Качели Ангела

Елена Воздвиженская

Художник Игорь Валериевич Майков

© Елена Воздвиженская, 2021

ISBN 978-5-4498-0369-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Баюшки-баю…

– А всё оттого, что Настька-то ребёночка заспала! Всё оттудова ить и пошло, – потрясала рукой раскрасневшаяся с мороза Шурка, соседка, полная и краснолицая баба с громким голосом и всегдашней уверенностью в непреложности собственных умозаключений.

– Да тише ты, – зыркнула на неё мать, – Чего орёшь-то при девчонке?

А потом повернулась к дочери Аннушке:

– Ну, чего уши развесила? Ступай спать.

Аннушка, курносая, белобрысенькая девчонка лет девяти, единственная поздняя дочка у родителей, нехотя полезла на полати. На полатях было душно и жарко, пахло овечьей шерстью. Аннушка улеглась поудобнее на отцовом тулупе, и, сделав вид, что засыпает, вслушивалась в каждое слово Шурки. Слово-то какое необычное – заспала. И что оно интересно обозначает? По тому, как соседка вбежала, запыхавшись, в избу, впустив с собой густое морозное облако, Аннушка поняла, что дело неотложной важности и весьма любопытное. Шурка непостижимым образом завсегда узнавала все деревенские новости первой, а затем, словно сорока, разносила их по всем домам. Вот и сейчас видать принесла на хвосте что-то важное.

Мать пряла шерсть, бабушка сидела рядом и вязала носки отцу, Шурка встала перед ними, подбоченясь, отдышалась, отёрла с лица пот и принялась рассказывать, поглядывая спит ли Аннушка:

– Месяц уж прошёл, как Настька-то мальчонку своего заспала, а всё никак не придёт в себя-то.

– Жалко девку, – сказала бабушка, – Ить первый робёночек у ей. И такая беда. Уснула крепко. Молодая ишшо, неопытная. Подсказать-то некому, матерей уж нет ни у самой, ни у мужа Павлуши. Всё сами. Всё одни.

– Жалко, – кивала Шурка, таращась рыбьими глазками, в которых ни было и тени сожаления, и тут же тараторила дальше, – Маня видала, как Настя по избе ходит и пустой свёрток качает. Она было за солью к ней забежала, вошла в избу, а Настя и не отвечает, ну ровно не видит её, ходит по избе туда-сюда, да свёрток трясёт, а сама колыбельную поёт. Маня постояла, да и ушла ни с чем. А после уж Галка видала, ну ей Маня-то рассказала, так она пошла на другой день под окно подглядывать за Настей, и видит, как Настя зыбку пустую качает и разговаривает с робёночком-то, которого нет. Вот что творится!

– А вам и радость за чужим горем-то подглядывать, – с укором сказала бабушка, – Что неймётся тебе, Шурка? Своим бы делом занялась, чем за людской-то жизнью подсматривать да подслушивать.

Но Шурка не обиделась на замечания бабушки, во-первых, она была рада любому слушателю, а во-вторых, умом была небогата, чтобы умозаключения делать.

– Так я чо пришла-то, – продолжала Шурка, – Я ж сейчас пошла было половики выбивать, только повесила на забор, да вижу – Настька идёт. Б-а-атюшки, мои, в одной исподней рубахе, волосы всклокочены, босиком, ровно упокойница! Идёт, шатается, я её окликнула, а она не слышит, как пьяная бредёт. Ну а как за угол свернула, я к вам побежала.

– Ох, и дура ты, Шурка! – вскричала мать, вскочив со скамьи, – Что ж ты стоишь уж сколь времени, да языком мелешь, сорока ты бестолковая! Ведь Настя неладное задумала! Показывай куда пошла она, бегом!

И мать, накинув свою шубейку, нараспашку и как была простоволосая бросилась из избы. Шурка переваливаясь с боку на бок, засеменила следом. Аннушка соскочила с полатей:

– Бабонька, куда мама побежала? Мне страшно!

Бабушка прижала к себе испуганную внучку:

– Не бойся, милая…

А затем, вздохнув, добавила:

– А пойдём-ка и мы следом, как бы и вправду беды не приключилося.

Бабушка с Аннушкой наскоро оделись и побежали на улицу вслед за женщинами.

На улице было светло от яркого морозного месяца, который сиял, отражаясь в белых снегах, и огромных мохнатых звёздах, повисших в небе. Над крышами домов ровными струйками

поднимался кверху дым. Снег скрипел под валенками весело и звонко. Но Аннушке было страшно, сердцем чуяла она, что творится неладное.

– И что же такое заспала ребёночка? – всё не шло у неё из головы.

Бабушка схватила Аннушку за руку и они побежали к реке, по пути встретили Павла, мужа Насти, он искал жену.

– Павлушенька, Настя-то никак на реку пошла, – задыхаясь вымолвила бабушка.

Они побежали дальше уже вместе.

На подходе к реке, уже издалека, заметили они белое пятно на фоне тёмной полыньи, а рядом в ярком свете месяца, увидели они мамину шубейку.

– Господи, – бабушка прижала уголок платка к губам, – Нешто потопли?…

Павел, спотыкаясь и падая в снег, со всех ног ринулся к зияющей полынье, на ходу скидывая тулуп и валенки. В это время из полыньи показалась мамина голова и руки, сжимающие длинные тёмные волосы Настасьи, мама вытолкнула девушку на лёд, а сама начала хвататься за край полыньи, но сил выбраться уже не было. Голова мамы скрылась под водой. Бабушка упала на колени в снег:

– Никола, батюшка, скорый заступниче и помощниче, помоги!!!

Аннушка рыдала во весь голос.

Павел ползком подполз к Настасье и потянув за подол рубахи, одним сильным движением вытянул её на безопасный лёд. А затем извернувшись, нырнул в воду. Бабушка встала с колен и подбежав к Насте, стала растирать её и укутывать в свой тулуп, била её по щекам, перевернула на живот и хлопала по спине ладонью. Вдруг раздался страшный звук и Настю вывернуло рвотой, она открыла глаза, но ничего не понимала, её трясло крупной дрожью.

– Что ж ты удумала, девка?! Что удумала?! Себя погубить! Душу дьяволу отдать! Ох ты ж моя, горемычная.

Бабушка прижимала девушку к себе и, качая, будто малое дитя, плакала, глядя на полынью.

– Аннушка, беги в деревню, людей зови! – крикнула она внучке.

Аннушка бросилась исполнять приказ бабушки. А в то же самое время ползком от полыньи передвигался к берегу Павел, волоча за собой маму Аннушки.

Бабушка побежала навстречу, кинулась растирать и тормошить дочь. А спустя несколько минут навстречу им бежали с деревни бабы и мужики.

Прошло два года. На дворе было лето. Мама развешивала во дворе выстиранное бельё. Из-за плетня окликнули:

– Маменька, я вам вишни принесла. Мы вот с Ванюшкой набрали.

Молодая женщина с мальчиком месяцев трёх на руках, протянула через плетень блюдо с ягодами.

– Настенька, доча, вот спасибо, милая! – откликнулась мама, – Проходи, дай я на Ванятку полюбуюсь.

Настя вошла в калитку, мама оставив бельё, взяла на руки младенца, и поцеловав в чистый лобик, улыбнулась:

– Гляди-ко, какой славный он у нас. А не зря мы тогда с тобой ныряли, а доча? Вон какого богатыря ты родила.

И обняв Настю, добавила:

– А жизнь, доченька, она длинная, всяко бывает. Только помни всегда, что на всё воля Божия есть. И на жизнь и на смерть.

Когда зажигаются окна

Алёна стояла у запотевшего окна, по которому медленно стекали крупные прозрачные капли, и смотрела невидящим взглядом вдаль. Она прислонилась к стеклу пылающим лбом и слёзы, подобно каплям на окне, медленно и тяжело закапали с её ресниц, смешиваясь с водой на стекле.

Там, за окном, уже второй день шёл серый холодный дождь, затяжной и унылый, обыкновенный, в общем-то, осенний дождь. И при других обстоятельствах Алёна была бы ему даже рада. Она любила дождливую погоду. В такие минуты так легко писались её необычные картины. Вдохновение рождалось в музыке дождя, стучащего по крыше, и кисть, словно по волшебству, казалось, сама выводила на холсте причудливые линии, которые складывались затем, в удивительной красоты, неземные пейзажи. «Когда светит солнце, – часто повторяла Алёна, – всё вокруг уже понятно и чётко очерчено, все границы решены за тебя, то ли дело дождливый пасмурный день, он словно серый холст, для безграничного простора фантазии, бери краски и раскрашивай его так, как видишь только ты». Но сейчас Алёна не в силах была ни творить, ни рассуждать, ни просто дышать.

Сегодня ночью она потеряла ребёнка. Какая нелепая и странная формулировка – потерять ребёнка. Можно потерять зонт, телефон или пуговицу от пальто, но как можно сказать те же самые, бездушные слова о нём – самом бесценном, самом дорогом, что у тебя есть? Вернее было…

Нет! Для этой трагедии должны существовать другие слова, только есть ли вообще на земле такое слово, чтобы выразить, вместить в себя ту душераздирающую боль, которая сжала сейчас сердце раскалёнными железными тисками? А ещё к ней невозможно привыкнуть, никогда. Алёна знала это как никто другой. Вчерашние преждевременные роды были уже вторыми в её жизни.

Алёне недавно исполнилось тридцать два. За плечами было и успешное окончание ВУЗа, и работа архитектором в престижной компании, и решённый жилищный вопрос. Она была замужем за прекрасным человеком. Не было одного, но самого главного, без чего всё вышеизложенное не имело никакого веса в её глазах. Не было ребёнка.

С Андреем Алёна познакомилась на работе, куда устроилась сразу после института. Однажды, это случилось в один из её первых рабочих дней, она шла по офису, немного растерянная от объёма новой информации, что хлынула на неё широким потоком, после привычных уже студенческих будней. Девушка пыталась разложить мысли по полочкам в своей голове, чтобы как можно скорее влиться в коллектив и приступить к своим обязанностям, не приставая ко всем с постоянными вопросами, вроде тех, как: «А где лежит у нас вот такая-то папка?» или «А в каком кабинете у нас сидит Пётр Иванович?».

Неожиданно из-за угла вылетел прямо на неё взъерошенный молодой человек в клетчатой рубашке и Алёна, уже не успевая изменить траекторию своего пути, просто врезалась в него, можно сказать лоб в лоб. Молодой человек, посмотрев куда-то сквозь Алёну, буркнул что-то нечленораздельное, а затем влетел пулей в кабинет генерального директора. «Ну и нахал!» подумала про себя Алёна, – «Мог бы и как-то повежливее извиниться, что ли» – и, поправив волосы, отправилась дальше. Войдя в кабинет, который она занимала вместе со своей коллегой Ириной, Алёна спросила девушку:

– Ирина, а кто это у нас, такой похожий на лохматого воробья и в клеточку?

– На воробья, говоришь? – Ирина задумалась, – А! Так это же Андрей, наш программист.

И, засмеявшись, добавила:

– Что? И тебя, небось, зашиб?

– А как ты догадалась? – удивилась Алёна.

– Это несложно, – пояснила Ирина, – Андрей у нас вечно витает в облаках, а точнее в своих мыслях, у него в голове такие лабиринты, что заблудишься. Это не голова, а кладовая идей. Он прирождённый изобретатель. Шеф зовёт его светлая голова и говорит, что без Андрея он как без рук. Кстати, сайт нашей компании разработал именно он, Андрей. Ну а сейчас, видимо, снова придумывает что-то, вот и не замечает никого вокруг себя. Мы на него за это не обижаемся, – улыбнулась Ирина.

– Андрей-воробей, значит, – задумчиво повторила Алёна, и принялась за разбор заявки от нового заказчика.

Вот так банально и произошло знакомство Алёны с будущим супругом Андреем. На следующий день в дверь кабинета, в котором работали девушки, раздался робкий стук, и после прозвучавшего: «Войдите!», в приоткрывшейся двери показалась всё та же взъерошенная голова.

– Здравствуйте! Я пришёл извиниться за вчерашнее досадное происшествие. Я не нарочно, правда, – и с этими словами парень положил на стол Алёны белую лилию, тонкий аромат которой тут же поплыл по кабинету сладким облаком, – меня зовут Андрей, а Вас?

– Алёна, – улыбнулась в ответ девушка.

– Очень приятно, в общем, это как-то нечаянно получилось, я как раз торопился к шефу, и вот. Ну что ж, не смею Вас дальше отвлекать, ещё раз извините меня. До свидания! рад был знакомству! – с этими словами молодой человек попятился к двери, и, споткнувшись о стул, стоящий позади него, и незамеченный им, всё так же, пятясь, вышел из кабинета. Девушки переглянулись и рассмеялись.

– Ну, надо же, – протянула в изумлении Ирина, – Андрей-то наш, кажется, на тебя запал, а мы думали, что он так и женится на своём любимом компьютере.

Алёна смутившись, пожала плечами, и девушки снова весело засмеялись.

А затем… Затем были и красивые ухаживания, и долгие прогулки по набережной вечерами после работы, и мороженое в любимой кафешке по субботам, и стихи, которые Андрей сам сочинял для Алёны, а потом читал, краснея, и ей так нравились эти минуты, проведённые вместе, ей казалось, что они знакомы уже целую вечность, настолько легко и просто было их общение, и глубоко взаимопонимание. Всё больше она убеждалась, что с этим человеком она готова прожить долгие годы и встретить однажды старость. Андрей был очень умным, тактичным, начитанным молодым человеком. Он всегда умел увлечь домашнюю Алёну очередным рассказом о том, как они с друзьями сплавлялись на байдарках по горным речным порогам, или исследовали Кунгурскую пещеру, или помогали отряду поисковиков разыскивать останки бойцов Великой Отечественной Войны, а затем их возможных, ныне живущих родственников. С Андреем никогда не было скучно. Они были разными, но в то же время настолько похожими, что это было видно даже в их внешних чертах, и часто их принимали за брата и сестру.

Через год Андрей и Алёна сыграли свадьбу. Алёна помнит, с каким замиранием сердца она ждала в первые месяцы брака, прихода женских дней, гадала, придут – не придут. И каждый раз огорчалась, когда они всё-таки наступали. С трепетом смотрела она на прилавки аптек, где за стеклом лежали тесты на беременность, с их упаковок радостно смотрели на Алёну смеющиеся, беззубые младенцы и она грустно улыбалась им в ответ, утешая себя тем, что просто ещё не наступило время.

Однажды, не стерпев, Алёна всё же записалась на приём к женскому доктору, который внимательно выслушав девушку, ответил ей мягко:

– Голубушка моя, Вы слишком торопите события. Диагноз бесплодие ставится лишь спустя двенадцать месяцев регулярной жизни без средств контрацепции. У Вас впереди ещё четыре месяца для осуществления задуманного. Да и то, далеко не у всех пар это получается в первый год, по статистике беременность наступает в первые два года брака. Всё индивидуально.

Алёна ждала. И год. И два. Врачи разводили руками:

– Вы с супругом абсолютно здоровы и нет никаких препятствий для наступления беременности.

– Но почему тогда? – со слезами в голосе вопрошала Алёна.

– Всё у нас вот здесь, – отвечали медики, показывая пальцем на свой лоб, – отпустите эту фикс-идею. Съездите куда-нибудь отдохнуть вдвоём с супругом, переключитесь на что-то другое и всё получится.

И вот, когда Алёне исполнилось двадцать восемь, это случилось. Стояла тёплая весна, с улицы, в распахнутое настежь окно, доносился галдёж птиц, шум трамвая и смех детворы, игравшей на детской площадке, расположенной между высокими деревьями у их дома. Алёна стояла с положительным тестом в руках, и ей хотелось шагнуть, в нахлынувшем на неё радостном порыве, к окну и закричать на весь мир: «Я стану мамой!» Но, конечно же, она этого не сделала. О, глупые правила человеческого этикета и рамки благоразумия и хорошего тона! Нас всё время учат держать себя под контролем в любой ситуации и не показывать слишком громко своих чувств, счастья ли, горя ли. И мы так и проживаем всю жизнь, быть может, ни разу не побыв самим собой, настоящим, а не вот этим человеком с одинаково ровным выражением лица, словно это и не лицо, а некая маска.

Вечером Алёна сообщила эту долгожданную новость мужу, и Андрей радовался не меньше неё вести о предстоящем отцовстве. Как ответственные люди, супруги подошли к делу со всей сознательностью. Алёна сразу же встала на учёт в женскую консультацию, сдав все необходимые анализы и пройдя такой осмотр специалистов, что ей показалось, будто она собирается лететь в космос, а не выносить дитя. Когда же её материнский паспорт запестрел бланками готовых анализов и разнокалиберными, малопонятными почерками врачей, Алёна наконец-то выдохнула и позволила себе расслабиться, прислушаться к собственным ощущениям и тому чуду, что ежеминутно сейчас свершалось где-то внутри неё, чуду новой жизни. Молодая женщина чётко выполняла все рекомендации наблюдавшего её врача. Пожалуй, трудно было бы найти более примерную и послушную беременную.

И к тому же, доктор попалась на редкость мудрая и душевная женщина:

– Выносить ребёнка это большой труд, – говорила она каждой новой мамочке, – с одной стороны, сама природа способствует женщине и помогает, подсказывает ей, мы же с вами, не должны бестактно и грубо вмешиваться в этот процесс, но лишь направлять, помогать, подсказывать и корректировать. С другой стороны вовремя не услышанная врачом будущая мамочка может наделать таких роковых ошибок, что навредит и себе и ребёнку, благо вокруг много «знающих» подруг и не менее «умного» советчика интернета с его форумами. Беременность это не болезнь. Это естественное состояние, задуманное Творцом для женщины. И всё будет замечательно, главное понимать, что врач это не надзиратель и не мучитель, из-за своих прихотей гоняющий вас с баночками мочи к каждому приёму, а ваш помощник и друг. Мы должны работать в паре и идти к одной большой цели.

От природы мягкая и уступчивая, Алёна сейчас стала воплощением женственности. Она словно светилась изнутри каким-то необъяснимым ласковым светом, движения её стали плавными, голос певучим, будто он готовился петь малышу долгие колыбельные в час счастливейшей бессонницы, часто Алёна задумывалась о чём-то, и в это время её лицо то хмурилось, в неизвестной тревоге, то становилось умиротворённым и загадочным, то вдруг кроткая улыбка вспыхивала подобно зарнице на нём, и так и застывала, и в это время с него можно было писать картину, настолько оно было одухотворённым.

Дни летели за днями, и всё ближе становился день долгожданной встречи. Подходил к концу второй триместр беременности. Близился декретный отпуск. Андрей по вечерам, приходя уставший с работы, целовал Алёнин животик и здоровался с малышом, а тот неизменно отвечал крепким пинком на звук знакомого, родного голоса. Ничего не предвещало беды.

В ту ночь Алёна проснулась от того, что ей снилось, будто она плывёт по бушующему морю, волны захлёстывают корабль, его бросает, словно щепку, из стороны в сторону. На палубе и в каютах паника. Люди судорожно хватаются за всё, что попадается под руку, чтобы удержаться на ногах, но это им не удаётся, и они налетают друг на друга, сталкиваются, падают, и вот уже огромные пенистые волны сбивают с ног последних удержавшихся и смывают их в чёрные, бездонные, жадные воды ночного моря. Корабль начинает идти ко дну. Алёна видит рядом с собою державшуюся на плаву мачту и хватается за неё, в попытках не уйти под воду, но это ей не удаётся. И вот холодная тёмная вода поглощает её, накрывает с головой, не давая выдохнуть, и словно щупальцами начинает тянуть вниз, туда, где на огромной глубине её уже ждёт прожорливое морское чудовище, разевая пасть, для новой жертвы. Алёна бьёт ногами по ужасной морде существа, свет меркнет в её глазах и… Просыпается в собственной кровати.

На прикроватной тумбочке мирно горит настольная лампа под лиловым абажуром и, кажется, всё это было лишь ночным кошмаром, не имеющим под собой никаких оснований. Алёна сделала глубокий вздох, и перевернулась было на другой бок, но сердце всё ещё бешено колотилось в груди. В этот момент девушка вдруг с тревогой ощутила, что вода из её кошмара каким-то непонятным образом оказалась в её постели, и она лежит на мокрых простынях, только вода не ледяная, как во сне, а тёплая, даже слишком. И вдруг страшная догадка пронзила Алёну насквозь. Не желая в это поверить, она медленно отогнула одеяло – вся сорочка, простынь и даже одеяло были мокрыми:

– Андрей!! – закричала вне себя от ужаса она.

Супруг подскочил как ошпаренный:

– Девочка моя, что? Что произошло?

Но Алёна не могла вымолвить ни слова, она лишь смотрела на мужа округлившимися от страха глазами и её била крупная дрожь.

До Андрея, наконец, дошёл весь ужас случившегося:

– Родная, сейчас! Всё будет хорошо, я уже звоню в скорую помощь.

Дальше был синий маячок, сирена в осенней глухой ночи, длинные больничные коридоры, суматоха, белые халаты, мелькающие над каталкой лица и руки в медицинских перчатках, громкий и строгий приказ:

– Срочно в родзал!

Всё произошло очень быстро. Алёна не чувствовала ни сильной боли, ни манипуляций, производимых над нею медиками с быстротой молнии, внутри был лишь безотчётный страх за ребёнка, ведь было ещё слишком рано для его появления на свет. Мальчик родился на двадцать шестой неделе, весом в семьсот грамм. Он прожил чуть более суток. Не справился.

Алёна помнит лицо заведующего, который вошёл к ним в палату на утренний обход, и первой подошёл к Алёне:

– Зайдите ко мне в кабинет, пожалуйста, – тихо сказал он.

Соседки по палате притихли, словно по команде, до этого они бурно обсуждали, кто какой комплект приготовил на выписку, насколько целесообразно готовить заранее детские вещи, пришло ли уже молоко, будет ли при выписке фотосессия и т. д. Опытные мамочки поучали юную Кристину, родившую сегодня утром первенца, как нужно купать, подмывать и пеленать младенца, делясь премудростями в особенности подмывания мальчиков. Кристина смущалась от таких подробностей и, краснея, улыбалась. То и дело раздавался весёлый смех женщин. Смеялись все, включая Кристину.

При этих словах врача, Алёна почувствовала, как та ледяная вода из её кошмара смыкается над её головой и она не может дышать, лишь слышит биение собственного сердца в каждой клеточке своего тела. До этой минуты в ней жила слабая надежда на благополучный исход. Но сейчас она всё поняла лишь по одному выражению глаз врача. На ватных ногах она вышла в коридор вслед за заведующим и затем вошла в его кабинет, молча прикрыв белую дверь. Устало опустившись в кресло, и проведя рукой по припухшим, красным после ночного дежурства, глазам, врач предложил Алёне присесть. Оба молчали.

– Ночью ребёнку стало хуже, – вдруг резко, без подготовки, выдохнул заведующий. И после небольшой паузы добавил, – Мне очень жаль.

Нет, Алёна не закричала, не зарыдала, исступленно заламывая руки, и даже не устроила скандала, с криками: «Как вы могли? Это вы виноваты!». Она, молча, сидела на стуле, глядя за спину заведующего. Там, на стене, висели в деревянных рамках большие фотографии пухлощёких, розовых младенцев, с огромными глазами разных оттенков и длинными, кукольными ресницами. Они широко улыбались беззубыми ротиками, и сосали свои крохотные кулачки. Врач что-то объяснял ей про причины смерти ребёнка, но Алёна его не слышала. Она опустила взгляд на свои руки, лежавшие на коленях, и ей подумалось, что эти руки уже никогда не возьмут своего сыночка, не прижмут его к груди, не поправят завязки кружевного чепчика или выпавшую из ротика пустышку. Вот и всё. Её ребёнка больше нет.

Алёна вышла в коридор и медленно, словно в бреду, побрела в свою палату, но дойдя уже почти до двери, остановилась. Что ей там теперь, собственно, делать? Какое особое извращение помещать таких мам, как она, в одни палаты с мамочками, родивших нормальных доношенных детей без патологии и сейчас весело щебетавшими о своих милых чадах. Какой силой духа нужно обладать, чтобы наблюдать за тем, как они кормят грудью своих малюток, ласково заглядывая в их личики, и угадывая в них черты себя или же любимого мужчины. Как ей, Алёне, войти сейчас в этот рай, пахнущий молоком и теплом сопящих комочков?

Она решительно развернулась и пошла вдоль стены дальше по коридору, извивавшемуся множеством ответвлений и закоулков, в которых можно было с лёгкостью заблудиться. Вскоре Алёна обнаружила себя, стоящей в одном из таких «кармашков», это был тупик, заканчивающийся дверью с надписью «Служебное помещение», шириной метра полтора и столько же в длину, в одной из стен этого тупика находилось окно. Алёна оперлась ладонями о широкий подоконник, направив взгляд за стекло.

Там, внизу, раскинулся перед ней больничный двор, к терминалу приёмного отделения подъезжали кареты скорой помощи, суетились люди. Двор был больше похож на парк или аллею, повсюду росли стройные сосны, белоствольные берёзки, раскидистые клёны и широколапые ели, среди деревьев разбегались в разные стороны тропинки и дорожки, широкие и не очень, некоторые протоптанные основательно, другие же едва угадываемые. Вдоль центральных дорожек стояли фонари, которые светили тусклым мутным светом, несмотря на то, что сейчас было уже утро, видимо их не выключили из-за пасмурной осенней погоды. Начинался осенний долгий день, один из тех, в который трудно определить который сейчас час, поскольку он весь одинаково окрашен в серые тона от рассвета и до захода солнца, впрочем, солнца весьма символического, скрывающегося за тучами. Двор был общим для всего большого комплекса медицинского городка. Здесь располагалась и травматология, и стационары разных профилей, и поликлиника, и роддом. Окно, у которого стояла Алёна, было устроено очень удачно для того, чтобы наблюдать за окружающим миром: оно находилось как бы в нише, и оттого было незаметным для посторонних глаз с наружной стороны, Алёна же могла со своего тихого убежища видеть всех. Она не помнит, сколько времени провела, стоя здесь и какие мысли тревожили тогда её раненое сердце.

Однако серые краски дня плавно перетекли в такие же серые сумерки, когда она наконец словно очнувшись и с удивлением осмотревшись вокруг, начала осознавать происшедшее.

– Нужно позвонить Андрею, – подумала девушка, – Нет, я не смогу сказать ему эти слова, я вообще не смогу их произнести.

Она, пошатываясь, вышла из своего убежища, и стояла в раздумье, куда ей теперь отправиться, как вдруг из двери одной из палат вышла акушерка, и, увидев Алёну, всплеснула руками:

– Милая! Где же ты была всё это время? Мы решили, что ты сбежала прямо в халате, находясь в таком состоянии. А ну, идём за мной.

Алёна молча повиновалась, разве теперь была разница, куда её ведут и что собираются с ней делать? Акушерка завела её в процедурный кабинет и усадила на кушетку, а сама принялась набирать в шприц какое-то лекарство из прозрачной ампулы.

– Давай-ка руку, милая, вот так, вот и славно, – приговаривала пожилая женщина с добродушным лицом, одетая в белый костюм и голубую шапочку, и вливала лекарство в голубую венку на руке Алёны.

Девушка даже не спросила, что ей вкололи. Но акушерка, словно отвечая на заданный вопрос, продолжала:

– Врач назначил тебе успокоительное, завтра после осмотра тебя будут готовить на выписку, а пока что тебе нужно поспать.

– Мой муж, – сказала Алёна сухими губами первые слова за сегодняшний день, и замолчала, так и не досказав.

Но снова акушерка предугадала её вопрос:

– Заведующий уже сообщил ему, завтра вы сможете забрать малютку и оформить все необходимые документы. Ты будешь пока находиться на больничном, ну а дальше мы уже передаём тебя врачам консультации.

Закончив с уколом, акушерка, подхватив Алёну под локоть, проводила её в палату, и уложила на кровать. После её ухода Алёна обвела глазами комнату и с облегчением отметила, что это совсем другая палата, не та, в которой она находилась ещё утром. Алёна была одна. Проваливаясь в тяжёлый глубокий сон, она видела своего мальчика, лежавшего в кувезе, кто-то в белом стоял с другой стороны кувеза, словно скрытый туманной пеленой. Но вот очертания силуэта начали становиться всё отчётливее и резче. Алёна уже могла разглядеть тонкий золотой пояс, перехватывающий по талии белоснежную длинную тунику, вьющиеся волосы, спадающие на плечи существа мягкими светлыми волнами, открытое лицо юноши с ясными глазами, он был высок и строен.

– Кто вы? – спросила его Алёна.

Ничего не ответив, высокий, светлый юноша вышел из глубины комнаты и подошёл ближе к кувезу. Не открывая его, он простёр ладони с изящными, словно выточенными из мрамора пальцами, навстречу, и в тот же миг её малыш оказался в руках юноши. Он развернулся, и в этот момент Алёна увидела, что за спиною существа были два могучих, сложенных крыла. Догадка пронзила её:

– Не надо, умоляю, не забирай его, – прошептала она, голос оставил её, и она могла лишь шептать.

Ангел продолжал стоять спиной к Алёне, раздался глубокий, сильный голос:

– Чистая душа идёт сегодня к Небесному Отцу, не замаранная ещё тенью греха, не омрачившаяся ни злословием, ни осуждением, ни яростию, ни леностию, ни злобою. Что плачешь ты о ней, жено? Твоё дитя сегодня же будет в раю, а ты ещё должна заслужить Царствие Небесное. Плачь же о своих грехах, а не об этой чистой душе.

Голос пронизывал Алёну насквозь, она чувствовала, как бегут по её щекам потоки слёз, но сердце её вместе с тем преклонялось перед величием небесного посланника, и не смело даже мысленно противиться звукам раскатистого голоса.

– Прошу тебя, разреши мне поцеловать моё дитя, – с трудом вымолвила Алёна, словно на груди у неё лежала давящая бетонная плита.

Небесный посланник, не говоря ни слова, повернулся к ней лицом и приблизился, Алёна сделала шаг навстречу и склонилась над головкой ребёнка, спящего на руках Ангела. Горячая слеза её капнула прямо на личико малыша и скатилась по его щёчке. Девушка прикоснулась губами к родному крошечному лобику и замерев так на минуту, наконец поднялась и глаза её встретились со взглядом Ангела:

– Пора, – снова услышала она его голос.

С этими словами светозарный юноша начал словно таять, становился всё бледнее, словно диск луны с первыми рассветными лучами, и вот уже никого не осталось в палате кроме самой Алёны. Кувез был пуст.

Прошло четыре года. Была долгая реабилитация у психотерапевта. Были нервные срывы и бессонные ночи. Были лекарства и тысячи способов вернуться к нормальной жизни. И внешне уже казалось, что вернулась та, прежняя Алёна, которая умела улыбаться и радоваться каждому дню. Но только одни супруги знали, что так, как прежде уже не будет никогда. Однако же жизнь продолжалась. Алёна с Андреем обследовались у многих врачей, в том числе и у генетика, и везде был полный порядок, причина преждевременных родов продолжала оставаться тайной.

И вот, спустя четыре года, Алёна забеременела, но злой рок повторил всю историю с начала с жестокой последовательностью и точностью воспроизведения прошлого до мельчайших деталей. Хотя наблюдение врачей было безупречным, как и старания Алёны. Но, видимо, не всегда всё решают люди, неведомая, высшая сила решает иначе, и тогда, несмотря на все человеческие усилия, происходит необъяснимое, то, что не укладывается в рамки науки и земного понимания.

И вот, сейчас, Алёна снова стояла у того же самого окна (благо теперь она знала, где можно укрыться от посторонних глаз). В таком же, как и тот октябре. И так же суетились в больничном дворе люди, и приезжали кареты скорой помощи. И такая же боль убивала сейчас каждую клеточку её сердца, как и в том октябре, четыре года назад. «Я не способна стать матерью, пора оставить эту идею материнства», словно красная аварийная лампочка мигала сейчас в голове Алёны, и эти слова пульсировали в её висках горячей кровью, «Достаточно боли. Я больше не могу. Господи, я не такая сильная, я не могу так больше. Я сойду с ума, если увижу сейчас снова это маленькое безжизненное тельце в белых пелёнках, такое же, как тогда. Почему?? Ведь я не курю и не пью, я не изменяю мужу, я полностью здорова, по словам врачей. Почему, почему мой организм отторгает дитя??» Но молчало серое небо за окном, низкие тучи стелились по нему, подгоняемые ветром они мчались куда-то вдаль, и им было совершенно не жаль эту маленькую, хрупкую, плачущую женщину, смотрящую в окно третьего этажа, где-то там внизу, в холодном октябре.

Наконец всё было закончено. После возвращения с кладбища, Андрей прилёг на диване в гостиной. Ему, как мужчине было нелегко сейчас, он не мог прилюдно впасть в истерику, и выкрикивать бессвязные слова, или рыдать в исступлении, а ему именно этого и хотелось: упасть на землю, словно в детстве, засучить ногами и орать до тех пор, пока взрослые не дадут ему то, что он требует. Но мужчина прекрасно понимал, что детский трюк не сработает сейчас, во взрослой жизни. Он долго лежал, глядя в одну точку на потолке, через некоторое время припухшие веки его сомкнулись, и он забылся тяжёлым неглубоким сном.

Алёне же не спалось. Она сама не знала, что могло бы сейчас ей помочь. Женщина бродила по квартире, открывая дверки шкафов и шкафчиков, брала в руки разные безделушки с этажерки и затем возвращала их на место, гладила рукой бархатистые листья фиалок, стоящих на подоконнике.

Наконец, она накинула пальто и сапоги, и опрометью выбежала из дома. Она стремительно шла по улице, быстрыми и уверенными шагами, словно к какой-то строго намеченной цели, но это было абсолютно не так. Алёна сама не знала, куда она направляется, ей просто нужно было двигаться, лететь, бежать, лицо её пылало, глаза горели как при лихорадке, взгляд выражал внутренний хаос чувств и мыслей. Ей казалось, что она близка к безумию. И что если она остановится хотя бы на миг, то сумасшествие настигнет её, запрыгнет, подобно зверю на плечи, вцепится стальной хваткой в голову, и тогда уже нет спасения.

И Алёна продолжала свой путь под дождём. Сколько она так шла – неизвестно, но только когда она начала различать окружающий мир, видеть то, что происходит вокруг, когда безумие осталось позади и потеряло её след, лишь тогда Алёна, оглядевшись, поняла, что забрела почти на окраину города. Обессилев, она присела на скамейку у подъезда, отдышалась и попыталась разобраться, где именно она сейчас находится. Сгущались сумерки, в домах зажигались окна, люди спешили домой, укрывшись под зонтами.

Какой-то писк не давал Алёне сосредоточиться, она посмотрела по сторонам, в надежде найти источник звука, и увидела мокрое дрожащее существо возле качелей на детской площадке. Алёна встала со скамейки и подошла поближе, чтоб разглядеть кто это. Это был маленький рыжий котёнок, продрогший, охрипший от плача, вода стекала с него ручьями, и малыш, похоже, уже погибал. Алёна наскоро размотала свой широкий тёплый шарф и завернула в него рыжика, а затем поместила его за пазуху вместе с шарфом:

– Не бойся, кошачий ребёнок, я тебя не обижу. Идём домой, нас ждёт вкусное молочко и мягкая постель.

Так в семье Андрея и Алёны появился Персик. После того как супруги отмыли котёнка от грязи и многочисленных блох, и просушили его шёрстку, он оказался на редкость пушистым красавцем нежного персикового цвета, словно топлёное молоко или мороженое крем-брюле. Благодаря живому игривому комочку супруги потихоньку стали возвращаться к жизни. Шерстяная душа был отличным лекарем, психотерапевтом и массажистом в одном флаконе. Он перебирал мохнатыми лапками по спине Алёны, когда та сидела по вечерам в уютном кресле, и слегка покалывал ей кожу острыми коготками, а затем сворачивался клубком возле Андрея и мурлыкал ему ласковые песенки.

Неожиданно, спустя несколько дней, Алёна вдруг почувствовала себя совершенно разбитой. То ли сказалась прогулка под дождём, то ли второе в её жизни страшное нервное потрясение, но иммунитет, по всей видимости, упал, и защитные силы организма оказались если не на нуле, то где-то рядом с этим показателем. К ночи у неё начался сильный жар, к которому присоединилась резкая боль в груди, каждый вдох давался с трудом, рёбра словно разрывали острыми зубьями. Встревоженный Андрей, несмотря на отговорки жены, схватился за телефон, чтобы вызвать врача. Приехавшие по скорой медики измерили температуру тела заболевшей. Затем внимательно прослушали с помощью стетоскопа, и простукали пальцами её грудную клетку:

– Вам нужно будет поехать с нами, – сказал, закончив осмотр, врач, – у меня есть подозрения на пневмонию, истинный диагноз можно будет подтвердить либо опровергнуть только с помощью рентгена. Собирайтесь, мы ждём в машине.

Трясущуюся в лихорадке Алёну доставили в инфекционную больницу города. В приёмном отделении дежурный доктор ещё раз осмотрел её и, написав несколько бланков, отправил по кабинетам сдавать кровь и пройти рентгенографию. Через полчаса Алёна снова была в кабинете дежурного со снимком и готовыми анализами. Врач долго рассматривал плёнку и, наконец, сказал:

– Ну что ж, придётся Вам остаться в больнице, у Вас левосторонняя пневмония. Сейчас сестра проводит Вас в палату, а затем пригласит на укол и капельницу в процедурный кабинет. Пока у меня всё.

Три дня Алёна лежала, пила много воды и спала. Окружающее мало её интересовало, она была очень слаба. Но вот, на четвёртый день, проснувшись утром, Алёна поняла, что она ужасно проголодалась и съела бы слона! Обрадованный Андрей, которому Алёна позвонила с просьбой принести чего-нибудь вкусненького, притащил столько продуктов, что можно было бы накормить ими всё отделение. Вечером Алёна, съев апельсин, отправилась в процедурный кабинет на уколы.

И тут её внимание привлекла странная картина: в одной из палат, устроенных по типу бокса, за широкой стеклянной дверью, виднелась железная детская кроватка, а в кроватке стоял, держась за прутья, малыш и даже не плакал, а как будто скулил жалобным и тонким голоском. Но мамы нигде не было видно, да она и не спешила, казалось, его утешить. Войдя в процедурный кабинет, Алёна задала медсестре вопрос:

– Скажите, а почему малыш из восьмой палаты один? Где его мама?

– А кто ж её знает, где она! – ответила в сердцах сестра, – Это отказник, сначала они попадают к нам на карантин, а затем их уже отправляют в дом малютки.

В сердце Алёны что-то оборвалось, то же щемящее чувство, когда она подобрала на улице мокрого, облезшего, несчастного котёнка, вдруг накрыло её волной, к горлу подступил комок. Нет, она, естественно, слышала и знала, что в мире существуют брошенные дети и детские дома, но ни разу в жизни ей не приходилось сталкиваться с подобным наяву, и ей казалось, что всё это живёт лишь на экранах телешоу, да на страницах книг, где-то там, в параллельной вселенной, но не рядом с нею. И вот он – маленький плачущий мальчик в соседней палате – самый, что ни на есть настоящий, стоит перед нею в железной кроватке, словно за тюремной решёткой, ограждающей его от мира обычных, «нормальных» людей, уже с младенчества проведя черту между ним и остальными.

– А можно мне войти к нему? – спросила Алёна.

– Это ещё зачем? – ответила вопросом на вопрос сестра, – Ты его приучишь к рукам, а нам потом мучайся? У меня вон больных на этаже двадцать три человека, а санитарки нет, всё на мне ночью. Ты хочешь, чтобы я только с ним сюсюкала? О чём думала его мамаша, когда подбросила его к дверям больницы? Так что даже не думай, нечего приучать его к рукам. Только хуже всем сделаешь, жалостливая.

Алёна промолчала, но щемящее чувство не покидало её сердце. Возвращаясь в палату, она снова задержалась у той двери. Малыш уже не плакал, не осталось сил, он сидел в кроватке и смотрел на дверь, будто ждал кого-то, тельце его вздрагивало, словно в беззвучном рыдании, волосики были мокрыми, вспотевшими, а ползунки с распашонкой измазаны чем-то, вероятно детской смесью для кормления. Алёна пришла в палату и разрыдалась. Она долго ходила из угла в угол, прижимая к губам ладонь, что-то шепча, словно споря с кем-то, останавливалась и прислушивалась к ночным звукам. К утру, Алёна твёрдо знала, как она намерена поступить.

Много было на этом пути проволочек и препятствий, бюрократии и нелепых комиссий, с трудом дался долгий процесс будущим родителям Андрею и Алёне, порою им казалось, что вся система устроена как раз по принципу «даёшь стране больше сирот», какие-то дяди тёти так и пытались помешать им забрать Вовку себе, придираясь к каждой запятой в их справках и отчётах. Но вот всё было улажено, и супруги получили заветный документ, который гласил, что Привольнов Владимир Андреевич отныне их законный сын. А Вовка смотрел на папу и маму голубыми глазищами и радостно улыбался, словно тоже понимал, что он теперь никакой не отказник, а самый любимый, долгожданный и славный сыночек на свете.

Каждый день Алёна благодарила Бога за ту пневмонию, в результате которой они обрели своё счастье и стали родителями. Как было восхитительно купать своего мальчика, причёсывать его рыженькие волосики, читать на ночь сказки, гулять с ним по парку и вечерами играть в игрушки.

Шло время. Вовка рос, крепчал и становился очень похожим на свою маму Алёну, никто из посторонних и не догадался бы, что Вовка не их родной мальчик. Когда ему исполнилось пять лет, семья отправилась на время отпуска к морю. Восторгу мальчишки не было предела, целыми днями он собирал с мамой красивые камушки и ракушки, катался с папой с водяных горок и купался в море, а к ночи, совершенно без сил, но абсолютно довольный, сладко засыпал прямо на руках мамы, когда семья сидела, наслаждаясь вечерним пейзажем, на открытой террасе гостиничного номера. Замечательный это был отдых! Кота Персика семья оставила на попечение соседки тёти Веры. У той была своя кошка Глаша, но тётя Вера не сомневалась, что они с Персиком подружатся, и не будут сражаться за пальму первенства в квартире. Однако у Андрея были небеспочвенные страхи за формы Персика, поскольку главным приоритетом кошачьей красоты тётя Вера считала размер окружности талии питомца. Кошка Глаша её, была похожа на воздушный шарик, на коротких толстых лапках, и теперь Андрей опасался, что за эти две недели Персик, раскормленный сердобольной нянюшкой, превратится в такой же пончик на ножках.

У Алёны же были точно такие же страхи, но уже по поводу собственной фигуры. В последнюю неделю аппетит её разгулялся не на шутку, не успев выйти из-за стола, ей уже снова хотелось что-нибудь пожевать, постоянное чувство голода не покидало женщину. Андрей, заметив её небывалый аппетит, начал подтрунивать над женой, что, мол, она, похоже, не хочет отставать от их кота, и ронять собственное достоинство, и теперь они с Персиком оба будут как Смешарики из любимого Вовкиного мультфильма. Алёна посмеивалась над собой, но в то же самое время и сама удивлялась своим изменившимся запросам, предписывая всё морскому воздуху и смене климата.

Но вот наступил последний день их отпуска, чемоданы, собранные стояли в углу, в ожидании утреннего рейса на самолёт. Уложив Вовку, и убедившись, что сын крепко спит, Андрей с Алёной решили пойти на берег, попрощаться с морем. Пляж был пустой, лёгкий ветер дул с моря, пахло свежестью и солёной водой, звёзды, такие близкие и словно мохнатые, глядели с небес на людей, которым вздумалось прогуляться в столь поздний час и моргали голубоватым таинственным светом. Ноги супругов увязали в прохладном песке, порою попадались колючие ракушки и камушки. Алёна подошла к самой кромке воды, набегающие на берег волны касались её ступней, и с тихим шелестом отступали снова в море. Андрей стоял рядом. Ночь была безмятежна и спокойна. На воде серебрилась лунная дорожка, уходящая к светилу, которое словно, любуясь своим отражением, глядело вниз.

– Как чудно Господь всё устроил, – сказала Алёна после долгого молчания, – Если так хорошо здесь, на грешной земле, то какая же благодать должна быть там, где Он, который есть Любовь и Истина и Жизнь?

– Мы можем лишь составить себе в мыслях бледное, тусклое подобие Его Царства, – ответил Андрей.

– Наверное, там сейчас наши сыновья, – продолжала Алёна, – В ладонях Бога, и им не больно, не страшно, не холодно. Я никогда не смогу забыть эти два маленьких гробика, покрытые гипюром. Как же мы не сошли с тобой с ума, как выдержали? Я была близка к этому. Но ведь любовь, Андрей, она не умирает? Ведь она осталась между нами, и мы по-прежнему их родители, а они наши крошки, наши дети! Разлука не вечна, мы встретимся, я знаю, по-другому просто не может быть, иначе для чего тогда это всё, все наши скорби? Если они ни к чему не ведут. Ведь смерть это не конец, и даже более того она как раз начало – начало нашего настоящего существования. Андрей, какое счастье, что Бог дал нам Вову. Это он своими крохотными пальчиками вытащил меня из бездны отчаяния и горя. Если бы не он, что было бы с нами? Знаешь, Андрей, я только сейчас почувствовала, что я отпустила их, наших мальчиков, только сейчас.

– Ты права, моя милая. Вовка наш, и пусть кто-то только осмелится сказать иначе. А значит, нам есть ради кого жить на этой временной земле.

Супруги просидели на пустынном берегу почти до рассвета, короткая южная ночь сменилась розоватым светом приближающейся зари, так же, как тихая светлая грусть сменяет собою большое горе, как выплаканные слёзы приносят с собою глубину утешения для исстрадавшейся, измученной болью души, только тогда Андрей с Алёной вернулись, наконец, в отель.

Опасения Андрея подтвердились. Персик действительно встретил их сам себя вдвое шире, лениво приподняв голову и зевнув, он даже не кинулся встречать хозяев, когда Алёна с Вовкой зашли к соседке за своим питомцем. Однако, располнел в семье не только кот, Алёна, благодаря своему неумеренному в последнее время аппетиту, тоже весьма округлилась. И вот, Вовка пошёл снова в садик, а супруги на любимую работу, которая, как известно, не волк, и в лес не убежит, но и сама себя тоже не сделает.

На работе как раз подоспел очередной ежегодный медосмотр. Сотрудникам фирмы был выделен один день на прохождение комиссии. Алёна быстро пробежала по кабинетам специалистов, никаких особенных жалоб у неё не было, и давление, и анализы были в норме, и остался лишь последний, столь «любимый» женщинами кабинет гинеколога. Врач долго осматривала Алёну в кресле, задавала вопросы, морщила лоб, что-то подсчитывая, и, наконец, заявила:

– Милая моя, да ведь Вы глубоко беременны!

Алёна рассмеялась, такого просто не могло быть, обе её беременности ни разу не проходили ею незамеченными, она чувствовала своё положение с первого дня. Да и к тому же, все женские дела приходили вовремя… Хотя… Всё должно было придти тогда, когда они отдыхали на море, но не пришло, но Алёна свалила всё на смену климатических поясов, и даже не заморачивалась с этим. Однако выражение лица врача было вовсе не похожим на шутливое, напротив, ознакомившись с амбулаторной картой Алёны, она нахмурилась и сейчас смотрела на Алёну и, задумавшись, зажала губами кончик шариковой ручки:

– Значит так, сейчас срочно на УЗИ, а потом снова ко мне.

– Так вы что, не шутите? – растерянно произнесла Алёна.

– Так уж какие шуточки, с вашим-то анамнезом! Бегом марш на УЗИ.

И вот уже Алёна вновь стояла в кабинете гинеколога с бланком обследования.

– Ну что же, всё подтвердилось, и срок даже больший, чем я ожидала. Вспомните, пожалуйста, ваша последняя менструация была наверняка скудной?

– Да, – ответила Алёна.

– Всё понятно. Что ж, уже тогда Вы были беременны. Поздравляю! Срок девять недель. И, учитывая Ваш не очень благоприятный анамнез. Направляю Вас сразу же в стационар. Будете находиться там до самых родов. Полный покой и душевное равновесие, а также непрестанный контроль докторов.

На дворе стоял снежный, вьюжный февраль, ветер гудел в проводах и деревья спали, укрывшись снежной бахромой, когда закричала в родовом зале крохотная девочка, новый человек пришёл в мир, огласив громким криком всех о своём пришествии.

Андрей и Вовка стояли внизу под окном, тем самым, возле которого когда-то, давным-давно, в прошлой жизни, оплакивала своих сыновей Алёна, и сейчас она показывала им через полузамёрзшее, в узорах, стекло, с высоты третьего этажа, маленькую Дашу. Глаза женщины сияли счастьем и полнотой материнства, гордостью за свою выполненную миссию. Андрей, смеясь, махал им руками, и пританцовывал, а Вовка кричал маме изо всех сил, что он приготовил сестрёнке свои самые лучшие машинки:

– Мамочка, я так соскучился! Когда вы придёте домой?

А Алёна улыбалась, глядя на своих мужчин, и прижимая к груди девочку с голубыми глазами.

Смеркалось, падал крупными хлопьями снег, на земле зажигались вечерние окна.

Степановна

Жаркое нынче выдалось лето. Старики говорят такого, почитай, лет сорок не было. Да ещё и с сухими грозами, чуть не через день. Вот только, казалось, светило горячее полуденное солнце, дурманило своим пылающим жаром, жгло траву на склонах холмов, окружавших деревню.

Воздух дрожал и переливался волнами, исходящими от потрескавшейся, истосковавшейся по дождю земли. Маялись на лугу коровы, и пастух, гонявший стадо, тщетно пытался укрыться от зноя под сенью старой ветлы, росшей на берегу речки Вертушки, как вдруг, в одно мгновение, невесть откуда набегали чёрные тучи с белою клубящейся каймой, поднимался ветер, и начиналась гроза. Замирали цветы на поле, коровы на лугу, собаки с высунутыми языками во дворах, и весь деревенский люд. Все с надеждою глядели в небо, в ожидании долгожданного дождя.

И вот уже ветер всё сильнее и сильнее раскачивал деревья в палисадниках, срывая с них шелестящую листву, под его порывами деревья гнулись и стонали, словно жалуясь на такое неласковое обращение. Кудахтали курицы, которых хозяйки спешно загоняли под навес, в курятники. На дороге поднималась пыль до самого неба, крутилась, словно маленькие смерчи, и ребятишки, прыгающие среди этой кутерьмы, кричали от восторга и ужаса одновременно. Дикое веселье охватывало их, накрывало с головой, в животе щекотало от страха, и от того ещё приятнее было это неведомое, первобытное чувство перед мощью и величием стихии. Яркие полосы рассвечивали тёмно-бурое небо, разрезая его на осколки, взрывались багровыми вспышками, пронзали насквозь грозные тучи с кипящими белыми краями, а тучи всё шли и шли, полоса за полосой, набегая, нападая на деревню, лежавшую, словно на ладони под их суровым взглядом.

И вдруг, вдалеке, раскатисто и ворчливо, нараспев раздавался нарастающий рокот, разбегался огромной всепоглощающей волной, стремительно летящей вперёд, всё ближе и ближе, всё громче и яростней, и наконец, разражался над головой ужасающим грохотом, и ребятишки визжали, испугавшись грома, а женщины набожно крестились, глядя на небо, и уводя скорее детишек в избы. Запах дождя и влаги уже чувствовался в прохладном воздухе и люди замирали в предвкушении ливня. Но нет! Стихия, неожиданно начавшись, так же внезапно успокаивалась, затихала, и уходила дальше, за холмы, неведомо куда, унося за собой очередную несбывшуюся надежду на желанный всеми дождь.

Сегодня, проснувшись, как обычно, ранним утром, Степановна собралась в город за нитками мулине и бисером, которые закончились у неё накануне вечером. А пропустить хоть один вечер без рукоделия она не желала, да ведь и дело-то было важное! Вышивала Степановна ко престольному празднику их храма, который должен был наступить уже через неделю, икону Казанской Божьей Матери.

В деревне работы много, да и жила старушка одна, но едва только опускались на деревню сумерки и в деревянных домиках загорались тёплым светом окна, доставала Степановна из шкафа свою отраду, садилась к столу, зажигала настольную лампу и, нацепив на нос очки, принималась за рукоделие. И струился от лампы мягкий свет, и бежала по канве ниточка, и, казалось, Ангел был на конце иголочки, что в руках у Степановны, и управлял её старыми, узловатыми пальцами, иначе, отчего ни разу не спутается у неё ниточка, не порвётся, не завяжется узелком? А может это от того, что за работой пела она псалмы да молитвы, чуть дребезжащим старушечьим голосом, благо знала многие наизусть, ведь уже много лет пособляла она в храме.

А бывало, начнёт вздыхать, да жаловаться Владычице Небесной на тоску свою о сыночке ненаглядном Павлушеньке. Несколько лет сын не приезжал с далёких краёв к матери, лишь редкие звонки по телефону заменяли ей радость встречи с единственным дитём, просила она Божью Матерь, чтобы не умереть раньше того, как успеет повидаться хоть разок ещё с Павлушей. А пуще того тревожило её материнское сердце то, что забыл сын всё то, что прививала она ему с молоком – веру православную, частую исповедь, воскресные походы в храм. Лишь посмеивался теперь сын над «недалёкой матерью», ежели Степановна несмело задавала по телефону вопрос о том, давно ли сынок ходил к причастию, а то и раздражался на неё, и, буркнув «перезвоню» бросал трубку, а затем снова пропадал на пару месяцев.

– Матушка Владычице, – склоняясь над вышиванием, шептала Степановна, – Пусть хоть вовсе меня сынок забудет, но лишь бы Бога он не забывал, наставь Ты его, Заступница усердная, на путь истинный, верни его к вере чистой, сердечной.

Почти уже готов был образ. Радовалась душа Степановны, глядя на Лик Богородицы, и слезинки скатывались порой из глаз старушки, прячась в морщинках её лица. И вот сейчас стояла Степановна на остановке, поджидая автобус из города, что приезжал в деревню два раза в день, в шесть утра, да в четыре часа пополудни. Мимо проплыло деревенское стадо, напустив пыли, мыча протяжно и гулко на все лады. Следом ехал на своей лошадке пастух с кнутом в руке:

– Здорово, Степановна! Далёко ли собралась?

– Здравствуй, Мишаня! Да вот в город надо бы съездить мне, к вечеру вернусь, а может, и какая попутка подвернётся, наших кого встречу, в городе-то, – ответила пастуху Степановна.

– Ну, счастливо съездить, – уже почти проехав мимо, крикнул Миша.

– И тебе доброго дня, сынок, с Богом! – крикнула старушка, стараясь перекричать бурёнок.

Новый день начался в родной её сердцу деревне, выкатывалось из-за горы солнце, прогоняя туман с речки Вертушки, высушивая капли росы, блестевшие на крапиве, горланили на заборах петухи, просыпались ребятишки, хозяюшки уже вовсю хлопотали по хозяйству, кормили скотину, шли в огород, повязав волосы платочками. Привычная картина.

Здесь родилась Степановна и выросла, здесь вышла замуж за кудрявого тракториста Матвея, народили они сыночка Павлушу, одно всего дитя дал им Бог, так уж вышло. Всю жизнь и прожили на родной земле, работала Степановна в колхозе, как и все. Дружно жили, весело. Колхоз крепкий был, добротный, не бедствовали. Работали много, но никто не жаловался, земля она руки хозяйские любит. Ленивых да нечестных не привечает деревенский народ. Нынче, конечно, уже было не то, колхоз развалился в девяностые, прежней мощи не было, но не пропала деревенька, кто-то из городских выстроил тут деревоперерабатывающий завод, и нашлась всем работа.

И как-то незаметно и пролетела вся жизнь, вот уже и Матвей годков двадцать, как покоится на погосте, за деревней, в кудрявых берёзах, вместе с отцами и дедами. И ей, Степановне, уж почитай, восьмой десяток стукнул. Вспоминая прожитые годы, Степановна никогда не печалилась, всё она в жизни успела, достойно прожила, и умирать не страшно. А когда, уж это одному Богу ведомо. Заслонив рукой глаза, старушка смотрела на бегущую вдаль дорогу, высматривая автобус, щурилась.

Наконец показался вдали ПАЗик, развернувшись перед Степановной, притормозил. Старушка забралась в открывшуюся дверь и устроилась поудобнее на сиденье, ехать было минут тридцать, по пути автобус заезжал ещё в две такие же деревеньки. Заурчал мотор, тронулись в путь. Замелькали за окном придорожные столбы, поля, да холмы. Вот выехали с грунтовой, тряской дороги на трассу и автобус поехал плавно, мерно гудел мотор, в открытый на крыше люк задувал лёгкий, приятный ветерок, укачивая, убаюкивая пассажирку.

И вот уже перед взором её возникла их деревенская церковь, была она раньше, да и сейчас, на несколько деревень одна – деревянная, выстроенная ещё отцами, сразу после окончания войны, она и сейчас была ещё крепка, силами местных жителей отремонтировали и отреставрировали колокольню, шатёр и небольшой купол, с венчавшим его крестом. Увидела себя Степановна молоденькой, тридцати с небольшим годочков, в ситцевом нарядном платье, белом платочке на голове: на дворе воскресенье, семья собиралась к службе. Матвей ждал на крыльце. А она одевала к первой исповеди сыночка Павлушу, достала из шкафа, перешитую из отцовской, голубенькую рубаху, чисто умыла мальчишку, и вытерла насухо его загорелое лицо холщовым полотенцем, затем пригладила непослушные вихры (ну весь в отца), и придирчиво оглядела сына с головы до ног:

– Помнишь ли, о чём сказывала? – волнуясь, спросила она у Павлика.

– Помню, – протянул мальчишка, – Да не маленький я, мам, и в храме не в первый раз, всё я знаю, и как руки сложить и как к Чаше подойти.

– Ишь ты, – строго сказала мать, – Деловой какой, да я тебе про исповедь толкую, не забыл ли, что сказать-то хотел отцу Алексию?

– Не забыл, пошли скорее, мам, – нахмурившись, ответил Павлик.

И вот они уже в церкви. Плывёт по воздуху сладостный фимиам, окружает клубами густого пряного дымка, исходящего из кадила, мерцают звёздами огоньки свечей, певчие стройными голосами славят Пресвятую Троицу, отец Алексий читает молитвы для тех, кто приготовился сегодня к Таинствам Исповеди и Причастия. Первыми подходят к исповеди дети. Степановна вытягивает шею, чтобы разглядеть через головы взрослых маленького Павлушу, он уже накрыт епитрахилью и что-то говорит батюшке, тот склонился к мальчику близко-близко, смотрит на него строгими и в то же время такими ласковыми, отеческими глазами, спрашивает о чём-то, кивает понимающе.

Сердце матери трепещет, в волнении она прижимает к груди свои ладони, шутка ли, первая в жизни исповедь у её сына! Как отзовётся она, чем останется в детской душе? Найдёт ли отклик в чистом, юном разуме? Возгорится ли в нём пламя веры истинной, веры нерушимой, веры отцов, дедов и прадедов? Тем временем отец Алексий уже прочитал разрешительную молитву и благословил Павлушу на Причастие. Степановна почувствовала, как к глазам её подступили слёзы радости и благодарности Господу за всё свершившееся:

– Поздравляю, сынок, – прошептала она сыну, подошедшему к ней.

– Спасибо, мам, – ответил мальчик.

Вскоре подошла очередь и самой Степановны с супругом. Шла служба, запели уже Символ Веры и вот оно, то ради чего и свершается в храмах с апостольских времён и поныне Литургия, ради чего и существует наша Церковь и вера православная – Таинство Евхаристии. Отец Алексий с диаконом вышли на амвон и священник воздел руки с Чашей:

– Верую, Господи, и исповедую, яко Ты еси воистину Христос, Сын Бога живого, пришедый в мир грешные спасти, от них же первый есмь аз. Еще верую, яко сие есть самое пречистое Тело Твое, и сия самая есть честная Кровь Твоя. Молюся убо Тебе: помилуй мя, и прости ми прегрешения моя, вольная и невольная, яже словом, яже делом, яже ведением и неведением, и сподоби мя неосужденно причаститися пречистых Твоих Таинств, во оставление грехов и в жизнь вечную.

Замирает сердце в груди при этих словах, сколько бы раз ты их не слышал, и так трепетно, так сладостно переполняет тебя любовь Господа, к нам, Его чадам – неразумным, грешным, немощным, охватывает душу осознание величия того, что свершается сейчас, в эти минуты, под сводами старого храма, от того дара, что даёт нам Бог – вместить в себя невместимое, и так трепетно, и так страшно стаёт от этого осознания, и именно это чувство называется Страхом Божиим.

Подходит к Чаше человек – слабый, согнувшийся под тяжестью грехов своих, со стыдом, и раскаянием за проступки свои, а отходит от Чаши – осветлённый, умиротворённый, наполненный благодатью Божией, внутренний свет виден сейчас на всём его облике, легко и радостно человеку, хочется и плакать и смеяться от того, что внутри ОН, и видим мы, в отошедшем от Чаши, уже и не земного жителя, а Образ Божий, таким, каким задумал его Творец, по Образу Своему и Подобию. Можно ли предстоять перед этим Таинством Таинств, пред которым трепещут самые ангелы, с холодным, равнодушным сердцем? В минуты эти неслышно, таинственно является во плоти на земле Сам Христос Спаситель. Изгоняет из сердца всякую злую силу, дарует нам узреть любовь Свою, беседовать с Собою, возносить молитвы и обращать прошения. Нет таких скорбей, которые не излечились бы безграничной любовью Живаго Бога.

Выходит из церкви деревенский люд, поздравляет друг друга с воскресным днём, да расходится по домам – пора и скотине корм задать, и воды для баньки вечерней натаскать с колонки, и обед сварить для большой семьи. Никогда почти не отдыхает деревенский житель, да только не в тягость ему эти заботы, привык он для земли родной трудиться. Пословица есть такая: «Кто землю лелеет, того и земля жалеет». Земельке-то в пояс поклониться надобно, пот пролить, тогда и она – матушка, добром тебе отплатит, урожаем богатым вернётся.

Давно уже нет отца Алексия, много лет служит у них другой священник, отец Димитрий, любит его народ. А Степановна, как на пенсию ушла, так и в храме помогает постоянно: где что прибрать, помыть, да и на клиросе подпоёт, благо все службы наизусть выучила за долгую жизнь.

Воспоминания Степановны прервались от того, что автобус вдруг резко затормозил. Старушка стряхнула с себя остатки дум и выглянула в окно, оказалось, что они уже доехали до первой деревни и автобус стоит на остановке. В салон входили люди, кто налегке, кто с корзиной, кто с сумками, кто с вёдрами, рассаживались по местам. Рядом со Степановной присел мужчина средних лет, одетый, как городской, по-модному не из наших, сразу определила старушка. Мужчина был одет в светлые брюки и белую рубашку с коротким рукавом, на голове белая панама, на ногах лёгкие сандалеты на босу ногу, через плечо перекинута небольшая кожаная сумка-планшет, в руке дорожная сумка. Рассмотрев своего попутчика, старушка снова повернулась было к окну, но услышала вопрос:

– Мать, подскажи, скоро ли мы до города доберёмся?

– Так минут через двадцать будем, милок.

– Ну, если через двадцать, то отлично, – погладив подбородок рукой, ответил мужчина, и, обратив взгляд на Степановну, продолжил, – приехал я вот к родителям в отпуск, неделю не успел погостить, как на работу вызывают. Что ж такое, говорю, неужели без меня нельзя вопрос решить? Нет, отвечают, и, помолчав, добавил, – инженером я работаю на строящемся объекте. А тут сроки заказчик подгоняет, открываться хочет раньше намеченного срока, надо объект сдавать. Сейчас до города доберусь, а там, на поезд и к себе, живу-то я далеко отсюда. Вот и погостил. Думал весь месяц тут провести, а вон как вышло.

Степановна ответила не сразу, словно не слышала речи мужчины, затем, развязав платочек на голове и снова завязав его на узелок, выдохнула:

– А я своего сыночка уж лет пять не видела, не приезжает вовсе. Да ты не подумай, что он меня бросил, – вдруг спохватилась она, – нет, он мне звонит, ну правда разок в недели три, так что поделать, далеко он живёт, дорого, наверное, звонить-то сюда. Да и ведь работает, занят всегда. Ну и семья, конечно, заботы. А я что? Я справляюсь потихоньку.

– Далеко живёт-то сын? – поинтересовался мужчина.

– Далеко, в Якутии. Закончил он у нас после школы училище, в армию сходил, а потом надумал в институт поступать, геологический. Стал геологом. Уехал сразу же после учёбы по распределению в те края, да потом так и остался там. Редко приезжает он. Женился, дети пошли. Да скоро, поди, и сам уж дедом станет, внуку-то моему уже двадцать два года. Наверное, и невеста есть на примете. До меня ли им? – словно оправдывая и защищая сына, ответила старушка.

Оба замолчали. Каждый думал о своём, наболевшем.

– А я своих на море отправил, а сам сюда к старикам. На что, говорю я жене, сдались мне ваши моря-курорты? У меня тут самый лучший в мире отдых: и банька тебе русская, и рыбалка, и речка за огородами, а леса-то кругом какие! Душа всё плохое забудет, на такую красоту глядя, засверкает как новенькая, засияет. Да и тело обновится и помолодеет лет на десять. А уж старикам какая радость, что я рядом. Глаза-то так и горят, мать суетится, то блинов мне напечь, то молочка у соседки взять, и кажется мне, будто я малец, как прежде. Да ведь вот и отдохнуть не дали, уже вызывают, эээх! – махнул мужчина рукой.

Автобус завернул с трассы во вторую деревню, следующая остановка была уже город. Пролетели незаметно пятнадцать минут, и вот уже показались из-за поворота многоэтажки на городской окраине.

– Ну, мать, прощай. Сейчас будет вокзал, выхожу, – улыбнулся мужчина Степановне.

– Счастливого пути тебе, сынок, – ответила ему старушка.

День пролетел, как не бывало, после магазина пошла Степановна к своей давней подруге, землячке Евдокии, та уж давно в город перебралась, к детям. Попили чаю с черносмородиновым вареньем и мятой, поговорили по душам, вспомнили и годы прежние, как это у старух водится, и всех знакомых перебрали, кто как живёт, да чем болеет. Маленький внучок Евдокии всё крутился возле старушек, ластился к ним, показывал Степановне свои игрушки и рисунки. Но вот часы показали три часа, пора было и в обратный путь собираться. Простились подруги до следующего приезда:

– В наши годы, – посмеялась Степановна, – И не знаешь, где в следующий раз встретимся, здесь ли, али уж на том свете.

– Да ну тебя, Степановна, с такими шуточками, – махнула на неё Евдокия, – Ты вон какая у нас шустрая, тебе ещё жить да жить.

– Мне недавно сон такой приснился, – вдруг, посерьёзнев разом, продолжила Степановна, – Будто вижу я Саму Богородицу, нет, ты подумай, это мне-то грешной такое видится. Ну, вот значит, иду я будто по дороге, каменистой такой, твёрдой, как в пустыне, ни кусточка кругом, ни травинки. Сил у меня уже нет, пить хочу, а воды не видно, ни речушки, ни лужицы даже, ну, как есть говорю, пустыня. Я и идти уже не могу, на колени упала, взмолилась к Божьей Матери, помоги, говорю, Заступница. А пустыня огнём горит, пламя кругом появилось, откуда ни возьмись, ох, и страшно мне стало, Евдокия! И вижу я, как с неба падает вдруг верёвочка – не верёвочка, тоненькое что-то, голубенькое, гляжу я наверх, а там стоит Она – Владычица Небесная, ласково на меня так глядит, и держит в Рученьках Своих Пречистых поясок голубой, и один конец его ко мне свешивается. Я, недолго думая, ухватилась за этот поясок, и чую, ввысь полетела, да тут и проснулась.

– Да, чего только не привидится во сне, – сказала Евдокия, – всему верить-то не надо.

– Может и не поверила бы, – ответила Степановна, – Да и вовсе бы забыла давно, если бы не кое-что. Уж не знаю, говорить ли, никому я не сказывала пока.

– Так уж заканчивай, коли начала!

– Когда проснулась я, в кровати-то, чувствую прямо горю вся, сердце так и бьётся в груди, надо думаю водички выпить, начала я с кровати вставать, а в руке у меня что-то есть, я пальцы разжала, а там, Евдокия, обрывочек голубенький… Тот самый знать, от пояса.

Евдокия смотрела на подругу круглыми глазами, не находя слов.

– То-то и оно, – вздохнула Степановна, – Я и людям сказать боюсь, решат, что выдумала, для гордости своей и важности, или головой попуталась, а это всё чистая правда.

Пока ехала Степановна в обратный путь, всё перебирала в голове разговор с утренним попутчиком, сравнивая его мысленно со своим сыном, который уже несколько лет не навещал мать. И снова материнское любящее сердце находило ему оправдания и тешило себя тем, что уж в следующее лето непременно приедет Павлуша, с женой и сыновьями, может и на всё лето.

Прошло несколько дней, Степановна закончила свою работу, с любовью положила она Образ Казанской Божией Материна полку шкафа, для того, чтобы завтра передать его в дар сельскому храму, с которым, и в котором, прошла вся её долгая жизнь. Голубой лоскуток с трепетом и благоговением вшила она в хитон Богородицы. Идя на вечернюю службу, Степановна думала, что после окончания подойдёт она к отцу Димитрию и всё ему расскажет как есть про свой сон и про обрывок голубого пояска.

Небо заносило тяжёлыми, нависшими над землёю тучами, за деревней было уже совсем темно, солнце померкло, будто резко наступила ночь, молнии рассекали небесный свод широкими зигзагами, ветер ворошил на лугах стога сена, поднимал пыль на дороге, гудел в листве берёз, росших вдоль улицы, тряс их ветви с такой силой, словно намеревался выдрать деревья вместе с корнями. Во дворах завыли собаки, пастух Михаил спешно гнал стадо в деревню, погоняя коров, щёлкая хлыстом по дороге и покрикивая. В воздухе запахло свежестью, приближалась гроза.

Степановна остановилась, глядя на небо, что-то неведомое тревожило её сердце, предчувствие того, что эта гроза несёт с собой нечто особенное, доброе ли страшное ли, она не понимала, но ясно чувствовала внутри неиспытанную доселе торжественность, словно перед чем-то великим, таким, что изменит, перевернёт всё её существо. Зазвонил колокол к вечерней, и Степановна, словно очнувшись ото сна, встрепенулась и поспешила в храм, благо находился он почти рядом с её домом, разделяли их лишь постройки на церковном дворе – старый покосившийся сарайчик, где хранилась садовая и хозяйственная утварь, да здание воскресной школы, деревянный сруб, крытый шифером.

В храме было тихо, почти не слышен был вой ветра и шум приближающейся грозы с улицы, горели несколько свечей в подсвечниках, да лампады мерцали красными огоньками перед Ликами святых. Строго и мудро глядел Николай Угодник, кроткой любовью светился взгляд Серафима Саровского, духовными очами смотрела на прихожан слепая матушка Матронушка Московская, отражался кровавый отсвет лампады на челах семьи Царственных Страстотерпцев, и над всем сонмом святых, Ангелов и Архангелов, над большой семьёй прихожан храма были Его глаза. Господь взирал на чад своих пронзительным, всепоглощающим, всеобъемлющим и ласковым взором, в самую душу каждого, кто стоял сейчас, склонив голову, под сводами маленькой деревенской церквушки. Ведь Господу неважно огромный ли это каменный собор, архиерейское ли подворье, монастырские стены или деревянный сруб старого сельского храма, с единственным колоколом. В любом месте Он присутствует в Свою полную Силу, во Славе Своей и Любви к сотворенному им миру.

На аналое, где возлагается праздничная икона лежал Образ Казанской иконы Божией Матери, и очи Её полны были неземного света, материнской любви и жалости к чадам, такой, какой мать обычно жалеет неразумное дитя своё, которое по своей же шалости обожгло пальчик – вроде бы следовало отругать и наказать шалуна, однако может ли быть строгим сердце матери, и она пригнёт к себе льняную детскую головку, подует на больной пальчик, утешит и приголубит плачущего озорника, который и сам уж осознал истину материнских наставлений и правоту матери, когда предупреждала она, что огонь горяч.

Где-то, совсем рядом, вдруг раздался страшный грохот, словно молния насквозь прошла стены церквушки, и в трубном гласе грома сотряслась земля. Верующие вздрогнули, многие перекрестились, и осмотрелись по сторонам, но всё, казалось, было в порядке, лишь ветер начал выть заунывнее и яростней.

Началось чтение шестопсалмия. Затворились царские врата. Погасили свечи, потушили яркий свет, и лишь лампады теперь мерцали звёздами в полном сумраке, от того, что небо было затянуто чёрными грозовыми тучами, такими густыми, что ни один солнечный луч не пробивался сквозь них, на улице наступила тьма среди белого дня. Вышел на середину храма чтец, и потекли слова псалма. Ни движения, ни шороха, ни звука. Верующие склонили головы, погрузившись в молитву. Шестопсалмие символизирует собою Страшный Суд. В Церкви существует предание, что Страшный суд будет длиться ровно столько, сколько по времени читается Шестопсалмие. И сейчас, прихожане, предстоя перед Богом во время чтения этих дивных псалмов, помышляли каждый о Суде Божием над нашими душами. Всё не случайно в этих подобранных псалмах, говорится в них о всём пути Иисуса Христа, который проплывает мимо наших духовных очей в эти минуты, о церковных таинствах, установленных Спасителем, о Церкви Христовой. Во время чтения Шестопсалмия душа каждого молящегося проходит этот путь вместе с Господом, и в радостном ожидании спасения раскрывается навстречу Грядущему Спасителю, о Котором торжественно возвещает Церковь: «Бог Господь и явися нам, благословен Грядый во имя Господне!»

Благостную тишину вдруг нарушили крики с улицы:

– Горим! Горим! Пожар!

Молящиеся подняли головы, встрепенулись. Чтец прервался на полуслове. В первое мгновение все словно оцепенели, не понимая, что происходит. Отец Димитрий, молящийся про себя, стоя на амвоне у царских врат, первым бросился к выходу. За ним рванулись на помощь кричащим и все прихожане. Степановна выбежала в числе первых, то, что она увидела, заставило её оледенеть от ужаса.

Горели постройки на дворе храма, её дом, близко примыкавший к ограде, и восточная стена храма. Все эти постройки были уже ветхими, и оттого пламя шагало по ним семимильными шагами и лизало огненным языком брёвна, пожирало их с удовлетворением зверя. Высыпал на улицу деревенский народ.

Дед Степан, который обычно еле передвигался, сейчас тащил два ведра с водой из бочки, что стояла у него в огороде для полива грядок. Мария, женщина средних лет, звонила в службу спасения, пытаясь перекричать шум грозы, которая неистовствовала над испуганными людьми, деревней, полями и лесом. Воды речки Вертушки потемнели, став чёрно-фиолетовыми, вспенились и словно бурлили. Творилось что-то невообразимое. Кто-то тянул шланг из своего окна, присоединив его к кухонному крану, но шланг был коротким и не дотягивался через дорогу ни до дома Степановны, ни до церкви. Ребятишки ревели. Взрослые оттеснили их дальше от пожара, и те стояли у дома Силантьевых гурьбой, и полными слёз глазёнками смотрели на происходящее. Усугублял всё сильный, шквалистый ветер, он перебрасывал пламя, словно с ладони на ладонь, забавляясь им и играя.

Степановна очнулась от оцепенения:

– Иконы там! – крикнула она, и бросилась в свою избу.

– Куда ты, дурная? – заорал ей вслед дед Степан.

Но она уже не слышала ничего, одна мысль давила ей грудь – в доме иконы, намоленные ещё её бабкой, а главное, та самая, в которую вшила она, таясь, обрывок голубой ткани, величиной с пальчик, кусочек Её пояска. Крыльцо горело, но пройти ещё было можно. Степановна вбежала в избу (откуда только прыть взялась?), и подбежав к иконостасу, сгребла в охапку все иконы, а затем схватила со шкафа и ту, заветную. Дым колол глаза иголками. Но всё же старушка не иначе как чудом сумела выбраться на крыльцо, где её уже подхватили мужики, и сняв со ступеней, приказали стоять смирно, мол, пожарные уже едут, сами же бросились к церкви.

Но разве могла старушка, всю жизнь свою отдавшая этому храму, стоять сейчас безучастно в стороне, глядя, как огонь поглощает древние стены? И она, положив иконы на траву под яблоней, подальше от искр, летевших от избы, побежала за ними вослед, образ же Божией Матери, вышитый ею, то ли в порыве беспамятства и паники, то ли от того, что не могла она оставить такое сокровище на земле, прижимала она к груди. Долетев до храма, увидела она, как мужики таскают вёдрами по цепочке воду и плещут её на горящие стены. Гроза бушевала, но как и прежде, ни капли дождя не упало из зловещих туч на сухую землю. И, вдруг, до сознания Степановны дошло, что не видит она среди толпы одну из прихожанок, Галину, которая страдала сердечной болезнью.

– Господи! – взмолилась про себя Степановна, – да неужто она в храме-то осталась?

_ Галина! Галина! – закричала она во весь голос. Но стихия порывами ветра глушила её крики, ветер душил и перехватывал дыхание, треск и шум горящих построек сумасшедшим вихрем танцевали вокруг.

– Она в храме осталась, – поняла Степановна, – Видать у неё при испуге случился очередной приступ, при котором Галина мгновенно теряла сознание, а мы в темноте и не заметили этого, и все убежали из храма, а она там – лежит в огне. Господи! Божия Матерь, помогите!!

И Степановна бросилась в самую гущу пламени. Поначалу никто и не заметил её поступка. Лишь несколько минут спустя пятилетний Саша, стоявший вместе с другими детьми в стороне и увидевший, как Степановна вбежала в горящую церковь, подошёл к своей матери и подёргав ту за подол платья, позвал:

– Ма-а-м, там бабуля в храм пошла. Зачем?

Мать, было, отмахнулась от мальца, но тут до сознания её дошло сказанное сыном, и она закричала мужикам:

– В храме есть кто-то!!

Тем временем Степановна уже была внутри. Дышать было нечем, всё заволокло дымом, сквозь густые его клубы просвечивали языки пламени, лизавшие всё кругом. Степановна сунула икону на грудь, под платье, и, встав на колени, поползла к аналою, где-то там, как она помнила, стояла во время службы Галина. Невмоготу жгло плечи и спину, больные колени отказывались двигаться быстрее, и лишь благодаря тому, что знала Степановна с закрытыми глазами каждый сантиметр храма, сумела она не ошибиться в своих подсчётах, на ощупь трогала она пол и вдруг рука её ткнулась во что-то мягкое – Галина! Степановна, задыхаясь и теряя сознание, ухватила, неожиданно твёрдою рукой, ногу Галины и потянула её волоком к выходу, назад. Про себя молилась она к Богородице:

– Милая, Заступница, помоги… Ведь двое деток у Галюши…

Тошнота и рвота подступали к горлу, в глазах было темно, звуки пожара казались Степановне какими-то далёкими и глухими, словно она находилась сейчас на глубине реки, под толщей воды, сердце выпрыгивало из груди и давило в горле комком. Вот сейчас уже, ещё немного, и будет крыльцо, как вдруг послышался странный звук – глухой, трубный, словно стон огромного неведомого существа, что-то заскрипело, затрещало, заухало.

Впереди уже виднелся просвет сквозь языки пламени. Степановна увидела силуэты людей, услышала их крики и знакомые голоса своих земляков, и тогда, собрав все свои последние силы, она взялась за бок Галины, и вытолкнула её кубарем в этот просвет пламени.

Снаружи мужики увидели, как из самого пекла, словно несомая на ангельских крыльях, вылетела без сознания на ступени Галина, и скатилась кубарем вниз, где её тут же подхватили односельчане. И в этот момент тот самый звук, что услышала Степановна, стал таким мощным, что все замерли в священном страхе – купол храма, словно тяжело вздохнув, и выдохнув в последний раз, с глухим стоном осел вниз и рухнул внутрь. Тут же обрушились как карточный домик все стены церкви, образовав страшные, горящие руины.

Сзади уже бежали пожарные, приехавшие из города необычайно быстро, но всё же поздно. Они разматывали пожарные рукава, включали насосы, один из них отводил всех немедленно от того, что было когда-то их храмом. Людям здесь больше делать было нечего. Все стояли с лицами, покрытыми сажей, в состоянии шока, понимая, что Степановны больше нет.

Зарыдали в голос бабы, завыли старухи. Галину уже погрузили в скорую и, включив сирену с синим маячком, машина полетела в город. Галина была жива. Теперь уже ей ничего не угрожало.

И в этот момент полил дождь. Дождь, которого люди ждали так долго. Струи хлестали по лицам и плечам людей, жадно пила земля влагу, брызги разлетались во все стороны, по дороге потекла река, казалось, небо разверзлось, и начался второй всемирный потоп, небесные потоки обрушивались с силой вниз, будто вся вода, что скопилась в небе за столь долгий период засухи, сейчас вдруг решила пролиться разом на землю.

С пожарища спасатели вынесли Степановну. Она свернулась, будто дитя, и при жизни бывшая маленькою, сейчас она и вовсе стала крошечной. Тело обгорело. Один из спасателей, наклонившись ближе, вдруг вынул из крепко сцепленных рук старушки, образ. Это была икона Божьей Матери. Пламя не тронуло её, лишь слегка обуглился уголок оклада. Небесно-голубое одеяние Богородицы словно светилось нездешним сиянием, то был тот самый обрывочек ткани, про который так и не успела Степановна поведать отцу Димитрию. Пожарный передал икону стоявшему рядом в слезах священнику, тот с благоговением принял её из рук спасателя, и, перекрестившись, приложился к образу губами.

Долгожданный сын Павел приехал к матери, как она того долго ждала. На похоронах он стоял убитый горем, поздним раскаянием и словами, которые мать так и не услышала от него: «Я еду, мама»

– Нет больше той любви, ежели кто положит душу свою за други своя, – произнес у гроба Степановны отец Димитрий, – не сомневайтесь даже, что душа сия сейчас у Бога.

Хоронили Степановну всей деревней, из города и соседних деревень приехало много народу. Достойным человеком была эта тихая, работящая, деревенская старушка и достойно окончила она свой земной путь, уйдя в Небесное Отечество. Земляной холмик покрыл ковёр цветов, которые так любила Степановна при жизни, называя их вестниками рая.

Прошёл год…

На месте пепелища кипела работа. Среди стоек кирпича и груды досок сновали мужчины. Ловко клали кладку, почти уже подняты были стены нового храма. Ждали из города купол. В стороне, одетый в рабочую грязную одежду, стоял мужчина, отошедший отдохнуть.

Он стоял на обрыве, который начинался сразу за храмом и смотрел вдаль. Внизу журчала речка Вертушка, неся свои воды в неведомые края. Волосы мужчины были с проседью, возле глаз залегли глубокие морщины. Видно было, что в последнее время прошёл он большой путь скорби. Он полностью ушёл в свои мысли. И не речка вовсе текла сейчас перед его взором, а совсем другая картина: видел он себя маленьким мальчиком Павликом, который пришёл сегодня на первую исповедь, он очень волнуется, ему немного страшно, ведь сейчас нужно будет признаться батюшке в том, что на днях он грубо ответил отцу, а ещё не помог матери принести сена для коровы Зорьки, а ещё выдернул перо из хвоста соседского петуха, чтобы сделать себе убор, как у настоящего индейца, а ещё лазал за малиной в сад деда Ивана. А ещё стыднее было Павлику от того, что за его спиной стояла сейчас мама, и он чувствовал на себе её внимательный взгляд. Но вот он исповедовался, и как же невероятно легко в этот момент сделалось в его детском сердечке!

– Бог меня любит, – думал Павлик, – И Он простил меня за все мои проказы. Никогда больше не огорчу маму!

Никогда не огорчу… Но огорчил. Столько лет не приезжал к ней, когда она ждала его в своей тихой старой избе, в которой прошло его детство. Слёзы стекали по смуглым щекам мужчины. Где та лёгкость, та отрада, что бывала в детстве после исповеди? Как почувствовать её снова? С юности уже не заходил он в храм, лишь изредка забегая, чтобы поставить свечу.

После смерти матери, Павел снял все свои немалые накопления, и, взяв административный отпуск, приехал снова в родную деревню. Здесь он передал деньги отцу Димитрию и сказал, что хочет пожертвовать их на постройку нового храма. Начав работы, он снова уехал на север, и вот сейчас приехал на весь длинный, северный отпуск сюда, лично участвовать в стройке.

На плечо мужчины опустилась рука, оглянувшись, он увидел отца Димитрия, тот молчал, и вдруг, неожиданно для самого себя, Павел сдавленным голосом, произнёс:

– Батюшка, исповедуйте меня! Только я с детства не исповедовался, я всё забыл, как надо.

– Я подскажу, – ответил батюшка.

Под сенью яблонь, бывших когда-то родительским садом, среди кустов смородины, возле пепелища родного дома, рыдал на коленях перед священником седовласый мужчина. Услышала Богородица материнскую молитву, заблудший сын вернулся под сень Церкви к Небесному Отцу.

Ещё через год был открыт новый, большой, каменный храм в честь Казанской иконы Божьей Матери. Над входом помещена была та самая икона, вышитая руками Степановны, лишь обугленный уголочек оклада, такой же точно, как обугленный теперь кусочек сердца заблудшего сына старушки, напоминал о той трагедии, что произошла здесь позапрошлым летом. Правый придел храма был освящён во имя святой блаженной Ксении Петербургской, в память о подвиге и силе веры маленькой деревенской старушки, которую все звали просто по отчеству, Степановной. И лишь сегодня жители деревни Васильково вспомнили, а кто-то и впервые только, узнал, что носила она прекрасное русское имя – Ксения.

Шёл чин освящения. У многих на глазах были слёзы. Солнечные брызги летели вовсе стороны и ребятишки весело смеялись, когда капли святой воды попадали на их румяные щёчки. Вдруг одна девочка, которая стояла, словно прислушиваясь к чему-то, воскликнула:

– Тихо! Вы слышите, как поют Ангелы? – и маленькой ручкой она показала на яблоню, что росла между бывшим домом Степановны и двором храма, – вот, вот же они! На яблоне сидят и поют!

Люди замолчали и посмотрели в ту сторону, куда показывала девочка, чистому детскому взору которой, открылась небесная тайна.

– Ангелы вернулись в храм, – тихо сказал отец Димитрий, – Жизнь продолжается, милые мои.

По вере вашей да будет вам

Вечер был поистине прекрасен. Крупные хлопья снега медленно кружили в воздухе и плавно опускались на деревья, прохожих, скамейки и дома, отчего всё казалось каким-то игрушечным и славным, как в детстве, так, что даже взрослые становились в эти дни снова детьми, а город был похож на огромную наряженную новогоднюю ёлку, на ветвях которой живут волшебные герои, под пышными слоями белой, воздушной ваты.

Вдоль проспектов царило оживление, светились яркие неоновые вывески магазинов и кафе, зазывающие на праздничные распродажи и скидки. Разноцветные гирлянды украшали фасады зданий и мерцали в окнах квартир. Люди готовились к встрече Нового года. Бойкие торговцы ёлок предлагали колючих красавиц любой высоты и степени пушистости. В воздухе витал аромат хвои, тягучей ёлочной смолы, мандаринов, снега, и пирогов из ближайшей пекарни. Поистине прекрасный вечер.

Девочка в голубой шапочке с большим помпоном шла по тротуару, то и дело останавливаясь у витрин, и рассматривая широко распахнутыми, удивлёнными глазами всё то великолепие, что находилось за стеклом. И было на что посмотреть: нарядные платья, шляпки и карнавальные маски, груды леденцов, конфет и прочих сладостей, куклы в колясках и куклы в домиках! А ещё великое множество чудесных ёлочных украшений, эх, как бы хотела девочка вон ту прозрачную, хрустальную сосульку, что переливается всеми цветами радуги на высоченной ёлке, что возвышается в фойе торгового центра, вся в огнях и снежинках. Но у девочки не было денег ни на сосульку, ни на что-либо другое. В последнее время бюджет их, и без того небогатой семьи, практически полностью уходил на обследование и лечение мамы.

Осенью у мамы Машеньки врачи нашли какую-то серьёзную болезнь, мама не говорила какую, но Маша однажды услышала, проснувшись ночью, как горько мама плакала, притворив дверь на кухню, чтобы не разбудить дочку и мужа. Сердце Машеньки сжалось в комочек, подобно маленькой птичке, попавшей в силки охотника, и забилось часто-часто от неведомого ей до этого дня страха. Никогда ещё Машеньке не приходилось испытывать такого чувства, в их семье редко случались ссоры, да и те были незначительные, скорее просто короткие размолвки, и потому девочка не знала, что такое боль и ужас. Сейчас же липкий, противный страх опутал своими щупальцами крохотное сердечко, не давая выдохнуть. Маша забралась с головой под одеяло, не в силах пойти к маме, и спросить что случилось. А мама всё плакала…

Утром мама выглядела немного бледной и под глазами у неё запали тёмные глубокие тени, но она всё же она была неизменно ласковой с дочкой, заплела ей косы, напоила чаем с бутербродом и проводила в школу, сказав, что сейчас тоже отправится на работу. Однако, на работу мама, как оказалось, не пошла, а отправилась в больницу. Об этом Машенька узнала вечером от папы, который ответил на её многочисленные и беспокойные вопросы – почему же мама не возвращается с работы, ведь уже поздно, объяснениями о том, что маму их положили в больницу на обследование, у неё заболел животик. Больше папа ничего не сказал, хотя Машенька видела, что он что-то не договаривает и скрывает от неё. На все её расспросы папа лишь отмахивался, ссылаясь на работу и занятость, но Машенька заметила, что всё время их разговора папа держал свои чертежи вверх ногами.

Потекли дни. Машенька очень тосковала по маме, ей было непонятно, почему им с папой нельзя навестить её, и принести маме апельсинов и её любимую шоколадку с орехами. От этой неизвестности девочка очень страдала, душевные муки её усиливались тем, что она была весьма умненькой и серьёзной девочкой, к тому же воспитанной мамой в православной вере. А верующие люди, как известно, всегда чувствуют всё иначе. Машенька была сильной духом девочкой, она твёрдо верила в Бога и молилась Ему, чтобы мамочка скорее поправилась.

И вот, через неделю, когда Маша вернулась из школы, она ещё из подъезда услышала запах пирожков – мама дома! Какой радостной для Маши была встреча, она-то думала, что всё позади. Но, как оказалось, это было лишь началом всего. Маму обследовали и предположительный диагноз врача подтвердился. Домой её отпустили только для принятия решения, поскольку требовалась незамедлительная операция, тянуть было нельзя. Сколько Машенька не спрашивала маму, что за болезнь у неё, та не отвечала и только отшучивалась. Но когда все уснули, Машенька сделала то, чего раньше никогда бы себе не позволила – она забралась в мамину сумку и торопливо достав все бумаги, принялась читать. Она сильно волновалась и боялась, ей было очень стыдно за свой неблаговидный поступок, и от этого все слова, и без того непонятные, и вовсе сливались в одно длинное загадочное слово, не имеющее ни начала, ни конца. Но вот, взгляд её ухватился за какое-то короткое слово, и Маша прочла – рак. Тут послышался какой-то шорох из комнаты родителей и Машенька наскоро сложив все листочки обратно в сумку, убежала в свою кроватку.

В своей комнате Машенька долго ворочалась и не могла уснуть, перед её глазами проплывали картины, одна страшнее другой: просьбы о помощи больным деткам с телеэкранов, волонтёры, с коробочками на груди, стоящие у главных входов в торговые центры, а на коробочках – всё те же фотографии лысых ребятишек, с глазами, полными боли и слёз. А если даже малыш на фото и улыбался, то палата и разные аппараты с трубочками на заднем плане фотографии, вызывали ощущение холода и мурашек в животе. И вот теперь, у её мамы, самой дорогой и любимой на свете, обнаружили такую болезнь? Но как же так… Ведь её мама была такой хорошей и никому не сделала зла, а ещё они все вместе – мама, папа и Маша – часто исповедовались своему духовному отцу, батюшке Владимиру, и причащались, старались жить по заповедям, быть справедливыми и милостивыми.

– А разве те детки сделали что-то плохое? – прозвучал голос внутри Маши.

И правда, подумала девочка, ведь эти малыши тем более ни в чём не виноваты. Значит не только по грехам посылает нам Господь болезни. А для чего-то ещё. Быть может, чтобы мы, сами испытав боль и горе, научились быть сострадательны к другим? А может, попустив эту болезнь, Бог отводит человека от чего-то, ещё более страшного, не даёт впасть ему в бОльший грех? Какое страшное слово – рак, почему так назвали эту болезнь? Маша представила, как внутри у мамы сидит огромное чёрное существо, похожее на громадного краба с многочисленными извивающимися лапками-щупальцами, и этими клешнями потихоньку откусывает от человека по кусочку, медленно, словно издеваясь. А человеку очень-очень больно, он страдает, угасает и в конце-концов чудище поглощает его целиком. Машеньке стало так горько, так жаль и маму и всех людей, кто болен этим недугом, что она от бессилия расплакалась и уткнувшись в подушку, беззвучно зарыдала, это было её первое в жизни большое горе… В таких мыслях Машенька забылась тяжёлым сном.

Утром, собирая Машу в школу, мама долго молчала, а потом сказала девочке, глядя ей прямо в глаза:

– Доченька, ты у нас уже совсем взрослая, вот уже в пятый класс перешла, и такая самостоятельная. Мы с папой гордимся тобой, милая. Ты понимаешь, мне нужно лечь в больницу, врачи сделают мне операцию и я вернусь домой. Но я не знаю сколько времени это займёт, неделю, две, месяц… Ты обещаешь мне не грустить и помогать папе во всём?

– Конечно, мамочка, я обещаю. Ты не волнуйся, я же большая! Я и картошку могу сварить, и полы помыть. Ты там не переживай за нас, поправляйся! А нам можно будет навещать тебя?

– Пока не знаю, моя хорошая. Как только врач мне всё объяснит, я позвоню вам с папой и расскажу, договорились?

– Договорились, мамочка.

После этого разговора, крепко обнявшись с мамой, Маша, скрепя сердце, отправилась в школу, занятий никто не отменял, что бы там не творилось на душе. А папа тем временем повёз маму в больницу.

Вечером в их квартире было тихо и пусто, за окнами горели разноцветные огни гирлянд и фонариков, люди спешили по домам, с полными руками пакетов и подарков, ведь уже послезавтра наступал самый волшебный, самый долгожданный праздник взрослых и детей – Новый год. Однако Машеньке и папе было совсем не до веселья. Мама позвонила им сегодня и сообщила, что операция назначена на завтра в три часа дня, откладывать и медлить нельзя. И теперь папа сидел в кресле, погружённый в тяжёлые думы, и почти не обращал внимания на Машу. Потом вдруг, словно спохватившись, воскликнул:

– Дочка, мы же с тобой не ужинали! А ну идём-ка на кухню.

Но ужин тоже получился безрадостным. Аппетита не было. Мысли обоих были там, в маминой палате. Она тоже лежит, наверное сейчас, смотрит в окно и думает о них. Даже кошка Буся была какая-то подавленная и не хотела играть с любимым бантиком, она лишь шевельнула пушистым хвостом, в ответ на Машино «кыс-кыс» и даже не подняла усатой мордочки.

– Давай помолимся о нашей маме, – сказал папа. И они зажгли лампаду и, встав перед иконами, начали читать акафист святителю Луке Крымскому, который был хирургом, профессором, учёным с мировым именем! Он провёл великое множество операций, написал труд по гнойной хирургии, принимал участие в Великой Отечественной Войне. Он обязательно поможет маме!

– Молись, дочка, чтобы Господь нас услышал, твоя детская молитва скоро доходит до Него, – грустно сказал папа Маше.

Прочтя акафист и потушив лампаду, они отправились по кроватям, завтра нужно было идти в школу и на работу.

И вот этот день настал. Наскоро умывшись, Маша отправилась на уроки, а папа к себе на завод. Но ни тот, ни другой не могли сегодня быть ни примерным учеником, ни трудолюбивым сотрудником: тяжело было у каждого из них на сердце.

Сегодня после обеда их мамочку и жену повезут на каталке по длинному коридору в операционную, где на столе уже разложены блестящие стерильные инструменты и пациентку ждёт целая бригада врачей и медсестёр. Они, как бесстрашные воины, стоят в белоснежных халатах рядом с операционным столом, в ожидании очередной битвы, которая свершится сейчас здесь, в этих стенах, борьбы с недугом, и сделают всё возможное, а зачастую даже и невозможное, чтобы одержать победу и спасти ещё одну такую важную, такую бесценную жизнь. А вокруг кипит суета и мало кто знает, какое чудо происходит ежедневно вот здесь, в этой комнате, что видят эти стены, сколько историй хранят они – историй о человеческой судьбе и подвиге медиков, которых в нашей стране принято обычно ругать, поливать грязью и не уважать. Зачастую пациент не знает даже лиц тех, кто боролся за него в той комнате, потому что эти воины остаются в тени.

Вечером папа ходил по квартире туда-сюда, вздыхал, сжимал руки в кулаки и закрывал глаза. Машенька тихонько сидела в уголке. Вдруг папа сказал не своим голосом:

– Не могу! Не могу находиться здесь, пока она там. Я поеду в больницу, Машенька, хоть чуть-чуть, но буду ближе к нашей маме. Ведь в вестибюле находиться не запрещено, правда?

И тут же сам себе ответил:

– Правда.

Папа быстро накинул куртку, перебросил через шею шарф, и взяв со столика ключи от машины, сказал Машеньке:

– Дочка, прошу тебя, ты побудь дома, я приеду как только закончат операцию и я смогу поговорить с врачом. Хорошо? Тебя я не могу взять с собой, там и меня-то могут не впустить.

– Хорошо, папа, я посижу дома, – ответила Маша.

Папа ушёл. В квартире стало ещё тише и темнее, хотя свет горел во всех комнатах. Зимние сумерки, синеватые, мягкие, сказочные заползали через окно в их дом. Машенька подошла к окну: на катке перед их домом звучала громкая музыка и люди рассекали на коньках ледяное поле, искрящееся звёздочками в свете фонарей. Там было весело и шумно. И никто не знал, что здесь, за шторой плачет маленькая одинокая девочка от своего большого-большого горя. Время словно застыло на часах. Маша почувствовала, что если ещё хотя бы пять минут пробудет здесь, то сойдёт с ума, и она, тоже накинув своё пальто и голубую шапочку с огромным помпоном и смешными ушками, закрыв дверь на ключ, устремилась куда-то прочь.

Светящиеся витрины захватили её, течение толпы понесло, закрутило, и Машенька шла и шла, сама не ведая куда. Ей вспомнилось, как однажды, года три назад, когда одноклассники посмеялись над ней, верящей в Деда Мороза, Маша прибежала домой в слезах и поведала об этом маме. А мама, улыбнувшись дочке, усадила её к себе на колени и ответила:

– Вот послушай, что я тебе скажу. Да, твои одноклассники правы, но права и ты.

– Как это? Так не бывает, мама.

– Бывает, милая. И знаешь почему? Да потому, что вы говорите про разных Дедов Морозов!

– Разве Дед Мороз не один?

– Не один, – подтвердила мама, – бывают наряженные Деды Морозы, переодетые. Когда, например, дядя надевает костюм Деда Мороза и выступает на утреннике или каком другом празднике, и в этом нет ничего плохого, это не обман, как ты можешь подумать. Ведь люди стараются принести радость своим близким, вот и притворяются добрым Дедушкой. Представь, какая огромная наша страна и всюду празднуют Новый год в эту волшебную ночь в году. Как тут настоящему Деду Морозу успеть ко всем? Как никого не обидеть? Вот и созывает он своих помощников, чтобы те помогли ему успеть поздравить весь наш народ.

– Постой, мама, а кто же тогда ОН – настоящий Дед Мороз? И как его узнать среди других?

– А ты с ним знакома, – ответила мама, и подвела Машеньку к иконам, – посмотри-ка внимательно.

Маша обвела взглядом лики святых, все они были серьёзными и разными, но один из них был не такой как другие, он и вправду походил на Деда Мороза: белая борода, добрые глаза в окружении лучиков-морщинок, а на голове убор, напоминающий шапку Деда Мороза.

– Это он? – показала Машенька на святого.

– Да, – улыбнулась мама в ответ, – это святой Николай. Всю свою жизнь святитель Николай посвятил людям и заботе о страждущих и обиженных, спасал несправедливо осужденных. В городе, где он служил, и сейчас стоит храм, который турки назвали Баба Ноэль Килизе – церковь Деда Мороза. Однажды ночью святой Николай подбросил мешочки с золотыми монетами трём дочерям разорившегося горожанина, и тем самым спас их от позора и духовной гибели. Вот откуда нынче у Деда Мороза мешок с подарками. Только помни, моя милая, что у святителя Николая не просят о новых игрушках, нарядах или конфетах. Настоящий Дед Мороз должен творить настоящие чудеса.

– Какие же это чудеса, мамочка? – спросила Машенька.

– А вот какие, – ответила ей мама, – о примирении поссорившихся, о здоровье ближних, о наставлении заблудших на путь истинный, об исправлении тех, кто поддался на уловки лукавого – зависть, гордыню, злобу, леность, уныние…

И вот сейчас Машеньку словно осенило, она даже резко остановилась посреди тротуара, и какая-то тётенька с пакетами влетела в неё со всего разбегу:

– Девочка, отойди на обочину и там мечтай! – сделала замечание тётя.

– Простите, – пробормотала Машенька и свернула за угол магазина.

Там начинался парк. Берёзки, липы и рябины стояли молча и величаво, покрытые миллиардами снежинок, которые искрились в свете фонарей, причудливо сверкая и переливаясь и казалось, что на их ветвях висят хрустальные колокольчики и позвякивают при малейшем дуновении ветерка – динь-дон, динь-дон…

Тропинки меж деревьями были заметены снегом, а вдоль центральной, расчищенной дорожки лежали высокие сугробы, похожие на огромных, спящих белых медведей. Прохожих было немного. Машенька решила пройти к скамейке, что стояла под липой чуть в отдалении, она шагнула в снег, зачерпнув его в сапожки, но не замечая этого, пробралась до скамьи, и расчистив варежкой себе местечко на скамье, присела.

Ей хотелось остаться одной, вдали от шумной толпы, чтобы сосредоточиться. Она собралась с мыслями и прошептала:

– Дорогой батюшка Николай! Это я, Маша Савушкина. Моя мама очень больна и прямо сейчас ей делают операцию. Я прошу тебя, милый батюшка Николай Чудотворец, помоги моей маме, я очень люблю её. Она такая хорошая. Она всех жалеет и всем помогает, а ещё она учит меня молиться Богу. Мы с папой пропадём без неё. Ты скажи Богу, чтобы Он не забирал мамочку.

Вдруг за Машенькиной спиной послышался хруст снега, словно от чьих-то шагов. Девочка вскочила на ноги, испугавшись.

– Не бойся, милая – услышала она голос, и из тени вышел какой-то дедушка, одетый в чёрное пальто и кепку, а в руках у него был поводок. Маша посмотрела вниз, и увидела на другом конце поводка таксу, задорно помахивающую хвостиком, – Мы вот с моей Лаймочкой гуляем, решили не мешаться под ногами у прохожих, и забрались сюда, Лайма любит кувыркаться в снегу, а здесь он чистый и пушистый. А ты здесь почему? Да ещё совсем одна? У тебя что-то стряслось?

И тут Машенька расплакалась, от всего сразу: от накопившихся переживаний за маму, от страха перед незнакомцем, от того, что она всего лишь маленькая, беззащитная девочка и ей хочется прижаться к тому, кто её защитит ото всех бед и сумеет понять.

– Ну что ты, что ты… Это я тебя так напугал? – расстроился старичок, – Прости меня, пожалуйста.

Старичок смахнул рукой снег со скамейки и опустился на неё. Такса Лайма кружилась вокруг Маши и пыталась её лизнуть. Маша погладила коричневую спинку, вытерла слёзы, и присела рядом с дедушкой:

– Нет, дедушка, это не Вы меня напугали. Просто я не знаю как помочь моей мамочке. Она болеет и сейчас ей делают в больнице операцию, папа уехал туда, а мне так больно вот здесь, – воскликнула девочка и ударила себя кулачком в грудь.

– Понимаю, понимаю, деточка, – проговорил старичок, – У каждого в жизни бывают моменты горя, когда кажется, что выхода нет. Однако на всём Божья воля и без этой воли ничего на земле не свершается.

– Вы тоже верите в Бога? – спросила Маша.

– А как же не верить в Него? Великие умы давно убеждены в этом. Только глупые сомневаются и всё пытаются найти доказательства, факты. Им вынь, да положь. А разве можно показать на ладони Любовь?

– Дедушка, что же мне делать? Мне так страшно за маму.

– А мне кажется я могу помочь тебе, Машенька, – ответил старичок.

– Откуда Вы узнали моё имя? – воскликнула удивлённо Маша, – Уж не волшебник ли Вы?

Старичок улыбнулся в небольшую белую бородку, его добрые глаза показались в эту минуту Маше очень знакомыми, но где она их видела, она не могла вспомнить, как ни силилась.

– Нет, Машенька, я не волшебник. Но я могу попросить одного своего хорошего друга, доктора, чтобы он вылечил твою маму. Только ответь мне сначала – крепко ли веришь ты в Бога?

– Всем сердцем верю! – горячо ответила Машенька.

– Ну что же, тогда вот что, сейчас я позвоню этому другу и он отправится к твоей маме в эту же минуту.

– Разве так возможно? – засомневалась Маша.

– По вере вашей да будет вам. Помнишь, Машенька такие слова Спасителя?

– Помню, дедушка. А как Вас зовут?

– Да ты со мной давно знакома, Машенька, – улыбнулся старичок, – Ну нам пора, Лаймочка уже проголодалась, да и я немного замёрз. И ты тоже беги-ка домой, милое дитя, скоро вернётся папа и испугается, не найдя тебя.

С этими словами старичок поднялся со скамейки и чуть поклонившись Маше, пошёл в сторону деревьев вглубь парка.

– Дедушка! – опомнилась Маша – Ну хоть, как друга Вашего зовут скажите! Доктора-то!

Старичок обернулся:

– Его зовут Лука, – ответил он тихо.

Маша оторопела, она не могла поверить в чудо, неужели этот дедушка был не кто иной как сам Николай Чудотворец? Она хотела было догнать его и расспросить, но меж деревьев никого уже не было, а следы словно растаяли на белом покрывале декабря.

Кружился снег. Машенька стояла под фонарём, подняв лицо к небу, где-то там, в далёкой-далёкой вышине, сыпала из широкого рукава Метелица кружевные, узорчатые звёздочки. И не было той вышине ни конца, ни края…

А в это самое время в операционной началась стремительная работа всей бригады, в ходе операции пошло осложнение, внутри злокачественной опухоли проходил крупный кровеносный сосуд, и в какой-то момент, при отделении от него опухоли, миллиметр за миллиметром, вдруг открылось сильное кровотечение.

– Зажим! Скорее! – командовал хирург. Ассистенты быстро и чётко выполняли все указания, подавая необходимые инструменты. Давление падало. Анестезиолог что-то сказал медсестре и та быстро набрала в ампулу лекарство. Минуты остановились. Напряжённые лица бригады, сведённые на переносице брови, гудение аппаратуры, звяканье железных инструментов и тампоны, тампоны с кровью. Губы больной синели, как и кончики пальцев. Давление уже было критическим. Анестезиолог вводил препараты в вену пациентки через катетер. Стояла звенящая тишина, вакуум, в котором было слышно дыхание людей и движения их рук, быстрых, словно крылья птицы. Врачи теряли больную! Секунды стучали в висках, казалось всё кончено. И вдруг, в какое-то мгновение, хирург воскликнул:

– Есть!

Медсестра стерильной салфеткой промокнула крупные капли пота на лбу врача.

– Как давление? – кивнул хируг анестезиологу.

– Стабильное, – ответил тот, – Растёт.

– Можем продолжать?

– Да.

Все дальнейшия действия шли на удивление слаженно, чётко и словно как по маслу. Опухоль отделили от сосудов и переместили в ёмкость с формалином, чтобы отправить на дальнейшее обследование в лабораторию.

– Зашиваем, – кивнул хируг сёстрам. Те подали иглу, похожую на полумесяц и шовный материал.

– Спасибо, коллеги, – сказал через двадцать минут хирург, – Операция закончена и прошла успешно!

Завидев врача, папа Маши вскочил с диванчика и кинулся ему навстречу:

– Доктор?… Как всё прошло?

Усталый врач положил ладонь на плечо мужчине:

– Всё отлично. Даже метастазов не оказалось. Ошибка на снимках, но удивительно… Удивительно… Никогда не видел, чтобы аппаратура так ошибалась. Однако в операционной мы не увидели ничего. Вы знаете, – сделав паузу, продолжил врач, – Я, наверное, скажу странные слова, но было чувство, что нам кто-то помогал во время операции, кто-то невидимый, но явственно ощутимый, чьи-то умелые и опытные руки. Опухоль удалена полностью!

Папа Маши сгрёб хирурга в охапку и расплакался, словно ребёнок. Врач понимающе улыбался:

– Всё хорошо, всё хорошо. Поезжайте-ка вы домой, вам нужно отдохнуть, ну а завтра разрешу вам навестить супругу.

Прошёл год. Машенька училась уже в шестом классе. Летом они собирались поехать с родителями к морю. Мама совсем уже поправилась. Папа с Машей оберегали её от ненужных волнений, все они старались радовать друг друга, ведь теперь они знали, как неожиданно может придти в дом беда и изменить всю жизнь в один миг. Но только, человек никогда не бывает с бедою один, рядом с ним святые и Бог, которые слышат наши молитвы. Когда Машенька приходила с родителями на воскресную Литургию, она вставала возле больших икон Николая Чудотворца и святителя Луки Крымского. Удивительно, но они находились рядом друг с другом. Видно и вправду они хорошие друзья, думала Машенька, а лики святых ласково улыбались маленькой девочке с большой силой веры.

Пьяница – живой мертвец

Что, в самом деле, достойно большего сожаления, чем пьянство? Пьяница живой мертвец; пьянство – демон самозваный, недуг, не имеющий прощения, падение, лишенное оправдания, общий позор рода нашего. Пьяница не только бесполезен в собраниях, не только в делах частных и общественных, но и по одному просто виду противнее всех, дыша зловонием (свт. Иоанн Златоуст, 45, 12).

Муж одной женщины в последнее время пристрастился к алкоголю. Всё чаще и чаще начал в рюмку заглядывать. Женщина была верующей, в храм ходила, детей старалась воспитывать в вере православной. И от того вдвойне горше ей было видеть, как муж её себя губит, добровольно в руки лукавого предаёт через вино. Но мало того, что пить он начал, так ещё и руки принялся распускать.

И вот однажды напился он в очередной раз с собутыльниками после работы и домой пошёл. А дверь заперта была. Начал он стучать, колотить и браниться. Знает, что жена дома с ребятишками, угрожать стал расправой. Жена плачет, страшно ей, ребятишки тоже от ужаса к маме прижались. Что будет, если папа дверь откроет?

Встала женщина на колени перед иконой Богородицы и стала молитву читать:

Взбранной Воеводе победительная, яко избавльшеся от злых, благодарственная восписуем Ти раби Твои Богородице, но яко имущая державу непобедимую, от всяких нас бед свободи, да зовем Ти: Радуйся Невесто Неневестная.

Ребята с мамой рядом присели, очень им страшно. А муж на дверь кидается, как зверь, всё больше распаляется, «убью» кричит. И вот выломал дверь в итоге, вбежал в дом, лицо бешеное, глаза дикие, мечется по дому, ищет жену, и не видит её. Голос слышит, а не видит ни супругу, ни детей.

– Перестань молиться, – кричит в гневе, – Замолчи!

А она не прекращает, повторяет и повторяет одни и те же слова. Пьяный муж на стены стал кидаться, кулаками по ним бьёт в исступлении. Не может жену найти.

И внезапно слова молитвы стали звучать высоко и гулко, словно под куполом храма, сквозь помутнённое сознание слышит мужчина позвякивание кадила в руках священника, аромат ладана, окутывающий пространство. Поражённый, встал он посреди комнаты, а стены словно раздвинулись, такая широта кругом, и много-много людей вокруг молящихся, с удивлением оглядывает мужчина это великое множество народа и замечает среди них свою мать, давно умершую. Старушка смотрит на него с тоской и болью, а губы её шепчут и шепчут эту молитву.

Упал мужчина на колени и обхватив голову руками, разрыдался, вспомнил он, как мальчишкой ходил с матерью своей в деревенский храм, как молилась мама ночью пред иконами, при свете лампады. И себя со стороны увидел: мечущегося, озверевшего, пьяного, а на плече его чёрт сидит и хохочет, когда тот матерится или жену бьёт.

– Господи, прости меня дурака, -прошептал пьяница, -Прости меня, мама… Не хочу зверем быть, освободи меня, Господи, от лукавого…

И вдруг исчезло видение. Видит мужчина дом свой, светлую комнату, и жену свою с детьми малыми, как жмутся они от него в угол, как страшен он детям своим родным. И каялся он, и плакал, и просил прощения у близких своих. И простили его дети и жена, видя его раскаяние.

С той поры не прикладывался больше мужчина к вину. Помнил тот вечер, когда на миг открыл ему Господь духовные очи и он узрел страшный вид беса, и то, как горько усопшим нашим, когда живём мы неправедно. Воистину разными путями ведёт к себе Бог.

Слава Богу за всё!

Два друга

Михаил повернул ключ в замке и вошёл в квартиру. Эх, и хорошо же вернуться домой после трудного рабочего дня.

Работал Михаил на заводе, вместе с другом детства Николаем, Колькой, друзья они были закадычные. Сколько штанов вместе порвали, пока через заборы лазили за соседскими яблоками, жили они тогда ещё в частном секторе. Это уж потом дома их снесли и дали им квартиры, а на месте, где стояло их жильё, новые высотки построили.

Чего говорить, ветхие уж дома были, конечно, но всё же тоскует сердце по лохматому Шарику, живущему в будке во дворе, по забору между их с Колькой огородами (там была одна неприметная лазейка, досочка, держащаяся на одном гвозде – это нарочно, чтоб друг к другу в гости напрямик лазить, а не обходить через улицу), по раскидистой черемухе в палисаднике, по скамейке у ворот, где вечерами собирались со всех дворов и по баньке с душистыми веничками. Тоскует сердце…

А что поделать. Новый дом простому работяге отстроить не по карману, спасибо, что с голоду не помираем, да и за квартиру спасибо. Колька-то вон ипотеку платят с женой, а Михаил один сын был у родителей, так и остался в своей квартире, хоть и малогабаритка, а всё ж таки двушка. С личной жизнью Мишане пока не особо везло, так и не женился, хотя уже тридцать четыре исполнилось. Мать схоронил два года назад. Отец ещё раньше ушёл, инфаркт – суровая мужская доля. Так и жил один, вернее не совсем один, а с котом Кузьмой. И то живая душа рядом. Да. С такими мыслями Михаил принял душ, поужинал и направился в зал, хотел включить телевизор, но проходя мимо зеркала в прихожей, он неожиданно остановился.

Прямо сейчас он вдруг увидел, как в зеркале отразился его друг Колька, в робе, которую они носят на заводе, а лицо друга в крови. Михаила аж передёрнуло всего, бррр, что за ерунда! Видение длилось какие-то секунды и тут же растворилось в полумраке прихожей. При этом Кузьма, сидевший у порога, фыркнул, вздыбился и зашипел на зеркало в тяжёлой тёмной раме.

– Чего только не померещится после того, как десять часов отпахал в горячем цеху, – посмеялся над собой Михаил, – Завтра расскажу Коляну, уж он надо мной похохочет.

И, посмеиваясь, Михаил отправился на диван и включил какой-то приключенческий фильм.

Наутро, после того, как прозвенел будильник, Михаил потянулся в кровати и отправился в ванную умываться. Вчерашнее видение казалось наутро не более чем сном. Михаил взял с полки бритву, но только поднёс руку к щеке, как в зеркале напротив отразилось не его лицо, а вчерашнее видение! Николай смотрел невидящим, словно мёртвым, взглядом из зеркала, а лицо его было окровавлено. От неожиданности Михаил выронил бритву и отскочил от зеркала одним прыжком. Он закрыл глаза, а когда через секунду их открыл, видение снова исчезло.

– Что за ерунда творится? – выругался мужчина, и вытерев пену с лица полотенцем, бросил его в сердцах на пол.

Пройдя на кухню Михаил заварил себе кофе покрепче и тут взгляд его встретился с глазами святого с иконы, стоящей на полке. Это был Никола Угодник. Икона была ещё мамина, она всегда молилась дома и читала псалтирь, акафисты. Когда это было?… После похорон Михаил не стал убирать иконы, хотя сам не молился, просто они напоминали ему о матери, и казалось, что сейчас она выйдет из спальни и спросит:

– Ну что, Мишаня, опять поди весь день голодный? Садись, ешь.

А сама рядом сядет, рукой щеку подопрёт и смотрит с улыбкой.

Раньше это обращение казалось Михаилу оскорбительным, ну как с малым обращается мать, раздражает даже. А как не стало матери, так и понял, что для матери и был он всю жизнь дитём, что всю любовь свою она в него вкладывала и как же теперь не хватало её тихой улыбки и шершавой ладони, гладящей по волосам:

– Эх, Мишаня, когда ж невесту в дом приведёшь?

Но сейчас Михаил посмотрел на иконы будто впервые. Он знал, что этого святого зовут Николай. Прямо как его друга. Что люди называют его Чудотворцем. Мать часто молилась ему. Бог… Михаил не мог ответить однозначно, верит ли он в Бога. То, что ТАМ что-то есть – это однозначно. Некий высший разум. Квинтэссенция любви. Апогей света. Но молиться Михаил никогда не пробовал, нужды как-то не было что-ли. И вот сейчас ему отчаянно захотелось сделать это, но он не умел.

На душе было тревожно. Увиденное не давало покоя. Если это галлюцинации, то значит он, Михаил, сходит с ума. Ну а если ему не показалось, то что это? Предупреждение? С Николаем что-то должно случиться? Но с кем о таком поговорить? Засмеют да и всё на этом. И Михаил, взглянув на Николу Чудотворца, сказал:

– Если есть Бог, то пусть Он защитит моего друга. Он твой тёзка. Помоги и поверю.

На заводе Михаил не отходил от Николая и постоянно тревожно поглядывая в его сторону. Колька даже подшучивать начал над ним, мол не сменил ли друг ориентацию и может в этом причина того, что он не женится:

– Чего ты мне весь день глазки строишь, Михай?

А Михаил даже не находил силы отшутиться в ответ, потому что на душе кошки скребли, до того было плохо, некое тяжёлое предчувствие томило его, он сам не мог объяснить в чём дело.

Приближалось время обеденного перерыва. На обед рабочие ходили в заводскую столовую. Михаил начал снимать перчатки, когда вдруг услышал странный звук откуда-то слева, там где стоял станок, на котором работал Колька. В ту же секунду раздался крик друга.

В одно мгновение развернувшись всем корпусом, Михаил увидел, что рука Николая попала в станок, если срочно не остановить машину, то можно уйти полностью в эту мясорубку. Михаил бросился к щитку и вырубил питание. Затем кинулся к другу, тот находился в полуобморочном состоянии, стонал, лицо было искажено гримасой нестерпимой боли. Михаил в ужасе узнал в забрызганном кровью лице друга, видение из зеркала. Но сейчас не время было поддаваться своим страха, счёт шёл на секунды.

– Скорую вызывайте!! Быстрее!! – заорал Михаил во весь голос рабочим, которые не успели даже ничего понять, кроме того, что в цехе вдруг ни с того ни с сего вырубило электричество. Кто-то начал звонить в 112. А Михаил молниеносно сняв с себя ремень, наложил этот импровизированный жгут на предплечье друга. Уверенным голосом вслух:

– Колян, обопрись на меня, я рядом, братишка, держись!

И внутри себя криком:

– Помоги, Чудотворец!!!!

МЧС приехали оперативно, так же быстро сумели освободить зажатую кисть, вколоть сильнодействующий обезболивающий препарат. Кисть была раздроблена, но на месте. Была надежда, что обойдётся без ампутации. Михаил поехал на скорой с другом в качестве сопровождающего. Через несколько часов, усталый мужчина вышел из отделения травматологии и и закурил. Операция прошла успешно. Кисть сумели сохранить.

Жене Николая уже позвонили, поэтому сейчас Михаил мог спокойно пойти домой. Войдя в квартиру, умывшись, Михаил прошёл на кухню и встав перед иконой Николая Чудотворца начал рыдать как ребёнок. Судороги сотрясали его крепкие мужские плечи, а он плакал не стесняясь своих слёз. Сегодня он чуть не потерял лучшего друга. Сквозь слёзы лик святого множился и лучился, расплывался и увеличивался, а Михаил повторял сквозь рыдания:

– Верю, Господи, верю… Спасибо тебе, Чудотворец.

Наутро был выходной и Михаил впервые робко вошёл в храм и поставил одну свечу о здравии друга и одну за упокой родителей.

В голубом небе рождался новый день.

Тайна моей смерти

Говорят, хочешь, обмануть – расскажи правду, никто не поверит. А вот небылицам запросто. Жизнь часто доказывает это, преподнося такие истории, что и нарочно не придумаешь. Одну из них я вам сегодня расскажу.

***

Маша каждое лето проводила у своей любимой бабушки в деревне. Родители приезжали, как правило, на выходные раз в две недели, привозили вкусняшки и разную необходимую по хозяйству утварь.

Дедушки не стало несколько лет назад, бабушка жила одна и потому радовалась внучкиным каникулам чуть не больше её самой – вдвоём куда веселее! В то лето, когда это произошло, Маше исполнилось четырнадцать лет. Как обычно родители привезли её к бабушке в деревню. В первые дни Маша убрала весь дом, перетрясла все половички, просушила на солнце старые перины и подушки, постирала шторы, вымыла окна и полы. Бабушка нарадоваться не могла такой хозяюшке. А когда всё было сделано, появилось время и на развлечения. У Маши были в деревне друзья, ребята из местных и те, кто, как и она, приезжали к родственникам на каникулы.

Как-то раз Маша решила набрать земляники для них с бабушкой, чтобы вечером, когда бабушка подоит их корову Буренку, отведать ягод с молоком.

Лес был сразу за околицей. Углубляться даже не надо, прямо на опушке и ягоды растут. Собирает Маша ягоды и видит, из леса девочка выходит, с корзиной в руках, и направляется как будто в сторону деревни. Идти ей как раз мимо Маши.

Как поравнялась она с ней, так сбавила шаг, остановилась, помолчала немного, а затем поздоровалась:

– Привет!

– Привет, – ответила Маша, – Ты из нашей деревни.

– Да, – ответила девочка.

– Странно, – подумала Маша про себя, – Вроде бы я уже всех тут знаю давно. Ну видимо новенькая к кому-то приехала. А вслух спросила :

– А где ты живёшь? К кому приехала?

– Да там, там живу, – махнула девочка неопределённо рукой в сторону деревни.

– А как тебя зовут?

– Мария, меня все Марусей зовут – ответила девочка.

– Ой, как здорово, – рассмеялась Маша, – Я ведь тоже Мария! Давай вместе в деревню пойдём, сейчас я только ещё немного ягод соберу, чтобы кувшин полный был. А ты что делала в лесу?

– Да я так, за грибами ходила.

Маша обратила внимание на то, что Маруся была одета в сарафан старомодного покроя, из ситца. Ну мало ли, может бабушкиной молодости платье залежалось в шкафу, вот внучка и одела в лес, чтоб хорошие вещи не пачкать.

Маша быстро добрала ягод и они вдвоём отправились в сторону деревни. По дороге девочки весело болтали, обсуждали одно и другое, только почему-то Маруся совсем не знала героев современных фильмов и поп-звёзд. Но оказалось, что просто у них не было дома телевизора.

– Ну могла бы хоть радио на телефоне послушать, журналы почитать, – подумала Маша, – Как будто не из этого мира.

Но в целом Маруся оказалась очень интересной собеседницей, и несмотря на некоторые странности, девочки сдружились и договорились увидеться назавтра тоже.

– Приходи на луг часов в десять, – сказала Маруся, – Я научу тебя плести венки и делать из травы свистульки.

– Хорошо, – ответила Маша.

Так с той поры и начали они встречаться с Марусей, то на лугу, то возле леса, то на берегу довольно широкой реки, что текла величаво за деревней, берега её были в этом месте высокие и крутые. Девочки любили сидеть на самой вершине и глядеть на волны, поднимаемые ветром или на спокойную гладь в тихие дни. В эти минуты Маше казалось, что она знает Марусю уже давным-давно, настолько они стали близки. Девочки подолгу говорили о жизни, об их деревне. Но до сих пор Маша не знала самого главного – к кому же приехала Маруся. Она никогда не отвечала прямо на этот вопрос. Всегда лишь уклончиво и туманно.

Бабушка, узнав, что у внучки появилась закадычная подруга, велела пригласить Марусю в гости. Но та всё не соглашалась на Машино приглашение.

И вот однажды, когда девочки сидели на своём любимом месте на берегу, Маше очень захотелось искупаться. День был жаркий, солнце палило немилосердно и вода манила своей прохладой. Маруся сказала, что подождёт подругу на берегу, ответив, что не любит купаться, побаивается воды. Девочки спустились к реке, и Маша, раздевшись, прыгнула в реку. Она с наслаждением ныряла, переворачивалась и резвилась на волнах, и вдруг в какой-то момент ноги пронзила резкая боль и девочка поняла, что они её не слушаются:

– Судороги, – подумала в ужасе Маша и закричала, что было сил, – Помогите!!!

Но крик получился сдавленным, потому что она погрузилась под воду и рот её оказался чуть над поверхностью воды, к тому же страх сковал горло ледяной хваткой. Маша понимала, что тонет и помочь ей некому, рядом одна Маруся, но она боится воды. Из последних сил Маша взмахивала руками, поднимая брызги и жадно пытаясь глотнуть воздуха, но в рот затекала вода. Сквозь помутненное сознание, девочка успела увидеть в последний миг, как Маруся прыгнула в воду навстречу к ней.

– Обеим конец, – было её последней мыслью. И девочка пошла ко дну.

Когда она очнулась, то увидела над собой яркое солнце и голубое небо, в котором парили стрижи.

– Я умерла, – подумала Маша, – Но где же Маруся?

Девочка приподнялась на локте и огляделась вокруг. Но кругом был знакомый пейзаж. Река, деревня невдалеке, дорога, убегающая вдаль за горизонт, берёзовый лес.

Маша подскочила, как ужаленная.

– Маруся!! Маруся!! – кричала она, бегая вдоль берега и всматриваясь в воду. Нигде не было и следа подруги. Маша в отчаянии заломила руки, что же делать? В конце концов она бросилась в деревню:

– Бабушка!! Моя Маруся! Она утонула!

Девочка рыдала и не могла ничего толком объяснить.

Бабушка побежала к соседям, те по пути собрали ещё людей и все побежали к реке. Ныряли, но река была глубокой. Стали выяснять, что за Маруся, к кому она приехала, что за девочка. После долгих расспросов, выяснилось, что никакой Маруси, да и просто похожей по описанию девочки, вообще не было в их деревне. Соседи с бабушкой до вечера обходили каждый двор. В итоге взрослые сказали бабушке, что похоже внучка просто уснула на солнце, вот и привиделась ей такая чепуха. Ты бы, мол, Ивановна, к фельдшеру её отвела, чтобы никаких последствий не было от солнечного удара.

Бабушка вернулась домой к Маше, та лежала на кровати, лицом к стене и уже не плакала, но смотрела в одну точку, не реагируя даже на вошедшую в избу бабушку.

– Машенька, милая ты моя, люди говорят, мол, ты на солнцепеке заснула. А может это и правда, а?

– Бабушка, – крикнула Маша, – И ты туда же! Почему, почему мне никто не верит? Я не дура, я целое лето уже дружу с Марусей! Она есть, она существует!

– Вернее она была… – добавила Маша и разрыдалась.

Бабушка прижала к себе голову внучки:

– Миленькая, да я-то тебе верю, но не понимаю ничего. Откуда же тогда она приходила, коль она не из нашей деревни? Участковый уже в соседние деревни запрос сделал, и там нет такой девочки. Никто, слава Господу, не пропадал. Ну-ка расскажи мне ещё раз всё, что ты о ней знаешь.

И Маша снова описала бабушке внешность Маруси и всё, что она знала о ней.

– Погоди, бабушка! – встрепенулась вдруг Маша, – Она ведь мне браслетик с руки подарила! Может его кто-то узнает!

И Маша, подбежав к шкафу, достала из своей коробочки плетёный из ленточек браслет.

Бабушка взяла его в руки и вдруг схватилась за сердце, побелела.

– Ой, Машенька, подай-ка мне воды. И вон те капли со шкапа.

Маша испугалась за бабушку, но вскоре той стало полегче и она полезла зачем-то в старый сундук, что стоял в углу сеней и где лежало старое тряпье. Через минуту она извлекла на свет какую-то бумагу. В бумаге оказалась завернута старая чёрно-белая фотография. Бабушка дрожащей рукой протянула фото внучке :

– А ну-ко, глянь, милая, не твоя ли это Маруся?

С фотографии на Машу смотрела её подруга.

– Бабушка, – прошептала внучка, – Я ничего не понимаю, что это, как?…

И бабушка поведала внучке свою тайну:

– Было нас четыре сестры. Ты знаешь только троих, а про четвертую мы все старались не говорить, слишком тяжело было, каждый сам о ней плакал, в своём сердце. Марусе нашей четырнадцать лет было, когда она утонула. Плавала она хорошо. Но в тот раз ноги её свело судорогой. Она пошла ко дну. Мы с ребятами ныряли и ныряли, но никак не могли найти нашу сестру. Течение там было быстрое. Пока с деревни взрослые прибежали, уже поздно было. Даже тела не нашли. Даже могилки нет у нашей Маруси. А в тот день, когда она утонула, этот самый браслетик и был на ней. Больно уж любила она разные украшения плести, мастерица.

Бабушка замолчала. Потом добавила:

– А когда ты родилась, тебя Марией назвали. Нет, не в честь Маруси, просто уж родителям твоим это имя очень нравилось.

– Что же получается, бабуля… Маруся приходила, чтобы меня спасти от смерти?

Бабушка вытерла с лица слёзы, застывшие в морщинках, усталой натруженной рукой и ответила:

– Давай завтра в Сосновку сходим, в храм, панихиду закажем по Марусе. А люди пусть так и думают, что ты на солнце перегрелась, оно и лучше.

– Давай, бабуленька, – прошептала Маша и погладив рукою старое фото, добавила, – Спасибо тебе, Маруся… Я никогда тебя не забуду.

Где она?

Дом был погружен в тишину. Лишь было слышно, как тикают на стене старинные ходики, сейчас они показывали без четверти четыре утра. Всюду царил полумрак. Мебель отбрасывала на стены зыбкие причудливые тени, которые казались живыми. Густой, неподвижный воздух обволакивал дрёмой. Пахло ладаном, свечами и чем-то ещё. Тот, кто хоть однажды чувствовал этот запах, тот узнал бы его сразу, это был запах смерти. Его не спутаешь ни с одним другим.

В доме был покойник. Точнее покойница – древняя старушка, почившая тихо и мирно, в положенный срок, не мучая долгой болезнью родных, которые сейчас съехались из разных городов и спали по комнатам, кто где. Похороны должны были состояться сегодня в час дня. Особых хлопот не предвиделось, старушка заранее подготовила себе «смёртное», как она называла свой узелок, и даже сосновый гроб уже несколько лет стоял в дровянике, пугая суеверных соседок.

Задолго до смерти, старушка написала записку, в которой подробно описала племянницам что и как нужно будет сделать после её кончины, где что лежит, во что нужно будет обрядить её тело, как пригласить священника, кого позвать в читальщицы, кого и чем о дарить на поминках. Записка лежала на видном месте на трюмо.

Детей у старушки не было, замуж она так и не вышла. Пережила войну, потеряв на ней двух братьев и отца. Младшая сестра её – Акулина – вышла после войны замуж и родила двоих девочек. Им и завещала свой старенький домик, построенный ещё отцом, старушка. Девочкам теперь уже было под шестьдесят лет.

Гроб стоял в зале. По углам гроба мерцали восковые свечи, в изголовье горела лампадка, пол был устлан еловыми ветками. Слева от гроба сидела читальщица – Ольга, молодая ещё женщина, тридцати с небольшим лет, однако знающая своё дело и любимая за свою скромность и набожность жителями небольшого городка. Именно её чаще всего приглашали к усопшему читать псалтирь. Она делала это добросовестно, отходя от гроба лишь ненадолго, читала всю ночь. Вот и сейчас, близкие спали, а Ольга в полголоса, практически наизусть, читала псалмы:

– Господь пасет мя, и ничтоже мя лишит. На месте злачне, тамо всели мя, на воде покойне воспита мя. Душу мою обрати, настави мя на стeзи правды, имене ради своего. Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко ты со мною eси; жезл твой и палица твоя, та мя утешиста.

Пламя свечей вдруг задрожало, словно по комнате пронёсся лёгкий сквозняк. Вздрогнул огонёк лампадки. Свистящий шёпот прошелестел змеёй:

– Где? Где она?

Ольга вздрогнула. Закрыв псалтирь, она вышла в коридор, но он был пуст, племянницы и прочая родня ещё спали. Ольга вернулась в комнату и продолжила молитву.

– Где-е-е-е-е она-а-а-а-а? – засвистело над самым ухом.

Ольга поняла, что ей не чудится. Но страха не было. Она знала о том, что происходит с душой после смерти по православным верованиям и к тому же она уже не раз становилась свидетельницей того, что нельзя было объяснить с точки зрения разума, за столько лет при храме насмотрелась на всякое. Она знала, что Господь её щит.

– Кто ты? – перекрестившись, спросила женщина.

– Я пришёл за ней. Где она? – просвистел шипящий голос.

– Да воскреснет Бог и расточатся врази его… – Ольга начала читать псалом от нечистого.

С полки с грохотом упала ваза и разлетелась вдребезги, угол избы затрещал, как бывает зимой в морозы трещат бревна.

В это же время в изголовье гроба вдруг появилось лёгкое, белое облако. Оно начало светиться всё ярче и ярче, комната наполнилась благоуханием. Ольга в благоговении смотрела на это облако, не в силах отвести глаз, и тут снова услышала тот мерзкий шёпот :

– Гдеее онааа?

В ответ со стороны облака неожиданно раздался громкий, высокий голос:

– Поди прочь, нечистый. Эта душа наша.

В этот момент резко распахнулись дверцы шкафа и книги стали падать одна за другой на пол, захлопнулась дверь в комнату, потухли свечи и лампадка, затряслась скамья, на которой стоял гроб. Но тут светлое яркое облако накрыло собою гроб, а когда вновь поднялось, то рядом с ним было ещё одно, небольшое светлое облачко.

– Душа, – поняла Ольга. На глазах её выступили слёзы изумления и радости от того, что сейчас она соприкоснулась с чудом, увидев то, что обычно остаётся невидимым для человеческого глаза. Два облачка, немного задержавшись, словно бы прощаясь с телом и бросая на него последний взгляд, вспыхнули и растаяли в первых солнечных лучах зари, за окном занимался осенний рассвет.

Лицо покойницы озарилось мягким светом и стало умиротворенным. В тот же миг Ольга услышала досадное, злобное рычание, мимо неё пронеслось нечто невидимое и огромное и внезапно где-то в глубине дома раздался ужасающий грохот, подскочили все, кто спал, и выбежали испуганные в коридор. Трюмо, стоявшее у входа и занавешенное чёрной тканью разбилось вдребезги. Ткань была разорвана.

– Что произошло? – испуганно вымолвили племянницы.

– Теперь уже всё хорошо, – улыбнувшись сквозь слёзы, произнесла Ольга, – Её душа улетела в рай.

На той стороне заката

Он сидел на самом краю крыши. Отсюда весь город был виден как на ладони. Уже зажигались вечерние фонари, по проспектам ехали потоки машин – люди спешили с работы домой, к своим семьям. На горизонте солнце садилось за длинный мост и река казалась оттого огненной. На душе было так погано, как никогда.

Весь мир был к нему враждебным. Ему было шестнадцать, но его уже всё достало. Да кому он вообще нужен в этом мире? Родители вечно заняты на работе, старший брат женат, у него своя семья, а недавно родился сын. Теперь родители проводят все выходные с любимым внуком, а он как отрепье, ненужная вещь, которая вроде и не используется больше и выбросить жалко – бродит сам по себе. Когда кто-то из них в последний раз спросил как его дела? Или предложил прогуляться вместе и поболтать по душам? Нет, они заняты либо внуком, либо заработком денег.

Но надо признать, деньги и правда нужны, их квартира оформлена в ипотеку, и родителям еще четыре года нужно выплачивать ежемесячные взносы. Да и брата учили в институте. Да и одеваться и питаться надо на что-то. Всё понятно. Но неужели нельзя иногда побыть вместе, мы же люди, а не бездушные машины по зарабатыванию денег!

А его девушка? Тоже оказалась та ещё предательница. Они встречались уже почти год. Она казалась ему такой скромницей, непохожей на других, без этих рисованных бровей-сосисок и утиных губ. Она читала книги, настоящие, бумажные! Она любила посидеть не в шумном кафе, а где-нибудь на набережной, у самой воды и разговаривать о далёких городах, о других планетах, о бездомной собаке, живущей у её подъезда, которую она кормит, а мама никак не разрешает ей взять бездомыша домой. В первый раз он поцеловал свою девушку как раз на той набережной. Они дружили так долго, а в итоге вчера он застукал, как она – эта скромница – целовалась во дворе школы с дебильным Костиком из 11 «Д», он курил и пил пиво по вечерам с такими же дружками. Ну да, он хулиган, мечта девчонок, они же любят вот таких, а что я? Стрёмный неудачник. Я даже спортом не могу заниматься из-за своего сердца, куда уж там курить или пить алкоголь.

Как же всё достало… Сейчас я просто шагну вниз и всё закончится. Навсегда. К чему такая тупая жизнь? Никогда ничего не изменится. Из года в год одно и то же. Лишь смена декораций.

Он поднялся на ноги и посмотрел вниз, двадцать четыре этажа. Ветер растрепал его волосы и надул на спине рубашку, пронёсся по крыше и поднял вихрь из каких-то обрывков бумаги, валявшихся здесь. Они прошелестели, пролетели мимо, затем скрутились подобно смерчу в некую спираль, и завертелись по кругу, а потом вдруг так же внезапно остановились и опустились, кружась, на крышу. А на том месте возникла белая фигура, похожая по форме на свечу. Фигура подняла голову и оказалось, что это человек в плаще с высоким остроконечным капюшоном, скрывавшим лицо.

– Здравствуй, Павел! – произнёс приятный мужской голос.

– Откуда вы знаете моё имя? – вымолвил парень, – И кто вы такой?

– Я всё знаю о тебе, ведь я с тобой с самого рождения. Почти с самого. Тебя окрестили, когда тебе исполнилось три месяца. Я тот, кому поручено заботиться о тебе. Мы не показываемся людям, но сейчас особый случай. Второго может не быть. Что ты надумал, Павел?

– Я не хочу жить. Я никому не нужен.

– Ты нужен Богу.

– А что толку? Если я одинок!

– Ты не одинок, Павел. Но кое-кому выгодно, чтобы ты видел именно такую картину. Ведь если ты будешь в унынии, тебя легко будет толкнуть на то, что ты сейчас задумал. И тогда конец. Я не смогу помочь тебе.

– Да кто ты такой?

– Твой Ангел-Хранитель, данный тебе Богом при крещении.

– Да ну? А чем докажешь?

– Хочешь, покажу тебе, что будет, если тебя не станет?

– Да, – неуверенно сказал Павел.

– Тогда смотри, – Ангел провёл рукой возле глаз Павла и тот словно перенёсся в будущее, кадры замелькали перед его глазами, подобно кинофильму.

Вот он падает с крыши, практически ничего не остаётся от него на асфальте, лишь бесформенная груда одежды с кашей, которая была некогда его телом. Кости переломаны, внутренности разорваны, череп размозжён. Вот его похороны. В могилу опускают гроб, а рядом с гробом вьётся чёрное смоляное существо, оно визгливо хохочет и протягивает руки ко гробу. Вот отец Павла, после смерти сына он начинает пить и в пьяном угаре садится однажды за руль, попадает в аварию, в которой помимо него погибает ещё целая семья из четверых, ни в чём неповинных людей. Вот его мать, после двух смертей – мужа и сына, у неё происходит инсульт и она уже не восстанавливается, её отправляют в интернат для инвалидов, где нянечка не смотрит за ней как следует и вскоре она умирает от осложнений и пролежней, до последнего оставаясь «овощем». Вот его брат, он разводится с женой, потому что она то и дело называет тебя самоубийцей и никчёмностью, брату тяжело слышать это, они ссорятся каждый день и однажды он не выдерживает и ударяет её. Та уезжает к маме, забрав с собой сына. А потом подаёт на развод. Брат остаётся одиноким до конца дней и тоже спивается.

– А вот твоя девушка – продолжал Ангел – Она вовсе не изменила тебе, тот парень насильно целовал её, на спор со свой шайкой, но ты же не поверил ей и бросил её. А она любит тебя по-настоящему. В будущем вы должны были пожениться и у вас было бы трое детей. Но ты сам всё испортил. А теперь смотри, кем бы стал ты сам.

Павел увидел перед собой мерцающие мониторы, услышал гудящий звук приборов, писк аппаратов. На операционном столе лежал мужчина с открытой брюшной полостью. Медсестра подавала хирургу инструменты. Шла операция. Вот она закончена. Усталый хирург вытирает с лица пот, снимает маску и Павел поражённо узнаёт в нём себя.

– Да, Павел, этот врач ты. Ты должен был спасать множество жизней, ты бы стал талантливейшим хирургом, но вместо этого ты прервал свою собственную.

Ангел замолчал. Павел плакал, опустившись на на крышу и вытирая слёзы рукавом рубашки. Ангел не мешал ему плакать. Когда всхлипывания стали реже, Ангел спросил:

– Ты всё ещё хочешь покончить с собой, Павел?

– Я буду жить. Спасибо тебе, мой Ангел. Не бросай меня.

В ответ раздалось лишь тихое шуршание, ветер вновь взметнул ворох бумаг на крыше и поднял их в воздух. Они взметнулись в тёмное небо и среди них Павел увидел два больших белых крыла.

Павел вытер лицо и достал из кармана телефон, набрав номер он произнёс в трубку:

– Мам, я так вас с папой люблю.

Невеста

Василий проснулся в холодном поту, несмотря на то, что печь была натоплена с вечера и в избе было жарко. Сердце бешено колотилось. Он подошёл к ведру, зачерпнул воды и взахлёб, жадно, выпил почти полный ковш. Утерев рот рукавом, он вышел на крыльцо. Полная луна освещала двор и постройки. В конце улицы виднелись купола храма, кресты озарены были бледно-голубым сиянием. Василий перекрестился, глядя на церковь, и прерывисто вздохнул. Этот кошмар преследовал его вот уже третьи сутки после того, как похоронили Лиду – его невесту.

То ли сон, то ли явь, и не разобрать – являлась к нему Лида в белом платье, в котором была она положена во гроб. Волосы чёрные по плечам вьются, руки она свои тянет к нему, сказать что-то хочет, да не может ни слова вымолвить, словно немая и только плачет и плачет. Катятся слёзы по её бледным щекам. И хочет Василий помочь ей, да не знает чем. Протягивает ей в ответ свои руки. А рубаха у Лиды вдруг начинает кровью оплывать и уже по волосам тоже стекает кровь, и по плечам, и по лицу, и вся она покрывается потоками крови. И в этот момент Василий всегда просыпается, а липкий страх обволакивает его с головы до ног.

– Ну всё, хватит, – смахнув с перил крыльца снег, сказал сам себе Василий, – Пойду-ка я к отцу Мефодию, он в этих делах смыслит. Прямо сейчас и пойду.

И Василий, нашарив в сенях валенки и тулуп, отправился в конец улицы, где возле храма жил в старенькой крохотной избушке такой же старенький и маленький отец Мефодий. Он сразу открыл, не успел Василий постучать в окно, словно сидел тут, поджидая Василия.

– Вот такие дела, отец, – закончил свой рассказ Василий, – Что делать мне, ума не приложу. Я и спать уже ложиться боюсь. Она ведь каждую ночь ко мне является. Может это от горя у меня разум помутился?

– Давай встанем на молитву, Василий, – произнёс старенький священник, – А там, глядишь, Господь нас надоумит, как нам быть. Может то и не Лида к тебе является, а лукавый, чтобы смутить, испугать. Надо молиться о Лидии крепко. Сейчас душа её до девятого дня в рай полетит, на обители смотреть светлые, а потом в аду будет вплоть до дня сорокового, вот уж тогда нужны ей будут наши молитвы тем паче. После сорокового дня определит ей Господь место, где упокоиться.

В углу избы горела лампадка, отец Мефодий и Василий встали на колени, и священник начал читать Псалтирь.

Незаметно пролетело время. Уж забрезжил за окнами поздний, густой зимний рассвет.

– Ступай, Василий, а в воскресенье приходи причаститься.

Василий поблагодарил старого батюшку и пошёл в сторону дома.

– Отчего же этот морок? – шёл и думал он про себя, – Нет, это всё оттого, что горе свежо. Как не горевать, с Лидой они уж свадьбу наметили после рождественского поста, была Лида с соседней деревни, познакомились они в городе, на ярмарке. Да и полюбил он её сразу, с первого взгляда. Ходить к ней начал, на вечорки с парнями, да девушками звал лишь её. Благо деревня, где она жила, через лесок напрямик была, идти всего ничего, минут двадцать.

Долго не думал, через два месяца замуж позвал. Лида согласием ответила. Вот ждали, пока пост пройдёт. А тут на тебе, пришла беда – отворяй ворота, скончалась Лида внезапно. Никто не знал отчего, легла спать да и не проснулась. Хоронили её словно живую, Василий того и боялся, что вправду живая – совсем она на покойницу не походила, одно только – бледная, а так, ну словно спит. Ухо к её рту подносил, слушал – а вдруг дышит? Деревенские как на сумасшедшего смотрели, жалели, мол от горя двинулся, невесту хоронит. Схоронили. И вот третью ночь покоя ему нет. Приходит к нему Лидия и плачет, плачет.

Ответ пришёл, откуда не ждали. Вечером, когда Василий с кузницы домой шёл, увидел, что возле избы подруга Лидкина стоит, и как добралась только одна через лесок, не страшно что ли в потёмках одной было?

– Здравствуй, Ирина, зачем пожаловала? Что случилось?

– Я к тебе, Василий, надо мне рассказать тебе кой-чего. Не убивался бы ты больно по Лидке, это мне она была подруга, а вот тебе… Не любила она тебя уж прямо скажу, Василий, мать с отцом её заставляли за тебя пойти, как начал ты к ним ходить в гости, понравился ты им – мол и дом есть, и хозяйство, и кузнец ты, всегда кусок хлеба дома будет. А Лидка злилась, не хотела идти за тебя, у ей ведь другой был. Любила она до смерти его. Андрей это из города. Мне одной она открылась, рассказала о нём. Да как я поняла жениться-то он и не собирался, а вот грех сотворил. Не устояла перед ним Лидка.

– Что ты говоришь, Ирина? В своём ли ты уме? – вскричал Василий.

– Погоди ты, не серчай. Мне незачем тебе лгать, я на тебя глазу не имею, у меня жених есть. Да вон он, за деревом стоит, я его попросила наедине с тобой погутарить. Не надобно, чтоб ещё кто тайну Лидкину узнал, жалко мне её, и нет у меня цели позорить ни её саму, ни семью её. Тебя только жалко, как бы не запил иль бобылем не остался, вот и пришла. Да дай договорю уж, коль начала, мне самой нелегко это рассказывать.

Так вот, как случилось у них это дело, так узнала позже Лидка, что отяжелела. А тут ты. И родители всё о тебе хлопочут. Она к Андрею, мол так и так, ребёночек ить у нас будет. Жениться надобно. А он рассмеялся ей в лицо и говорит – какой ещё ребёнок, у меня ж в городе семья и трое деток. Сама дура виновата. А встречались то они ведь тайком, вот он и не боялся, что про него кто проведает. И познакомились они там же, где и вы, на ярманке этой, будь она неладна.

И пошла Лидка-то к бабке, что живёт у нас в деревне и нехорошими делами занимается, попросила её ребёночка вытравить, та это умела. Ну вот и сделала старуха чего-то, не знаю уж и знать не хочу. Да только Лидка кровью вся истекла. Оттого и померла ведь она, Василий. Не сумела я её отговорить да уберечь. И я тоже виновата. Родители то и не знали того. Вот, Василий как оно было. Ну да мне пора, не горюй ты больше времени, живи, Васенька и Лидку прости за всё, что я тебе поведала.

Василий, шатаясь, словно пьяный, вошёл в избу. Не раздеваясь сел на пол и долго ревел, как дитя, рыдая в голос. А после пошёл снова к отцу Мефодию и рассказал всё как есть:

– Как же жить теперь, батюшка?

– Жить, как Бог велел. Людям зла не делать, ближнего прощать, последним делиться. Заповеди они всегда одни были, Васенька. А за Лидию будем мы молиться с тобой, авось смилуется Господь наш Человеколюбец, простит душу заблудшую.

– Отчего ж она мне-то снится? Ведь не любила меня.

– То Господу виднее. Значит ты один, кто можешь ей помочь.

– Я простил её, батюшка, хоть и сердце моё рвётся, но не держу зла. Жалко мне её, и дитя её ни в чём не повинное. Полюбил бы я и дитя это, как своего, коль повинилась бы она передо мною!

– А ты спрашиваешь, отчего она именно к тебе является…

Прошли годы. У Василия подрастали дети, жена ждала четвёртого. Он работал в кузнице, когда вошла к нему нищенка:

– Помоги, мил человек, чем можешь.

– Ступай в избу, там жена моя, она тебя и накормит и с собой чего соберёт.

– Спасибо, мил человек.

Спустя какое-то время она вернулась, держа в руках узелок со снедью, на ней уже было надето не прежнее её рваное рубище, а жёнино платье, хоть и старенькое, но ещё целое и опрятное, жене-то мало было после трёх ребятишек.

– Василий, спасибо тебе за то, что приветил. За добро твоё не оставит Господь ни тебя, ни семью твою. А тем паче за молитвы твои спасибо, помиловал меня Господь.

Василий стоял поражённый, а нищенка подняла голову и улыбнулась ему. То были глаза Лиды.

– Лида? – прошептал Василий.

Но никого уже перед ним не было. Он выбежал из кузницы и огляделся. Далеко, за деревней, на самом горизонте, где золотое поле сливалось с голубой полоской неба шли по тропинке двое – нищенка и мальчик лет десяти.

Страшная ночь на сеновале

На сеновале было прохладно и пахло свежим сеном, вчера только сложили под крышу пахучие, разноцветные охапки трав, впитавшие в себя тепло солнца и аромат бескрайних лугов, что раскинулись за деревней до самого горизонта.

Ребятишки лежали вповалку на сене, пятеро веснушчатых, курносых мордочек, с выгоревшими на солнце белёсыми прядями в вихрах – мальчишки десяти, двенадцати лет. Днём они работали почти наравне со взрослыми и в поле, и в огороде, и на конюшне, а когда опустилась вечерняя прохлада, искупавшись в речке, пришли они на сеновал к Саньке, вместе то веселее, да и жарко в избе, народу полно – крестьянские семьи велики. У Максимки вон в одной избе сразу три зыбки качают, мамка народила Анютку, да у старших сыновей жёны уже народили, вот и качают свекровь, да две снохи одновременно, а уж как реветь примутся разом три младенца, вот тут уж веселье.

А на сеновале у Саньки благодать, тишина да покой. То вон сверчок где-то в углу затрещит под самой крышей, то в лесу филин заухает, лес-то недалёко, вон прямо за околицей, то ветер ночной зашелестит, задувая в щели меж досок и навевая сладкие сны. Хорошо одним словом.

А что в темноте ночью делать как не страшные истории рассказывать? Да ничего, конечно. А уж историй-то мальчишки знают уйму. Кто на что горазд. Вспоминают, что от маменьки иль от тяти слыхали, да и от себя маненько ещё, конечно, добавят, как без того.

– От тяти я слыхал, – это Павлушка голос подал, – Как однажды поехал он на ярмарку, да припозднился, и домой-то уж затемно возвращался. И вот едет он мимо озера, того как раз, где мы с вами рыбачили давеча, и вдруг лошадь-то к-а-а-к встанет, и ни с места! Что делать? Он её и так и сяк понукает, ну ни в какую. И вдруг из-за дерева выходит старичок, такой невысокий, сам с бородой и с посохом, будто за грибами пошёл, это ночью-то! Ну тятя удивился, конечно, что за дед такой, а сам говорит, мол, вот лошадь встала и ни в какую, сам не пойму что это с ней, всегда такая покладистая. А старичок тот хитро так глянул, и отвечает, мол, пока я не разрешу, никуда твоя лошадь не пойдёт.

Тятя тут и смекнул, что старичок непростой. А что, если леший это сам? Только он так подумал, как старичок засмеялся и говорит: «Угадал ты, узнал меня, ну коли так, так езжай себе дальше», и как свистнет, так что у тяти уши заложило. Лошадь сразу с места рванула, так и неслась галопом, пока до избы не донесла. У плетня только встала резко, как вкопанная.

– Это что! Ерунда, – важно начал Мишка, – Вот я вам что расскажу, упадёте. Как-то раз вышел я ночью по нужде. Чего смеётесь-то? Не об этом буду сказывать. Так вот, дело сделал, только в избу хотел обратно пойти, как вижу в бане окошко светится, ровно там есть кто. Мне страшно, но я решил посмотреть, кто это там? А вдруг пожар, вечером-то баня топлена была. Я потихоньку туда, в окошечко заглянул, прежде чем войти, а там… На лавке банница сидит и моется!

– Да ладно тебе заливать – банница! Скажешь тоже. Небось приснилось тебе всё.

– Сам ты приснилось! Щас как дам в нос! Я говорю вам – банница, самая настоящая. Или не знаете, что после двенадцати нельзя в баню ходить? Она на кикимору похожа, тощая такая, волосы косматые до самых пят распустила, рядом на скамейке лоханка стоит и она из неё плещется, поливает на себя ковшом. А потом у меня под ногой ветка хрустнула, она как зыркнет на меня, я как дал дёру. Пока в избу не забежал, не останавливался. Мамке утром рассказал, а она ещё и отругала, что мол нечего было идти.

– А моя бабушка русалку видела на нашей речке, – раздался из темноты голос Саньки, – Пошла бабушка бельё стирать. Всё перестирала, полощет уже, как слышит всплеск такой в камышах, ну словно как рыба плещется, только больно большая, да так сильно по воде ударила, что бабушка от неожиданности и половик-то в воду уронила, ну расстроилась, конечно, плюнула даже. А из реки вдруг рука показалась и половичок тот ей протягивает. Бабушка испужалась, закричала, а из воды как вынырнет девушка, волосы длинные, а вместо ног-то хвост! Захохотала она над бабушкой, что та струсила, бросила половик на мостки, а сама хвостом махнула, и в воду ушла. Там глубина у мостков знаешь какая, у-у-у! И река в том месте широкая, вон пароходы даже по ней ходят.

– Слышите, чего расскажу, только никому чтоб ни слова, – зашептал Митька, – Сестра моя старшая, Валя, с подружками гадали на суженого. Ну это на святках было-то ещё, в том году. И вот подруге ейной, Маше, увиделось в зеркале, что жених у ней будет рыжий да усатый. А Маша рыжих терпеть не может. Девки и давай хохотать над ней, а та ревёт, мол не пойду за рыжего. И нарочно гулять с Семеном начала, тот за ней зайдёт вечером, и ходют они по деревне, бродют, на вечорках с ним тоже. А потом что было, помните? Федька рыжий из соседнего села Машу-то и выкрал! Как Семён её провожать пошёл с вечорок, так откуда не возьмись, Федька из кустов, да как даст тому в лоб, а Машку в охапку, да на коня! Они втроём тогда с друзьями были, те его наготове ждали. И чего? Свадьбу же сыграли, Машка довольнющая живёт, с Федьки глаз не сводит, уже ребёнка вон народили. А говорила – не пойду за рыжего, не люблю рыжих… О, как! От судьбы-то не убежишь.

Мальчишки захихикали над взрослой темой. Дома-то им, глядишь, уже и подзатыльника бы отвесили за такие обсуждения, а тут, вот приволье, никто не слышит.

В темноте раздался глубокий тяжёлый вздох.

– Эй, Мишка, не сопи, как лошадь!

– Я и не соплю.

– Ну а кто тогда сопит, ежели не ты?

– Да откудова мне знать?!

В наступившей тишине снова раздался тяжёлый протяжный вздох.

– Мамочки, ребята, кто это там в углу? – испуганно прошептал Митька.

Мальчишки уставились в угол. Оттуда смотрели в ответ два круглых блестящих глаза жёлтого цвета. Мальчишки вновь зашептались :

– Ребята, а вдруг это дух какой?

– Вот ещё, никакой не дух.

– А кто тогда?

– А что, если это бабка Нюра? Про неё все говорят, что она ведьма. Надо тихонько уходить отсюда.

– Я боюсь, а ну как прыгнет и глотку разорвёт?

– Дурак ты, – шёпот в ответ, – Если тут сидеть, то точно разорвёт.

– А давайте бросим чем нибудь, а потом вместе сразу и побежим?

– А давайте мы этого духа поймаем? Вот потом все обзавидуются.

– Ну и лови сам.

– Ну и словлю, – Санька снял рубаху и ползком пополз в угол, откуда не мигая таращились два жёлтых глаза.

Санька подобрался почти вплотную. Секунда. Прыжок. Вопли. Звуки борьбы. Тяжёлое дыхание Сашки. Завывания духа. И вот последний трепыхается в Санькиной рубахе.

– Ребята, бежим во двор, смотреть!

Кубарем мальчишки скатились по сену и вывалились стайкой во двор.

– Тише вы, не лапайте, удерет!

Санька потихоньку отогнул край рубахи. Оттуда высунулась когтистая лапа и больно царапнула по руке.

– Гад! Царапается!

– Да тише ты, открывай потихоньку!

Санька приоткрыл чуть больше и тут мальчишки захохотали во весь голос.

– Хорош дух!

– И главное тоже рыжий!

– Вот умора!

– Да отпускай уже его на волю, пока не задохся!

Санька разжал руки и на траву упал с мяканьем жирный рыжий Васька – соседский кот с зелёными глазами. Он, завывая, помчался, что есть духу, прочь, волоча на задней лапе прицепившуюся Санькину рубаху.

– Рубаху-то верни, дух!

Но бедный перепуганный кот удирал сквозь заросли картошки, не оборачиваясь назад, и даже не думая возвращать Санькины облачения.

Мальчишки всё никак не могли успокоиться и хохотали до тех пор, пока на крыльцо не вышел Санькин отец и не ругнулся на них, что, мол, скоро уж светать начнёт, а вы сорванцы ещё и не ложились.

– Неугомонные! Вот я ужо вам покажу ночёвки на сеновале! – замахнулся он на них метлой, стоявшей на крыльце.

Тогда только мальчишки утихли и полезли наверх спать.

Через несколько минут все уже мирно сопели, а на задках огорода, в зарослях картофеля, вылизывал потрёпанную шерстку толстый рыжий Василий, недовольно мурча, время от времени.

Аннушкин колодец

– Ох, Ниночка, это тебе надо к Аннушкиному колодцу сходить. Может она тебе поможет. Тут ведь дело-то какое непростое.

Нина сидела, задумавшись, и теребила сорванный стебелёк, не зная куда деть свои руки.

Три девушки расположились под раскидистым кустом сирени, благоухавшей в этот тёплый майский вечер. Сирень в деревне была почти в каждом палисаднике и потому казалось, что сам воздух дрожит сиреневым ароматным облачком, окутывая дома и они парят в невесомости над землёю.

Но в это безмятежное, казалось бы, время, неспокойно было на сердце у Нины. И ещё в одном доме, да вон он стоит – крашеный жёлтой краской, с синими резными наличниками. Там живут родители Владимира, жениха Нины. Он отслужил в армии уже два года, должен был вернуться в апреле, а осенью забросили их в Афганистан, там сейчас шла война. Поначалу письма шли исправно, но с марта прекратились. Ни родителям, ни Нине нет ни единой строчки. То она к ним бежит, то мать Владимира к ней, и у каждой один только вопрос:

– Нет ли письма?

Обращались родители в районный военкомат. Говорят – сделан запрос, ждите, не паникуйте. А как же не паниковать, когда в ответ ничего. Хоть бы какую весточку послал. Залегла на сердце чёрная тоска.

По ночам, пока никто не видит, комсомолка Ниночка доставала из-под уголка матраса икону Спасителя, оставшуюся ещё от прабабушки, и омывая образ слезами, целовала его и припадала к нему горячим лбом, молясь как умела о своём ненаглядном. И о всех воинах советских тоже. Чтобы вернулись живыми домой, чтобы закончилась скорее война где-то там, в далёкой афганской земле.

Каждый день тянулся как год, а неделя как вечность. С фотокарточки, стоявшей на комоде у кровати, смотрел на Нину высокий, статный Владимир, голубоглазый, с лихой чёлкой набок. Он смеялся, а Нина плакала. С Вовкой они вместе выросли. Он был старше её на год. Но из-за своего маленького роста Ниночка выглядела куда младше своих лет. Когда они учились в школе, то Вовка дразнил её Кнопкой. Ох и злилась она на него за это! Но несмотря на свой рост, в обиду себя девчонка не давала, догонит, бывало, Вовку-семиклассника и треснет ему портфелем по башке, чтоб не повадно было дразниться.

И когда это произошло сами они и не заметили, когда вдруг Вовка начал таскать Нине до дома тот самый злополучный портфель, который столько раз опускался на его многострадальную вихрастую голову. И когда Нина стала вдруг краснеть, если Вовка рассказывал ей какую огромную щуку он поймал в воскресенье на запруде или изображал то, как смешно физрук показывал им новое упражнение на уроке. Нина хохотала до слёз.

Хотя нет, помнит Нина, конечно же, всё помнит. Влюбились они друг в друга, когда Вовка учился в десятом, а Нина в девятом. Два года они считались парой, хотя даже ни разу не поцеловались. Как-то стыдно что ли было. А сразу после выпускного пришла Вовке повестка в армию. На проводах Нина сидела с ним рядом за столом и все называли её Вовкиной невестой, она ужасно смущалась, краснела и терялась, не зная, что ответить на шутки собравшихся.

А когда шумное застолье было в разгаре, Вовка взял её за руку, и они вышли на улицу прогуляться. Дойдя до окраины, Вовка вдруг остановился, развернул Нину лицом к себе и приник к её губам в долгом поцелуе.

– Смотри, Кнопка, дождись меня. Слышишь? Чтоб ни с кем не гуляла в этом своём городе, пока меня не будет.

Нина уткнулась лицом в его плечо и молча кивала, не смея поднять глаз. Это был первый в её жизни поцелуй.

Наутро Вовка уехал.

Прошло лето. Нина поступила в медицинское училище в городе, на выходные приезжала в деревню к родителям и исправно два-три раза в неделю писала Вовке письма в армию. Слово «люблю» никто из них не произносил, словно не осмеливаясь умалить его смысл, развеять его святость. Берегли до встречи.

И вот уже два месяца как нет писем от её солдата. Что такое два месяца для того, кто ждёт? Вечность. Белый свет не мил. В газетах сводки. Передачи по телевизору. Всё с виду там благополучно. Да только дед, прошедший Великую Отечественную покрякивал, слушая новости.

– Врут, – думала про себя Нина и сердечко её сжималось от горя и страха.

И вот сейчас сидела Нина с подружками под кустами сирени и подружка детства Катя велела ей идти к Аннушкиному колодцу, мол, обратись к ней за помощью. Вероника, однокурсница Нины, которую она пригласила к себе погостить на каникулы, спросила:

– А что это за Аннушкин колодец?

Вероника была городская, к тому же тоже комсомолка, и ей показалось удивительным предложение Кати просить помощи у какого-то неведомого колодца.

– Когда шла Великая Отечественная Война, – помолчав начала свой рассказ Катерина, – То в нашу деревню пришли немцы. Они заняли несколько домов, выгнав из них наших жителей. Начали творить беспредел, вели себя как вздумается. А кого бояться? В деревне одни старики, дети, да женщины. Что надо отберут, кого надо изобьют. И вот приглянулась одному из них девушка наша, Аннушкой её звали. Стал он к ней приставать, как на улице увидит. Она отбивается, убегает. Старалась на глаза ему не показываться, стороной обходить. Да только где в деревне спрячешься.

Как-то раз устроили немцы попойку в одной избе. И как напился тот гад, то пошёл к дому Аннушки, выволок её на улицу за волосы в чём была она, в исподнем. Мать кричит, отбить хочет дочку, да тот её очередью автоматной прошил прямо на глазах у детей. Народ на улицу выскочил. А всем боязно. А тот гад Аннушке говорит или со мной будешь или всех перестреляю. А младшие-то её ревут в голос. Глянула сестра на них молча, зубы только стиснула и кивнула тому гаду. Он заржал и её в кусты поволок. Надругался он над ней… А как сделал своё дело, то забил он её до смерти прикладом и тело в колодец скинул, что рядом стоял. Потом в избу к детям вернулся и всех перестрелял. Мол будете знать, как нам отказывать.

Вернулся он к своим. А тут немцам и докладывают, что наши идут, уже на подступах к деревне. Те и подожгли дома, да стали отходить поспешно. Люди мечутся, паника кругом. Тушат огонь. И вдруг ливень полил, такой что стеной, вмиг пламя потухло. А с неба льются и льются потоки воды, словно небо прорвало. А люди-то и сказали, мол это Аннушка плачет. Немцы те, кстати, не ушли далеко, в болоте потопли.

Когда позже стали тело Аннушки искать – не нашли его в колодце. Семью её похоронили. А отец-то их на фронте погиб. И с той поры стали люди Аннушку видеть порой. Сидит она у сруба колодца того и плачет. Но никто не боялся тех видений, наоборот жалели все её и всегда в молитвах своих всю семью ту поминали. А как потом уж сложилось, что начали люди к тому колодцу с просьбами ходить, не знаю. Но говорят, помогает Аннушка тем, у кого сердце чистое. Вот и говорю я нашей Ниночке – сходила бы и ты к тому колодцу!

Девчонки ещё посидели и пошли по домам. Как только Вероника и все домашние ночью уснули, выбралась Нина на цыпочках из дома и пошла к тому колодцу. Ночь тёмная выдалась, но тихая. Пришла девушка на место, села у колодца, рукой его погладила.

– Аннушка, – говорит, – Здравствуй!

Самой и боязно немного, но и сил больше нет эту муку терпеть.

И разрыдалась она и всю боль свою рассказала тут. А когда все слёзы выплакала, да рыдания стихли, поднялась она с земли и говорит:

– Ты прости меня, Аннушка, что тебя побеспокоила. Помоги нам, родненькая. Лишь бы Вовка наш живым вернулся. Упроси Господа, мученица светлая…

Когда отошла Нина уже на приличное расстояние от колодца, вдруг ветер поднялся, листвой зашелестел, тучи на небе разогнал, и выглянула яркая луна. Оглянулась Нина назад, а у колодца девушка молодая стоит, до того красивая, глаз не отвести и улыбаясь, кивает Ниночке головой.

Испугалась Нина, и бросилась домой что есть духу.

А через три дня постучали в окно на рассвете. Выглянула Нина, а там… Бог ты мой! Вовка стоит! Выбежала она на крыльцо, глазам своим не верит, бросилась к солдату, плачет:

– Вовка! Вовка! Любимый мой, ненаглядный! Где же ты был? Мы ж извелись все!!

– Ну что, Кнопка, платье-то себе свадебное выбрала?

– Да что ты всё шутишь! Даже сейчас.

– Какие шутки? Я два года этого момента ждал. Выходи за меня, Нина моя!

Ох, и весёлая свадьба была, я вам скажу. Вся деревня гуляла. Вовка ещё выше стал, в плечах косая сажень, усы отрастил пшеничные. А через год дочка у них родилась. Аннушкой назвали.

Танюшкин луг

– Бабуль, – канючила Танюшка, – Ну когда уже мы закончим?

Сегодня с раннего утра они с бабушкой окучивали в огороде картошку. Вот уж и солнце поднялось довольно высоко, а впереди были ещё нескончаемые ряды картофельных джунглей.

– Скоро, – ответила бабушка, – Погодь маненько. Вот рядок последний пройду и пойдём в избу, отдыхать.

Солнце палило немилосердно, на небе ни облачка, Танюшке хотелось на речку, но бабушка говорила, что прежде всего работа, а уж потом удовольствия.

– Уф, не могу больше, – сказала Танюшка и села прямо на ботву.

– Ишшо чего, всю картоху помнёшь гузкой своею, – прикрикнула бабушка на внучку, – Иди уж в избу пока, чаю приготовь, а я сейчас приду.

В избе было прохладно, ветер, задувавший в окошки, развевал белоснежные занавески и приятно освежал. Лениво жужжала муха где-то под потолком. Танюшка поставила чайник на плиту – бабуля всегда пила только горячий, даже в жару. Холодный чай она не признавала, называла его помоями. Таня приготовила на стол блюдца и чашки, достала со шкафа бублики с сахаром. В сенях послышалась возня.

– Бабуля идёт, – подумалось девочке.

Но в избу вошёл вдруг незнакомый мужчина. Танюшка оробела.

– Здравствуйте, – сказала она негромко, – А бабуля в огороде. Сейчас я её позову.

– А я к тебе приехал, Таня, – ответил мужчина.

Девочка замерла с широко распахнутыми глазами и… проснулась.

Проснулась в постели, в их с отцом квартире, посреди большого шумного города.

– Снова бабушка снилась – подумала она, – Надо в храм зайти, записку подать о упокоении, свечи поставить. К чему бы это бабуля приснилась? Может предупредить нас с отцом о чём то хочет?

Девушка начала собираться на работу, а из головы не шёл увиденный сон, душу щемила тоска, как хотелось бы вернуться сейчас туда на двадцать лет назад, в бабушкину избу, пробежаться по лугу – Танюшкин луг, называла его бабуля.

Он раскинулся прямо перед домом, бабушкина изба стояла на отшибе от остальных и как бы на пригорке. Широкий луг, который в детстве казался маленькой Танюшке и вовсе бескрайним, качался белыми пушистыми волнами под полуденным солнцем – это цвели одуванчики. Точнее уже отцвели. И сейчас стояли белыми волшебными шарами, покачиваясь от малейшего дуновения ветерка на своих тоненьких зелёных ножках. Таня разбегалась от самых ворот и с громкими криками неслась по лугу, пугая бабушкину козу Маньку, что паслась тут же, а в воздух летели-летели белые парашютики, и впереди было всё лето.

Как раз в одно такое лето и появился в её жизни отец. Совсем нежданно и негаданно.

Мать Тани умерла при родах. А отца никто не знал. Так и не призналась она никому до самой смерти, даже родной матери. Училась она в городе на швею. Видимо парень обманул её, бросил, тогда это был позор, да ещё в деревне. Но мудрая бабушка, потерявшая к тому времени мужа на фронте, к счастью, приняла дочь. Не выгнала, не отправила на аборт, а напротив ещё и закрывала рты любопытным деревенским бабам, говоря, что муж у Надежды (дочери) есть, он военный, отправили его по службе в Забайкалье, а дочка на сносях, вот и осталась пока поближе к матери, чтоб было кому помочь с младенцем после родов. Деревенские сплетницы шушукались за спиной, конечно, но в глаза волевой и строгой бабушке сказать свои гадости не смели.

А потом начались преждевременные роды, всё-таки из-за стыда и отчаяния не выдержало сердце Надежды, не доносила она до срока своё дитя. Пока довезли до города, пока то да сё, начали операцию, ребёнка-то успели достать, а вот сердце Надежды остановилось. Не спасли.

Ещё глубже залегли морщины на бабушкином лице. Да не сломить её, крепко было дерево её жизни, закалённое горем. Взяла она внучку на воспитание. С первых дней жизни выходила и выкормила, козьим молоком выпаивала и выросла Танюшка всем на зависть – ладненькая, округлая, глазки ясные, косички русые торчат в стороны, попрыгушка да хохотушка.

Когда пришёл в их избу в жаркий летний полдень отец ей уже исполнилось шесть лет. Отец с бабушкой долго сидели в тот день и о чём-то говорили. Бабушка сначала была строгая и даже злая, а потом долго плакала и достала из шкафа старые фотографии, где Танюшкина мама молодая, когда ещё жива была и те, где сама Таня маленькая. Отец долго разглядывал фотографии, видно было, что ему тяжело и горько. Может это было позднее раскаяние?

Таня сидела в углу и играла своими куклами, из разговора бабули с отцом она мало что поняла. Уже когда она подросла, и было ей лет пятнадцать, отец усадил её однажды рядом с собой и поведал ей их с мамой историю. Банальную, как и тысячи других, и в то же время неповторимую, как каждая из них…

Да что теперь осуждать и рассуждать? Что было, того не вернёшь, а дочка Танюшка вот она, перед ним стоит – отцова копия, и цвет глаз, и линия подбородка, и ямочки на щеках, даже выражение лица отцово. Долго думали они с бабушкой и решали, как с Танюшкой быть.

– Одна я, Юра, осталась, нет у меня никого кроме внучки. Оставь ты её мне пока, тут и приволье и природа, а сам приезжай с городу, когда пожелаешь, мы тебе рады будем. Тут и школа ведь у нас есть и деревня немаленькая. Пусть растёт девчонка на свежем воздухе. А уж потом сама решит как ей быть, как взрослой станет.

Так и сделали. Отец приезжал постоянно, на каждые выходные. Помогал бабушке по хозяйству, матерью её стал называть, сам-то он был детдомовский, квартиру ему дали в городе однокомнатную, на стройке работал сварщиком, деньги хорошие получал. А вот так и не женился всю жизнь. Бобылем и прожил. Отчего так, Танюшка никогда не спрашивала. Бывает в жизни и такое, все судьбы разные, нет двух одинаковых и сердце у каждого своё – одному через неделю милая надоест, а другой и мёртвой будет верность хранить. Не Тане отца с матерью судить.

Приезжал отец всегда с подарками, с Таней крепко сдружился, вместе они и с горы зимой катались и снеговиков лепили, и поделки всякие делали, деревенские приумолкли. То бабушка с Танюшкой к нему поедут в город, то он к ним.

Как подросла Таня, стала на все каникулы к отцу уезжать, а после школы и совсем перебралась к отцу в город. Поступила в медицинский университет, захотела стать врачом, чтобы жизни спасать, в память о маме своей. Когда училась на третьем курсе не стало бабушки. Похоронили её в родной деревне. А дом не стали продавать, на выходные туда ездили, ведь там в каждой досочке душа жила, живой дом-то.

Отучилась Таня, работать пошла. Квартиру свою отец давно уже разменял на двухкомнатную, чтобы Таня могла жить в своей комнате. И завещание на дочь оформил. Танюшка бывало говорит ему:

– Папа, да что ж ты! Ещё жить да жить. Вот поженимся мы с Толиком, внуков няньчить станешь.

Однако не пришлось. Заболел отец. Татьяна его срочно к своим коллегам повела. А там рак лёгкого. До последнего момента скрывалась коварная болезнь, не давая о себе знать. А когда появились симптомы, поставили отцу четвертую стадию. Как же плакала Танюшка, как корила себя, что отца не уберегла. А ещё доктор! Хотела даже бросить она свою профессию, недостойной себя считала белого халата. Но отец вмешался :

– Не дури, дочка, нет тут твоей вины. Это я по грехам своим ответ несу.

– Папа, да какие грехи у тебя!, – плакала Танюшка, – Да ты за свою жизнь и мухи не обидел.

– Значит есть за что, дочка, Богу-то виднее. А ты позвала бы мне священника. В церковь-то я всю жизнь не ходил, поздно и начинать, наверное, а всё ж не хочется с собой тяжесть грехов-то уносить. Не осилю боюсь ноши. Чувствую мне недолго осталось, позови, Танюшка. Исповедоваться хочу.

Отец и правда уже не вставал. Почти не ел. Ужасные боли выматывали его. И Таня, не откладывая в долгий ящик, привела домой батюшку. Он прошёл к отцу в комнату и в квартире сразу запахло ладаном и ещё чем-то непередаваемым и таинственным, словно батюшка в его облачении был частицей другого мира – неведомого, далёкого, того, где живёт любовь и свет и где пребывают упокоенные души.

Нет, Таня вовсе не собиралась подслушивать. Она была прекрасно воспитана и осознавала, что подобное поведение мерзко. Так произошло само собой. Отец говорил слишком громко, почему-то так ему было легче, не так больно. Таня подумала, что ей надо было уйти на время из квартиры, но теперь было уже поздно. Невольно она услышала нечто такое, что теперь уже не в силах была оторваться и замерла посреди комнаты, прижав пальцы к губам.

Из-за стены шёл гулкий голос отца:

– Не любил он её никогда батюшка. Так, поиграться хотел. Надежда-то ведь была красавица! Мы в одной компании были, дружили. А где уж она с ним познакомилась, не знаю, он не наш брат был, из богатой семьи. А она, глупая, не поняла что он просто маменькин сынок, не разглядела… После того, как он узнал о её беременности, родители его сразу отправили куда-то к их дядьке на север, чтоб даже не нашла его Надежда. А ему что, и горя нет, и там девок портил. Да только долго-то не прогулял, убили его там, на севере, в пьяной драке. К жене чьей-то, говорят, начал ходить. А я что?… Я Надежду без ума любил. Но сердцу не прикажешь, не приглянулся я ей. А потом и вовсе она уехала на родину, в деревню. А я всё равно о ней узнавал, что да как, через знакомых. Потом и передали мне – умерла, мол, Надежда при родах.

Отец замолчал и Татьяна слышала, как горько плачет взрослый больной мужчина.

– Ну а дальше что? Сам не знаю как мне это в голову пришло, батюшка, не шла у меня Надежда из головы. Знал я, что дочь у неё осталась, что воспитывает её бабушка, легко ли ей? Одна. Старая уже. Да и девчонку небось безотцовщиной дразнят. И меня осенило. А я тогда на стройке работал уже, получал неплохо. Квартиру дало мне государство, спасибо.

Приехал я к ним летом. Думал, если не прокатит, то хоть буду знать, что попытался. А как в избу-то вошёл, да Танюшку увидел – обомлел. Она копия моя! Как такое на свете бывает, а? Прости меня, Господи… Обманул я их, батюшка, обманул. Но ведь из любви я это сделал. И до сих пор я Надежду люблю. Не хочу я Танюшке открывать правду, даже сейчас, хоть и надо бы наверное, грех на мне. Вырастил я её как родную. И бабушку как мать родную любил. И жизнь я, батюшка, счастливую прожил. Прости ты меня, Господи, за мой грех, за обман мой…

Отец плакал. Плакала и Танюшка за стеной. Не о вскрывшемся обмане. А о человеке с большим сердцем, о настоящем отце, который стал для неё ближе, чем родной по крови. А вот сейчас он уходил и уносил с собой свою любовь к ней, свою нескончаемую доброту и заботу, и никогда не услышит она больше его ласковое «Танюшка», не прибежит домой с работы, взахлёб рассказывая о том, как прошёл её день, ведь некому будет больше слушать её, подперев кулаком щеку, и улыбаться, глядя на то, как искренне она возмущается тому, что Иванова из пятой палаты совсем не слушается врачей. Нет, она ни за что на свете не выдаст отцу, что нечаянно подслушала его признание, он заслужил того, чтобы уйти спокойно и достойно, не тревожась о ней.

После ухода священника отец заметно успокоился и лежал торжественный и тихий. Они немного поговорили с Танюшкой, вспоминая прошлое, а потом она долго сидела с ним рядом, держа его руку в своей и поглаживая твёрдую и сухую отцову ладонь, пока он не уснул.

Ночью отца не стало. Он ушёл во сне мирно и неслышно, сделав последний вздох.

После похорон Танюшка взяла отпуск и поехала в деревню, в бабушкин дом. На лугу цвели одуванчики, как и в то жаркое лето, когда в избу впервые вошёл отец.

Живи, братишка, за себя и за нас

I

Андрей, Владислав и Илья были с одного призыва. Познакомились они ещё на сборном пункте, где просидели четыре дня в ожидании «покупателя». Время тянулось, как резина. Днём было всё же чем заняться: прошли очередной медосмотр, беседу с офицерами, собирались в актовом зале на просмотры фильма, да и просто знакомились между собой, проводились первые попытки обучения строевому шагу. И, наконец, на пятый день пребывания в распределителе выехали с командой рано утром в воинскую часть, где им предстояло в течении ближайших шести месяцев проходить начальную военную подготовку.

Прибыли на место, потекли суровые армейские будни: подъём, зарядка, осмотр, построение на плацу, строевая подготовка, лекции, хозработы, наряды и прочие прелести солдатского быта.

Шли дни, крепла мужская дружба. Все трое, и Андрей, и Влад, и Илья были высокого и крепкого телосложения, имели отличные данные по физподготовке, а кроме того обладали простым и добрым характером. Так и сошлись.

По вечерам, когда выделяли час на свободное время и личные дела, рассказывали друг другу о себе, о своей жизни, кто чем жил на гражданке, о чём мечтал.

Андрей, темноволосый, кареглазый и высокий, вырос в неполной семье, без отца. У матери их было двое – десятилетий Андрюшка и пятилетняя Сонька, когда отец встретил «любовь всей своей жизни», наглую горластую Файку с пергидрольными волосами. Она работала парикмахершей недалеко от их дома. Где уж они пересеклись с отцом Бог весть, но сманила она его тем, что отец слаб был на выпивку, а Файка не запрещала ему пить, да и сама прикладывалась к бутылке больше его. Так и спились.

Отец замёрз в сугробе зимним вечером, не дойдя до их с Файкой комнаты в коммуналке, а её саму убил позже кто-то из собутыльников, нашли её с пробитой головой среди груды бутылок в вонючей прокуренной комнатушке.

Мать тянула детей одна, как могла. Днём работала воспитателем в детском саду, а по ночам там же – сторожем. Дома была через ночь. Андрюшка с Соней рано стали самостоятельными, пришлось. Могли сами и сготовить, и в магазин за хлебом сбегать, и дома прибрать.

В двенадцать Андрей пошёл в боксёрский зал, стал заниматься боксом, тренер звал его в большой спорт, пророча великое будущее, однако нужно было помогать матери и Андрей отказался заниматься усиленнее, а по вечерам стал разгружать машины в продуктовом, тайком от матери, за это платили немного, но и то хватало на школьные завтраки сестрёнке и себе.

Парень обожал читать – Достоевский, Пушкин, Гоголь, Толстой – всю классику от корки до корки, потом взялся за современников. Да только времени на книги не оставалось, читал урывками, отрывая время от ночного сна.

Закончил девять классов, пошёл в ПТУ, на механика в родном городе. В восемнадцать повестка и армия.

Илья был родом из деревни. Там родился, там вырос, оттуда и в армию забрали.

Рос в дружной, большой семье, состоящей из отца, матери и шести младших братьев и сестренок! Отец работал трактористом, мать на ФАПе санитарочкой, дети кто в школе, кто в садике.

– И как мать со всеми управляется? – смеялись Влад с Андреем.

– Кого пожалеет, кому подзатыльника отвесит – добродушно улыбался в ответ веснушчатый, рыжий великан Илюха.

Влад с Андреем хохотали ещё громче, представляя как можно отвешивать подзатыльники такому детине.

– Чего ржёте? – и сам смеялся Илья – Мать хоть и росточком мне по пояс, а уж как веник схватит, да начнёт лупить, даже мне страшно становится. Она у нас ух какая, спуску не даёт. Не забалуешь у неё.

И видно было с какой любовью говорил этот парень о своей маленькой, хрупкой маме, что ждёт его где-то там, в далёкой ростовской деревне.

Кроме того, Илюха был единственным в компании, у кого осталась дома девушка. Она писала ему нежные, длинные письма, и Илья, получив очередное, ещё дня три ходил сияя, как начищенный медный таз. Лицо его, покрытое веснушками, и вправду было как ясное солнышко. И пацаны ему по доброму завидовали, что есть у него та, которая любит, пишет и ждёт.

Влад был младшим в семье. Старший брат отслужил в ВДВ, теперь уже был женат и успел подарить родителям двоих внуков. Родители Влада трудились на заводе. Скоро уже должны были выйти на пенсию.

От завода дали им в своё время двухкомнатную квартирку, где они и жили по сей день. Влад с детства увлекался моделированием, постоянно что-то мастерил, клеил и вытачивал. На полках и шкафу в его комнате стояли собственноручно изготовленные модели самолётов, танков, машин.

В школе Влад учился не на отлично, но и не ходил в последних рядах. Ему скорее было лень зубрить, он учился именно с душой. А душа, как известно штука тонкая. За один урок Влад мог получить одновременно и двойку и пятёрку. Учителя разводили руками: «Такой способный мальчишка, но ему скучно учиться!»

Зато физкультура была для Влада уроком, по которому оценка у него была лишь отлично. Он даже играл за волейбольную сборную школы и их команда одержала немало побед. «Орлы!» радовался физрук, по-отечески обнимая своих мальчишек.

В армию Влада забрали тоже со школьной скамьи. Восемнадцать ему исполнилось зимой.

Шли армейские будни. Вот и наступил торжественный день присяги.

В назначенный день весь личный состав части выстроился на плацу в парадной форме. Приехали родные, сейчас они стояли в стороне, матери утирали слёзы, глядя на своих повзрослевших резко сыновей, отцы с гордостью качали головами, переговариваясь между собою.

На ветру развевался Государственный флаг Российской Федерации. Вынесли Боевое знамя части. Заиграл оркестр.

Новобранцы с автоматами стояли в первой шеренге.

Командир части произнёс торжественную речь и напутственные слова солдатам.

Один за другим они выходили вперёд и, держа наперевес автомат, давали клятву верности своей Отчизне:

– Я, Куликов Андрей Викторович, торжественно присягаю на верность своему Отечеству – Российской Федерации. Клянусь свято соблюдать Конституцию Российской Федерации, строго выполнять требования воинских уставов, приказы командиров и начальников. Клянусь достойно исполнять воинский долг, мужественно защищать свободу, независимость и конституционный строй России, народ и Отечество.

Солнце блестело, отражаясь на инструментах музыкантов, на небе не было ни облачка, и тут внезапно, после того, как присягнул последний новобранец, грянул гром и полил ливень. Небо в считанные минуты затянуло тяжёлыми, грозовыми тучами. По лицам солдат, выстроенных в шеренгу, стекали потоки воды, взор их был устремлен в одну точку, они стояли неподвижно, не вытирая мокрых лиц, и было что-то жуткое в этом зрелище, словно это были застывшие манекены, а не живые люди.

– Не к добру это, – вдруг сказала чья-то старенькая бабушка, приехавшая к внуку на торжество и перекрестила сухонькой, тонкой рукой строй молодых мальчишек.

В конце декабря был объявлен приказ: наша рота направляется на территорию Чеченской Республики для выполнения боевого долга.

На дворе стоял 1995 год.

Выезжали рано утром. Пацаны молчали, вмиг ставшие серьёзнее и словно старше на несколько лет. Андрей, Илья и Влад дали клятву стоять друг за друга до последнего и быть вместе.

Чечня встретила неласково. Тут нас не ждали. Разрушенные здания, обломки домов, дымящиеся руины, чёрные провалы окон, бронетехника на улицах города и жители – испуганные, потерянные, смотрящие кто с надеждой, кто с ненавистью.

Война…

Она досталась дедам – в Великой Отечественной, отцам – в Афганистане, а теперь вот выпала и нам.

Здравствуй, Чечня!

II

– Первый, первый, как слышно?

****

– Вас понял! Выполняем приказ.

****

– Андрюха, я прикрою!

****

– Слушай мою команду, бойцы!

****

– Командир ранен! Передай по рации. Как понял??!

****

– Илюха, братишка, где Влад?!

****

– Илюха-а-а, вставай, братишка, вставай!!!! Илья-а-а!!

****

– С. ка, они повсюду, эти чехи!

****

– Пацаны, нас пятеро осталось.

Из доклада вышестоящему командованию:

Колонна нарвалась на засаду боевиков в ущелье. Бой длился восемь часов. Силы были неравны. Наши потери составили восемнадцать человек ранеными и десять убитыми. Оставшихся в живых – пять человек.

III

Июнь оголтело звенел, шумел, носился на самокатах, прыгал на скакалках, гонял мячи, цвёл буйством красок на клумбах, когда на перрон вокзала вышел из поезда человек в солдатской форме, возраст которого сложно было бы определить вот так сразу. На висках белела седина, у глаз залегла паутинка морщин, суровый взгляд и резкость скул. Ему можно было бы дать и двадцать и сорок пять. Это был Андрей.

Он возвращался домой, к матери и сестрёнке, вместе с ним переживших в своих сердцах ужасы войны.

Почему говорят, что чеченский синдром он только у тех, кто там был? Не-е-ет. Нет, скажу я вам!! Этот синдром он у каждого, кто мучительно ждал, в тревоге прослушивая каждый блок новостей, кто не спал ночами, кто улыбался окружающим, в то время, как сердце было в клочья, он у тех, чьи головы поседели раньше времени, он у тех, кто плакал, глядя, как кричит ночами муж или отец, потому что ему снова и снова снятся эти пацаны, этот бой, этот ад, пропитанный гарью и кровью. А ещё чеченский синдром навсегда сожрал тех, кто не дождался с той войны своих близких.

Такими были теперь родители Влада и Ильи. Нет больше рыжеволосого солнышка – косая сажень в плечах. Нет волейболиста Влада, рассудительного и умного. Только Андрей возвращался сейчас домой.

IV

Стоял декабрь 2005 года. На носу Новый год. Андрей спешил домой к жене и сыну, когда из подворотни вышли двое.

– Эй, мужик, закурить не найдётся?

Андрей потянулся за пачкой, и тут в грудь ему прилетел удар ногой. В тот же момент Андрей сделал выпад и нанёс ответный. Боевая подготовка и служба в Чечне не забылись, да и занятия боксом дали свой результат. Андрей раскидал обоих, когда внезапно напали сзади, острая боль пронзила насквозь.

– Ножевое, – пронеслось в голове.

Оказалось, что эти двое были не одни. В глазах потемнело, по спине потекло что-то липкое и горячее.

– Кровь, – понял Андрей, – Ну держитесь, сволочи!

Их было пятеро.

Андрей держался до последнего, но силы покидали его. Внезапно земля стала уходить из-под ног. Он рухнул в снег.

– Сын с Аринкой плакать будут, – последнее что промелькнула в его голове.

Сквозь туман он увидел, как с другой стороны арки, в свете фонаря появились словно из ниоткуда два силуэта. Подонки, увидев их, собрались было бежать, но не тут то было. Резкие и точные удары уложили всех, спасителя связали руки подонкам за спиной их же собственными ремнями и шарфами, а затем подошли к Андрею.

– Мужики, – через боль прохрипел он, глядя на них – Спасибо вам! Вы мне жизнь спасли.

– Своих не бросаем! Клятву ж давали, а клятвы надо держать, братишка! – послышался в ответ улыбчивый голос.

Слишком знакомый и родной, чтобы ошибиться…

– Господи… – в изумление прошептал Андрей, – Илюха, Влад, пацаны, вы?!

В ответ прозвучал голос Влада:

– Сейчас сюда женщина зайдёт, она и скорую вызовет. Ты будешь жить, братишка. Живи. За себя и за нас живи. Однажды встретимся. А пока прощай. Нам пора.

Два силуэта таяли в свете фонаря, растворяясь и осыпаясь снежинками, блестящими и кружащимися в танце зимы.

Через секунды в арке показалась женщина, она вскрикнула и тут же принялась звонить в милицию и скорую помощь. Через десять минут машины уже забирали свору недочеловеков, валяющихся кучей на снегу.

А скорая, включив сирену, увозила Андрея. Мужчина, лежащий на носилках, прикрыл рукой глаза. Он не хотел, чтобы медики видели его слёзы, катящиеся градом. И лишь его частое дыхание выдавало рвущиеся наружу рыдания, которые он отчаянно пытался сдержать.

Над миром наступала новогодняя ночь.

А завтра было Рождество

– Завтра Рождество, – задумчиво проговорила мама, глядя на окно, за которым кружились лёгкие пушистые снежинки и ложась на стекло, заглядывали в комнату, – Слышишь, Санька, завтра Рождество, я тебе подарок приготовила, свитер связала, какой ты хотел – бежевый, крупной вязки. Ой, вот и проболталась раньше времени, ну да ладно, что с нас женщин взять, болтушки – одно слово.

Мама ласково погладила сына по ладони. От руки его тянулась трубка капельницы, к пальцу был присоединён оксиметр, лицо казалось абсолютно белым, под цвет бинтов, которыми были перевязаны голова и грудь. Рядом с кроватью мерно гудели приборы. Аппарат ИВЛ дышал за её сына, поднимая и опуская его грудную клетку, сам Санька дышать не мог. Он находился в коме уже месяц.

В первых числах декабря они попали в автомобильную аварию, за рулём был друг, на заднем сидении находились ещё двое парней. Просто поехали прокатиться по ночному городу, когда навстречу им на перекрёстке вылетел лихой водитель. Как оказалось позже он находился в состоянии алкогольного опьянения. Друг сына резко повернул влево, чтобы уйти от столкновения, машину закрутило на ледяном полотне дороги и затем выбросило на бетонное ограждение, расплющив автомобиль со стороны пассажира всмятку.

Прибывшие на место спасатели долго извлекали на свет её сына, он просто перемешался с железом, врезавшемся в его тело тут и там. Это было поразительно, но друзья отделались незначительными травмами и переломами, их увезли в больницу скорой медицинской помощи, а Саньку всё ещё вырезали буквально по сантиметру из корпуса автомобиля.

Обезумевшие мать с отцом примчались в приёмное отделение едва им сообщили из полиции о случившемся. Отец потирал грудь, он перенёс инфаркт в прошлом году, и сейчас сердце мучительно ныло и горело, но он не обращал на это внимания. Мать же словно окаменела, она не рыдала и не устраивала персоналу истерик, молча выслушав врача, вышедшего к ним из операционной, и задала лишь один вопрос:

– Когда я могу увидеть сына?

Доктор покачал головой, только что прошла многочасовая сложнейшая операция, они сделали всё возможное, дальше дело ухода и выносливости молодого организма. Но позднее, смягчившись, приобнял худенькую женщину за плечи и глядя в глаза сказал:

– Как только я увижу, что это возможно, я разрешу вам ненадолго приходить к сыну.

– Спасибо, доктор, пусть Господь благословит ваши руки. Спасибо вам за всё, я буду ждать. Сколько нужно.

Потекли длинные дни, они тянулись как тянучая липкая патока, стекая по листкам календаря красными кровавыми каплями. Шло время, но Санька оставался в коме и не мог самостоятельно дышать. Однако к облегчению матери, врач, спустя неделю, разрешил ей навещать сына раз в день по часу. Для этого мать предварительно собрала целую кипу бумаг, сдала кучу анализов и наконец, получив разрешение терапевта, принесла в реанимацию справку о том, что она здорова. Мужа она отговорила от посещений:

– Пашенька, умоляю тебя, не надо. С твоим сердцем это лишнее. Ты увидишь Саньку, расстроишься, и снова будет приступ. Я не выдержу, если с тобой тоже что-то случится. Ведь у меня нет никого, кроме вас. Прошу тебя, миленький мой, я сама.

Когда она впервые вошла в это царство сокрытое от посторонних глаз, в это святая святых, ей вдруг стало жутко. За спиной её неожиданно мягко затворилась тяжёлая металлическая дверь, без стука, без хлопка. Впереди был длинный полутёмный коридор, в который выходили двери реанимационных залов. В одном из них её сын. В котором?

Ей выдали одноразовое бельё – голубой халат, бахилы и шапочку, и когда она облачилась, повели в самый конец коридора. По пути женщина краешком глаза успела заметить сквозь большие стеклянные окна, лежащих на кроватях людей, укрытых простынями, с кучей проводков вокруг. В горле пересохло. Это были чужие люди, но сердце уже сжалось от боли и сострадания к этим несчастным, а как же она выдержит сейчас, увидев собственного единственного сына в окружении этих приборов, без сознания, обезображенного травмами? Нет, отмахнула она от себя минутную слабость, она будет сильной, ради Саньки, ради Павла, её мужа. И она смело шагнула в палату.

На кровати лежал Санька. В палате он был один. Это было хорошо, ведь так они никому не станут мешать. Медсестра предупредив о том, что ничего нельзя трогать, ушла, оставив мать наедине с сыном. К горлу подступил предательский комок, но мать сглотнула его и решительно подошла к кровати:

– Здравствуй, сыночек! Вот и я пришла. Слава Богу, разрешили мне теперь к тебе приходить, а знаешь что это означает? Что тебе стало лучше, иначе Иван Аркадьевич не позволил бы мне тут находиться. Вот, идёшь ты на поправку, милый. Я теперь каждый день буду приходить. А ты давай, набирайся сил, скоро у тебя день рождения, юбилей ведь, двадцать пять лет как-никак. Надо поправляться.

Мать придвинула к постели табурет, принесённый медсестрой, и присев, взяла сына за руку.

– Эх, Санька, ты ж боец у нас! В армии отслужил. Нельзя сдаваться, сынок. Жив остался, врач операцию провёл, теперь всё от тебя зависит – насколько ты жить хочешь. А Ксения-то наша, невеста твоя, знаешь как переживает? Тоже сюда рвалась, да ведь нельзя всей толпой, только мне одной разрешили и то слава Богу на этом. Уж так я благодарна Ивану Аркадьевичу. Ксюшеньке от тебя привет передам, хорошая она у нас какая, сынок, и где ты нашёл такую девушку? Прямо из прошлого века барышня. Родители видать молодцы, такую дочь воспитали. Вот поправишься, сынок, свадьбу сыграем, ух какую! На нашей с отцом свадьбе, помню, всё село гуляло, так весело было. А дед Афанасий-то напился, в хлев пошёл спать, думал к себе в избу зашёл, бабка его обыскалась, где дед? А он в хлеву-то спит, к свинье под бок пристроился, свинью как раз поросята сосали, ну и этот порося-переросток рядом завалился. И гармонь рядом стоит. Бабка ну его ругала, хрыч, мол, старый, до чего напился, а мы хохочем.

Мать рассмеялась, но тут же осеклась и, прикрыв ладонью рот, ойкнула:

– Ох, дура я, нашла где хохотать, тут людям тишина нужна. Прости, сынок. Что-то вспомнилось мне. Давай-ка лучше посидим тихонько, помолчим. Снег нынче за окном как красиво идёт, сказка просто.

И женщина замолчала, поглаживая и перебирая в своей руке пальцы сына.

Выйдя из больницы через час, она как в тумане добрела до парка, что находился рядом с больницей, села на заснеженную скамейку и долго рыдала навзрыд. Это был первый и последний раз после аварии, когда мать позволила себе слёзы. Через полчаса, утерев лицо, она поднялась со скамейки и решительными шагами пошла в сторону дома.

Шли дни. Мать словно и не жила, не замечала ничего происходящего вокруг, кроме этих ежедневных походов к сыну. Спасибо Ксении, приходила к ним каждый день, помогала прибраться, что-то сготовить. Да и родители Ксении отозвались на беду, поддерживали, звонили, предлагали помощь. Не остались в стороне и друзья и сослуживцы сына. Всех сплотило это страшное происшествие, не зря говорят – друг в беде познаётся. А у сына видно, все друзья настоящие были.

И вот завтра Рождество. Праздник святой, великий. Радость миру. Спаситель родился. А ещё их сын Александр. Двадцать пять лет назад пришёл в мир новый человек. Как она рада была, что в такой светлый день сын родился. Да и имя дал ему муж сильное, красивое – Александр, означает оно «защитник», «оберегающий муж». Только вот сейчас самому Саньке нужна защита и помощь, его самого нужно оберегать и делать всё возможное к тому, чтобы он пришёл в себя. Но пока что всё было без результатов, сын находился в коме уже месяц.

– Слышишь, Санька, свитер говорю тебе связала, когда вставать-то собираешься? Так ведь и зима пройдёт.

В ответ неожиданно раздался хриплый стон. Мать вздрогнула и метнулась раненой птицей от окна к постели сына, замерев и боясь спугнуть его первый самостоятельный вздох. Через пару секунд снова послышался хриплый стон, словно человек, который пробуждается утром ото сна пробует свой голос.

– Дыши, сыночек, дыши, – прошептала мать.

И в это мгновение Санька шумно вдохнул и открыл глаза. Мать прижала ладони к губам, замерла на секунду и тут же, опомнившись, со всех ног бросилась из палаты:

– Он очнулся, он очнулся!! – забежала она в ординаторскую без стука, и, схватив Ивана Аркадьевича за руку, с силой начала трясти её – Доктор, сынок мой очнулся! Идёмте скорее!

Доктор бегом бросился в палату. На ходу крикнул медсестре, чтобы бежала за вторым врачом Леонидом Николаевичем. Забежав в палату, все увидели, что Санька приподнял слегка руку в слабом приветствии и уже осмысленным взглядом осмотрел собравшихся.

Мать пока попросили удалиться. Но она не ушла домой, а ждала тут же, за железной дверью отделения. Через два часа закончился рабочий день и Иван Аркадьевич вышел из реанимации, одетый в строгое длинное пальто.

Мать подбежала к нему с умоляющим взглядом, врач взглянул строго:

– Эх, ладно, но не больше десяти минут. Только ради такой радости. Сам рад не меньше вас! Но смотрите, десять минут, иначе больше не пущу ни разу! – и он погрозил кулаком.

Мать схватила крепкую, твёрдую ладонь врача и горячо её поцеловала:

– Храни вас Бог, доктор. Это вы спасли нашего сына.

– Ну-ну, ещё чего, – смущённо пробормотал врач, – Идите уж, пока я не передумал, а мне домой пора.

В палате казалось что-то неуловимо изменилось. Тот же столик у кровати с препаратами, те же приборы, та же тишина, но уже не мучительно повисшая в воздухе, а разлитая блаженством и покоем.

– Сыночек, – мать осеклась, боясь расплакаться сейчас прямо тут.

– Мама, – тихо ответил ей Санька.

Мать присела рядом и погладила сына по щеке:

– Радость моя, наконец-то. Мы так ждали. Завтра Рождество и твой день рождения.

Качели Ангела

I

Светлана закончила медицинский колледж всего год назад и по распределению сразу попала сюда – в детское отделение онкологического центра им. Гончаренко, в котором ей предстояло отработать положенные три года.

Много это или мало – три года? Пожалуй не так уж и много для жизни, но только в том случае, если знаешь (ну или вернее сказать, надеешься), что впереди у тебя ещё вагон времени, лет эдак шестьдесят-семьдесят. А если этой уверенности нет? Если ты понимаешь, что каждый твой новый день может стать последним? Тогда три года становятся вечностью, желанным подарком, целью. Так было у детей, находящихся здесь на лечении и у их родителей.

А детей здесь было много, каждый день поступали новые маленькие пациенты, а когда уходили одни тут же поступали другие, и так бесконечно. Шёл и шёл этот круговорот изо дня в день, из года в год. И не было здесь рядовых случаев, каждый был особенным, каждый запоминался Светлане навсегда. Может быть так было от того, что это была её первая работа после студенческой скамьи и она ещё полна была энтузиазма и задора, глаза её горели огнём, в груди пылало пламя любви к каждому пациенту и рвение помочь всему миру. А может так было потому, что не может быть рядовой болезнь ребёнка, тем более такая. Страшно было даже вслух произносить это слово. И мамочки или отцы, лежащие с детьми в их отделении, предпочитали называть рак словом «заболевание» – пространным и общим, оно звучало не так ужасно. А значит вселяло надежду и веру в благополучный исход.

Он, к счастью, был не таким уж и редким. И как же радостно было провожать малышей из отделения, пусть бледных, исхудавших, изнурённых тяжёлой борьбой, но уже практически здоровых и поздравлять их с победой:

– Прощай, Костик! – здесь не принято было говорить «до свидания»

– Прощай, тётя Света!

– Никогда больше к нам не возвращайся! Будь здоров и слушайся маму с папой! Обещаешь?

– Обещаю.

– Вот и здорово! А это тебе от меня волшебное яблоко на прощание, чтобы ты никогда-никогда не болел. Прощай!

Но иногда побеждал проклятый рак. И тогда холодело всё внутри, сжималось от боли, от вида матери, рыдающей от горя, от вида маленького худенького тельца, покрытого простынёй, от слов отца, кричащего:

– За что? Почему вы не спасли его?

Тогда успокаивали всем отделением, старались облегчить, как могли, потерю родителей, но возможно ли это… Если бы можно было лечить все болезни малыша маминой любовью, на земле не осталось бы, наверное, ни одного больного ребёнка.

Света очень тяжело переживала эти поражения и уход каждого маленького пациента. Ведь с каждым из них она успевала подружиться за эти долгие дни, пока ставила им капельницы, делала перевязки во время дежурства. Она любила радовать их небольшими сюрпризами, которые покупала со своей небольшой в общем-то зарплаты. Это были раскраски или волшебные фломастеры, меняющие цвет, машинка или пупс в нарядном костюмчике, яркий ластик или кубики с картинками. Так здорово было видеть восхищение в глазах малышей, загорающихся, словно звёздочки:

– Тётя Света, ты волшебница?

– Да, немножко. Но я ещё учусь. А когда стану великой волшебницей, то смогу лечить ребят одним прикосновением своей волшебной палочки, безо всяких уколов. Ну а пока, давай-ка ручку и я быстренько поставлю тебе комарика.

Пока малыш рассматривал игрушку, Светлана ловко подключала капельницу и хвалила храброго пациента за смелость.

А потом рак начинал наступать больше и больше, и Света уже не могла вызвать улыбку малыша, как ни старалась. За год она уже научилась распознавать этот тусклый взгляд, когда глазки перестают блестеть и словно тухнут. Как бы она не хотела знать, что это обозначает и что последует дальше. Но она знала и никуда нельзя было деться от этого страшного знания. Иногда Света не выдерживала и, выйдя из палаты, забегала в процедурный кабинет, затворяла плотно дверь, и уткнувшись в полотенце, чтобы не было слышно, ревела.

В один из таких моментов и вошла в процедурку заведующая Алла Марковна:

– Света, это ещё что такое? Так, зайди ко мне, немедленно. Только слёзы вытри сначала, чтобы никто не видел тебя такой, поняла?

Алла Марковна была строгой, всегда подтянутая, стройная, в безупречно белом халате и с элегантной причёской, говорила она быстро и по делу. Если не видеть, как она ведёт себя с детьми, можно было бы подумать, что она настоящая стерва. Но только лишь стоило ей войти в палату, лицо её тут же менялось – возле глаз лучились добрые морщинки, голос становился тихим и мягким, а улыбка такой тёплой, что казалось, будто она фея из сказки, а не тётя врач. Дети любили её.

Света вытерла лицо, высморкалась в салфетку и, глянув в зеркало, натянула маску повыше, а шапочку надвинула на самые глаза, авось не так видно будет её заплаканную физиономию. Постучавшись, она вошла в кабинет заведующей:

– Садись, Светлана, – указала на стул за её столом Алла Марковна. Она помолчала и продолжила, – Как тебе у нас работается? Слышу о тебе только положительные отзывы и от коллег и от родителей и от наших малышей.

– Хорошо работается, – осиплым после слёз голосом ответила Светлана, опустив глаза под стол и разглядывая остроносые туфельки заведующей.

– Почему ты плакала? Что случилось?

Светлана молчала.

– Света, кто тебя обидел? Может что-то не получается? Так Антонина Ивановна тебе подскажет и поможет, только попроси. Сама знаешь, коллектив у нас дружный.

– Я знаю, – ответила Света, – У меня всё получается. Кажется. Я плакала по другой причине.

Девушка замялась:

– Как вам сказать… Я ставила капельницу Алисе из пятой палате, а она… У неё глаза…

Светлана не в силах была продолжать и снова разрыдалась.

– Так! – строго прикрикнула заведующая и ударила по столу ладонью – А ну-ка отставить слёзы. А если тебя увидят вот такую мамочки? Что они подумают? Что ты заживо их детей хоронишь? Что ты знаешь что-то такое, что пока ещё не озвучили им? Им и так плохо.

Светлана плакала, не в силах остановиться. Так и есть, заведующая настоящая стерва, да и многие в их коллективе, они словно железные, им похоже вообще безразлична судьба маленьких человечков, выполняют себе свои обязанности, как роботы, никаких эмоций, ни сострадания.

Алла Марковна поднялась со своего стула и, подойдя к Светлане, неожиданно обняла девушку и вздохнула:

– Эх, Светочка, милая ты моя добрая девочка… Да разве ж я не понимаю из-за чего ты плачешь и что творится у тебя в душе? Думаешь мы каменные тут все, да? Не качай головой, не надо. Знаю, что так и думаешь. И ты не виновата. Наверное со стороны всё так и выглядит, но, поверь мне, это совершенно не так.

Мы все болеем за наших малышей всей душой, все переживаем тяжело каждое поражение, когда видим, что мы бессильны. Я три года назад инфаркт перенесла, теперь и волноваться-то нельзя, а как не волноваться на нашей-то работе? Да и в операционной я в день провожу по несколько часов. Но нам нельзя опускать руки, нельзя показывать свои слёзы, пойми. На нас смотрят родители наших ребят. Они нам в рот заглядывают. Для них каждое слово, каждый вздох, каждое движение наше несёт смысл, ты этого может пока что не замечала ещё. Но ты научишься. И мы должны вселять надежду.

Думаешь, Антонина Ивановна бессердечная или Наталья Васильевна? Или другие? Нет, просто они уже знают это правило. Вот увидят тебя с мокрыми глазами в коридоре и ведь каждая мама решит, что это по поводу именно её ребёнка. Нельзя, нельзя нам плакать! И сама сгоришь быстро и людям не поможешь. Давай-ка, милая, вытирай слёзы и чаю попьём, а потом вернёшься к своим обязанностям. В таком виде я тебя к пациентам не отпущу. Да и вообще, ты знаешь, порою случаются и у нас чудеса, когда безнадёжный казалось бы, ребёнок начинает идти на поправку и побеждает болезнь! Так что всё в Божьих руках! А наша с вами задача помогать Богу своими руками. Кстати, а ты знаешь, что у нас в больничном дворе есть качели Ангела?

Светлана отрицательно помотала головой.

– Не знаешь? Надо же, ты ведь уже целый год с нами! Ну слушай, в конце больничного сада, там где вишни растут за фонтанчиком, есть старые качели, скрипучие прям ужас, но они непростые. Если ты покачаешься на них и попросишь Ангела помочь, то это сбудется. Но только по пустякам нельзя его беспокоить. Я сама туда иногда хожу, жаль чаще не получается, всё в работе. А вот ты сходи, найди эти качели.

Светлана попили чаю с Аллой Марковной и девушка вернулась в процедурный кабинет к капельницам и уколам.

Через четыре дня в их отделение привезли Алёшку. Он был худенький и крошечный, не по возрасту. Ему было уже три года, а выглядел он всего на год с небольшим. Вялый и всегда грустный мальчик. И Света знала причину, Алёша был доставлен сюда из детского дома. У него обнаружили опухоль кишечника. Уже больших размеров. Обнаружили случайно, когда увидели кровь в горшке. После обследований и анализов, Алёшу привезли к ним. Около трёх дней заняли дополнительные обследования и анализы для операции, и вот назначен был день.

Завтра должны были оперировать, затем предстояла химиотерапия. Если повезёт. Мальчик был очень слабеньким, а опухоль большой. Врачи не были уверены в благополучном исходе, но выбора не было. Они постараются сделать всё возможное.

II

Светлана за эти несколько дней привязалась к Алёше. Всех малышей обихаживали мамы или папы, а он был один. Она старалась задержаться подольше возле его кроватки, приносила сюрпризы, развлекала. Малыш лишь изредка улыбался тихой и застенчивой улыбкой. Сердце Светланы разрывалось в клочья, видя его крошечные пальчики и тоненькие синие венки, в которые ей предстояло подключиться.

– Потерпи, мой хороший. Потерпи, золотенький. Сейчас я быстро уколю и мы с тобой будем лежать и смотреть в окно, а там, видишь, котик сидит на крыше! Лапкой тебе машет.

Алёшу даже не нужно было держать, он не сопротивлялся уколам, безропотно принимая боль, и только из глаз его катились слёзки.

– Как он переживёт операцию, – думала Света, – Если он умрёт, я уволюсь, плевать на контракт, не могу больше. Уйду насовсем из медицины.

Вечером, накануне операции, после смены Светлана пошла в парк. Она решила найти качели.

Старая часть парка была можно сказать заброшенной и здесь буйно разрослись заросли вишни и черноплодной рябины. В жарком воздухе горько пахло терпкой полынью. Где-то в кустах птицы видимо свили себе гнездо, оттуда доносилось их щебетание. Слышались трели сверчка.

– Даже не знала, что у нас можно найти такой уголок, – удивилась Светлана. Она словно попала в другой мир. Остались за плечами запахи лекарств, пищание кнопки вызова медперсонала на посту, лысые головки деток, глаза матерей и отцов, смотрящие на тебя вопросительно и мучительно. Здесь был разлит такой покой, что казалось тот ужас был где-то в другой реальности, а сейчас кругом было умиротворение и благость. А вот и качели. Светлана обошла их кругом, качнула рукой, на такие и садиться страшно. Такие ветхие. И почему их не уберут? Ещё свалится кто-нибудь. Решившись всё-же, девушка села на деревянную досочку, качели качнулись со скрипом. Светлана оттолкнулась ногами от земли и качели начали ускоряться. Быстрее и быстрее.

– Добрый Ангел, если ты и правда существуешь, то послушай меня сейчас, пожалуйста, – проговорила Света, – Завтра маленькому Алёше будут делать операцию, помоги ему, он такой слабенький. А ещё у него нет родителей. Он совсем одинок. Ангел, я прошу тебя, я умоляю, помоги Алёшке!

Качели скрипели в ответ, а Света плакала. Здесь было уже можно. Тут её никто не видел.

В назначенный час за Алёшей приехали с каталкой из операционного блока. Светлана предварительно ввела внутривенно малышу необходимые лекарства.

Санитарочки увезли Алёшу. А Светлана механически продолжила работу, но мысли её были там, в операционной. Спустя час по отделению пронеслась весть – срочно нужна четвёртая отрицательная группа крови для Алёши. Во время операции открылось массивное кровотечение, приготовленного запаса оказалось мало, а группа редкая, пока ещё доставят из центра переливания необходимую, время будет упущено. Но такой группы ни у кого не было.

– Стойте, – закричала Светлана, – У меня, у меня такая группа! Быстрее!

Коллега быстро провела определение группы крови с сыворотками и произвела забор. Кровь тут же унесли в операционный блок.

Через два часа усталые хирурги сообщили радостную новость:

– Алёшка будет жить. Операция прошла успешно. К счастью, опухоль была капсулирована и не было метастазов.

Светлана и Антонина Ивановна обнялись и закружились от радости.

– Спасибо, Ангел! – воскликнула Света.

Алла Марковна устало улыбнулась и присела на стул.

Алёшка прошёл два курса химиотерапии. Светлана привязалась к мальчику, как к родному. Лечащий врач Алёши, Вячеслав Игоревич, посмеивался:

– Светланка, ты ведь ему теперь как мама! Считай, одна кровь!

Светлана краснела в ответ, во-первых, она боялась, что коллеги поднимут её на смех, если узнают о чём она мечтает. А мечтала она забрать Алёшу себе, да только кто ей отдаст, незамужней девчонке. Да и скажут, мол, своих нарожаешь, молодая ещё, куда тебе. А во-вторых, покраснела девушка потому, что была влюблена в Вячеслава Игоревича и в его присутствии чувствовала себя глупой и смешной.

Приближался день выписки Алёши, Светлана ходила задумчивая. На утренней планёрке ночные дежуранты отчитывались за дежурство, как вдруг с места поднялся Вячеслав Игоревич:

– Коллеги, сегодня мы готовим нашего Алексея на выписку. Ну что, готовы вы расстаться с нашим сыном полка? – и посмотрел в упор на Светлану.

Светлана вспыхнула и уставилась на папку, которую держала в руках.

Но Вячеслав Игоревич не унимался:

– Светлана, а мне казалось, ты не хочешь с ним расставаться?

– Вячеслав Игоревич, а что я могу? – тихо ответила девушка, – Кто же мне отдаст Алёшу? Я даже не замужем, – прошептала она вконец смутившись и осеклась.

– Так ведь это легко исправить! – воскликнул молодой врач, – Признаться, я и сам полюбил нашего Алёшку. Ведь вот этими руками, – и он воздел к потолку свои руки, – Вытащил я пацана с того света!

– Ну-ну, – подал голос старенький доктор Максим Аркадьевич, – Я тоже там вообще-то присутствовал.

– Простите, простите! – прижал ладонь к груди Вячеслав Игоревич, – Конечно в том ваша заслуга, Максим Аркадьевич, я уж просто решил прибавить себе значимости в столь торжественный момент.

– Давай ближе к делу, артист, – сказала Алла Марковна, – Время-то идёт. Ты к чему сейчас клонишь?

Вячеслав Игоревич пошарил рукой в кармане халата и вынул на свет небольшую коробочку, а затем опустился на колено перед Светланой:

– Светлана Михайловна, прошу вашей руки, вы согласны выйти за меня замуж?

Светлана стояла в изумлении. Замерли и все коллеги. Первым опомнился Максим Аркадьевич:

– Такого оригинального события в нашем отделении ещё не было на моей памяти! Это же исторический момент. Ну же, Светлана, мы все с трепетом ждём вашего ответа.

– Я согласна, – ответила дрожащим голосом Светлана и расплакалась.

Все захлопали в ладоши.

– Коллеги, эта планёрка запомнится нам навсегда! Такого события у нас ещё не было, – смеялась Алла Марковна, – Ну, Вячеслав Игоревич, ну подлец, как всё ловко обставил! Ну идите же ко мне, обниму вас, мои дорогие!

В сентябре Светлана и Вячеслав сыграли свадьбу, а первый свой Новый год они встречали уже настоящей полной семьёй – папа, мама, сын Алёшка и ещё одна маленькая-маленькая девочка под маминым сердцем. Но, тс-с-с, про неё ещё никто пока не знает, кроме Ангела, качающегося сейчас на скрипучих качелях в старом парке, и улыбающегося пушистым снежинкам, летящим с небес.

Реанимация. Вход воспрещён

Умирать могут люди в любом отделении – хирургическом, неврологическом, гинекологическом и прочих. Причин может быть множество, и не всегда их можно предсказать. Бывает, что безнадежные, казалось бы, пациенты идут на поправку, в то время как те, кого уже готовили на выписку, неожиданно умирают. Сталкивалась со смертью пациентов и я, и каждый случай остаётся в памяти.

Но пожалуй нигде нет такого количества смертей по соотношению к остальным отделениям, как в реанимации. Это и понятно. Сюда привозят тех, кто находится на грани между жизнью и смертью. Медики, работающие здесь разные. Кто-то пропускает всю боль через себя, искренне переживая за каждого больного, кто-то относится ровно, просто рабочие обязанности и не более, кто-то абсолютный циник и относится к пациентам, как к бездушным вещам (но такие, как правило, надолго не задерживаются, уходят сами, всё-таки в медицине без любви к людям делать нечего, за наши гроши могут работать только фанаты своего дела).

Так вот, мои коллеги рассказывают иногда свои истории из рабочих будней, и я решила поделиться ими с вами.

История 1

Этого мужчину привезли на скорой с признаками отравления ФОС. Обрабатывал участок инсектицидами, день был ветреный, мужчина работал без маски. Состояние средней тяжести. Откачали. Человек пришёл в сознание. Персонал выдохнул. Оставили отдыхать в палате под наблюдением и капельницами. Кроме мужика здесь находилось ещё двое пациентов на соседних койках. Юноша отходил от наркоза после полостной операции, спал. И дедок с инфарктом, но уже стабильный, тоже дремал. И вот врач и двое медсестёр пьют чай в служебке, третья медсестра в процедурном готовит капельницу для деда, как вдруг раздаётся дикий вопль на всё отделение. Прибегают в палату – выясняется, что орал мужик с отравлением. Что такое? Отвечает, мол, лежу я и вдруг вижу, как вон из того угла (где, кстати, нет никакой двери) выходит высокая фигура в чёрном, подходит к кровати молодого человека, останавливается в ногах, после поднимает руку, а от руки отходит чёрное облако и накрывает парня, спящего мирным сном. Медики переглянулись, ну мало ли, только что вытащили человека с того света, можно сказать. Похоже галлюцинации у мужика. Осмотрели всех троих, всё стабильно, ушли ужинать. Ночью, в районе двух, парень даёт внезапную остановку сердца. На ровном месте. Никто не ожидал. Реанимационные мероприятия в течении положенных тридцати минут, и даже больше, не дали результата. Парень скончался. Кто приходил к нему вечером сквозь стену?

История 2

Привезли суицидницу. Женщина тридцати семи лет. Недавно потеряла в аварии мужа и единственного сына десяти лет. Из её объяснений полиции – не хочу жить. Вытащила из петли соседка, зашедшая проведать и так совпало, что практически одновременно с тем моментом, когда женщина вытолкнула из-под ног табуретку (дверь она заранее открыла, чтобы потом, как она сказала, труп обнаружили без проблем). Так вот, соседка вызвала скорую и полицию, сначала перерезав кухонным ножом верёвку, на которой болталась женщина. Скорая доставила её в больницу, ну а далее в реанимацию для оказания помощи и под наблюдение. Ночь. Медсестра, сидящая на посту, в полной тишине отделения слышит чёткие шаги по коридору, идущие мимо её стола и далее в палату. Она встаёт, обходит все три реанимационных зала – никого. Кому тут ходить? Дежурный врач прилёг отдохнуть в служебке. Больные спят. Возвращается на свой пост. Проходит минут пятнадцать, раздаётся плач из палаты, где лежит суицидница. Медсестра идёт к ней и застает ту в рыданиях. Что случилось?

– Ко мне только что мой сын приходил, – сквозь слёзы отвечает женщина, – Сказал мне «Мамочка, не вздумай так больше делать никогда! Иначе мы не встретимся, тебя ЭТИ заберут, а мы с папой в другом месте – у Бога. Нам хорошо. Ты не плачь о нас.»

Медсестра была верующей, и поняла что за ЭТИХ имел в виду усопший сын и женщине тоже поверила, ибо сама лично слышала те шаги в пустом коридоре.

Женщина была переведена в ПНД, после чего выписана в удовлетворительном состоянии. Больше не попадала ни к тем, ни к другим, видимо осознала всё.

История 3

Авария на трассе. Привозят мальчика, лет восьми, без сознания, очень тяжёлое состояние. Родители оба погибли на месте. Мальчика долго оперируют и затем доставляют в реанимацию. Самостоятельно не дышит, подключают к аппарату ИВЛ. Проходит неделя. Ребёнок не приходит в себя, хотя показания аппаратуры и анализов стабильны и почти хороши. Всё это время ежедневно приходит тётя мальчика, говорит с ним, сидит, гладит его ручки, целует, просит поправляться, говорит, что они его очень ждут: двоюродный братик с сестрой, она и дядя. И вот однажды утром во время посещения тёти, мальчик открывает глаза – тётя ревёт, прибегают медики, радость у всех, ребёнок дышит сам! Тётю выдворяют из палаты. На следующий день, во время короткого посещения, ребёнок шепчет тёте:

– Я слышал, как ты со мной говорила, но не хотел уходить от мамы с папой. Мы качались на качелях в красивом саду, там столько цветов! Но потом мама сказала мне «Тебе пора сынок, а мы будем ждать тебя здесь», она подтолкнула качели, и я взлетел в голубое-голубое небо, а потом проснулся.

Через несколько дней мальчик был переведён в отделение травматологии, а затем выписан в удовлетворительном состоянии. Помощь психологов не понадобилась, ведь он сам теперь знал, что смерти нет и они обязательно встретятся.

История 4

Шаги по коридору вполне себе нередко явление в отделении реанимации. Медики знают про такие вещи, которые не объясняются с логической точки зрения и науки. Но бывают и другие случаи. Дело было в детской реанимации. В палате находились трое детей. Девочка десяти лет после операции, девочка лет пяти с ожогами и мальчик двенадцати лет с отравлением таблетками (просто перепутал нужные лекарства). А в соседней палате лежал ещё один мальчик семи лет после ДТП, его положили отдельно, поскольку состояние его было тяжёлым, то и дело требовалась медицинская помощь.

Ночь. Тишина. Трое детей спят, всё тихо и стабильно. В палате мальчика обстановка напряжённая, мерно пищит инфузомат, светятся мониторы, кругом проводки и трубки. Дежурный врач не решается даже на небольшой отдых, то и дело проверяет маленького пациента. Медсестра на посту. Плюс ещё одна медсестра готовит ночные антибиотики для детей в процедурном. Вдруг срабатывает датчик сатурации, у мальчика после ДТП падает кислород. Тревожно замирают мониторы. Бригада моментально подбегает к пациенту и начинает реанимационные мероприятия. Но всё плохо. Плохо было собственно уже с момента поступления, вдавленный перелом костей черепа, множественные сочетанные травмы, но всё же врачи всегда надеются на лучшее и прикладывают все силы на то, чтобы спасти человека, даже тогда, когда всё очевидно и вопрос стоит лишь во времени – когда? Тянутся мучительно минуты, нет эффекта.

– Тридцать минут. Реанимация закончена, – констатирует врач, глядя на настенные часы, равнодушно отмеряющие время человеческой жизни.

Молоденькая медсестра плачет. Она ещё не научилась плакать только сердцем, она пока совершенно открыта для боли другого человека, не защищена панцирем опыта, привычки и выработки воли. Старшая медсестра убирает раскиданные по полу ампулы, жгут, шприцы и перчатки. Врач молчит, вытирая лоб снятой с лица маской. И в этот момент все трое вздрагивают от оглушительного треска. Раздаётся какой-то хруст. В недоумении персонал поворачивает головы в сторону звука и видят, что оконное стекло раскололось и покрылось мелкой паутиной трещин, словно по нему с силой ударили. Седьмой этаж.

– Душа улетела, – произносит молоденькая медсестра, вытирая слёзы.

Мониторы отключены.

Ты хотел меня увидеть? Смотри

В сборнике народных русских сказок А. Н. Афанасьева есть вот такой анекдотический момент:

«Одна баба, ставя по праздникам свечку перед образом Георгия Победоносца, завсегда показывала кукиш змею, изображенному на иконе, и говорила: вот тебе, святой Егорий свечка, а тебе, сатана, – шиш. Этим она так рассердила нечистого, что он не вытерпел; явился к ней во сне и стал стращать: „Ну уж попадись ты только ко мне в ад, натерпишься муки!“ После того баба ставила по свечке и Егорию, и змию. Люди и спрашивают – зачем она это делает? „Да как же, родимые! Ведь не знамо еще куда попадешь: либо в рай, либо в ад!“»

Это всё, конечно, забавно, но если задуматься, то о чём эта сказка? И стоит ли пытаться наладить отношения с нечистой силой, да и просто желать увидеть духов тьмы, чтобы убедиться в их существовании? Станете ли вы подходить к бешеной собаке, рассчитывая погладить её и поиграть с милым пёсиком? Думаю, что никто не станет этого делать. Но отчего же так неосторожно мы относимся к миру духов, в частности к бесам? Их удел лишь ненависть, и даже их «помощь» через колдунов и гадалок, не бывает безвозмездной и обратившиеся к ясновидящим и прочим бесноватым обязательно расплатятся за это не в этой жизни, так в загробной уж точно.

Ведь сам Христос сказал:

…Не ворожите и не гадайте.

…Не обращайтесь к вызывающим мертвых, и к волшебникам не ходите, и не доводите себя до осквернения от них. Я Господь, Бог ваш.

Но иногда промахи случаются даже со священниками.

***

Этой историей поделилась со мной подруга. Семья их воцерковленная, муж подруги служит в храме уже несколько лет. Вот как раз муж и рассказал про этот случай на вечерней службе.

В тот день он находился в алтаре, шла служба, в полумраке храма мерцали лампады и свечи, как всегда прихожан было много, этот храм самый большой в нашем городе и, слава Господу, никогда не бывает пуст. По воскресениям к причастию собирается большое количество народа, родители приводят детей, так что священники причащают сразу из нескольких Чаш. Но сейчас был вечер и всё шло своим ходом тихо и мирно. Священник обошёл храм с кадилом. С клироса неслись голоса певчих. Прихожане прикладывались к иконам, ставили свечи, тихонько молились о близких, внимая ходу службы. В одном из приделов храма шла исповедь. Неторопливо и степенно текло время. Как вдруг в алтарь вошёл исповедующий священник, вид его был сосредоточенный и в то же время растерявшийся. На вопрос «Что произошло?» он ответил:

– У меня на исповеди бесноватая.

Конечно, священники народ ко всему готовый, но согласитесь не каждый день приходят в храм подобные прихожане.

Так вот, тот батюшка вернулся к прихожанам и продолжил принимать исповедь, а тем временем служащий священник, находящийся в алтаре, не мог отпустить из мыслей услышанное. В голове его так и крутилась назойливая мысль «Вот бы посмотреть на эту женщину».

И вот служба окончена. Разошлись прихожане. Опустел храм. Последним вышел из алтаря и этот священник. От спустился с амвона и тут вздрогнул от неожиданности. Прямо перед ним стояла женщина. Самая обычная. Она взглянула на батюшку и усмехнувшись произнесла грубым мужским голосом, совсем не вязавшимся с её хрупкой внешностью:

– Ну что, ты хотел меня увидеть? Я пришёл. Смотри.

Батюшка остолбенел на мгновение, а затем быстро покинул храм, осознав, что согрешил своим любопытством и желанием увидеть нечистого.

***

«Хитрость дьявола превосходит своей изощренностью ум человеческий, и потому невозможно и бесполезно человеку своими силами, бороться с дьяволом, действующим в сердце через страсти. Невозможно, доколе не получит человек от Бога власть и силу наступать на силу вражью. Но для этого нужно пройти всесторонний искус, стяжать опыт борьбы и победы над дьяволом через искушения, попускаемые благодатью Божьей» Архиепископ Антоний (Голынский-Михайловский)

Старуха из тайги

Когда мы жили на севере, отец мой ездил на работу вахтой по две недели. То есть две недели он дома, а две недели на Самотлоре. Рабочие собирались со всех уголков СССР, разных национальностей, жили дружно, работали, а в часы отдыха рассказывали всякие интересные случаи, там и была услышана отцом эта история.

Мужчина один, с Украины он был, жил тоже в межвахтовый период тут же, на севере, в соседнем городе. Как-то раз решил он в тайгу за клюквой пойти, на болота. Ну не впервой уже, так-то бы, наверное, один не пошёл, побоялся. Но места знакомые уже, с приятелями той тропой сколько раз хоженые, вот и пошёл. Оделся соответствующе, конечно: сапоги болотные, костюм антимоскитный, баллончик взял с собой с репеллентом, термос с чаем и в путь. И вот значит добрался до места, клюквы тут полно всегда, на каждой кочке можно по ведру собрать, как говорится.

****

Далее рассказ от первого лица:

Собираю ягоды, вокруг лепота такая, кто был в тайге тот знает её ни с чем не сравнимую атмосферу. Тайга это сказка, суровая, конечно, но сказка. У неё свой дух. Справедливая она, человека зря не обидит. И накормит и напоит, коль пришёл ты с добрыми намерениями, но если сердце злое почует, несдобровать – сгинешь. Свои законы у тайги.

Набрал я два ведра кислых, ярких ягод, домой приду – жена засахарит в банках. От всех хворей клюква лечит и таблеток не надо. Двинулся в обратный путь, мошкара загрызать начинает, и репеллент чего-то не особо помогает уже, мошкаре он словно на смех только. Лезут и в нос и в рот, несмотря на сетку. Сетка то она ведь от комарья больше, а эта мелочь всюду пролезет. А тут вдруг ещё туман опустился, иду-иду, а ручья всё нет, за которым уже недалёко и выход из тайги. Что за ерунда? Свернул не туда что ли?

Страшно стало. А вдруг зверь какой сейчас выйдет из чащи? Да и мошкара уже так заела, что мочи нет. На нервах уже весь. Давно уже ручей должен был быть. На часы посмотрел, вот те на, стоят. Приехали. Остановился я, чтобы мысли в порядок привести, да негде здесь плутать, я ж далеко и не уходил вглубь тайги, один и без ружья, я ж не идиот. Но тогда что происходит? Ничего не понимаю. Решил обратно вернуться, и ещё раз попробовать. В итоге, не буду долго томить, вконец заблудился.

И вот встал я посреди тайги и стою. Что делать, не знаю. Туман такой густой стал, что кажется – бери нож и режь, точно кисель. Звуки все смолкли. И тут понимаю, что что-то не то, будто не хватает чего-то. Точно! Мошкара вся пропала, как рукой смахнули. Ну хоть какая-то радость, думаю.

Вдруг вижу, в тумане огонёк красный моргает. Это ещё что? Двинулся туда, и вижу – сидит на поваленном дереве старуха. И курит трубку. Вот и огонёк тебе. И одета старуха как-то странно, не по-нынешнему. Платье длинное, вышитое, оленья шуба сверху, хотя и не зима на дворе, голова платком покрыта, а из-под платка две длинных седых косы по плечам свесились, на груди бусы в несколько рядов. Опешил я, честно говоря, увидев столь колоритного персонажа, да ещё в этой глуши. А она и говорит мне:

– Что, заплутал?

– Да, – отвечаю, – сам не пойму. Сколько раз тут ходил.

– А ты не смотри на то. Тайга она каждый раз разная. Пока сама отпустить не захочет, не выйдешь.

– И что делать мне теперь? А вы-то сами как тут оказались?

– А я живу здесь.

Странно, подумал я, одна в тайге, что за блажь. Да ещё нарядилась как на сцене ДК.

– А ты б не усмехался, а помощи попросил лучше.

Тут мне не по себе стало, я ведь вслух и не говорил ей ничего, и не улыбался даже, как она догадалась о моих мыслях?

– Прости, бабушка, – сдался я, – Помоги и правда, если дорогу знаешь, скоро и стемнеет уже.

– Так бы и сразу. Уважил бы старого человека, и тайга может отпустила бы тебя.

Встала старуха с этими словами с дерева, и ко мне подошла.

– Ну что, пойдём, выведу тебя на твою тропку, к ручью.

– А откуда знаете, что тем путём мне надо?

– Как не знать, я за всем наблюдаю. Я ведь давно в этих краях.

Тут я решился спросить:

– А где же вы тут живёте? Тут вроде и поселений никаких нет рядом.

– Сейчас может и нет. Нынче каменные юрты кругом, вкруг тайги построили, а раньше на берегу этого самого ручья наши юрты стояли.

Ничего я не понял.

– А вы сами-то потом как домой вернётесь?

– А мне вся тайга дом, – засмеялась глухим смехом старуха.

Меня мороз прошиб, нас ведь атеистами воспитывали, партия и всё такое, а тут что же выходит, призрак что ли передо мной? Или чокнутая какая? Ну конечно чокнутая, подумал я, и стало вроде как спокойнее, но тут же подумал, а ну как заведёт меня ещё дальше в тайгу эта умалишённая?

– А ты, я вижу, урока не усвоил. Злые мысли у тебя.

Чёрт, откуда эта старуха мои мысли знает! А вслух говорю:

– Ну а где ж тогда вы живёте теперь, раз ваших юрт давно нет?

– Вот моя юрта, – махнула старуха рукой в сторону.

Глянул я, а там среди пихт виднеется сооружение какое-то, сразу и не поймёшь что за ерунда, скворечник-не скворечник, ящик на ножках, высоко над землёй стоит. Точно, думаю, чокнутая старуха. Как бы мне от неё теперь уйти? Уж лучше одному в тумане, чем в такой компании.

А та вздохнула ещё раз, и пошла. А я за ней, ноги будто сами идут, голова какая-то дурная сделалась. И так молча шли мы, шли и вижу – ручей! Вот же он, родимый! Остановилась старуха:

– Дальше сам иди. Нельзя мне туда.

– Спасибо, бабушка! – на радостях ей кричу. Надо же, вывела всё-таки.

– Туда тебе, – подняла она костлявую руку.

Глянул я туда, куда она махнула, а как обернулся к ней- уж нет никого. Только пихты кругом да кедры. Жутко мне сделалось опять. Прибавил я шагу, да чуть ли не бегом домой припустил.

Добрался до дома, жене клюкву отдал, она ворчит, мол где весь день шастал. А я только отмахнулся и к соседу, выпить надо после такого.

– Андреич, – говорю, – Айда, по маленькой. Натерпелся я сегодня страху.

Ну и рассказал ему про свои блуждания. Страх отпустил теперь, в тёплой квартире, смеюсь я сижу над своими приключениями, вот мол старуха сумасшедшая попалась, живёт говорит она там в скворечнике каком-то.

– Стоп, – говорит мне Андреич, – Опиши-ка мне этот «скворечник».

Ну я рассказал. А он и говорит мне:

– Так ханты своих покойников хоронили. Это ты могилу видел получается.

Тут до меня и дошло всё, что старуха говорила, и кем была. Больше один в тайгу ни за что не пойду. Вы как знаете, а я больше не хочу с ней встретиться.

Кого видела лошадка?

Часто бывает так, что человека предупреждают о близкой кончине: либо он сам что-то чувствует, либо начинает видеть усопших родных, друзей.

Моя сегодняшняя история будет об этом. Рассказала мне её моя свекровь. Её мама, бабушка моего мужа, умерла сравнительно молодой, ей было всего пятьдесят с небольшим лет, звали её, как и меня, тоже Еленой. Далее для удобства восприятия буду писать от лица свекрови.

«Никаких таких особых болезней у мамы не было. Жили в деревне, работали, конечно, много. Хозяйство своё держали. Но на недомогание мама никогда не жаловалась никому. В доме жили они тогда с младшим нашим братом, остальные дети разъехались кто-куда. Мы вот приехали сюда жить, на стройку завода, город построили. Я только родила Ваню (моего супруга), месяца три ему было, когда мама скоропостижно скончалась. Июнь был. Телеграмму присылают срочную: выезжайте мама умерла. Я ехала и думала, что мои родители имеют в виду СВОЮ маму, то есть мою бабушку. Она-то уж всё-таки старенькая о ту пору была. А приехали и оказалось, что это МОЯ мама. Не могли поверить. Ведь ничем мама не болела. Что случилось? Несчастный случай?

После похорон и рассказал отец нам. Поехал он дня за два до маминой смерти в соседнюю деревню, дорога поднималась на пригорок, а на пригорке кладбище сельское располагалось, и вот значит лошадка-то дошла до этого места, взошла на пригорок и дальше ни шагу, встала вдруг на дыбы, зафырчала, словно увидела кого-то и боится дальше идти. Я и так и сяк лошадку погоняю, но она ни в какую не идёт дальше и вдруг как понесёт, да только не вперёд, а к дому нашему назад под горку, я уж думал разобьёмся сейчас с телегой вместе, лошадь как обезумела. Но ничего, домчала она до ворот и у двора встала резко как вкопанная, дрожит, дышит тяжело, вся взопрела.

Ну я в дом вошёл, сам от страха дышу как и она, мать навстречу выходит, я ей только рассказать собрался про лошадь-то, а она смотрит куда-то за моё плечо и говорит:

– Гаврил, там за мной пришли.

Я оглядываюсь – никого.

– Ты чего, – говорю, -Нет там никого.

А она мне:

– Как нет, если мама моя с бабушкой пришли за мной. Вон стоят у порога.

Мне совсем дурно сделалось, ведь и мать её и бабушка уж покойные. А она продолжает:

– Я умру скоро, они меня с собой зовут.

Тут уж я на неё прикрикнул, чтоб ерунды-то не молола. Да пошёл во двор. А сам всё об её словах думаю. И вдруг меня как осенило – не потому ли лошадь не шла дальше? Это что, выходит, и правда с кладбища навстречу нам шли покойные? Лошадь выходит их почуяла? Но прогнал я от себя эти мысли, делами занялся.

Позже во второй раз попытался в соседнюю деревню поехать, и всё благополучно прошло, и пригорок мы миновали спокойно и кладбище, и обратно тем же путём вернулись.

А на следующий день сели мы обедать, а мать опять своё:

– Смотрите-ка, мать моя с бабушкой у порога стоят, ждут ведь меня.

Я промолчал, сделал вид, будто не слышу.

Пообедали. Мать со стола прибрала. Мы с Николаем (сыном) во двор вышли, делами занялись. Мать в огород вышла, что-то там повозилась. Потом говорит:

– Пойду, прилягу маленько.

Ну и ушла в избу.

Вечереть стало, мы за делами и не заметили, как время пролетело. Корову привели с пастбища, та мычит, доить требует, а матери не видать. Пошли звать её, а она уж не дышит. Как прилегла на кровать, так в этой позе и лежит, словно спит. Умерла…

****

В морг не возили маму. В то время да в глухой деревне, кто повезёт. Местный фельдшер пришёл, осмотрел. Свидетельство выписали в конторе колхозной. Похоронили. Фельдшер сказал, мол инфаркт. Вот так.

****

Кого же видела лошадь на дороге, ведущей от кладбища к деревне?

Слушай своё сердце

Я услышала звук сообщения на своём телефоне, но прочитала не сразу, так как была занята домашними хлопотами. Когда же я открыла смс, то увидела, что мне пишет двоюродная сестрёнка Оля:

– Папу увезли в больницу в тяжёлом состоянии.

Что?? Как же так? Что случилось? В моей голове пронеслась сотня вопросов, сегодня ведь был день рождения дяди Володи, её отца. Что же произошло с ним? Быть может несчастный случай?

В таких случаях понимаешь, что близким не до твоих расспросов, но оставаться в неведении было тяжело и я всё-же отправила ответное сообщение с текстом:

– Что случилось? Чем помочь?

Продолжать домашние дела я уже не могла, на душе была тревога и беспокойство. Хотелось верить, что на самом деле нет ничего страшного, ну может быть случился гипертонический криз, это серьёзно, да, но случается довольно часто в среднем возрасте. Мне было жутко при мысли, что произошло что-то действительно бесповоротное.

Я позвонила своей маме, но она тоже ничего не знала об этом. Что могла сделать я сейчас, как православная женщина? Конечно, молиться о моём дяде и его семье, что бы там ни было. Взяв в руки молитвослов, я встала перед иконами, и начала читать акафист. Перед моими глазами вставали образы из прошлого…

Вот мы на семейном празднике у бабули, она живёт в двухэтажном доме, где на каждом этаже по две квартиры, бабуля живёт на первом. Нас собралось несколько семей. Шумно, весело. Мне лет семь-восемь. Вдвоём с другой двоюродной сестрой мы убежали на второй этаж по деревянной лестнице и спрятались за перилами от дяди Володи. Он водит. Мы сидим и тихонько хихикаем, думая, что тут-то дядя нас наверняка не найдёт. Вдруг чьи-то руки хватают нас обоих за ноги и поднимают вверх тормашками! Мы визжим от страха и восторга одновременно. Дядя Володя! И как он успел подобраться к нам так незаметно? Мы хохочем и пытаемся вырваться, но дядька держит крепко. Наконец он осторожно опускает нас на пол и мы улепётываем со всех ног во двор, а дядя Володя догоняет нас…

Вот я пришла в гости к тёте и дяде. Мне тринадцать лет. Тётя Ирина пожарила нашу вятскую рыбу и теперь зовёт всех к столу. Я обожаю рыбу, ведь мой папа рыбак с детства. Но вот икру я терпеть не могу. Точнее сказать, меня тошнит от одного её вида, ведь я её даже не пробовала. Родители сколько не пытались не смогли меня заставить. И вот мы сидим за столом – тётя Ирина, дядя Володя, мои двоюродные братья Игорь и Артём и сестрёнка Оля – и кушаем рыбу.

Дядя Володя отложил мне, как гостье, самые вкусненькие поджаристые кусочки, а с краешку тарелки положил икру. Я вежливо отказываюсь от икры, но дядя что-то шутит, рассказывает какие-то истории и в это время поддевает на вилку кусочек икры и сам кладёт мне в рот. Я даже не успела сообразить, как это произошло. Жую, задержав дыхание, чтобы только не обидеть моих родных, но – о, чудо! Икра оказывается просто райски вкусна! С того дня я обожаю икру, а ведь могла бы так и профукать всю жизнь, морща носик. Спасибо, дядь!

Почему только тогда, когда приходит беда, ты начинаешь понимать сколько хорошего было у тебя связано с этим человеком? Почему только в эти минуты ты с ужасом осознаёшь, сколько потеряно времени в обидах или бытовой круговерти? Как жаль. Господи, помоги хоть сейчас, когда уже пол-жизни (а может и больше, кто знает?) прожито стать ближе друг другу, оставить все заморочки и просто жить. Жить, Господи.

Сестрёнка пишет, что папе стало плохо во сне, так, что они не сразу и поняли, что он не храпит во сне, а хрипит от отёка лёгких. А тётя в это время пекла на кухне его любимый торт к празднику. Вызвали скорую. Сначала увезли в нашу больницу, затем в другой город. Состояние тяжёлое. Кажется оторвался тромб. У дяди часто болели ноги.

Я больше не могу оставаться дома, собираю детей и мы идём в храм. Благо он у нас в десяти минутах ходьбы от дома, стоит только перейти оживлённый проспект.

И вот мы на дворе храма. Вечерняя служба уже началась. Возле крылечка прыгают воробьи. Вдоль дорожек растут декоративные деревца и кусты, ещё совсем по-летнему цветут цветы, ведь на дворе седьмое сентября. Кругом разлито благоухание – тут и аромат цветов, что начинают отдавать свою сладость на закате, и дым кадильниц, плывущий в распахнутые двери храма, и сырость вечерней росы, и лёгкий сентябрьский туман, и что-то ещё, неведомое, от чего щемит в груди и хочется плакать.

Я всю дорогу не перестаю думать и молиться о дяде, то и дело поглядывая на телефон, нет ли новостей. Заходя в храм, ставлю на беззвучный режим. И вот входим – а в храме темно. Лишь мерцает одинокая свеча чтеца посредине храма. То идёт чтение шестопсалмия. Моё сердце замирает от неясного предчувствия и того, что Господь даёт знак, ответ на мой самый главный сейчас вопрос – выкарабкается ли дядя? Мне всё кажется, что он справится, ведь он всегда такой юморист и оптимист, что всё обойдётся.

Но сейчас, я стою в погружённом во тьму храме и душа моя начинает плакать. Мне кажется, что не обойдётся. Почему? Мне подумалось, что это знак. Шестопсалмие представляет собой образ души, разлучённой с телом и пришедшей на Суд к Богу. Потому то и гасят свет и все лампады, только ты и Бог. Как мы знаем, после смерти у нас не будет помощников, но только наша душа – со своими грехами и добрыми делами – предстанет пред Богом и будет держать ответ.

Но вот закончено чтение шестопсалмия и зажжены свечи, лампады и верхний свет. Я хочу подойти к центральной иконе, что лежит на аналое. Её ещё называют праздничная. Осторожно, неслышно ступая, подхожу, ставлю свечу на подсвечник, осеняю себя крестным знамением и только хочу приложиться к иконе, как вдруг словно стрела пронзает меня – с иконы смотрит на меня Владимирский образ Божией Матери! Владимирский?!

Богородица, Матушка, что ты хочешь сказать мне? Неужели я всё правильно понимаю? Мы стоим с детьми всю службу до конца. Батюшка помазывает прихожан, мы прикладываемся к распятию и идём домой. Воздух свеж и прохладен. Всё так же благоухают кусты георгинов во дворе, трава сырая и капли росы падают на мои ноги, словно слёзы, о ком плачете вы цветы? О всех нас – грешных и заблудших, странниках на этой земле? С неба глядят на нас яркие звёзды, провожая до дома.

На следующий день дяди не стало.

Царствие Небесное тебе, раб Божий Владимир.

***

Через год у двоюродного брата Игоря родится третий сын и они назовут его в честь тебя – Вовкой.

Наши близкие приходят с нами попрощаться

Я много раз слышала истории о том, как после смерти близкого человека происходило такое, что они давали знаки нам, живым, посредством звонка или стука. Об одном таком случае из своей жизни я и хочу рассказать.

В мае 2013 года умер мой дедушка. Ему было восемьдесят три года. И скончался он тихо и мирно, угасая потихоньку в течении двух месяцев. Всё больше лежал, кушал очень мало. Под конец бывал сыт чашечкой киселя или парой ложек сметаны в день. Ухаживала за ним жена, моя бабушка. В тот день, когда дедули не стало, в квартире находились бабушка и мой дядя Вова, младший сын бабушки и дедушки.

Как говорят в народе «уже готовились», знали, что недолго. Дедушка в последние дни много спал, но просыпаясь, до конца был в ясном уме и разговаривал адекватно. За неделю до смерти он стал видеть умерших родственников, односельчан. Просыпался ночью и говорил бабушке:

– Валя, а что это у нас все вершинские ночуют?

Бабушка была родом из деревни Вершины.

– Что ты, – отвечала ему бабушка, – Мы с тобой одни, Саня.

– Да как же, вот же они все, спят на полу у нас.

И вот, в последний день, дедушке стало плохо. Он страдал много лет астмой. И тут начался очередной приступ, ингаляторы, которыми дед обычно пользовался, не помогли и бабушка вызвала скорую. Они приехали быстро, осмотрели деда, сняли приступ, а потом, поставил снотворный укол, позвали бабушку на кухню и сказали, что дедушке осталось недолго.

После их отъезда бабушка с дядей ещё посидели, видя, что дед спокойно спит, бабуля прилегла на соседнюю кровать, минут на пятнадцать, ведь она не спала толком уже долгое время. Дядя был на кухне. Никто не слышал, как именно в эти пятнадцать минут дедушка тихо ушёл во сне. Когда бабуля подошла к кровати деда, спустя этот короткий промежуток времени, он уже не дышал.

Я живу в другом городе, в восьмидесяти км от бабушки и дедушки. Мы с мужем в тот же день приехали к бабушке, всё уже было организовано. Мой папа с дядей Володей обмыли дедушку сами, в морг его не повезли, одели в смёртное (как называют эту одежду наши старики) и когда мы приехали к девяти вечера, дедуля уже лежал в гробу. Весь вечер приходили соседи и родственники. Часам к одиннадцати ночи всё стихло и в квартире с дедулей остались мой муж, я и бабушка. Я упросила бабулю лечь и поспать. Она уже старенькая, ей понадобятся силы на завтра, когда будут похороны.

Муж тоже прилёг. На тот момент наши дети были маленькие и мы вечно недосыпали, поэтому он тоже сильно уставал. Ну а я, погасив свет, и оставив лишь свечу и лампадку, присела на табуретку у гроба и стала читать псалтирь. На душе была светлая грусть, то чувство, когда слёзы не тяжёлые, а утешающие, я знала, что дедуля прожил достойную жизнь и принял христианскую кончину, причастившись перед смертью. И так я то читала псалмы, то плакала тихо, и вдруг голова дедушки (он был покрыт покровом с лицом) повернулась в мою сторону. Как медик я понимаю, что после смерти мышцы могут сокращаться и по причине этого умерший может «шевелиться». Но я готова была зуб дать, что чувствую, как дедушка улыбается! И открой я покров, я увижу его улыбку. Естественно, делать этого я не стала, списав всё на свой бред из-за грусти по дедуле.

Однако, забегая вперёд, скажу, что позже голова вернулась в исходное положение, прямо, хотя никто из нас её не поворачивал. Часа через два, проснулся мой муж и велел мне ложиться и немного отдохнуть, зная что мне важен режим из-за болезни сердца. Я легла, а муж сел читать псалтирь. Отступая от темы хочу сказать, что в тот момент мои чувства к мужу обрели какую-то новую ступень, видя как он, ни разу не бравший до этого в руки молитвослова, спотыкаясь начал читать сложный славянский язык, и всё из любви ко мне и почтению к нашему любимому дедушке. Эти минуты стоили больше, чем горы цветов, миллионы нежных поцелуев и ухаживаний. Это была истинная любовь.

И так, сменяя друг друга, мы всю ночь провели у гроба дедушки. На следующий день состоялись похороны. И затем мы уехали домой.

Все сорок дней я, как положено, читала дома псалтирь один или два раза в день (младшей дочке не было и года и чаще у меня получалось молиться только по ночам).

И вот наступил сороковой день. К сожалению, мы не смогли поехать на поминки, так как муж был на суточном дежурстве в пожарной части. На сороковой день по канонам православной веры считается, что душа усопшего уходит от нас окончательно. У нас принято прощаться с усопшим, после прочтения всех положенных молитв, бабушки и все собравшиеся встают на колени, держа в руках зажженные свечи, в доме открывают окна и двери, и каждый говорит покойному несколько слов, а в конце бабушки добавляют, мол до встречи, к нам не приходи, нас к себе жди.

И вот в то время, когда в городе, где жили бабушка и дедушка шли поминки, я у себя дома тоже зажгла лампадку и читала литию и псалмы. Дочка спала в кроватке. Был солнечный июньский день. В квартире было тихо. И вдруг тишину нарушил звонок домофона. Но мы никого не ждали. Я в ту же секунду бросилась к трубке и сняла её, чтобы не проснулась дочка. Спрашиваю:

– Кто?

А в ответ какой-то шум, похожий на свист ветра, треск и множество голосов, говорящих где-то вдали.

Я повторила вопрос, в ответ только этот шум. Я положила трубку и быстро выглянул в окно, предполагаю, что это могут баловаться ребятишки, но у подъезда вообще никого не было.

Я посмотрела на часы. Ровно полдень. Тут мне в голову закралась смутная мысль, я набрала номер мамы, которая находилась на поминках, и спросила как они там.

– Только что закончили прощаться, буквально минуту назад бабушки закончили молитвы, – ответила мне мама.

Я была шокирована. Именно в это время и был этот странный звонок и непонятный шум с голосами вдали.

Уверена до сих пор – это дедуля приходил со мною попрощаться.

Смерть стучит трижды

Я никогда не забуду тот день. День, когда не стало моего отца. В то утро, когда мне сообщили о его смерти, мы как раз собирались ехать в Мамадыш к родителям.

******

Наш сын Богдан все каникулы проводил у бабушки с дедушкой, там частный дом, природа и любимый дед, с которым всегда так интересно! В тот раз мы забрали Богдана домой буквально на неделю, так как нужно было поставить прививку. Когда всё было улажено, мы собрали сына обратно, была ещё только середина летних каникул.

Суббота. Муж ушёл на дежурство в пожарную часть, я с детьми осталась дома. Собранные сумки стояли в прихожей. Утром воскресенья, когда муж вернётся с работы, мы планировали сразу же поехать к моим родителям, оставить им Богдана, и вернуться, так как в понедельник нам нужно было выходить на работу.

Перед сном мы с детьми, как обычно, почитали, и когда вся та беготня, в виде жажды, запора и прочей напасти, которая нападает на детей как только приходит пора засыпать, закончилась, и они наконец уснули, я тихонечко вышла на кухню. Время было около двадцати трёх часов. Я решила попить чай в тишине – мамы меня поймут. Долгожданная свобода, когда тебя не дёргают ежесекундно и не нужно без конца срываться с места, чтобы уладить ссору между отпрысками, завязать шнурки, достать что-нибудь с верхних полок шкафа, ну и всё такое.

Я подошла к плите, чтобы разогреть чай и тут раздался стук. В кухонное окно постучали громко и чётко три раза, но не так, как ветка дерева или допустим птичка клювом, а как костяшками пальцев. В этом не было бы ничего удивительного, если бы не одно но. Мы жили на пятом этаже.

Я застыла с чайником в руках. Потом подошла к окну и выглянула, прекрасно понимая, что стучать на такой высоте никто не мог, но и будучи в полной уверенности, что мне не показалось. Я совершенно отчётливо слышала этот стук. И тут вдруг я вспомнила, как читала рассказы о том, что таким образом человека о чём-то предупреждают. А ещё моя бабуля говорила, что это к смерти кого-то близкого.

Мне стало не по себе. Чтобы успокоиться, я подошла к иконам и прочла несколько кратких молитв. Вроде бы страх отступил, а бешено колотившееся сердце пришло в нормальный ритм. Однако внутренне беспокойство не отпускало меня. Я подумала о маме, она полтора год назад перенесла две сложных операции по удалению опухоли головного мозга больших размеров, опухоль была размером с мужской кулак. После операции папа заново учил маму говорить и ходить, словно ребёнка, делал ей массаж, гимнастику. К тому же на нём были все домашние заботы по уборке и готовке еды. Папа и пироги пёк и манты стряпал. Почему-то я испугалась за маму, не о ней ли хочет сказать мне «вестник»? С тяжёлыми мыслями я легла спать.

Утром я встала рано. Привела себя в порядок. Разбудила детей. Мы позавтракали и сели ждать возвращения мужа с работы. Настроение было чемоданное. Ночные тревоги отступили. Как вдруг раздался звонок. Звонил мой братишка. Они с женой живут на севере, но тогда были в отпуске и приехали к родителям. Как раз через пару дней у них были билеты в обратный путь. Я с весёлым настроением взяла трубку:

– Привет, – услышала я.

– Привет, – радостно ответила я, – Мы уже готовы, скоро выезжаем.

– Сядь, – ответил мне братишка.

Я до сих пор ничего не понимая, пыталась всё перевести в шутку и что-то болтала.

Но братишка резким голосом повторил свой приказ (он видимо боялся, что я могу потерять сознание, ведь у меня больное сердце).

У меня внутри всё похолодело. Я села на диван.

– Ты села?

– Да.

– Папа умер.

Я не закричала, не заплакала, не упала в обморок. Меня охватил некий ступор, но при этом я сохраняла полную ясность сознания. Мысли в голове вдруг стали чёткими, твёрдыми и звонкими. Я словно раздвоилась и смотрела на себя сейчас со стороны, говоря той, что сидит на диване:

– Эй, ты слышишь? У тебя умер папа! Что ты сидишь, как мёртвая?

– А я и есть мёртвая, – ответила я той, что стояла напротив меня.

Я задала братишке ещё несколько вопросов совершенно спокойным и каменным тоном. Но ему некогда было вдаваться в подробности, он и сам их не знал. Сейчас ему нужно было ехать на берег реки, где лежало тело отца. Он умер на рассвете, в семь утра, на рыбалке. Вот и всё, что на данный момент братишка мог мне сообщить.

Положив трубку, я тем же спокойным тоном сказала детям:

– Ребята… Разбирайте свои вещи, наш дедушка умер.

После чего встала, подошла к иконостасу и опустившись на колени вознесла к Богу свою молитву, моля о душе моего милого, дорогого папы.

Мой папа… Он был для меня целым миром, жизнью, светом. Моим идеалом. Моим лучшим другом. Моим стержнем, не дававшим мне сломаться. И вот он ушёл… Как же так? Как я без тебя теперь тут, папа?

Когда приехал муж, мы тут же выехали к родителям. Всю дорогу я читала псалтирь по новопреставленному. Мне хотелось быть таким образом рядом с папой, помочь его душе перейти в тот мир, ведь ему сейчас страшно и я должна быть ему поддержкой. В нашей семье некому больше сделать это сейчас.

Я не могла плакать очень долгое время. Даже на похоронах. Со стороны люди, наверное, смотрели и считали меня бессердечной дочерью. Они ведь не знали, что я тоже мертва. А мёртвые не плачут. Теперь я узнала, что то горе, когда ты можешь плакать – ещё не горе, истинное горе то, когда ты каменеешь, ты умираешь сам вместе с родным человеком, хотя и продолжаешь внешне дышать, двигаться и говорить.

*****

Прошло два года. Но боль не утихает. Слава Богу, что теперь я хотя бы научилась плакать. Иногда от этого становится легче.

А ещё теперь я точно знаю, что означает трёхкратный стук в окно и это не бабушкины сказки.

Таинственное поле

Эту историю рассказал мне мой супруг. Произошла она в 1990-ые, когда он был подростком и всё лето проводил в деревне у бабушки с дедом. На каникулы собиралось у бабушки с дедом по семнадцать внуков, та ещё орава. Однако дед прекрасно справлялся с дисциплиной сорванцов и все были заняты делом, успевая и работать и отдыхать.

С дедом и бабушкой жил ещё и их сын, дядя Паша. И вот с этим дядей Пашей мальчишки ходили в поле, пасти колхозное стадо. И дядьке веселей с ними, и ребятишкам забава. Они ж все городские, живут в бетонных джунглях, среди многоэтажек и асфальта. А тут такое раздолье, природа, картошка, печёная на костре, молоко парное. Весь день они пасли коров, а на ночь загоняли их в стойло, построенное там же, в поле. Сами же ночевали в маленькой избушке, нарочно предназначенной для пастуха. Избушка была небольшой, три на три метра, с одним окошечком и нарами для сна. Для освещения зажигали лампу-керосинку.

Однажды, устроившись на ночлег, ребята лежали и рассказывали друг другу разные истории, как вдруг в стену избушки раздался неистовый, яростный стук. Все, конечно же, перепугались. Мало ли кто может быть ночью в чистом поле, вдруг зверь какой, леса кругом. Хоть стены и были бревенчатыми, крепкими, но страх всё равно накрыл всех с головой. Ребята замолчали, не зная, что делать. Стук снова повторился с не меньшей силой. Все прижались друг к другу, с собой ничего – ни палки, ни ружья. Правда, две собаки с ними были. Но те заскулив, сами жались к ребятам, хотя до этого не замечали, чтобы псы были трусливыми, а тут тоже чего-то испугались. Прошло некоторое время и стук стих. Немного погодя дядя решил выйти и осмотреться, ведь они отвечали за стадо, хотя при этом пастух не имел никаких средств защиты на случай нападения тех же волков, кроме кнута. Вот такой парадокс. Ребята вышли вслед за дядькой, обошли избушку – никаких следов, словно и не было никого. Но кто же стучал? Осталось загадкой.

Второй случай, который поведал мне супруг, произошёл там же, в полях. Рядом с полем был очень глубокий овраг, склоны которого поросли кустарником, а внизу бежал ручей. И вот однажды, ребята, сгоняя коров в стадо, подъехали к самому краю того оврага на своих лошадях, и вдруг услышали цокот копыт, как бы по мостовой. Но какая мостовая, ежели кругом поля и леса? Они прислушались, к цоканью добавилось блеяние баранов, кряканье уток, голоса людей, только слов нельзя было различить, все эти звуки сливались в один общий гул, как если бы кругом была оживлённая базарная площадь.

Мальчишки оторопели. Слышали этот шум абсолютно все, кто там присутствовал. И тут вдруг лошади под ними встали на дыбы, заржали и рванули с места галопом. Как ни пытались ребята их остановить, всё тщетно, неслись они так, пока сами не решили остановиться. На приличном расстоянии от оврага животные успокоились, но в обратную сторону ни в какую не соглашались повернуть. Пришлось им спешиваться и идти на то поле за коровами пешком.

Ещё до этого происшествия, в тот овраг упала однажды деревенская лошадь, просто споткнулась на ровном месте, добежав до оврага, и улетела вниз.

В общем ответов на вопросы нет и тайна этого места остаётся неразгаданной.

Проклятие матери

В детстве и юности я очень часто ночевала у бабули, и каждая ночёвка была для меня как праздник. Днём мы с бабулей занимались по хозяйству, вечерами ходили в гости, а по ночам, когда мы уже укладывались спать, бабуля рассказывала мне перед сном свои истории, каждая из которых запоминалась надолго, вернее сказать навсегда, ведь все её рассказы я помню и по сей день. Одну из бабушкиных историй, которую ей поведала её мама, то есть моя прабабушка, я вам сейчас и расскажу.

Это случилось в обычной глухой деревеньке, которая расположилась между небольшими холмами, окруженными лесом. Возле холмов, которые тут называли горами, протекала речка, откуда деревенские брали воду для полива огородов, а бабы стирали тут белье. Деревня была небольшая, дворов двадцать. И жила там обычная семья – мать, отец, старая бабушка (мать жены) и несколько ребятишек. Сколько было детей не скажу, но явно не двое-трое, раньше, как говорила мне бабуля, меньше семерых редко у кого и было.

Жизнь в деревне, как известно, не лёгкая. С утра до ночи люди в хлопотах, заботах. Нужно и скотину накормить, и огород прополоть и полить, и семью накормить, да и много чего ещё. И вот однажды мать семейства, устав к вечеру, наработавшись по дому, отчего-то крепко осерчала на одного из младших детей, мальчишку лет пяти. Что уж он такого натворил неизвестно, но мать рассердилась не на шутку, отшлёпала мальца, накричала на него, а в конце и крикнула в сердцах :

– Да будь ты проклят!

Мальчишка убежал, размазывая по щекам слёзы, и спрятался в огороде. Деревенские огороды такие, что там можно целую армию укрыть, а не только ребёнка. Долго он сидел в высокой ботве, ревел от обиды и жалости к себе, от несправедливости взрослых. И решил в итоге:

– Сбегу из дома, вот пусть потом плачут по мне.

Однако стемнело и пылу у мальчишки поубавилось, вокруг стало тихо, только стрекотали в траве ночные цикады, да ухал где-то в лесу, за огородами, филин. Высокие заросли, в которых мальчишка сидел, стали казаться ему страшными чудовищами, домой бы пойти, да обида на мать ещё была слишком крепка и горяча. И хотя мать уже выходила в огород, во двор и на улицу и кликала его, он не ответил и не вышел из своего убежища.

Но оставаться тут на ночь было страшно и решил он забраться в баню, благо бани в деревнях стояли в конце огорода. Вот мальчонка добежал до бани и юркнул в дверь, плотно прикрыв её за собой. В бане тоже было темно, даже темнее, чем на улице, да ещё вспомнились ему рассказы бабушки о баннике, который живёт под полком и парится после полуночи, поэтому в это время в бане находиться нельзя, однако же, вспомнив сызнова свою ссору с матерью, да как мать нещадно надавала ему давеча по спине, и обозвала, мальчик твёрдо решил ночевать до утра в бане, а там как Бог велит, может и сбегу навсегда, подумал он.

Сел мальчишка в угол за лавку, прижался к стене, вроде и не так страшно, тепло зато, вчера только баня топлена, а лето на дворе, каменка долго тепло держит. Даже, пригревшись, маленько и прикорнул, задремал. Как вдруг слышит, дверь в предбанник со скрипом отворилась. Страшно стало мальчишке, он совсем в угол забился, дрожит от неизвестности.

А тут и дверь из предбанника в баню с шумом распахнулась и влетел в баню огромный чёрный ворон, а глаза светятся красным светом. Крыльями громадными хлопает, каркает, и давай на мальчишку бросаться. Нападает яростно, бьёт и клювом каменным, и крыльями, рвёт когтями железными. Кричит мальчонка, отбивается, сердце от страха того и гляди выпрыгнет. Тут под руку ему ковш попался, схватил он ковш, да как ударил им по ворону. Отступил тот немного, отлетел в сторону, а сам смотрит горящими глазами и вдруг раздался жуткий, рычащий голос:

– Мать тебя мне отдала, мой ты!

Как услышал мальчишка, что ворон говорит по-человечьи, вовсе испужался, а сам закричал:

– Неправда, неправда! Не отдавала меня мать!

– Как же не отдавала, коль прокляла она тебя! А значит мне ты теперь принадлежишь.

Тут мальчик понял, кто перед ним – сам сатана. А на мальчишке-то крестик был надет на верёвочке. Схватился он тут левой рукой за крестик, вперёд себя его выставил, а правой рукой крестное знамение на себя кладёт, да во весь голос давай молитву выкрикивать, что есть духу кричит:

– Отче наш! Иже еси на небесех! Да святится Имя Твое да приидет Царствие Твое!

Зашипел ворон как сковорода раскалённая, скорчился, крыльями взмахнул, бросился на мальчонку, а тот крестик вперёд выставил, не даёт сатане подлететь. Напоролся сатана на руку с крестом, забился, затрепыхался. И вдруг начал мат извергать, да лаять по-собачьи. А потом заухал, заухал, как филин и прочь улетел. А мальчишка со всех ног, не помня себя в избу бросился, через весь огород пролетел как на крыльях, а сам не останавливаясь, всё молитву кричит:

– Хлеб наш насущный даждь нам днесь и избави нас от лукавого!!

Добежал до избы, а там бабушка не спит, как увидела внука, руками всплеснула :

– Господи помилуй! Да где ж ты был-то, мать тебя ищет по всей деревне, уж соседей подняли, в лес пошли все.

Глядит, а мальчонка от страха ничего сказать не может, зубы стучат, а сам весь в крови, одежонка изорвана в клочья, волосы торчком. Тут уж бабушка смекнула, что тут неладно, обмыла раны внука, приголубила, пригрела, водой отпоила, тут он ей всё и поведал как есть.

Уложила бабушка мальчонку на полати, благословила, а сама у икон встала, молитвы читать. Читала бабушка все на память, безграмотная была старушка, но набожная очень, мать с отцом говорили, что она знает наизусть весь псалтирь.

Под бабушкин тихий шёпот мальчик уснул. А бабушка вышла на крыльцо, поджидать свою дочь. Когда та вернулась, маленькая добрая старушка так отругала её, что женщина обомлела, никогда она не видела свою мать такой. А как узнала она что с сыночком приключилось, так на крыльцо упала и рыдала долго от своей вины, а на заре в храм побежала, батюшке во всем покаялась и стала, говорят, с той поры очень благочестивой и набожной, как и её старушка-мама.

А мальчик вырос, но рубцы на теле, оставшиеся от когтей сатаны, всю жизнь напоминали матери что может сотворить материнское проклятие.

Полуденница

Эту историю рассказал мне мой дедушка, когда мне было лет семь и впоследствии я слышала её от него ещё не раз, когда бывало заходила речь о подобных вещах и дедушка пересказывал тот случай заново, но страшно мне было всегда, как впервые.

Это случилось жарким летним днём. Дедушке было тогда лет двенадцать. Отец на войне, кроме деда у матери ещё четверо ребятишек. Дед главный помощник и по хозяйству, и в поле, и в огороде. На деревне работы много. И вот однажды утром отправился дед в поле, косить сено. На дворе июль, жара, кругом поля да поля, с одной стороны деревня, с другой лес начинается. До обеда работал дед, а как совсем уж припекать стало – домой собрался.

Вдруг видит – по протоптанной на поле тропке, что от деревни к лесу ведёт, женщина идёт молодая, в длинном платье светлом до пят, волосы распущенные, длинные-длинные, по ветру вьются. Удивился дед, что волосы-то не прибраны, в деревне так сроду никто не ходил, что за женщина такая? Любопытно ему, мальчишка ведь совсем. Стоит он и смотрит на неё. Ещё подумал, мол она тоже ведь в сторону деревни идёт, так вместе пойдём, веселее будет путь скоротать. Женщина ближе и ближе, с тропки уж свернула, прямо по ржи идёт. И видит дед, что в руках у неё серп. Странно, думает, что это она по лесу с серпом ходила.

А она идёт и этим серпом себя по ногам похлопывает. А когда ещё ближе подошла, то рассмотрел дед, что колосья-то под её ногами не мнутся. Женщина вроде как сквозь траву плывёт. И лицо у неё вроде и красивое, а злобное какое-то, жуткое, смотрит она на деда моего и ухмыляется. Тут уже дед смекнул, что дело тут нечисто и рванул в сторону деревни по тропке. Женщина, получается, позади него осталась. И вот бежит он со всех ног, косу бросил, и вдруг видит, что женщина эта уже ему НАВСТРЕЧУ идёт! Но как же так, ведь она сзади оставалась? Плывёт снова по тропке, смотрит на деда, по ногам себя серпом постукивает и всё ухмыляется.

Дед вбок свернул и решил наискосок к деревне выбежать, но мгновение спустя опять то же самое – плывёт русалка (почему-то дед её всегда так называл, хотя я спрашивала, мол как так, деда, ведь русалки-то в воде живут) ему навстречу по полю. И так гоняла русалка деда моего по всему полю, словно кошка, что с мышонком играется. Почему ближе не подходила, не знаю, говорит дед, может потому, что на нём крест надет был нательный, да мать их каждое утро благословляла обязательно, и перед сном крестила. А материнское благословение, как знают православные, сродни священническому, вот какую силу Господь матери даёт. Недаром говорят – материнская молитва со дна моря достанет. Видно потому и не могла нечисть поганая ребёнку вред причинить, только пугала да кругами водила по тому полю.

И вдруг в один момент просто пропала.

Был да нет, дед рванул скорее в деревню, матери вечером рассказал, что с ним приключилось, а та тоже говорит, мол это, сынок, русалка была.

Больше дед эту погань не встречал. А я все годы удивлялась, почему ж они её русалкой прозвали, пока недавно не увидела случайно в интернете статью о том, что русалки бывают и сухопутными. Их так и зовут полевая русалка или полуденница. А в некоторых районах Руси называли Ржаницей, считалось, что она может похищать детей, оставленных родителями на поле без присмотра во время покоса. И я вспомнила, что деда как раз в полдень она и морочила.

Вот такая история имела место быть, дедушки не стало в 2013 году, бабули в 2019, а я часто вспоминаю их рассказы, которые слушали мы ночью, затаив дыхание, и прижавшись в постели поближе к бабушке, чтоб не страшно было.

Помощь старой ведьмы

Эту историю рассказала мне девушка Алёна, когда я жила в Удмуртии. Произошла она в деревне, в которой жила бабушка Алёны.

Жила на краю деревни старуха, которую все называли ведьмой. За глаза, конечно. В глаза не осмеливались, боялись. Когда она тут поселилась не помнили даже самые старые жители деревни, они говорили, что ещё их родители помнили ведьму уже старухой. Сколько ей было лет никто не знал. Жила она одна и ни с кем не общалась. Бывало идёт по улице быстрой походкой, несмотря на то, что вся сгорбленная, одетая во всё чёрное, и всегда бормочет что-то себе под нос. Деревенские думали, что проклятия, и поэтому старались с ней не пересекаться и спрятаться, если видели её.

Не было у ведьмы ни кошки, ни собаки, вообще никакой живности, один бурьян рос вокруг её дома и даже на крыше, причём так густо, что казалось будто это и не дом, а земляной холмик. Чем она питалась, если не держала скотину и не сажала огород остаётся загадкой. Иногда поговаривали, что старуха и правда давно мертвая и ходит по деревне её дух, потому что жить СТОЛЬКО невозможно. Каждый день, даже зимой, старуха уходила в лес или в поле, что она там делала никто не знал. За помощью деревенские к ней тоже не обращались, боялись, что навредит вместо того.

Но однажды всё же это произошло. Жила в деревне девушка Катерина. И влюбилась она без ума в местного красавца Петра. Да только тот в её сторону не глядел, а ухаживал за чернобровой хохотушкой Мариной. Катерина и так и сяк пыталась обратить на себя внимание Петра, да всё без толку. Как-то летним вечером, когда вся деревенская молодёжь собралась в клубе на танцы, Катерина тоже пришла – в голубом платье до пят, коса русая вокруг головы уложена, как корона, губы алые, словно вишни. Парни от красоты такой ахнули, вьются вокруг Кати, а она ноль внимания, она на Петра глядит. А тот на Марину свою всё любуется. Подошла к ним Катерина:

– Потанцуем? – говорит она парню.

– Нет, Катюш, не хочется, уж не серчай.

– Марины боишься? – усмехнулась Катерина.

– Может и боюсь. Обидеть боюсь, а то вдруг уйдёт, – пошутил Пётр.

– А хоть бы и так! – воскликнула с вызовом Катя, – Что тебе с неё? Погляди на меня, разве я хуже?

– Будет тебе, Катя, что нашло на тебя? Ты красавица, да не моя судьба.

– А это мы поглядим, твоя иль не твоя!

И в одно мгновение охватила Петра руками и прильнула к его губам. Все ахнули. Ведь была Катерина скромницей, а тут такое, как с ума сошла. А Пётр оттолкнул её от себя, так что та упала, и уже рассердившись крикнул:

– Угомонись, Катя, что с тобой? Марину я люблю одну, свадьба у нас осенью!

Катерина поднялась с пола, неожиданно тихая, поправила платье, и подойдя к Петру с Мариной, помолчав, шепнула не своим голосом:

– Не будет у вас никакой свадьбы. Моим не будешь, так и ничьим тебе не бывать.

С этими словами ушла Катерина из клуба, а молодёжь, придя в себя от увиденного, немного погодя снова продолжила веселиться.

А Катерина, выйдя из клуба, постояла под деревьями, что росли позади клуба, а затем решительно направилась к дому ведьмы. Ночь была звёздная и лунная, однако возле дома старухи царила кромешная тьма, если до этого Катерина слышала звуки ночной деревни – всхрапывание лошадей в конюшнях, ворчание собак во дворах, разговор людей из приоткрытых окон, то здесь все звуки вдруг резко стихли и наступила полная тишина.

Катя остановилась, чтобы перевести дыхание, и на секунду заколебалась, но тут же тряхнула головой и постучала в окно старухи. Ответа не было. Тогда Катерина толкнула ворота, они оказались не заперты, как и дверь, которая бесшумно распахнулась, словно Катю тут уже ждали. Страх пробежал мурашками по её спине, но отступать она не намеревалась. Пахло чем-то резким, горьким. Откуда-то из темноты раздался свистящий шёпот :

– Что, Катерина, чужого жениха решила заполучить? Помогу тебе, да цена высока будет.

– Ничего не пожалею, люблю его, жить без него не хочу!

– Смотри же, не пожалей.

– Не пожалею!

– Ну что же, иди домой, завтра же он сам к тебе придёт.

Катерина быстро вышла из избы, а за спиной дребезжал смех старой ведьмы.

Всё случилось, как и обещала ведьма. Наутро Пётр пришёл к Катерине и сказал, что любит её, как никого не любил. Через месяц сыграли свадьбу. А на следующее утро, когда молодых так и не дождались к столу, и пошли их будить, то нашли в кровати двух стариков, седых и сморщенных, словно им лет по восемьдесят. Но по чертам лица узнали в них Петра и Екатерину.

Марина же в ночь свадьбы повесилась на иве у реки. Её нашли почти одновременно с молодожёнами. Мать Екатерины, которой та успела поведать свою тайну, поняла, чьи это проделки. И вся деревня вооружившись вилами и топорами направилась к дому ведьмы, намереваясь устроить самосуд. По пути им навстречу попалась девица в голубом платье, красоты невиданной, и явно не из местных, взглянула на спешащих людей, улыбнулась и дальше пошла за деревню.

А люди, добравшись до логова старухи, ворвались в дом, да никого там не нашли. Мало того, кругом царило такое запустение и разруха, словно тут никто не жил много лет, повсюду лежал слой пыли. Старая ведьма бесследно пропала. Избу сожгли. И только после кто-то из деревенских догадался, кто была та девушка, что встретилась им по дороге.

Старуха в чёрном

Думаю, что в жизни каждого из нас однажды происходили необычные вещи, загадочные случаи или что-то такое, чего нельзя объяснить рационально. Вот и я не исключение. Много чего бывало, расскажу вам одну из таких историй, произошедшую с моей мамой.

Произошло это во время учёбы, когда мама была студенткой (примерно 1976—77 год). Что это было, она так и не смогла себе объяснить ни тогда, ни по прошествии многих лет. Дело было зимой. Мама возвращалась домой после занятий, она снимала комнату в частном доме у одинокой старушки. Чтобы пройти к улице, на которой находился дом, маме требовалось перейти по мостику через глубокий овраг, разделявший старый частный сектор от более шумной – «новой» – части города.

Темнота. Фонари остались где-то позади, до тех, что впереди, ещё далеко, мост погружён во тьму. И только одинокий тусклый фонарь на противоположном конце моста освещает небольшой его участок, маленький островок света в море густых фиолетово-чёрных сумерек морозного зимнего вечера. Юная студентка не особо боялась ходить в эту пору одна, поскольку времена были спокойные, ни чета нынешним, люди порядочнее и нравы чище. Мама вступает на мост и идёт, погружённая в мысли о предстоящей сессии.

И вот, когда она уже находилась на середине моста, внезапно за спиной она услышала чьё-то шумное, свистящее дыхание. Вздрогнув скорее от неожиданности, нежели от страха (потому как за секунду до этого не было слышно ни хруста снега под ногами, ни ещё каких-либо признаков чьего-либо присутствия), мама оглядывается назад и кого же видит? За нею следом идёт маленькая, согнутая в три погибели старушонка, в длинной чёрной юбке и тёмной шубейке, голова повязана шалью, а в руке бабуся держит палочку-посох. Мама остановилась, чтобы пропустить старушку, потому что, судя по тяжёлому, охающему дыханию, та явно торопилась и хотела обогнать её, а в мыслях подумала:

– И как только могла бабушка так бесшумно оказаться сразу на середине моста, ведь вечер был морозным и снег громко скрипел под валенками?

Однако же и старушка тоже остановилась, даже и не думав обгонять девушку, и, подняв сгорбленную спину, заглянула маме в глаза. И тут тихий ужас охватил маму за шею своими ледяными липкими пальцами, по спине пробежала волна мурашек, ноги стали ватными и приросли к мосту. В глазах старушки не было ничего человеческого, это был взгляд вечного зла, полностью чёрные, прожигающие насквозь, какие-то мёртвые, и в то же время, живущие, казалось уже тысячи и тысячи лет. Мама стояла, как прикованная. И так же, не двигаясь, стояла и старуха. Неожиданно в голове мамы прозвучали, словно кем-то подсказанные, слова: «Господи, помилуй!».

– Господи помилуй! – прошептала мама, – Господи помилуй! – вскрикнула она уже громче и бросилась бежать.

Она бежала со всех ног, как только могут бегать молодые здоровые девушки в момент наивысшего страха, и безостановочно повторяла два слова, но самое поразительное, что и старушка, ветхая, сгорбленная до земли, по всей видимости, не отставала от матери! Свистящее, тяжёлое дыхание старой ведьмы (или кем она ещё была) звучало прямо за её спиной.

– Мне казалось, что она сидит на моём плече, настолько она была близко, – рассказывала мне мать.

И вот впереди спасительный круг света, падающий от одинокого фонаря, и мама буквально впрыгнула в него со всего разбегу. Резко остановившись, она оглядывается назад, а там… Тишина и пустота. Никого нет. Старуха, только что дышавшая маме в спину, словно сквозь землю провалилась!

– Этого не может быть! – подумала мама.

Мост был с перилами и довольно высокий, внизу глубокий овраг, заметённый снегом, ну не могла же старуха спрыгнуть с него? К тому же только секунду назад она громко дышала позади мамы. Но ответа не было, старуха действительно пропала на ровном месте, так же внезапно, как до этого появилась на середине моста. На перилах, как в классических фильмах ужасов, сидела чёрная ворона, она покосилась на мать, и пронзительно каркнув, резко взлетела и скрылась в темноте. С колотящимся сердцем мама поспешила в тёплый дом, к своей хозяйке. От глаз бабушки не скрылось, что мать запыхалась и чем-то напугана, и потому спросила молодую девушку, кто её испугал, и не обидели ли часом? Мама рассказала всё как есть. Бабушка нахмурилась, и, помолчав немного, ответила своей постоялице:

– Ты бы, милая, не ходила через мост тот одна, лучше дождись кого, да вместе переходи. Всяко там бывает, чудится, а может и не чудится, кладбище там рядом, за оврагом-то.

Мама пообещала и бабушке и самой себе, что больше одна ни за что там не пойдёт.

Эту историю я пересказываю вам так, как слышала её от своей мамы, и всё это чистая правда.

Чудо на Пасху или подарок от Ангела

Эта светлая история произошла со мною на Страстной неделе перед Пасхой. Случилось это в 2013 году. Большие посты я не могу держать в гастрономическом плане по причине своего нездоровья, потому стараюсь вложить больше в плане духовной работы над собой. Да и не в колбасе, как говорится, дьявол, и не в молоке суть поста. Но небольшие посты и, конечно, Страстную неделю соблюдаю обязательно. Так было и в этот раз.

На дворе был Чистый Четверг и я с утра была в храме, чтобы исповедоваться и причаститься. Храм этот – Свято-Вознесенское Архиерейское подворье находится в городе Набережные Челны, здесь крестили мы нашу младшую дочь, здесь венчались с супругом, сюда же приходили на службы и причастие. Территория при храме большая, тут и здания учебных корпусов школы катехизаторов и воскресной школы для детей и взрослых, и трапезная, и крестильный храм в честь блаженной Ксении Петербургской, и две иконных лавки – одна прямо у центральных ворот при входе, другая, при Никольской часовне, чуть поодаль, за ёлочками спряталась. В той, что за ёлочками продаётся много книг и потому я могу «зависнуть» там надолго, а при входе на подоконнике люди оставляют свои личные книги, чтобы кто-то из прихожан мог их взять бесплатно.

Служба шла своим ходом – торжественно-строгая, умилительная и трогательная. Пел клирос, прихожане внимали звукам молитвы, летящей под купол храма, горели свечи и всё было окутано дымкой ладана. На сердце были смешанные чувства – боль от мысли о страданиях Христа, которые ожидают Его завтра, в Страстную Пятницу, о Его невыносимых мучениях на Кресте, о той ужасной муке, что испытывала Богородица, глядя на то, как истязают Её Сына, единственного и безвинного, как плюют Ему в Лицо стражники, как хлещут Тело Его плётками, рвут мышцы, как бьют Его по голове, как пинают Его упавшего наземь, как насмехаются над Ним, водружая на Голову терновый венок, шипы которого вонзаются в кожу, всё Тело Христа одна сплошная рана…

Как?? Как выдержало всё это сердце Её?? Вы бы смогли глядеть на казнь вашего ребёнка, матери, ответьте? Слёзы стекали по моим щекам от жалости к Богородице, от осознания того, что я не оправдываю смерти Спасителя на Кресте – живу во грехах, а Он, безгрешный, умер там, за меня в том числе. Но в то же время была в моей душе и светлая, тихая радость, белой голубкой притаившаяся внутри, ибо знала я – смерть проиграла здесь, Господь воскреснет на третий день, разрушатся врата ада, обретут спасение все, находящиеся там долгие тысячелетия. «Смерть, где твоё жало?»

Уже прошла исповедь, уже причастилась я Святых Христовых Таин, и вот уже стою я у большой иконы Николая Чудотворца, в сторонке, и внутри благодать, тишина, и боюсь я расплескать её, растерять, растратить на суетное. Молчу. И неожиданно приходит мне в голову мысль о Туринской Плащанице, том самом полотне, в который было завёрнуто после смерти Тело Иисуса. Вспомнилось вдруг то, что я знала о ней из разных источников, но собрать всё в единую картину не получается, в голове лишь обрывки информации, ухваченной тут и там.

И мысленно говорю я себе:

– Приду домой, нужно будет найти в интернете всё, что смогу и изучить. Жаль, что снова придётся искать по разным сайтам, возможно что какая-то информация будет и недостоверной. Ну что же, всё равно я должна, я хочу узнать как можно больше о плащанице.

И вот окончена служба, я спускаюсь со ступеней храма, и иду, конечно же, в любимую мной иконную лавку «за ёлочками», надеясь присмотреть какую-нибудь новую книгу для покупки. Вхожу я в лавку, взгляд мой как-то ненароком падает на подоконник, и я уже иду мимо, не останавливаясь, как вдруг… Что это? Я не верю своим глазам. На подоконнике, поверх множества других книг, лежит одна, песчаного цвета в мягкой обложке, абсолютно неприметная на вид, неброская, а на обложке название «Туринская плащаница на заре новой эры»! Я застываю в безмолвном удивлении, поражённая до глубины души!

– Господи, Ты ли это?

Чья рука положила сюда именно эту книгу, словно для меня? Стоп. Почему «словно»? ИМЕННО для меня! Чудны дела Твои, Господи. Я беру книгу в руки, она тёплая от лучей весеннего солнца, падающих на подоконник. И в душе моей разливается такая радость, такой неописуемый восторг, что высохшие было слёзы, вновь возвращаются на мои глаза. Ведь это надо же такому случиться! Я, конечно, знаю, что Господь слышит мысли наши и если что доброе задумано, помогает исполнить, однако чтобы вот так – быстро и явно, этого я в свой адрес никак не ожидала. Мне казалось, что чудо нужно как-то заслужить. Однако же вот она, в моих руках, целая книга в сто восемьдесят страниц, написанная священником Вячеславом Синельниковым и подаренная мне то ли ангелом моим, то ли самим Господом в преддверии главного христианского праздника – Пасхи.

Я ухожу, не заходя в лавку, мне так не хочется растерять ощущение того, что я только что соприкоснулась с чудом и уношу подарок, бережно прижав его к своей груди.

Благодарю тебя, мой Спаситель! Слава Тебе, Господи, слава Тебе!

Святочные гадания. Как девушки на суженого ворожили

А вот какая история случилась однажды после Рождества уже в наше время.

Наступили святки. Собрались три подружки у одной из девушек дома, весело им, смеются, шутят, решили на женихов погадать. А что, все незамужние, хочется судьбу испытать. Начали вспоминать, кто какие гадания знает. Кто-то про валенки вспомнил, мол надо бросить через левое плечо, куда «носом» ляжет, с той стороны и суженого ждать, да где взять эти валенки, у всех девушек сапожки на каблучках, да и глупо как-то у подъезда сапоги метать, чего доброго в прохожих угодишь. Другая про воск вспомнила, мол бабушка ещё так ворожила – надо свечу расплавить над огнём и в холодную воду вылить, а по полученной фигуре и судить можно о том, что тебя в будущем ждёт.

Ну а третья девушка и говорит, мол все эти ваши гадания – баловство для детей и чушь полная, а вот я знаю одно, гадание так гадание и рассказывает, так и так, нужно первым делом начертить на полу круг, чтобы нечисть не тронула, затем распустить волосы, развязать пояса, и крестики нательные снять обязательно, иначе ничего не выйдет. Затем взять нужно лист бумаги, на нём по кругу алфавит написать и цифры от 0 до 9, а в центр нож положить, станем по очереди вопросы задавать, нож крутить и на какую букву он укажет, из тех букв ответ составлять. Только, чтобы гадание получилось для начала нужно нечистого духа вызвать, он то и станет отвечать на вопросы. А вот то, как духа вызывать, она им рассказывать не стала, лишь сказала, что сама всё сделает.

Спрашивают её подружки, откуда знаешь ты как вызывать его? Сами смеются, всё за игру принимают. А подружка и говорит им, когда училась в институте, то у бабульки одной комнату в доме снимала. А бабка та непростая оказалась, люди к ней ходили, а она им гадала. Я, говорит, тоже многое примечала, что да как. Вот и запомнила. Двум подружкам всё на смех, ну давай, отвечают, вызывай своих духов.

Сделали они всё, как положено, свет погасили, свечи зажгли, в круг сели, начали вопросы задавать.

Сначала пустяки спрашивали, потом и серьёзные вопросы стали задавать. Крутят нож, на какой букве остановится – запишут, буква за буквой и слова складываются. Так было ровно до того момента, пока гадать не принялась та, что нечистого вызывала. Спрашивает она:

– Когда я замуж выйду? Только за нож взялась, как вскрикнет вдруг – порезалась. Да и говорит подружкам, что будто, когда захотела она нож покрутить, он сам крутиться начал, а она не успела руку отдернуть, вот и порезалась. Подружки не поверили, конечно, им всё за игру казалось, думают, разыгрывает она нас и посмеиваются между собой, ну палец перевязали, конечно.

– Давай, уж, – говорят ей, – Продолжай!

Та снова свой вопрос повторила.

И видят девушки, что нож медленно вращаться стал, от буквы к букве, и выводит по цифрам прошлый год. Девчонкам тут страшно стало, конечно, когда такое своими глазами увидели, это тебе не фильм ужасов на экране смотреть. А та, что затеяла гадание, рассердилась:

– Что за ерунда, – кричит, – какой ещё прошлый год? Ну скажи тогда, как жениха моего звать будут?

– Андрей, – отвечают ей буквы.

– А когда я умру? – спрашивает.

Девушки просят её прекратить, дело уже далеко зашло, вовсе не шутки, страшно им очень. А та словно не слышит, психует, отмахивается от подруг.

Нож тем временем «пишет»:

– В этом году.

– Ну а Андрей этот когда умрёт?

И снова нож указывает ей на прошлый год.

– Так ну всё, – вскрикнула девушка, – Хватит голову морочить. Пошёл вон!!

Бросила нож в сторону, бумагу разорвала. И в ту минуту грохот раздался. Девушки закричали, в спальню побежали, а там зеркало со стены упало и вдребезги разбилось. Весь пол, мебель и кровать в осколках. Будто не то что упало оно, а швырнул его кто-то в ярости об стену.

Не по себе стало девушкам, весь запал у них к гаданиям как ветром сдуло после произошедшего. Засобирались по домам. А хозяйка дома одна осталась. Убрала осколки, а сама всё думает:

– Что за бред мне предсказали? Жених уже умер в прошлом году, и свадьба «была» у нас в прошлом году… Что же я, за покойником замужем? Тьфу, сказки какие-то. Да к чёрту эти гадания.

Потихоньку и забылось это всё, лето наступило. И однажды заметила девушка, что на щеке у неё какое-то пятно появилось тёмное. Поначалу значения не придала, а оно расти начало и темнеть.

Когда осенью пришла она к врачам, те только руками развели, где ж ты раньше столько лет ходила? Онкология в последней стадии. Она объясняет, что летом только то пятно и появилось, а врачи у виска крутят, мол не может такого быть, чтобы до такого дошло, нужно не менее нескольких лет.

Лечили её, конечно, пытались. Однако не помогло ей уже это. Метастазы пошли кругом. И как раз под новый год девушка умерла.

Связано ли это было с вызовом нечисти и святочной ворожбой, судить вам. А история эта произошла в 80-ых годах, с подругой нашей дальней родственницы, я ещё ребёнком её слышала.

От автора

Хочу поблагодарить замечательного художника, чьи необыкновенные картины наполнены волшебством и светом, Игоря Валериевича Майкова за разрешение использовать его картину «Старые качели» в качестве иллюстрации для обложки книги.

Content

Качели Ангела
Елена Воздвиженская

Баюшки-баю…

Когда зажигаются окна

Степановна

По вере вашей да будет вам

Пьяница – живой мертвец

Два друга

Тайна моей смерти

Где она?

На той стороне заката

Невеста

Страшная ночь на сеновале

Аннушкин колодец

Танюшкин луг

Живи, братишка, за себя и за нас I

А завтра было Рождество

Качели Ангела I

Реанимация. Вход воспрещён

Ты хотел меня увидеть? Смотри

Старуха из тайги

Кого видела лошадка?

Слушай своё сердце

Наши близкие приходят с нами попрощаться

Смерть стучит трижды

Таинственное поле

Проклятие матери

Полуденница

Помощь старой ведьмы

Старуха в чёрном

Чудо на Пасху или подарок от Ангела

Святочные гадания. Как девушки на суженого ворожили

От автора