая с Искрой Константиновной соглашение по перекрестному изнурению детей, вдруг вскричала: «Господи, а что же у тебя так неаккуратно шарф повязан! Поправь скорее, а то ходишь как чумичка! Так что ты говорила, деточка?»

Девочка спокойно ответила: «Видимо, ничего интересного для вас, раз вы меня перебили».

Ирина мысленно восхитилась такой находчивостью и отвагой, а Голубева тут же выдала стандартный скандал «ах ты козявка, как ты смеешь хамить взрослым и меня позорить».

Мама была очень довольна, что познакомилась с такой достойной особой, но сливаться в экстазе новым подругам пришлось недолго. Как раз в тот год ленинградцев потрясло исчезновение Василисы Барановой, это событие долго являлось главным поводом досужих бесед. Маме хотелось верить, что девочка жива, просто увлеклась богемной жизнью, но вскоре наиграется и вернется домой, а Голубева… Так, минуточку…

От неожиданной мысли Ирина вскочила и быстро заходила по квартире, потому что на ногах ей всегда лучше думалось.

Как жаль, что нельзя позвонить маме и уточнить, приходится самостоятельно выскребать из амбаров памяти последние зернышки. Нет, определенно соседка похвалялась, что была знакома с Василисой… Вроде бы не близко, даже через третьи руки, но какая-то связь была, и она считала, что знает про юную художницу больше, чем среднестатистический ленинградец. Вроде бы соседка работала со второй женой отца Василисы… Или соседкин муж был троюродным братом ее школьной учительницы… Или еще что-то, в общем, связь не прямая, но суть в том, что Голубева была твердо убеждена, что Василиса мертва. И говорила об этом как о свершившемся факте. Да, именно эта уверенность и послужила поводом к разрыву. Однажды Голубева изрекла: «Что ж, судьба уберегла святую девочку, все равно она не смогла бы выжить среди этих хабалок!»

Мама тогда не смогла сдержать своего неодобрения, заметила, что мир не так уж плох, чтобы в нем не нашлось места хорошему человеку, и между подругами пробежал первый холодок.

Через несколько дней Голубева за что-то отчитывала племянницу и вдруг во всеуслышание произнесла: «Василиса погибла, святая девочка, а ты, дрянь, живешь!»

Мама заступилась за ребенка, сказала, что так нельзя, и на этом идиллия рухнула.

После ожесточенной перепалки дамы разорвали дипломатические отношения, в местах общего пользования воцарилась атмосфера ядерной зимы, а радиоактивные лучи презрения лились мощным потоком с обеих сторон. Ирина тоже попала под бойкот, но была даже рада, что соседка больше не привязывается к ней со своими бестактными замечаниями.

Ирина вздохнула. Надо же, сколько всего она забыла… Но сейчас важно то, что Голубева была уверена в смерти Василисы. Откуда-то точно знала или это просто ее склонность к безапелляционным суждениям? А самое главное, важно ли это для процесса Смульского? Скорее нет, чем да. Даже если рассмотреть самый жуткий вариант, что Искра Константиновна собственноручно лишила жизни святую девочку Василису, чтобы та не мучилась среди хабалок, это никак не связано с тем, что через десять лет Смульский неосторожно убил ее племянницу. Нет, не может быть ничего общего у этих преступлений даже в теории. Тем более что дело Барановой раскрыто, преступницы изобличены, и ничего общего с Голубевой они не имеют.

Ну и, конечно, то, что она десять лет назад отдыхала с Искрой Константиновной в одном дачном поселке, не является поводом для самоотвода. Их тогда ничего не связывало, кроме общего коридора, не связывает и сейчас. Да, скользкий немножко момент, что судья была знакома с жертвой преступления, но разве можно назвать знакомством то, что они когда-то перекинулись парой слов? Она ведь даже имени девочки не знала… Девочка и девочка.

Вдруг накрыло такое яркое воспоминание, что Ирина будто очутилась в том далеком зимнем дне.

Когда все время пребываешь в расстроенных чувствах, работа не спорится, так что ничего удивительного, что Ирина, готовя обед, порезала палец.

Нож вошел неожиданно глубоко, и кровь потекла так сильно, что Ирина даже немного испугалась. Зажала рану полотенцем, но по нему очень быстро стало расползаться красное пятно.

Внезапно на помощь пришла соседская девочка. Без лишних слов она принесла аптечку и очень ловко наложила повязку, посоветовав Ирине держать руку вверх, чтобы кровь быстрее остановилась. Оказав первую помощь, Вика так же молча и деловито доварила Иринин суп и ушла к себе.

Лечение помогло, через час только аккуратная повязка напоминала о травме, и Ирине захотелось отблагодарить ребенка. После дневного сна они с Егором пошли кататься на финских санках и позвали девочку с собой.

Ирина зажмурилась, вспоминая, как хохотал Егор, изо всех сил вцепившись в сиденье из деревянных реечек, а Вика стояла сзади на полозьях и отталкивалась ногой так сильно, что однажды чуть не потеряла сапог. Потом она сидела, а Ирина с Егором становились сзади и осторожно толкали.

Егор тянулся к девочке, и Ирина позволила им поиграть вместе, они катали снежные шары на опушке и смеялись, а тем временем вечерело, сумрак опускался на высокий еловый лес, но на дорожке уютно горели фонари, заставляя снег празднично искриться, из пансионата доносилась веселая музыка, и на душе было радостно и хорошо. Девочка бегала от Егора, увязая в снегу, он догонял, зловеще хохоча, и тогда она брала его на руки и кружила. Дети раскраснелись, глаза сверкали, и, кажется, они были так же счастливы, как и Ирина, глядя на них.

В пансионате еще работал киоск Союзпечати, она заглянула в надежде поймать какой-нибудь толстый журнал, чего, конечно, не случилось, зато обнаружились дефицитные немецкие пупсы. Девочка была уже взрослая для игры в куклы, но пупсы – совершенно другое дело. Их не зазорно любить хоть до выпускного класса.

Надо было срочно ловить момент, Ирина купила девочке пупсика, а Егору, чтобы не обидно, взяла пластмассовое ведерко с лопаткой, в которое до сих пор, кстати, играет Володя.

Очень хороший получился вечер, и Ирина думала привечать девочку и дальше, но утром Голубева, уже бывшая в конфронтации с мамой, бросила подарок ей в лицо, процедив «в подачках не нуждаемся».

Пришлось до конца отдыха обходить ребенка стороной, чтобы не ставить в неудобное положение.

Неужели и вправду девочка, с такой теплотой прижимавшая к себе Егора, так хорошо игравшая с ним и даже безропотно сносившая удары лопаткой по ногам, выросла в тяжелую психопатку? Что было истинным, тот зимний вечер или жестокое хладнокровие, с которым Вика преследовала семью Смульского?

А самый главный вопрос, не следует ли ей все же взять самоотвод? С одной стороны, вроде бы да, она знала жертву, значит, не может сохранять стопроцентную беспристрастность, а с другой – поставит в идиотское положение себя, Павла Михайловича, подсудимого и, что там скромничать, всех участников процесса. После ее самоотвода придется все заново начинать, получится суд с генеральной репетицией, а это уже совсем не то.

Повод в сущности эфемерный и является поводом только в столичных судах, а в маленьких городах, где все друг с другом если не в родстве, то в кумовстве и свойстве, подобные вещи затруднением не считаются.

Так что ничего страшного, можно сделать себе маленькую поблажку… Или это будет как раз тот не застегнутый воротничок, с которого начинается поражение целой армии? Это ведь только начни, сначала маленькую, потом большую, а что дальше? Взятки? Злоупотребление служебным положением?

Коготок увяз, всей птичке пропасть, короче говоря.

Павлу Михайловичу надо повиниться, по идее, но этим она просто перевалит проблему на его начальственные плечи…

Наверное, лучше сначала посоветоваться с Дубовым, он лучше всех умеет жить по правилам.

Приняв такое решение, Ирина легла в постель, надеясь, что быстро уснет, ибо час поздний, но, как часто бывает после насыщенных событиями дней, впала в странное состояние между сном и бодрствованием, когда ты вроде бы сознаешь себя и окружающую реальность, но не вполне ею управляешь. В голове теснились разные мысли, накатывали воспоминания. То с неожиданной ясностью появлялся перед глазами интерьер той съемной дачи вплоть до казенного покрывала на казенной армейской кровати, то Вика Ткачева снова кружила под фонарем ее сына, не зная, какая короткая и грустная уготована ей жизнь, то вспоминались жалобы Смульской на то, как она страдала от преследования соперницы…

А потом ясно, как в телевизоре, возникло радостное и смущенное лицо Вики, когда она получила из рук Ирины коробку с пупсом.

Уже проваливаясь в сон, Ирина подумала, что Вика была очень похожа на молодую Одри Хэпберн, как и жертвы маньяка Кольцова, но это уже, конечно, наступила паранойя, обычный результат долгих и бесплодных размышлений над тем, чего не знаешь.

Специально придя на работу пораньше, Ирина обрадовалась, увидев, что дверь кабинета Анатолия Ивановича приоткрыта, и сразу постучалась к нему.

Дубов пригласил, но тут же вручил кружку и слабым голосом попросил принести ему водички из туалета.

Ирина сбегала, полагая, что он хлопочет насчет чая, но Дубов, приняв кружку, тут же осушил ее в три глотка.

– Сырая же вода! – воскликнула Ирина.

– Ничего, ничего, так даже лучше, – Анатолий Иванович прижал холодный фарфоровый бок к виску и тихонько застонал, – похоже, Ирина Андреевна, придется вам искать нового председателя общества трезвости, а меня, недостойного, пора гнать с этого поста.

– Что вы, Анатолий Иванович!

– Гнать, – повторил Дубов с чувством, – гнать поганой метлой.

– Еще водички?

– Ох, будьте добры…

Ирина снова сбегала в туалет. Эту кружку Дубов уже смаковал, значит, дела его пошли на лад.

– Вы моя спасительница! Но к сути. Я ведь вчера не просто так себе позволил. Поехал к следователю по делу Кольцова выяснять подробности, а там уж он, гад, меня и напоил. Ну и не зря страдал, кое-что выяснил. – Тут Дубов сделал эффектную паузу, то ли интриговал Ирину, то ли похмелье еще не отпустило его.

– И?

– Мы максимально точно восстанавливали в памяти подробности и в итоге нашли только одну закономерность. Весьма интересную закономерность, должен отметить.

– Не томите.

– Кольцов закрылся вскоре после того, как умер психиатр Петровский, который с ним работал и, собственно, благодаря которому было получено признание.

Ирина тряхнула головой, отгоняя дежавю. Один психиатр-маньяк в ее практике уже был, сколько можно?

– То есть вы хотите сказать, – вкрадчиво начала она, – что Петровский каким-то образом заставил Кольцова взять на себя свои собственные преступления?

– Ничего себе у вас фантазия работает, Ирина Андреевна! Я бы посмеялся, если б сегодня мог.

– А что тогда?

– Разрешите мне сохранить этот поворот для своей будущей книги, а в реальности, думаю, все попроще. Петровский благотворно влиял на Кольцова, вот и все. Не исключаю, что Иннокентий Михайлович в спокойные периоды стыдился своих преступных действий и загонял воспоминания о них в самые дальние уголки памяти, откуда их можно было извлечь только с помощью специальных техник, гипноза, например, которым Петровский владел на самом высоком уровне.

– Ну да, ваша версия определенно логичнее, – промямлила Ирина.

– Жаль, что нам остается только гадать, у него теперь не спросишь.

– А что с ним случилось?

– Инфаркт. К сожалению, мы стареем, а сердечно-сосудистые заболевания молодеют. Лучше бы наоборот, но против природы не поспоришь. А вы разве не слышали о его смерти, это же такая трагедия… Инфаркт произошел, когда он был за рулем. И без того ехал на приличной скорости, а рефлекторно еще надавил на педаль газа, врезался в столб, и так получилось, что еще супругу с собой на тот свет забрал. Она рядом сидела.

– Что вы говорите!

– Да, страшная история… Хорошо хоть у них не было детей, сирот не осталось. В общем, Ирина Андреевна, не беспокойтесь на этот счет и не выдумывайте всякую жуть. Я немного знал Евгения Степановича, это был умнейший человек, очень квалифицированный и ответственный специалист, но главное, у него безупречное алиби. В течение трех лет он работал на Кубе и как минимум два убийства из нашей серии совершить физически не мог.

– Приятно слышать.

– Конечно, неплохо бы расспросить еще самого Кольцова, но не думаю, что нам с вами позволят это сделать.

– А следователь разве вам не рассказал? – удивилась Ирина.

– Что именно?

– О чем Петровский беседовал с Иннокентием Михайловичем? Он же должен был как-то запротоколировать эти встречи, а в идеале вообще вести магнитофонную запись.

– Увы, Кольцов шел на контакт только в обстановке полной конфиденциальности.

– Кольцов-то да, а Петровский что? Неужели не передавал следователю содержание разговоров?

Дубов отмахнулся:

– Передавал, конечно, но следователю весь этот фрейдизм, как вы понимаете, был до лампочки. Раскололся Кольцов, и отлично, а что там папа-мама и тяжелое детство, пусть разбирают специалисты по мозгам.

Ирина поднялась и в благодарность принесла Дубову еще воды.

Что ж, похоже, одна таинственная загадка разрешилась самым банальным образом. Все логично, она сама не далее как вчера убедилась, как хорошо умеет мозг замести под коврик неприятные воспоминания.

Вдруг Кольцов вообще страдал раздвоением личности, как доктор Джекил и мистер Хайд, и только Петровский знал, как заставить его темную и светлую стороны договориться между собой?

Следователь, конечно, баран, не задокументировал, как положено, работу психиатра с обвиняемым, но по сути все ясно, загадка разрешилась, так что не зря Дубов сегодня страдает похмельем. Жаль только, что ему сейчас не до сложных этических дилемм…

Ирина сунулась было к Павлу Михайловичу, но секретарь сказала, что его не будет до обеда.

Поколебавшись немного, Ирина решила все-таки продолжать процесс.

Под дверью кабинета ее ждал сюрприз – Гортензия Андреевна в шикарном костюме стиля милитари собственного производства с черным мужским зонтиком наперевес.

– Вы же сегодня не собирались…

– Я тоже рада вас видеть, Ирочка! – хмыкнула учительница. – Мария Васильевна сказала, что, раз я тут нужнее, пусть я еду. Она справится сама.

– А я только что от Анатолия Ивановича.

Только Ирина успела передать Гортензии Андреевне информацию, полученную Дубовым ценой алкогольного отравления, как пришли народные заседатели, и разговор пришлось прервать. Да и время поджимало, пора было открывать заседание.

Когда Ирина вышла проводить Гортензию Андреевну в зал, старушка вдруг крепко приобняла ее и шепнула на ухо: «Я вас очень прошу, не спешите выносить приговор, пока мы с вами не поговорим».

Ирина хотела возразить, что там все ясно, но, зная, что Гортензия Андреевна зря болтать не станет, только кивнула.

Процесс, до сих пор катившийся как по маслу, вдруг застопорился. Из больницы пришла хамская телефонограмма, что врач приемного покоя находится на дежурстве и не бросит свой пост ради каких-то там показаний в суде. Для полного стилистического единства не хватало только слов «обломись, дура» в конце. Пришлось отправлять встречную телефонограмму с требованием подменить и доставить в суд своенравного медработника. В принципе, Ирина вполне обошлась бы и без него, хватало показаний дежурной сестры и наряда милиции, но неуважение к закону она терпеть не собиралась. Правда, вскоре выяснилось, что дежурная медсестра тоже не явилась, сообщив по телефону, что находится на больничном по уходу за ребенком. Святое оправдание, против которого никто не поспорит, а тем более беременная женщина-судья.

Слава богу, оперативник оказался дисциплинированным парнем, явился как штык и уверенно подтвердил, что Смульский не пытался скрыться, хотя имел для этого тысячу возможностей, а, напротив, сразу во всем признался и выразил полную готовность сотрудничать со следствием.

Что ж, картина ясная, осталось только допросить судмедэксперта, чтобы точно установить, что смерть Вики наступила именно от удара, нанесенного Смульским. Ну и врача-разгильдяя из принципа дождаться.

Судебный медик тоже задерживался, и Ирина хотела уже объявлять перерыв, но Шарова вдруг сказала, что у нее вопрос к подсудимому.

– Да, пожалуйста, – кивнула Ирина.

– Скажите, а как вы познакомились с Викторией?

Борис Витальевич пожал плечами.

– Отвечайте, пожалуйста. И нужно встать, когда к вам обращаются, – заметила Ирина.

Смульский нехотя поднялся.

– Какое это имеет значение? – буркнул он.

– Ответьте, пожалуйста, на вопрос.

– Мне бы не хотелось, чтобы моя трагическая история превращалась в какой-то бульварный роман, – буркнул он, уставившись на носки своих ботинок.

Ирина подавила улыбку. Проницательный, черт, Шарова ведь сейчас не в поиске истины, а из досужего любопытства спрашивает, и для приговора это действительно не важно, но Ирине и самой было интересно, как нелюдимая психопатка Вика, трудно сходившаяся с людьми, отхватила такого роскошного мужика. Чем прельстила состоявшегося человека, явно не испытывающего недостатка в женском внимании? То есть чем прельстила-то понятно, но как заставила не просто посмотреть на себя с интересом, а завести романтические отношения, которые продолжались довольно долго, хоть девушка отказывала своему пожилому кавалеру в том единственном, что ему от нее было нужно?

Влез Бабкин с уместным замечанием, что суд это суд, а не лавочка у подъезда, нечего тут сплетничать, и Ирина, уже готовая снять вопрос, назло ему приказала подсудимому ответить.

– Познакомились вот, – Смульский прокашлялся. Ирина вдруг заметила на его висках крупные капли пота, но это могло быть от духоты в зале.

– Где и когда?

– Года два, два с половиной, кажется, назад, я не считал. Как-то само собой вышло… Я даже уже особо и не помню.

– Как такое можно забыть? – удивился заседатель Миша. – Вы же не каждый день девушек кадрили?

– Естественно, не каждый, – процедил Смульский, – мы с Викторией познакомились в мединституте, где она училась, если вы это имеете в виду.

– Каким образом?

– Я же говорю, само собой. По профилю своей научной работы я часто бываю на кафедре организации здравоохранения, и вот в один из моих визитов…

– Но два с половиной года назад она еще училась в школе, – заметила Шарова.

– Да? Ну может быть, я не вникал.

– Тогда как она оказалась в институте?

– Боже мой, приехала на день открытых дверей, – раздраженно буркнул Смульский, – а вообще, откуда я знаю, что она там делала. Просто я стоял в холле, изучал стенды с фотографиями, что-то заинтересовало, я спросил у первой подвернувшейся студентки, ну и разговорились. Все.

– О чем разговорились-то? – не унималась Шарова.

– Боже мой, да откуда я помню? Так, слово за слово.

– А вообще что обсуждали?

– Послушайте, я сто раз уже повторял, что нас с Викторией почти ничего не связывало. Был легкий флирт, две или три встречи и несколько телефонных разговоров, все. Что я мог с ней обсуждать, подумайте сами! Только комплименты делал.

Ирина не совсем понимала, почему Смульский вдруг так разгорячился. Неужели воспоминания о романе с Викой настолько неприятны? Странно…

Из больницы прислали очередную телефонограмму о том, что доктор находится в операционной и в суд сможет явиться не раньше трех. Ирине стало жаль бедного врача, который, устав после длительной операции, должен еще тащиться в суд и отвечать на дурацкие вопросы, и она чуть было не приняла решение отпустить его с миром, ибо суду все ясно и без него, но в последний момент удержалась. Не хотелось перед администрацией больницы выставлять себя дурочкой, у которой семь пятниц на неделе.

Объявив перерыв, она отпустила заседателей на свободу до трех часов, и те радостно удалились, как школьники, прогуливающие уроки.

Теперь можно было у себя в кабинете спокойно пообщаться с Гортензией Андреевной.

– Ну как, вас устраивает теория Анатолия Ивановича? – спросила Ирина, раздумывая, можно ли в присутствии учительницы положить отекающие ноги на любимый пуфик или не стоит. Посмотрела на прямую спину старушки и решила, что не стоит.

– Теория Анатолия Ивановича наверняка верна, – с нажимом произнесла Гортензия Андреевна, – но сейчас, Ирочка, у нас проблемы посерьезнее.

– О? Это какие?

– Надеюсь, вы увидели, что стали зрительницей хорошо срежиссированного спектакля?

– В смысле?

– Ира, весь этот процесс – ложь. От первого до последнего слова ложь. Я бы даже сказала, наглое вранье. Одна только Искра Константиновна говорила искренне, ну так на то она и Искра.

– А мне показалось, что как раз она сгущает краски.

– Ирочка, вы лучше меня знаете, что искренность и правда совершенно разные вещи. Голубева просто подгоняет реальность так, чтобы считать себя сосредоточием всех совершенств, а остальные врут самым бессовестным образом.

– Да? Почему вы так решили?

– Ну, во-первых. Отца судят, а дочь, от чьих показаний прямо зависит, поедет он на зону или пойдет домой, валяется дома с вегето-сосудистой дистонией, второе имя которой лень и эгоизм! А мать, вместо того чтобы придать ускорение любимому ребенку с помощью волшебного пинка под зад, лепечет, как бедная доченька плохо себя чувствует.

– Гортензия Андреевна, мы же не знаем, вдруг там действительно тяжелая патология, аневризма, например, когда малейшее волнение может спровоцировать инсульт, и Смульской здоровье ребенка важнее свободы мужа.

Учительница задумчиво постучала пальцами по столу.

– Принимается. Тогда дальше. Вы знаете, кем работает Смульская? На минуточку, директор НИИ гематологии, далеко не последний человек в медицинском мире. Сам Смульский, по его собственному признанию, сотрудничал с кафедрой организации здравоохранения, то есть тоже всех знал. Что им мешало первыми прибегнуть к шантажу? Черт, да это должно было сработать на уровне рефлекса! Дама такого ранга, как Смульская, как только Вика к ней полезла, развернулась бы и сказала: «Так, дорогая моя, если еще раз я тебя увижу в радиусе километра от себя и от своего мужа, ты немедленно вылетишь из института». Для гарантии шепнуть пару слов секретарю парткома или комитета комсомола, и с Ткачевой провели бы такую беседу, что она надолго забыла бы о мужиках вообще и о Борисе Витальевиче в частности.

– Они объясняют так, что не хотели афишировать роман Смульского со студенткой.

– Тоже принимается, но с оговоркой. Во-первых, у него был огромный козырь – он с ней не спал.

– А как бы он это доказал, интересно? У нас есть заключение судмедэксперта, а когда Вика была жива, тут его слово против слова девушки.

– Ваша правда, но учтите еще один тонкий момент. В высших слоях нашего общества распространена некая кастовость, такое, я бы сказала, ложное чувство локтя. Когда им требуется друг друга подсидеть, действительно выплывают на свет божий любовницы и прочие грешки, а когда пирог поделен, все в порядке, то тут элита реагирует на подобных Вик как организм на занозу, то есть отторгает. Будет еще какая-то чернавка лезть в наши прекрасные ряды, вот еще! Нет, Ира, это чрезвычайно странно, что Вика безнаказанно терроризировала благородное семейство Смульских столько времени. Впрочем, это все еще воздушные петли. Итак, накидываю следующую: почему о нападении на мадам Смульскую не знала не только милиция, но и вообще никто? Почему она не поделилась со своим шофером? Ну хорошо, допустим, ты хочешь сохранить в глубокой тайне печальный факт, что муж твой ловелас, но ведь совсем не обязательно посвящать в подробности, достаточно сказать «дорогой Вася, на меня недавно хулиганье напало, будь добр, провожай меня, пожалуйста, до квартиры, не сочти за труд, а то я боюсь». Это же проще, чем напрягать мужа. Что за сверхъестественная деликатность к обслуге?

Ирина пожала плечами.

– Вот именно, Ирочка, как объяснить, что сумасшедшая девушка преследовала целую семью, подсылала бандитов как минимум дважды, а никто из незаинтересованных лиц ничего не слышал и не видел.

– Почему как минимум?

– Потому что я сильно сомневаюсь, что мать и дочь Смульские ежедневно отчитывались Вике, во сколько планируют вернуться домой. Даже по теории вероятности верные рыцари должны были разок-другой вхолостую съездить, и кто-то обязательно бы срисовал, как они караулят у парадной.

– Если они вообще существовали, – буркнула Ирина, – эти рыцари. Ведь все твердят, что у Вики не было друзей.

– Так именно что! Вообще обратите внимание, насколько абстрактны показания свидетелей на этом процессе. Канва сюжета выверена, но как доходит до конкретики… – Гортензия Андреевна покачала головой, – сразу не помню, не знаю. А ведь именно детали придают убедительность и достоверность произведению. Хоть бы сказала, что у одного нападавшего был большой нос, а у другого усы, и то я бы поверила, так ведь нет. Но это все домыслы, а теперь ловите факт: на дверях парадной Смульских установлено такое новомодное изобретение, как кодовый замок. Я специально сегодня по дороге с электрички сделала крюк и посмотрела.

– Ну вы даете, – восхитилась Ирина, – только это ничего не доказывает. Как раз могли установить после нападения на дочь.

– А вот и нет! – азартно воскликнула Гортензия Андреевна. – Я узнала у собачников, замку уже год.

– Ну тоже слабенький аргумент. Всегда можно мимо такого замка пройти вместе с кем-то из жильцов.

– Вам можно, но не двум парням подозрительного вида. И потом, если бы их кто-то запустил в подъезд, то этот кто-то сейчас свидетельствовал бы в суде. Хоть какая-то привязка к реализму, а пока сплошные сказки. Вы учтите, пожалуйста, что Смульские обитают не в многоэтажке на Юго-Западе, а в центре, в хорошем доме, где по две квартиры на этаж и живут приличные ответственные люди, которые заботятся о своем быте и безопасности.

Кисло улыбнувшись, Ирина заметила, что Гортензия Андреевна, пожалуй, права.

– А вот вам еще крошечка реальности, – продолжала учительница, – вы знаете, я имею кое-какие связи в мире педагогики, в том числе и среди сотрудников школы, где училась Вика. Так вот. Во-первых, я по-свойски потрещала вчера в перерыве с директрисой, и странный эпизод с мемориальной доской получил вполне разумное объяснение. Планировалась торжественная церемония на Седьмое ноября, и возлагать цветы к мемориальной доске выбрали не Вику, а совсем другую девочку. К сожалению, ветеран, который должен был произносить речь, то ли умер, то ли попал в больницу, и церемонию отменили, а цветы остались и начали увядать. Тогда директриса вызвала Вику и приказала ей без всякой лишней помпы самой отвезти цветы к мемориальной доске по принципу чтобы не пропадали. Ткачева обиделась и отказалась, и, откровенно говоря, на ее месте я поступила бы так же.

– А я бы, наверное, возложила эти цветы к первой попавшейся на пути помойке, – вздохнула Ирина.

– Ах, молодое поколение, цинизм и лицемерие вам имя… Ладно, продолжим. Как вы помните, Ирочка, главной моей задачей на вчерашний день являлся кубок, но, когда он был приобретен, у меня осталось еще немного времени до электрички. Я успела позвонить из автомата одной старой приятельнице, которая дала мне телефон бывшей учительницы из Викиной школы. Та, хоть старше моего и уже год как на пенсии, прекрасно помнит ученицу Ткачеву. И охарактеризовала ее действительно как тихую и одинокую, но при этом очень добрую и отзывчивую девочку. Понимаете?

Ирина только вздохнула.

– Вы можете возразить, что у бабки маразм, – улыбнулась Гортензия Андреевна, – и будете правы, поэтому я, чтобы не быть голословной, поеду сейчас в школу, поспрашиваю людей.

– Сейчас каникулы, вряд ли вы кого-нибудь найдете.

– Ирочка, это же интернат. Не всех детей забирают на лето, потом, наверняка работает летний лагерь. Кого-то найду, не педагогов, так воспитателей, об этом не волнуйтесь. Подумайте лучше о том, зачем Смульские нагородили такую грандиозную ложь.

– Да просто решили мотив сделать поубедительнее, вот и все.

– Опорочить жертву дело, конечно, верное, – вздохнула Гортензия Андреевна, – парадигма «сама виновата» вызывает в народе горячий отклик, но вы не находите, что Смульские слишком уж старались?

– Просто преувеличили немного, – пожала плечами Ирина.

Гортензия Андреевна взглянула на нее строго, как на отличницу, внезапно посадившую огромную кляксу в пропись:

– Преувеличили немного что?

– Что?

– Что именно они преувеличили? Любовь, ненависть, что? Если Вика не преследовала Смульских, что заставило Бориса Витальевича сорваться к ней и затеять скандал прямо во дворе?

– Если мы доверяем показаниям соседа… Мы же доверяем?

Гортензия Андреевна многозначительно нахмурилась и заметила, что в этом фарсе она доверяет только собственным глазам.

– В общем, сосед показал, что Ткачева первая начала кричать.

– А еще он какие-то мужские голоса слышал.

– И что это значит?

– Ира, откуда я знаю? Пока я вижу только одно – дело слеплено из воздуха, а сказки про то, как двадцатилетняя сирота затерроризировала номенклатурную семью, это собачий бред.

– Но тем не менее Смульский поехал к девушке.

– Вот и надо понять зачем. Что их связывало? Будь она беременна от него – ноль вопросов, но ведь нет! – Гортензия Андреевна резко встала. – Если у них был просто легкий флирт, то нечего Борису Витальевичу было делать у нее во дворе, а если Вика мучила его семью, то почему этого не доказали? Элементарно же, всех парней из окружения Ткачевой за шкирбон и на опознание. Три секунды дел!

– Смульская утверждает, что от страха не запомнила лица нападавших.

– А попробовать? Ради галочки хотя бы? А сводка звонков из АТС вообще есть в деле?

– Вика могла звонить из автомата.

– Хорошо. Где звонки из автомата? Где хоть какие-то материальные подтверждения россказней Смульской?

Ирина только руками развела. Отвечать было нечего.

– Вчера у меня создалось почти стопроцентное убеждение, что настоящий преступник именно мадам Смульская, – сказала Гортензия Андреевна, поправляя перед зеркалом свою монументальную прическу.

– В смысле? – Ирина аж на стуле подскочила от изумления.

– Очень просто, Ирочка, – учительница не спеша достала из сумки патрончик помады естественного оттенка, аккуратно подкрасила губы и собрала их бутончиком, – Борис Витальевич, предположила я, полюбил юную Вику до такой степени, что решил уйти из семьи. Сейчас ведь перестройка, новое мышление, и развод больше не означает конец карьеры. Объявил жене о своем решении, а дальше цепь трагических совпадений. Ведь не доказано, что оскорбительные слова, которые слышал бдительный сосед, выкрикивала именно Вика в адрес Смульского? Подобные выражения вполне уместны и в устах обманутой супруги, которая набрасывается на разлучницу с целью оттаскать за волосы, но не рассчитывает сил. А дальше неверный, но благородный муж берет вину на себя, а верная супруга сочиняет ему очень хороший мотив.

– Звучит, конечно, фантастично, но в принципе возможно.

– Одно непонятно. Почему подсудимый так странно отреагировал на невинный вопрос и так и не сумел толком объяснить, где и когда встретился с Викой? Что за внезапная тяга к конфиденциальности и неприкосновенности частной жизни? Спокойно скажи, познакомились в институте – и поехали дальше, но нет!

– И почему же?

– А я не знаю, Ирочка! Ни малейших предположений, кроме того, что он вообще знать ее не знал.

– В смысле?

– В смысле, Ирочка, что мы не получили ни одного подтверждения не только патологической назойливости Вики, но и самого факта их знакомства. Где показания сокурсниц? Никогда не поверю, что двадцатилетняя девочка ни разу не похвасталась таким именитым и сановитым поклонником. Да весь институт был бы в курсе, включая профессорско-преподавательский состав! Вы скажете, девушка берегла репутацию своего возлюбленного, не хотела его компрометировать романом со студенткой? Но с таким уровнем деликатности она ни при каких обстоятельствах не полезла бы в чужую семью, мне представляется это более чем очевидным. Нахрапистые разлучницы, какой нам рисуют Ткачеву, не хранят чужие тайны.

От досады Ирина чуть не хлопнула себя по лбу. Как она сама не сообразила, действительно! Обвинение представляет Вику как психопатку с любовным бредом, но такие люди щедро делятся своей картиной мира со всеми, кто готов их слушать. Ведь мечты, которыми ты поделился с другом, становятся ближе к реальности, не правда ли?

– Ладно, Ирочка, что гадать на пустом месте? Поеду в интернат, а вы держите оборону, пока не вернусь. Ах да, чуть не забыла! Смульский же до суда находился на подписке о невыезде?

– Верно.

– Ну так и все! Если бы он сидел в СИЗО и они с женой давали бы схожие показания, не имея возможности их согласовать, то еще допустимо поверить, а так… Сто раз сговорились, так что теперь их сказками только подтереться. Ну все, побежала.

Ирина проводила ее до выхода. В суде было пусто, только под дверью одного зала, где шло заседание, маялись несколько свидетелей, ожидая, пока их пригласят для дачи показаний.

Публика с ее процесса разошлась, решив скоротать времечко в более интересных местах, чем городской суд. Смульских тоже не видно.

Интересно, куда они пошли и о чем вообще думают люди, понимая, что, может быть, проводят на свободе последние часы? Сознают ли, что уже сегодня жизнь круто изменится, начнется новый, совершенно иной этап? Что хочется в эти последние минуты свободы? Жадно наслаждаться ими, смакуя каждый момент, или, наоборот, поскорее уже ступить на новую, неизведанную дорогу? А если Смульский и правда покрывает жену, то не струсит ли он в последний момент, не изменит ли ему благородство на пороге камеры?

Вспомнилось вдруг, как она волновалась перед первыми родами. Тоже представляла себе всякие ужасы, дикую боль, боялась смерти, а главное, была уверена, что с ней произойдет какая-то коренная метаморфоза, из просто женщины она превратится в мать, так же как гусеница превращается в бабочку. Ну, если выживет, конечно. Казалось, из родового зала вернется другая она, с другими глазами, чувствами и мыслями, но нет, на койку в палате легла та же самая Ирина. Все произошло совсем не так, как она себе представляла, и в этом, наверное, главная прелесть жизни.

Тихо было в суде, Дубов отходил от похмелья, Павел Михайлович где-то ездил по делам, и вообще лето, ленивое отпускное время. Забросив ноги на пуфик, Ирина потянулась и закрыла глаза. Надо немножко отдохнуть.

– Разрешите, Ириночка Андреевна?

«Да господи!» – Ирина стремительно вскочила, надеясь, что Евгения Багирова не заметила, в какой вольготной позе она только что пребывала.

– Я к вам буквально на секундочку, – Багирова втянулась в кабинет, не дожидаясь разрешения, и так же без спросу уселась напротив Ирины, – вы же помните, моя дорогая, что должны мне большой очерк.

– Помню, но, честно говоря, очень надеялась, что вы не помните, – буркнула Ирина и, чтобы сгладить свое хамство, быстро добавила. – По роду деятельности вы наверняка встречаете гораздо более интересных людей, чем я.

– Ну что вы, дорогая, не скромничайте, – журналистка ласково погладила Ирину по руке. Звякнули многочисленные серебряные браслеты.

Ирине вообще нравился такой стиль, что-то среднее между хиппи и тургеневской девушкой, когда дешевые и броские украшения сочетаются с шалями и кружевами, но по должности она не могла его себе позволить, а красивой богемной журналистке он очень шел.

– Но сегодня я и вправду не по вашу душу, – улыбаясь, продолжала Багирова, – я готовлю большую статью про Бориса Витальевича и надеюсь, что вы мне в этом поможете.

– Боюсь, это невозможно.

– Не хотите помочь прессе?

– Хочу, – зачем-то соврала Ирина, – очень хочу, но это прямо запрещено законом. Да и зачем я вам, ведь процесс открытый, все, что нужно, вы видите и так.

– Ах, Ириночка Андреевна, дорогая…

Ирина вздрогнула. Она ненавидела эту форму обращения, когда уменьшительно-ласкательное имя сочетается с отчеством. Гадость просто, лучше бы журналистка вилкой по тарелке скребла, и то приятнее! Но мода, увы, приживается, пока только у женщин, но скоро и мужики, не дай бог, начнут друг друга называть Толечка Иванович, Павлушенька Михайлович, Борюсик Витальевич… Фу, противно!

– Мой замысел в том, чтобы через призму процесса над Смульским показать новое мышление в действии, что это не просто очередные лозунги, а действительно началась коренная перестройка нашего общества, – воскликнула Багирова с воодушевлением, которое вполне можно было бы принять за искреннее, – даже название уже придумала: «Перестройка начинается с себя»!

– Отличное название.

– У такого человека, как Борис Витальевич, был миллион возможностей избежать уголовного преследования, ведь не секрет, что до сих пор для того, чтобы следственным органам побеспокоить номенклатуру, требуется санкция руководства и парторганизации. Смульский мог бы воспользоваться этой феодальной привилегией, но поступил как честный человек. Вы не находите, что такая позиция заслуживает уважения?

– Ну конечно!

– Искренний, благородный человек, даже ради собственного спасения не захотел прибегнуть к тому, с чем боролся! – Евгения экзальтированно всплеснула руками. – Не так уж много знает история примеров подобной стойкости.

Ирина кивнула.

– Вот этому я и хочу посвятить свою статью. Самое главное для успеха перестройки – это понимать, что правила и законы одни для всех, а не для всех, кроме тебя.

– Совершенно верно.

– И вот такой яркий пример. Жаль, конечно, что пострадала девушка…

– Ну как пострадала, – усмехнулась Ирина, – раз уж мы перестраиваемся и называем вещи своими именами, давайте так и скажем, что Смульский ее убил.

– Вот-вот. Лучше бы, конечно, он стал участником ДТП или мужской драки…

– Тут я вам ничем не могу помочь, – снова перебила Ирина.

Багирова горестно покачала головой:

– Да я понимаю. А жаль, история заиграла бы тогда новыми красками.

– Уверена, вы и так сумеете очень выгодно ее подать.

– На том стоим, Ириночка Андреевна. Но момент скользкий, все же любит у нас общество видеть в юных девушках невинных жертв. – Порывшись в сумочке, Багирова достала красно-белую пачку «мальборо» и пластиковую зажигалку с веселым рисунком. – Прошу вас.

– Здесь нельзя курить, – отрезала Ирина.

– Как угодно, – журналистка поджала губы, но сигареты убрала, – я говорю, что девочки в нашем понимании все ангелы небесные, страдают от рук грубых мужиков, но если бы вы знали, сколько этот ангел выпил крови из Леночки!

– Из кого? – не поняла Ирина.

– Из жены Бориса. Виктория же ее терроризировала! Тут от просто назойливого человека устаешь, не знаешь, как избавиться, а когда тебе каждый день названивают с угрозами и оскорблениями, это со стороны кажется ерундой, а в самом деле изматывает страшно!

Ирина подалась вперед. Неужели сейчас она получит первое мало-мальски объективное подтверждение, что Смульская все же не лгала?

– Она вам что, жаловалась? Вы знакомы?

– Да, мы хорошие приятельницы, и что такого?

– Ничего, все в порядке. Так она делилась с вами?

– Ах, если бы я только знала, что вытворяет эта негодяйка, уж я бы приняла меры, будьте спокойны! Простите, простите, я понимаю, что о мертвых либо хорошо, либо ничего, но как подумаешь, чего пришлось натерпеться Леночке! А я вижу, ходит как в воду опущенная, сама на себя не похожа, но думаю, мало ли…

– То есть вы узнали о проблемах вашей подруги только постфактум?

– К сожалению, да.

Ирина вздохнула, понимая, что вытянула пустышку, но на всякий случай уточнила:

– То есть до этого инцидента она ничего вам не рассказывала?

– Нет, но это надо знать Леночку! Само благородство! Никогда не обременяет близких своими проблемами, а в последнее время их навалилось на нее ого-го сколько! Ириночка Андреевна, я вас прошу… Знаю, Фемида слепа, но ради женской солидарности один глазик чуть-чуть, может, приоткроет?

Ирина молча развела руками. Интересно, действительно ли Багирова готовит духоподъемный очерк «Перестройка начинается с себя» или это только предлог втереться в доверие и уломать судью на оправдательный приговор. Впрочем, какая разница…

– Вы должны понять, – стрекотала Багирова, – что это была в сущности самозащита.

– В сущности да.

– Ну так и надо оправдать. Человек имеет право защищать свои границы, верно же?

– С определенными оговорками.

Багирова молитвенно сложила ладони:

– Поймите, я не за Борю даже переживаю, хотя он очень хороший человек и не заслуживает нескольких лет тюрьмы из-за секунды утраченного самообладания, на что его методично провоцировала эта девка!

– Подождите секундочку, – попросила Ирина, и журналистка послушно замолкла. – Давайте уточним последний раз: когда вам стало известно о выходках, как вы ее называете, этой девки? До или после убийства?

– Ну уж убийства… Я бы не стала так называть.

– До или после?

– Да после, в том и беда. Если бы до, я бы что-нибудь придумала. Для начала устроила бы им новый номер телефона, у меня знакомые на АТС, уже бы полегчало. В деканате меда у меня тоже есть связи, и по комсомольской линии. Прижучили бы так, что будьте спокойны.

«Все ты верно говоришь», – вздохнула Ирина.

– Но это надо знать Леночку, – упрямо повторила Багирова, – все везет на себе, и не пикнет, не пожалуется. Боря парень хороший, но безалаберный, ему лишь бы блистать, а какой ценой это дается, он и не знает. Родился с золотой ложкой во рту, все подносили на золотом блюдце, к вершинам за ручку вели, а Леночка не такая. Тоже из хорошей семьи потомственных врачей, но там к воспитанию подходили серьезно. Подстраховывали, наверное, втайне от детей, но вообще им приходилось всего самостоятельно добиваться. Знали вкус побед и поражений. Ничего она просто так не получала в жизни… Может, хоть сейчас, в вашем, так сказать, лице, Фемида с Фортуной договорятся.

– Забавная метафора.

– Так что? Малюсенькую поблажку сделаете, как женщина женщине? Скажу по секрету, Борю мне не очень жаль, пусть бы посидел, подумал, как при живой жене строить глазки малолеткам, но ведь для Леночки судимый муж это будет такой удар! Такое пятно на репутации, что не отмоешь! Хорошо если на своей должности удержится, но про повышение можно будет навсегда забыть. Разве это справедливо?

– Конечно нет, – вздохнула Ирина, – но любое преступление меняет судьбу не только жертвы и преступника. Страдают родные и близкие с обеих сторон, иначе никогда почти не бывает.

– Так давайте примем во внимание, что Смульский не закоренелый преступник, а если мы отнесемся к нему чуть мягче, чем положено, то спасем Леночку, невиновного человека, от совершенно незаслуженного наказания.

Ирина улыбнулась. Есть у людей такая хорошая манера, когда они уговаривают тебя что-то сделать, то настойчиво употребляют «мы», хотя делать станешь лично ты, а они будут стоять в стороне, скромно сложа ручки. И в случае неудачи сядут, умрут или покалечатся не какие-то там мы, а конкретно ты.

«Примем во внимание» – говорит так, будто собирается сидеть вместе с Ириной в судейском кресле.

– Жизнь и так ее не щадила в последнее время, – напирала Багирова, – все как-то в одну точку сошлось. На работе неприятности, сами знаете, в высших сферах вечно интриги…

– Нет, бог миловал, – улыбнулась Ирина.

– Ах, Ириночка Андреевна, и дай бы бог не знать этого никому, но чем выше власть, тем острее за нее борьба. Леночка прекрасный врач и талантливый организатор, но кому это интересно, если можно освободить сладкое место и посадить туда своего человечка? Арест Бори сильно пошатнул ее позиции, а тут еще погибла лучшая подруга, которая всегда готова была замолвить за нее словечко в высоких кабинетах. Представляете, мужа хватил инфаркт прямо за рулем, она даже не успела ничего сделать.

«Нет, не может быть, – вяло подумала Ирина, – опять совпадение, зачем оно, к чему?»

– Вы имеете в виду Петровского? – уточнила она, хотя уже знала ответ.

– Ах, вы тоже в курсе? Ну да, что я удивляюсь, муж был известный психиатр по уголовникам.

– Можно и так сказать, – пробормотала Ирина.

– Что, простите?

– Ничего, ничего, – она растянула губы в любезной улыбке и поднялась, давая понять, что аудиенция окончена, – не хочу скромничать, но раз вы часто пишете на тему правонарушений, то знаете, верно, что я самая снисходительная судья в городе Ленинграде?

Евгения улыбнулась:

– Знаю даже, что вас называют мисс Оправдание.

– Первый раз слышу, – соврала Ирина, – в общем, не беспокойтесь, в этот раз, как и всегда, я приму во внимание все обстоятельства дела.

Проводив журналистку, она взглянула на часы и обнаружила, что уже время обеда, можно с чистой совестью бежать в гастроном за молочным коктейлем. А можно и не бежать, а спокойно прогуляться, насладиться хотя бы одним часиком погожего летнего дня, не размышляя о том, имеет ли значение дружба психиатра Петровского и Елены Смульской.

Скорее всего, не имеет. Ленинград – город маленький, все люди высокого полета или знакомы между собой, или родственники. Особенно в медицине, где приняты трудовые династии и семейные традиции. Бедный Петровский просто делал свою работу и пользовал не одного только Кольцова, так что ж теперь, каждого психа проверять на причастность к убийству Вики Ткачевой? Хорошие отношения Петровского и Смульской – просто очередная шумовая информация. И нечего голову ломать.

Поправив перед зеркалом слегка поплывшую от жары помаду и проверив, что кошелек в сумочке, в нем присутствует необходимая сумма, а часы отмеряют уже четвертую минуту обеденного перерыва, Ирина отправилась в магазин, но, выйдя на крыльцо, заметила Гортензию Андреевну, несущуюся к ней на крейсерской скорости. Ирина никогда раньше не видела, чтобы старушка передвигалась так быстро. Она раскраснелась, а из прически выбилась прядь, что являлось признаком сильнейшего душевного волнения.

– Ирочка, скорее идемте к вам! – воскликнула Гортензия Андреевна, хватая ее за руку.

– А я хотела в гастроном за коктейлем…

– Не время сейчас коктейли распивать! Счет идет буквально на секунды. Пойдемте. И Дубова позовите.

Заинтригованная Ирина дала учительнице ключ от кабинета, а сама постучалась к Дубову.

– Анатолий Иванович, вы как? Можете подойти ко мне?

В борьбе с похмельем Дубов тщательно выбрился, побрызгался одеколоном, но был еще слегка зеленоват, так что внешний вид его полностью раскрывал смысл метафоры «свеженький, как огурчик». Заверив Ирину в своем превосходном самочувствии, он с показной бодростью промаршировал к ней в кабинет, где Гортензия Андреевна уже устроилась на Иринином месте и смотрела на них как на записных двоечников.

– Я не зря съездила, – процедила она, – вот думаю, с чего лучше начать, с просто важной новости или сразу с сенсации?

– С сенсации.

– Начну с просто важной новости. Кроме директрисы, которая, доложу вам по секрету, стерва последнего разбора, остальные педагоги вспоминают Вику с любовью и даже благодарностью. С юных лет мечтая стать врачом, она еще в седьмом классе научилась делать уколы, накладывать повязки…

– Повязки раньше, – вздохнула Ирина, вспомнив свой порезанный палец.

– Что вы сказали?

– Нет, ничего, извините, Гортензия Андреевна.

– В сущности, девочка служила добровольной помощницей школьной медсестры, и все отмечают, что у нее была необыкновенно легкая рука. Кроме того, она умела приободрить, утешить, дети тянулись к ней в трудную минуту, но так часто бывает с великодушными людьми – о них вспоминают, только когда нужна помощь, а настоящих друзей у них мало, а иногда и вовсе нет. Когда Вика поступила в институт, у нее, естественно, появились новые интересы и заботы, но если в интернате кому-то требовалось сделать укол или поставить банки, девушка сразу откликалась. Помогала и никогда не брала деньги за свои услуги. Комсомольской работой она действительно не занималась, говорила, что жаль тратить время на эту показуху, но в целом характеристика довольно далека от того образа психопатки, который нам тут в красках рисовали директор интерната и милейшая Искра Константиновна. Впрочем, я от них и не ждала ничего другого. У директрисы профессиональная деформация, для нее любой ребенок – исчадие ада, а тетка понятно что наговорит с три короба, лишь бы оправдать свое нежелание позаботиться о сироте. Получив подтверждение своим догадкам, я, довольная, уже собиралась возвращаться к Ирочке, чтобы удержать ее от опрометчивого приговора, как вдруг будто голос свыше приказал мне навестить школьную медсестру.

– Вы с голосами свыше поаккуратнее, – посоветовал Дубов.

– Они меня никогда еще не подводили, не подвели и в этот раз. Медсестра была слишком взрослая, чтобы стать девочке настоящей подругой, и слишком молода, чтобы заменить ей мать, но отношения сложились близкие и доверительные. С ней одной Вика делилась своими девичьими секретами, в частности тем, что, посещая подготовительные курсы при мединституте, подружилась там с одной девочкой, так же страстно влюбленной в профессию врача, как и сама Вика. Когда юные сердца горят одной и той же идеей, близость между ними возникает очень быстро. Девочки вместе ездили на курсы, в выходные гуляли и страшно волновались о том, что будет, если одна поступит, а другая – нет. Им очень хотелось учиться вместе. Но не вышло, потому что подруга без вести пропала. Это и была сенсация.

– А как звали подругу? – вскинулся Дубов.

– В ваших записках этого имени нет. Возможно, несчастная девочка стала жертвой маньяка, возможно нет, но я не стала бы сбрасывать со счетов такое странное совпадение.

Ирина поняла, что сегодня ее уже тошнит от странных совпадений.

– А пусть нам сам маньяк скажет, совпадение это или нет, – хмыкнула она, – он как раз должен появиться на пороге суда минут через сорок.

– То есть вы хотите сказать?..

– Да, я хочу сказать, что все сходится, если мы примем, что Смульский совсем не неосторожный убийца, а жестокий маньяк. Все совпадения теряют свою странность и обретают причинно-следственную связь. Во-первых, Анатолий Иванович, вы заметили, что многие из его жертв были связаны с мединститутом.

– Не все.

– Но больше статистической погрешности. Смульский же проговорился, что познакомился с Викой в институтском холле. Так?

– Так.

– А если это его метод? Он же часто отирался в мединституте, наверное, история знакомства с Викой – единственная правда в его показаниях, только он так знакомился не с ней одной, а со всеми девушками.

– И никто в холле этого не видел и не рассказал в милиции, когда девушка пропала?

Ирина многозначительно скосила глаза:

– Может, и рассказал…

– Да нет, бросьте, – Дубов махнул рукой, – Смульский – личность известная, но все же не та фигура, ради которой можно подтасовать показания, а десять лет назад и вовсе был никем.

– Значит, ему просто везло. Дальше. У Смульских сложились тесные приятельские отношения с семьей Петровских, стало быть, мы имеем право предположить, что Борис Витальевич доверял Евгению Степановичу и в какой-то момент обратился к нему за помощью как к специалисту. Правда, Петровские были выше по статусу и по связям, и я бы на месте Смульского, наверное, постеснялась откровенничать с человеком, который и без того способен загубить мою карьеру одним звоночком, но мало ли какие у них сложились отношения. Да и врачебную тайну еще никто не отменял.

– Как и врачебный долг, – буркнул Дубов, – когда Смульский признался, что он маньяк, Евгений Степанович обязан был его принудительно госпитализировать, как опасного для окружающих.

– Все верно. Но он по каким-то причинам решился покрывать приятеля. Рука руку моет, и так далее. Когда в поле зрения следствия попадает Кольцов, Петровский уговаривает его взять вину на себя. Правда, я никак не придумаю, что такое он мог дать бедному участковому врачу, за что бы тот согласился быть расстрелянным как бешеная собака.

– А это я вам как раз, наверное, могу сказать, – вздохнул Дубов, – я уже докладывал, что родственники отказались от него еще на этапе следствия и на судебные заседания не приходили, а из присутствующих на процессе Кольцова ненавидели все, в том числе его адвокат. Платного Иннокентий Михайлович приглашать не стал, справедливо рассудив, что при таком составе это будет самое неэффективное вложение денег в истории человечества, а госзащитник явно тяготился своей ролью адвоката дьявола и шпынял беднягу не хуже прокурора. Не хочу хвастаться, но из всех присутствующих в зале суда я был настроен к Кольцову наиболее доброжелательно, поэтому однажды он попросил меня позвонить сестре и узнать, как племянник переносит химиотерапию, и особенно уточнить, все ли он еще на протоколе.

– И вы?

– Я передал эту просьбу секретарю. Очень жаль, что сразу не насторожился…

Гортензия Андреевна пожала плечами:

– Вполне рядовая просьба. Даже у конченых подонков в душе иногда вспыхивают искорки родственных чувств, особенно на пороге смерти.

– Тогда я тоже так подумал, но, с другой стороны, когда тебе вышка корячится, тут особо уже не до племянников. Ну, задним умом мы все крепки. Короче говоря, сейчас действительно появляются схемы лечения детской онкологии, которые ведут к полному выздоровлению, но они дорогостоящие и пока в большом дефиците. Видимо, Евгений Степанович предложил устроить ребенка на такое лечение, если Кольцов возьмет вину на себя.

– Господи, а Петровскому-то зачем это было надо? – воскликнула Гортензия Андреевна.

Дубов развел руками:

– Теперь не спросишь, а самому гадать – дело пустое, чужая душа – потемки! Не исключено, что научное тщеславие. Запутывая следы и отводя подозрения от Смульского, Евгений Степанович набросал психологический портрет, максимально далекий от Бориса Витальевича, и он по несчастью совпал с личностью Кольцова. Вот Петровский и возжаждал славы прорицателя. Или он решил, что вылечил своего приятеля Смульского от мании, тот раскаялся и дал честное пионерское, что больше так не будет, но менты-то ищут! А вдруг найдут? Но тут как по волшебству появляется Кольцов, и вуаля! Дело раскрыто, тема закрыта. Живите спокойно, Борис Витальевич!

– Все равно как-то странно, – протянула Гортензия Андреевна, – как уважаемый и компетентный психиатр согласился на такое ужасное нарушение профессиональной этики и вообще всех человеческих понятий?

– Возможно, Смульский знал о нем что-то неприглядное и шантажировал его?

– Что-то более неприглядное, чем укрывательство маньяка?

– Вы правы, поведение, мягко говоря, странное, но зато все сходится, – сказала Ирина. – Из соображений безопасности Петровский не мог вести никаких записей, поэтому при каждой встрече передавал Кольцову координаты двух-трех тел, сколько запоминал со слов Смульского. Все приходилось из уст в уста, любая бумажка могла оказаться роковой, как у шпионов. Иннокентий Михайлович добросовестно заучивал информацию во время конфиденциальных бесед с психиатром, а позже озвучивал следователю, и все катилось как по маслу, пока Петровский не умер.

– Но почему тогда Кольцов сразу не признался, что оговорил себя?

– А кто ему доложил о смерти психиатра? – фыркнул Дубов. – В любом случае тот ясно дал понять бедняге, что шаг вправо шаг влево, и ребенок выкидывается из протокола. Да, пожалуй, так все сходится и становится понятным, почему Смульский так легко признался, все-таки лучше за непреднамеренное убийство отсидеть и выйти, чем быть расстрелянным за серию.

– А еще лучше гулять не пойманным преступником, – заметила Гортензия Андреевна не без яда, – чего его вдруг понесло сдаваться? Все же нормально шло у него. Ну закричала девушка, но никто не обратил на это внимания. Кстати, тогда, получается, и дед в доле?

– Какой дед?

– Свидетель с чайником. Он ведь четко сказал, что слышал именно оскорбления, а не крики о помощи, иначе, мол, обязательно принял бы спасательные меры. Наврал, что ли, как и все на этом суде?

Ирина нахмурилась. Действительно, неужели симпатичный старичок тоже подставной? Обидно, если так. И вдруг все стало ясно, как будто Вика сама шепнула ей правду.

– Нет, Гортензия Андреевна, не наврал. Вика не звала на помощь, потому что она не верила, что кто-то откликнется на ее зов. На собственном горьком опыте она знала, что никто не протянет тебе руку, когда ты в беде. Знаете, это, конечно, смелое предположение, но думаю, что девушки обычно сами садились к Смульскому в машину. Сначала он с ними слегка флиртовал в институте, а потом подкарауливал где-нибудь на нейтральной территории. «Здравствуйте, какая встреча, давайте подвезу!» Ну неужели не сядешь в машину к знакомому человеку? Не исключено, что Викина подружка похвасталась ей незадолго до исчезновения, что вызвала интерес такого шикарного мужчины, Ткачева тогда не придала этому значения и не рассказала в милиции.

– А ее никто и не опрашивал, – заметил Дубов, – в материалах дела во всяком случае нет, иначе я бы обратил внимание.

– Так или иначе, но когда Борис Витальевич сначала с ней перемигнулся в институте, как когда-то с исчезнувшей подружкой, а вскоре подкараулил во дворе, сумела сложить два и два, но, бедная девочка, решила, что лучшая защита – это нападение. Напустилась на него, он ударил. Удача сопутствовала негодяю, удар оказался смертельным, но Смульский испугался, что крик девушки привлек чье-то внимание, мало ли, кто-то заметит номер машины или вообще узнает его в лицо, и ниточка потянется. Испугался, запаниковал и решил, что лучше сработать на опережение, самому преподнести наиболее выгодную для себя версию событий, чем трястись и ждать, когда вытащат за ушко да на солнышко.

– Вполне логично, – кивнул Дубов, – примем во внимание, что к тому времени Петровского уже не было в живых, он не поддерживал своего пациента, и психика Смульского наверняка находилась не в самом лучшем состоянии, отсюда и такой на первый взгляд странный поступок.

Гортензия Андреевна многозначительно кашлянула:

– Вы просто не видели, как он себя вел на суде. Нервы как канаты. По вашей теории, он нового доктора себе нашел?

– Может, и нашел, а вернее, успокоился, потому что процесс складывался для него вполне благоприятно. Свидетели поют как по нотам, чего волноваться-то?

– Кстати, о свидетелях, – продолжала учительница сурово, – директриса с теткой – стервы высшей пробы, им гадостей наговорить – одно удовольствие, но мадам Смульская выдавала не просто хулу, а расчетливую и продуманную ложь. Как вы думаете, Анатолий Иванович, зачем она это делала?

Дубов только фыркнул:

– Какая жена мужу алиби не составит?

– Так вот мне интересно, кого она, думала, покрывает? Неверного супруга или сумасшедшего убийцу?

Дубов только руками развел.

– Ладно, ребята, тайны женской души и правда вещь непостижимая, оставим Смульскую в покое. Но все равно не верится, что успешный врач рискнул всем – репутацией, работой и даже свободой – ради своего приятеля, у которого при этом явно тяжелое расстройство психики. Слыхала я, конечно, про комплекс бога, но думала, что он развивается только у хирургов. – Гортензия Андреевна подошла к зеркалу и стала прилаживать непокорный локон обратно к прическе. – Если все так, как вы говорите, то у этого Петровского тоже были серьезные проблемы с головой.

– Пока это только версия, в которую на удивление хорошо ложатся факты, – резюмировал Дубов, – сейчас ваша задача, дорогая Ирина Андреевна, вернуть дело на доследование, благо поводов к тому вагон и маленькая тележка. Ну а ваш покорный слуга встретится со своим товарищем, следователем по делу Кольцова, и изложит ему нашу любопытную теорию. Это будет мне стоить еще как минимум одного тяжелого утра, но чего не сделаешь ради торжества справедливости. А дальше будем наблюдать, держа руку на пульсе. Очень надеюсь, что мы спасем Иннокентия Михайловича, если он действительно невиновен. Во всяком случае, я приложу к этому все усилия.

Засмеявшись от удовольствия от хорошо выполненной работы, Ирина вдруг поняла, что страшно хочет есть. В напряженной беседе время пролетело незаметно, но до конца обеда осталось еще двадцать минут. За коктейлем она, конечно, не успеет, но надо выпить хотя бы чаю с сахаром, чтобы не грохнуться в обморок, когда будет объявлять о переводе дела на доследование. Интересно будет посмотреть на физиономию Смульского, когда она это объявит, и за реакцией Леночки, мадам Смульской, тоже надо последить. Действительно очень интересно, знала она о необычном хобби своего мужа и покрывала его ради репутации благополучной семейной женщины или все-таки считала себя женой хорошего, только слегка ветреного мужчины?

Сунув в банку с водой кипятильник, Ирина, чтобы показать Дубову, что она не хуже его умеет организовать свой служебный быт, расстелила на углу стола салфетку и достала подаренные коллегами чашки с блюдцами, из которых пила очень редко, а обычно давала напрокат для посиделок по случаю Нового года или Восьмого марта.

Дубов выскочил из кабинета, чтобы через секунду вернуться с пачкой вафель «Снежок». Ирина в принципе терпеть не могла их пронзительно-кислую белую начинку, но сейчас они пришлись очень кстати.

Все трое расслабились, как всегда бывает после мозгового штурма, когда ответ найден, а решение принято, жадно ели вафли и болтали о разной ерунде.

Вдруг в дверь постучали, и на пороге возник долговязый рыжий парень в вытертых добела джинсах и футболке с олимпийскими кольцами. Руки его были покрыты густой золотистой шерстью.

– Здрасте, – сказал парень, – моя фамилия Червоненко.

Ирина вдруг вспомнила, что червонный значит золотой, таким образом, фамилия подходит парню как нельзя лучше. Только после этого сообразила, что так зовут доктора – уклониста от дачи показаний. В принципе можно отпускать его на все четыре стороны, раз она возвращает дело на доследование, но Ирина еще не забыла утреннюю хамскую телефонограмму и возмутилась, что парень своим вторжением помешал ей доесть ее законную вафлю, поэтому завредничала и сказала, что доктор явился рановато, заседание начнется только в три.

– А я вас хотел спросить, – протянул парень, переминаясь с ноги на ногу, – вы же судья?

– Верно.

– Так я хотел уточнить, мне обязательно надо правду говорить?

– Естественно.

– Прямо всю-всю?

– Само собой.

– А можно сказать как бы правду, но не целиком? Не полностью?

Ирина засмеялась:

– А больного вы тоже осматриваете не полностью? Ногу только?

Доктор кивнул с преувеличенной серьезностью:

– Конечно. Я же травматолог. Нет, правда, товарищ судья, можно сказать все как было, но кое-что не сказать? Такое неважное совсем? Даже, можно считать, не относящееся к делу?

– Нет, нельзя.

Парень скривился:

– Так я и знал. Специально ведь операцию назначил на сегодня, чтобы алиби себе создать, но не прокатило.

– От правосудия не убежишь, имейте это в виду на будущее, молодой человек, – важно заметил Дубов.

– Да я уж понял, – Червоненко горестно вздохнул.

Ирине стало его жалко:

– А в чем затруднение, молодой человек? Вы сами, скажем осторожно, где-то были не правы в ту ночь и не хотите свидетельствовать против себя?

– Да нет! Если бы… Просто получается, что я или совру, или обещание нарушу. И так и так вилы. Но с другой стороны, эта деталь вообще никакой роли не играет.

– Здесь суд решает, что играет, а что нет, – сказал Дубов, поднимаясь со стула, – а вы должны выполнить свой гражданский долг, даже если это выйдет вам во вред.

– Так если бы только мне… – Червоненко горестно покачал головой, – а можно вообще ничего не говорить?

– Можно, – согласился Анатолий Иванович, – если вы не против сесть в тюрьму за отказ от дачи показаний, то пожалуйста.

– Да? Ну я тогда скажу как надо.

– Как надо, молодой человек, вы будете говорить на комсомольских собраниях, – включилась Гортензия Андреевна, – а в суде обязаны рассказать как было.

– Ну ладно… Понимаете, просто Смульский приехал не один.

– А с кем? С женой? – Гортензия Андреевна хищно подалась вперед, так что Ирина не успела предупредить ее о нецелесообразности кулуарных бесед с важным свидетелем.

– С какой женой! С одним очень известным человеком, – Червоненко переступил с ноги на ногу, – прямо очень известным.

– С кем? – В голосе Гортензии Андреевны послышался металл, так что доктор, может быть, и не хотел признаваться, но рефлексы взяли свое, и он, как ученик у доски, отчеканил:

– С Дмитрием Зубковым.

– С тем самым?

– Вот именно. Я сам офигел, когда увидел. Смульский тоже, конечно, личность известная, задолбал нас своими бредовыми реформами, но Зубков вообще небожитель. Понимаете, он делал вечернюю пробежку, увидел, как человек пытается привести в чувство девушку, и пришел ему на помощь. Толково вообще действовал, и знаете, такой человек оказался, – доктор улыбнулся, – просто удивительно. Переложить помог, каталку подвез, в общем, даже среди простых людей редко встретишь такую сознательность, а тут прямо вообще! Я прямо его зауважал! Ну а когда стало ясно, что все, бесполезняк…

– Что вы имеете в виду? – строго переспросила Гортензия Андреевна.

– Реанимационные мероприятия неэффективны, короче. Смульский совсем расклеился, но Зубков его не бросил, поддержал. Ну а потом попросил нас с медсестрой, если можно, сделать так, чтобы его как будто не было. В принципе ведь это не имеет никакого значения?

– Да как вам сказать, – хмыкнул Дубов.

– Он сказал, что скоро загранкомандировка, в которую могут не выпустить, если он выступает свидетелем в уголовном деле, да и вообще аппаратчику его ранга лучше держаться подальше от таких сомнительных историй.

– Какое чистоплюйство!

– А что, разве не так? Ну все равно, на его месте я бы то же самое попросил. А то получается в точности по правилу: не делай другому добра, не получишь себе зла. Хотел жизнь девчонке спасти, а сам вместо благодарности будешь по судам показания давать, как привязанный. А потом он еще сказал, что для Смульского так лучше. Типа он сам сознательный, а не Зубков его за ручку привел. Вот мы и согласились, а теперь я что-то засомневался. Если я на суде про него промолчу, то получается не совсем вранье, но в то же время и не до конца правда. И что делать?

Ирина обрадовала Червоненко, сообщив, что сегодня его показания, скорее всего, не понадобятся, но на всякий случай попросила подождать в коридоре.

Когда он уже взялся за ручку двери, Гортензия Андреевна окликнула его и спросила, как установили личность потерпевшей.

Доктор нахмурился:

– В смысле?

– Кто из них вам сказал имя девушки?

– Никто. У нее в сумочке оказался студенческий билет, по нему и установили.

– А Смульский или Зубков ее не называли по имени? – уточнила учительница.

После небольшой паузы парень сказал, что вроде бы нет, но за это он не ручается, потому что занимался своими прямыми обязанностями, сначала проводил реанимацию, а потом заполнял миллион бумаг.

– Вот вам и объяснение, почему Смульский сдался, – сказала Ирина весело, когда за рыжим доктором закрылась дверь, – ему просто ничего не оставалось другого. Свидетель застукал на месте преступления, и какой! От дяди Васи-слесаря можно отбрехаться, а Зубков – фигура серьезная.

Гортензия Андреевна и Дубов переглянулись и посмотрели на Ирину внезапно с жалостью.

– Что такое? – удивилась она.

– Мы попали в мишень, но не в яблочко, – вздохнул Анатолий Иванович, – это не Негоро, это Себастьян Перейра!

– Что?

– Не Зубков застукал Смульского, а Смульский Зубкова, – пояснила Гортензия Андреевна терпеливо, как будто двоечнице, – ведь по вузам, в частности по медицинскому, любил шарахаться не один Смульский. Зубков тоже вечно выступал перед студентами со всякими речами, я сама сто раз по «Ленинградским новостям» видела. Только соберешься хороший фильм посмотреть, как здрасте! Зубков с трезвостью и перестройкой тут как тут!

– Ирина Андреевна, подумайте сами, если мы примем эту гипотезу, то перекрываем почти все сомнительные места. В частности, становится понятным, почему Петровский покрывал маньяка, ведь Зубков в любом случае был почти недосягаем для правосудия. Если бы Евгений Степанович открыл рот, то, пока согласовали бы следственные действия в отношении чиновника такого ранга, Зубков десять раз успел бы уничтожить честного психиатра. Тот оглянуться бы не успел, как оказался по другую сторону баррикад, среди своих пациентов. Гораздо безопаснее и даже полезнее было Зубкову помогать.

– И я теперь понимаю, почему жена Смульского с такой легкостью пошла на заведомую ложь, – перебила Гортензия Андреевна азартно. – Она покрывала не маньяка или ловеласа, а любимого мужа, который в свою очередь покрывал высокопоставленного партийного работника. С какой целью только он это делал, непонятно. Из вассальной верности сюзерену или, как Кольцов, кого-то спасал ценой своей свободы? Эх, мне бы с ним остаться на пару часиков наедине…

– Давайте все же пойдем официальным путем, – сказал Дубов, – фигура Зубкова, конечно, могучая, но и я тоже в этом городе не последний человек. Добьемся правды.

– Думаете, получится?

Анатолий Иванович нахмурился.

– Одну ошибку я уже сделал, – сказал он тихо, – а на вторую права у меня нет.

…Ирина всегда тяжело переносила зной, а сейчас, по беременности, чувствовала его особенно остро, поэтому, когда в августе наступили последние перед осенью жаркие дни, она с почти чистой совестью взяла в консультации больничный и уехала на дачу вместе с Кириллом, у которого после санатория остался еще огрызок отпуска.

Лечение пошло мужу на пользу, он вернулся посвежевшим и веселым, чувствовал себя отлично, и доктора заверили, что с ним все в порядке, поэтому Кирилл больше не заводил разговор о том, чтобы бросить работу в горячем цеху, а хуже всего то, что его настрой на учебу в санатории изрядно пошатнулся.

Ирина надеялась, что до начала учебного года сумеет его вразумить, но самое главное – Кирилл жив и здоров, а в остальном пусть делает что хочет.

Мама с Гортензией Андреевной были твердо убеждены, что просто так больничный в консультации не дают и здоровье Ирины и ребенка под угрозой, просто она от них скрывает, и заставляли ее больше лежать, считая покой лучшим лекарством при беременности.

Ирина немножко с ними боролась, но быстро покорилась, и сейчас, уложив Володю на дневной сон, сама прилегла с книжечкой в своем любимом гамаке.

Глаза лениво скользили по странице, на которую падала причудливая кружевная тень от кроны яблони, но погрузиться в сюжет никак не получалось.

В летней кухне раздавались оживленные голоса, это мама с Гортензией Андреевной готовили угощение для очередного шахматного турнира.

– Растирайте сильнее, Гортензия Андреевна!

– Мария Васильевна, куда больше? И так стерла этот несчастный сахар в лагерную пыль.

– О, ну тут вы эксперт, конечно!

– Конечно.

– Трите-трите, сахар должен полностью раствориться, чтобы ни крупиночки не осталось.

– А вы, Мария Васильевна, убавьте газ, потому что, если варить крем на таком сильном огне, образуются комочки, которые потом очень сильно портят впечатление от блюда.

– Спасибо, как-нибудь разберусь.

– Не сомневаюсь.

«Семья, – захлопнув книгу, Ирина улыбнулась, – просто надо помнить, что твоя семья состоит из людей, а не из идеальных мам, пап и ребятишек. Все разные, у каждого свои недостатки, свои желания, мечты и страхи. Все друг друга обижают, причиняют боль, даже если хотят добра. Особенно если хотят добра. Порой они невыносимы, и далеко не всегда ты думаешь о них с умилением и нежностью, но одно знаешь твердо. Они тебя не предадут. Протянут руку в трудную минуту, удержат, если вдруг ты окажешься на краю пропасти. Но когда иначе, тогда беда. Когда семья отрекается от тебя, наверное, это и есть родовое проклятие, самое страшное из всех. Ты понимаешь, что никому не нужен и никто не поможет, раз тебя отвергли самые родные люди. После безжалостной Искры Константиновны Вика знала, что просить о помощи бесполезно. Другая девушка закричала бы „помогите!“, дед выглянул бы в окно, спугнул Зубкова, и все. А бедная Вика привыкла рассчитывать только на себя. Она не знала, что порой жизнь наносит удары такой силы, что ты просто физически не можешь выстоять в одиночку. И никогда уже не узнает…»

Ирина смахнула едкую и горькую слезу. Какое мрачное дело, густо замешанное на совпадениях и всеобщей лжи. Но как совпадения позволили ему закрутиться, так же и раскрылось оно тоже на девяносто процентов благодаря совпадениям. И главное совпадение в том, что Дубов имеет знакомства в каких-то не просто небожительских, а воистину заоблачных кругах, без этого их фантастические теории насчет второго секретаря партии никто бы слушать даже не стал, несмотря ни на какую перестройку.

Но Дубов надавил – и дело раскрыли меньше чем за месяц.

Дмитрий Зубков рос в семье, где больше всего ценилась власть. Богатая изобильная жизнь тоже была важна, но не сама по себе, а как придаток к высокому положению, на котором ты можешь принимать важные решения. Мужчина – это прежде всего лидер, втолковывали ему с пеленок. Дима впитывал эту мудрость, стремился к власти, но обещанного наслаждения от нее не получал. Да, приятно быть председателем совета отряда, потом дружины, но вовсе не так увлекательно, как расписывали отец и дед. Он долго принимал какую-то непонятную ему самому темную силу, то ли гнев, то ли тоску, за жажду власти, но вот беда, благодаря своей активности и родительской поддержке он продвигался наверх семимильными шагами, только вот новые должности не радовали, даже когда он достиг уровня, позволяющего безнаказанно мстить своим врагам. Иногда он чувствовал такие острые приступы ярости, что приходилось уходить из дому, чтобы не избить жену до полусмерти. Не исключено, что, попади Дмитрий Сергеевич на прием к психиатру на этой стадии, удалось бы удержать его от убийств, но за первый визит к врачу этой специальности пришлось бы расплатиться карьерой. Так он и жил, изображая из себя активного и увлеченного руководителя, а внутри ощущая темную сосущую пустоту.

Подрастал сын, и педиатр посоветовал отдать ребенка на спорт, чтобы он легче пережил половое созревание. Зубков счел совет дельным и для себя. К его услугам был целый спортивный комплекс, но там придется общаться с сослуживцами, чьи аппаратные рожи надоели ему хуже горькой редьки, и Зубков начал бегать. Сначала понемногу, а потом все больше и больше, так что через пару лет уже возглавил традиционный забег из Ленинграда в Пушкин.

Однажды он, бегая в Сосновке, познакомился с девушкой Мариной, которая тоже решила поднабрать спортивной формы перед поступлением на геофак. Зубкову показалось, что если он переспит с юной девушкой, то для избавления от хандры это будет самое то.

Зубков соврал, что работает в университете и может помочь с поступлением, потому что тогда он занимал более скромную должность и его лицо не было известно каждому ленинградцу. Впрочем, это была лишняя предосторожность, Марина ничего не сказала родителям о новом знакомом, справедливо полагая, что мама с папой не пустят ее на свидание с человеком, который им самим по возрасту является ровесником. Не пустят даже ради высшего образования.

С подружками она, конечно, поделилась, что на нее запал один влиятельный дядька из универа и она собирается использовать этот блат на всю катушку, и девочки потом рассказали об этом в милиции, но с оговоркой, что Марина могла и присочинить. Вообще она была девушка серьезная, но иногда выдумывала себе поклонников. Оперативники очень вяло потрясли влиятельных дядек из универа, не обнаружили никаких зацепок и успокоились. Сосновку они даже не пробивали, хотя визит туда вполне мог привести к поимке Зубкова после первого же убийства. Но такое бывает, вроде бы улик полно, разгадка на поверхности, а все участники расследования вдруг перестают соображать.

Марина, как большинство девушек ее возраста, жила в мире романтических грез, где рыцари и джентльмены готовы совершать любые безумства ради одного только взгляда прекрасной дамы, и все мужчины мечтают только о том, чтобы служить женщинам, а ни в коем случае не пользоваться ими. А те, кто считает иначе, просто пошлые и ничтожные создания, вот и все. И нечего их слушать.

В твердом убеждении, что такой плюгавый старикашка вывернется наизнанку и достанет с неба луну только для того, чтобы подышать одним воздухом с прекрасной Мариной, девушка отправилась на свидание.

Зубков предложил покататься на машине, девушка согласилась. Приехали в лесок недалеко от Пулковской обсерватории. Дмитрий Сергеевич хотел просто показать девушке живописный и уединенный уголок, который он открыл во время своих беговых тренировок. На месте достал из бардачка бутылку «Алазанской долины». Марина выпила, чувствуя себя раскованной и взрослой, но быстро опомнилась, когда Зубков приступил к делу. Беда в том, что, если бы она ответила на его притязания, он быстро потерял бы к ней интерес, но девушка сопротивлялась яростно и ожесточенно, и чем больше боролась, тем мощнее становилось желание Зубкова.

Впервые за много лет он чувствовал себя по-настоящему живым. А в момент смерти Марины ощутил такое наслаждение, которого не испытывал никогда раньше и вообще не знал, что подобное дано испытать человеку.

Тело Марины он бросил в старую траншею и закидал комьями земли и ветками, не особенно волнуясь в тот момент о том, что ее найдут.

Но когда эйфория спала, он понял две вещи: во-первых, без этого он обходиться уже не сможет, и второе – надо быть очень осторожным.

Жизнь обрела смысл. Радовал не только сам момент убийства, но и подготовка к нему, планирование и охота на жертву.

Хобби – бег – давало ему свободу действий, легко объясняло отлучки по вечерам. Зубков говорил, что ненавидит бегать по одному и тому же маршруту, для полноценного отдыха ему нужны новые впечатления, поэтому сегодня он едет в ЦПКиО, завтра в Парк Победы, а в субботу вообще куда глаза глядят.

И он действительно ездил. Бегал и присматривал подходящие местечки для захоронений. Иногда оставлял там какую-нибудь вещичку типа ножа или компаса, а потом проверял, если не забрали, значит, место действительно заброшенное и безлюдное.

В средней школе партийному чиновнику делать нечего, а вот в высшем учебном заведении самое место. Работу с молодежью никто не отменял. Зубков с удовольствием выступал на комсомольских собраниях в институтах, на студенческих конференциях и торжественных заседаниях, посвященных какой-нибудь дате, а потом обязательно по его просьбе устраивалось неформальное общение, он отвечал на вопросы, а сам высматривал подходящую жертву. Когда находил, то выделял ее из толпы, обратившись с милым комплиментом или безобидной шуткой, а то и просто улыбнувшись. Потом начиналось самое увлекательное – охота. Зубков оставлял машину возле какого-нибудь парка, якобы он бегает, а сам, накинув затрапезную болониевую куртку и надвинув на глаза драповую кепку, отправлялся выслеживать свою добычу. Удача редко ему сопутствовала, потому что расписание у студентов нестабильное, учатся все в разное время и на разных базах, выловить в их хаотичном движении намеченную жертву почти невозможно. После нескольких бесплодных попыток Зубков понял, что самое удобное поле – это подготовительные курсы при медицинском институте. Они единственные подчиняются строгому расписанию, а хорошенькую субтильную девушку можно на них найти без труда. А самое приятное, что на этих курсах редко отмечают, и официально числятся на них только лишь те, кто платит и ходит на практические занятия, но очень много малоимущих ребят ходят бесплатно, дикарями, только на лекции. Плюс в том, что пройдет много времени, прежде чем в милиции поймут, что именно курсы являются связующим звеном между пропавшими девушками. А может, и никогда у них не наступит озарение, особенно если не наглеть и убивать не чаще раза в год. Вместе с охотой и планированием этого Зубкову было вполне достаточно для психологического комфорта.

Жизнь заиграла новыми красками. Он стал веселее, общительнее, сблизился с семьей, и на службе в нем отметили перемены к лучшему, что не замедлило положительно сказаться на карьере. Теперь он был не только сын и внук, но и сам кое-что значил.

Отношения наладились не только с женой и детьми, но и с семейством двоюродной сестры Таты, которая его очень любила и вообще была ярой поборницей родственных связей. Обожала посиделки с пирогами, совместные выходные на даче, лыжные вылазки и прочие глупости, которыми пустые люди занимают свое время. Ему все это было не нужно, а жене нравилось, а Зубков, с тех пор как начал свою охоту, старался лишний раз не злить супругу и делать все, что она хочет, в обмен на свободные вечера.

Впрочем, такие сборища были не только приятны, но и очень полезны. Там он познакомился со Смульским, очень умным и прозорливым мужиком из непростой семьи, который и подсказал ему, как можно скорее заложить рули на перестройку, потому что часы отсчитывают последние секунды, когда это еще будет выглядеть как смелый и бунтарский поступок, самоотверженный порыв к спасению нации из пучины застоя.

Муж двоюродной сестры Евгений Петровский не очень нравился Зубкову, да и вообще в семье его мало кто любил. Видели, что это беспринципный выскочка, женившийся ради карьеры, всерьез не принимали, но раз Тата счастлива, то и пусть.

Зубкову не нравилось, что этот скользкий тип к нему подлизывается, он делал вид, что не понимает достаточно толстых намеков, и не хотел способствовать карьере назойливого родственничка, и, как выяснилось, зря, потому что специалистом Женя оказался очень неплохим. Встретив Дмитрия Сергеевича возле мединститута в довольно-таки непривычном образе забулдыги, Петровский удивился, но не бросился с расспросами, а решил понаблюдать. Так, потихоньку, не спеша, сопоставив эту странность с другими особенностями поведения и с тем, что ему было известно как консультанту по делу, Петровский вычислил Зубкова, но свое открытие понес не в милицию, а к самому Дмитрию Сергеевичу.

Зубков перетрусил. Конечно, Петровский врал, когда нес киношную чушь про хранящийся в надежном месте конверт, где описаны все его теории, но и без этого убивать родственника было крайне опасно. Дмитрий Сергеевич предложил стремительный и уверенный рост по службе в обмен на молчание, а у Петровского, всю жизнь копавшегося в головах агрессивных психопатов, наверное, и у самого от напряжения фляга начала слегка посвистывать, потому что он согласился с удовольствием и вдобавок потребовал, чтобы Зубков назначил его своим личным психологом.

Дмитрий Сергеевич и так чувствовал себя в полной гармонии, но согласился. В конце концов, приятно, когда есть с кем обсудить самое сокровенное. Женя его понимал, с удовольствием слушал и даже смаковал детали. Зубкову казалось, что он не стал маньяком только из трусости.

В студенческие годы Евгений проводил смелый эксперимент: заметив, что одна девушка, занимавшаяся с ним в студенческом научном обществе, по уши в него влюбилась, он решил сделать из нее свою преданную рабыню, и поначалу все шло как по маслу. Женя распинался о своем разбитом сердце, давил на возвышенные чувства, превозносил тонкую душевную организацию подруги, всячески подчеркивая, что она не такая, как все. Бедная девочка глотала этот сладкий яд как пепси-колу и с восторгом исполняла малейшие капризы своего повелителя. Женя блаженствовал, но вскоре чары рассеялись, девчонка выскользнула из-под его влияния, вышла замуж, что было полбеды, но стала делать стремительную карьеру, и это действительно разбило Петровскому сердце. Как так, дурочка без всяких знакомств, без блата и протекции, а в тридцать лет уже начмед больницы на тысячу двести коек. Фигура! А он до сих пор влачит жалкое существование доцента кафедры психиатрии. Ну да, уважаемый специалист, признанный ученый, но нет у него этого сладкого права решать чужую судьбу, казнить и миловать. У него нет, а у этой жалкой девки, которая перед ним заискивала, как собака, есть! Петровский чувствовал себя как персонаж пьесы его тезки Шварца, когда тень отделилась от ученого и заняла его место. Он люто ненавидел Жанну Кольцову и даже подъезжал к Дмитрию Сергеевичу, чтобы тот испортил ей карьеру, но Зубков отговорился тем, что его интерес к практически безупречному специалисту может вызвать подозрения. Представится случай, он ее утопит, а лезть на рожон не надо.

И случай вскоре представился. Петровский узнал, что в поле зрения милиции попал Кольцов, подвозивший Ларису Федосееву до института. Они с Зубковым разминулись буквально на несколько минут.

Обычно Дмитрий Сергеевич выслеживал облюбованную жертву до дома, запоминал, где она живет, а через несколько дней подкарауливал по пути домой, изображал радость от встречи с девушкой, которую раньше видел в мединституте и был сражен наповал ее красотой, и убалтывал подвезти. Раньше система иногда давала сбои, но теперь, когда каждый ленинградец знал его в лицо, девушки садились к нему в машину без всякой опаски. Это же второй секретарь обкома партии, лучший представитель народа, что плохого он может сделать?

То ли Зубков постарел, то ли охота, сделавшись рутиной, потеряла былую прелесть, но, увидев вышедшую из машины Ларису, Дмитрий Сергеевич без затей надвинул кепку пониже на глаза, сгорбился и жалким голосом попросил проводить его. Якобы он выписался из больницы, встретить некому, а чувствует себя еще не очень хорошо. Пусть девочка выведет его хотя бы на людное место, а тут такие задворки, упадешь – три дня будешь лежать, пока найдут.

Лариса без колебаний согласилась.

Подставить Кольцова придумал именно Петровский. Он предвкушал, как будет наблюдать падение своей ненавистной подружки, потому что жену убийцы, на минуточку, психиатра, которая не сумела распознать маньяка у себя под носом, с треском выгонят с ее руководящего поста. С такой биографией будет в регистратуре карточки выдавать и каждый день кланяться, что хоть сюда-то взяли. А он станет в гости приходить и утешать, красота… Сначала он ограничился тем, что подбросил в квартиру несколько лифчиков из старых запасов своей жены, которая, к счастью, не любила выбрасывать вещи, но и не сильно четко помнила, что у нее где лежит, решив, что на безрыбье менты с радостью ухватятся даже за столь хилую улику. Так и случилось, но следователь, доверявший Евгению Степановичу как себе, поделился с ним, что Кольцов, ясное дело, и есть маньяк, но доказательная база никакая. В этот момент Петровский с Зубковым в полной мере осознали нависшую над ними опасность. В поисках улик жизнь Иннокентия Михайловича Кольцова изучат, как под микроскопом, перетрясут все его окружение, в котором, между прочим, состоит близкий друг семьи Петровский, а там и до Зубкова рукой подать. Следователь – матерый волкодав, гений сыска, вдруг что-то нароет, ибо как ни старайся, а идеальных преступлений не бывает.

Признание Кольцова стало насущной необходимостью, но следователь был не только умный, но и порядочный человек и пытки не приветствовал. Странным образом ему хотелось не только поставить галочку, но и докопаться до истины.

Пришлось рискнуть. Петровский как бы нехотя согласился поработать с маньяком и, оставшись наедине с Иннокентием Михайловичем, предложил ему взять вину на себя в обмен на лечение его племянника Никиты.

После трудных и мучительных колебаний тот согласился. Петровский обещал, что сделает все, чтобы Кольцов попал в психушку, а не в тюрьму, но и пригрозил, что, если Иннокентий вздумает отказаться от своего признания, ребенок моментально вылетит с протокола. А надо помнить, что курс долгий и для полной ремиссии может потребоваться не один, а несколько курсов.

Посреди процесса Петровский умер, без его участия Кольцова признали вменяемым и приговорили к расстрелу, но он покорился своей участи. Лечение Никиты еще нельзя было прерывать, а Кольцову все равно никто бы не поверил.

Оставшись без товарища, Зубков немного отдохнул и вернулся к своим забавам. Маньяк в тюрьме, больше его никто не ищет. Но у мединститута отсвечивать все равно было уже опасно. Дмитрий Сергеевич стал искать новые пути, и однажды, бегая в Ботаническом саду в субботу, заметил среди студентов, занимавшихся физкультурой, очень симпатичную девушку в своем вкусе.

Сейчас нравы простые, человек в спортивном костюме на улице оскорбляет вкус, но не вызывает удивления, особенно если это фирменный костюм, так что Зубков без особых помех проследил за Викой Ткачевой, установил, где она живет, а через несколько дней подкатил с ней знакомиться.

Звезды сошлись так, что как раз в это же время великий экономист Смульский приехал в глубокой тайне подкупить валютки у одного проверенного человечка, жившего недалеко от Вики.

Борис Витальевич выходил от него как раз в тот момент, когда Вика узнала Зубкова и вспомнила, что незадолго до исчезновения подруги они с ней вместе присутствовали на большой встрече Дмитрия Сергеевича со студентами, причем он проявлял к подруге явную симпатию. Открытие ошеломило ее так, что она начала крыть Зубкова матом, это услышал Смульский, сообразил, что происходит что-то нехорошее, но не смылся поскорее, а с полным карманом вражеских долларов поспешил на помощь. Он увидел, как Вика упала и как человек, в котором он не сразу узнал своего знакомого Зубкова, подхватил ее на руки. Решив, что девушке просто плохо, Смульский позвал, как он думал, незнакомца к своей машине, чтобы быстро отвезти ее в ближайшую больницу.

Зубков растерялся. Самым разумным в данной ситуации представлялось убийство свидетеля, но у него, безжалостно лишавшего жизни девушек, не поднялась рука на старого приятеля. Ситуация осложнялась тем, что он сразу узнал Смульского и был уверен, что и тот тоже его узнал.

В каком-то ступоре он послушно сел в машину и некоторое время подчинялся командам Бориса Витальевича, который наконец понял, кто перед ним, но все еще думал, что девушке поплохело от естественных причин.

Только когда врач сказал, что обнаружил на затылке большую гематому и придется им ждать милицию, приятели переглянулись и Зубков окончательно пришел в себя.

Мысль заработала. Что толку, если он сейчас сбежит, ведь врач с медсестрой еще на этапе реанимации ясно дали понять, что узнали их со Смульским знаменитые на всю страну физиономии. Исчезновением из приемника он только распишется в своей виновности.

Можно надавить, чтобы дело замяли, но это слишком большой риск. Желающих его сожрать не меньше, чем зависящих от его милостей.

С другой стороны, маньяк вроде бы сидит, а со стороны убийство Вики выглядит как ссора влюбленных. Смульский расскажет все, как видел, он честный человек, даром что полны карманы баксов. (Адресок этого валютчика был Зубкову тоже известен, так что он сразу догадался, что Смульский делал в глухом дворе.) Так, стоп! Зубкова озарила лучшая идея в его жизни.

Отозвав Смульского под предлогом перекурить, Зубков предложил ему взять убийство на себя. Он поможет, сделает так, что Борис Витальевич получит условный срок да выйдет еще героем. Устроит ему самого снисходительного следователя, самого ловкого адвоката, поддержку в периодической печати… В случае же, если Смульский не заслонит товарища грудью, он все равно поедет на зону, но теперь уже не только за убийство девушки, но и за валютные махинации.

«Твое слово против моего, – резюмировал Зубков, – и кому из нас поверят?»

Смульский был реалист, поэтому согласился быстро. До приезда милиции он передал Зубкову валюту, а тот вполне убедительно попросил врача и медсестру никому о нем не рассказывать и поехал к жене Бориса Витальевича вырабатывать наиболее выгодную для мужа версию.

И все у них получилось. Почти.

Тут ее размышления прервала Гортензия Андреевна, вышедшая в сад поднабрать желтых слив для украшения торта. Ирина встала ей помочь.

– Лежите, лежите, Ирочка, – остановила ее учительница, – я сама. В вашем положении нельзя руки поднимать.

– Почему это?

– Пуповина может загнуться.

– Да? – Ирина пожала плечами, но на всякий случай стала рвать сливы с нижних веток. Они были мягкие и пахли солнцем. – Гортензия Андреевна, а я все не могу понять…

– Да, Ирочка?

– Насчет нашего дела… Все клеветали на бедную Вику, но у Смульского с женой цель была понятна, они бились за условный срок, директриса тоже, наверное, получила какую-то указивку…

– Или на полном серьезе считала, что девушка, закрутившая роман с женатым человеком, никем, кроме психопатки, быть не может.

– Или так. Но что мне абсолютно не ясно, зачем тетка клеветала на свою племянницу. Неужели сговорилась со Смульскими? Но это я не знаю, кем надо быть, чтобы таким образом выгораживать убийцу своего родного человека…

Гортензия Андреевна покачала головой и с внезапной легкостью подпрыгнула за особенно большой и желтой сливой. Ветка дрогнула, и на голову Ирине свалилось еще несколько.

Учительница засмеялась:

– Ой, простите, дорогая!

– Ничего.

– Так вот что я вам скажу, – Гортензия Андреевна вновь сделалась серьезной, – не приписывайте милейшей Искре Константиновне больше пороков, чем у нее есть. Я уверена, что она совершенно искренне считала девочку исчадием ада.

– Н-да?

– Вы заметили, что в своих показаниях она несколько раз посетовала, какая у нее была идеальная семья, пока в ней не появилась Вика?

Ирина кивнула.

– По словам Голубевой, у нее был идеальный брак, золотые дети, но все буквально полетело к чертям, стоило приютить сиротку, – фыркнула Гортензия Андреевна, – ребенок-де их ссорил, науськивал и всячески интриговал с ловкостью опытного царедворца.

– Это смешно.

– Когда бы не было так грустно. К сожалению, Ирочка, мне приходится сталкиваться с таким явлением в своей работе. Бывают семьи, где мать и отец – люди, мягко говоря, с комплексами, порой еще бабушка подливает масла в огонь, в общем, атмосфера ужасающая. Что-то надо делать, но себя не хочется ни обвинять, ни тем более переделывать, сильно донимать супруга можно, но опасно, поэтому на роль козла отпущения назначается самый беззащитный член семьи и тот, чья психика находится наиболее близко к здравому смыслу. Тот, кто в состоянии оценить обстановку трезвым и незамутненным взглядом и расставить все по своим местам. Как правило, это ребенок, но бывает и отец, и жена, и даже бабушка. Этот злодей своим ужасным поведением буквально вынуждает остальных членов семьи злиться, закатывать истерики, а порой распускать руки и принимать алкоголь. Вот Вика и оказалась таким козлом отпущения, а поскольку она была девочка честная и прямая, то вся ответственность за семейные неурядицы упала на нее тяжелым грузом, которого она не вынесла и ушла в интернат. Естественно, Искра Константиновна продолжала считать ее исчадием ада, наверняка жаловалась всему своему окружению, как она натерпелась от трудного ребенка, но со стороны ситуация все равно выглядела небезупречно. Сдала родную племянницу в интернат, не помогала, не общалась… Трудно это объяснить нормальным людям. Поэтому Голубева с огромным восторгом ухватилась за возможность официально подтвердить, что Вика была психически нездоровая. Наверняка Искра Константиновна с нетерпением ждала момента, когда после суда сможет объявить себя святой женщиной и даже жертвой, чудом избежавшей смерти от руки племянницы-психопатки.

– Да уж, – вздохнула Ирина, – один ради племянника на позор и смерть пошел, а другая…

– Пошел-то он пошел, но забыл, что покрывает настоящего маньяка, будущие жертвы которого тоже чьи-то дети и племянницы, – отрезала Гортензия Андреевна.

– Петровский наверняка ему толсто намекнул, что маньяк – государственный деятель и его никогда не поймают.

– Ах, трудно жить честному и доброму человеку, – улыбнулась учительница, – трудно, но приходится.

* * *

Услышав шелест велосипедных колес по гравию, Ирина открыла глаза. На скорости Кирилл завернул в калитку и спрыгнул с велика, ловко перекинув ногу через раму. Ирина улыбнулась, вспомнив, что в детстве мечтала научиться садиться на велосипед по-мужски, но так ничего и не вышло, только упала в канаву несколько раз и разбила колено. Аллегория будущей жизни женщины? Да нет, просто совпадение.

– Я буду долго гнать велосипед, – запел Кирилл вполголоса, – в глухих лугах его остановлю, нарву цветов и подарю букет той девушке, которую люблю…

Он протянул ей охапку уже по-осеннему ярких цветов, название которых она все время забывала.

– Кирилл, ну где ты пропадаешь? – мама вышла на крыльцо, деловито вытирая руки подолом фартука. – Тебе нужно твой велосипед до правления гнать, повесить анонс завтрашнего турнира.

– Давайте, Мария Васильевна.

– Я бы Егора отправила, но он готовится к игре. Завтра у него очень опытный и коварный соперник.

– Давайте, давайте, – улыбнулся Кирилл, – не умею головой, так ногами поработаю.

Ирина встала с гамака:

– Кирюш, а прокати меня на раме.

– Ира, в твоем положении это неразумно, – вскинулась мама, – что за ребячество, в самом деле, полная безответственность! Поезжай на багажнике.

Ирина повиновалась, крепко обняв мужа за талию и вытянув прямые ноги так, чтобы не касались земли.

Кирилл ехал медленно, от футболки его пахло травой и немножко свежим потом, старый велосипед скрипел, как парусник, и Ирине вдруг показалось, что все будет хорошо не только у них в семье, но и у всех советских людей, что то самое счастье, о котором писал Аркадий Гайдар, совсем близко и скоро наступит.

В процессах над Кольцовым и над Смульским лгали все, начиная с самих подсудимых. Лгали кто расчетливо, кто из любви к искусству, кто во спасение. Но чем бы ни была продиктована эта ложь, она выходила легко и непринужденно, и ни один не видел большой беды в том, чтобы врать на свидетельском месте.

Не потому, что все вокруг подлецы и негодяи, а просто так принято. Коммунистический строй – хороший строй, наверное, лучший из всех возможных, плохо только то, что гражданам предлагают видеть его неоспоримые преимущества до того, как они наступили на самом деле. С детства формируется у людей привычка выдавать желаемое за действительное, а следовательно, жить не в реальности, а в иллюзиях, в которые ты к тому же в конце концов перестаешь верить.

В такой обстановке ложь не воспринимается как тяжелый грех, а становится обыденной частью жизни.

Но вот нашелся парень, воспитанный как все, но не сумевший солгать. Не из расчета, не из страха, а просто не смог преодолеть внутренний барьер. И раз хоть один такой человек есть, значит, все будет хорошо.

* * *

Он возвращается. Сначала раздается осторожный, несмелый звонок в дверь, и не успеваю я удивиться, кто бы это мог быть, как слышу звяканье ключей. Да, у него есть ключи, я ведь не ходила к нему и не забирала его вещи. Он появляется на пороге, тень, темный силуэт, и я не включаю свет, боюсь видеть его лицо.

Он стоит, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, и я отступаю в глубь коридора, приглашая войти.

Я не знаю, что сказать. Хочу услышать проклятия и упреки за то, что не ходила к нему в тюрьму и поверила в его виновность, но он молчит. Я могу устроить скандал, что он разрушил мою жизнь и карьеру ради скромного шанса для Никиты, но это нельзя произносить вслух.

Проходим в комнату. Там горит торшер, в свете которого я вижу, что он совсем не изменился. Осунулся, побледнел, но и все. Он улыбается, я, кажется, плачу. Что-то надо сказать, например: «Главное, что Никита жив».

Я иду в кухню, ставлю чайник, достаю его кружку с парусником. Бросаю туда два кусочка сахара.

Он подходит, протягивает руку, и мы обнимаемся.

Я слышу, как стучит его сердце. Надо что-то сказать.

– Я сначала в ванную, – говорит он, – дай чистое полотенце.

Достаю его любимое, с красной полоской. Слышу, как шумит вода в душе, чайник готовится засвистеть.

Мы снова вместе. Его возьмут на прежнюю работу, а меня в должности никто не восстановит, я ведь ушла по собственному. И второй раз так высоко мне уже не взлететь. Так и буду трубить до пенсии в своем диспансере.

Такая уж судьба, но главное, что мужа освободили и Никита жив. И ничего не нужно говорить вслух.

Content

Мария Владимировна Воронова
Вечный шах