Дмитрий Силлов

Закон Фукусимы

© Силлов Д.О., 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Автор искренне благодарит:

Марию Сергееву, заведующую редакционно-издательской группой «Жанровая литература» издательства АСТ;

Алекса де Клемешье, писателя и редактора направления «Фантастика» редакционно-издательской группы «Жанровая литература» издательства АСТ;

Алексея Ионова, ведущего бренд-менеджера издательства АСТ;

Олега «Фыф» Капитана, опытного сталкера-проводника по Чернобыльской зоне отчуждения, за ценные советы;

Павла Мороза, администратора сайтов www.sillov.ru и www.real-street-fighting.ru;

Алексея «Мастера» Липатова, администратора тематических групп социальной сети «ВКонтакте»;

Елену Диденко, Татьяну Федорищеву, Нику Мельн, Виталия «Дальнобойщика» Павловского, Семена «Мрачного» Степанова, Сергея «Ион» Калинцева, Виталия «Винт» Лепестова, Андрея Гучкова, Владимира Николаева, Вадима Панкова, Сергея Настобурко, Ростислава Кукина, Алексея Егорова, Глеба Хапусова, Александра Елизарова, Алексея Загребельного, Татьяну «Джинни» Соколову, писательницу Ольгу Крамер, а также всех друзей социальной сети «ВКонтакте», состоящих в группе https://vk.com/worldsillov, за помощь в развитии проектов «СТАЛКЕР», «СНАЙПЕР», «ГАДЖЕТ», «РОЗА МИРОВ» и «КРЕМЛЬ 2222».

Кровь везде. Красные брызги на снежно-белом полу и стенах того же цвета.

Ужасное зрелище.

И одновременно – прекрасное…

Первая мысль была моей. Вторая – того духовного паразита, который поселился во мне.

Ками[1]…

Неупокоенная душа японского воина, погибшего много столетий назад. Мерзко это – ощущать, что кто-то живет в тебе, думает твоими мозгами и порой двигает твоими конечностями так, как сочтет нужным.

Правда, надо отдать ему должное: несколько минут назад четверо бойцов, вооруженных старинным оружием, покрошили бы меня в бастурму, если б этот воин не взял на себя управление моим телом. И сейчас четыре прекрасно подготовленных бойца якудза лежали мертвыми на полу, а на мне не было ни единой царапины. Лишь брызги горячей крови остывали на тыльной стороне правой кисти, но это была не моя кровь.

– Достойный бой, Сен-но као-но сенси[2], – прозвучал голос из-под потолка, где, по всей видимости, были размещены скрытые динамики. – Я кумитё[3] клана Ямагути-гуми. Нам нужно было удостовериться, что Оми-но ками привез нам того самого человека. И мы удостоверились.

Этот кумитё говорил по-японски. Неторопливо, словно опытный учитель, пытающийся разъяснить очевидное начинающему ученику. И я понимал, что он говорит, хотя всего пару дней назад знал по-японски меньше десятка слов. Более того, я даже попытался ответить на том же языке.

– Рад за вас, – буркнул я. Всегда неприятно беседовать с тем, кто ради какой-то проверки легко и непринужденно отправляет на смерть четверых хороших бойцов.

– А мы рады видеть в стенах нашего общего дома человека, который, надеюсь, поможет нам решить одну проблему.

– С какой это радости я должен решать ваши проблемы? – поинтересовался я, пока еще с трудом подбирая японские слова.

– Вполне логично, если тот, кто создал проблему, сам ее и решит, – произнес голос из-под потолка. – У нас были определенные планы на вас, но сейчас есть более важные дела. Вы изменили пространство. Вы изменили время. Потом вы вернули все обратно, но данный толчок разбудил ту, что спала уже несколько лет. И теперь вы должны вновь заставить ее заснуть.

– Интересная история, – усмехнулся я. – И как же зовут эту спящую красавицу?

– Ее зовут Фукусима, – произнес кумитё.

Фукусима…

Это слово я знал до того, как изучил японский язык методом «прямой передачи», когда подселившееся в твое тело чужое ками интегрирует в тебя все свои знания и опыт, полученные в процессе жизни человека, который, в моем случае, умер много веков назад. Просто любой сталкер так или иначе интересуется информацией о других Зонах, так что нет ничего удивительного в моих познаниях.

Крупнейшая авария на японской атомной электростанции «Фукусима-1» произошла одиннадцатого марта две тысячи одиннадцатого года в результате гигантского цунами, обрушившегося на побережье Японии. Три энергоблока взорвались один за другим, в результате чего этой аварии по международной шкале ядерных событий был присвоен седьмой, максимальный уровень – «Крупная авария». Ранее в истории человечества этот уровень присваивался лишь один раз, при аварии на Чернобыльской АЭС. А тогда, в марте, на Фукусиме выбросы из взорвавшихся энергоблоков хлестанули и по океану, и по Японии. Из зоны заражения эвакуировали более ста шестидесяти тысяч человек. Территория в двадцать километров вокруг места аварии была оцеплена полицией и войсками, и власти начали спешно создавать кордон – нормальная практика во всех странах в случае аварии подобного масштаба.

Ближайшие поселки были эвакуированы, а на АЭС началась дезактивация, в результате чего около десяти тысяч тонн радиоактивной воды из станционного хранилища радиоактивных отходов были слиты в море. И эта самая дезактивация продолжается по сей день – то есть взорвавшиеся реакторы моют уже который год.

Водой.

Я не помнил всех подробностей, но вроде бы постоянно накапливающуюся радиоактивную воду просто уже некуда девать, и это большая проблема для всей Японии, ибо за годы после аварии ее накопилось более миллиона кубометров, и объем продолжает увеличиваться.

– Вижу, вам знакомо это слово, – продолжал голос из-под потолка. – И это хорошо, меньше слов придется произнести. Проблема в следующем. Клан Ямагути-гуми не мог пройти мимо национальной проблемы, и наши специалисты работали в Зоне с момента аварии. Естественно, мы заботимся о своих людях, и рабочие смены меняются каждую неделю, чтобы не накопить критическую дозу облучения. Все шло нормально до того дня, когда вы нарушили порядок Мироздания. В этот день на Фукусиму обрушилось еще одно цунами, в результате которого произошли радиоактивные выбросы из всех трех разрушенных энергоблоков, хотя этого просто не могло быть. Наши специалисты не вернулись из Зоны – как и все, кто там работал. Правительство послало за кордон одну за другой четыре спасательные группы, и ни одна не вернулась обратно. Связи с ними нет, она пропадает фактически сразу за кордоном – возможно, потому что люди погибают и ответить попросту некому. Мы тоже посылали туда несколько отрядов наших лучших бойцов, однако их постигла участь спасателей. Сейчас правительство строго запретило кому-либо пересекать границу кордона, полностью законсервировав опасную зону. Тем не менее я думаю, что сталкер с вашим опытом сможет не только остаться в живых на зараженной территории, но и выяснить, что там происходит.

– Спасибо за доверие, – усмехнулся я. – Правда, никто не поинтересовался, надо ли оно мне – идти в вашу Зону, чтобы разгребать ваши проблемы. Я их создал или не я – это еще вопрос. А что ваша Фукусима накрылась из-за того, что при ее постройке не учли возможность появления гигантского цунами, – это исторический факт!

– Я ждал похожего ответа, – холодно откликнулся голос. – Что ж, у нас есть предложение. В случае, если тебе удастся выяснить причину гибели наших людей в Зоне, клан Ямагути-гуми выплатит пятьдесят миллионов иен. Если ты не только найдешь, но и устранишь эту причину, – получишь сто миллионов.

Количество миллионов впечатляло, правда, я не имел ни малейшего понятия о курсе местной валюты относительно тех денег, к которым привык. Но, с другой стороны, какая разница? Возможности этого здания я уже видел. Откажусь – или потолок меня раздавит, или лифт схлопнется, или двадцать вооруженных ниндзя понабегут взамен убитых мною и примутся скопом резать меня на ремни. Или еще проще: простучит очередь из-под потолка – и вместо четырех трупов из этой комнаты вынесут пять.

– Годится, – сказал я. – Но если все получится, то, помимо денег, мне еще понадобятся гарантии, что после получения оных ваш клан не решит меня зачистить – просто чтоб не оставлять свидетелей.

Невидимый глава клана якудзы хмыкнул в невидимый микрофон.

– И какие же гарантии вас устроят?

– Ваше слово, – сказал я. – Я слышал, что для якудза главное – не потерять лицо, нарушив обещание. Так что слова будет достаточно.

– Договорились, – произнес кумитё.

Микрофон щелкнул, связь прервалась. М-да… Кажется, меня только что записали в наемники. Ладно, задание вроде не очень сложное. Мне по Зонам шататься не впервой, вправлять мозги негодяям, обижающим гражданских, – тоже. Думаю, справлюсь.

Эх, знал бы я заранее, куда иду и с чем мне придется столкнуться в ближайшем будущем, самоуверенности у меня значительно поубавилось бы…

* * *

Одна из стен белой комнаты, обильно политой чужой кровью, бесшумно ушла вниз. За ней оказалась лифтовая кабина с услужливо распахнутыми дверями. Намек был понятен.

Я бросил окровавленный боевой серп и направился в кабину, отделанную лаковым деревом, сверкающую зеркальным полом и, наверно, все-таки с золотыми поручнями. Перед тем как в нее зайти, машинально вытер берцы о белый ковролин комнаты – он все равно весь в кровище, а кабина стерильная, потому мозг команду выдал: вытри подошвы, чтобы пол не запачкать.

Помогло не очень, на стекле остались рифленые следы цвета давленой вишни. Стараясь не топтаться, я посмотрел вниз.

Лифт был явно другой, не такой, что меня сюда привез, и я оценил стремительный спуск вниз и мелькание множества лифтовых створок. При этом мне показалось, что по некоторым из них словно широкой алой кистью прошлись. То ли растерли кого-то между лифтом и этими створками, то ли мне правда почудилось – слишком уж быстрым было движение.

В пустынном вестибюле два охранника с поклонами проводили меня до выхода – причем я отметил глубину поклонов: секьюрити аж руками в колени уперлись, чтобы пополам не сложиться. Зауважали, что ли, после того, как я в одиночку четырех их бойцов уложил[4]?

А снаружи, кстати, ничего не поменялось. Та же ночь, те же избыточные огни реклам вдоль улиц, тот же спертый, влажный воздух другой страны. И тот же длинный черный автомобиль, который, как я понимаю, должен был доставить меня к очередному кордону очередной Зоны.

Позади меня раздались еле слышные шаги и шелест вращающейся бронированной двери.

Я обернулся.

Это был Виктор Савельев. Лицо – как посмертная маска, которой кто-то ради глупой шутки нарисовал глаза. Таким неестественно-бледным я его не видел никогда и первым делом подумал – обманули Японца нехорошие якудзы.

– Что с дочерью? – вырвалось у меня.

Неживые глаза безучастно повернулись в орбитах.

– Она жива, – протолкнулись равнодушные слова сквозь мраморно-бледные губы. – И теперь у нее свой Путь.

– Зашибись, – пробормотал я, понимая по виду Виктора: все плохо настолько, что лучше б он увидел свою дочь мертвой. Я понятия не имел, что там произошло, в этом чертовом небоскребе, ни малейшей догадки не было. Но ясно одно – Савельева надо спасать. От себя самого. В таком состоянии человек может сделать что угодно – самоубиться или же, например, начать валить людей пачками, таким образом выплескивая из себя ненависть ко всему человечеству. В случае с Виктором это могло быть вообще страшно, с его-то способностями и навыками. И потому я сказал:

– Короче. Я сейчас еду в Зону отчуждения. В вашу, местную, которая на Фукусиме. Там вообще труба. Народ гибнет, и никто не знает почему. Мне надо разобраться, что там происходит. Поможешь?

Послышался короткий выдох через нос, отдаленно похожий на звук усмешки.

– Не помню, чтобы ты у кого-то когда-то просил помощи.

– Времена меняются, – пожал я плечами. – Я в японской теме полный ноль, и без твоей поддержки мне здесь будет тяжеловато.

Задняя дверь черной машины была открыта, и ее услужливо придерживал за ручку водила в, на мой взгляд, недешевом деловом костюме – в таком надо нефтью торговать, а не баранку крутить. Не говоря ни слова, Виктор обогнул меня слева, словно я был фонарный столб, и втек внутрь салона, будто в его теле вообще не было костей.

– Надеюсь, это можно считать согласием помочь, – пробормотал я себе под нос – и влез в автомобиль следом.

Внутри пахло новой машиной – невыветрившимся ароматом дорогой кожи, свежим лаком, металлом и цветами – это, само собой, ароматизатор благоухал. В таких машинах девчонок катать, а не грязных мужиков возить (Виктор, кстати, после наших похождений в Чернобыльской Зоне тоже не переоделся, так что мы своим сталкерским вонизмом, намешанным из пропитанной потом одежды и свернувшейся на ней чужой крови, быстро перебили все эти люксовые запахи).

Хотя не совсем чужой… Я заметил, что рукав черного одеяния Японца чернее, чем должен быть.

– Ранен? – спросил я, когда машина тронулась.

– Еще в Чернобыльской Зоне, – бесцветным голосом произнес Савельев. – Ерунда.

Я мысленно назвал себя так, как никому не позволил бы сделать это вслух. Хорош кореш – товарища ранили сутки назад, а я только сейчас заметил! Конечно, я был наслышан о способности ниндзя мысленно останавливать кровь и силой воли запускать процессы регенерации в ускоренном темпе, но при всем при этом обработку раны и перевязку никто не отменял. А судя по тому, что весь рукав Савельева был пропитан засохшей кровищей, зацепило его хорошо.

– Перевязаться бы надо, – заметил я.

– Ерунда! – отрезал Виктор.

Ну, ерунда так ерунда, было б предложено.

– Долго ехать? – поинтересовался я, адресуя вопрос шоферу.

Затылок водилы даже не пошевелился. Такое впечатление, что машину робот ведет. Хотя не, не робот. Плечо водителя слегка шевельнулось, и салон отделил от кабины медленно выехавший черный экран. Понятно, на беседы с пассажирами шофер не запрограммирован.

– От Токио до АЭС «Фукусима-один» более двухсот километров, – произнес Виктор.

– А что, есть еще «Фукусима-два»? – поинтересовался я.

– Есть, – отозвался Савельев. – Неподалеку от первой.

Интересно, о второй АЭС я никогда не слышал. Впрочем, что я вообще знал о Японии? Для обычного среднестатистического русского человека что Страна восходящего солнца, что Марс – объекты примерно одинаковые по объему информации, которой он владеет. И в этом плане я не сильно отличался от этого среднестатистического человека. Разве что про аварию на Фукусиме был в курсе. Ну так это прямая сталкерская обязанность – знать насчет других Зон на планете. Из одной выпрут – куда нашему брату податься? Правильно, только в другую Зону. На Большой земле сталкеры жить не привыкли.

Я прикинул скорость машины. Километров восемьдесят в час лимузин точно выдавал. По ходу, завывающие сиренами полицейские машины сопровождения донельзя впечатляли других водителей, которые беспрекословно уступали дорогу. Вот и ладушки, вот и хорошо.

Конечно, можно было потратить время до прибытия на душеспасительные беседы и попытки выдрать Савельева из недр психологического коллапса, в который он себя сам загнал. Но, с другой стороны, был риск нарваться на повторное «Ерунда!», брошенное тоном, каким обычно посылают поиграть в песочницу надоедливого дитятю. Ну, значит, пусть тогда Японец сам себе лечит и руку, и душу, не буду навязываться.

Но, положа руку на сердце, его было жалко. Смотреть страшно: бледный, лицо как у трупа, краше в гроб кладут. Потому я предпринял последнюю попытку.

– Не хочешь рассказать, что произошло в небоскребе Ямагути-гуми? – спросил я.

Виктор не ответил, продолжая смотреть прямо перед собой. Ну, не хочет – не надо, было б предложено.

Я уже совсем было собрался поспать прямо на сиденье – нам, сталкерам, не привыкать дрыхнуть где угодно, – как вдруг Японца прорвало.

И он рассказал все.

Про дочь, которую любил всем сердцем, и про враждебный клан, который украл ее у него, я уже знал. А вот то, что они сделали с ребенком Виктора, для меня стало новостью.

– Сволочи, – хрустнул я кулаками. – Украсть девочку – страшное преступление. Но забрать ее душу – ужаснее ничего на свете нет.

– Ками, – на автомате поправил меня Виктор.

– Как бы оно ни называлось, теперь это не твоя дочь, – резюмировал я. – До тех пор, пока ты не вернешь ее обратно. Пока мы не вернем. И не отплатим этим тварям сполна.

– В клане Ямагути-гуми всем заправляет кумитё, – сказал Савельев. – Сто процентов – это его работа. Такое изощренное преступление мог придумать только он.

– Значит, кумитё и ответит за все, – кивнул я. – Обещаю, я все сделаю, чтобы вернуть твоего ребенка и отомстить этому уроду.

– Благодарю, – кивнул Виктор. И, наконец-то расслабившись, откинулся на спинку сиденья. Понятное дело. Будь ты хоть трижды суперниндзя стихии Пустоты, ты все равно остаешься человеком, которому порой для того, чтобы успокоиться, нужно просто выговориться.

А меня реально в сон потянуло со страшной силой. Ну и, короче, я прямо там, на удобном, мягком сиденье и отрубился. Сколько проспал – не знаю, но очнулся от того, что мягко покачивающаяся машина остановилась. Я на рефлексах продрал глаза. Приехали?

Оказалось, да. Молчаливый водила услужливо открыл дверь, и мы с Виктором покинули лимузин.

Снаружи был день. Непривычно багровое солнце зависло в небе, слегка затянутое необычно длинными облаками, и это было бы действительно красиво, если б на фоне алого диска не маячила пулеметная вышка.

Это был кордон. Но совершенно другой, нежели тот, что отделял от окружающего мира Чернобыльскую зону отчуждения.

Наш кордон был простой как три рубля и такой же дешевый – две полосы колючей проволоки, меж ними вышки понатыканы, преимущественно сколоченные из досок.

Здесь же все было солидно, хотя построено по тому же принципу. Вышки – на бетонном основании, из сварного профиля. Наверху по два пулемета, направленных один на внешнюю сторону Зоны, то есть на нас, другой – вовнутрь. Это у нас срочник зачастую таскал свой подубитый пулемет Калашникова туда-сюда по мере надобности – и далеко не всегда со станка на станок, а работая по-военному, уперев сошки в узкий борт вышки, отчего во время стрельбы они от отдачи часто соскальзывали. И тогда пулемет грохался цевьем на борт, а солдат огребал от своего оружия прикладом в челюсть.

Тут же денег на кордон не пожалели.

Вышки сверху, от крыши до бортов, были защищены бронелистами из пуленепробиваемого стекла, чтоб у стрелка был безопасный круговой обзор. Колючки на стальные столбы высотой в два с половиной метра было навернуто множество, плюс по верху – спираль Бруно. На колючке висели белые таблички с красными иероглифами, предупреждающими, что на той стороне запретная зона и что при попытке проникнуть в запретную зону по нарушителям будет открыт огонь на поражение. Ну, это нам знакомо. А в остальном такой кордон преодолевать – целое дело…

Правда, я порадовался, что, помимо японской речи, понимаю и то, что на табличках написано. Всегда удивляло, как азиаты умудряются в этих загогулинах зашифровать какой-то смысл. Оказалось, что все довольно просто. Когда что-то умеешь, оно всегда несложно. Правда, немного коробила мысль, что читаю и перевожу не я, а какой-то ками давно умершего воина. Но, с другой-то стороны, – какая разница? Ну, умер чувак несколько сотен лет назад. Ну вот, теперь помогает. Когда тебе кто-то помогает – неважно, какой он. Хороший или не очень, живой или не совсем. Главное – результат.

Подошел какой-то хрен в униформе, поклонился, пригласил пройти в здание карантина. За хреном маячили два автоматчика, держа свои миниатюрные пукалки довольно недвусмысленно. Вроде и стволами в землю, но если что – одно движение, и очередью пропорет от паха до горла.

Я покосился на Виктора, однако тот паниковать и не думал, пошел куда указали приглашающим жестом. Ну, если Японец не наводит кипеш, то мне-то оно зачем?

Карантин, кстати, оказался довольно формальным. Узкоглазые доктора померили температуру и давление, заглянули под веки, поинтересовались, употребляем ли запрещенные препараты и не было ли в роду сумасшедших. Я хотел было ответить, что не было, псих только я один, но решил, что шутку могут не понять и пристрелить на всякий случай, благо военные с автоматами рядом стояли. Потому промолчал.

Виктору промыли рану, заклеили большим водонепроницаемым пластырем, вкололи два укола. Японец не сопротивлялся. Вредный он. То же самое я мог в машине сделать, аптечка имелась. Ладно, фиг с ним. Его тушка, пусть делает с ней что хочет. Или не делает.

Потом нас провели в душевую, где мы зависли на полчаса, смывая с себя глубоко въевшуюся грязь Зоны и просто кайфуя от жестких струй горячей воды – удовольствия для бродяг-сталкеров довольно редкого.

После душа нам, завернутым в простыни, милые японские барышни принесли крепкий чай, и, пока мы хлебали ароматный напиток, маленькими, но крепкими ручками мяли нам шеи и плечи. Дамы были довольно симпатичными, и я даже подумал было, что можно будет рассчитывать и на массаж пониже – но меня ждал облом, ибо две японки постарше принесли наш шмот. Чистый, еще горячий после сушки и даже заштопанный в тех местах, где мы его порвали во время наших похождений. Быстро они, однако, управились со стиркой-сушкой-штопкой, чувствуется профессиональный навык, отточенный до автоматизма.

Когда мы оделись и вышли из предбанника, те же два бойца с автоматами проводили нас в столовую, где уже другие дамы, в белых халатах, но с воинской выправкой, накормили нас умеренно вкусно, хотя и до отвала. Причем не сушами-роллами, от которых непривычный к японским изыскам человек потом будет изрядно страдать в отхожем месте, а вполне европейской пищей, даже с уклоном в русскую кухню. Правда, на мой взгляд, японские блины с медом – это как матрешка-азиат. По функционалу то же самое, но по сути ни фига не аутентично.

А потом нас те же бойцы отвели в арсенал – отдельное здание, совершенно невидимое за плотным забором из колючей проволоки, которой тут, по ходу, не жалели. И арсенал этот мне понравился, несмотря на то, что холодного оружия тут было примерно столько же, сколько и огнестрельного. Причем «холодняк» был представлен не только мечами и ножами-тантоидами различной длины, но и ниндзячьими приблудами типа уже знакомых серпов с цепями, нунчак, копий и заточенных штуковин, которых я раньше вообще ни разу не видел.

Ну, при наличии «Бритвы» мне «холодняк» был не особо интересен, я на стенде с мечами только небольшой засапожный нож-танто выбрал – и направился к огнестрелу, где особо ничего исконно японского не увидел. Зато тут были в изобилии представлены как западные модели, так и российские, что меня порадовало, – всегда приятнее работать со знакомым оружием.

Я сперва было к «калашам» потянулся, но потом покосился на наших сопровождающих, вооруженных «хеклерами» и «глоками», – и передумал. На любые миссии в незнакомые места лучше брать то оружие, к которому сможешь найти патроны. И я как-то сомневался, что в японской зоне найдутся фанаты нашего отечественного огнестрела.

Потому я выбрал автомат «Хеклер и Кох» MP5 и старый, но проверенный временем «Глок 18» с возможностью ведения автоматического огня и специальным обвесом, позволяющим использовать запасной магазин в качестве рукоятки управления огнем. Почему такая комбинация? Все просто – с обеими машинками я работал, достоинства у них перевешивают недостатки, плюс патроны взаимозаменяемы. Потерял или вышло из строя одно – можно использовать другое.

Потом я разгрузку нашел на стенде, напихал в нее российских гранат и запасных магазинов – и в целом остался доволен. Можно было, конечно, и бронекостюм поменять, но меня японские тактические комбезы как-то не впечатлили. Не потому, что плохо, а потому что, пока твой старый шмот не развалился на лоскуты, лучше ходить в нем. Ибо все обмято, нигде не натирает и не бесит этим, что крайне ценно не только в бою, но и при дальнем переходе.

Японец, кстати, тоже своим мечом не ограничился и, держа меня в поле зрения, затарился огнестрелом так же, как и я. И это правильно, у меня опыт путешествий по разным Зонам побольше будет. К тому же в случае тотального трындеца позаимствовать у напарника полный магазин, подходящий к твоему огнестрелу, – штука бесценная.

А на выходе нам еще и рюкзаки выдали, очень грамотно укомплектованные всем необходимым на три дня существования в условиях повышенной опасности. Вот тут прям молодцы японцы, слов нет.

Видимо, мой восторг по поводу японского гостеприимства был на лице написан, так как Виктор, подойдя поближе, негромко произнес:

– Таракан, которым кормят домашнюю ящерицу, должен быть сытым. Иначе ящерица, съев пустого таракана, останется голодной.

– Умеешь ты настроение приподнять, – буркнул я. – Но аналогию я понял.

Потом был короткий инструктаж, на котором нам выдали нечто вроде продвинутых КПК и ознакомили с картой Зоны. Интересно. Оказывается, после того как рванули энергоблоки, японцы просто отмерили от эпицентра взрывов круг радиусом в тридцать километров и объявили его зоной отчуждения. Примерно половина круга пришлась на море, половина – на сушу, полностью накрыв несколько крупных поселков.

– Неслабо, – хмыкнул я, глядя на карту. – Больше тысячи квадратных километров зараженной земли. Половина Чернобыльской Зоны. А это, как я понимаю, кратчайший путь к реакторам? Шоссе?

Я ткнул пальцем в желтую извилистую линию, пересекающую Зону.

– Господин понимает правильно, – поклонился инструктор, японец в очках и скромном офисном костюме – видимо, ученый невысокого ранга, не то что водитель, который привез нас сюда. – Национальная трасса номер двести восемьдесят восемь.

– А почему морем не пройти? – поинтересовался я. – На берегу, подальше от реакторов, на границе зоны отчуждения загрузиться на катер, проплыть вдоль линии волноломов и высадиться прямо возле цели.

– Не получится, – покачал головой ученый, причем голос его заметно дрогнул. – Возле реакторов со стороны моря наблюдаются нетипичные волны-убийцы, реагирующие на движение. Высота этих волн от пятнадцати до тридцати метров. Наша береговая охрана уже потеряла возле «Фукусимы-1» два катера, также затонуло научное судно – волна просто расколола его пополам.

Я слышал про такие волны, причины возникновения которых до сих пор неизвестны. Посреди совершенно спокойного моря внезапно возникает стена воды высотой с дом, и горе судну, которое окажется на пути такой волны.

– Ясно, поверим на слово, – пробормотал я, пряча КПК в карман разгрузки. – Транспорт не поможет – путь неизвестный, влетим в аномалию какую-нибудь, костей не соберем. Значит, вариантов нет, придется идти пешком через всю Зону.

– Придется, – эхом отозвался Савельев.

Потом нас провели через пропускной пункт кордона, напоминающий маленькую крепость. Негромко загудел скрытый механизм, и толстые металлические ворота немного отъехали в сторону – ровно настолько, чтобы мог пройти один человек.

– Побыстрее, пожалуйста, – с поклоном проговорил начальник пропускного пункта, причем мне показалось, что в его голосе я услышал нотки беспокойства. Интересно. Военный, под началом которого находится целая небольшая армия, охраняющая кордон, чего-то боится. Чего, интересно?

Ответ нашелся быстро, буквально шагах в тридцати от ворот.

Это был человек, лежащий на шоссе лицом вниз. Причем он будто в жидкую грязь упал – его руки по локоть словно утонули в асфальте. Как и ноги: таз наверху, а все остальное – под дорогой. Лицо тоже погружено в асфальт, полностью…

Но самое странное было не это.

У человека не было затылка. Ладно, предположим, что пулеметная пуля на выходе вынесла напрочь затылочную кость. Но чтоб при этом череп остался полностью пустым, словно хорошо помытая чайная чашка, – такого я еще не видел.

– Вряд ли пуля, – подал голос Японец, то ли угадавший ход моих мыслей, то ли прочитавший их – с него станется. – Если б он лицом пулю поймал, навзничь бы упал.

– Может, ты и прав, – задумчиво проговорил я. – Если только это человек. Людям не свойственно тонуть в асфальте, словно в жидком дерьме.

На это Виктор промолчал. Видимо, о том же подумал.

Внезапно на моем КПК запищал вызов. Я нажал на кнопку, слегка удивленный: интересно, кто бы мне мог звонить в Японии? Впрочем, кто бы мог мне позвонить вообще, где бы я ни находился…

– Еще раз приветствую вас, Воин тысячи лиц, – прозвучал голос из динамика. – Нас не представили, но это неважно. Я профессор Такеши Накамура, тот, кто инструктировал вас.

– Ага, понятно, – сказал я. Тот самый японец в очках и костюме, словно купленном на распродаже секонд-хенда. – Чем обязан, Такеши-сан?

Кстати, это «сан» как-то само собой вырвалось. Японский суффикс, прибавляемый к имени и подчеркивающий уважение к собеседнику. Ну, что ж, спасибо тебе за подсказку, ками древнего воина, подселенное в меня против воли. Правда, благодаря этому я сейчас, немного потренировавшись, говорю на японском практически как на своем родном языке, так что пока плюсы перевешивают некоторый психологический дискомфорт от наличия во мне призрака мертвеца, нашептывающего мне правильные суффиксы.

– Буду краток, – донеслось из КПК. – Вам просто нужно кое-что знать. Это совершенно секретные сведения, которые я сообщаю вам, рискуя собственной жизнью. Итак. В день катастрофы гигантское цунами, ударившее по реакторам и спровоцировавшее аварию, возникло не просто так, а в результате взрыва секретной подводной лаборатории, которую снабжала электроэнергией АЭС «Фукусима-1».

– И зачем было строить лабораторию под водой? – удивился я, вдоволь полазивший по обширной сети чернобыльских подземных лабораторий. – Недешевое же удовольствие!

– В Японии свободная земля слишком дорогая, – терпеливо пояснил ученый. – Ее мало, а воды вокруг много. Потому у нас нырять дешевле, чем копать. Прошу, не перебивайте, у меня времени осталось совсем немного.

– Молчу-молчу, – быстро заверил я.

– Продолжаю. Подводный выброс ядовитых веществ неизвестного состава отравил море и вырвался наружу. Зараженное этими веществами цунами ударило по реакторам, разрушило их и спровоцировало нетипичные выбросы радионуклидов. В результате этих выбросов весь воздух и вся почва в радиусе тридцати километров оказались заражены неизвестным веществом, провоцирующим кошмарные мутации, протекающие нетипично быстро.

– Знакомо, – буркнул я.

– Первые мутации, с которыми столкнулись ликвидаторы аварии, выглядели страшно. У тех, кто попал под выбросы из реакторов, лопались черепа, и мозги людей выбирались наружу, словно птенцы, вылупившиеся из яйца.

– Выбирались? – переспросил Японец – возможно, решил, что ослышался.

– Именно, – подтвердил ученый. – И это нечто, выбравшееся из головы мертвеца, уже не было мозгом человека. Смотрите.

На экране КПК появилось жуткое фото. То, что было на нем, действительно напоминало мозг, перевитый извилинами, нижние из которых превратились в щупальца. А еще между верхними извилинами были видны черные бусины, напоминающие паучьи глаза без век и зрачков.

– Мы назвали этот кошмар «хидои но», – произнес ученый.

– «Ужасный мозг», – невольно перевел я на русский.

– Именно, – донеслось из КПК тоже на русском, хотя и с приличным акцентом. – Или просто хидои. Это агрессивное существо питается кровью живых существ. Далеко прыгает, впивается в открытый участок тела и словно превращается в твердый, непробиваемый камень, пока не насытится и не отвалится. Срезать его можно только с солидным куском собственной плоти. Но что самое страшное – после такой атаки мозг атакованного существа начинает превращаться в хидои. Превращение занимает от пяти минут до нескольких дней, это зависит от индивидуальных особенностей организма. При этом зараженный приобретает фантастические способности – сверхскорость перемещения, небывалую силу и даже иногда способность проходить сквозь стены.

Мы с Японцем переглянулись. Теперь понятно, кто лежал перед нами, наполовину погруженный в асфальт. Носитель, внутри которого созревал хидои. Который благополучно вылупился, проломив затылочную кость, и уполз по своим делам.

– Но есть еще одно, – проговорил Такеши. – Ученые выяснили, что хидои в медицинском плане чрезвычайно ценны. Мы разработали препараты из экстракта этих существ, которые запускают вспять процессы старения и многократно улучшают мозговую деятельность. Результаты заметны буквально через несколько дней после введения препарата…

– Мы? – перебил я ученого.

– Да. Мы.

Слышно было, что эти слова дались ученому тяжело.

– Мы. Я и моя команда учеников. Но тогда мы не знали, над чем работаем, нам просто приносили куски биоматериала. Однако это в прошлом, за которое я готов понести любое наказание…

– Почему вы нам помогаете? – вклинился Виктор.

Последовала секундная пауза.

– Там Кацуми, моя жена, – с трудом произнес профессор. – В Зоне. Она работает там. Или работала… Я надеюсь, что она все еще там… И, быть может, вам удастся ее спасти…

– Работала? – переспросил Японец. – Кем?

Слышно было, что профессору все труднее говорить, но он пока справлялся.

– Зона – это огромная ферма по выращиванию хидои. Взрыв подводной лаборатории и цунами, возможно, и не были запланированными, но хозяева Зоны быстро сориентировались в ситуации и постарались извлечь из нее максимальную выгоду. А на любой ферме нужен персонал. Много персонала…

– Понятно, – скрипнул зубами Японец. – А заправляет фермой, вернее Зоной, клан Ямагути-гуми. Выращивает людей на убой, предварительно превращая их в монстров. Бизнес в духе этого клана. Не объясните, зачем мы здесь? Сомневаюсь, что нужно было городить такую сложную многоходовку, чтобы запустить сюда еще пару свежих тел на убой.

– Дело в том, что недавно датчики зафиксировали искажения нашей реальности, – сказал профессор. – Сильные искажения, с прорывами ткани Мироздания. После этого мы перестали получать сообщения от наших фортов – и от тех, кто уходил в Зону, чтобы выяснить причину потери связи. На одном из этих фортов работала моя жена.

– Что за форты? – быстро спросил я, хотя в целом уже было понятно, о чем идет речь.

– Отправляю вам карту с обозначением фортов. Это укрепленные пункты в Зоне, где проживают охрана, ученые, обслуживающий персонал…

– А также наверняка охотники на хидои, – невесело усмехнулся я.

– Вы правы, – еле слышно произнес Такеши. – Их так и называют – охотники… Простите, мне надо идти: кажется, мой сигнал засекли… Спасите мою жену, умоляю вас…

Из динамика послышался топот, множество голосов, вскрик ученого, после чего связь прервалась. Правда, за мгновение до этого на экране появилась фотография молодой женщины – видимо, это и была Кацуми, жена Такеши.

– Сомневаюсь, что мы еще увидим профессора, – задумчиво произнес Японец.

– Тем не менее информацию он нам слил немаловажную, – заметил я. – Ну, пойдем, что ли, посмотрим, что тут за Зона такая.

* * *

Есть у всех зараженных земель одна общая черта. Куда ни кинь взгляд – везде унылая безысходность. Серое все, хмурое, облезлое, сгнившее…

Мертвое.

Вроде и есть кусты да деревья, и даже местами много их – ядерная зараза способствует росту растительности. Но все равно не такие они, как те, что растут на здоровой земле. Зомби – он тоже на человека похож, и двигается, и лопочет себе под нос слова, порой даже связные. А все равно глянешь – и сразу понятно, что перед тобой живой труп. То же и с растениями во всех отравленных Зонах, что я видел.

И с животными.

И с людьми…

Мне тоже не раз говорили, что я мутант, и, думаю, правы были. У нормальных людей ножи и всякие другие твари в руках не живут, и щупальца у них не вырастают из шейного позвонка, и Предназначения у них нет убивать то, что другие считают нечистью, – хотя, возможно, что сами они нечисть и есть. Но я давно смирился с тем, что мне уже не стать обычным человеком, и просто иду по жизни, вернее, плыву по течению, не сопротивляясь ему. Потому, что давно устал и жить, и сопротивляться…

Мы с Японцем шли по центральной улице поселка Окума, на которую свернули с Национальной трассы номер двести восемьдесят восемь.

В отличие от Токио с его небоскребами поселок выглядел более чем скромно. Настолько скромно, что и сравнивать нельзя. В брошенной жителями и постепенно разваливающейся Окуме преобладали двухэтажные домишки, и в лучшие годы не блиставшие роскошью. Обыкновенные дешевые щитовые жилища с по-восточному экзотическими двускатными крышами, причем к настоящему времени уже многие из них наполовину развалились – во влажном климате без ухода все гниет намного быстрее, чем на материке, вдали от моря и его испарений.

Вдоль улицы были кое-как понатыканы столбы, меж которыми беспорядочной сетью провисли многочисленные провода. На домах и столбах висели когда-то ярко раскрашенные, а сейчас уже изрядно облезлые фанерные баннеры с рекламой еды, сувениров, дешевой одежды. И в городке без единой души эти цветные рекламные пятна выглядели нелепо и даже жутковато, точно рваный праздничный наряд на мертвом клоуне.

Хотя насчет «ни единой души» я погорячился.

Из-за полуразвалившегося дома неуверенной походкой вышел старый сгорбленный японец. Увидел нас – и пошел навстречу, неестественно выворачивая ноги при ходьбе и улыбаясь беззубым ртом. Так приветливо мог бы щериться почтовый ящик, если б умел улыбаться щелью для приема писем. Эту улыбку на лицо старика будто специально натянули – ну не умеют люди растягивать уголки рта так, что щеки собираются в гармошку, отодвигая назад уши.

– Зомби? – тихо спросил Виктор, снимая автомат с предохранителя.

– Не похож, – отозвался я, делая то же самое. – Зомби не умеют так щериться, что аж шкура на затылке в кучу.

А между тем японский дедуля довольно шустро шагал к нам, неловко цепляясь грязными пальцами ног за дорогу. Видимо, он так ходил постоянно, поскольку ногтей на его пальцах не было, как не было и крови на тех местах, где им положено находиться. Похоже, слетели давно и заросли, что не билось с концепцией доктора Такеши по поводу того, что люди, атакованные хидои, довольно быстро умирают, родив головой самостоятельный мозг на ножках.

То, что дедушка не обниматься к нам шел, было очевидно, поэтому я двумя одиночными выстрелами прострелил ему колени. Кто-то скажет – жестоко? Наверно. Но «Зона» и «война» – синонимы, а на войне жестокость, имеющая практический смысл, превращается в необходимость. Сейчас же мне нужно было понять, чем улыбчивый, но уже мертвый дедуля отличается от обычного зомби.

И я это понял сразу после того, как старик рухнул на землю и пополз к нам, неестественно задрав лицо кверху и продолжая жутко скалиться. При этом горб на его спине несколько раз дернулся словно сам по себе.

– Думаю, это носитель, – сказал Виктор. – Хидои прилепился к нему и использует как транспорт.

– И одновременно как ходячую кормушку, – добавил я. – Удобно. И покушал, и покатался.

– Именно, – кивнул Виктор, поднимая автомат.

Три короткие очереди одна за другой ударили в горб, который задергался, почуяв неладное, и попытался свалить. Он оказался на редкость живучим – и сильным. Ветхая рубашка на спине старика вздулась, треснула, и из образовавшейся прорехи выпрыгнуло нечто размером побольше человеческого мозга как минимум раза в два.

Оно шлепнулось на дорогу и, подпрыгнув еще раз, явно вознамерилось убежать. Но эту попытку мы с Японцем пресекли на корню, скрестив на твари очереди двух автоматов.

Во все стороны полетели куски плоти и брызги неестественно темной, практически черной крови. И почти сразу – осколки. Тварь, поняв, что слинять не удастся, попыталась окаменеть, но лишь ухудшила свое положение: пули просто раскололи ее на три неравные части. Теперь она была похожа на живой орех, по которому ударили молотком: сверху твердая серая скорлупа, а внутри в агонии дергается кроваво-белое содержимое.

Само собой, пожилой японец прекратил шевелиться сразу, как только от него отцепился хидои: физиологически старик был мертв уже давно. Хидои тоже умирал, но мы на всякий случай подождали, пока содержимое «ореха» перестанет сокращаться, и лишь после этого подошли ближе.

Признаться, такого я раньше не видел. На редкость омерзительное чудовище сотворила Зона. У мертвого старика так же не было затылка, как и у первого трупа, который мы увидели. Но в данном случае хидои не свалил в закат после того, как вылупился, а присосался к спине покойного и стал им управлять. Наверняка и пищу как-то искал для перевозчика, и его кровеносной системой управлял, не только тупо пожирая кровь, но и регулируя обмен веществ. И даже регенерацией заведовал, заботясь о своем транспортном средстве: места слезших ногтей заросли преотлично…

– Они мутируют, – произнес я, меняя магазин. – Становятся умнее. И больше. И все это моя вина.

– Не думаю, – покачал головой Японец. – Если б не взорвалась подводная лаборатория, ничего бы этого не было. К тому же не ты организовал этот совершенно бесчеловечный мозговой бизнес.

– Слабое утешение, – буркнул я. – И что самое паршивое – этих хидои слишком трудно убить. Надо было все-таки «калаши» брать. А лучше огнеметы…

Меня прервал довольно неприятный звук – будто кого-то душат, и удушаемый при этом силится втянуть воздух через пережатое горло. Я вскинул автомат и выстрелил в еще одного носителя, появившегося из-за облезлой стены ближайшего дома. Ясно, почему он задыхался, – хидои прилепился к его горлу, похожий на потемневший нарост, какие встречаются на старых деревьях. Почему потемневший – понятно: носителя надо было кормить, а пасть, постоянно растянутая в жуткой ухмылке, еду удерживала неважно. Вот эти слюни постоянно и текли на хидои, меняя его окрас. Сейчас, кстати, тоже темные струйки медленно стекали с одного угла рта носителя – видать, недавно покушал, аж глаза без зрачков полуприкрыл от удовольствия…

Между этих глаз я пулю и влепил по привычке. И сразу понял, что зря потратил патрон: носитель как шел ко мне, сипя передавленной гортанью, так и продолжал идти, поднимая клубы пыли драными кроссовками.

Ошибку я исправил, всадив по пуле в каждый белесый глаз, и когда они взорвались, забрызгав всю подгнившую местами морду носителя, понял – это неплохой метод.

Носитель засипел громче, закрутился на месте. Ага. Значит, когда хидои находит носителя и становится симбионтом, он начинает пользоваться чужими органами зрения… до тех пор, пока они есть в наличии.

Как только я ослепил носителя, пленка из засохших слюней и блевотины треснула, и из нароста под подбородком ходячего мертвеца показались черные, равнодушные паучьи глаза. После чего ослепленный мною симбионт сориентировался в пространстве – и ринулся вперед, протянув в нашу сторону руки с пальцами, согнутыми наподобие когтей.

А за ним из-за домов уже выходили другие…

Когда на тебя бежит какая-то трудноубиваемая тварь, самое разумное – прострелить ей колени. Я выстрелил дважды… но без толку. Видимо, обилие глаз позволило хидои лучше координировать тело носителя в пространстве – на бегу он высоко подпрыгнул, и мои пули лишь слегка задели икры симбионта, что не помешало ему, приземлившись, продолжать бежать ко мне с нехилой скоростью. И то, что я высадил в приближающегося монстра весь магазин, ничего не дало: пистолетные пули, попавшие в грудь носителя, никакого ощутимого вреда ему не принесли. И даже то, что две из них пробили глазастый нарост под подбородком, ситуацию никак не изменило.

Когтистая лапа метнулась к моему лицу, и я даже успел отбить ее в сторону пустым автоматом, слабо представляя, что делать дальше. «Бритву» извлечь из руки на такой скорости не получится, а тварь сейчас развернется, и уже одним автоматом от нее не отмашешься…

Не развернулась.

Лишь вздрогнула – и упала, по инерции проехавшись на спине метра полтора. Причем упала не вся: туловище отлетело в одну сторону, ноги – в другую. А между летящими ногами и туловищем стоял Савельев в низкой стойке с мечом, занесенным над головой. Да уж, любит эффектные позы народ, воспитанный в японских традициях. Хоть на секунду, а зафиксируется в положении, с которого хоть обложку для книги рисуй. Практического смысла, думаю, в этом никакого, один выпендреж. Но в целом, конечно, смотрится эстетично.

– За Долг жизни не считается, – сказал я, меняя магазин. – Может, я бы и сам справился. С вероятностью пятьдесят на пятьдесят.

– Если протормозим, нас сейчас порвут с вероятностью сто к нулю, – сказал Савельев, перетекая из эффектного положения в нормальное. – Их тут десятка полтора.

И правда, симбионты прибывали. Вылезали из-за домов, из домов, выползали из окон, поднимались из мусорных куч, принесенных то ли ветром, то ли цунами. И, что самое неприятное, непонятно было, куда сваливать. В Чернобыльской Зоне я хоть представлял, где можно укрыться, а тут каждый занюханный дом мог быть набит этими тварями…

– Форты, – сказал Японец. – Такеши что-то про них говорил.

Точно!

Я выхватил из кармана КПК, нажал на кнопку.

Вот оно!

Карта!

Ориентировались на местности мы уже на бегу, так как симбионтов образовалась целая толпа, и намерения у них были самые очевидные. Непростое это дело, когда приходится улепетывать со всех ног в полной боевой выкладке, но жить захочешь – сориентируешься.

– Туда, – ткнул я пальцем в сторону трехэтажного белого здания, на крыше которого слабо шевелился от ветра флаг Японии.

* * *

На карте это здание было обозначено как «Городская администрация поселка Окума, форт № 1». Думаю, до аварии первый этаж был похож на ряд застекленных витрин супермаркета, высотой метра два с половиной. Позднее «витрины» заварили металлическими щитами с прорезанными в них бойницами, превратив первый этаж в некоторое подобие ДОТа.

Второй и третий этаж здания администрации представляли собой ряды ничем не защищенных балконов, подпираемых колоннами. На балконах через каждые три метра стояли пулеметы на станках, а также местами еще что-то под чехлами, массивное и наверняка тоже огнестрельное. Нормальный такой форт, серьезный, даже от массированной атаки симбионтов отбиться можно только так.

Если, конечно, возле огнестрелов будут находиться люди, которых на балконах не наблюдалось.

Здание вообще на первый взгляд выглядело пустым… и надежно законсервированным. Во всяком случае, входа я не увидел. Парадный подъезд тоже был наглухо заварен стальными щитами, и как попасть в здание – непонятно. Обежать по кругу, поискать вход? Можно, конечно, но что, если и с другой стороны его нет? С учетом наглухо заваренного подъезда это было вполне вероятно.

А симбионты, между прочим, не отставали. Бегали они нисколько не хуже людей, даром что ноги подволакивали при ходьбе. На бегу дерганая хромота куда-то девалась, и твари с кошмарными рожами, растянутыми в неестественных улыбках, приближались к нам довольно стремительно.

– Гранаты! – коротко бросил я, закидывая автомат за спину и выдергивая из подсумков сразу две. – Ты – влево! Обе накатом!

Разгрузки у нас были правильные. Внутри гранатных подсумков имелись шнуры, к которым я тщательно привязал кольца гранат, предварительно разогнув усики. Тогда в бою не приходится возиться с ними – резко выдернул гранату из подсумка, и все, можно кидать в цель.

Звеня, попадали на асфальт рычаги, отлетевшие от запалов, и я одну за другой катнул под ноги симбионтам две «эргэдэшки». Специально на складе российские гранаты брал. Хоть и с импортными я вполне знаком, а все равно рука свои точнее кидает. Дело привычки.

Получилось нормально. Оба зеленых «яйца» подкатились точно под ноги тварей и взорвались со звуком, похожим на хлопки от проколотых воздушных шариков, только громче в несколько раз. От тех хлопков довольно эффектно полетели в стороны фрагменты нижних конечностей особо резвых симбионтов, отчего они попадали на асфальт, создав своими телами препятствие для набегающих сзади.

Японец, кстати, тоже неплохо сработал, правда, чуток перестарался – его гранаты рванули в гуще толпы, но в целом сойдет. И даже зашибись, так как я по звуку хлопков определил: Савельев симбионтам «эфки» загрузил. Кабы они не в толпе рванули, нас бы самих осколками посекло как пить дать. А так норм, спины тварей поймали то, что могло прилететь нам.

Савельев ошибку свою понял, кинул на меня виноватый взгляд. Ну что ж, бывает. Это тебе не звездочками во вражью силу кидаться, тут опыт нужен. И хорошо, если он приходит со временем, а не прилетает в глаз – быстро и бесповоротно.

Притормозив бегущих, мы шлифанули результат, пройдясь длинными очередями по ногам тех тварей, кому повезло не поймать тушкой горячий осколок, – и рванули к зданию администрации. При этом я довольно смутно представлял, что делать…

Но тут Японец выдал на бегу:

– Я встану ступенькой. А ты прыгай с моей спины.

Ценный это навык в бою – без лишних слов донести до товарища то, что хотел сказать. По ходу, у нас с Савельевым это пока что получалось. Бегал он маленько побыстрее меня и сейчас вырвался вперед, встал под балконом, нагнулся, уперев руки в колени…

Непростое это дело – в полной выкладке с разгрузкой, рюкзаком и автоматом запрыгнуть на второй этаж, даже с живой «ступеньки». Но когда иного выхода нет – и не захочешь, а подпрыгнешь не хуже сайгака, раненного пониже хвоста.

В общем, с разбегу получилось. Я взвился в воздух, уцепился руками за перила, по инерции махом закинул ногу наверх, зацепился каблуком берца за край балкона, подтянулся. Дальше – дело техники.

Я перевалился через перила на ту сторону, сбросил с плеча MP5, развернулся, готовясь свеситься вниз, чтобы Японец зацепился за ремень автомата…

Поздно.

Савельев уже рубился с набежавшими симбионтами. Меч летал черной молнией так, что его почти не было видно, при этом во все стороны разлетались отрубленные руки, головы, и фонтаны черной крови хлестали из обрубков, обильно поливая асфальт…

По себе я точно знал: каким бы тренированным ты ни был, долго в подобном режиме махать мечом не получится, не зря ж даже у профессиональных боксеров раунды продолжительностью по три минуты.

И потому начал помогать, расстреливая автоматный магазин короткими очередями и метя не по симбионтам, а по хидои, прилепившимся к человеческим телам. Они от этого не подыхали, но притормаживали слегка (видать, горячий свинец им был не по вкусу), что давало Савельеву лишнюю долю секунды на то, чтоб разобраться с очередным противником.

При этом я понимал: такая помощь не кардинальна, толку от нее немного. Просто мне нужно было несколько секунд, дабы оценить обстановку и понять, как дальше поступить, а когда я стреляю по врагу, мне думается лучше.

Опустевший автомат клацнул вхолостую, но я уже в принципе понял, как действовать. Вопрос лишь в том, смогу ли разобраться в японской механике…

Конечно, моя работа из пулемета здорово облегчила бы жизнь Японцу, может, даже и дала б возможность вырваться из толпы симбионтов. Но в этом я был не уверен – если судить по тому, насколько трудно убить этих тварей. Потому я рискнул потратить лишнюю пару секунд – кинулся к массивной штуковине, стоявшей на станке и накрытой чем-то вроде брезентового чехла, сдернул его – и присвистнул.

Это был китайский «Тип 74», струйный огнемет с увеличенным количеством баллонов – шесть вместо штатных трех. Почти все страны мира уже отказались от этого оружия, эффективного на дистанции до семидесяти метров, но громоздкого и, в случае попадания пули в баллон, смертельно опасного как для самого стрелка, так и для тех, кто находится рядом. Почти все – но не Китай, где его до сих пор производят для армии в значительных количествах. И, поскольку сделан он на базе советского легкого пехотного огнемета «ЛПО-50», проблем с применением этого уже экзотического оружия у меня не было – в свое время доводилось использовать в Чернобыльской Зоне. Да и какие проблемы могут быть, когда все элементарно: сдвинул флажок предохранителя – и работай!

У этого типа огнеметов сколько баллонов – столько и выстрелов. Что было просто отлично, можно огнесмесью всю площадь залить. Главное – не задеть Японца, который весьма шустро метался под балконом, отмахиваясь мечом от симбионтов. Но по тому, как он двигался, было заметно: подустал маленько. Еще минута от силы – и совсем выдохнется.

И тогда я начал стрелять.

Для начала один заряд полностью потратил на тех тварей, что напирали сзади. Это значит, что я целых три секунды поливал симбионтов пламенем, словно водой из брандспойта. Вообще, конечно, картина страшная, когда целая толпа существ, так похожих на людей, объята пламенем. И орали они жутко, растянув свои неестественные пасти так, что нижние челюсти доставали чуть не до середины груди. Я человек не впечатлительный, много чего повидал, но эта картина по нервам скребанула…

Тем не менее переживать было некогда, Японец, по ходу, сам себя не выручит. Потому я второй струей пламени резанул по наседающей толпе уже ближе к нему и заорал:

– Прыгай! Через огонь!

Он услышал. Рубанул какого-то симбионта по башке, раскроив ему череп надвое, оттолкнулся одной ногой от асфальта, второй от груди ближайшей к нему твари, сделал кульбит, пролетая сквозь пламя – и вот он уже на другой стороне стены горящих тел… Блин. А обратно-то как? Ладно, это позже. Сейчас главное – оставшуюся часть тварей залить огнесмесью!

Я нажал на спуск…

Твою ж душу!!!

Огнемет всхлипнул, плюнул огоньком длиной с мой палец – и сдох. Вот же ехихиньская маханька, как говорил один мой старый знакомый…

А симбионты, видимо, решившие покушать сегодня любой ценой, ломанулись к Виктору, сметая по пути горящих сотоварищей. При этом у них загоралась одежда, но тварей это нисколько не смущало.

Я бросил огнемет и ринулся к пулемету. Фиг знает, что за конструкция, первый раз такой вижу. Ствол из-за ребер охлаждения похож на шланг от пылесоса, ствольная коробка подчеркнуто прямоугольная, сверху установлен оптический прицел довольно топорного вида…

Но пулемет – это не станок с ЧПУ. Если вообще когда-то работал с этим типом оружия, то с машинкой другой конструкции как-нибудь разберешься. Тем более когда она уже снаряжена лентой – бери да стреляй.

Чем я и занялся, метя по ногам симбионтов.

Получилось неплохо. Твари попадали на асфальт, образовав коридор из коптящих, но еще живых тел. Этого я и добивался!

Японец все понял без пояснений – и побежал прямо по этому коридору, по дымящимся телам, по пальцам, пытающимся схватить его за ноги…

Он несся к балкону.

Я бросил было пулемет, чтобы, как и намеревался раньше, свесившись через перила, протянуть ремень автомата, но Савельев заорал дурным голосом:

– Стреляй!!!

Ладно, это без проблем – тем более что симбионты и правда за ним ломанулись. При этом я краем глаза смотрел, что он будет делать, балкон-то был довольно высоким.

И Японец отжег, конечно, такое в цирке надо показывать. На бегу сунул свое оружие в ножны, подбежал к балкону, не снижая скорости вертикально поставил меч на асфальт, высоко подняв правую ногу, наступил на край гарды, левой ногой оттолкнулся от асфальта, правой от гарды, птицей взлетел на балкон – а меч элегантным движением затащил наверх посредством шнура, привязанного к ножнам. На все про все секунда ушла, не больше.

– Хренасе! – искренне удивился я, отпуская спусковой крючок пулемета: стрелять больше надобности не было, все симбионты столпились под балконом, в мертвой зоне, чадя и воняя горелым мясом.

Но не тут-то было! Пулемет продолжал стрелять без меня – дергано, отрывисто, словно плюясь пулями. Японец удивленно посмотрел на оружие, бьющееся на станке самостоятельно, без моего участия изрыгая в никуда свинец и пламя.

Продолжалось это недолго – в ленте не так уж много патронов осталось. И когда наконец пулемет перестал харкать огнем, я пояснил:

– Самовоспламенение патронов. Случается в ненадежных конструкциях от перегрева патронника.

– Ясно, – сказал Японец, закидывая меч за спину и фиксируя его шнуром. – Стало быть, пулемет не очень. Но свою функцию выполнил – и на том спасибо. Дальше что?

Я глянул вниз.

Симбионтов можно было больше не опасаться – по ходу, использовать корешей вместо лестницы, а уж тем более кинематографично запрыгивать на балконы с помощью подручных средств они точно не умели. Вот и ладушки, вот и хорошо.

Я обернулся.

Позади меня был проход с балкона внутрь помещения – темного, без признаков жизни.

– Дальше пойдем, посмотрим, что там, – предложил я. – Все равно больше идти некуда.

– Логично, – кивнул Японец.

* * *

Когда-то это было обычное административное здание. Наверняка в этих просторных помещениях во множестве находились столики с компьютерами, отгороженные друг от друга символическими переборками. За столиками сидели прилежные японцы, сосредоточенно регулируя жизнь поселка, обслуживающего атомную электростанцию.

А потом под водой рванула секретная лаборатория, и цунами, раздолбав в хлам четыре энергоблока, выпустила на волю радиоактивное облако, приправленное какой-то ядовитой лабораторной гадостью. После этого здание городской администрации оперативно переоборудовали в штаб подразделений ликвидаторов аварии – это было видно по развешанным на стенах агитационным плакатам и схемам, которые никто не удосужился снять.

Ну а позже, когда выяснилось, что местные мутанты – это золотое дно, клан якудза Ямагути-гуми быстренько прибрал к рукам всю Зону, превратив штаб ликвидаторов в форт. Базу для добычи ценного биоматериала.

На первом этаже здания находился склад, на втором – лабораторная зона, на третьем – жилая. Так было обозначено на одной из схем, висевших на стене. Правда, внизу было еще что-то. Какой-то небольшой отсек, квадрат, помеченный косым крестом, похожим на нашу букву «Х». Или на икс, это уж кому как больше нравится. И рядом иероглиф, означающий «смерть». Причем этот иероглиф, как и икс, был нарисован от руки, неровно, явно в спешке. Подумалось мне, что дисциплинированный японец экстренно спасал свою жизнь, но, пробегая мимо плана здания, не мог не задержаться на секунду и не пометить проблемную зону. Такое было бы вполне в духе местного населения, которому веками прививали обостренное чувство ответственности перед другими.

Кстати, на этаже царил полный бардак. Словно сюда кто-то гигантского енота запустил, которые, как известно, звери любопытные – любят все исследовать и при этом ломать. Что, в принципе, логично: не сломаешь – не поймешь, из чего состоит интересующий предмет.

Повсюду валялись обломки мебели и помятое, разбитое оборудование. На стенах тут и там видны сколы, какие бывают, когда пуля бьет в штукатурку. А еще здесь было много засохшей крови – на полу, стенах, даже на потолке. Правда, тел я не увидел, только темно-вишневые, высохшие пятна, когда-то бывшие лужами.

– Бойня была, – сказал Японец. – Люди ничего не могли сделать, их просто рвали на части.

– Кто рвал? – поинтересовался я. Мало ли, Савельев глазастый, может, разглядел что.

– Кто-то, кто может оторвать человеку голову, а для этого нужна колоссальная сила, – констатировал Виктор. После чего нагнулся, отодвинул в сторону обломок стола и поднял с пола за волосы голову, из-под подбородка которой свисали вниз высохшие обрывки кожи и мышц. Судя по трупным пятнам со следами некроза, оторвали ее не особо давно. Думаю, примерно в то время, когда я слегка переборщил со своим желанием оживить друзей и в результате неслабо потряс вселенные Розы Миров, едва не доведя их до катастрофы[5].

– И это не наши симбионты, – заметил я. – Силенок не хватит у них такое провернуть. Кажется, я пробудил что-то очень серьезное, пока миры баламутил.

– Может, и так, – произнес Японец, аккуратно кладя голову на место. – А может, ты и ни при чем.

– Хотелось бы в это верить, – вздохнул я.

Понятно, конечно, что погибшие работали на клан Ямагути-гуми, стало быть, вряд ли были безгрешными, белыми и пушистыми. Однако сейчас я чувствовал некоторый душевный дискомфорт: когда я прямо или косвенно являюсь причиной гибели живого существа, всегда испытываю определенную неловкость. И, по ходу, это чувство из-за моего Предназначения уже постоянное, словно заноза в душе. Саднит, зараза, а вытащить – никак…

Мы шли по разгромленному этажу с автоматами на изготовку, и чем дальше продвигались, тем чаще замечали валяющиеся тут и там части человеческих тел: вон рука оторванная валяется, неподалеку от нее стопа в окровавленной женской туфельке, из которой торчит обломок кости. А там, в углу, комок вырванных кишок, висящий на спинке стула – то ли случайно так вышло, то ли какая-то эстетствующая тварь организовала эдакий натюрморт…

– Смотри! – Японец ткнул пальцем на потолок, но я уже и сам заметил там густые засохшие пятна крови, которые по мере нашего продвижения вперед становились все обширнее.

– Сквозь потолочные перекрытия протекло, – откликнулся я. – Боюсь представить, что там творится.

– Но глянуть-то надо, – произнес Виктор.

– Понятное дело, – согласился я.

Лестница, ведущая наверх, была прямо перед нами – ну мы и пошли по ней, готовые стрелять на любой шорох…

Но вокруг было тихо. Как в могиле, которой, по сути, и являлось это здание.

Металлические двери, ранее закрывающие проход на верхний этаж, были просто смяты, сорваны с петель и сейчас валялись в коридоре. Мы перешагнули через них и, не сговариваясь, остановились, разглядывая открывшуюся перед нами картину.

Как и было обозначено на плане здания, сейчас мы находились в помещении, которое раньше было жилой зоной форта – до того, как неведомая сила переломала все кровати и тумбочки. И не просто переломала, а утрамбовала мусор вдоль стен. Получается, площадку готовила для той жути, что открылась нашим глазам.

Это были определенно яйца какой-то твари. Здоровенные, примерно метра полтора в высоту, с полупрозрачной скорлупой.

Они стояли рядами по всему этажу, и их были сотни.

Яйца фосфоресцировали зеленоватым светом и потому были прекрасно видны в полумраке помещения. Внутри них скорчились зародыши, как мне показалось, похожие на человеческие, но с избыточным количеством длинных и тонких конечностей. Этими конечностями зародыши обнимали что-то. Но что?

Я подошел поближе к ближайшему яйцу, потыкал его пальцем, присмотрелся – и от ярости закусил губу так, что почувствовал вкус крови.

Через прочную, кожистую, но, тем не менее, полупрозрачную скорлупу было хорошо видно – там, внутри яйца, зародыш обнимал человеческую ногу, оторванную по колено, вцепившись в нее маленькими челюстями, похожими на щипцы для колки орехов.

– Чего только природа не выдумает, – удивленно произнес Японец. – То есть матка рожает яйцо, лишенное белка. И в качестве подпитки сует туда шмат человеческого мяса, чтоб зародыш кушал и развивался. Думаю, при рождении скорлупа мягкая, и матка просто засовывает внутрь яйца пропитание, после чего скорлупа затягивается.

– Может, ты и прав, – задумчиво отозвался я, осторожно двигаясь вперед. Правда, ушел недалеко. – А вот и она, кстати.

Дальние ряды яиц тонули в полумраке помещения. И из этого полумрака вышла она.

Паучиха ростом с меня.

Мохнатая, как и положено.

С длинными когтями на концах восьми лап.

С придатками-педипальпами, очень напоминающими руки с тремя пальцами на каждой.

С мощными челюстями-хелицерами…

И с женским лицом поразительной красоты над ними – тонкий нос, огромные глаза с едва заметным восточным разрезом, длинные ресницы, высокие тонкие брови, густые черные волосы, зачесанные назад и открывающие дополнительную пару выпуклых глаз над маленькими, изящными ушами.

– Хм, если б не челюсти, она была бы очень даже ничего, – проговорил я, поднимая автомат.

– Зная тебя, думаю, ты б и с кумо переспал, не обращая внимания на челюсти, – поддел меня Японец, медленно извлекая из ножен меч.

– Ее так зовут? – поинтересовался я.

– Кумо – это демон-оборотень из японской мифологии, – пояснил Виктор. – Кстати, умеет превращаться в нормальную женщину, так что, думаю, у тебя есть шанс.

– Да ну на фиг, – поежился я, вспомнив свое болотное эротическое приключение в Древней Руси. – Обойдусь как-нибудь без японских демониц…

Мы трепались не просто так.

Мы были заняты.

Пятились, не сговариваясь, – ибо какой смысл сговариваться, если и так понятно, что делать. Если начать стрелять сейчас, тварь бросится вбок, скрываясь за яйцами, и, вполне возможно, двигаясь между ними, подберется к нам едва ли не вплотную, что для боя не комильфо. Мы ушли недалеко вперед, так что лучше было бы выманить тварь на более-менее открытое пространство и там уже знакомиться поближе.

И нам это почти удалось!

Перед первым рядом яиц было немного свободного места, и мы до него почти допятились, когда кумо подогнула толстую паучью задницу под себя – и плюнула тонкой, сверкающей сетью, по мере приближения к нам стремительно увеличивающейся в размерах.

Я быстро упал на пол, уже в падении начав стрелять по этим прекрасным глазам. Савельев же опять выпендрился – резко утек в красивую стойку, одновременно рубанув мечом по серебристой сети.

Получилось красиво. Коснувшись лезвия меча, сеть полыхнула желтым пламенем и исчезла, при этом мне показалось, что черный меч Виктора на мгновение стал золотым. Кстати, хорошая штука – рассеянное зрение[6]. Вроде и стреляешь куда надо, и одновременно боковым взглядом фиксируешь, что сбоку происходит.

Кумо же, плюнув сетью, бросилась вперед. Я точно видел, что попал очередью по глазам паучихи, но это ее совершенно не впечатлило. Пули словно утонули в черных, сильно расширившихся зрачках твари, не причинив им не малейшего вреда.

Плохо дело…

Я отбросил бесполезный автомат и, сжав зубы, послал мысленный приказ. Это всегда очень больно, когда «Бритва» выходит из руки, протыкая ладонь изнутри, но иногда без этого не обойтись.

Кумо же, аккуратно обогнув яйца громоздким телом, набросилась на Виктора. Меня, валяющегося на полу, по ходу, не заметила – то ли я в «мертвой зоне» ее зрения оказался, то ли решила, что я со своим беспонтовым автоматом – противник несерьезный. Так или иначе, она пронеслась мимо меня, и ее челюсти клацнули в том месте, где долю секунды назад была голова Савельева.

Промахнувшись, тварь раздосадованно зашипела, и я увидел, как из ее пальцев начали стремительно выползать когти, похожие на небольшие мечи. Ишь ты, не один я храню в руках сюрпризы!

Двигалась кумо стремительно, нанося удары когтистыми руками и ногами, вдобавок норовя укусить Японца. Который, кстати, уходил от ее ударов мастерски, при этом умудряясь рубить мечом…

Правда, толку от его меча было не больше, чем от моего автомата. Похоже, под толстым волосяным покровом у твари была шкура покруче носорожьей, потому меч Виктора не причинял кумо ни малейшего вреда.

А еще Японец заметно выдыхался, прямо на глазах теряя скорость. Он еще от махалова с симбионтами не пришел в себя, а тут вон чего… И как ему помочь – я без понятия. «Бритва», конечно, оружие замечательное, но на ближней дистанции эта тварь меня просто разок долбанет своей ножищей, и на этом моя помощь бесславно закончится. Блин, ну хотя бы отвлечь бы как-то, а то она Савельева точно сейчас прищучит…

И тут меня осенило!

Я вскочил на ноги, подскочил к ближайшему яйцу, вспорол «Бритвой» мягкую, податливую скорлупу и кольнул омерзительный паукообразный зародыш кончиком ножа.

По ходу, твареныш с зажатой в лапах оторванной человеческой рукой должен был скоро родиться и без моего участия, так как обгрызенную руку он выпустил и громко заскрипел, словно десяток несмазанных дверей вдруг разом открыли.

Кумо, занесшая было руку для очередного удара, замерла. Ага, то, что надо! И для усиления эффекта я нажал чуть сильнее, после чего повернул «Бритву» в ране.

Зародыш заорал так, что у меня уши заложило. Кумо же, развернувшись на сто восемьдесят градусов, ринулась на меня.

Но я уже понял, что яйца для нее важнее всего, и метнулся за другое яйцо, невскрытое, перед которым тварь резко остановилась, словно резвый конь, получивший по ноздрям оглоблей. Она попыталась было меня достать, метнувшись влево и одновременно выбрасывая вперед когтистую ногу, однако я легко ушел от удара, спрятавшись за другое яйцо – они были здесь понаставлены довольно густо.

Кумо было призадумалась, но тут я длинным ударом «Бритвы» сверху вниз взрезал ближайшую кожистую скорлупу – и тварь не выдержала. Ринулась вперед, вот только я уже отскочил назад, и она, с размаху влетев в промежуток между двумя яйцами, застряла.

Думаю, с ее проворством ей бы хватило пары секунд, чтобы освободиться. Рванулась бы как следует – и за полмгновения справилась, но она уж слишком сильно боялась повредить драгоценные яйца. Мне же этой пары секунд хватило, чтобы подскочить к ней и таким же длинным ударом раскроить ей череп пополам.

Разрез прошел точно посередине, и прекрасное лицо паучихи развалилось надвое, обнажив совершенно черную сердцевину черепа. Ни намека на кровь, одна вязкая чернота, блестящая, точно скол куска каменного угля… И два внимательных глаза по краям этой черноты, которые не мигая смотрели на меня, словно кумо напоследок пыталась запомнить того, кто ее убил…

Правда, насчет убийства – это я погорячился: лицо паучихи вдруг быстро начало срастаться. Фантастическая регенерация! Еще секунда, и оно схлопнется, словно экзотический кошелек с черной подкладкой…

И тут меня осенило. Случается со мной такое порой, когда, словно пуля, в мозг влетает мысль, и ты на рефлексах, еще не осознавая, что делаешь, – делаешь!

Ну, я и сделал.

Полсекунды – рвануть кверху кармашек гранатного подсумка на разгрузке, еще полсекунды – выдернуть оттуда гранату, ощутив рывок, когда чека, привязанная ремешком за кольцо, вылетает из запала…

И еще столько же – чтобы швырнуть гранату в эту стремительно схлопывающуюся черноту.

А потом было долгое мгновение, когда лицо паучихи стало прежним, без малейшего шрама между глаз, продолжавших смотреть на меня не мигая – так, что мне, привычному ко многому, чуток не по себе стало…

Паучиха рванулась, высвободилась, встала на дыбы, и я увидел, что у нее в брюхе, словно ракеты в жерлах реактивной пусковой установки, торчат костяные гарпуны числом штук двадцать, не меньше. По ходу, я ее достал изрядно, и она решила применить против меня свое самое безотказное и смертоносное оружие…

Но – не успела.

Раздался приглушенный хлопок, и ее голова разлетелась, превратившись в веер черных брызг и ошметков плоти того же цвета. Я-то успел за ближайшее яйцо спрятаться, а вот Японцу, прибежавшему мне на подмогу с занесенным над головой мечом, пришлось хуже.

Вязкие капли хлестанули по его груди и лицу, залепив черной блестящей жидкостью то и другое. Причем не только жидкостью. В щеку Японца ударился удивленный, очень красивый глаз с тянущимся за ним пучком нервов. Шевелящимся пучком! Который попытался зацепиться за щетину Савельева – но у него ничего не вышло, и глаз смачно шлепнулся на пол, после чего, шевеля нервами на манер щупальцев, попытался смыться.

Вот только и на этот раз ничего у него не получилось. Японец поднял ногу и ударил, пяткой расплющив о пол шустрое глазное яблоко.

Кстати, без головы кумо чувствовала себя терпимо. Стояла на задних лапах, а передними лупила по воздуху, словно пытаясь до нас добраться. Причем у нее на плечах – если можно так назвать паучью верхнюю часть туловища – сейчас набухало что-то похожее на голову, потихоньку вылезающую из обрубка шеи.

Такого безобразия допустить было нельзя.

Я подошел к обезглавленной твари, одним ударом «Бритвы» взрезал ей брюхо, уже зная, что сейчас будет. И, не дожидаясь, пока разрез начнет зарастать, покидал в него оставшиеся четыре гранаты.

– Псих, – выдохнул Японец, бросаясь ничком на пол. – Одной не хватило бы?

– Может, и да, – не стал спорить я, делая то же самое. – А вдруг нет?

По инструкции следовало бы лицо в пол воткнуть и голову руками прикрыть. Но, с другой стороны, если с такого расстояния осколок в башку прилетит, ладошки точно ее спасут? Потому я, вжимая брюхо в пол, голову приподнял, и смотрел, что будет.

Брюхо кумо ожидаемо стало зарастать прям на глазах – но процессу не суждено было завершиться. Раздались несколько приглушенных хлопков, и во все стороны полетели обломки ног, оторванные руки, клочья шерсти – и, конечно, густая черная кровь. Много крови…

Когда хлопнуло, я все-таки морду резко опустил, потому мне увесистый кусок осклизлого мяса не в глаз прилетел, а по макушке смачно шлепнул. И больно, аж шея заныла. Хотя, конечно, это не осколок, пережить можно.

Мы поднялись на ноги. С кумо было покончено, и, к счастью, на этаже больше подобных тварей не наблюдалось.

– Интересная тема, – сказал Японец, вытирая рукавом лицо, заляпанное черной кровью. – Кажется, кто-то всерьез занялся выведением боевых биологических машин, взяв за основу бестиарий из древнеяпонской мифологии. И, судя по тому, насколько трудно было убить эту кумо, изрядно преуспел в своем деле.

– Ага, – согласился я, потирая шею. – Причем, глядя на то, сколько яиц эта кумо наплодила, скоро у всего населения планеты будут серьезные проблемы.

– Думаю, это не она, – покачал головой Виктор. – Каждое яйцо метра полтора высотой. Кумо, конечно, немаленькая, но даже одно яйцо выносить не сможет.

Я призадумался.

– То есть ты хочешь сказать, что она их просто охраняла?

– Именно, – кивнул Савельев. – Все, что яйцам нужно, – это корм. Кумо проникли в форт через нижние этажи, уничтожили персонал. Потом натаскали сюда яиц, разорвали трупы, напихали расчлененку в яйца и ушли, оставив одну особь присматривать за кладкой до созревания.

– Похоже на то, – сокрушенно мотнул я головой. – А если в каком-то яйце закончится корм, то его вокруг форта бродит предостаточно. Не думаю, что хидои представляют опасность для такой паучихи.

– Согласен, – кивнул Виктор.

– Что ж, будем считать, что задание выполнено, – проговорил я. – Мы узнали причину гибели форта, так что можно вернуться и попытаться забрать у клана твою дочь.

Виктор покачал головой.

– Ты же сам понимаешь – если из этих яиц вылупится пара сотен новых кумо, Япония, может, с ними и справится, мобилизовав свои Силы самообороны. Но я уверен, что это не единственная кладка. К тому же, если кумо прорвут кордон изнутри, наружу хлынут не только они, но и симбионты.

– Понимать-то понимаю, – вздохнул я.

В принципе, Виктор ничего нового не озвучил, это все и так было понятно. Но я как-то слабо себе представлял, что мы вдвоем сможем сделать против твари, сумевшей отложить такое количество яиц.

Что я и озвучил.

– Ну а кто еще, если не мы? – усмехнулся Савельев. – Ямагути-гуми туда не полезут. Они уже пробовали, ничего не вышло – думаю, их бойцы пополнили ряды симбионтов. Или кумо накормила ими с десяток яиц, но это уже неважно. До правительства вряд ли удастся достучаться – нам просто не поверят. К тому же официально это просто закрытая зона экологической катастрофы, куда гражданским вход воспрещен, так что сразу возникнет вопрос, что мы тут делали. Тем более мы оба – белые гайдзины[7], люди второго сорта, которым веры нет и быть не может.

– Ясно, – сказал я. – Чего ж тут неясного. Опять придется в две хари мир спасать с вероятностью подохнуть примерно сто к одному.

– А тебя что-то держит на этой планете? – невесело оскалился Японец. – Мне казалось, что тебе абсолютно все равно – остаться жить или переселиться в страну Токоё[8].

– Так-то оно так, – хмыкнул я. – А поворчать насчет вселенской несправедливости и крайне отвратительного устройства мира – тоже нельзя?

– Это сколько угодно, – улыбнулся Виктор. – Но давай ворчание совместим с делом – надо осмотреть нижний этаж. Думаю, кумо пришли откуда-то оттуда, потому что больше неоткуда.

– Офигеть! Ты, оказывается, улыбаться умеешь, – удивился я. – Я уж думал, у тебя что-то с лицом, паралич какой-то или типа того. – И, видя, что Японец собрался что-то ответить, опередил его: – Да-да, свою рожу в зеркале я лицезрел не раз! Удивительно, что кумо, увидав ее, сразу не отбросила копыта. Намек понял, перекур окончен, пошли нижний этаж смотреть.

* * *

А посмотреть там было на что.

Половина нижнего этажа представляла собой что-то среднее между разделочным цехом и научной лабораторией. Научная часть была заставлена приборами непонятного назначения. А в разделочном цеху симбионтов препарировали, словно лягушек, отделяя от них хидои, которых упаковывали в специальные контейнеры и отправляли в морозильные камеры – их тут было несколько, заполненных контейнерами примерно на треть. Ну а останки симбионтов отправляли в большую шнековую мясорубку, из которой трупы выходили в виде костно-мясного фарша, тут же упаковываемого в брикеты.

– И я даже, кажется, знаю, куда потом отправлялся этот фарш, – задумчиво произнес я.

– Ну да, – кивнул Виктор. – Типично японская тяга к безотходному производству. Симбионтов снаружи чем-то надо кормить, а давно известно, что белок представителей своего вида усваивается лучше всего.

– Мерзопакостно, но логично, – пожал я плечами. – Если якудза занимается всякими прибыльными аморальными делами, глупо ожидать, что она будет загонять себя в какие-то рамки.

– Любое действительно прибыльное дело всегда аморально, – усмехнулся Японец. – У каждого человека в жизни рано или поздно появляется выбор: остаться честным, но бедным, или же стать несколько богаче, при этом загнав пинками свою совесть в самый дальний и темный угол сознания. И, загнав, никогда не выпускать обратно. Потому что совесть и богатство – вещи несовместимые.

Я посмотрел на Японца с нескрываемым уважением.

– Это ты сейчас, конечно, сильно отжег, – сказал я. – Будь живы Лао Цзы с Конфуцием, они бы сейчас нервно курили в тени той мясорубки. Но, может, хватит про мораль и бабло, пойдем делом займемся? А то уже вонь от протухшего симбионтского фарша даже меня задолбала.

– Давно пора, – невозмутимо пожал плечами Савельев. – Это ты тему про фарш начал, а я просто разговор поддержал.

– Всегда отбрешется… – буркнул я себе под нос.

Вторая половина этажа была отгорожена от первой стеной от пола до потолка, сложенной из бетонных блоков. В стене изначально имелась толстая стальная дверь, которая была вынесена наружу мощным ударом изнутри и теперь, изрядно помятая, валялась на полу.

А за проломом был склад, очень похожий на тот, где мы с Японцем затаривались оружием и снарягой. По ходу, такие склады в этой местности были типовыми, правда, на этом, помимо того и другого, имелись солидные запасы взрывчатки, аккуратно упакованной в длинные деревянные ящики.

А еще посреди этого склада в полу была здоровенная дыра. И, судя по торчащим из ее краев обрывкам арматуры, то ли взрыв, то ли удар страшной силы шел изнутри. Из-под пола склада.

Пока Японец подыскивал себе другой шмот взамен заляпанного кровью кумо, я подошел к краю дыры, бросил в нее обломок бетона, что валялись вокруг в изобилии, – и прислушался.

Ага, судя по приглушенному звуку удара, который донесся из ямы, дно у нее не особенно далеко, метров семь-восемь от поверхности. И, поскольку иного выхода не было, я нашел моток капроновой веревки, сел на пол и принялся вязать на ней узлы. Не, конечно, можно и по гладкой веревке спуститься, но с узлами оно всяко надежнее и комфортнее.

Подошел Японец, довольно быстро сменивший свой грязный шмот на почти такой же, но чистый. Деловой, руки за спину, вид как у ученого, готовящегося долго и в подробностях рассматривать редкую букашку. Поинтересовался:

– Ты это сейчас что делаешь?

– Какие варианты?

– Ну, могу предположить, что повеситься решил от такой жизни.

– Не дождешься, – хмыкнул я.

– Ну, тогда, наверное, решил спуститься вниз.

– Ну ты прям провидец.

– А вот это для твоих целей не лучше подойдет?

И показал свернутую в скатку капроновую лестницу, которую прятал за спиной.

– Зашибись, – проворчал я, откладывая веревку. – Раньше не мог сказать, что лестницу нашел?

– Мог, – кивнул Савельев. – Но зачем? Так ты хоть отвлекся маленько на вязание, отдохнул, голову разгрузил. Японцы для этого занимаются оригами, очень хорошо изгоняет из головы негативные мысли порубить кого-нибудь в фарш.

– Сейчас у меня, наоборот, возникла мысль порубить кого-нибудь в фарш, – проворчал я, поднимаясь на ноги. – И ты, наверно, догадался кого.

– Зря я так рано подошел, – с сожалением произнес Савельев. – Надо было тебе еще узлов понавязать для снятия излишней агрессии.

– Ну да, я ж не то что некоторые, у которых уровень агрессии всегда одинаковый – и когда они лапшу кушают, и когда кого-то в лапшу рубят…

– Кстати, о лапше, – перебил меня Савельев. – Не находишь, что самое время немного отдохнуть и перекусить, прежде чем ввязываться в новую бойню? А ее, чует мое ками, избежать вряд ли удастся.

– Дельная мысль, – согласился я, только сейчас осознав, как гудят ноги и бурчит желудок, в который я уж не помню когда в последний раз закидывал топливо.

В рюкзаках у нас лежало все необходимое, но на одном из стеллажей выбор консервированной жратвы и напитков оказался заметно больше. С четверть часа мы с Японцем были заняты загрузкой организмов калориями, после чего решили еще столько же просто отдохнуть. Савельев немедленно впал в транс, свернув ноги калачиком и сложив пальцы в немыслимую фигуру. Я же достал свой навороченный КПК, порадовался, что даже в Зоне он ловит интернет, вошел в облако и начал записывать то, что произошло со мной с того момента, как я убил четверых бойцов якудза при поддержке ками воина, умершего много веков назад.

Начал – и увлекся не на шутку. Творчество, кстати, для сталкера вещь небезопасная. Сидит себе такой ловец удачи, набивает текст, ничего не слыша и не видя вокруг, полностью погруженный в события, которые прокручивает мозг у него перед глазами… И в этот момент грохнуть данного творца – как нефиг делать. Подкрадется что человек, что мутант, даст по талантливому черепу – и привет. Отписался писатель, упокой его Зона.

Потому я аж вздрогнул от неожиданности, когда услышал слегка насмешливый голос Савельева, вырвавший меня из той, другой реальности, в которой я утонул по самую макушку:

– Новый роман строчишь? Не надоело? Уже, поди, штук сорок их написал, если не больше. На пенсию не думал уйти, писатель?

Я внимательно посмотрел на ухмыляющегося Савельева и произнес:

– Писатели не уходят на пенсию. Писатели уходят только в вечность.

Ухмылка медленно сползла с лица Виктора.

– А вот это сильно, – сказал он. – Будь живы Лао Цзы с Конфуцием, думаю, они бы искренне тебе поаплодировали.

– Ладно, потрепались – и хватит, – подытожил я, пряча КПК в карман. – Пойдем смотреть, как тут дела со взрывчаткой.

С ней оказалось все замечательно. И с детонаторами тоже. Потому мы, пополнив запасы патронов и гранат, все организовали в лучшем виде.

– Не многовато взрывчатки? – поинтересовался Японец, по ходу, гораздо лучше соображающий в мечах и рукопашном бое, чем в саперном деле.

– Много – не мало, – философски заметил я, вставляя очередной детонатор в брикет пластида. – Одно могу сказать: когда рванет, от здания ничего не останется. И от яиц на третьем этаже – тоже.

– Это главное, – кивнул Японец. – А от нас?

Я развел руками:

– В дырку спустимся, отойдем подальше, если есть куда, – а там уж как повезет.

Я активировал с помощью дистанционного пульта, который прилагался к детонаторам, все десять и завел их на одну кнопку. То есть шарахнет одновременно в нескольких точках подвала, и если даже какой-то детонатор не сработает – ничего страшного, достаточно, чтобы остальные оказались в порядке. В любом деле лучше десять раз перестраховаться – тогда, коли уж одна из страховок подведет, остальные девять выручат.

Пока я возился с детонаторами, Японец привязал лестницу к торчащему из края ямы куску арматуры – и мы начали спуск в темноту, воняющую подвальной сыростью и разложившейся мертвечиной: этот тошнотворно-сладковатый смрад ни с чем не спутаешь.

Я не исключал, что спуститься без приключений не получится, потому гранатами затарился с избытком. Если нас внизу поджидает пара-тройка кумо, лучше сразу нажать на кнопку пульта и одновременно самовзорваться, чтобы по закону подлости не лежать потом полураздавленным под бетонными обломками, мечтая о скорой смерти.

Но – обошлось.

Мы стояли в тоннеле явно искусственного происхождения. Бетонные стены, толстые кабели в оплетке, тянущиеся вдоль этих стен, наверху – плафоны, мерцающие тусклым светом… А еще на стенах были надписи, нанесенные желтой краской. Я подошел поближе и прочитал: «Слава Императору, который ведет нас к победе!»

– Ты чего-нибудь понимаешь? – поинтересовался я у Виктора.

– Нет, – отозвался Савельев. – Император в Японии есть, но страна, сам знаешь, ни с кем не воюет, у нее и армии-то нет.

– Странно, – сказал я. – Тут вся стена победными лозунгами исписана. От времени они, конечно, здорово выцвели, но тем не менее. Ладно, пошли, а то потолок рухнет прям нам на головы.

Мы отошли метров на сто, и я нажал на кнопку пульта.

Громыхнуло знатно, у меня аж уши немного заложило. Потолок по краям дыры ожидаемо обвалился, намертво замуровав выход из тоннеля наверх.

– А ты уверен, что мы отсюда выберемся? – поинтересовался Виктор.

– Ну если нам обратно хода нет, то какие еще есть варианты? – пожал я плечами. – В любом случае ты как-то поздно поинтересовался, не находишь?

Японец хотел что-то ответить, наверняка язвительное – он в последнее время стал на редкость вредным, – но осекся.

И я сразу понял почему, так как тоже услышал отдаленный топот тяжелых ботинок в глубине коридора.

– Быстро обратно! – прошипел я. – Укроемся в обломках.

Других вариантов не вырисовывалось – в коридоре под светом ламп мы были как на ладони. И кто бы там сейчас ни несся в темноте, отреагировав на звук взрыва, вряд ли нас встретят с распростертыми объятьями…

Обломки бетонного потолка были еще горячими, когда мы, подбежав, укрылись за ними. Понятное дело, что потолочные лампы на этом участке отрубились после взрыва, и это нам было только на руку.

Топот становился все ближе и ближе. Наконец бегущие перешли на шаг, и по стенам подземелья заскользили лучи мощных фонарей.

– Четверо, – прошептал Японец, который в своем черном костюме полностью слился с темнотой и потому мог наблюдать за обстановкой более эффективно, чем я.

По идее, этих четверых стоило просто закидать гранатами. Двух «эфок» за глаза хватило бы. Но мы понятия не имели, куда пришли, и потому «язык» был просто необходим. Да и начинать с убийства в незнакомом месте неразумно: нужно хотя бы понять, кто есть враг, а кто потенциальный друг.

Лучи фонарей приблизились, я уже из своего укрытия видел круглые световые пятна, шарящие по потолку. Судя по шуршанию осыпающихся крошек бетона, прибывшие полезли на завал.

Пора!

Я выскочил из-за своего укрытия и с ходу рубанул ближайшей тени берцем в пах, а когда она резко согнулась, добавил удар кулаком под ухо. Все, этот гарантированно в нокауте.

А вот со вторым, который следом карабкался на завал, так быстро и красиво не получилось. Среагировал он моментально: отпрыгнул назад, вскидывая что-то, похожее на автомат, в темноте не поймешь.

И это уже было плохо.

Драка тем и отличается от боя, что в ней можно все, кроме убийства. Фингал поставить, нос или челюсть свернуть, даже кость сломать – это все драка. А когда противник достал нож или огнестрел, это значит, что намерения у него очевидные. И твои должны быть такими же – причем желательно работать на опережение, иначе он свои намерения запросто претворит в жизнь.

Но вариантов у меня было немного. Начинать стрельбу не хотелось: вон, на взрыв аж четверо прибежало – проверить, само рвануло наверху или помог кто. А на стрельбу может целый гарнизон примчаться. Потому я принял довольно рискованное решение.

Когда я на складе гранатами затаривался, то кольца двух из них не привязал к ремешкам подсумков – ремешков не хватило. Все заняты были, а небольшой дополнительный запас гранат сделать хотелось. Потому я их просто сунул в карманы, которых на снаряге было предостаточно. И сейчас мне ничего не оставалось делать, кроме как выдернуть из кармана одну из гранат и швырнуть ее в голову стрелка.

Раздался звук, с каким бильярдный шар бьется о борт. Тень, даже не вскрикнув, рухнула навзничь и больше не шевелилась.

Все.

Напарник со своими двумя управился на несколько секунд быстрее меня. Ну да, у него опыт в рукопашке, пожалуй, покруче моего будет, так что неудивительно.

Я взял один из зажженных фонарей, выпавший из руки вырубленного мной противника, осветил владельца…

Это был несомненно японец, с характерными чертами лица, присущими монголоидной расе. Но для японца он был на редкость здоровенным. Рост под метр девяносто, плечи широкие, бугры бицепсов натягивают рукава форменной рубашки. И второй – такой же, словно их в одной пресс-форме штамповали.

– Мои аналогичные, – подойдя, сказал Виктор. – Прям переростки-чемпионы по бодибилдингу. А двигаются не как качки, шустрые. Одного пришлось зарубить, иначе б он меня пристрелил.

– Мой тоже пытался, – кивнул я на стрелка, ушибленного гранатой. – Интересные у них автоматы, кстати. Никогда таких не видел.

– «Тип – восемьдесят девять», – сказал Савельев. – Японский автомат, десантный вариант со складным прикладом. Но это не самое интересное. Взгляни сюда.

Он направил луч фонаря на плечо одного из моих пленников, где к рубашке был пришит шеврон с изображением четырех горизонтальных полос красного, синего, белого и черного цвета на желтом фоне.

Я почесал в затылке, пытаясь вспомнить, какого государства этот флаг, – и обнаружил устойчивый пробел в познаниях.

– Не утруждайся, – покачал головой Японец. – Этого государства больше не существует. Глазам своим не верю, но это флаг Маньчжоу-го, марионеточного государства, созданного японцами в прошлом веке на территории Китая. В сорок пятом году оно прекратило свое существование в результате победы Советского Союза над Японией.

– По ходу, не совсем прекратило, – заметил я. – И еще вон каких амбалов научилось выращивать. Давай-ка их свяжем, пока они в себя не пришли.

Однако вязать пришлось только двоих. Одного из вырубленных Японцем и второго, которого я оглушил гранатой. Тот, кого я приласкал ударом за ухо, оказался не таким крепким, как я ожидал. То есть откинул копыта. Бывает такое, если сильно ударить в эту область. Я б, конечно, как вежливый человек принес свои извинения, мол, ошибся маленько, но вряд ли это помогло бы мертвому амбалу.

– Ничего, у нас еще двое есть, – успокоил меня Японец.

– Ага, прям как в анекдоте про хирурга: «Ничего, их у нас еще в палате до фига», – проворчал я.

– Двоих нам точно хватит, чтоб разузнать, куда мы провалились, – сказал Японец. – Делай, как я.

Сначала он стянул запястья пленного пластиковой петлей, которую опытный боец всегда носит с собой в кармане для таких вот целей. После чего пальцем одной руки принялся давить на точку под носом, а пальцем другой – на мышцу кисти левой руки, находящуюся между большим и указательным пальцем. Разумеется, я сделал то же самое – понятно, что познания Японца в теме акупрессуры были намного обширнее моих.

– Точка дзин-тю универсальна, – как бы между делом сообщил Виктор. – При потере сознания – это точка реанимации. Но в то же время сильный удар в нее обычно приводит к смерти. А точка гококу на руке вообще одна из основных при лечении многих болезней верхней части тела. Голова болит, например, или горло – массаж этой точки самое первое дело. Только нажимать нужно посильнее, она как бы внутри руки расположена.

Видимо, Виктор хорошо постарался с сильным нажатием на гококу – его японец внезапно заорал от боли и попытался стукнуть Савельева связанными руками. Понятно, что у него ничего не вышло – Виктор легко уклонился от выпада, после чего синхронно ударил ребрами обеих ладоней по рукам пленного чуть выше локтей. Тот зашипел, словно змей, от бессильной ярости – его руки безвольно упали вниз. Ясно и без пояснений про точки: если так долбануть по локтевым нервам, будет очень больно и обидно, так как руки на некоторое время превратятся в два бесполезных придатка к телу.

Между тем и мой пленник, которому я под носом чуть дыру пальцем не продавил, пришел в себя. Проморгался, потянулся потрогать шишку на лбу величиной с половинку куриного яйца, осознал, что руки связаны, – и все понял, я это по его глазам увидел. А поняв, потянулся к вороту, наглухо застегнутому на верхнюю пуговицу. Понимаю, после такого привета в лобешник может быть затруднение дыхания, потому я не препятствовал.

Возиться с пуговицами, когда руки связаны, так себе занятие, потому пленник ворот просто рванул. Вырванные с мясом из материи пластиковые кружочки посыпались на бетон, но руки пленника все равно вновь потянулись к горлу. Это было странно – чего теперь не дышится-то? Я направил на его кадык луч фонаря – и увидел…

Это было нечто вроде черного обруча, плотно обхватывающего шею. Присмотревшись, я понял, что это искусно выполненное украшение в виде уробороса, змеи, кусающей собственный хвост, одного из древнейших символов в истории всего человечества. И только я успел подумать о том, что, пожалуй, командиры этих бойцов слегка переборщили со знаками отличия, как пленник с силой нажал двумя пальцами на выпуклые глаза змеи.

В ошейнике что-то зажужжало, и пленник презрительно улыбнулся. После чего у него на шее вздулись вены выше и ниже ошейника, и улыбка превратилась в гримасу боли. Понятно почему – металлическая змея довольно быстро заглатывала свой хвост, сдавливая шею.

– Твою ж душу… – прорычал я, понимая, что «язык» вот-вот отправится на тот свет. И уже совсем было дал мысленно команду «Бритве» вылезти из руки – мой нож легко режет любой металл, – но тут же отбросил эту затею.

Поздно.

Ошейник уже скрылся под мгновенно распухшим мясом, нависшим над ним; глаза пленника закатились, пальцы связанных рук и ноги затряслись в предсмертной судороге.

Но моторчик продолжал жужжать, хотя в этом вроде бы уже не было никакого смысла, так как пленный был мертв.

Оказалось, что был.

Прошло менее тридцати секунд, и отрезанная голова пленника отвалилась от тела. А на бетон упала темная от крови металлическая змея, полностью проглотившая свой хвост, который проткнул ее насквозь и вышел с другой стороны головы.

– Дьявольское изобретение, – произнес Виктор, подойдя ближе. – Мой – тоже. Я ему руки отключил, так он ухитрился перевернуться на живот и, пока я соображал, зачем ему это нужно, как-то ухитрился нажать на глаза уробороса. То ли подбородком к шее прижал, то ли зубами прихватил, я так и не понял. Но ясно одно: самоубиваться их учат этой штукой, даже когда у них руки отрублены.

– А еще у них с технологиями все в полном порядке, – сказал я. – Прикинь, какая мощь должна быть у моторчика, чтоб он мог голову отрезать. И какая емкость у микроаккумулятора, который…

– Вот это, кстати, вообще не тема, – перебил меня Савельев. – Не забывай, где находишься. Это Япония, страна технологий. Уж если они секретные лаборатории на дне океана строят, то такую змейку им спроектировать – раз плюнуть.

– Не поспоришь, – согласился я. – Вопрос – что дальше? Скоро те, кто послал этот патруль, начнут интересоваться, куда он делся.

Словно в ответ на мои слова на плече того бойца, которого я убил ударом под ухо, женским голосом заговорила рация:

– Тридцать первый, говорит база. Доложите обстановку.

Несмотря на то, что по-японски я уже говорил довольно бойко, думаю, акцент у меня все-таки присутствовал. Потому я снял рацию с трупа и протянул ее Виктору вместе с перчаткой, которую стянул с руки.

Савельев все понял с ходу. Надел толстую тактическую перчатку на динамик рации и проговорил:

– Тридцать первый базе, докладываю. Обвалился потолок коридора. При исследовании вторым обвалом убило двоих наших. У меня контузия, задело голову. Возвращаюсь на базу.

– Что у вас с голосом, тридцать первый? – забеспокоилась диспетчер. – Почему доклад не по форме?

– Контузия. Возвращаюсь на базу. Конец связи, – проговорил Японец, после чего снял перчатку с динамика, выключил рацию и душевно так шарахнул ею о пол.

– Все правильно сделал, – сказал я, натягивая перчатку обратно. Правда, сразу же снял, поняв, что задумал Савельев. – Ну я-то ладно, попробую себе морду одного из этих амбалов скопировать. А ты?

– Отведу глаза, – пожал плечами. – Сюнкан саймин-дзюцу[9] вроде пока не забыл. Правда, не уверен, что смогу долго дурачить несколько человек сразу: нервное напряжение во время такой работы очень быстро сжигает личную силу.

– Я тоже не молодею, когда себе харю перекраиваю, – сказал я. – Она старается вернуться к своей прежней форме, и держать мясо морды в постоянном напряжении требует неслабых волевых усилий.

– Нам главное – из тоннеля выйти так, чтоб нас сразу на открытом пространстве не пристрелили, – произнес Японец. – Думаю, нас по-любому будут ждать. И если с ходу начнут палить, то не поможет ни мое ниндзюцу, ни твои сталкерские навыки.

* * *

Виктор оказался прав на сто процентов.

Нас ждали.

Но не для того, чтобы стопроцентно расстрелять на выходе: надо же сначала выяснить, что произошло. Без сомнения, диспетчер доложила о нестандартном ответе по рации, и сейчас шестеро таких же амбалов, как и те, которых мы прищучили в тоннеле, держали нас на прицеле своих автоматов. Позади них стоял то ли военный, то ли полицейский автомобиль, похожий на американский «Хаммер». За ним – машина скорой помощи. Это хорошо. Стало быть, база не исключила вероятность того, что история, выдуманная Виктором, – правда. Значит, наш спектакль мог удаться.

Мы выбрались из тоннеля эпично. Я шел, спотыкаясь и еле волоча ноги, а Виктор, держа мою руку на своем плече, чуть ли не волочил меня на себе, при этом опустив голову вниз и старательно глядя себе под ноги. Разумеется, на нас была униформа амбалов, оставшихся в тоннеле, надетая прямо поверх нашей вместе с разгрузками. Кстати, получилось в тему: амбалы были перекачаны не хуже дружинников из мира Кремля, поэтому, если б мы просто натянули их шмот на себя, он бы висел на нас мешками. А так – на первый взгляд вроде незаметно. «На первый» и «вроде» – ключевое, так как, на мой вкус, маскарад был довольно паршивый. Вся надежда лично у меня была только на гипнотические способности Савельева, хотя в глубине души я сильно сомневался, что ему удастся заканифолить мозги полудюжине автоматчиков.

Удалось. Пока что.

Огнестрелы неуверенно, но опустились. Может, стрелки меня узнали? Я лицо трупа копировал старательно, и теперь оно серьезно болело в районе глаз и скул: одно дело – слепить из собственного мяса морду своего брата по расе, и совсем другое – физиономию азиата. Боюсь даже представить, что будет, если придется облик негра на своем черепе ваять…

– Тридцать первый, что случилось? – отрывистым командирским голосом рявкнул один из автоматчиков, сержант, судя по трем полоскам на погонах, или что-то вроде того.

– Я доложил… – не своим голосом прохрипел Виктор. – Мы оба ранены… Нужна помощь…

– Оба марш в скорую, – распорядился «сержант». – Группа – в тоннель. Тридцать первый, по прибытии в госпиталь после оказания помощи немедленно составьте письменный доклад о происшествии.

Ага, бюрократию здесь, под землей, никто не отменял. Все то же самое, что и наверху.

И да: тут, под землей, было фантастично. Нереально – на первый взгляд. Но, с другой стороны, если подумать, объяснимо.

Япония – страна вулканов. Как действующих, так и потухших. У любого вулкана есть очаг магмы, расположенный глубоко под землей, жерло, по которому устремляется вверх расплавленный поток, и кратер, из которого он извергается. И чем крупнее очаг, тем шире и жерло, и кратер.

То место, где мы сейчас находились, много сотен тысяч, а может, и миллионов лет назад, вероятно, было гигантским кратером потухшего вулкана, который, извергнув огромное количество лавы, успокоился навеки. А потом, под воздействием ветра, землетрясений и времени, края кратера обвалились вниз. На поверхности земли остался вулканический остров, внутри которого сформировалась огромная полость, где запросто разместился целый подземный город. Я не спец по вулканам, и возможно, что я это все себе нафантазировал, но, когда видишь такое, мозг поневоле пытается придумать объяснение увиденному.

От того места, где мы находились, вниз вела дорога, выдолбленная в застывшем камне, некогда бывшем расплавленной лавой. А внизу раскинулся настоящий город. Множество зданий разных размеров и высоты, построенных из того же черного камня, что был везде, куда ни кинь взгляд. И, судя по ярким переливающимся огням, хорошо видным отсюда, с рекламой там было так же хорошо, как и в городах наверху. Видимо, у японцев это в крови – чем больше ярких, цветных, навязчивых рекламных текстов маячит перед глазами, тем лучше.

А еще этот город освещало солнце, по яркости сопоставимое с настоящим. Конечно, это было нечто вроде гигантского плафона, вделанного в потолок подземной пещеры, и сиявшего настолько ярко, что не оставалось никаких сомнений насчет того, откуда берется энергия для столь интенсивного света.

– Ядерный реактор, – сказал Виктор, когда мы забрались в карету скорой. – Я об их солнце. Без действующего реактора такой светильник эффективно работать не будет: просто энергии не хватит.

– Прям с языка снял, – кивнул я.

Продолжить беседу не удалось – в скорую полез медперсонал, который до этого на всякий случай прятался в броневике. Водила сразу за руль уселся, завел машину и тронулся с места, за что ему большое спасибо. А доктор с медбратом всерьез собрались лечить нас, в целях маскировки забравшихся на колесные носилки и принявшихся изображать из себя полутрупы. Нам бы отъехать подальше от броневика, а там уж по ситуации разберемся…

Врач по рации запросил вторую скорую на случай эвакуации других раненых, после чего отключил связь – и замер, обнаружив что на него направлен автоматный ствол. Медбрат же решил поиграть в героя, бросился на Виктора – но тут же стек на пол, поймав банальный удар кулаком в челюсть, настолько молниеносный, что среагировать на него шансов попросту не было.

Вырубив медбрата, Виктор быстро пересел на сиденье рядом с водилой, сунул ему автомат под ребро и пояснил, что самое лучшее для него сейчас – это просто спокойно выполнять свою работу. Я же занялся допросом врача, оказавшегося довольно словоохотливым, – правда, далеко не факт, что он говорил правду.

По его словам выходило, что под землей находится город ученых, где проводятся мирные исследования. Какого рода эти исследования – он не в курсе, его дело оказывать первую помощь больным, больше он ничего не знает.

– Негусто, – прокомментировал Виктор.

– Ага, – согласился я. После чего достал из кармана КПК и показал врачу фото Кацуми, жены профессора Такеши. – Эта дама вам не знакома?

Японец глянул, мотнул головой.

– Нет. Первый раз вижу.

При этом я был готов поклясться, что он врет: мгновенно побледнел, слишком уж энергично дернул головой. А еще я увидел промелькнувший в его глазах страх. Интересно, с чего бы такая реакция?

Конечно, я знал много неаппетитных способов, как быстро разговорить пленного. Но подвергать экспресс-допросу врача скорой помощи для меня было слишком. Бандита, вышедшего против меня с оружием, или же гада какого-нибудь, для которого чужая жизнь ничего не значит, – запросто, так как точно знаю, что в случае чего ради интересующей их информации они сделают со мной то же самое. Но пытать гражданского есть мерзость, никак не стыкующаяся с моим моральным кодексом.

– Ладно, – кивнул я. – Не хотите говорить – не надо, ваше право. Но мне придется вас связать ради вашей же безопасности.

– Конечно, – улыбнулся врач, протягивая ко мне руки, сложенные в запястьях. – Я все понимаю.

Что ж, приятно иметь дело с понятливым пленником, который не орет и не пытается строить из себя героя, а просто следует элементарным правилам…

Да твою ж душу!

Поток моих благостных мыслей был прерван резким движением врача, в руке которого непонятно откуда оказался скальпель. Острое сверкающее жало сверкнуло возле моей шеи, и я едва успел заблокировать удар, направленный в сонную артерию. Если б не реакция, отточенная годами тренировок, доктор одним движением рассек бы мне и горло, и обе артерии. Причем, потерпев неудачу, он не собирался останавливаться, занеся руку для второго удара.

И я этому удару не препятствовал. Лишь отклонился назад, пропуская лезвие скальпеля мимо своего горла, отпустил автомат и ударил обеими руками, крест-накрест – левой под локоть атакующей руки, а ладонью второй – по кулаку врача с зажатым в ней скальпелем.

Честно говоря, удар рискованный, требующий большой точности движений, и в данном случае оправданный лишь моими личными заморочками. Ну не хотелось мне, чтобы врач умирал от моей руки! Пусть даже этот врач желал мне смерти.

Потому умер он от своей.

Удар моей ладонью в кулак изменил смертоносную траекторию движения скальпеля, который вошел в глаз врача, от неожиданности отпустившего рукоять.

А потом скорую слегка занесло на повороте. Доктор, мгновенно потерявший сознание от боли, мешком свалился на пол и долбанулся о него лицом, вогнав скальпель в глазницу полностью.

Я был готов поклясться, что у него в черепе раздался какой-то неестественный треск. Все еще надеясь спасти врача, я резко перевернул его на спину… но спасать было уже некого. Оставшийся глаз доктора закатился под лоб, челюсть безвольно отвисла книзу, а изо рта показался сизый дымок.

– Это не человек, – переводя дух, сказал я. – Киборг. Или что-то в этом роде.

Словно в подтверждение моих слов из глазницы врача, пробитой скальпелем, потекло что-то желтое, по консистенции похожее на машинное масло.

– Это сабанто, – негромко проговорил водитель.

– Что? – переспросил Виктор. – Слуга?

– Да.

Видимо, шофер был изрядно напуган, потому Савельев сказал:

– Не бойся, мы не причиняем вреда тем, кто не пытается навредить нам. Ты – человек?

– Да, – проговорил водитель. – Здесь нас называют сару.

– Обезьяны, – пробормотал Виктор. – А имя у тебя есть?

– Только номер. Шестьсот восемьдесят один.

Водитель оторвал левую руку от руля, приподнял вверх. Рукав задрался, и я увидел на запястье татуировку с номером «681» на фоне мозаики кода быстрого отклика.

– Ишь ты, прям как в концлагерях, только на современный лад, – сказал я. – А он тоже киборг?

Я кивнул в сторону вырубленного медбрата.

– Нет, он человек.

Понятно. Доктора тут, значит, киборги. Стало быть, простым медбратьям до врачей дорасти никак не получится. Тот случай, когда разумная машина важнее и ценнее простого человека, для которого социальные лифты находятся под запретом. Возможно, наше недалекое будущее.

– Давно ты здесь?

– Не помню, – пожал плечами водитель. – Память принадлежит сифу, как и все в городе.

– Не понял, – чуть вздернул брови Виктор. – Как чья-то память может принадлежать начальникам?

– Им принадлежит все, – вздохнул водитель.

– Ему стерли память, – предположил я. – Уже понятно, что люди тут – ничего не стоящая грязь, обслуга низшего звена. Слуги – программируемые киборги, а некие начальники – это местная элита, которая творит, что захочет.

– Еще в городе есть сенси, воины, – произнес водитель. – Мы подъезжаем к блокпосту, придется остановиться.

– Остановись, – разрешил Виктор, перебираясь на носилки. – Скажешь, что доктор остался на месте происшествия, а тебя послал отвезти раненых в больницу.

– Но это же ложь! Сару нельзя врать!

На лице шофера было написано смятение. Жаль парня, которому перепрошили мозги, но делать нечего, придется подстраиваться.

– Тогда так: доктор получил ранение в схватке с нарушителями, проникшими сюда, и сейчас ты везешь его и двоих раненых сенси в больницу.

– Сенси – это другое, – мотнул головой водила. – Вы – такие же сару, как и я, просто вас еще не поймали, и вы пока не стали частью города. И вы не ранены.

– Блин…

Правдолюбец с мозгами, свернутыми набекрень, начинал действовать на нервы. Но его было жаль: не помнить прошлое – что может быть страшнее? Потому давить на него я не стал. Выгораживать нас у него тоже интереса никакого, потому будь что будет.

– Говори что хочешь, – сказал я. – Но учти: после того, как ты нас сдашь, нам придется зачистить блокпост. Будет много стрельбы, и далеко не факт, что ты останешься жив.

– А я и не хочу жить, – улыбнулся парень. – Просто так живу, без желания. Не знаю зачем.

– Так живут большинство жителей планеты, – хмыкнул Савельев. – Жизнь – это подарок, о котором никто из нас не просил. Часто ненужный и обременительный. И выбросить страшно, и нести тяжело, и порой вообще непонятно, что с ним делать.

– Кому ненужный, а кто-то, может, ею очень даже дорожит, – сказал я, глядя на вырубленного Савельевым медбрата, так и не пришедшего в сознание. Потом повернулся к водиле и сказал: – Остановись-ка.

Тот послушно нажал на тормоз. После чего я открыл задние двери скорой, мы с Виктором вынесли бесчувственное тело медбрата наружу и оставили возле обочины. Кто-нибудь мимо проедет, сообщит куда надо. Пусть парень останется жив. А вот мертвого киборга мы вытаскивать не стали. Тяжелый больно, пусть и дальше лежит на полу автомобиля, нам же с Савельевым силы беречь надо.

Машина поехала дальше, но почти сразу водила сообщил:

– Блокпост за следующим поворотом.

– Притормаживай, – сказал Савельев.

Водитель послушно сбросил скорость. Виктор улыбнулся краем рта, достал меч из ножен, улегся на носилки, положил меч рядом, а автомат на грудь и прикрылся простыней. Я со своим автоматом сделал то же самое. Если кто-то полезет в скорую – встретим.

Между тем машина остановилась, послышались голоса.

– Что так быстро обратно?

– Сабанто-сан ранен, возможно, смертельно. Нужно срочно в больницу.

– Еще кто в машине есть?

– Раненый сабанто-сан…

– Я задал вопрос: есть ли кто-то еще в машине?

Тут водитель почему-то рассмеялся, как мне показалось, облегченно, и сказал:

– Нет.

Внезапно с водительского места раздалось тихое жужжание. Я приподнял голову посмотреть, что там такое происходит – и зря это сделал.

Голова водителя внезапно взорвалась, словно у него в черепной коробке граната сработала. Кровь, разорванные в клочья мозги и осколки черепа хлестнули во все стороны. Я рефлекторно попытался прикрыться простыней, но левый глаз мне все равно залепило горячей жижей.

Впрочем, если у тебя в бою остался один рабочий глаз, это уже неплохо.

Я ринулся на водительское сиденье, столкнул обезглавленный труп на пол и на долю секунды раньше успел выстрелить в того, кто стоял снаружи, поднимая автомат, чтобы выстрелить в меня. После чего нажал на педаль газа, понимая, что шансов у меня немного: на блокпосте наверняка имеются пулеметы, а может, и что-то посерьезнее, и через секунду-другую машину превратят в дуршлаг. Все осложнялось еще и тем, что я практически ни хрена не видел – лобовое стекло было изнутри измазано кровищей и стекающими вниз ошметками мозгов. Раздался удар, мимо бокового окна пролетели обломки шлагбаума. Прекрасно, блин. Главное, чтобы теперь дорога была прямой, иначе я сейчас на скорости влечу куда-нибудь…

Выручил Японец.

Над ухом у меня простучала очередь, в алой от крови лобовухе образовалась строчка пулевых отверстий. Потом мелькнула нога, удар, простреленное стекло сложилось пополам, вылетело на капот, а следом за ним рыбкой прыгнул Савельев, по пути прихватив мой автомат, который я бросил на колени.

Наверно, со стороны это выглядело красиво, когда Виктор, стоя на скошенном вниз узком капоте и облокотившись на крышу, стрелял с двух рук по тем, кто сейчас садил из огнестрелов по машине, – пули, словно маленькие кувалды, лупили по ее задней части. Некоторые, прошив задние двери и потеряв силу, попада́ли в спинку сиденья, я хорошо прочувствовал позвоночником пару ударов. К счастью, ни одна из них не пробила спинку – наверно, в стальную раму попали. Но я видел, как одна пуля ударила Виктора в ногу, маячившую у меня перед носом.

Надо отдать должное выдержке Японца – его нога лишь дернулась от удара, но он сумел устоять на капоте, продолжая стрелять, пока не закончились патроны. После чего Савельев быстрым и плавным движением перетек в салон, упал на соседнее сиденье и принялся менять магазины в автоматах. Стрельба позади заглохла, блокпост мы проскочили. Но, думаю, кто-то из оставшихся в живых бойцов уже связывается с городом, где нас, несомненно, будет ждать очень горячий прием.

Между тем Виктор действовал быстро. Перезарядив автоматы, он вскочил, бросил их на сиденье и метнулся назад, к медицинскому оборудованию, частично разбитому пулями.

Но Виктора интересовали не приборы, а инструменты и перевязочный материал. Быстро найдя все что нужно, он снова плюхнулся рядом со мной, положил раненую ногу на «торпеду», взял свой меч, обернул клинок тканевой салфеткой, чтоб не порезаться, оставив лишь кончик меча торчать из материи, после чего точным движением воткнул черное стальное жало себе в ногу.

Я невольно поморщился. Проделать такое без наркоза сможет далеко не каждый. Я, конечно, однажды себе обычным ножом руку отпиливал, но чего мне это стоило – знаю только я.

Виктор же сделал все с полным хладнокровием, словно прыщ себе выше колена выдавливал. Вырезал из штанины пробитый пулей кусок материи, воткнул меч в мясо, поддел кончиком клинка расплющенный кусочек свинца, вытолкнул его наружу, после чего плеснул на рану спиртом из пузырька, наложил пластырь и принялся бинтовать. И все это с каменным лицом, хоть бы один мускул дрогнул.

– Неужели не больно? – не выдержал я.

– Боль – это когда ты разрешаешь себе ее чувствовать, – произнес Японец. – Но ведь можно и не разрешать.

Ясно, очередная восточная заумь. Хотя, может, физическую боль и реально отключить полностью, допускаю такое. Но вот душевную – сильно сомневаюсь. Видел, с каким лицом Савельев выходил из небоскреба клана Ямагути-гуми. Бледный как смерть, в гроб положи – никто не усомнится, что покойник. Да что тут говорить, сам знаю, что душевная боль всегда страшнее любой физической. У сильного человека тело все стерпит, любые пытки, любые мучения. Но вот когда душу пытают, тут порой ломаются даже самые стойкие…

Кстати, скорая была довольно навороченным аппаратом, который ехал практически бесшумно. По ходу, это был электромобиль, что логично: под землей с воздухом наверняка напряженка, и отравлять его выхлопными газами – так себе занятие.

На приборной панели было расположено несколько сенсорных экранов, и если я с японским языком более-менее разобрался, то с грамматикой все оказалось сложнее. Видимо, древний воин, ками которого в меня подселили, был то ли малограмотным, то ли написание иероглифов с тех средневековых времен сильно изменилось, но я практически не втыкал, что на тех экранах написано.

А вот Виктор разобрался сразу. Закончил перевязку, ткнул несколько раз пальцем в самый большой экран – и на нем появилась карта с красной точкой, движущейся к городу.

– Так, через шесть минут мы в… м-да…

– Что?

– Город называется Новый Пинфан.

– И что это значит?

– В поселке Пинфан до и во время Второй мировой войны дислоцировался отряд «семьсот тридцать один». Кстати, подопытных в этом отряде тоже называли «обезьянами».

Про отряд «семьсот тридцать один» я слышал.

Это специальное подразделение японских вооруженных сил занималось созданием биологического оружия, проводя бесчеловечные опыты на живых людях. Военнопленные и просто похищенные гражданские умирали в ужасных мучениях, в то время как ученые в белых халатах бесстрастно фиксировали, сколько может прожить человек без воды и пищи, как быстро разовьется гангрена в отмороженных конечностях, что будет, если человека обварить обильным количеством кипящей воды, пропустить через него электрический ток различной силы, или же без наркоза отреза́ть от него куски мяса разного размера. Кстати, известно, что после войны некоторые ученые из этого отряда сделали блестящую карьеру в Японии и Америке, где результаты их бесчеловечных исследований в области биологического оружия были оценены весьма высоко.

– Теперь понятно, почему этот несчастный так боялся солгать, – сказал я, кивнув на обезглавленный труп. – Небось, встроили в заряд взрывчатки электронный детектор лжи и вживили в шею. Превентивная мера от заговоров против правящего режима. Если низы недовольны и замышляют что-то типа революции, они вынуждены врать. А когда знаешь, что, сбрехав, тут же башки лишишься, не многие решатся заниматься госпереворотами.

– Знаешь, как говорят в народе? – хмыкнул Виктор. – «Не бойся собаку, которая лает, бойся ту, что молчит». Я со своего места видел: этот парень, когда соврал, не только себя убил – одному из патрульных тоже осколок в переносицу прилетел. Потому, если в городе таких молчаливых большинство, у нас есть хороший шанс зачистить этот отряд «семьсот тридцать один» и выбраться отсюда.

– А я смотрю, ты оптимист, – усмехнулся я. – Сейчас я ощущаю себя гребаным камикадзе, которому забыли пристегнуть бомбу к самолету. Думаю, этот подземный город охраняется так, как нам и не снилось, и совершенно не представляю, как ты собрался фактически голыми руками зачищать целую армию.

– Выхода-то все равно нет, причем как в прямом, так и в переносном смысле, – пожал плечами Японец. – К тому же не обманывай себя, я ж тебя знаю – только в такие моменты ты чувствуешь себя живым, а все остальное время депрессуешь, как и положено адреналиновому наркоману, оправдывающему свою зависимость Предназначением. Предложи тебе мирную, спокойную жизнь где-нибудь в Париже – ты ж загнешься там от меланхолии!

– Насчет Парижа не знаю, не пробовал, – буркнул я. – Но если представится случай, я, пожалуй, рискну.

– Убежать от себя не получится, – покачал головой Виктор. – Ни в Париже, ни на другой планете.

– Насчет другой планеты я тоже подумаю, – пообещал я. – Короче, сейчас за поворотом мы выезжаем на прямую трассу к городу, где целых полкилометра будем как на ладони.

– Значит, действуем, – сказал Савельев. – И, я думаю, ты уже знаешь как.

* * *

Вариантов у нас было немного.

Точнее – один.

То, что нас ждут на въезде в город, сомнений не вызывало, но пока нас закрывали от стрелков скалы, в которых была прорублена дорога. Однако карта показывала, что прикрытие это вот-вот закончится…

– Прости, шестьсот восемьдесят первый, – негромко произнес я, вставая с сиденья. – Помоги, дружище, в последний раз.

Я нагнулся и положил мертвеца на педаль газа, после чего, все еще удерживая руль, вытащил из подсумка разгрузки гранату. Виктор из своих подсумков достал две. Должно хватить.

Я крутанул руль, выходя из поворота. Все. Секунд десять – и машина на полной скорости вынырнет из-под прикрытия скал на ровную, открытую дорогу, ведущую к городу…

– Ну что, поехали, – сказал я, резко дергая гранату, отчего ремешок, привязанный к кольцу, выдернул чеку.

– Ага, – отозвался Савельев, который изначально не особо заморачивался привязыванием колец к ремешкам подсумков. Он достал две «эфки», неторопливо продел большие пальцы в кольца. Рывок обеих рук в стороны – и металлические колечки с чеками, звеня, попадали на пол машины. Даже интересно: эта вот некоторая театральность действий ниндзей – стойки эти ни фига не практичные, или стряхивание крови с клинка так, чтоб на земле замысловатый кровавый узор получился, или вот как сейчас с гранатами – она из Средневековья идет? Или же современные воины ночи кино американского насмотрелись и теперь уже без этого не могут? Как-нибудь на досуге попробую вытрясти из Японца эту инфу, если не забуду, конечно.

Три гранаты одновременно попа́дали за труп – чисто чтоб не укатились куда-нибудь, пока скорая летит вперед, – а мы с Виктором на полном ходу ринулись к задним дверям автомобиля, изрешеченным пулями, раскрывшимся от тряски и теперь бестолково болтавшимся туда-сюда на изуродованных петлях.

Выпрыгивать из машины на полном ходу удовольствие среднее, но при должной тренировке выполнимое. Примерно как приземление с парашютом: касание ногами асфальта – и сразу же падение, а дальше сгруппировавшееся тело само катится по инерции. Главное, только в процессе автоматом себе в морду не заехать, а остальное одежда и разгрузка смягчат.

На мое хроническое счастье какой-то камень, валяющийся на дороге, мне все-таки впился в мясо около локтя, на пару секунд отсушив руку. Но это мелочи. Японцу вон сложнее – выкатился наружу, приземлился красиво, даже в стойку вышел после переката, но от этих акробатических трюков бинт на ноге мигом кровью пропитался. Плохо дело – с учетом того, что он еще раньше был в руку ранен, и вряд ли у него там все успело зажить.

А машина удалялась в сторону города, откуда ожидаемо открыли беспорядочную стрельбу по колесам. По ходу, решили попробовать взять нас живыми. Ну что ж, попытка – дело хорошее, иногда такое и получается.

Только не в этом случае.

Машина пошла юзом, упала на бок – и тут внутри нее рвануло. Причем так, будто мы не три гранаты под торпеду запихнули, а ящик динамита.

Явление, кстати, объяснимое. Литий-ионный аккумулятор – штука несомненно выгодная и экологически привлекательная, но если при аварии повреждается батарея, то у водителя есть все шансы превратиться в жарко́е прежде, чем он успеет выматериться. К тому же электромобили горят жарче обычных, работающих на жидком топливе, и потушить их крайне сложно.

Производители этих современных, но далеко не безопасных машин в курсе таких рисков и довольно сильно заморачиваются защитой батареи от внешних воздействий – которая все же не рассчитана на подрыв тремя оборонительными гранатами.

Машина полыхнула, превратившись в большой костер, скрывший нас от глаз атакующих.

– Пошли, – сказал я Виктору. – Пока они потушат скорую и сообразят, что у них на руках полтора трупа вместо четырех, мы будем уже далеко.

Кстати, со сменой дня и ночи в подземном городе было все продумано. Гигантский плафон над нашими головами, имитирующий солнце, потихоньку терял свою яркость посредине и с левого бока, медленно, но верно превращаясь в месяц.

А вот насчет камней вокруг города, на мой взгляд, продумано было не очень. Их было очень много, целые россыпи глыб разных размеров, где-то грубо обтесанных руками человека, где-то обработанных до объемных геометрических фигур.

В общем, затеряться в этом каменном хаосе не составило труда. В ответ на мой немой вопрос Виктор пояснил:

– Похоже, первые люди, что нашли этот вулкан, решили тут обосноваться и принялись строить себе дома. Проще говоря, вокруг города расположены старые каменоломни. А еще японцы любят смотреть на камни – небось, слышал про сады камней. Думаю, потому никто и не торопится убирать эти завалы.

– И очень хорошо, что не торопится, – задумчиво пробормотал я, из-за укрытия прикидывая, как бы нам половчее пробраться в город. Нас и правда пока никто не искал, небось, решили, что мы погибли в машине. Но рано или поздно они догадаются, что их провели, и вот тогда на нас начнется настоящая охота.

Город, кстати, был немаленький. Далеко не Токио, конечно, но для подземного поселения размеры впечатляли. С того места, где мы укрылись, в портативный электронный бинокль можно было отчетливо разглядеть небоскребы, упирающиеся крышами в «потолок» и наверняка являющиеся для него дополнительными опорами. Рядом с этими гигантами возвышались жилые дома поскромнее, но тоже неслабой этажности. А чуть подальше щедрой россыпью раскинулись обычные одно- и двухэтажные дома в японском стиле. Еще я разглядел красивые храмы – то ли буддистские, то ли синтоистские, я в различиях не силен, – а также внушительный мост через реку, рассекающую город на две половины.

– Река внутри кратера потухшего вулкана – это сильно, – сказал Виктор. – Скорее всего, чудо рукотворное. И я ума не приложу, как такое можно провернуть.

– Деньги позволяют провернуть что угодно, дело лишь в их количестве, – отозвался я. – И, судя по всему, с финансированием этот город проблем не испытывает.

– Отряд «семьсот тридцать один» тоже в деньгах не нуждался, – ледяным голосом произнес Савельев. – Присмотрись.

Я навел бинокль туда, куда указывал Виктор, подкрутил зум – и разглядел на фасаде самого внушительного небоскреба горящую зловещим алым неоном цифру 731 – разумеется, выполненную японскими иероглифами, но настолько простую надпись я сумел прочитать.

– Думаю, если мы хотим побольше узнать об этой подземной норе, начинать надо оттуда, – сказал Виктор.

– А мы хотим – что? – осторожно поинтересовался я. – В принципе, мы и так уже немало узнали. Вполне достаточно, чтобы…

И осекся.

Блин, и правда – ну выбрались мы на поверхность, ну попробовали рассказать клану Ямагути-гуми о нашем открытии или донести инфу о нем до средств массовой информации. Даже фото наделали на наши навороченные КПК.

И – что?

Клан якудза будет действовать только в своих интересах: или попытается завоевать этот город, или же попробует договориться о сотрудничестве. При любом из двух вариантов мир никогда не узнает о том, что тут творится и чем занимаются предполагаемые наследники врачей-садистов времен Второй мировой. А СМИ нас откровенно высмеют, обвинят в фальсификации и выставят откровенными идиотами. Если же какая-то «желтая» газета и опубликует наш рассказ и наши фотографии, то очень быстро бесследно исчезнет и газета, и мы с Виктором. Причем я не уверен, что клан не в курсе насчет этого города – такого огромного шила в мешке не утаишь. И тогда все становится еще запутаннее и непонятнее. Ведь коли это так, какого лешего было нас посылать в Зону? Ведь и ежу ясно, что проблема исходит отсюда.

Но, как бы там ни было, разобраться с ней все равно нужно. И ответ на вопрос, кто будет этим заниматься, очевиден.

– То есть ты хочешь сказать, что проблему снова придется решать нам в две хари, – проговорил я – не задавая вопрос, а как бы подводя итог собственным размышлениям.

– Насчет решать – не уверен, что получится, – отозвался Савельев. – Слишком уж силы неравны. Но разведку провести надо обязательно, чтоб собрать неопровержимые доказательства преступной деятельности тех, кто правит этим городом. После чего попытаться уйти отсюда живыми. Такой город не может существовать без связи с поверхностью, а значит, нужно просто найти выход отсюда.

– Сомневаюсь, что это будет просто, – проворчал я скорее из вредности, так как понимал: то, о чем говорит Савельев, есть единственно верный план. И насчет доказательств: помимо враждебного клана якудза есть еще тот, к которому принадлежит Виктор, плюс он еще о каком-то клане Сагара упоминал, члены которого типа много веков следят за порядком в мире. Ну и организацию, к которой принадлежит Андрей Макаренко, тоже никто не отменял, тем более что Савельев к ней вроде каким-то боком причастен. Так что доказательства есть кому предоставить, было бы что предоставлять.

– А кому сейчас легко? – пожал плечами Японец. – Коль уж ввязались, надо довести дело до конца.

– Ладно, будь по-твоему, – вздохнул я. – Если все прокатит, напишу офигенно крутой роман о том, как мы, чистые и благородные, аки ангелы, в очередной и решительный спасли мир от грязных и мерзких злодеев.

– Про то, как обезглавленный труп на педаль газа укладывал, а потом взорвал мертвое тело гранатой, чтоб свою тушку спасти, тоже напишешь? – поинтересовался Виктор. – Как-то не вяжется это с образом чисто-благородного героя.

– Допустим, граната там была не только моя, и твоих пара затесалась, – огрызнулся я. – И потом, я извинился, ощущая в душе дискомфорт и сожаление по поводу происходящего.

Савельев криво усмехнулся.

– Мертвецу твои извинения нужны, как собаке пятая нога. К тому же погиб он из-за нас. Хотя мог и не погибать – сдал бы нас охране, глядишь, остался бы жив.

– Но не сдал, – отрезал я. – А это значит, что задолбала парня рабская жизнь в качестве подопытной обезьяны, и с нашим появлением у него появился повод избавиться от этой тяжелой ноши. Это был только его выбор, так что давай закроем тему и подумаем, как нам добраться до того небоскреба с цифрами.

* * *

Мы дождались, пока плафон наверху не потух полностью, оставив подсветку с одного края, отдаленно похожую на месяц, затянутый тучами. Впрочем, той подсветки вполне хватило, чтобы не спотыкаясь спуститься вниз с того места, где мы прятались, и в тени камней направиться к городу.

Новый Пинфан спал, причем довольно крепко. Улицы были безлюдными, окна абсолютно всех зданий – беспросветно черными, зато фонари вдоль тротуаров и социальная реклама на домах горели очень ярко. При таком освещении скрытно перемещаться непросто, но мы очень старались, пробираясь вдоль стен домов.

В общем-то это было не слишком трудно: местные дома строились из блоков, спрессованных из черной каменной крошки понятного происхождения. Виктору в его одеянии воинов ночи была вообще лафа – порой даже я, находясь почти рядом, терял его из виду на фоне черных стен. Мне с моей камуфлой было сложнее, но я вроде тоже приноровился выискивать любые сгустки мрака и, сливаясь с ними, становиться одним целым со зловещим пейзажем, облитым сверху призрачным светом «месяца».

Мы уже неслабо так продвинулись вперед, и я даже начал надеяться, что все получится без лишних и совершенно ненужных приключений…

Оказалось, что надеялся зря.

Она появилась в глубине улицы и стала неторопливо приближаться к нам. Та же самая тварь, которую мы с таким трудом убили: паучиха с женским лицом. Только сейчас все было гораздо сложнее: если мы поднимем шум, город мгновенно проснется, и тогда нам точно хана…

– Отходим, – шепнул я Виктору, который крался впереди.

Мы только что прошли небольшие ворота между домами, выполненные в виде арки. Так себе укрытие, конечно, но если вжаться в эти ворота, то, возможно, получится спрятаться в тени от небольшого декоративного треугольного козырька в традиционном японском стиле на верхней части ворот.

Виктор мою задумку оценил. Мы синхронно сдали назад и попытались вжаться в стальные створки. При этом – что я, что Савельев – не сговариваясь расстегнули гранатные подсумки. Как говорится, помирать – так с музыкой. Шанс, что эта тварь пройдет мимо, не заметив нас, был мизерным и откровенно стремился к нулю…

Внезапно я спиной почувствовал движение!

Одна из створок ворот тихо приоткрылась, в результате чего появилась щель, в которую мог бы протиснуться один человек. Что мы и сделали – сначала Виктор, который, по-моему, с его гибкостью мог бы и в замочную скважину просочиться, и следом я. После чего створка так же почти бесшумно закрылась, я лишь негромкое гудение скрытого мотора услышал.

Перед нами стоял человек ожидаемо азиатской внешности в невзрачной серой одежде. Внимательные глаза, седая бородка, незначительные морщины на лице… Ему могло быть как шестьдесят, так и восемьдесят, но мне было достаточно увидеть, как он двигается, чтобы понять – до старческой немощи этому человеку еще жить да жить. Тот, кто тренируется постоянно, не оглядываясь на количество прожитых лет, способен сохранять молодость тела и силу духа практически до самой смерти. Этот пожилой человек явно был из такой породы.

Я открыл было рот, чтобы поблагодарить, но азиат приложил палец к губам, после чего махнул рукой – пошли, мол.

Что ж, выбор у нас был небольшой.

Мы миновали крошечный дворик с двумя каменными лавочками и скудной растительностью между ними и оказались в доме, построенном на стыке европейских и восточных традиций архитектуры. То есть на обычное небольшое и неказистое двухэтажное здание-коробку, сложенное из черных кирпичей, было навешано немало всяких азиатских прибамбасов вроде треугольного портика над входом, бумажных фонарей, свисающих с этого портика, решетчатых окон – похоже, декоративных, – ну и так далее.

Внутри домик выглядел довольно архаично, но, в общем-то, уютно: низенький деревянный столик, вокруг него резные кресла, диван в углу, черно-белые картины на стенах, насколько я понимаю, нарисованные тушью на рисовой бумаге. Самая тема сесть и поговорить, однако азиат повторно приложил палец к губам, после чего нажал на какой-то участок стены, ничем не отличающийся от остальных.

Вновь зажужжали скрытые моторы, и часть стены, подавшись назад, отъехала в сторону, открыв вход в небольшую комнату со стенами, обитыми листами полированного металла.

Азиат махнул рукой: заходите, мол. Мелькнула у меня мысль: зайдем сейчас, дверь закроется – и начнут нас жарить в этой потайной микроволновке! Не зря дед так молодо выглядит – может, питается копчеными мозгами спасенных лохов и оттого так хорошо сохранился.

Но это я так, гнал про себя мысленно всякую ерунду, пока шел в комнату с металлическими стенами. Если что, я «Бритвой» эту стену легко вскрою, после чего хозяину дома придется честно и откровенно рассказать, за каким лешим мы ему сдались.

Однако азиат вошел в комнату вместе с нами, после чего за его спиной стена задвинулась обратно.

– Теперь можно говорить свободно, эта комната не прослушивается, – произнес он, приглашающим жестом указав на четыре деревянных резных стула со спинками и подлокотниками, изрядно потертых от времени и с виду жутко неудобных.

Впрочем, для нас, целый день пробе́гавших на своих двоих, и такие подставки под пятую точку были за счастье – даже у меня, привычного к дальним переходам, ноги изрядно гудели. Савельев же вообще еле на ногах держался: и энергии потратил кучу, отбиваясь от всякой нечисти, и два ранения, пусть даже не особо серьезных, сил не прибавляют.

Помимо стульев, в комнате присутствовал столик, на котором были расставлены чайник и три чашки. Азиат неторопливо разлил по чашкам пахучий напиток из чайника.

– Выпейте, – предложил он. – Это придаст вам сил.

Мы не отказались, так как пить хотелось больше, чем есть, а есть больше, чем спать.

Напиток и правда оказался тонизирующим – гудение в ногах немного ослабло, усталость вроде как отпустила.

– Дикий женьшень? – поинтересовался Савельев.

– Не просто женьшень, – степенно проговорил азиат. – Липие[10] весом почти в полкило, которому около двухсот лет.

– Тогда этот напиток по весу будет в несколько раз дороже золота, – произнес Виктор. – Скажите, уважаемый, имя того, кого мы должны благодарить.

«Ишь ты, как завернул! – подумал я. – По ходу, в школе ниндзя его учили не только глотки перереза́ть, но и изъясняться высоким штилем».

– Не стоит благодарности, – кивнул азиат. – Возможно, вы окажетесь полезнее нам, чем мы вам.

– Нам? – переспросил Виктор.

– Мы называем себя Организация, – сказал хозяин дома. – Понимаю, что у вас много вопросов, потому позвольте я расскажу все с самого начала.

Думаю, вы наверняка в курсе что такое отряд «семьсот тридцать один», иначе бы вас здесь не было. Также вы наверняка знаете, что так называемые «главные врачи» отряда, по чьему прямому указанию проводились нечеловеческие эксперименты над людьми, после войны не понесли никакого наказания и продолжили свои исследования – американское и японское правительства были крайне заинтересованы в таких специалистах и их бесценном опыте.

– Похоже, я понял, о чем вы, – сказал я. – Этот подземный город был построен для того, чтобы в тайне от остального человечества продолжать столь важные и полезные для Запада исследования ныне покойных врачей-садистов.

– Насчет города вы правы, – кивнул хозяин дома. – Но насчет ныне покойных – нет. Они живы до сих пор и по-прежнему руководят этими исследованиями.

– Не понял, – нахмурил брови Виктор. – Им же сейчас должно быть больше ста лет!

– Говорят, они нашли секрет бессмертия, – отозвался хозяин дома. – Это все, что я знаю о них. А еще я знаю, что работы над созданием биологического оружия продолжаются. Вы только что видели сенси, патрулирующую улицы города. И это не самое страшное изобретение Троих – так себя называют бессмертные врачи, владыки Нового Пинфана.

Мы с Виктором переглянулись.

– Да уж, – проговорил я, – как у вас тут все запущено… А вы тогда кто?

– Мы – жители города, которые работают здесь. Слуги Троих похищают людей, преуспевших в своих профессиях наверху и не имеющих родственников, и привозят сюда. А потом делают предложение, от которого невозможно отказаться: либо ты работаешь на благо города и Троих, либо становишься объектом для экспериментов на живых людях, которые продолжаются по сей день. Естественно, соглашаются все. Но не все смиряются со своей участью. Так возникла Организация. Нас немного, но мы хорошие специалисты своего дела, и у нас есть глаза и уши по всему городу и в его окрестностях. Например, как только вы нарушили периметр и проникли в кратер, мы сразу узнали об этом и следили за вами. Так что нет никакого чуда в том, что вы сейчас находитесь здесь: если бы вы пошли по другой улице, вас бы встретил другой член Организации.

– Если б раньше нас не заметила сенси и не подняла тревогу, – заметил Виктор.

– Если б вас раньше не заметила сенси и не подняла тревогу, – кивнул азиат. – Кстати, прошу прощения, забыл представиться. Вы можете звать меня Чжанцин.

– Я так и понял, что вы китаец, – заметил Савельев.

– В городе работают люди со всего света, Оми-но ками, – отозвался хозяин дома.

– Вы знаете, как нас зовут? – удивился я.

– Конечно, – пожал плечами Чжанцин. – После того, как вас зафиксировали наши видеокамеры, не так уж сложно было пропустить ваши фото через систему распознавания лиц и узнать, кто это к нам пожаловал.

– Интересно, – усмехнулся я. – Ну и зачем мы понадобились Организации?

Кстати, несмотря на чай Чжанцина, взбодривший меня на несколько минут, усталость все-таки брала свое. Я вдруг почувствовал, как она внезапно навалилась на меня, словно тяжелое ватное одеяло. Китаец, сидевший напротив, стал расплывчатым, словно я смотрел на него через мутное стекло, а руки и ноги отяжелели настолько, что сдвинуть их с места было просто нереально. Я безвольным мешком расплылся на стуле, чувствуя, что вот-вот сорвусь в черную пропасть беспамятства. Но я все-таки до этого успел услышать и осознать слова Чжанцина:

– Дело в том, что членам Организации нужно постоянно доказывать лояльность Трем, иначе б ее давно уже уничтожили. Например, в данном случае для моего социального статуса будет очень полезно сдать администрации города двух хорошо подготовленных шпионов, незаконно проникших в Новый Пинфан.

* * *

Вокруг был океан. Бескрайний, как вечность. И холодный, как чертоги Сестры, куда постоянно раньше времени попадают идеалисты, верящие в светлое будущее и в свое Предназначение.

Плыть куда-либо было бесполезно, ждать помощи – неоткуда. Когда вокруг тебя только ледяная вода, а сверху лишь пустое, равнодушное небо, самое разумное – это расслабиться и дать телу утонуть. Какой смысл барахтаться, оттягивая неизбежное?

Что я и сделал. Закрыл глаза, открыл рот и начал медленно погружаться. Трудно, конечно, дать команду организму не препятствовать воде, заполняющей легкие, но мне не впервой заставлять себя делать невозможное.

И у меня почти получилось.

Внезапно все мое тело сотряслось. Его скрутило в дугу, вода, успевшая залиться в трахею, вылетела оттуда, точно снаряд из пушки, а сверху, с равнодушного неба, раздался голос, сказавший по-японски:

– Тонуть нельзя.

После чего меня снова неслабо тряхнуло, отчего я окончательно пришел в себя и открыл глаза.

Понятно.

Океан и небо оказались то ли сном, то ли галлюцинацией.

На самом деле я сейчас находился в бассейне, заполненном ледяной водой. Руки и ноги у меня были профессионально связаны веревками, так, что вырваться нереально, но в то же время мясо не пережато и кровоток не перекрыт. А еще вокруг моей талии была обернута цепь с замком, пристегнутая к кольцу, вмурованному в стенку бассейна. По идее, утонуть все-таки можно, погрузив рот и нос в воду, но вряд ли получится, так как за мной, судя по тени на дне бассейна, стоял какой-то хрен, долбанувший меня электрическим разрядом, как только я решил отдать концы.

Кстати, на противоположной стороне бассейна в воде сидел Савельев в таком же положении, как и я. За его спиной маячил хмырь азиатской наружности, в белом халате, в резиновых перчатках и с планшетом в руках. На поясе у него висели дубинка-электрошокер и кобура с пистолетом. Хмырь сосредоточенно и фантастически быстро тыкал пальцами в планшет – записывал что-то, не забывая периодически кидать взгляды на Виктора.

Впрочем, Савельев, в отличие от меня, топиться не собирался. Глаза его были закрыты, но, судя по связанным ногам, которые Японец умудрился сложить в воде калачиком, он сейчас пребывал в состоянии медитации. Или же просто дрых, спать в такой позе Савельев тоже умеет.

Кстати, помимо двух хмырей имелся тут еще один персонаж: в дальнем конце бассейна возле самой воды стоял стул, на котором развалился японец в униформе военного покроя. На коленях японца лежал автомат. Ясно. Посадили палача на случай непредвиденных осложнений, и, судя по его самодовольной, откормленной роже, ему только дай повод пристрелить нас обоих – хоть какое-то развлечение будет на нудной, опостылевшей работе.

А еще к нам обоим, ко мне и Савельеву, раздетым до трусов, была прилеплена куча датчиков. Беспроводных – оно и понятно, Япония же ж в плане технологий впереди планеты всей. Думаю, что хрен, долбанувший меня шокером, позади меня тоже стучит пальцами по своему планшету. Ученый, стало быть. Изучает, как быстро я ластами хлопну в ледяной воде – которая, кстати, потихоньку начала покрываться коркой льда. Пока что поверхность характерно помутнела лишь по краям бассейна, но помаленьку лед захватывал все большее пространство, подбираясь к нашим шеям…

И такое меня зло взяло, прям жуть! Не люблю себя таким, могу много всякой неконтролируемой фигни наворотить. Но когда тебя считают подопытной обезьяной, проводя над твоим телом садистские эксперименты, это уже край. Это уже просто вообще ни в какие ворота. А уж лупить электрошокером человека, сидящего в воде, вообще скотство – я ж так и помереть мог!

И тогда я начал действовать.

А именно: послал мысленный приказ «Бритве» аккуратно вылезти из моей руки, перерезать веревки, а дальше – как пойдет. Лучше уж помереть в битве, чем покорно сдохнуть с башкой, торчащей надо льдом…

Но – ничего не получилось.

Может, потому что я уже не чувствовал ни рук, ни ног – окоченели в ледяной воде. А может, потому что мой нож не счел нужным выполнить дурацкий приказ: какой смысл вылезать из руки, которая не двигается и которую я вообще не чувствую?

Ну да, смысла никакого, если подумать… Хотя подумать было тоже довольно проблематично. Удивительно, что еще голова как-то работала. Но, возможно, это просто последствия электрошока, которым меня наградил гребаный ученый? Разогнал напоследок разрядом умирающий мозг…

И тут меня осенило! Если ток простимулировал мои мозги, может, он и конечностям поможет?

Подумано – сделано. Я сосредоточился и весьма натурально изобразил, что снова решил утопиться. Настолько натурально, что ученый, забористо выматерившись на японском языке, вновь с недетской силой выдернул меня из воды и опять приложил шокером. На этот раз – подольше. Он до боли воткнул металлические контакты мне в шею, после чего нажал на кнопку.

Треск разряда был мощным, показалось, что это кожа на шее рвется. Ученый держал меня за волосы – фигли ему, в резиновой перчатке-то! – и, казалось, твердо вознамерился прожечь дыру в моем мясе. Даже его напарник на другом конце бассейна флегматично заметил:

– Не перестарайся. Ты поджаришь его раньше времени.

Садист-ученый совету внял. Отпустил меня, процедил сквозь зубы:

– Еще раз такое выкинешь – убью.

Но мне было наплевать, что он там пытается до меня донести. Главное, что мое тело, сквозь которое прошел разряд, теперь нестерпимо болело.

Все тело. Включая конечности!

Они, конечно, не двигались. Их, конечно, намертво свело от холода и электрического удара. Но они – болели, и это было главное!

Я закрыл глаза, сосредоточился и послал «Бритве» не приказ – просьбу. Как старому другу, от которого ждешь помощи и очень надеешься, что он не откажет.

«Помоги. Мне нужна твоя энергия. Нужно тепло. Иначе я просто сдохну. И ты вместе со мной».

И «Бритва» отозвалась, словно ждала моего мысленного посыла. Да так, что я невольно застонал: когда окоченевшую конечность внезапно начинают отогревать, причем довольно интенсивно, это очень больно.

А тот ученый, что стоял за моей спиной, заволновался.

– Фиксирую повышение температуры тела сару, – зачастил он у меня над ухом. – Датчики показывают аномальное отклонение: один градус в две секунды. Внешние источники тепла отсутствуют, получается, что сару разогревается изнутри.

«Вот сволочь, – подумал я, ощущая, как жар, исходящий от «Бритвы», расходится по мне стремительной волной адской боли, словно цунами, что сметает все на своем пути. – Сейчас я покажу тебе, кто тут обезьяна».

– Это бывает, – отозвался ученый с другого конца бассейна. – Скорее всего, какой-нибудь из датчиков барахлит. Меньше надо было твою сару током бить.

– Или больше, – раздраженно бросил его собеседник. – Видишь, он снова пытается утопиться! И на этот раз я ему помогу. Без шокера, поберегу датчики.

Мои волосы вновь ухватила рука, однако теперь не для того, чтобы вытащить. Наоборот, садист-ученый надавил сверху вниз, погружая мою голову в воду.

– Неважная идея, – услышал я голос его напарника. – Я слышал, что эта сару особенная. Тебя оштрафуют.

– Плевать, – прорычал ученый, продолжая давить. – Сегодня я хочу убить хотя бы одну сару, а эта меня достала.

– Перебьешься, – сказал я по-русски, отталкиваясь рукой от кольца, вмурованного в стену бассейна – вернее, от того, что от него осталось после того, как я резанул по нему «Бритвой», наконец-то вылезшей из моей ладони.

Этого ученый явно не ожидал и от неожиданности откинулся назад, так и не отпустив при этом мои волосы. В результате из бассейна я выскочил как пробка, ощущая, что еще немного – и перепуганный ученый сдерет скальп с моего черепа.

Такое меня, конечно, не устраивало. Потому я, упав спиной на мокрый пол, первым делом махнул «Бритвой» над головой.

Сразу полегчало, правда, в лицо плеснуло горячим, а по ушам ударил звериный вой. Понятное дело, всегда удивительно ощущать, что у тебя только что была рука – и вот уже на ее месте пустота, а из обрубка, словно из шланга, хлещет кровища.

Но мне было некогда сопереживать работнику науки. Меня сейчас больше заботил автоматчик, который знатно прифигел от увиденного: беспомощная жертва, выскочившая из бассейна с лицом, залитым кровью, и отрубленной кистью чужой руки на голове (она, сволочь такая, мою отросшую волосню так и не отпустила).

Конечно, можно было попробовать расстегнуть кобуру на поясе ученого, достать пистолет, снять его с предохранителя, дослать патрон и решить проблему. Но это было непростительно долго. Можно было из неудобного положения метнуть в автоматчика «Бритву». Но это значило почти гарантированно лишиться единственного оружия, так как я весьма посредственно втыкаю ножи в цель на расстоянии. Потому я совершил поступок совершенно нелогичный, заранее обреченный на неудачу, – схватил упавший на мокрый пол планшет ученого и со всей силы швырнул его в автоматчика на манер легкоатлетического диска.

На что я рассчитывал? Только на то, чтобы выиграть одну-две секунды, перерезать веревки, стягивающие ноги, а потом… Хрен его знает, что потом. Уклониться от автоматной очереди в практически пустом помещении, где негде скрыться, – нонсенс. С двадцати метров бегущую ростовую мишень срежет даже новобранец, впервые взявший в руки огнестрельное оружие.

Но в жизни любого сталкера, сумевшего прожить в Зоне больше месяца, существует понятие личной удачи, без которой на зараженных землях и пары дней не протянешь. И хотя у меня в жизни далеко не все получается, сейчас – получилось. Причем так, что иначе как личной удачей это не объяснить.

Планшет, вращаясь на манер вентилятора, стремительно преодолел расстояние, отделяющее меня от автоматчика, и врезался ему ребром прямо в переносицу – место, которое даже на несильный удар реагирует весьма болезненно.

Автоматчик охнул и упал на пол. А я тем временем на онемевших ногах уже бежал к нему, мысленно готовый к тому, что ударенный сейчас соберется, дотянется до оброненного автомата – и навсегда избавит меня от необходимости шастать по разным негостеприимным уголкам планеты.

Но удар планшетом оказался серьезнее, чем я думал. Из сломанного носа охранника хлестала кровища, как и положено при такой травме. И хотя автоматчик шарил руками вокруг себя, пытаясь отыскать свой огнестрел, получалось у него это довольно плохо – при переломе спинки носа звезды в глазах проходят не сразу.

Сообразив, что автомат нащупать не получится, охранник отработанным движением сунул руку за пазуху. Понятно, что за движение и что будет следом.

Потому я не церемонился. Просто подбежал, воткнул «Бритву» в макушку автоматчика по самую рукоять и рванул книзу, будто арбуз разрезал.

Получилось неаппетитно, но эффективно. Голова охранника треснула с характерным звуком, и он умер – быстро и безболезненно. Почему-то всяким гнидам по жизни очень везет: думаю, жертвы местных бесчеловечных экспериментов мечтали о такой смерти, а автоматчику, который обеспечивал охрану этих экспериментов, счастье в моем лице свалилось на голову в буквальном смысле. Обычный нож кость так не разрежет, но «Бритва» – не обычный нож. Развалила череп надвое за милую душу.

Ученый, лишившийся руки, сидел на полу и выл словно волк, заболевший бешенством. Его коллега, который был приставлен к Виктору, на несколько секунд окаменел от увиденного.

Но лишь на несколько секунд.

Он довольно быстро пришел в себя и, резко откинув полу белого халата, одним движением пальца расстегнул кобуру, выдернул из нее пистолет…

Правда, выстрелить не успел.

Савельев, до этого сидевший в бассейне каменным изваянием и вроде бы так же привязанный, как и я, развернулся, схватил ученого за ногу и резко дернул на себя.

Рывок был сильным. Ученый не удержался на ногах, упал на спину, при этом смачно ударившись затылком о пол. В голове у него что-то хрустнуло, а может, в шее. Нога, свободная от захвата Японца, несколько раз рефлекторно дернулась – похоже, садист-экспериментатор отдал концы. И тоже без мучений. По ходу, у местных уродов сегодня день получения бесплатных подарков.

Раненый, чья отрубленная рука намертво вцепилась в мои волосы, больше не орал. Он лежал на боку и смотрел на то место, где у него всего минуту назад была кисть. Понимаю его, у меня самого похожий шок был, когда я однажды себе руку отрезал. Странное ощущение – вроде ощущаешь ее полностью, даже пальцами шевелишь в воздухе… А ее нет.

Кровь уже не хлестала из обрубка, а медленно вытекала. Толчками, в такт ударам сердца. Блин, всегда удивляюсь: никогда и не подумаешь, что в человеке столько кровищи! Багровые лужицы краски, которые в кино показывают при подобных ранениях, это лишь слабое подобие реальности. Пару литров воды для эксперимента на пол вылить, вот оно и будет. То есть до фигищи, только цвета вишневого сиропа.

По-хорошему, надо было бы ученого добить, чтоб не мучился. Смерть от кровопотери не самая ужасная, скоро для него мир и так погаснет навеки. Вот только я всегда считал, что нехорошо оставлять фатально раненого врага мучиться мыслями о скорой смерти…

Но не в этом случае.

Ученый, ставящий опыты над людьми, это не враг. И не человек. Клопа ж не будешь считать ни врагом, ни человеком? И если эта мерзость где-то подыхает недодавленная, вряд ли кто будет проявлять к ней милосердие. Я вон лучше Японцу помогу, а то он, по ходу, как-то неважно выглядит. Синий больно. Но – несломленный. Сам вылез из бассейна и лежит на его краю. По ходу, какой бы ты суперниндзя ни был, а все равно ты человек и при серьезном переохлаждении вполне можешь отдать концы.

А у Савельева оно было очень серьезное. Видать, гребаные ученые решили нас заморозить до смерти в научных целях и в случае с Японцем преуспели. Полезно все-таки иногда иметь в руке откованный из артефакта нож, который в критической ситуации не против поделиться с тобой аномальной энергией.

У Виктора ничего такого в организме не было. При этом он нашел в себе силы как-то незаметно развязаться, а после и прищучить своего мучителя. Но на этом силы его оставили. И жизнь, по ходу, собиралась покинуть его тоже – такого бледно-синего лица я у живых людей не видел.

К счастью, наш шмот далеко не увезли – лежал, аккуратно сложенный, на стальной тележке. Я взял свой костюм, в армейском темпе за минуту натянул на себя все, включая навороченное водоотталкивающее белье: мокрое, продрогшее тело оно и высушит, и согреет. К сожалению, наше оружие местные уроды куда-то уперли, видимо, от греха подальше, но хоть за шмот спасибо.

А также за то, что его не особо тщательно обыскивали.

Дело в том, что совсем недавно я чуть не превратился в говорящую голову с полностью парализованным телом. И для того, чтобы этого не произошло, пришлось мне в очередной и решительный раз сходить в Чернобыльскую Зону, где я раздобыл пригоршню воистину уникальных артефактов[11]. Арты пришлось сдать небезызвестному персонажу Андрею Макаренко, который, пока я фигней маюсь, бегая по вселенным Розы Миров, строит себе нехилую карьеру в одной секретной организации – и весьма в этом преуспел.

Правда, при этом один арт я заныкал для себя. Чисто на всякий случай, ибо он представляет собой сгусток чистой аномальной энергии невиданной мощи. А Савельев слишком много для меня сделал, чтобы я ему позволил вот так загнуться на мокром полу рядом с каким-то вшивым бассейном для пыток.

Кстати, пока я одевался, Виктор, похоже, благополучно потерял сознание. Ладно, попробуем это дело поправить.

Ножом, конфискованным у охранника, я аккуратно разрезал нитки в области уплотнителя для левого локтя – и в ладонь мне упал шарик цвета аномального Выброса, какие порой случаются в Чернобыльской Зоне. Был он величиной с грецкий орех и немного напоминал известный артефакт «кровь затона». Правда, внутри у него находилась не маленькая галактика, а крупное вытянутое включение, напоминающее глаз змеи.

Я подошел к Савельеву, встал на одно колено, взял его голову в руки, как футбольный мяч, и средними пальцами обеих рук нажал на две болевые точки, находящиеся под челюстью. Если человек в отключке, но еще живой, при такой терапии он непременно придет в себя и – что самое главное – плотно сжатые челюсти разожмет.

Так и случилось.

Нижняя челюсть Японца отъехала назад, глаза открылись – но жизни в них не было. Ясно. Совсем плох, даже в харю мне заехать сил нет, да и, по ходу, желания тоже. Боль чувствует, а мозги по-прежнему в коматозе. Ладно.

Я достал «Глаз Выброса», вложил его в рот Виктору, протолкнул пальцами в горло, после чего зачерпнул ладонью воды из бассейна и влил ее в глотку Японца. Потом левой рукой прикрыл челюсть, а правой надавил на горло повыше кадыка и протолкнул артефакт в пищевод, отметив при этом рефлекторное глотательное движение. Вот и ладушки, вот и хорошо. Как говорится, если больной не помрет, то будет жить.

Несколько секунд у меня были опасения, что Савельев отдал концы прежде, чем арт достиг желудка. Но они оказались напрасными.

Внезапно Японца скрутило в улиточный панцирь. Он рухнул на пол и забился в судорогах, разбрызгивая вокруг себя воду и кровь, которая натекла с треснувшей головы ученого, что валялся рядом. Правда, довольно быстро Савельев прекратил танцевать нижний брейк-данс и вытянулся в струну на полу. Помер, что ли?

Оказалось – нет. Разомкнул веки, приподнялся, посмотрел на меня. Ага, артефакт явно подействовал. Глаза Виктора были неестественно-красными, словно русский ниндзя находился в запое неделю – причем с удовольствием, ибо взгляд у него был весьма энергичный.

– Чем ты меня накормил? – подозрительно спросил он.

– Тем, чего, к сожалению, больше нету, – ответил я.

Виктор положил руку себе на живот.

– Чувствую в себе неестественную, чужеродную энергию.

– Скажи спасибо, – отозвался я. – В тебе энергии никакой не было, того и гляди ластами хлопнешь. Пришлось вкормить в тебя неприкосновенный запас.

– Это артефакт?

– Тебе не один ли хрен, что это? – вздохнул я. – Живой, раны вон на глазах затягиваются, так что поднимай свой мокрый зад с пола, напяливай шмот – и пойдем уже куда-нибудь, пока сюда куча недружелюбных вивисекторов не набежала. Что-то мне не улыбается снова купаться в этом холодильнике.

Виктор с удивлением посмотрел, как его рана на ноге с каждой секундой становится все меньше и меньше, и, наверно, потому спорить не стал. Пока он одевался, я обыскал трупы обоих ученых, в результате чего разжился двумя белыми халатами средней запачканности кровью, бейджиками, карточками-пропусками, а также парой пистолетов SIG-Sauer Р220 с двумя запасными магазинами к ним.

Когда Савельев вернулся, полыхая алыми глазами, я сунул ему автомат охранника, халат с бейджиком и карту-пропуск.

– На японцев мы не особо похожи, – прокомментировал я, понимая, что моя маскировка сползла с лица, а тратить силы на создание новой нет ни лишних сил, ни особого смысла. – Остается надеяться, что тут работают не только азиаты.

– Еще бы понять, куда идти, – с трудом проговорил Савельев – то ли я на челюсть ему слишком сильно надавил, то ли у него язык еще не отогрелся во рту.

– Понимай, – одобрил я, сунув ему в руки уцелевший планшет одного из ученых – тот, что я использовал в качестве метательного диска, после удара о череп охранника умер и воскресать точно не собирался. – Думаю, у них тут не только сведения о том, как быстро подыхает тело, погруженное в жидкость, но и план местных помещений должен быть.

Виктор, шарящий в японской письменности сильно лучше меня, потыкал пальцами в планшет и произнес:

– Попали мы конкретно. Но я, кажется, знаю, куда нам надо.

– И куда же? – поинтересовался я.

– Сюда, – указал Виктор на угол экрана, где был выделен красным участок здания, на котором японскими иероглифами было написано: «Сабанто вход воспрещен!»

* * *

Я не совсем понял, для чего нам нужно тащиться именно туда, где слугам был воспрещен вход. Но, с другой стороны, если не знаешь, куда идти, лучше идти хоть куда-нибудь – тогда точно придешь. В нашем случае, думаю, к фатальному финалу. Хотя тут куда ни пойди – он за каждым углом поджидает, так что в общем-то пофиг. Хочет Савельев идти туда – пойдем; может, его чуйка в Японии работает лучше моей, заточенной под Евразию.

Правда, для того чтобы попасть в красный сектор, требовалось пройти ряд довольно обширных помещений. Судя по карте на планшете, мы находились в «Лаборатории номер 4», которую от «Лаборатории номер 3» отделяла лишь одна бронированная дверь.

Савельев, кстати, выглядел люто. Глаза краснющие, лицо бледное, из носа и рта пар идет – по ходу, энергетический артефакт изнутри интенсивно отогревал его промерзшее тело, оттого такой эффект и наблюдался.

– Рожа у тебя, кстати, – любой вампир от зависти второй раз сдохнет, – заметил я. – Как-то даже не уверен, что нам нужны белые халаты для маскировки, и так встречные садюги как минимум от твоей внешности охренеют и подвиснут. Тут и будет самое время стучать им ногами по тыквам.

– Тебе бы все позубоскалить, – огрызнулся Савельев. – Между прочим, в соседней лаборатории шесть человек, и четверо из них вооружены.

– Это ты сквозь стены увидел? – поинтересовался я, готовясь безмерно зауважать экстрасенсорные способности русского ниндзя.

– Это камеры отслеживают, – сказал Виктор, сунув мне под нос планшет. – Тут специальное меню есть для сотрудников с доступом третьего уровня. У наших трупов он был как раз третий.

– Ясно, – кивнул я, немного разочарованный: всегда отчасти хочется верить в чудеса. – Тогда просто заходим и валим всех нафиг.

– Логично, – кивнул в ответ Японец. – Но при этом надо понимать, что дальше начнется очень серьезная охота на нас.

– Плевать, не впервой, – отмахнулся я, подходя к двери, над электронным замком которой горел красный огонек. – Ну, поехали.

Моя карточка сработала. Когда я провел ею по щели в замке, огонек сменился на зеленый. Но пока я совал ее в карман и доставал из-под мышки зажатый там второй пистолет, Японец пинком открыл дверь и ворвался в лабораторию.

Конечно, когда зачищаешь помещение, желательно перед тем, как в него входить, вкатить туда светошумовую гранату – коли хочешь валить не всех, а выборочно. Или же «эфку» – когда по барабану, останется там кто в живых или нет.

Но гранат у нас не было, поэтому Японец, мигом из положения «в полный рост» уйдя в перекат, нырнул туда сам. После чего пару раз выстрелил из автомата одиночными – и катнулся снова. А в то место, где он только что находился, ударили пули.

Судя по канонаде, палили из трех стволов – стало быть, один Японец погасил. Нормально, пора переходить ко второй части нашего шумного шоу.

Мне уже на слух было понятно, откуда стреляют, потому я начал работать на долю мгновения раньше, чем увидел противника, – только рука высунулась за стальной косяк двери, а «Зиг Зауэр» уже начал плеваться свинцом. И довольно результативно: один из стрелков поймал кадыком пулю, выпущенную вслепую, и, прочертив длинной очередью потолок, упал на спину.

Осталось разобраться с двумя остальными.

Оказалось – с одним…

Это был здоровенный амбал в камуфле, у которого из туловища торчали четыре руки. Две нормальные и еще две – под ними. В двух правых амбал держал один автомат с дисковым магазином, в двух левых – второй. Из одного он, постреливая короткими очередями, не давал Японцу высунуться из-за укрытия, а из второго выпустил по мне несколько одиночных. При этом ему совершенно не составляло труда контролировать нас обоих, находящихся по разным углам зала, так как глаз у него было тоже четыре – два нормальных и два – над тем местом, где положено быть бровям. Причем эти надбровные гляделки были похожи на глаза хамелеона и смотрели в разные стороны.

Я как-то не был готов к подобному повороту событий и резво нырнул обратно за угол – пуля лишь рванула рукав, не причинив вреда. Но нужно было выручать Японца, который укрылся за каким-то здоровенным прибором. Высунуться значило подставить себя под выстрел, что вряд ли помогло бы Савельеву. А четырехрукий уже обходил тот прибор, за которым спрятался Виктор, продолжая постреливать из автомата с расширенным магазином – такой можно долго не менять, если стрелять экономно. Я хорошо видел этого монстра, так как его туша отражалась в длинном стеклянном шкафу с инструментами…

И тут у меня созрел план.

– Ложись! – заорал я Японцу.

И начал стрелять.

Как известно из физики, угол падения равен углу отражения. Правда, эта формула для света работает стопроцентно, а вот для рикошета – весьма условно. Чаще, когда пуля бьет в твердую поверхность под углом, она после этого летит по довольно непредсказуемой траектории, так как при ударе и поверхность деформирует, и сама деформируется. Но если у тебя в двух пистолетах два пока что не пустых магазина, а стена выглядит бетонной, только крашенной поверху, и другого выхода нет, то можно попробовать и такое.

И я попробовал, прикинув на глаз, куда полетит пуля, отраженная от стены.

И начал стрелять.

В стену.

Под углом.

В такие минуты для меня время словно замедляется и я начинаю видеть то, что обычному человеческому зрению недоступно. Например, как первая пуля, порвав краску и выбив из стены облачко бетонной пыли, улетела на полметра левее того места, куда я хотел ее послать. Тогда я подкорректировал огонь, и вторая пуля рассекла воздух уже ближе к цели.

А третья ее настигла. Тоже не совсем так, как хотелось, – ослабленная рикошетом, ударила в плечо монстра, не причинив ему особого вреда, лишь слегка развернув четырехрукого в мою сторону. И при этом второй автомат, нацеленный на угол, за которым я укрылся, сместился чуть левее…

Этого было достаточно.

Я шагнул вправо и принялся стрелять уже прицельно – в башку твари, созданной каким-то безумным гением биоинженерии…

В голову – оно всегда хорошо, лучше, чем куда-либо еще. Даже если пуля и не пробьет крепкий череп, то мозг сотрясет однозначно. А воевать с мозгами набекрень – занятие крайне сложное.

И сейчас случилось оно самое!

Череп создатели четырехрукого сделали ему пуленепробиваемый – во всяком случае для пистолетной пули. Один глаз я ему вышиб и в лоб аж три свинцовых подарка всадил, но, похоже, все это монстра не очень впечатлило. Не фатально, по крайней мере. Да, башка у него дернулась несколько раз, а из глазницы плеснуло белесым на жуткую рожу. Однако на этом все и закончилось…

Причем для меня, так как у обоих моих пистолетов отъехали назад затворные рамы. То есть у меня закончились патроны, и требовалось несколько секунд, чтобы сменить пустые магазины на снаряженные. А ствол автомата четырехрукого уже возвращался в прежнее положение…

Но тут Японец выручил. Подскочил к монстру, приставил ему ствол своего автомата к виску и нажал спуск.

Какой бы крутой череп ни сконструировали ученые, против выстрела в упор никакая кость не выдержит. К тому же если лоб своей боевой машины те ученые спроектировали толстенным, то боковая броня у головы оказалась потоньше.

Башка монстра взорвалась, словно гнилая тыква, по которой долбанули молотком. Веер кровавых брызг хлестанул как из брандспойта, а один выбитый хамелеоний глаз повис на ширме, к которой тянулись многочисленные провода от трех больших приборов, стоящих на полу. Повис, повращался туда-сюда, словно оценивая обстановку, не удержался – и шлепнулся вниз. А секундой позже рядом с ним грохнулся труп четырехрукого чудовища.

– Вот и ладушки, вот и хорошо, – выдохнул я, отбрасывая в сторону пустые пистолеты и поднимая с пола автомат с дисковым магазином. – Пошли дальше.

– Погоди, – тормознул меня Японец. – Давай глянем, что там, за ширмой.

– Сейчас охрана набежит, – попытался возразить я.

– Она по-любому набежит, – резонно возразил Виктор. – Какая разница, где их встречать, здесь или в следующем помещении?

И отодвинул ширму в сторону…

Пред нами предстало жуткое зрелище.

На операционном столе лежал человек, практически полностью лишенный кожи. Нетронутым оставалось только лицо, и я узнал этого человека. К обезображенному телу несчастного были подключены множество датчиков, а в обеих руках торчали иглы капельниц. Понятное дело, если б этого человека не накачали лошадиными дозами препаратов, он бы уже умер – без кожи люди долго не живут.

А этот – жил. И даже был в сознании. Когда мы подошли ближе, в помутневших от боли и безысходности глазах мелькнуло узнавание.

– И снова здравствуйте, профессор Такеши, – произнес я. – Вот уж не думал, что мы встретимся при столь печальных обстоятельствах.

Губы несчастного дрогнули.

– Они взяли меня… когда я говорил с вами. – Его голос был едва слышен. – Но это неважно, – прошептал ученый. – Они продолжают свои чудовищные эксперименты на людях… Остановите их… И найдите мою жену…

Я понимал, что и то и другое вряд ли реально, но кивнул.

– Остановим. И найдем.

Врать нехорошо, как и обещать то, что не сможешь выполнить. Но иногда бывают случаи, когда и то и другое необходимо. Как сейчас, например.

– Благодарю… Найдите Троих… И убейте… Только так можно остановить все это… И прошу… Освободите меня… от такой жизни…

Это была справедливая просьба. Лучше умереть, чем так жить. Гораздо лучше.

– Закройте глаза, – попросил я. – Будет совсем не больно.

– Благодарю, – прошептал несчастный ученый.

Его веки сомкнулись, я же поднес ладонь к его голове, положил ее на лоб Такеши и попросил мысленно:

«Сделай это быстро. Так, чтобы он больше не страдал».

И мой нож, скрытый в руке, выполнил просьбу. Я ощутил толчок и резкую боль в ладони – впрочем, боль прошла почти моментально. А когда я снял руку со лба ученого, все было уже кончено, и даже из продолговатого отверстия в лобной кости не сочилась кровь. «Бритва» сделала все как я просил – быстро, аккуратно и безболезненно.

Виктор подошел к четырехрукому, валяющемуся на полу, наклонился, выдернул нож из ножен, висящих на поясе, и, вернувшись, положил его на грудь мертвому ученому.

– Зачем? – спросил я.

– Древний японский обычай, – отозвался Виктор. – Нож отгонит злых духов и облегчит путь в страну Токоё.

– Ясно, – кивнул я. Японцам не откажешь в многовековой мудрости. Энергетика ножа – вещь неоспоримая и особая, которую, оказывается, опасаются даже зловредные японские духи, докучающие умершим.

– Вот теперь можно и дальше идти, – сказал Японец.

– Можно, – согласился я. – Только вряд ли получится.

За следующей дверью уже слышался топот множества ног – когда взвод солдат, обутых в тяжелые берцы, несется по коридору, слышно это примерно так же, как было слышно сейчас.

– И это хорошо, – добавил я, проверяя автомат, по функционалу схожий с пулеметом. – Те, кто делает такое с людьми, недостойны жалости. Их нужно просто убивать. Зачищать от них планету.

– Согласен, – кивнул Японец. – Эти приборы – на колесиках. Давай поставим их рядом. Так себе баррикада, конечно, но выбирать не приходится.

– Ты ставь пока, я сейчас, – сказал я, отсоединяя от операционного стола банку с кровью ученого – видимо, кровь у него слили, вкачав некий заменитель. Что ж, профессор Такеши, у вас есть возможность после смерти отомстить тем, кто издевался над вами. Ну или их приспешникам, невелика разница.

Размахнувшись, я с силой швырнул банку на кафель перед дверью, за которой топот становился все слышнее. Стеклянная емкость разбилась, и на полу растеклась большая лужа крови – не успевшей свернуться, но уже ставшей вязкой, словно клей.

Я успел метнуться за сооруженную Виктором «баррикаду», и в этот момент дверь открылась.

Их было до фига – вооруженных людей в черной униформе и с автоматами в руках.

Только людей ли? Вряд ли среди нашего племени хомо сапиенс найдешь урода с клыкастой пастью от уха до уха, большими змеиными глазами, лишенными век, и двумя дырами на том месте, где положено быть носу.

Они были очень быстрыми. Экстремально быстрыми. Первый, кто открыл дверь, метнулся вперед со скоростью молнии, уходя с возможной линии выстрела… и, поскользнувшись на крови профессора, завалился на бок. Правда, тут же вскочил, оттолкнувшись от пола мощным хвостом – надо же, у них еще и хвосты есть! – однако две короткие очереди из двух стволов отбросили его под ноги тем, кто бежал следом.

На несколько секунд в дверном проеме образовалась беспорядочная куча тел – двое упали, споткнувшись о раненого, остальные замешкались. У всех были в лапах автоматы, один вскинул оружие, собираясь выстрелить, но, получив пулю от Виктора между глаз, рухнул навзничь, рефлекторно нажав на спуск и разнеся голову тому, кто стоял рядом.

А мы – стреляли. Экономно, короткими очередями, по три пули на голову, потому что уроды были на редкость живучими. Один, получив свинцовый подарок в глаз, прыгнул, оттолкнувшись от пола ногами и хвостом, красиво вписался в дверной проем, перекатился – но тоже поскользнулся на склизкой от крови напольной плитке, грянулся лицом вниз и больше не шевелился. Видимо, пуля в башке от удара мордой о пол сместилась, фатально нарушив внутри черепа что-то ценное, даже добивать не пришлось.

Тварей было всего с десяток, и в первые несколько секунд мы нейтрализовали семерых. Три оставшиеся, поняв, что с ходу нас не взять, рванули было назад… Вот только сделали это неправильно, так как мы с Виктором теперь прекрасно видели их затылки, покрытые пластинами чешуи. Которая, впрочем, не спасла их от пуль, выпущенных вслед. Не в моих правилах валить отступающего противника, но после того, как я увидел тело профессора Такеши, лишенное кожи, все мои моральные устои рассыпались в прах. Уважения достоин благородный противник. Тот, кто измывается над беспомощными, заслуживает лишь смерти.

– Быстрые рептилоиды, – констатировал Виктор. – Если б ты не додумался кровь разлить, нам бы пришлось туговато.

– И правда шустрые, – отозвался я. – Но тупые. Слишком убеждены в собственной крутости. Были. Менее крутые закинули б сюда штук пять гранат для начала, а потом бы уже лезли. Можно считать, что нам повезло. Пойдем, пока по наши души более умных не прислали, магазины соберем. Похоже, патроны у них такие же, как в наших.

* * *

Мы бежали по лабиринту коридоров, которых здесь было множество. Если б не трофейный планшет с картой, заблудиться тут – как нефиг делать. И это, судя по надписям на дверях и стенах, был только лабораторно-исследовательский комплекс. Шороху мы навели изрядно, потому на нашем пути люди и существа в белых халатах более не встречались – занудный механический голос из-под потолка каждые три минуты сообщал о режиме эвакуации персонала. Японцы, народ дисциплинированный, по ходу, все свалили сразу, как этот режим объявили, посему мы мчались по абсолютно пустым коридорам.

– Странно, что охраны больше нет, – проговорил Японец, дыхание которого совершенно не сбилось, хотя бежали мы быстро. Фиг поймешь – то ли тренирован он нечеловечески, то ли проглоченный артефакт на него так действует. Я, например, после пятнадцатиминутной гонки стал уже немного задыхаться – все-таки ощущался некоторый недостаток кислорода в подземном комплексе лабораторий. Да и устал я, как стая крысособак, которая целый день преследовала добычу впустую.

– Это и напрягает, – откликнулся я. – Когда на войне что-то хорошо, это значит, что скоро будет плохо вдвойне.

Планшет показал крутой поворот направо, в коридор, над которым висела табличка «Биологический материал». Туда мы и свернули.

Мне это место сразу не понравилось. Чисто интуитивно. Больно до фига тут было закрытых помещений с табличками «Склад № 1», «Склад № 2» и так далее. Меня даже любопытство разобрало, что ж там может такого быть. Пропуск мой не подошел – видимо, его уже деактивировали. Поэтому я просто дал очередь в электронный замок одной из дверей, а после пинком распахнул ее.

И тут же пожалел об этом…

Это и правда был склад биологического материала, если можно так назвать живых людей… и не только.

Довольно большой зал заполняли вертикальные автоклавы, внутри которых в зеленоватой жидкости плавали люди. Или то, что от них осталось.

Тела́ без ног.

Без рук.

Вообще без конечностей.

Тела́ без кожи.

Головы без тел…

Эти фрагменты все еще живой плоти были опутаны проводами, датчиками, трубками, через которые в них подавалась разноцветная жидкость… Были тут и целые тела, до которых еще не добрались ученые-садисты. Связанные по рукам и ногам, с толстыми трубками, вставленными в рот и плотно зафиксированными специальными намордниками. Понятно для чего. Через одну трубку воздух в легкие подается, через другую – питательная смесь в желудок. И отходы жизнедеятельности тоже отводятся через трубки, вставленные в физиологические отверстия тела. Видимо, ученые так готовили жертв для своих экспериментов, чтоб все необходимое поступало в организм строго дозированно. И жидкость, в которой плавали несчастные, тоже небось нагрета до определенной температуры. Или охлаждена…

Причем здесь были не только люди. В автоклавах находилось и то, во что людей превращали местные садисты.

Хвостатые охранники вроде тех, что мы с Виктором покрошили в лаборатории.

Полупрозрачные личинки-коконы, в которых угадывались паучьи тельца с еще не до конца сформировавшимися женскими лицами.

А также люди с крупными хидои вместо головы – вероятно, какая-то новая ступень бесчеловечных экспериментов, когда «ужасный мозг» становится не паразитом, управляющим туловищем, а получает собственное туловище, которое не эксплуатирует, а совершенствует по своему усмотрению. Например, щупальца вокруг головы продвинутого хидои были не в пример толще и длиннее тех, что мы видели на мозгах-паразитах, присосавшихся к ходячим трупам.

Можно было, конечно, попытаться расстрелять эти ужасные автоклавы, чтобы прекратить мучения несчастных, но всем помочь умереть было нереально. Автоклавов было слишком много, а патронов у нас – всего на один хороший бой.

– Звери, – пробормотал Виктор. – Даже не верится, что люди способны на такое.

– Как-то ты плохо о зверях отозвался, – заметил я. – Животные убивают только ради еды и защиты. Люди же находят тысячи причин для того, чтобы лишать жизни себе подобных, а потом отыщут столько же оправданий тому, что они сделали. Потому зверей я уважаю гораздо больше, чем людей.

– Это все необходимо уничтожить, – твердо произнес Савельев. – Все это проклятое подземелье. И наплевать, если мы при этом погибнем.

– Ну ты за меня-то не решай, – усмехнулся я. – Хотя доля правды в твоих словах есть. Я тоже за то, чтобы помножить на ноль этот гадюшник.

– Дай-ка сюда, – сказал Японец, забирая у меня планшет. – Так, смотри. Рядом с красной зоной находятся арсенал и склад горнопроходческого оборудования.

– Понял твою мысль, – кивнул я. – Рядом они не случайно. Кстати, обрати внимание. Скорее всего, этот обведенный красным безымянный квадратик рядом с арсеналом есть склад взрывчатки, которой в равной степени пользуются и военные, и те рабочие, что пробивают новые туннели в этом лабиринте.

– Похоже на то, – кивнул Виктор.

– Что ж, тогда пойдем и попробуем взорвать склад вместе со всей этой садистской конторой, – сказал я.

* * *

Мы шли, и я продолжал удивляться, так как нас никто не пытался остановить. Очень интересно почему, но ответов не было. Ладно. Думаю, скоро все выяснится.

И я не ошибся.

Очередной коридор вывел нас с Виктором в обширную пещеру, добрую половину которой занимали три здания. Два больших, упирающихся крышами в потолок, и одно поменьше, стоящее в самом углу пещеры, подальше от остальных.

– Разумно, – отметил я. – Если это действительно склад взрывчатки, то в случае его подрыва остальные здания не заденет. Не случайно же, судя по оконным проемам, у него стены метровой толщины.

– Ну да, – согласился Японец. – Если будет взрыв, есть хороший шанс, что потолок пещеры не обвалится.

Между тем, пока мы рассуждали, широкие ворота в стене одного из больших зданий разошлись в стороны, выпустив наружу пять существ. Причем четверо из них были нам знакомы.

Одну из таких тварей мы убили еще на поверхности.

Кумо.

Мохнатые паучихи ростом с человека, с когтистыми лапами, мощными челюстями-хелицерами и придатками-педипальпами, напоминающими руки с тремя когтистыми пальцами на каждой – и в руках этих было зажато то или иное японское холодное оружие.

И, конечно, у каждой из этих тварей было женское лицо поразительной красоты. Почти такое же, как у убитой нами кумо: тонкий нос, огромные глаза с едва заметным восточным разрезом, длинные ресницы, высокие тонкие брови, густые черные волосы, зачесанные назад и открывающие дополнительную пару выпуклых глаз над маленькими, изящными ушами…

Впрочем, если приглядеться, все-таки эти лица были разными. Мне как европейцу они казались похожими, но японец наверняка сказал бы, что у них нет ничего общего, кроме красоты – которую, как известно, можно навести искусственно. Уж если местным ученым удалось создать таких тварей, то подправить им лица в сторону совершенства для них точно не составило бы труда.

Но самое жуткое порождение безумного человеческого гения находилось позади четырех кумо, явно охранявших его.

Это тоже была паукообразная тварь, только вместо тела у нее была подрагивающая субстанция, копирующая человеческий мозг. Не напоминающая, а именно копирующая, вплоть до формы извилин и бороздки между двумя полушариями. Правда, на передней части этого мозга рельефно проступало такое же женское лицо, как и на остальных. А еще у этой мозго-паучихи был хвост, напоминающий скорпионий, с черным жалом на конце.

– Ну все, кажись, приехали, – пробормотал я, понимая, что против четырех кумо и их предводительницы нам ловить нечего. – Готов спорить, что этот мозг на ножках – их матка, которая выбралась наверх и отложила яйца. А потом оставила одну из своей пристяжи их сторожить и вернулась в город.

– Вряд ли это сейчас важно, – пожал плечами Японец. – Убегать от них, думаю, бесполезно, все равно догонят. Драться тоже бессмысленно, но это единственное, что нам остается. Эх, жаль, мой меч те уроды куда-то утащили…

– Не думаю, что это изменило бы расклад, – сказал я. – Но есть у меня одна идея.

Я посмотрел на Японца. Глаза его все еще горели изнутри алым огнем цвета артефакта, хотя уже не так ярко. По себе знаю: «Глаз Выброса» действует очень эффективно, но недолго. Еще минут пять, от силы десять – и всё, ощущение «всех убью, один останусь» сойдет на нет…

Но мне хотелось думать, что этого хватит и что вкупе со своими способностями Японец справится…

– Прикрой меня, ладно? – попросил я, посылая мысленный сигнал себе в руку.

– Как? – усмехнулся Виктор. – И не подскажешь, куда ты собрался?

Ладонь взорвалась привычной болью, но это было уже не важно. Я протянул Савельеву свою «Бритву», горящую непривычно алым светом.

Нож, который нельзя продать или отнять у хозяина.

Нож, который убивает любого чужого, кто осмелится к нему прикоснуться.

Если только его хозяин не выполнит одно условие…

– Дарю тебе, Виктор Савельев, свой нож, – твердо сказал я, хотя, признаюсь, сейчас мое сердце было готово разорваться от переполнявших меня эмоций. Не думал, что эти простые слова дадутся столь нелегко.

– Зачем? – Японец внимательно посмотрел мне в глаза. Он знал, что это за нож, на что он способен и что значит для меня.

Между тем пять тварей постояли, оценили обстановку и не торопясь направились в нашу сторону, перебирая членистыми, мохнатыми паучьими конечностями, оканчивающимися когтями, похожими на кривые кинжалы.

– Другого выхода нет, и объяснять нет времени, – проговорил я. – Просто прикрой меня.

– Ладно, – кивнул Японец, забирая «Бритву». – Сделаю что смогу.

В мою ладонь ударил слабый разряд, словно старый друг недоуменно ткнул меня пальцем, мол, это правда? Ты предал меня? И ведь не объяснишь ему, что я – не Савельев, который много лет изучал ниндзюцу и владеет своим телом намного лучше меня. И если кто и справится с задачей, то только он.

А мне предстояло справиться со своей.

И я ринулся прямо на паучье стадо, стреляя из автомата по этим невозмутимым, непроницаемым лицам и очень стараясь попасть по глазам.

Но паучихи были весьма шустрыми. Они, словно читая мои мысли, легко уворачивались от пуль, резко смещаясь с линии выстрела…

А мне именно это и было нужно!

Я еще во время первой битвы с кумо заметил, что она уходит от удара максимально эффективно – если я, например, атакую правый глаз, она смещается влево. И сейчас я намеренно стрелял так, чтобы освободить себе проход к зданию, откуда эти твари только что вышли.

К арсеналу!

Ведь вряд ли будут сажать такую охрану в здание горнопроходческой техники. Так могут беречь только главарей, золотой запас и оружие.

И потому сейчас я бежал со всех ног, хватая ртом спертый воздух подземелья и выжимая из своих ног все, на что они были способны. Потому что эти твари очень быстро сообразят, куда я бегу, и сейчас реально счет идет на секунды!

И они сообразили! Вернее, доперла паучиха-мозг и, широко раззявив вроде бы маленький рот с алыми губами, пронзительно завизжала.

Ее пристяжь отреагировала мгновенно, бросившись на меня и уже невзирая на пули, которыми я хлестал их на бегу, не жалея патронов…

И вот тут в бой вступил Виктор. Стремительно и эффективно. Пока кумо отвлеклись на меня, он с места рванул вперед, подбежал к паучихе-мозгу и отсек у нее три ноги прежде, чем она поняла, что происходит.

Искалеченная паучиха завалилась на пол и заверещала так, что у меня аж уши заложило. Кумо, бросившиеся было на меня, тут же сменили направление и ринулись спасать свою матку. Что ж, Виктор сработал идеально. И дай ему Зона продержаться еще несколько минут, а я уж постараюсь сделать все возможное, чтобы спасти его так же, как он только что спас меня.

И я, более не оглядываясь, со всех ног ломанулся в открытые ворота арсенала. Должно же там быть что-то серьезное! А если нет? Что ж, если нет, значит, нам с Виктором сегодня просто не повезло. Последний раз в жизни.

Я вбежал в помещение – и слегка офигел от увиденного…

Тут было просто царство орудий смерти!

Шкафы с пистолетами.

Стойки с автоматами.

Пулеметы, раскорячившиеся прямо на полу.

Ящики с гранатами.

Переносные ракетные комплексы, разложенные на стеллажах.

И даже два броневика, стоявшие в центре зала, забитого огнестрельным оружием и боеприпасами на любой вкус. Причем в состоянии «бери побыстрее и используй немедленно». Оправданно, кстати, в случае, например, нападения серьезного противника на подземный город. А для несерьезного поднимать военных совершенно необязательно, на это есть членистоногая охрана, для которой справиться с двумя диверсантами – пара пустяков.

Сориентироваться в этом изобилии огнестрела было непросто, но у меня на это и не было времени. Мой взгляд упал на пару лежащих рядом на стеллаже четырехствольных американских реактивных огнеметов «M202A1 FLASH» – из такого мускулистый герой кинобоевиков моей юности пачками выносил вражью силу. Я этот агрегат во Французском легионе несколько раз использовал, ибо они производятся по сей день и востребованы из-за своей относительной компактности, эффективности и простоты в использовании. Открыл крышки с обеих сторон, откинул коллиматорный прицел и рукоять со спусковым крючком, выдвинул назад кассету с зажигательными гранатами, нажал на пневматический предохранитель – и стреляй. Хочешь – по очереди ракеты выпускай, по одной за секунду, хочешь – все разом…

Инструкцию по пользованию этой штукой, похожей на прямоугольное ведро для мусора, я вспоминал на бегу, бросив автомат и держа в каждой руке по огнемету, которые загодя привел в боевое положение. Бегать с такими штуками, готовыми к немедленному использованию, дело небезопасное, но у меня не было выбора – если Виктора уже не убили паукообразные твари, то сделают это с минуты на минуту…

Я выбежал из здания арсенала и увидел, как Савельев ловко отпрыгнул в сторону, уходя от удара кумо, в одной из педипальп которой была зажата нагината – копье с коротким мечом вместо наконечника. Ну да, куда ж в Стране восходящего солнца без средневековых традиций? Пулемет, например, был бы гораздо эффективнее, но эпичная кумо с нагинатой – это же так по-японски!

Кстати, своим оружием паучиха владела мастерски, загоняя Виктора в угол. Савельев был уже без автомата и только отмахивался «Бритвой», причем его движения были уже совсем не такими быстрыми, как несколько минут назад. Действие артефакта закончилось? Или же снова ранен? По его черной одежде не поймешь, кровь на ней практически не видна…

Обо всем этом я размышлял, становясь на одно колено и прикладываясь к прицелу. Остальные три кумо оберегали раненую матку, окружив ее и доверив одной из товарок разделаться с врагом.

Внезапно Японец споткнулся, и, едва удержав равновесие, упал на одно колено. Кумо, издав победный визг, занесла нагинату для последнего удара – но тут я выстрелил.

Вырвавшись из сопла, огненный штрих прочертил в воздухе пологую дугу – и ударил в спину паучихе!

Пламя вспыхнуло мгновенно – и практически тут же все было кончено. Воспламеняющаяся на воздухе огнесмесь, превосходящая напалм по своей боевой эффективности, практически мгновенно прожгла сквозную дыру в теле кумо – а без внутренних органов не живет даже мегапродвинутое биологическое оружие.

Победный визг твари сменился предсмертным хрипом. Нагината со звоном упала на каменный пол, а рядом с ней рухнули членистые ноги и горящие останки паучихи.

– Неплохо, – хмыкнул я, поворачиваясь в сторону группы кумо, охранявших матку. Нажал на спуск…

Но ничего не произошло, лишь что-то щелкнуло пару раз внутри огнемета. Да твою ж душу!

А кумо, осознав, что опасный гость пришел откуда не ждали, ринулись на меня. Разом, все три оставшиеся.

«Ну и пофиг», – пронеслось в голове.

Понятно, что сейчас разорвут меня эти твари в клочья. Впрочем, страха не было. Человек ко всему привыкает, и к смерти тоже. В том числе – к своей. Это не так страшно, как кажется. А вот если паучья матка выживет и все же выведет потомство, человечеству точно не поздоровится. Казалось бы, какое мне дело до человечества, которое даже не в курсе, что я существую? С этой позиции спасение мира ценой собственной жизни выглядит довольно тупо. Однако вот такой уж я человек, что порой совершаю абсолютно нелогичные поступки. И вместо того, чтобы расстрелять бегущих ко мне тварей с непроницаемыми женскими лицами, я сделал совершенно другое.

«M202A1 FLASH» умеет выпускать четыре ракеты по одной, а может все разом. Я отбросил неисправное оружие, заклинившее в самый неподходящий момент, схватил второй огнемет – и выпустил все четыре ракеты в матку. Не был я уверен, что одной или двух хватит на эту тварь – с учетом, что отрубленные Виктором ноги уже почти отросли заново, регенерация у нее была бешеная. Да и не было у меня времени проверять, сколько ракет потребуется, чтобы сжечь эту пакость наверняка. Потому я все четыре разом и всадил в этот мегамозг на ножках.

Полыхнуло знатно. В мгновение ока матка превратилась в огненный шар, и ее последний вопль потонул во всепожирающем пламени…

Но кумо его услышали – и, не добежав до меня считаных метров, остановились. После чего все разом повернулись на сто восемьдесят, хором заголосили так, что я чуть не оглох, побросали оружие и бросились к живому костру. Зачем, интересно? Сбить такое пламя вряд ли удастся.

Но они неслись со всех ног не для того, чтобы пытаться потушить неистовый огонь…

Все три паукообразных монстра подбежали к горящей матке – и синхронно прижались к ней с трех сторон, поддерживая тело, готовое завалиться на бок.

Разумеется, огонь тут же перекинулся на них. Но кумо не отступили. Трещала плоть, пожираемая огнем, черный дым скрыл подробности добровольного аутодафе. Твари кричали – жалобно, женскими голосами, и я не выдержал. Рискуя сам превратиться в огненный шар, я шарахнул о пол заклинивший огнемет, после чего навел его на костер и нажал на спуск.

Любая импортная техника после того, как к ней применишь русский ударный метод починки, чинится в девяноста процентах случаев. Американский огнемет не стал исключением. Три ракеты вырвались из сопел, и сгорающих заживо тварей полностью залила адская жидкость, за несколько секунд превратившая их в черную дымящуюся массу.

Я отбросил в сторону пустой огнемет и криво усмехнулся. Впору поверить в то, что меня реально за каким-то хреном охраняет Мироздание. Удачей своей, что ли, начать торговать? Есть же всякие экстремальные шоу, где народ, рискуя жизнью, неплохо зарабатывает себе на жизнь. Я так думаю, вообще миллиардером заделаюсь, если еще и ставки начну делать сам на себя…

– Как это по-японски, сжечь себя вместе с умирающим господином…

Я повернулся на голос.

Виктор был совсем плох. По его лицу и рукам расползались темные пятна, глаза потухли, зрачки неестественно расширились, всю радужку закрыв чернотой.

– Яд?

– Да, – кивнул Савельев. – Матка в плечо хвостом ударила. Пока держусь, но это ненадолго.

Я до хруста сжал кулаки. Это всегда страшно, когда на твоих глазах умирает друг – а на земле не так много людей, которых я мог бы назвать своими друзьями. Хотя… Может, Виктор и не умирал. Возможно, то, что с ним происходило, было гораздо хуже смерти.

– Догадался? – невесело усмехнулся Японец. – Ты прав. Все гораздо хуже.

Он засучил правый рукав, и я увидел на его руке лезущие из кожи волоски. Жесткие, толстые, прямые.

– Странное ощущение, – хмыкнул Виктор. – Очень обострились слух и обоняние. Причем именно за счет этих волосков. Я словно руками слышу и нюхаю…

– Ты мутируешь, – медленно проговорил я.

– Ага, – просто сказал Савельев. – Скоро стану, как кумо, только в мужском варианте. Только этому не бывать.

– Что ты задумал?

Виктор кивнул на черную дымящуюся кучу – все, что осталось от мозго-паучихи и ее пристяжи.

– Матка была с мечом. С моим мечом.

Надо же, а я и не заметил. Наверное, потому, что кумо постоянно загораживали свою хозяйку.

– Понял, – кивнул я, бросаясь к обгоревшим трупам, которые огонь спек в единую, отвратительно воняющую массу.

Меч я нашел сразу – из-под дымящегося трупа матки торчала знакомая рукоять. Что удивительно, на ней даже оплетка не пострадала. Хотя – что говорить, такие вещи, как меч Виктора, имеют собственную силу, вполне способную противостоять чему угодно. Так, может, этот меч Савельева и вылечит?

Как говорится, надежда умирает последней, и она у меня появилась! Ведь из этого меча Японец извлек ками убитого средневекового воина и пересадил его мне, чем фактически спас жизнь. Вдруг сейчас то же самое и с Виктором получится?

Надо ли говорить, что, вытащив меч из-под трупа мутанта, я мчался обратно со всех ног? В том числе и потому, что Японцу, по ходу, становилось все хуже. Он уже на ногах плохо держался и был вынужден встать на колени, чтобы не упасть.

Я подбежал, протянул ему меч, но Савельев лишь покачал головой.

– Слушай меня внимательно и не перебивай, – проговорил он по-японски. – То, что ты сейчас должен будешь сделать, вызовет у тебя внутреннее неприятие. Но ты должен понять, что это единственный способ для меня не уйти навсегда в страну Токоё. Мой меч забирает ками тех, кого убивает. Однако это еще не все. Древние самураи знали больше нас о способе прямой передачи. Потому изобрели ритуал, после которого могли вернуться к жизни в новом теле, сохранив свой разум, навыки и воспоминания.

– Нет, – автоматически прошептал я на том же языке, сообразив, к чему клонит Виктор. Я хотел было продолжить, сказать, что всегда можно попробовать поискать иной выход, – но тут же осадил себя: в подобной ситуации любая сентиментальная хрень типа «нет, не надо, не делай этого» будет выглядеть тупо. Она в принципе всегда так выглядит, когда серьезный человек уже принял серьезное решение, а ты пытаешься его отговорить.

– Понимаю тебя, – кивнул Савельев – и скривился от боли. Я заметил, что жесткие волоски на его руке, неестественные что для человека, что для любого теплокровного животного, стали заметно длиннее. Наверняка сейчас в организме Виктора происходили и другие процессы, причиняющие ему невыносимые страдания.

– Понимаю, – негромко повторил он – слова давались ему все труднее. – Но и ты пойми меня: мне нужно вернуться к дочери. А пока что я попрошу тебя присмотреть за ней. Сделаешь?

– Да, – кивнул я, глотком загнав обратно в желудок нервный спазм, подступивший к горлу.

– И то, что надо сделать, – сделаешь?

Я молчал. То, о чем он просил, требовало сноровки, которой у меня не было.

– Сейчас я говорю не с тобой, Снайпер, – скрипнув зубами от боли, проговорил Виктор. – Сейчас я говорю с ками великого воина Идзумо Такэру, которое живет в тебе. Могу ли я рассчитывать на то, что все будет сделано правильно?

– Да, – сказал не я; было ощущение, что слово родилось внутри меня, в районе солнечного сплетения, и против моей воли вырвалось наружу.

– Хорошо, – проговорил Виктор. – Тогда – сталкер по прозвищу Снайпер, прими обратно в дар мой нож. Тебе он нужнее, чем мне. Но сначала…

С этими словами Японец со всей силы вонзил «Бритву» в свой левый бок, и, резко рванув рукоять вправо, вспорол себе живот, совершив древний обряд сэппуку – акт высшего проявления чести и достоинства японского самурая.

То, что было мной, все мое существо вздрогнуло от ужаса происходящего. Но тут меня словно затопила волна чужой воли, неотвратимой и невообразимо мощной, как та, что несколько лет назад обрушилась на берег Японии, уничтожив электростанцию «Фукусима-1».

Мое тело больше не подчинялось мне. Я лишь в качестве стороннего наблюдателя мог видеть, как мои руки занесли черный меч Виктора над его склоненной книзу головой – и ударили…

Ладони даже не почувствовали, как клинок прошел сквозь шею Японца. Зато ощутили, как, повинуясь все той же чужой воле, меч не пошел по инерции дальше вниз, а был вырван вверх на середине движения неимоверным усилием, от которого страшно заныли плечи, не привыкшие к такого рода ударам.

А потом я – уже я! – закрыл глаза.

Я знал о ритуале сэппуку.

И об обязанностях кайсяку – близкого друга самурая, принявшего решение совершить этот ритуал. Чтобы не допустить мучительной смерти боевого товарища, кайсяку был должен отрубить ему голову после того, как живот будет взрезан. Причем отрубить так, чтобы голова не отвалилась, а повисла книзу на куске кожи – касание отрубленной головой пола в средневековой Японии считалось позором. И я знал, что великий воин Идзумо Такэру сейчас справился с тем, что мне в силу отсутствия необходимого навыка было не под силу…

И тут я услышал шелест, словно ветер шевелил кучку опавшей листвы, играя ею на сухом асфальте. Я, сделав над собой усилие, открыл глаза, ожидая увидеть страшное…

Но увидел лишь, как нечто серое и бесформенное, уже совершенно не похожее на обезглавленный труп, осыпается вниз, становясь просто горстью пепла и ворохом смятой одежды, среди которой, зловеще сверкая кровавым отблеском, уже лежала моя «Бритва».

Ну да, конечно. Все было объяснимо.

Виктор подарил мне «Бритву», после чего уже не его нож получил способность резать бывшего хозяина, ставшего для него просто чужим человеком.

И не только резать…

Из чужих людей, рискнувших взять в руки мой нож, «Бритва» выпивала всю влагу, превращая их в мумии. «”Бритву” можно продать, – зазвучали у меня в голове слова давно уже покойного Копии. – Или подарить. Или, в крайнем случае, снять со случайно найденного тела, убитого не тобой. Тогда от нее новому хозяину будет одно сплошное уважение и подспорье. А вот отнять никак нельзя. Потому как отомстит».

Я подошел, наклонился, поднял нож, на клинке которого не было ни капли крови. Это нормально для «Бритвы», которая, словно вампир, пьет кровь тех, чьи жизни забирает. А может, не только кровь, но и ками, как черный меч древнего самурая, который я держал в другой руке.

Рукоять «Бритвы» привычно легла в мою руку – и я тут же чуть не выронил нож, получив в ладонь нечто, похожее на неслабый разряд тока. Больно, но не обидно. Понятно за что.

«Извини, – мысленно попросил я. – Так было надо».

И получил второй разряд, но несколько послабее.

Намек понятен. Впредь постараюсь никому не дарить свой нож. И дело не в разряде, пусть даже очень болезненном. Друзей нельзя предавать никогда, даже если это оправдано чрезвычайными обстоятельствами.

Потому что не существует на свете обстоятельств, из-за которых можно предать друга…

И из-за которых можно нарушить слово, данное другу.

Виктор перед смертью попросил позаботиться о его дочери. Так что у меня появилась еще одна причина выжить. Но прежде нужно было закончить начатое и уничтожить к чертям крысособачьим этот проклятый подземный город…

Цель, конечно, значимая, но для того, чтобы ее выполнить, требовалось как следует вооружиться, благо арсенал был рядом. Меч и нож, безусловно, предметы полезные, но в современном мире их явно недостаточно, чтобы решать серьезные боевые задачи.

Ножны черного меча я нашел довольно быстро, они валялись неподалеку от сгоревшей матки кумо. Я подошел, подцепил их устье кончиком меча – и они на удивление плавно наделись на клинок.

Признаться, я все еще был в шоке от произошедшего: все-таки смерть друга – это серьезное потрясение для бойца любого уровня подготовки. Потому действовал я совершенно нерационально. Бродил по полю недавнего боя, зачем-то искал ножны для меча, который мне как оружие на фиг не сдался. По-хорошему, следовало его бросить, упаковать «Бритву» обратно в руку и идти в арсенал…

Но я не мог вот так сразу уйти.

Куча мыслей и вопросов метались в голове, словно стая птиц в клетке. Надо ли похоронить то, что осталось от Виктора? Но как и куда хоронить серую пыль, когда вокруг сплошной камень? А меч? С собой его таскать точно не вариант, но и выбросить как-то нехорошо, все-таки оружие друга, в котором, если верить Савельеву, теперь заключено его ками. А если все-таки взять с собой, то, блин, как его крепить этим шнуром, намотанным на ножны?! У Виктора ловко получалось: пара секунд – и меч уже привязан к спине. У меня так точно никогда не выйдет. Может, рюкзак какой-то длинный для него найти или чехол с лямками для переноски?

Внезапно я почувствовал, что мои руки сходятся против моей воли! Я привык крепко удерживать любое оружие, а сейчас ничего не мог поделать – «Бритва» и черный меч Виктора притягивались друг к другу, словно два мощных магнита!

Причем с мечом творилось нечто странное…

Он словно плыл в мареве, образовавшемся вокруг него. Стремительно терял форму, превращаясь в нечто похожее на длинную кляксу, размытую в пространстве. И сейчас эта черная, вязкая полужидкость, изогнувшись, тянулась к моему ножу, от которого исходило яркое, кровавое, грозное сияние цвета назревшего Выброса, который вот-вот пронесется над Зоной…

Происходившее выглядело довольно жутко. Я попытался разжать пальцы, бросить предметы, которые начали вести себя пугающе странно.

Но не тут-то было!

Мои руки меня не слушались. Сквозь мое тело проносились и трещали молнии, которые я прекрасно слышал и от которых мои мышцы дергались, будто в конвульсиях. То ледяные, то огненные волны прокатывались по моим рукам, и казалось мне, что два смертоносных предмета сейчас будто знакомятся, обмениваясь потусторонними энергиями, и я в этом процессе участвую в качестве куска провода между двумя не принадлежавшими этому миру субстанциями, по которому пустили электрический ток, не спрашивая его согласия. Ну конечно, кто в своем уме будет разговаривать с проводом? Его просто используют, вот и все.

А потом я увидел, как черная полужидкость, некогда бывшая мечом Виктора, перетекает в «Бритву», точно в сосуд, – и тут ж почувствовал, как увеличивается вес моего ножа. При этом его размеры оставались прежними, лишь цвет сияния менялся. Он становился темнее, постепенно становясь похожим на свет космической черной дыры, которая втягивает в себя все – космическую пыль, метеориты, кометы, пространство, время… Разумеется, я никогда не видел черной дыры, но представлял себе ее именно такой – равнодушной убийцей, в которой не было, да и не могло быть ничего светлого…

Наконец это прекратилось. Мои руки, дрожавшие от напряжения, упали вниз. Причем в левой больше не было ничего. Зато в правой по ощущениям находился не нож, а как минимум топор.

Я опустил взгляд.

Это была та же самая «Бритва».

По форме…

И только.

Сейчас я словно держал в руке боевой нож, откованный из обжигающе-студеного космического мрака. Его даже держать было больно, жуткий холод жег кожу. А еще его абсолютная, непроницаемая чернота притягивала взгляд. Хотелось смотреть и смотреть на «Бритву», причем на самый кончик клинка. Я поймал себя на том, что непроизвольно моя рука поднимается вверх, и при этом острие ножа направлено мне в глаз.

– Твою ж Зону… – выдохнул я, с усилием отводя взгляд от моего ножа, который теперь казался чужим настолько, что мне остро захотелось его выбросить.

Однако мое желание не совпадало с желанием «Бритвы». Ее привычки никуда не делись. Я аж невольно застонал, почувствовав, как ледяная рукоять пробивает кожу ладони и начинает втягиваться в мою руку. Если раньше было похоже, что в твою верхнюю конечность, раздвигая мясо и кости, влезает кусок металла, то сейчас к этому незабываемому ощущению прибавился адский холод, к которому, как я понимаю, мне теперь предстояло привыкать.

– Т-т-твою ж Зону, – повторил я, чувствуя, что замерзает не только кисть и предплечье, но и плечо, и шея… Холод распространялся выше, еще немного и, того и гляди, в ледяную статую превращусь…

Но до этого не дошло. Видимо, поняв, что ходячие ножны того и гляди дуба дадут от эдакой быстрой заморозки, «Бритва» перестала распространять свои ледяные эманации на мою тушку и, проникнув в предплечье полностью, морозить его прекратила. Правда, легче она после этого не стала – собственный вес ножа плюс тяжесть меча, интегрировавшегося в мой нож, никуда не делись.

Я посмотрел, как стремительно затягивается на моей ладони бескровная рана, оставшаяся после проникновения «Бритвы», сжал руку в кулак, разжал…

Нормально, на функционал конечности новая ипостась моего ножа отрицательно не повлияла. Ладно. То, что рука стала весить вдвое против обычного, – перетерплю, а потом, глядишь, и привыкну. Деваться-то некуда. Теперь, помимо ками древнего японского воина, мне придется таскать в себе ками Виктора Савельева, а также его меч, который за многие века перемочил кучу народа. Сюрреализм какой-то. Если начать все это вдумчиво осознавать, то реально можно свихнуться. Поэтому ну его на фиг. Меньше думаешь – лучше спишь.

* * *

Хоронить Савельева не пришлось – пока я переживал по поводу его смерти, принудительная вентиляция разогнала почти всю мелкую пыль, оставшуюся от тела. Мне осталось лишь постоять немного над местом гибели Виктора, отмеченном кучкой смятой черной одежды, мысленно попрощаться с ним – и направиться в арсенал. Переживания переживаниями, но, думаю, сюда скоро нагрянет местная полиция (или что тут у них вместо нее?), понявшая, что паучье стадо не очень хорошо справилось с проблемой. Точнее – ровно наполовину.

Исходя из этого, долго задерживаться в арсенале не стоило. А хотелось, так как выбор оружия тут был внушительный. Но я уже успел прикинуть, что именно мне нужно, потому искал именно это.

И нашел довольно быстро.

Я уже успел оценить, что обычные автоматы с пистолетным патроном местным мутантам практически по барабану. Кстати, тема общая с Чернобыльской Зоной, где рулят пулеметы, старые автоматы АК калибра 7,62 и охотничьи ружья с их колоссальной убойной силой. Однако таскать с собой по коридорам подземелья тяжелый и громоздкий пулемет – так себе занятие: устанешь быстро. Автоматов Калашникова в этом арсенале просто не было. Зато я приметил интересную штуку, которая вполне подходила для разборок с местными экстремально живучими мутантами.

Это было охотничье помповое ружье с коротким стволом и коробчатым двухрядным магазином на двадцать патронов, который был потолще однорядного, но при этом значительно короче для такой емкости. Вкупе с тактической пистолетной рукоятью, снабженной системой гашения отдачи, ружье производило впечатление мощного агрегата, предназначенного именно для борьбы со всякими тварями в подземельях и узких коридорах.

Конечно, вес охотничьего боеприпаса серьезно проигрывает легким автоматным патронам, которых по этой причине можно взять с собой побольше. Но, с другой стороны, если современный промежуточный патрон разработан не столько для убийства, сколько для выведения из строя противника, то охотничья экспансивная пуля – это именно орудие летального предназначения, оставляющее в биологической цели широченный раневой канал, в подавляющем большинстве случаев несовместимый с жизнью. И там, где автоматные пули будут безуспешно ковырять бронежилет противника, охотничье ружье на короткой дистанции если не пробьет, то вомнет броник в тушку врага, ломая ребра и разрывая внутренние органы. И с толстенным кожистым либо хитиновым панцирем мутанта тоже справится, проверено не раз в различных Зонах Розы Миров.

Помимо этого ружья я больше ничего не взял, кроме двух запасных магазинов к нему, снаряженных экспансивными пулями. Кто таскал на себе сотню охотничьих патронов двенадцатого калибра, поймет, о чем я. Вместе с ружьем вес, мягко говоря, не детский. Но жить захочешь – и такое попрешь за милую душу.

Магазины я разместил в специальных кобурах на тактическом поясе, найденном тут же. Броник брать не стал – в моем костюме, который приехал со мной еще из Чернобыльской Зоны, имелись встроенные бронепластины. Не особо толстые, однако пистолетную пулю удержат – и на том спасибо. С учетом, что местные предпочитают компактные автоматы именно под пистолетный патрон, надеюсь, этого хватит. Можно было, конечно, взять годный бронежилет, который и винтовочную пулю «припаркует», их тут было навалом, но, с учетом веса патронов, тащить на себе дополнительные десять кило – то еще удовольствие. Двигаться будешь, точно беременная черепаха, а мне сейчас крайне важна мобильность.

Экипировавшись таким образом, я сверился с планшетом, у которого заряда оставалось всего пятнадцать процентов. По ходу, скоро придется идти по памяти. Хотя, судя по карте, красный сектор был уже не слишком далеко – пройти производственную зону, а дальше и до загадочных Троих недалеко.

Покидая арсенал, я еще один огнемет с собой прихватил, правда, использовал его сразу же, как вышел за ворота. Все четыре ракеты выпустил в то место, где лежала одежда Савельева с оставшимися в ней частичками его праха. Огненное погребение, на мой взгляд, вещь оптимальная. И гнить нечему, и никакая ученая паскуда не возьмет твой биоматериал, чтобы ставить на нем свои опыты.

Отбросив опустевший пусковой блок, я взял ружье на изготовку и пошел туда, куда указывала карта. Вот только использовать оружие было не на ком – подземные коридоры были по-прежнему пусты.

Я шел и думал. Зачем я иду? Куда? Виктор погиб – ради чего? Японская мафия послала меня узнать, почему накрылся медным тазом их бизнес. Послала, наняв за сто миллионов иен (до сих пор не знаю, сколько это в пересчете на знакомые мне деньги). Офигеть мотивация – с учетом, что деньги мне вообще по барабану. Ладно, я должен был помочь Савельеву. Но Савельева больше нет. Так зачем мне вот это все? Ради моего Предназначения, которое то ли правда есть, то ли я его себе выдумал, чтобы оправдать свою маниакальную тягу к убийству?

Но тут внезапно мою правую руку пронзила нешуточная боль, словно внутри нее зародилась молния, которая шибанула вверх, пронзила локоть и плечо и ударила прямо в мозг так, что у меня в глазах потемнело. И в этой темноте ярко засияли беззвучные слова, словно вырезанные во мраке лучом цвета чистого неба.

«Ты – воин. У каждого воина есть цель, даже если он и не подозревает о ней. И есть путь, ведущий к этой цели. Даже если ты не знаешь, зачем идешь, даже если сомневаешься и ненавидишь и цель, и путь – ты все равно должен идти. Потому что у тебя просто нет иной дороги. Сверни с нее – и ты никто, пыль, мусор на обочине, который ветры Мироздания немедленно сметут во мрак забвения. И что бы ты ни думал, что бы ни говорил, глубоко внутри себя ты все равно знаешь, что поступаешь правильно».

И хотя я не слышал голоса в своей голове и не видел глазами этих слов, они все равно звучали внутри меня на каком-то недоступном, но вполне понятном мне уровне восприятия.

– Спасибо, Японец, утешил, – пробормотал я сквозь зубы. – Получается, что теперь я буду по жизни слышать твои восточно-философские поучения, пока не пересажу твое ками в чью-нибудь тушку. Правда, у меня нет ни малейшего понятия, как это сделать: подозреваю, что любое подходящее тело будет серьезно сопротивляться, когда узнает, какого зануду я собираюсь в него подселить.

Впрочем, если честно, после целебного удара молнией по мозгам мне стало немного легче. Понимаю теперь, почему в психиатрии так популярна электросудорожная терапия. Человеческий мозг – орган нестабильный, порой склонный к меланхолии, самобичеванию и мыслям о том, как бы так потихоньку слиться из этой жизни по причине, что все достало. И вот тогда истеричному органу вполне может помочь хороший удар по извилинам. Трендюли – вообще отличное средство от грустных мыслей о бренности бытия: как отхватишь, сразу жить хочется – хотя бы для того, чтобы отплатить за лечение той же монетой.

Да и, откровенно говоря, зашкаливающий сволочизм местных «докторов» бесил изрядно. Подавляющему большинству людей на этой планете и так несладко живется, а тут еще какие-то твари ставят их страдания на поток – типа, ради науки. Никакая наука не стоит того, чтобы так издеваться над несчастными! И этому однозначно должен быть положен конец. А уж когда я увидел, что собой представляет «производственная зона», у меня вообще башню снесло – и куда только делись мысли на тему «зачем мне это все». Сразу стало понятно зачем. Хотя бы затем, что такое нельзя оставлять безнаказанным.

Коридор повернул налево, и я оказался на смотровой площадке, с которой вниз вела лестница. А внизу раскинулись производственные площади, другое название и не придумаешь. Только производили тут не технику, а живые организмы.

Здесь все было механизировано: Япония как-никак, у них это модно. Зрение у меня острое, потому я смог разглядеть, как на нескольких устройствах типа 3D-принтеров печатаются конечности. С когтями, напоминающими кривые кинжалы, с перепонками, отчего они смахивали на ласты, с двумя мощными пальцами, похожими на клещи… Готовые конечности выпадали из принтера на конвейер и ехали, видимо, в отдел сборки, где на операционных столах множество механических манипуляторов собирали очередного монстра. Нетрудно было догадаться: те хвостатые твари, напавшие на нас с Виктором, были именно отсюда – на ближайших ко мне столах как раз собирали пару таких.

Сборка была делом грязным. Во время подгонки конечностей на пол падали отрезанные ошметки мяса, лилась зеленоватая кровь. Все эти отходы производства шустро подбирали роботы-уборщики, похожие на большие ведра на колесиках. Стоило куску плоти шлепнуться на пол, как к нему устремлялось умненькое ведро, тут же всасывающее в себя мясо, а потом выдвижной щеткой полирующее место падения.

Немногим дальше рядами стояли двухметровые автоклавы – по ходу, в них биологические сборные конструкции дозревали до живого, боеспособного состояния… А на одном из столов, наоборот, хвостатого разбирали на запчасти. Причем раненого и еще живого. Похоже, это я ему снес треть башки, но не убил – живучие они, заразы! И сейчас далеко не мертвого рептилоида равнодушные манипуляторы кромсали на части. Оторвали конечности и, вспоров брюхо, принялись копаться во внутренностях – по ходу, определяли, что сгодится, что нет. Рептилоид, вначале верещавший от адской боли, теперь лишь почти по-человечески стонал. И мне, блин, реально было его жалко! Никакая тварь на свете не заслужила такой смерти…

Хороший гладкоствол вполне способен прицельно лупить на сто метров, а до рептилоида было около семидесяти. Я вскинул ружье и двумя выстрелами завершил начатое, превратив голову твари в кровавую кашу. Так-то лучше, чем умирать в мучениях. Кстати, надо отметить – ружье показало себя очень неплохо в плане точности и скорострельности. И в ладонь било умеренно благодаря пистолетной рукояти с системой гашения отдачи. Короче, неплохой трофей я нарыл в подземном арсенале, ничего не скажешь.

Но как только я опустил свой навороченный огнестрел, над моей головой из невидимых динамиков разнесся равнодушный механический голос, вещавший по-японски:

– Отчет: наблюдение завершено. Боевая эффективность модели «Снайпер» составляет двадцать шесть процентов вместо пятидесяти трех, предполагаемых программой «Бусидо». Модель признана нерентабельной и подлежит утилизации.

До меня не сразу дошло, что речь идет обо мне. Но через пару секунд – вдруг как дошло! Так вот почему коридоры, по которым я шел, были пустыми, а нападения вражьей силы – дозированными, напоминающими квесты компьютерной игры! Нас с Виктором могли уничтожить в любой момент, но не делали этого, наблюдая и анализируя наш боевой потенциал. И сейчас получается, что, по их мнению, боевой потенциал у меня ниже плинтуса. Интересно, на чем основывался их вывод?

Впрочем, особо раздумывать было некогда.

Над промзоной раздалось жужжание, и я увидел, как в мою сторону из глубины помещения вылетает стая… гигантских насекомых?

Уже через мгновение я разглядел, что за твари летят в мою сторону. Нет, это были не насекомые, а те самые рептилоиды, только размерами чуток поменьше наземных, с крыльями, напоминающими стрекозиные, и с автоматами в лапах. Они двигались цепью, видимо, чтобы не мешать друг другу в полете, и на первый взгляд их было штук двенадцать. Неплохая замена боевым дронам, которые не только денег стоят, но и требуют оператора управления. Тут же тварина получила задание – и полетела себе без всякого оператора. Сдохла – ничего страшного, все равно себестоимость копеечная, а если удастся подобрать труп или раненого – вообще зашибись: пойдет на запчасти для новых биодронов.

За моей спиной раздался удар металлом о металл.

Я обернулся.

Путь к отступлению был отрезан – от коридора меня теперь отделяла толстая стальная решетка. Ясно, чего ж тут неясного. Теперь я был полностью на открытом месте, ловить нечего. Еще секунда – и летающие твари покрошат меня в винегрет из своих легких короткостволов, напоминающих израильские «Узи».

К счастью, из такого оружия в полете стрелять не особо удобно. Они, конечно, начали это делать, пули засвистели у меня над головой. Но даже у «Узи» есть отдача, потому биодронов начало слегка мотать в воздухе, отчего разброс их стрельбы увеличился изрядно.

А мне было проще – как-никак, позиция стационарная, хоть и открытая со всех сторон. Тем не менее я упал на живот, усложняя жизнь летающим стрекозам в плане прицеливания, и из положения лежа с ходу снял троих. Причем один, получив пулю в брюхо, рухнул прямо на свободный операционный стол, где автоматические стальные зажимы тут же зафиксировали тело, а манипуляторы немедленно принялись дербанить живое тело на куски.

Но тут уже я не стал жалеть подстреленного. Если кто-то только что пытался убить меня и при этом попал в беду, это исключительно его проблемы. Тут, кстати, впору удивиться самому себе: почему первый рептилоид, пытавшийся меня грохнуть, по прошествии часа с хвостиком удостоился милосердной пули, а этот – нет? Не знаю. Может, потому что в горячке боя абсолютно не западло добить подстреленного противника, целящегося в тебя. А когда бой окончен, он вроде уже не противник, а просто раненый, которому следует помогать. Если же помочь не можешь, то хотя бы обеспечь, чтобы он не мучился. Такая вот противоречивая философия войны, сформировавшаяся в моей голове вследствие наличия в ней моего осточертевшего морального кодекса, м-да…

У меня это нормально – философствовать, когда вокруг свистят пули, визжат рикошеты, а в голове, помимо мудрых мыслей, рефлекторно тикает счетчик патронов в магазине.

Поняв, что их отстреливают, словно в тире, биодроны сменили тактику и принялись выписывать в воздухе замысловатые кренделя, одновременно пытаясь поливать меня из автоматов. И небезуспешно: одна пуля обожгла щеку, другая дернула за рукав – в горячке боя хрен поймешь, то ли меня ранили, то ли одежду. Но если рука работает, значит, нужно стрелять, пока есть патроны в магазинах.

А они – были. В отличие от летающих паскуд я стрелял прицельно и успел сбить еще четверых до того, как увидел, что из глубины огромного зала ко мне приближается новая цепь воинственных летунов, а за ней – еще одна…

Дальше оставаться на месте было неразумно. Я перекатился по направлению к лестнице, прекрасно понимая, что, когда начну спускаться, стану прекрасной мишенью для биодронов. Но вариантов не было, как, в общем-то, и шансов спуститься живым. Так, один из тысячи, и то довольно призрачный – не настолько же дебилами сконструировали создатели своих летунов, чтоб они не догадались подлететь к лестнице и расстрелять из нескольких стволов беззащитную мишень?

Тем не менее я уже бежал по этой лестнице, мысленно отсчитывая последние секунды своей жизни, как вдруг внизу раздался звук мощного удара. Я опустил взгляд и увидел, что два робота-уборщика со всей дури ударились друг о друга.

А потом мощная вспышка резанула по глазам. Ступеньки ушли из-под ног, и я понял, что лечу вниз, прямо в клубы черного дыма, который обычно появляется практически сразу после того, как рванет что-то действительно мощное. Потом был еще один удар (похоже, моей головой о согнутые взрывом перила) – и беспросветная темнота. Гораздо чернее дыма, порожденного взрывом от столкновения двух бестолковых роботов.

* * *

– Он жив?

В женском голосе слышались нотки беспокойства.

– А что ему сделается? – отозвался мужской голос. – Посмотри на рентгеновские снимки. Никогда такого не видел. У него шейные позвонки усилены какими-то отростками, похожими на педипальпы паукообразных. При ударе, от которого любой нормальный человек сломал бы себе шею, эти педипальпы выполнили роль амортизатора. Так что у твоего пациента только шишка на затылке и временная потеря сознания. Кстати, он вроде бы приходит в себя.

Голоса говорили на японском, и это сразу вернуло меня в реальность. Все вспомнилось, не пришлось встряхнутые мозги напрягать – а судя по тому, как болела голова, это было оно самое, сотрясение. Легкое, так как блевать не тянуло, но тем не менее. И если над моей тушкой кто-то ведет беседы о моем самочувствии, видимо, все не так уж и плохо.

Я открыл глаза, с усилием сфокусировал зрение – и слегка офигел от увиденного.

– Ты?

– Я, – пожал плечами Чжанцин. – А кого ты ожидал увидеть?

– Кого угодно, только не тебя, – отозвался я. – И какие у тебя планы на этот раз? Снова чайком напоишь и сдашь местным садистам?

– Кажется, программа «Бусидо» права, модель и правда неэффективная, – вздохнул китаец.

– Если б ты так ударился головой, сомневаюсь, что ты был бы эффективнее, – раздался женский голос справа.

Я с трудом повернул голову.

Рядом с койкой, на которой я лежал, стояла молодая женщина в белом халате и шприцем вводила жидкость в капельницу, которая тянулась к моей руке.

– Сейчас голова перестанет болеть, – сказала женщина.

– Познакомьтесь, это Галина, ваш лечащий врач, – сказал китаец.

– Галина?

Мне показалось, что я ослышался – с виду врач выглядела как азиатка, скорее китайского происхождения, судя по более округлому контуру лица, чем у японцев или корейцев. Я было удивился, откуда у меня такие познания, но потом вспомнил, сколько азиатских ками прижилось в моем теле благодаря мечу Савельева, и теперь удивлялся лишь тому, что я жив, а не валяюсь дохлым под лестницей, искореженной странным взрывом.

– Галина, – кивнул китаец. – Моя дочь, которую я назвал в честь Галины Дубеевой, героически погибшей в битве с японскими захватчиками.

Про эту девушку я знал – вероятно, из тех же источников. Галина Дубеева была военной переводчицей во время Советско-японской войны 1945 года. Дочь двух народов, у которой отец был китайцем, а мать – русской, подло убили японские милитаристы, когда она в одиночку пошла на переговоры с белым флагом в руках. Ей было всего семнадцать лет. Китайцы до сих пор с благодарностью помнят о ее подвиге. В городе Суйфэньхэ ей установлен памятник и открыт мемориальный музей ее имени.

– Ничего не понимаю, – сказал я. – Сначала ты предал нас с Виктором, сдал в руки палачей, теперь зачем-то спас меня. И вдобавок выясняется, что дочь ты назвал в честь героини, погибшей в войне с японцами. Какой-то не совсем ты правильный предатель получаешься.

Китаец усмехнулся.

– Неужели ты правда думал, что вам позволили бы шататься по Новому Пинфану, убивать охранников, проникать на секретные объекты? Тут, в городе под землей, десятки тысяч видеокамер, специальные программы контролируют каждый шаг каждого работника. Весь ваш путь, начиная с первого шага по Зоне Фукусимы, был просто испытанием двух биологических моделей, показавших неплохие результаты на Большой земле. Как бы ни восхвалял ваши достижения кумитё клана Ямагути-гуми, Трое никогда не верят словам – им во всем нужно убедиться лично. Особенно перед тем, как запускать модели в серию.

Галина не обманула – головная боль и правда отпустила довольно быстро, и я вновь обрел способность соображать.

– То есть, если я правильно понял, с нас собирались лепить воинов?

– Почему же «с вас»? – пожал плечами китаец. – Из вас. У живого донора берется биоматериал, он интегрируется в матрицу, из которой в автоклаве выращивается точная копия донора. Эту методику изобрел какой-то профессор из института, расположенного неподалеку от украинской Зоны отчуждения…

– Захаров, – сказал я.

– Что? – не понял китаец – вероятно, русская фамилия не прогрузилась с ходу в его мозг.

– Фамилия того профессора – Захаров, – повторил я. – И как работает эта методика, я видел вживую.

– Что ж, тогда придется меньше объяснять, – пожал плечами Чжанцин. – Но у тебя наверняка все еще остались вопросы.

– Еще бы, – хмыкнул я.

– Ладно, постараюсь рассказать вкратце, что к чему, – кивнул китаец. – Я не врал, когда говорил про Организацию. Нас немного, но мы боремся, как можем. Хотя порой нам кажется, что безуспешно – враг слишком силен… Здесь, под землей, Трое уже много лет пытаются создать непобедимую армию, продолжая дело отряда «семьсот тридцать один». И в последние годы они добились серьезных успехов. Те мутанты, с которыми вы столкнулись, эффективны и, что немаловажно, дешевы в производстве. Подготовка одного солдата обходится правительству Японии в полмиллиона иен. Подготовка офицера Сухопутных сил самообороны – в десять раз больше. Летчик обойдется в двадцать раз дороже офицера. Мутант же сразу выходит из автоклава со встроенной в него программой. Его не нужно учить, он не болеет, питается травой, листьями и трупами убитых. Он ничего не боится и беспрекословно выполняет приказы. Единственная проблема – их производство было слишком дорогим. Сейчас эта проблема практически решена. С изобретением академика Захарова стоимость создания мутантов стала стремиться к нулю – любая плоть растворяется в биомассу, из нее лепится матрица, из которой в свою очередь создается необходимая боевая единица.

Но те модели, что ты видел, имеют очень ограниченную программу. Они не способны принимать нестандартные решения, поэтому вы с вашим напарником относительно легко их убивали. И потому наши агенты ищут по всему миру не просто хороших солдат, но истинно великих воинов, биоматериал которых используется для трансформации матриц.

– Иными словами, великих воинов рвут на лоскуты для того, чтобы налепить их копий.

– Послушных копий, – поправил меня китаец. – И для того, чтобы сделать не просто копию с оригинала, но и внести в нее изменения, требуется не одна клетка, а значительный фрагмент живой ткани.

– Ясно, – отозвался я. – И на сколько таких копий хватает одного оригинала?

– Примерно на тысячу, – сказал Чжанцин. – Но ученые над этим работают. Думаю, скоро они научатся получать гораздо более впечатляющий результат с одного образца.

– Я в них верю, – криво ухмыльнулся я. – А кто ты в этой системе?

– Японцы всегда считали, что китайцы способны только носить тяжести, готовить еду и подметать улицы, – презрительно скривив губы, произнес Чжанцин. – В мои обязанности входит обслуживание парка роботов-уборщиков – пока еще не все его функции автоматизированы, к тому же эти кастрюли на колесиках порой сбоят. Например, сталкиваются на большой скорости, из-за чего у них взрываются литий-ионные аккумуляторы.

– Ага, – кивнул я. – Особенно часто это случается, если подложить рядом с аккумулятором немного пластиковой взрывчатки с детонатором.

– Мне кажется, что модель «Снайпер» все-таки достаточно эффективна, – улыбнулась Галина.

– Ну да, – пожал плечами китаец. – Мне пришлось вас сдать охране, чтобы заработать бонусов к своему социальному рейтингу: местные власти прежде всего ценят лояльность тех, кто на них работает. Я получил некоторые поблажки, в частности доступ к программам, которые раньше были для меня недоступны. Все равно вас бы поймали и заставили проходить испытания. Мне жаль, что твой друг погиб физически, но я рад, что тебе удалось сохранить его ками.

– Ты и об этом знаешь? – удивился я.

– Я знаю больше, чем ты можешь предположить, – отозвался Чжанцин. – А еще я знаю, что ты, пожалуй, наш единственный шанс остановить Троих прежде, чем они выведут на поверхность армию тварей, которую будет невозможно уничтожить.

– И кто эти Трое? – поинтересовался я.

– Не знаю, – покачал головой китаец. – Никто не знает. Весь немногочисленный персонал людей, работающих рядом с красной зоной, так называет тех, кто управляет Новым Пинфаном. Ходят слухи, что это врачи отряда «семьсот тридцать один», которые как-то сумели продлить себе жизнь. Отчасти я в это верю. Они и правда были гениями. Злыми, бесчеловечными, но невероятно талантливыми.

– Таких гениев надо зачищать чем раньше, тем лучше. Пока их таланты не проявились в полную силу.

– Согласен, – кивнул Чжанцин. – Но проникнуть в красную зону не так-то просто. Трое выстроили идеальную систему охраны, в которой не участвует ни один живой человек. Все автоматизировано.

Я откинулся на жесткую подушку.

– Итак, спас ты меня не случайно, так как наши цели совпадают. И ты наверняка знаешь, как проникнуть в красную зону.

– Знаю, – кивнул китаец. – И ты прав, ты здесь именно потому.

Я усмехнулся.

– Кстати, а тебя за столь удачный взрыв пылесосов еще не ищут?

– Ищут, – невозмутимо отозвался Чжанцин. – И, скорее всего, найдут. И меня, и Галину – она помогла мне вытащить тебя оттуда и спрятать. Так что времени у нас не так уж и много.

Я внимательно посмотрел на своего собеседника.

– То есть ты готов умереть и даже пожертвовать жизнью дочери ради того, чтобы уничтожить этот подземный город?

– Конечно, – кивнул китаец.

– Почему?

– Все просто. Мой отец был убит отрядом «семьсот тридцать один», по некоторым данным, погиб от ожогов: японские врачи выясняли, сколько процентов кожи нужно сжечь, чтобы человек умер. А мать погибла в Нанкинской резне, когда японцы вырезали около полумиллиона китайских мирных граждан. Она успела спрятать меня, грудного младенца, в подвале дома, завернув в пеленки клочок бумаги, где написала, как звали ее саму и моего отца и как они умерли. Последние слова в той записке были: «Японцы в городе, убивают всех, мертвых складывают штабелями на берегу реки. Бежать некуда, город окружен. Прости, сынок, и прощай». Дом сожгли, я выжил чудом – спасли чужие люди, которые разгребли завалы, услышав мой плач. С тех пор у меня в жизни была только одна цель, которой я, к сожалению, не достиг. Но я точно знаю, что ты – сможешь.

– Почему ты так уверен? – удивился я.

– Есть один старый закон, – отозвался Чжанцин. – Тот, кто считает себя неуязвимым, не смотрит под ноги – и потому часто спотыкается на крохотном камешке и летит в пропасть.

– Закон Фукусимы, – пробормотал я.

– Закон жизни, – поправил меня Чжанцин. – И мы используем его в наших общих целях.

– Мы?

– Я же говорил, мы – Организация. Нас немного, но мы, китайцы, умеем помнить. Даже через поколения.

– Что именно?

Чжанцин усмехнулся.

– Мы помним все, хоть это было не с нами, а с нашими предками: и как просвещенная Европа терзала нашу страну в Опиумных войнах, и как японская армия оккупировала Маньчжурию, и как отряд «семьсот тридцать один» использовал китайцев в качестве подопытных животных. Мы умеем помнить. А вот японцы – не умеют. Например, они забыли про Хиросиму, и сейчас американцы их лучшие друзья. А еще они забыли про то, что китайцы умеют помнить… Все окружение Троих автоматизировано, но только человек способен приготовить пищу, которую едят Трое. У повара, что уже несколько лет кормит Троих, высочайший социальный рейтинг, несмотря на то, что он японец китайского происхождения. Который тоже умеет помнить.

– Он член Организации?

– Да, – кивнул Чжанцин. – Он готовит специальную еду и лично несет ее в красную зону. У него допуск третьего уровня. Это значит, что он проходит первый барьер охраны и передает контейнер с пищей биороботу, после чего уходит.

– Почему его пускают за третий уровень?

– Все просто – на третьем уровне проверяют его и груз, – пожал плечами Чжанцин. – Лишняя проверка никогда не помешает: мало ли кто может принести контейнер? Да и, помимо третьего уровня, есть второй и первый.

– А что там? – поинтересовался я.

– Никто не знает, – покачал головой китаец. – Но, думаю, Воин тысячи лиц, что человек с твоими способностями сможет не только это узнать, но и, пройдя через эти уровни, добраться до Троих.

– Забавно, – усмехнулся я. – Допустим, я, изменив лицо, как-то прошел через третий уровень. Оружия у меня не будет. И как я без него пройду дальше?

– Не знаю, – покачал головой Чжанцин. – Но ты можешь прямо сейчас отказаться. Наши люди выведут тебя на поверхность, и ты просто уйдешь туда, откуда пришел.

Я призадумался.

Конечно, предложение было заманчивым, так как просто пойти и гарантированно, глупо и бессмысленно умереть не очень хотелось. Но тогда получится, что Савельев погиб зря. К тому же у меня с собой будет «Бритва», а это уже что-то. Правда, сейчас она стала совсем другой, и фиг его знает, как поведет себя в бою… Но это уже детали. Для меня не впервой сначала ввязываться в жутчайший геморрой, а потом по ходу дела пытаться понять, как из него выпутаться.

– Можно попробовать, – медленно проговорил я. – Только сил бы мне поднабраться. Поесть нормально и хотя бы часов двенадцать поспать. Я ж человек все-таки. Чувствую, там замес будет неслабый, а я уже забыл, когда нормально питался и полноценно высыпался…

– Не получится, – покачал головой Чжанцин. – Как я и говорил, полиция Нового Пинфана прямо сейчас роет носом асфальт – и скоро отыщет наше укрытие. Но сил ты поднаберешься, обещаю. Галина много лет занимается китайской народной медициной и умеет готовить не только усыпляющий чай, но и много других полезных препаратов.

* * *

Я шел по узкому коридору, толкая перед собой никелированную тележку с подогревом. На тележке стояла большая металлическая посудина с крем-супом – особым супом, который ели Трое. Повар сказал, что они едят лишь его и ничего больше.

У супа был необычный состав. Питьевая вода высочайшего качества, обогащенная кислородом, очищенная глюкоза и перемолотые в мельчайшее пюре человеческие мозги. Для приготовления этого блюда повару каждый день приносили несколько свежих отрубленных голов, и я присутствовал при этом – Чжанцин настоял. Так сказать, для понимания, с какими монстрами мне придется столкнуться.

И понимание пришло. Причем не столько от вида шести человеческих голов, только что отделенных от тел, – я много чего видел и похуже. Просто одну из них я узнал по фотографии, которую дал мне покойный профессор Такеши. Это была голова его жены, которую он так просил разыскать и спасти. Увы, мне не удалось выполнить вторую часть его просьбы. Но я очень постараюсь отомстить тем, кто приказал ее убить. Сделаю все возможное.

И тому была еще одна веская причина.

– Ты не пройдешь, – сказал повар. – Никто не проходил, хотя за семьдесят лет пытались многие. Раньше их головы с вынутыми мозгами вывешивали на центральной площади Нового Пинфана. Потом перестали. Зачем, когда Трое контролируют почти всех жителей города?

– Почти? – уточнил я.

– За особенно доверенными лицами следят меньше, чем за остальными, и мы научились изменять сигналы, которые идут от вживленных в нас устройств в аналитический центр. Но разговор сейчас не об этом. Я отдам все, чтобы ты прошел хотя бы первый уровень красной зоны. Если не пробовать вновь и вновь, Трое скоро будут править всем миром. А этого допустить нельзя.

И он правда отдал многое. На мой взгляд, даже больше, чем мог бы отдать любой другой человек.

Скопировать его лицо оказалось несложно – я уже неплохо набил на этом руку. Сложнее оказалось другое. Выяснилось, что, дабы миновать ворота первого уровня, нужно пройти через сканер сетчатки глаза и приложить руку к устройству распознавания рисунка папиллярных линий ладони.

И мы решили эту проблему. Надеюсь, что решили. Потому что иначе я через пару минут просто останусь лежать перед воротами, преградившими коридор, в виде куска обгорелого мяса: над двумя мощными стальными створками торчали два пулеметных ствола, меж которыми был виден еще один, пушечного калибра. Правда, для пушки он был слишком тонкостенным. А вот для танкового огнемета – в самый раз.

На мне был белый халат, белые штаны, белый поварской колпак, накрахмаленный до стоячего положения. Ни пятнышка, ни лишней складочки. Идеальный повар для персон, готовящихся править миром.

Забавно, но меня совершенно не волновала перспектива близкой смерти. Просто совсем недавно я отлично покушал – повар и правда был большой мастер, и могу с уверенностью сказать, что я отродясь не ел настолько вкусной курицы в кисло-сладком соусе с жареной лапшой и пельменями. Разумеется, все это были отдельные блюда, но я по-варварски свалил их в одну тарелку и оторвался так, что аж за ушами трещало. А еще действовали какие-то китайские отвары на травах, которыми меня напоил Чжанцин. Потому могу с уверенностью сказать, что еще ни разу в жизни я не шел на верную смерть с таким офигенным настроением.

Перед воротами я остановился и, как научил повар, отвесил стальным створкам глубокий поклон. Стволы пулеметов шевельнулись, и я прям всей своей тренированной шкурой почувствовал, как на мне скрестились линии выстрелов.

– Подойди, – прозвучал откуда-то с потолка механический голос. – Приложи глаз к сканеру.

Я подошел. И приложил. Только не свой, а тот, что все это время был зажат в моем кулаке.

Глаз повара, который Чжанцин извлек из глазницы старого друга по его настойчивой просьбе.

– Иначе он не пройдет, – сказал повар, кивнув в мою сторону. – Можно обмануть камеры, изменив лицо, но я сильно сомневаюсь, что Снайпер сможет скопировать рисунок радужной оболочки.

Он был прав. На все сто процентов. Я сымитировал, что сам смотрю в глазок, вмонтированный в стену возле ворот, приложив к нему чужое осклизлое глазное яблоко, после чего быстро сунул его под тканевую салфетку, которой была прикрыта посудина с крем-супом.

– Тест пройден. Теперь руку, – скомандовал голос.

Из стены выехала панель с углублением в виде ладони, куда я аккуратно опустил свою. Очень аккуратно, так, чтобы не сместилась кожа, снятая с руки повара. Я пытался настаивать, мол, попробую скопировать папиллярные линии. И я даже попробовал… Но у меня ни черта не вышло. Одно дело – послушное мясо на морде подправить, и совсем другое – мельчайший рисунок на коже.

Тогда Чжанцин скальпелем снял кожу с руки повара. Всю, начиная с запястья, как перчатку. Я пытался протестовать, мол, может, только с ладони…

– Отклеится, – покачал головой повар. – Рисковать нельзя. Снимай все.

Ощущение чужой кожи на руке было страшным. Я его никогда не забуду. Такая жертва не забывается. Какой же всепоглощающей должна быть ненависть этих людей, которые совершенно спокойно могли пойти на такое… И какой же неподъемной тяжестью ложился на мои плечи груз принятия этой жертвы. Ведь если я не сделаю все возможное и даже больше, значит, этот человек зря стал инвалидом…

– Не грусти, – улыбнулся он мне напоследок, подмигнув единственным глазом. – Нас уже ищут. И, думаю, найдут быстрее, чем ты доберешься до Троих. Но мы не дадимся им в руки. Ты же знаешь, Чжанцин умеет заваривать чаи, которые дарят долгий сон. В том числе и вечный.

Когда я уходил, Чжанцин как раз этим и занимался – засыпа́л в чайник какую-то желто-серую труху, пахнущую земляными грибами. Думаю, это и был тот самый чай, который дает гарантированную, вечную независимость от сильных мира сего…

– Тест пройден, – проговорил над моей головой механический голос. И следом в разные стороны бесшумно разъехались стальные створки ворот толщиной в полметра каждая, а я аккуратно толкнул свою тележку вперед…

Повар рассказал мне, что будет дальше. Согласно его инструкции, я вошел, сделал шаг вбок и три раза поклонился, с каждым разом все ниже. Так я, типа, отдавал дань уважения Троим – Старшему, Среднему и Младшему.

Ну и встречающему в придачу.

Это был рослый детина, для японца – аномально рослый, так как богатыри ростом с меня среди азиатов встречаются очень нечасто. Чжанцин назвал его биороботом. Похоже на то. Он словно весь состоял из мышц, которые не мог скрыть просторный белый халат, оттого пистолет-пулемет в поясной кобуре смотрелся на нем игрушечным.

Не отреагировав на мои поклоны, амбал подошел к тележке, сдернул с нее белую салфетку, приподнял крышку посудины – и задрал брови кверху.

– Это что?

Признаться, я думал, что глаз повара утонет в крем-супе. Ошибся…

– Глаз.

– Зачем?

Я пожал плечами.

– Для разнообразия. Типа вишенки на торте.

Амбал скривился, потом, откинув полу халата, завел руку за спину – и достал оттуда нож, похожий на небольшой меч.

– Ты что, с поверхности только что свалился? Перечитай инструкцию. Трое ненавидят сюрпризы.

– Хотел как лучше, – негромко сказал я, оглядываясь вокруг и оценивая обстановку.

Ага. Четыре автоматических пулемета под потолком. Над ними – видеокамеры, фиксирующие каждое движение. И прямо над головой – раструб. Думаю, того же предназначения, что и над воротами. Пойди что не так – пулеметы начнут крошить в кровавый винегрет все, что шевелится в этом помещении, а огнемет щедро приправит все это жидким пламенем.

Правда, было одно но, которое, возможно, могло бы меня выручить, если что-то пойдет не так.

Существенное но.

Один из моих навыков, которым я так давно не пользовался…

Амбал прищурился, намереваясь одним движением подцепить глаз повара на кончик ножа и выкинуть из посудины, как я бросился к нему с воплем:

– Нет! Не надо!! Остановитесь!!!

Амбал от такого поворота слегка прифигел. Застыл на месте, перевел на меня недоуменный взгляд, пытаясь сообразить – может, будет правильнее не в мертвый глаз ножом тыкать, а в живой? Похоже, этот повар от жизни под землей умом тронулся. Психушки в Новом Пинфане нет, так что придется лечить заболевшего быстро и радикально.

Все это было написано на застывшем лице амбала. Да. Именно – на застывшем! Потому что сейчас я, сделав неимоверное волевое усилие, очень ярко, образно, в красках представил свой тотем – образ мантикоры. Жуткого чудовища, некогда убитого моим учеником.

Это было нечто вроде зажигания, запускающего процесс ускорения моего личного времени, в результате которого для меня замедлялось время вокруг. И чем ярче я представлял эту кошмарную тварь, тем сильнее я ускорялся.

А сейчас я представил ее особенно ярко – возможно, благодаря энергетическому отвару, которым напоил меня Чжанцин.

И время замедлилось!

Я же стал быстрее.

Намного быстрее этого медленного, тягучего времени, которое вот-вот, того и гляди, вообще остановится…

Но я так или иначе постарался сделать все на максимальной скорости, поскольку режим ускорения личного времени жрет внутреннюю энергию со страшной силой. Немного промедлишь – и никакие стимулирующие отвары Чжанцина не помогут. Рухнешь мешком на пол, и даже ползти сил не останется.

Но я умею быть быстрым, когда надо.

Жизнь научила.

И Зона.

Там медлительные долго не живут.

Я сделал шаг вперед и резко нанес один удар. Единственный… Но очень эффективный.

Мастера боевых искусств порой много говорят о таинственных точках, воздействие на которые парализует человека. Я в эти рассказы как-то не очень верю. Под дых заехать, чтоб противник согнулся и замер, ловя ртом воздух, – это, наверно, не оно. Или, например, в шею ударить согнутым средним пальцем, ниже кадыка, но чуть выше линии ключиц. Тогда он за горло схватится и будет стоять неподвижно, напряженно слушая себя и осторожно пытаясь втянуть в легкие немного воздуха через смятую трахею. Парализация это? Не знаю. Вряд ли.

Но сейчас меня эффект от этого удара устроил вполне, хотя я не очень надеялся, что получится. Биоробот все-таки, хрен знает, как у него там все внутри устроено.

Но оказалось, что удар в горло на биоробота действует так же, как и на обычного человека.

Амбал замер, его руки очень медленно начали подниматься вверх. И я знал, что будет дальше, в реальном времени. Примерно несколько секунд он будет торчать столбом, потом может рухнет на колени. Но – потом. После того, как я использую эти секунды по максимуму.

И я их использовал.

Поднатужившись, я развернул тяжелую тушу амбала на сто восемьдесят градусов и, внимательно вглядевшись в его лицо, подправил свое, мысленно размягчив на нем мясо и лицевые кости. Скулы пошире, нос более приплюснутый, старый шрам на челюсти. Волосы – пофиг, я просто наши колпаки поменял. На него поварской напялил, на себя – его обычный, такие врачи носят. А халаты у нас белые, одинаковые. Ну, погнали, а то уже ноги дрожат от напряжения, того и гляди силы кончатся…

Я схватил тележку, объехал уже успевшего взяться за ударенное горло амбала и, сделав три шага вперед, отпустил время…

До коридора, из которого вышел биоробот, было еще десять шагов, которые мне необходимо пройти под прицелом пулеметов. И если программе, ими управляющей, что-то не понравится, до коридора я, конечно, не дойду.

И ей что-то не понравилось.

Конечно, все, что я проделал, было грубым экспромтом. Авантюрой, процентов на девяносто девять обреченной на провал: ну не может же японская техника быть тупее меня, придумавшего довольно неважный план за несколько секунд?

Ну а что мне было делать? Отдать амбалу тележку, развернуться и уйти? Или попытаться прорваться мимо него под прицелом пулеметов? Да даже если б я проскочил, вряд ли ушел бы далеко: или биоробот меня б расстрелял в спину, или какие-нибудь смертоносные устройства в коридоре сработали.

Я и выбрал второе – в меру своих способностей. И сейчас слышал, как одновременно зажужжали скрытые электромоторы пулеметов, корректируя прицел. Значит, ничего у меня не получилось. Ну и нормально. С четырех стволов почти в упор – легкая смерть, до мозга даже сигнал не дойдет, что с остальной тушкой что-то не так. То есть в гости к бывшей Сестре отправлюсь безболезненно.

Но туда отправился не я.

Четыре очереди слились в одну, и почти сразу мне в затылок дохнуло жаром. Я обернулся через плечо, не сбавляя хода, и увидел, как с потолка на амбала, валяющегося на полу, хлещет огненная струя. Да уже не на амбала, а на кусок черной горелой плоти, с каждым мгновением становящийся все более бесформенным…

Да уж, если честно, не ожидал. Что там увидели видеокамеры? Смазанное движение, где хрен пойми что происходит, а потом сотрудник уходит, а пришлый повар, человек низшей касты, одной рукой держится за горло, а второй тянется к оружию?

Возможно, все так и было. Или не так. Впрочем, какая разница? Главное, что я прошел второй уровень охраны и сейчас направляюсь к первому. Последнему. Где, скорее всего, будет какой-то мегалютый песец, по сравнению с которым пулеметы-огнеметы покажутся детскими игрушками…

Такой вывод напрашивался сам собой, так как стены коридора, по которому я шел, были украшены лицами.

Лицами мертвых…

Не масками, не кожей, срезанной с черепов. Похоже, просто лицевую половину черепа отреза́ли тонкой ленточной пилой, вычищали заднюю внутреннюю часть, бальзамировали переднюю, в глазницы вставляли цветные камни – и определяли этот кошмар на стену коридора.

Лиц здесь было много. Сотни. Искусные мастера-таксидермисты придавали им навеки застывшее выражение – горе, радость, задумчивость, нерешительность… Отдельный вид искусства, за который «творцов» хотелось зачистить больше, чем кого-либо до этого.

Особенно жутко выглядели морды мутантов – оскаленные в ярости, искаженные ужасом или же преданными мертвыми глазами смотревшие на проходящих мимо в немом обожании… Невольно я даже ускорил шаг, стремясь побыстрее миновать эту дорогу кошмаров.

И она закончилась – большим залом, в центре которого стояло странное сооружение.

Это были три поставленных вертикально стеклянных гроба, которые в Чернобыльской Зоне сталкеры называют автоклавами. В них, погруженные в жидкость, лежали три тела с очевидными признаками старения – морщины, аномальная худоба, отвисшая кожа…

Тела были опутаны кучей проводов, и множество приборов разного размера и совершенно непонятного назначения были расставлены вокруг автоклавов. Похоже, система жизнеобеспечения.

А посередине между автоклавами возвышалась стеклянная колонна, заполненная мутной жидкостью. И в этой жидкости что-то плавало, какой-то белесый ком, опутанный проводами…

Это и есть Трое?

И где же первый, самый ужасный уровень охраны?

Я сделал несколько шагов вперед, чтобы получше разглядеть все это.

И разглядел.

Твою ж душу…

Верхняя часть черепов у стариков, лежавших в автоклавах, отсутствовала. Выше бровей – ничего, только провода тянутся от ополовиненных голов к колонне…

В которой – я наконец-то разглядел – плавал мозг…

Нет!

Три мозга, объединенные в один!

«Неплохо, правда? – прозвучал голос в моей голове. – Как там говорят у вас в Стране красноволосых[12]? Одна голова хорошо, а две лучше? Можем сказать со всей ответственностью: три головы, которые работают как одна, – это и есть совершенство. Ты не представляешь, красноволосый, на что способна такая мутация! И да, нам не нужна охрана. Мы и есть первый уровень охраны самих себя!»

И тут мое тело плавно оторвалось от пола и зависло над ним метрах в трех. Я почувствовал, как невидимые руки быстро и деловито будто бы обшарили меня с головы до ног.

«Странно. Пришел один и без оружия. До этого все были вооружены до зубов. Иногда мы позволяем себе развлечься. Понаблюдать, как отчаянные головорезы пытаются пробраться сюда, чтобы нас убить. Это очень забавно. Особенно потешно наблюдать, как старается Организация. Ее члены искренне считают, что мы о них не знаем. Но если их уничтожить, жизнь станет немного скучнее».

Я висел над полом, слушал старческий бред в своей голове и думал о том, что потерял хватку Меченосца. По мертвым лицам в галерее уже можно было догадаться, что это не просто украшение интерьера, а охотничьи трофеи. По ходу, объединение трех мозгов в один дает неслабые телепатические и телекинетические способности – дедки влегкую читали мои мысли, общались со мной телепатически и при этом держали над полом, словно ребенок, который раздумывает, что ему делать с игрушкой: позабавиться еще или уже можно разломать?

«А ты смышленый, сталкер по прозвищу Снайпер, – хмыкнул голос у меня в голове. – И рассуждаешь правильно, и оружие умудрился принести не на себе, а в себе. Только ножа и спящей пиявки будет маловато, чтобы причинить нам хоть какой-то вред. Хотя наблюдать за тем, как ты отрубаешь голову своему другу, было очень потешно».

– Получать удовольствие от того, как страдают и умирают другие, это болезнь, – сказал я. – И лечится она только одним способом. Хирургическим.

«А ты шутник, – хохотнул голос. – Хотя в твоей шутке есть доля истины. Мы тоже лечим хирургическим способом всех, кто приходит сюда. Избавляем планету от двуногих злокачественных опухолей, считающих, что они умнее других. Ты как раз одна из них. Очередная. И, конечно, не последняя».

В моей голове зазвучал смех – мерзкий, дребезжащий, но весьма энергичный. Это кошмарное порождение больного воображения не собиралось подыхать от старости. По ходу, оно нашло способ жить вечно. И, судя по всему, в ближайшее время собиралось захватить власть над миром.

«Ты и правда кажешься неглупым, Воин тысячи лиц, и все понимаешь верно, – отсмеявшись, проговорил голос. – Однако ты был настолько тупым, что решил, будто сумеешь справиться с теми, кто навсегда победил саму смерть. Посему отправляйся-ка ты к Сестре, которая от тебя отказалась, но по-прежнему любит тебя. Думаем, тебя там ждет достойный прием».

Они знали обо мне абсолютно все. Даже то, чего я и сам не знал. Может, именно из-за того, что Сестра все еще благоволит мне, я до сих пор жив?

«Береги голову, глупый сталкер, – хохотнул голос. – Она пригодится нам для оформления коридора».

Повинуясь невидимой ментальной мощи, я взлетел вверх еще выше – и эта же сила швырнула меня вниз, на каменный пол, отполированный до зеркального блеска…

Смерть была неминуемой – вряд ли кому-то удавалось выжить при падении с ускорением на камень с высоты примерно в десять метров. Я видел сверху, как стремительно приближается мое тело к этому каменному зеркалу, понимая, что, как только коснусь своего отражения, превращусь в кожаный мешок с переломанными костями и с кровавой кляксой под ним.

Как всегда бывает в такие моменты у всех людей на земле, время замедлилось… Не знаю, зачем в каждого человека встроена эта функция. Чтоб осознал, что ему трындец? Для чего? Не лучше ли – шлеп! – и все, без этих последних переживаний, довольно мучительных для психики?

Но природе виднее, и я летел словно навстречу самому себе… Символично, блин. Хоть рожу напоследок сменю, сдохну со своей – благо, возврат до заводских настроек даже движения рук не требует, достаточно просто отпустить волевой контроль над мясом и костями лица…

И тут меня осенило!

Если я могу управлять лицом, перестраивать собственную плоть, значит, я и остальное тело могу также перестраивать по своему желанию?

И я представил себя… котом. Большим котом, падающим с высоты. С легкими костями, гибким позвоночником, густой шерстью – и способностью рефлекторно приземляться на четыре лапы…

И тут мое сознание словно разделилось. Одна – рациональная его часть – утверждала, что ничего не выйдет. А вторая…

Блин, вторая была не мной!

В меня словно вселился кто-то, точно знающий, что надо делать. И не я, а он за меня расставил мои ноги и руки максимально широко и немного книзу. Он, не я, послал немыслимо болезненное, выкручивающее напряжение в связки плечевых, локтевых и коленных суставов, в мышцы рук, ног, шеи… Я сейчас был словно один комок немыслимой боли, словно пружина, умеющая чувствовать боль при сжатии, когда металл деформируется, принимая на себя нереальную нагрузку…

Но все это не помогло.

Удар был страшным.

Мое тело мгновенно превратилось в комок адской боли – и эта боль легко вышибла меня из меня…

* * *

Еще древние подметили: человек, умирая, потом довольно долго ошивается возле собственного мертвого тела, не в силах поверить, что – все. Что его выперли из уютного, привычного, такого родного дома, и вернуться назад уже не получится.

Вот и я сейчас смотрел на тело, распростертое на полу, осознавая, что я – умер. Снова. И на этот раз, похоже, бесповоротно. Потому что при падении с такой высоты не выживают, кем бы ты там себя ни представлял.

Ну и ладно. Это первый раз умирать страшно. Стоишь такой в шоке рядом со своим трупом, жмешься к нему, страшась того, что будет дальше. А чего бояться-то? Все, жившие раньше, через это прошли. Все живущие – пройдут обязательно. И они, и их дети, и дети детей. Нормальный ход вещей. Все равно что бояться выйти из поезда, пришедшего на конечную станцию – а выйдя, стоять в оцепенении, пугаясь одиночества, опасаясь будущего, горюя о теплом поезде, уезжающем в депо, и глядя ему вслед со слезами на глазах…

Бред, короче. После смерти ничего не заканчивается – просто наступает совершенно другая жизнь. Я точно знаю, со мной это уже было, и потому мне легче. Кто уже выходил из поезда, не боится сделать это еще раз. Правда, надо отметить, что каждый раз это случается по-другому…

Сейчас я не торчал на пороге Края вечной войны, как полагается воину, достойно окончившему свой путь. И не шел по мрачному царству Сестры, которая, если Трое не врали, вроде бы простила своего непутевого брата. Сейчас я как обычный, нормальный, только что погибший человек стоял возле своего мертвого тела, казавшегося слепленным из тумана – зыбкого, нереального, потустороннего…

Ну да, наверное, это нормально. Люди порой по какой-то странной прихоти Мироздания видят призраков, бесплотных, полупрозрачных существ из Иномирья, живущих одновременно в двух вселенных и в эту преимущественно попавших по ошибке. Сейчас я для своего мира был таким вот призраком, которого, небось, и увидеть сможет далеко не каждый, а лишь тот, у кого есть для этого особые способности. А мое мертвое тело для меня уже выглядело по-другому, в виде такого вот призрака, сквозь который просвечивал зеркальный пол зала. Это, конечно, смотрелось необычно, но совершенно не удивительно.

Удивительно было другое.

Я был не один…

В зале вместе со мной теперь находились воины.

И их было множество!

Кое-кто в доспехах эпохи самураев – от богатых до простых, побитых в боях, с вмятинами на шлемах и латах, либо в совсем древних, деревянных. И бездоспешные тоже присутствовали, порой вооруженные простыми палками. Кстати, рядом со мной стоял здоровяк в явно недешевых доспехах, украшенных чеканкой в виде золотых трехпалых драконов. Похоже, это и было ками богатыря Идзумо Такэру, которого в меня подселил Виктор Савельев в Чернобыльской Зоне ради спасения моей жизни.

Были здесь и воины явно из иных миров – шестирукие, с оружием бесформенным, совершенно непонятного назначения. Пара великанов присутствовала – трехметровых, с жилистыми руками до земли. Даже мантикора была. Интересная модификация монстра с человеческим лицом, телом льва, крыльями, хвостом с шипами, четырьмя мощными лапами и четырьмя человеческими руками, в каждой из которых было зажато по короткому мечу.

А рядом со мной стоял сам Виктор Савельев, с ироничной ухмылкой глядя на меня.

– Не ожидал?

Я мотнул головой, еще не до конца придя в себя от увиденного.

– Их всех…

– Да, – кивнул Японец. – Нас всех убил черный меч. И тот, кто убил тебя, сделал большую ошибку, выпустив нас.

Я посмотрел на стеклянные гробы, в которых тускло, безжизненно лежали призрачные тела старцев.

А над их головами распласталось чудовище. Гигантский мозг с множеством глаз и толстых, длинных щупальцев, одновременно похожий и на осьминога, и на паука – правда, ни у того, ни у другого никогда не было столько конечностей.

Глаза ужасной твари едва заметно двигались – похоже, она оценивала обстановку. И, оценив, нанесла удар первой.

Почти все щупальца взметнулись вверх – и ударили, расплющив несколько воинов, не успевших метнуться в стороны.

Но метнувшихся было больше. Они и оказались ближе всего к щупальцам, под своим весом на мгновение прилипшим к полу.

Эти воины и нанесли первые удары!

Со стороны это выглядело эпично: воины рубили студенистую плоть мозга, и от каждого удара он вздрагивал всеми своими гигантскими извилинами, явно чувствуя боль.

А потом на полу остались корчиться два отрубленных щупальца. Остальные же вновь взлетели кверху… И ударили вновь, убив еще нескольких смельчаков, совершенно не ведающих, что такое страх, – они лишь пытались, отпрыгнув в сторону, сберечь себя для того, чтобы вновь вступить в битву.

Но удалось это не всем…

– Думаешь, его возможно победить? – спросил я.

– Не знаю, – покачал головой Савельев. – Может, только этим.

Он кивнул головой на оружие, тяжесть которого я ощущал в своей руке.

Я опустил глаза.

Ну конечно.

Это была не «Бритва». Это был черный меч Виктора, горящий необъяснимо черным светом – так, наверно, сияет космическая черная дыра, пожирающая все, включая пространство и время. Но он был не полностью черным! По верхней части клинка шла светлая полоса цвета чистого неба. Цвета моей «Бритвы»! Поневоле в голове возник образ черно-белого диска инь-ян, символизирующего противоборство и единство двух начал.

Светлого и темного.

Дня и ночи.

Будущего и прошлого.

Добра и зла…

– Возьмешь? – спросил я, протягивая Виктору его оружие.

Он покачал головой.

– Нет. Теперь он твой. И только от тебя зависит, надолго ли. У плохого хозяина этот меч забирает его ками. Как видишь, я был неважным хозяином. Может, тебе повезет больше.

И, подхватив с пола оружие одного из убитых, ринулся в бой. Который к тому времени уже превратился в побоище.

Гигантский мозг явно одолевал, не давая воинам подойти ближе. Несколько щупальцев валялись на полу отрубленными, но подавляющее большинство их лупило по нападающим сверху вниз, точно огромными хлыстами, часто убивая за раз по два-три воина. Крылатая мантикора взлетела было вверх, намереваясь ударить по гибким отросткам с воздуха, но тут же толстенная живая плеть сбила ее на пол одним ударом – и расплющила вторым.

Великаны приноровились было воевать довольно эффективно – один просто бросался на ударившее щупальце, своим весом прижимая его к полу, а второй в это время за несколько ударов отрубал толстый, дергающийся отросток огромным топором. Однако мозг быстро смекнул, что происходит, – и ударил прямо по своей же конечности, одновременно расплющив и ее, и обоих длинноруких воинов.

Виктор метался между щупальцев, мастерски уворачиваясь от ударов и с невероятной скоростью рубя направо и налево. Мне была знакома эта его манера боя, видел недавно, да и не раз до этого тоже. Правда, долго он в таком режиме воевать не сможет. Выдохнется. И тогда проклятый супермозг Троих убьет его снова.

Я уже понял, что воины, которые сейчас рубились с адскими щупальцами, это ками тех, кого убил черный меч Виктора. До этого заключенные в мече, который слился с «Бритвой», они после моей смерти выбрались на волю и сразу оказались перед хорошо известным выбором – победа или смерть. Даже интересно, во что превращаются убитые ками? В какую-то другую сущность? Или просто становятся ничем, пустотой? Полагаю, что второе, так как искалеченные тела убитых воинов, валяющиеся тут и там, постепенно становились прозрачными и исчезали без следа.

А еще я заметил, что с каждым погибшим воином мегамозг становится сильнее. И быстрее. Похоже, он, подобно черному мечу Виктора, поглощал ками убитых, подпитывался ими…

Щупальце хлестнуло, Савельев увернулся, вот только недостаточно быстро – казалось, жуткий отросток лишь едва задел его, однако Японец, выронив меч, упал на одно колено. А щупальце, взметнувшись вверх, ударило снова, убив воина, сражавшегося в двух шагах от Виктора. И кто знает, куда придется следующий удар – по другому ками или же по Савельеву, который с трудом поднялся на ноги, но вряд ли мог продолжать битву.

И тогда я ринулся в бой! И не для того, чтобы героически умереть под ударами щупальцев рядом с другими. Просто у меня созрел план.

Я не случайно выжидал, не вступая в битву вместе со всеми. Смотрел. Анализировал. И заметил одну особенность.

После удара каждое щупальце на несколько мгновений замирало на полу перед тем, как взметнуться вверх: по всей видимости, вес не позволял сделать это незамедлительно. И я решил это использовать. Подбежал к месту бойни, метнулся туда-сюда, примериваясь, и, когда очередное щупальце ударило, не стал его рубить, как делали это другие, а запрыгнул на него и побежал вперед и вверх, понимая, что времени у меня в обрез, от силы пара секунд…

Их оказалось даже меньше.

Почуяв неладное, мегамозг сильно дернул это щупальце на себя, и я полетел по воздуху – к счастью, прямо туда, куда намечал.

Почти туда…

Я не долетел до мозга буквально метр, но тут спас меч, который я, рванувшись вперед, вонзил в толстую, пульсирующую извилину, рядом с глазом, ставшим круглым от удивления. Кажется, мегамозг не ожидал такой наглости и сразу же принял меры, хлестанув одним из щупальцев по тому месту, где я висел, вцепившись в рукоять меча.

Хлестнул – и сделал только хуже. Я не просто болтался на своей катане, а, рванувшись всем телом вперед, загнал ее вглубь почти полностью, остановив падение вниз. После чего, уперев ногу в одну из извилин, оттолкнулся от нее, одновременно выдергивая меч из раны.

Вовремя!

По глазу, наблюдавшему за мной, ударило щупальце, вот только меня уже не было рядом с этим глазом. Отталкиваясь ногами от извилин, как от ступеней, я бежал вверх, к макушке мозга, мысленно представляя, как мой меч становится длиннее…

Я уже догадался, что в этом мире ками ограничены лишь своими внутренними прижизненными установками, привычками, понятиями, и многие из погибших там, внизу, у подножия мозга, так и не смогли их преодолеть.

Но мне, умиравшему не в первый раз, было проще. Я ощущал, что могу мысленно приказывать своему телу делать невероятные вещи – совершать гигантские прыжки, при этом меняя в воздухе траекторию полета, корректировать форму вещей, ощущать то, что переживает сейчас мой противник, которого я застал врасплох.

И я чувствовал, что мегамозг в некотором замешательстве, хотя по-прежнему уверен в своих силах. Сейчас я был для него назойливым комаром, которого никак не удается прихлопнуть, и уже голова гудит от того, что несколько раз ударил себя по лбу, щекам, затылку, а он все вьется над тобой, звенит, кусает, будто издевается, сволочь.

Но я забрался сюда не для того, чтобы досадить этому монстру. Просто я еще заметил, что щупальца мозга не достают до его макушки. Там, по ходу, была «мертвая зона», относительно безопасная для того, чтобы совершить задуманное мною.

Кончик щупальца плетью хлестнул рядом со мной – настолько сильно, что рассек извилину, из которой брызнула черная жидкость. Следующий удар оказался более прицельным и попал аккурат туда, где я был только что… Однако я уже сильно оттолкнулся обеими ногами – и приземлился именно там, куда рассчитывал: на самую макушку мегамозга, которая отчаянно пульсировала, словно именно здесь, под поверхностным слоем извилин, было спрятано сердце ужасного монстра.

Туда я и вонзил клинок черного меча. Сверху вниз, на две трети значительно удлинившегося клинка. Воткнул, рванул в сторону, расширяя рану, и ударил снова.

Снизу мне в лицо ударил фонтан вонючей черной субстанции – вероятно, это была кровь мегамозга. Но я, не обращая внимания на вонь, продолжал кромсать, вырубая из плоти врага целые куски. Их я отбрасывал в сторону – и бил снова.

И снова.

И снова!

Когда воюешь со страшным врагом, нет смысла размениваться на его конечности. Нужно бить в самое сердце этой твари, убивать страшно, эффективно и радикально.

Я уже стоял по колени в яме, вырезанной мною в плоти мегамозга. Щупальца, похоже, перестали воевать с другими ками – сейчас все эти длинные отростки стремились дотянуться до меня. Это было похоже на окруживший меня живой лес, гибкие стволы которого пытаются меня убить. К счастью, пока безуспешно. То один, то сразу несколько щупальцев хлестали по извилинам, вздрагивающим от каждого удара, в надежде задеть меня. Но пока что у них ничего не получалось.

Пока что…

Похоже, мегамозг вспомнил, что он тоже существо из этого мира ками, – и начал удлинять свои отростки за счет уменьшения их толщины. Вот уже одна гибкая и тонкая плеть хлестнула неподалеку от меня, вторая – почти дотянулась, третья самым кончиком задела плечо… Блин, будто раскаленной кочергой приложили! Если так будет продолжаться, эти гребаные конечности отсекут мне голову меньше чем через минуту…

Не снесли.

Я увидел, как один ками в легких доспехах средневекового японского пехотинца оттолкнулся обеими ногами, взлетел над щупальцами и в воздухе рубанул по ним нагинатой – копьем с мечом на конце.

Получилось зрелищно. Несколько щупальцев, извиваясь, словно перерубленные лопатой черви, упали рядом со мной. А воин махнул своим страшным орудием еще раз. И еще. И еще…

Нагината летала в его руках, словно вентилятор, снося утончившиеся щупла по нескольку за раз, пока одно из них хлестким ударом не отхватило у него кисть руки. Когда же он замер, не обращая внимания на боль, лишь прикидывая, как ему теперь сподручнее держать нагинату, второе щупальце снесло ему голову.

Но сюда уже один за другим, прямо через частокол щупалец, перепрыгивали другие ками. Одно из щупальцев рассекло воина пополам, второе отрубило другому руку. Но остальных это не остановило.

Ками разделились. Половина из них принялась воевать со щупальцами, а остальные ринулись помогать мне, кромсая извилины мегамозга, брызжущие черной кровью.

И гигантская тварь начала слабеть!

Краем глаза я заметил, что щупальца стали более вялыми. Ками рубили их уже почти без опаски, но скоро необходимость в этом отпала. Мозг внезапно затрясся, словно под током, – и вдруг стал мягким, податливым. Я почувствовал, что меня начинает засасывать в его ставшие рыхлыми извилины, словно в болото, – и рванулся, с усилием выдирая ноги из вязкой плоти умирающего чудовища.

К счастью, неподалеку от меня валялось безжизненное щупальце, которое минуту назад меня чуть не убило. Я ухватился за него, как за канат, вытащил ноги – и, кувыркнувшись, скатился вниз. Приземлился на ноги, кувыркнулся еще раз, гася инерцию, и обернулся.

Мегамозг растекался, становился бесформенным, будто огромный ком пластилина, который положили на горячую плиту. За потоками грязи, в которые он постепенно превращался, уже не видны были призрачные гробницы-автоклавы с мумиями, заключенными в нем, – стремительно разлагающаяся плоть мегамозга залила их полностью.

– Неплохая работа, Снайпер, – раздался голос за моей спиной.

Я обернулся.

Савельев стоял, скрестив руки на груди, и улыбался. Редкое явление – при жизни улыбку на его каменном лице я видел от силы пару раз.

– Неплохая работа, – повторил Японец. – Теперь я вижу, что мой меч попал в хорошие руки.

– Благодарю, – кивнул я. – Вот уж не думал, что меч может пригодиться мертвецу.

– Как видишь, может, – произнес Виктор, становясь серьезным. – И порой даже больше, чем живому.

– И куда теперь? – поинтересовался я. – В страну Токоё?

Савельев покачал головой.

– Загробный мир подождет. Я знаю, что там меня ждут те, кого я любил при жизни. Однако я также знаю, что еще нужен здесь. Согласись, что без меня ты бы не справился.

До меня кое-что начало доходить. Я усмехнулся.

– То есть ты разыграл свое падение от удара щупальцем?

Виктор пожал плечами.

– Это было проще, чем объяснять тебе, что нужно сделать, теряя драгоценное время.

– Возможно, – буркнул я, понимая, что он был по-своему прав: когда видишь, что вот-вот погибнет твой друг, силы удесятеряются. Савельев, как истинный ниндзя, просто использовал меня в качестве оружия. И совершенно нефиг дуться на него: мы победили, а это – главное.

Вокруг нас постепенно собирались уцелевшие воины-ками. Их осталось немного, от силы четверть от прежнего количества. И богатыря Идзумо Такэру среди них не было…

– Я видел, он погиб героем, – проследив мой взгляд, сказал Савельев. – Но не переживай, ты не останешься без наставника. С тобой связана «Бритва», с «Бритвой» теперь связан мой меч, а значит, все ками меча будут твоими наставниками.

– Что ж, неплохое посмертие, – кивнул я. – Всяко интереснее, чем бродить среди унылой толпы мертвецов страны Токоё.

Виктор покачал головой.

– Твое время еще не пришло. Ты нужен в своем мире.

– Не понял, – мотнул я головой. – Мало ли где я нужен? По ходу, тут у нас подобралась неплохая компания по интересам, и меня все устраивает.

Тем не менее, похоже, Виктор моей шутки не оценил.

– Помни, что ты мне обещал, – проговорил он. – И в нужный момент не колеблясь прими правильное решение.

Внезапно все поплыло у меня перед глазами. Фигуры воинов стали смазанными, нечеткими, полупрозрачными. Я зажмурился, мотнул головой, пытаясь восстановить картину мира…

И восстановил, вдруг осознав, что сижу на полу и вместо звона доспехов слышу лишь абсолютную, звенящую тишину…

Мне не хотелось открывать глаза. Я уже догадывался о том, что сейчас увижу и что подумаю, увидев это. Но сидеть задницей на ледяном каменном полу, жмурясь и обнимая руками колени, было как-то глупо.

И я открыл глаза.

Это был тот же зал.

Пустой…

Не было тут воинов-ками. И разложившегося мегамозга не было. Лишь стояли все те же стеклянные гробы, окруженные приборами, и внутри колонны плавали мозги троих ученых, объединенные в один…

Но что-то с ними было не так.

Я попытался подняться – и охнул от боли. Страшно болели растянутые мышцы и связки рук и ног, и отбитые при падении ладони и стопы – тоже. Вставал я осторожно, словно по минному полю шел, потому что если где-то перелом, лучше его не смещать, так как от болевого шока можно вырубиться запросто…

Но вроде переломов не было и разрывов связок – тоже. Растяжения – да, но это можно перетерпеть, заживут через пару месяцев. Главное – идти могу. И руками шевелить тоже.

Я приблизился к гробам – и удивился, рассмотрев их содержимое. Ученые, лежавшие в них, были похожи на мумии: кожа да кости. Однако они были живы… Грудь у каждого вздымалась еле заметно, веки вроде подрагивали, хотя, может, мне это и почудилось.

Впрочем – нет. Они уже не жили. Внутри длинной колбы, где раньше находился их объединенный мозг, теперь плавал лишь комок черной слизи, еле видимый в раньше прозрачной, а теперь грязно-мутной жидкости. Объединенный мозг ученых больше не представлял опасности ни для меня, ни для человечества. Он умер и сейчас разлагался на глазах, а тела в автоклавах жили лишь благодаря продуманной системе жизнеобеспечения. Но отныне это была жизнь растений, жуткая и совершенно бессмысленная.

– Все-таки мы сделали это, – прошептал я, чувствуя необычную тяжесть в правом предплечье, к которой я еще не успел привыкнуть. – Все-таки мы убили эту тварь.

Конечно, у меня теперь включится мое рациональное осознание действительности, и я почти наверняка смогу убедить себя, что битва ками с мегамозгом мне просто привиделась. Стукнулся башкой о каменный пол и отъехал в мир грез – чем не объяснение? Правда, потом придется объяснить себе, как так получилось, что в реальности общий мозг троих ученых взял да умер. Но я же умный, я ж объясню. Любой человек разложит подобное по полочкам, чтоб не съехать с катушек: мол, привиделось все, не было ничего, и мир по-прежнему простой и понятный.

Сзади послышались шаги. Я даже оборачиваться не стал – и так понятно, кто это.

Чжанцин подошел, встал рядом, глядя на колбу с мертвым куском слипшейся плоти внутри, от которой медленно отслаивались черные ошметки.

– Пытаешься себя убедить, что это была галлюцинация, – сказал он, даже не спрашивая, а лишь констатируя очевидное.

– Подумываю об этом, – не стал отпираться я.

– Возможно, отчасти ты и прав – с точки зрения современного человека. Убить Троих можно было двумя способами. Сбросить на Фукусиму ядерную бомбу или уничтожить их на ментальном уровне. Но поскольку они были телекинетиками и телепатами наивысшей категории, это было попросту невозможно. Однако ты сделал невозможное.

– Один бы я не справился, – покачал я головой.

– Понимаю, – кивнул Чжанцин. – В мире ками бродит много воинов, которые не нашли путь в страну Токоё. Или не захотели туда идти. И если найти с ними общий язык, они могут помочь. Похоже, что тебе это удалось.

– Мир ками?

Китаец кивнул.

– Да. Так мы называем место между миром живых и страной мертвых. Если у воина достаточно личной силы и остались незавершенные дела на земле, он может оставаться там довольно долго. Но если погибает, то навсегда, без возможности переродиться и обрести себе новое тело. Поэтому, умирая, лучше сразу отправляться в страну Токоё.

– Значит, вот куда меня занесло, – пробормотал я.

– Более того, – усмехнулся Чжанцин. – Я наблюдал за тобой в операторской – тут видеокамер натыкано предостаточно. Когда ты ударился о пол, ты просто исчез.

– Как это? – слегка опешил я.

– В древности японские ниндзя высшего уровня стихии Пустоты умели исчезать и появляться уже в другом месте. Они ходили через мир ками, причем делали это, оставаясь в живых. Наиболее простым способом научиться этому было умереть – и вернуться к жизни. И ками и тело запоминали дорогу: если где-то побывал однажды, несложно пройти тем же путем. Думаю, ты не раз умирал, просто в этот раз твое тело не пожелало делать это снова.

– Убежало в мир ками? – усмехнулся я.

– Зря смеешься, – покачал головой Чжанцин. – Одно из самых страшных проклятий на земле – это когда ты не можешь умереть.

– Думаю, если приставить пистолет к виску и нажать на спуск, у тела просто не останется выбора, – заметил я.

Чжанцин смолчал. Я же, покосившись на него, заметил:

– Кстати, для начальника пылесосов ты неплохо осведомлен насчет того, что умели древние ниндзя. И вообще, сдается мне, что ты просчитал все заранее, зная обо мне то, о чем я сам не догадывался. Кто ты на самом деле?

Китаец молчал, продолжая разглядывать дохлые мозги Троих. А мне между тем подсказка приехала, думаю, даже знаю откуда – из руки, в которой спряталось уже и не знаю что – моя «Бритва», или меч Савельева, в котором разместилась целая куча ками, убитых этим мечом, или какая-то их помесь. Но историю Древнего Востока ками знали досконально, и если раньше их голосов не было слышно, сейчас мне словно кто-то хором подсказывал нужную информацию, о которой я раньше и не подозревал.

– Чжанцин, – медленно проговорил я, – это второе имя Сунь-цзы, великого китайского воина и стратега, жившего в шестом веке до нашей эры и написавшего бессмертный трактат «Искусство войны». Как я понимаю, это имя у вас не случайно?

Чжанцин усмехнулся.

– А ты, я смотрю, завоевал уважение своих ками. Знакомое чувство. Теперь ты словно знаешь то, чего не знал раньше.

Я молчал. По китайским правилам хорошего тона, если ты не получил ответа на свой вопрос, значит, собеседник тебя не уважает. Потому лучше избавиться от такого собеседника. Например, убить. Хотя можно и уйти, но это будет недостойно воина.

– Вижу, что тебе напомнили о древнем кодексе чести «останавливающих копья», который намного позже японские самураи назвали «Бусидо», – кивнул Чжанцин. – Что ж, не спеши принимать очевидное решение, я отвечу. Ты имеешь право знать, так как уже стал одним из нас. Тысячелетиями мы храним Равновесие. Иногда делаем это в своем мире, но чаще приходится перемещаться – как из одной вселенной в другую, так и по линии времени. И неважно, как называют нас – перехожие, меченосцы или как-то еще. И неважно, как называются организации, созданные, чтобы помогать нам, – совет координаторов, клан Сагара или Комитет по предотвращению критических ситуаций. Главное, что мы делаем общее дело, храня Розу Миров от нечисти, которая давно бы ее разрушила, если б не было нас.

– Понятно, – сказал я. – Только называй вещи своими именами. Ты не Меченосец. Ты – Координатор, иначе б не я, а ты пошел убивать Троих. Ты же лишь подготовил почву для того, чтобы запустить торпеду. Меня. И занимаешься ты этим уже не одно тысячелетие.

Чжанцин усмехнулся.

– Открою тайну, о которой не принято говорить в нашей среде. Что бы тебе ни рассказывали Координаторы, но каждый Координатор раньше был Меченосцем – иначе как бы он смог грамотно направлять их действия, не зная все изнутри? Без опытных Координаторов Меченосцы давно уничтожили бы и друг друга, и весь мир. Их энергия разрушения требует того, кто задал бы ей направление. Это придумали не сегодня и не вчера. Об этом говорится в древнем кодексе «Бусидо», написанном сотни лет назад: есть путь воина. И есть тот, кто указывает ему этот путь.

– Ага, наслышан, – качнул я головой. – Благодарю, тренер. Надеюсь, что, умерев и воскреснув в очередной раз, я смогу найти свой путь и выйти отсюда без посторонней помощи.

И невольно скрипнул зубами, вспомнив о том, как болят связки ног от того, что я просто стою. Боль же – она какая? Пока о ней не думаешь – вроде нормально. А подумал – и все, хоть падай на пол и благополучно теряй сознание.

– Сможешь, – кивнул китаец, доставая из складок свободной одежды небольшой термос. – За пару тысячелетий я научился кое-чему. В частности, заваривать чаи, которые очень быстро залечивают растяжения и придают сил воинам, уставшим в битве.

– Вот уж спасибо, – фыркнул я, с некоторой опаской беря в руки теплый термос.

– Если б я хотел тебя убить, я бы сделал это, едва войдя в зал, – заметил Чжанцин. – Пей. Силы тебе понадобятся.

– Для чего? – поинтересовался я, отвинчивая крышку термоса. Очень приятный запах защекотал ноздри – китаец, похоже, где-то раскопавший секрет бессмертия, и правда не зря столько столетий тренировался в заварке чаев.

– Для того, чтобы выполнить Предназначение, – пожал плечами Чжанцин. – Те, кто послал тебя сюда, просто тестировали машину для убийства. И если б тест был пройден, они бы расчленили тебя на мельчайшие кусочки, чтобы из каждого сделать такую же машину. Понимаешь, о чем я?

– Догадываюсь, – хмыкнул я. – Тест я вроде прошел, и последствия предугадать нетрудно.

– Не просто прошел, – заметил Чжанцин. – Теперь, после столь впечатляющих результатов, твое тело для якудза ценнее всего этого подземного города. И они пожертвуют всем, чтобы заполучить столь ценный для них экземпляр.

– Я понял, – кивнул я. – Это надо исправить. И дело не только во мне. Они послали сюда и моего друга, чтобы выбрать, кто из нас лучше подходит для высоконаучной расчлененки. Мой друг погиб, и его смерть на их совести.

– А еще на их совести спонсирование Нового Пинфана в течение многих лет, – прибавил Чжанцин. – Глава клана Ямагути-гуми – вот кто истинный хозяин аномальной зоны Фукусимы и подземного города, находящегося под ней.

– Похоже, наши цели совпадают, – пробормотал я и отхлебнул напиток, куда больше смахивающий на густой кисель. И по вкусу он тоже близко не был похож на чай. Горечь жуткая! Аж подумалось, что язык сейчас в спираль свернется. – Что это? – скривился я.

– Полагаю, ты сейчас почувствуешь, что это, – улыбнулся Чжанцин.

Я и правда – почувствовал. Практически мгновенно у меня на лбу выступил обильный пот, а с телом начало твориться что-то очень странное. Я будто перестал ощущать свой вес. Казалось, прыгни я сейчас – и рукой достану потолка. Плюс сила нереальная откуда-то возникла – сейчас я и автоматный ствол в узел бы завязал.

– Этот чай-пуэр называется «Сердце дракона», – проинформировал китаец. – Секретный рецепт из позапрошлого тысячелетия. Высвобождает скрытые резервы организма. Много пить нельзя, иначе сердце и мозг не выдержат. Но один хороший глоток перед серьезным делом – вполне можно.

Я посмотрел на мини-термос. Там как раз на пару-тройку хороших глотков и осталось.

– Ты правильно понял, – кивнул Чжанцин. – Вкупе с тем, что я сейчас тебе расскажу, думаю, ты сможешь отомстить за смерть своего друга и тысяч других людей, убитых кланом Ямагути-гуми.

* * *

Огромная, белая как снег лаборатория сверкала кристальной чистотой, что, впрочем, неудивительно для Японии – страны, жители которой помешаны на стерильности. И, само собой, эта лаборатория была заставлена набором высокотехнологичного оборудования, которое вряд ли увидишь где-то еще.

– Впечатляет? – усмехнулся сэнсэй.

Юки ничего не ответила. Ответа и не требовалось. Наставник задал вопрос без смысла – какая разница, впечатляет ли куноити исследовательская база клана размером с футбольное поле? Похоже, он просто немного нервничал, чего раньше за ним не замечалось.

Сейчас вообще любые разговоры были бессмысленны. Ее привели сюда не просто так. Значит, скоро объяснят зачем.

Улыбка исчезла с лица сэнсэя.

– Иногда я удивляюсь, насколько же ты похожа на свою мать, – произнес он. – Кицунэ была лучшей куноити из тех, кого я когда-либо знал. Прирожденной убийцей, хладнокровной и безжалостной. Однако любовь к твоему отцу размягчила ее сердце, от этого она и погибла. Надеюсь, ты никогда не допустишь такой ошибки.

– Я не подведу клан, – твердо сказала девушка.

– Не сомневаюсь, – кивнул сэнсэй. – Именно поэтому я привел тебя сюда, как однажды привел Кицунэ. Однако она отказалась от дара, который предлагают далеко не каждой куноити клана Ямагути-гуми. Сейчас я предложу его тебе, но учти – ты имеешь полное право отказаться от него.

– Почему я могу отказаться?

Сэнсэй щелкнул пальцами – и словно из ниоткуда появился человек в черном одеянии. В отличие от синоби, с которыми Юки тренировалась довольно часто в последнее время, у этого и голова была полностью замотана черной материей, включая глаза. Понятно. Обычное дело. Воин тренируется жить без зрения, чтобы убивать в полной темноте так же свободно, как и при свете дня. Такие тренировки длятся по несколько месяцев – Юки прошла этот курс, когда ей было пять лет. Тогда в течение года она видела свет лишь двенадцать раз, по одному дню в месяц – это было необходимо для того, чтобы не ухудшилось зрение: организм человека устроен так, что ненужные функции атрофируются. Зато сейчас она могла с закрытыми глазами действовать так же, как и с открытыми. Кстати, синоби, который к ним приблизился, был способным учеником: если не знать, что он ничего не видит, можно ничего и не заподозрить – его движения были точны и уверенны.

В руках воин держал потертую старинную металлическую коробку с росписью, изображавшей ёкаев – чудовищ японской мифологии. Неведомый мастер хорошо постарался, выписав мельчайшие детали, будто с натуры рисовал. А еще у коробки имелся очень непростой замок, это было сразу видно. Юки даже усомнилась, что сможет его открыть с помощью шпильки и ногтей менее чем за одну минуту. Что и говорить, мастера древности хорошо знали свое дело.

Сэнсэй осторожно взял коробку из рук воина. Потом нажал на ее углы, а после – на глаза одного из ёкаев, наиболее мерзкого с виду.

Внутри коробки загудел потайной механизм. И это понятно. О подобных старинных красивых вещицах ей рассказывал отец. Они открываются без ключа, нажатием на определенные места в определенной последовательности. Если же кто-то попытается полезть с ключом или отмычкой в замочную скважину, из неприметного отверстия над ней вылетит отравленная игла. Такие портативные «сейфы» делали в древней Японии для высокопоставленных лиц мастера из кланов синоби, которые веками оттачивали навыки изготовления смертоносных сюрпризов.

Наконец гудение закончилось, крышка коробки сама поднялась вверх – и Юки увидела то, что было внутри.

Вернее, тех.

Это были черви, карикатурно похожие на людей. Величиной с мизинец, с ручками, ножками и хвостами. Голова без глаз, гладкая, с пастью, похожей на чемодан с зубами. Их было шесть штук, и они были заняты – ели человеческий глаз, который уже сожрали наполовину.

– Они порой приползают из соседней вселенной, – сказал сэнсэй. – Охотятся. Вползают спящим в ноздри и выжирают глаза изнутри. В древности они, как и другие ёкаи, приходили сюда очень часто. Сейчас – намного реже, потому особо талантливые воины нашего клана ходят в ту вселенную через границу миров и охотятся на этих тварей.

– Охотятся? – переспросила Юки, которую слегка передернуло от омерзения – уж больно отвратительно выглядели эти покрытые вонючей слизью твари из иномирья. – Зачем они нужны?

– Наверное, ты слышала древние легенды о рокурокуби, – сказал сэнсэй, – о женщинах, способных изменять свою плоть так, как им заблагорассудится. Черви слепы и туповаты, и бывало порой, что, проникнув в ноздрю человека, они не успевали прогрызть путь к глазам: человек делал вдох, и червь проваливался ему в желудок, откуда уже не мог выбраться. И после того, как червь переваривался полностью, человек становился рокурокуби. Или не становился – и умирал в мучениях.

Юки вопросительно посмотрела на учителя.

– Один червь – это яд, который организм может не принять. Но несколько червей – это гарантированный эффект превращения в рокурокуби, – пояснил сэнсэй.

– Я… мне нужно… вы предлагаете их проглотить?

– Если ты согласишься, – кивнул учитель. – Повторюсь: твоя мать отказалась, лишив себя потрясающего дара. Рокурокуби почти невозможно убить. Она способна проникать в любые, самые неприступные тайники, одним лишь усилием мысли превращая свое тело во что угодно.

– Во что угодно?

– Да. Придание телу любой формы. В древности куноити-рокурокуби были известны тем, что удлиняли свои шеи до двух-трех метров. Так было удобнее, чуть отодвинув сёдзи, просовывать голову в образовавшуюся щель и подслушивать, не выдавая себя скрипом полов. Либо, зажав в зубах отравленную иглу, нанести спящему смертельный укол. Но сейчас наши ученые выяснили: если проглотить именно шесть червей, можно придавать телу любую форму. Правда, должен предупредить: это очень больно. Первым делом черви съедают желудок изнутри, пытаясь выбраться наружу. Потом выедают остальные внутренности – прежде, чем умрут. И только тогда их тела превратятся в слизь, которая пропитает все твое тело, сделав его полностью послушным твоей воле.

Юки была готова ко всему. Но сама мысль о том, что ее станут изнутри жрать эти мерзкие твари, была ужасной. Неудивительно, что мать отказалась от такого предложения.

Девушка мысленно принялась подбирать слова, чтобы тоже достойно отказаться, не потеряв лицо перед сэнсэем, но тот жестом остановил ее.

– Прежде чем ты навсегда закроешь себе дорогу к совершенству, знай – твой отец мертв. И убил его человек по прозвищу Снайпер, которого Оми-но ками считал своим другом.

Юки невольно вздрогнула – в груди внезапно что-то сильно заболело, словно червь, которого она еще не проглотила, впился зубами в ее сердце.

Она не испытывала любви к отцу, так как считала, что мать погибла по его вине. Мог спасти, мог закрыть собой – ведь был рядом!

Не спас.

Не закрыл.

Значит, виновен.

До этой минуты Юки была уверена, что ненавидит отца. Но когда узнаёшь о смерти того, кого ненавидишь, испытываешь облегчение, а не предательскую боль в груди и не желание разреветься в голос, как самая обычная девчонка, потерявшая единственного по-настоящему близкого человека…

– Я не верю, – прошептала она.

Сэнсэй пожал плечами. Потом достал из складок черной одежды обычный мобильный телефон, нажал на кнопку и протянул его девушке.

– Смотри.

И она смотрела в специально замедленной съемке, как Снайпер заносит меч над головой – и опускает его… Камеры снимали с трех точек, так что происходящее можно было разглядеть во всех подробностях. Однако, несмотря на горе, железной рукой терзавшее сердце Юки, она сохранила способность трезво мыслить.

– Но… это похоже на работу кайсяку во время ритуала сэппуку.

– Похоже, – кивнул сэнсей. – Но – лишь похоже. Отмотай запись – и увидишь, как Снайпер оставил друга биться в одиночку с чудовищами, а сам трусливо убежал. А когда вернулся – он просто хладнокровно добил раненого, чтобы не тащить его с собой.

Юки сделала то, что говорил учитель. И правда, все выглядело так, как он сказал. Правда, ей показалось, что запись смонтирована из нескольких фрагментов, но ведь показалось – это не факт. А факт – то, что ее отца убил Снайпер. В этом сомнений не оставалось…

– И еще, – проговорил сэнсэй. – Снайпер был с твоим отцом, когда погибла Кицунэ. Как именно умерла твоя мать, я не знаю, но одно я знаю точно – он был там. Может, это, конечно, случайность…

– Довольно слов, – хрипло произнесла девушка. – Мой долг дочери и куноити отомстить этому человеку за смерть родителей.

Сэнсэй поднял брови.

– Смелое решение истинной дочери нашего клана, – произнес он. – Однако видишь ли, в чем дело… Многие пытались убить Снайпера, вот только мало у кого это получилось. Мы собрали на него подробное досье. Он уже умирал, но всякий раз возвращался к жизни…

– Это значит только одно – его просто плохо убивали, – сказала девушка, складывая пальцы в фигуру состояния мицу-но кокоро.

Сейчас к Юки уже вернулось ее обычное хладнокровие. Тренированное сердце, повинуясь мысленному приказу, сбросило оковы боли. Разум очистился. Перед мысленным взором юной куноити сейчас была дорога. Путь, в конце которого была видна цель в виде гигантского иероглифа «си», означающего смерть. Этот образ древние воины вызывали в своем сознании, лишь когда делали для себя однозначный выбор: либо умрешь ты, либо твой противник. Все остальное более не имело значения. Его просто не было, остального. Сейчас на свете существовали лишь три вещи: Юки, ее путь и смерть.

– Давайте ваших червей, учитель, – произнесла Юки голосом настолько спокойным и страшным, что много чего за свою жизнь повидавший сэнсэй невольно содрогнулся. От девушки исходила волна жуткой, потусторонней силы, какой он не ощущал даже от матерых воинов-убийц клана, способных в одиночку голыми руками за минуту уничтожить роту отлично тренированных солдат.

* * *

Мы шли какими-то сырыми, вонючими подземельями, мало похожими на ровные коридоры Нового Пинфана. Скорее всего, это было старое русло реки, пролегающее под подземным городом. Или просто вулканический разлом, в который натекло воды: под ногами омерзительно чавкала полужидкая грязь, из которой с трудом приходилось вытаскивать ноги.

– Неужели в городе не знают про это подземелье? – поинтересовался я.

– Знают, конечно, – хмыкнул Чжанцин. – Но предпочитают сюда не соваться.

– Потому что те, кто суется, не возвращаются?

– А ты догадлив, – отозвался китаец. – Это один из тоннелей, прорытый червями-камнеедами. Конечно, камнями они не питаются, просто выделяют кислоту наподобие плавиковой, которая разъедает породу. Если тебе интересно, сейчас мы идем по их дерьму, которое на воздухе превращается в питательную среду для насекомых и червей поменьше. Когда червь ползет обратно, он все это пожирает. Удобно. И покушал, и тоннель для себя расширил. Или новый прорыл.

– Просто замечательная и крайне необходимая информация, – проворчал я. – Честно говоря, мне приятнее было думать, что под ногами обычная грязь, а не выделения червя-копрофила.

– Зачастую правда – это настолько неприятная информация, что за нее убивают, – невозмутимо ответил китаец.

Ну да, ну да, конечно. Не раз замечал, что восточные люди любую беседу стараются свернуть в философское русло. Европеоида, например, за такое послать могут, мол, че, самый умный, что ли? Или в морду дать, например, чтоб не выпендривался. Если ж это сказал азиат, то все, восточная мудрость. Ввернул что-то эдакое – и сразу, типа, за умного сошел. И чего Илья Муромец, скажем, книгу древнерусских военных присказок и поговорок не написал? Неглупый же мужик был, встречались, знаю не понаслышке. Был бы знаменит не хуже этого Сунь-цзы, что впереди идет и фонариком светит.

А китаец все не унимался.

– Не пойму, чем ты недоволен. В природе куча таких примеров безотходного производства. Многие ящерицы поедают собственную кожу, которую сбросили при линьке. Или, например, великаны-чесуны из соседней вселенной. В целом безобидные охотники и собиратели, у которых любимое лакомство – это погрызть собственные ногти. Под них набивается кожное сало, которое они с себя счесали, и чем сильнее оно прогоркло, тем желаннее вкусняшка.

Я человек не впечатлительный, но тут невольно скривился.

– Такое ощущение, что тебе нравится это рассказывать.

– Не скрою, я люблю делиться информацией, – кивнул китаец. – Кто знает, вдруг она когда-то кому-то пригодится? Информация – это богатство, которым нужно делиться, и тогда в ответ ты непременно получишь от собеседника ответный дар.

– Даже если он тебя пошлет с твоими неаппетитными рассказами о червях и великанах с тошнотворными вкусовыми пристрастиями?

– Конечно, – кивнул Чжанцин. – Я сделаю вывод, что этот человек невоспитанный невежа, и перестану с ним общаться, сэкономив свое бесценное время, которое он фактически мне подарит.

– То есть ты сейчас меня тестировал на предмет, невоспитанный ли я невежа или же благодарный слушатель историй про…

– Тихо! – свистящим шепотом перебил меня китаец.

Я замер. Еще и потому, что услышал стремительно приближающееся влажное шуршание, будто по грязи тащили толстенный, тяжелый шланг.

Это и был он. Шланг более полутора метров в диаметре, только живой, похожий на немецкую сосиску с огромной зубастой пастью и двумя раздувающимися ноздрями над ней. Глаз у червя не было, да и на фига они ему в темноте тоннеля? А вот по запаху он ориентировался отлично. Я выдохнул – и тварь сразу в мою сторону пасть развернула, раззявив ее пошире. Такая если бросится, то просто проглотит, как ящерица таракана. И отклониться некуда – тоннель. И убежать не выйдет: я видел, с какой скоростью эта пакость появилась из темноты, буквально ворвавшись в перекрестье лучей наших фонариков.

И тут Чжанцин меня удивил. Бесшумной тенью скользнул вперед, подпрыгнул и, размахнувшись, рубанул ребром ладони червю меж ноздрей.

Сработало!

Подземная пакость клацнула челюстями, поймала ими спертый воздух подземелья – и рухнула на пол тоннеля, разбрызгав во все стороны свое вонючее дерьмо. Китайца, кстати, окатило знатно, он рядом стоял. Я же успел отпрыгнуть, так что остался относительно чистым.

– Вот это правильно, – заметил Чжанцин, вытирая лицо рукавом. – Когда кто-то за тебя делает грязную работу, главное – самому не испачкаться.

– Действительно мудрая мысль, – признал я. – А удар хорош!

Китаец усмехнулся.

– Для лаовая[13] ты слишком хитер. Ладно, пошли, нам еще долго идти.

Мы перелезли через червя, который то ли сдох, то ли находился в глубокой отключке, и двинулись дальше. К счастью, эти твари нам больше не встретились, и часа через полтора я увидел тусклый свет, льющийся сверху. А на фоне этого света была хорошо видна веревочная лестница, слегка покачивающаяся от движения воздуха по тоннелю.

– Это выход прямо в здание АЭС «Фукусима-1», – сказал Чжанцин. – Сюда члены якудза не суются, здоровье берегут – радиационный фон тут все-таки сильный. Я навел о тебе справки и в курсе, что ты нечувствителен к радиации, поэтому совесть у меня спокойна. В твой КПК я загрузил карту и некоторые сведения, которые, надеюсь, помогут тебе решить нашу общую проблему.

– Главное – не испачкайся сам, когда я буду ее решать, – усмехнулся я.

– Я бы пошел с тобой, – без тени улыбки отозвался китаец. – Но меня ждет Новый Пинфан. У Троих осталось много последователей, и с ними надо разобраться прежде, чем они осознают, что подземный город и его технологии могут достаться им.

– Да без проблем, – сказал я. – Ну что, до встречи. Уверен, мы еще увидимся.

– Я тоже в этом уверен, – кивнул китаец. – Удачи тебе, сталкер.

* * *

Здание энергоблока было огромным. Особых разрушений я тут не заметил – может, в этом блоке рвануло не так фатально, как в чернобыльском, а может, трудолюбивые японцы уже растащили обломки и восстановили все, как было.

Думаю, они и дальше бы работали короткими сменами, временем защищаясь от серьезных доз облучения, если б глава клана Ямагути-гуми вместе с Тремя не решили, что зона Фукусимы должна стать полигоном для испытаний двух особо ценных подопытных. Потому из всех местных концлагерей были выпущены все хидои, чтобы Зона стала максимально опасной.

Кстати, похоже, кумитё наврал, когда говорил о том, что я нарушил порядок Мироздания и из-за этого на энергоблоки «Фукусимы-1» обрушилось еще одно цунами – следов недавнего удара новой гигантской волны не было.

Зато было другое…

Сейчас, укрывшись за каким-то массивным прибором, я наблюдал интересную картину: примерно с десяток хидои, шарившихся по зданию энергоблока, перекусывали. А именно – жрали одного из своих, с виду наиболее слабого. Слабый пытался сопротивляться, дрыгал теми конечностями, которые еще могли дрыгаться, но это была однозначно уже не самозащита, а агония. И за этим непотребством наблюдала кумо, уже очень хорошо знакомая мне очередная паучиха с женским лицом. Именно наблюдала – как надсмотрщик. Пасла доверенное ей стадо.

Так. Ясно. Надо отсюда выбираться, а то как бы не оказаться на этом пиршестве в качестве десерта. Хидои, кстати, были в рабочей униформе. Стало быть, местная бригада ликвидаторов последствий аварии. А если бригада тут работала, когда ее члены были людьми, значит, неподалеку от энергоблока должен быть транспорт – на чем-то ж они сюда приехали.

Мысль меня, конечно, посетила здравая, но как пробраться мимо этой толпы зомбаков местного разлива, тем более если за ними наблюдает кумо?

Я окинул взглядом близлежащую территорию. Ничего интересного, за исключением валявшегося неподалеку растерзанного трупа, сожранного практически полностью. Правда, прежде чем кушать, хидои содрали с ликвидатора невкусную форменную куртку и штаны. Угу. А что, если…

Я тихонько подобрался к драной куртке, поднял, примерил. Само собой, я далеко не компактный японец, но полуоторванный рукав и разодранная спина позволили натянуть на себя шмот, успевший пропахнуть мертвечиной. Ничего страшного, этот тошнотворно-сладковатый запах для любого сталкера привычный, примерно как сигаретный дым для некурящего. Покрутил носом, покривился – и ничего, в общем-то, перетерпеть можно.

Короче говоря, полдела сделано. Оставалось доделать вторую половину.

Были, конечно, и другие варианты, как проскользнуть мимо шайки хидои, но я выбрал тот, что выбрал, как наименее энергозатратный. Признаться, подустал я от всех предыдущих приключений, а тратить последние два глотка экстремально тонизирующего чая Чжанцина на решение возникшей проблемы не хотелось. Потому я уже привычными движениями принялся мять себе лицо, мысленно представив его вылепленным из податливого пластилина.

Растягивать глаза в «восточные» я уже приноровился. А вот удалось ли мне на щеке слепить подобие присосавшегося к ней мозга – не знаю, зеркала у меня с собой не было. Но тут уж как повезет. Прокатит – стало быть, повезло. Не прокатит – придется стать десертом. Нет, я, конечно, буду жестоко сопротивляться, но, думаю, против паучихи без гранатомета мне ловить нечего. Для лазания по подземельям я из предложенного Чжанцином скудного арсенала ничего не выбирал, оставил себе свое компактное помповое ружье, которое китаец подобрал, когда они с дочерью вытаскивали меня из промзоны. Правда, когда я падал с лестницы, запасные магазины из моего тактического пояса повываливались, потому сейчас в моем распоряжении оставалось не очень много боеприпасов – всего лишь один полный магазин, для которого у Чжанцина нашлись патроны. Что ж, двадцать смертоносных экспансивных пуль, притаившихся в двухрядном коробчатом магазине, – это лучше, чем ничего.

Конечно, можно было взять автомат, у китайца имелась парочка приличных. Но мне по-прежнему хотелось компактности, чтоб оружие не цеплялось за стены тоннелей и тесных коридоров, а также одновременно мощи для эффективной работы на коротком расстоянии. Правда, в один оставшийся магазин больше двух десятков патронов не запихаешь, но тут либо компактность, либо патроны…

В общем, спрятал я ружье под рваную куртку, вышел из-за своего укрытия и рваной походкой зомби пошел к группе трапезничающих, за которой располагался выход из энергоблока.

При моем приближении некоторые хидои зарычали, мол, не подходи, самим мало. Это порадовало. Похоже, маскарад удался. Правда, напрягло то, что паучиха насторожилась. Повернула в мою сторону свою неестественно красивую физиономию, уставилась немигающими миндалевидными глазами…

Но я пер вперед, к пище, которая уже перестала дергаться, с явным намерением урвать свой кусок, и кумо немного успокоилась. И тем не менее ее трепещущие ноздри мне не нравились – тварь явно принюхивалась. Однако вокруг так воняло разложением, что вряд ли она могла вычленить из этого смрада мой запах. Хотя хрен ее знает, может, ученые Нового Пинфана наделили ее суперобонянием…

Когда до пиршествующей шайки осталось несколько шагов, навстречу мне встал самый здоровый хидои с окровавленной пастью и недвусмысленно рыкнул. Ясно-понятно без перевода, самим жрать нечего, пошел вон, пока тебя до кучи не схомячили.

Я опустил плечи и горестно побрел к выходу в поисках лучшей доли в этой жизни… мимо паучихи, краем глаза следя за ней…

И не зря.

Тварь что-то все-таки вынюхала, но, по ходу, не была уверена до конца. Сделала шаг ко мне, вытянула свою точеную морду в мою сторону, раздув ноздри…

В эти ноздри я и шарахнул из помпаря, резко выдернув его из-под куртки!

С расстояния меньше метра эффект оказался годным. Охотничья экспансивная пуля имеет свойство разворачиваться при попадании в цель, и тут она развернулась как надо. Видимо, создатели кумо позаботились о крепости ее черепа, потому пуля его не пробила. Но, от удара развернувшись в свинцовый цветок, скользнула по лицевым костям, буквально содрав с них красивое женское лицо.

Паучиха страшно завизжала, резко подалась назад, споткнулась – и, получив в бок вторую пулю, упала на спину. Ее ноги судорожно задергались, тварь всеми силами пыталась перевернуться. Я сначала хотел было бежать отсюда как можно скорее… и передумал. Дослал патрон, подошел к паучихе, вставил ствол в ее пасть, растянутую в безумном вопле, и нажал на спуск.

Не знаю, убил я ее или нет. Но что обездвижил на время – это точно. Тварь дернулась – и замерла, как замирают многие представители животного мира, почуяв смертельную опасность. Возможно, кумо просто сымитировала смерть, не желая глотать еще одну свинцовую таблетку, но проверять, так это или нет, я не стал. В том числе и потому, что из глубин энергоблока раздался многоголосый вой и следом – стремительно приближающийся топот ног по полу. Хидои услышали выстрелы и ломанулись на звук – по ходу, свежатинка для них была сильно предпочтительнее полудохлого сотоварища.

– Гурманы хреновы, – проворчал я, досылая патрон в патронник. Так себе занятие на бегу, это тебе не из автомата с газоотводом одиночными стрелять, просто нажимая пальцем на спуск, пока патроны в магазине не кончатся. Особенно напрягает дергать цевье туда-сюда, когда за тобой ломится толпа зомби, очень уважающих свежее человеческое мясо.

Я выскочил из здания энергоблока и сразу же увидел то, что мне было нужно.

На расчищенной площадке неподалеку стояли несколько автомобилей и автобус, на котором, скорее всего, приехала смена рабочих. Потом кто-то из этой смены заразился, перезаражал остальных, а машины так и остались торчать тут, покорно ожидая своих хозяев, которым уже никогда не посидеть за рулем…

Выбирать было особо не из чего: легковушки – это, конечно, неплохо, автобус тоже, но для поездок по любой Зоне внедорожник по-любому предпочтительнее. Он на стоянке один был, мощный как таран, с «кенгурятником» на морде. То, что надо. Еще б ключи от него найти…

Но на поиски времени не было, хотя шанс присутствовал – рядом с внедорожником, похоже, лежал его хозяин. Съеденный дочиста, только скелет и обрывки одежды от него и остались. Покопаться в оторванных карманах, глядишь, ключи бы нашлись, но пока б я их искал, меня уже схомячили те, кто, завывая, несся следом.

Я подбежал, рванул ручку двери…

Заперто. И проверять, как там другие машины, не открыты ли, – уже не вариант, через несколько секунд хидои толпой сомнут меня к чертям крысособачьим.

Оставалось только одно.

Я отошел на шаг и выстрелил в стекло, после чего локтем заехал в него, моментально покрывшееся белой паутиной вокруг пулевого отверстия. Простреленное стекло смялось, упало внутрь салона, я же дернул за блокиратор двери, дослал патрон, выстрелил в рожу самого шустрого хидои, бежавшего первым, запрыгнул в салон, захлопнул дверь…

Так. Несколько секунд я отыграл, пока хидои не придумают, как вытащить меня наружу через дверь без стекла. Само собой, ключей под козырьком не оказалось, поди не в кино американское попал. В бардачке, вскрытом пинком, их не было тоже, оттуда вывалилась лишь пачка десятитысячных иен толщиной с мой бицепс. Понятное дело: якудза своим работникам наличными платит, не на карту же переводит. Ладно.

Я послал мысленный приказ, скрипнув зубами, перетерпел выход «Бритвы» из ладони…

Но тут в машину полез крупный хидои, который схватил меня за ворот. Это он зря, пришлось отрубить ему руку – «Бритвой» это как два пальца об асфальт, я даже сопротивления клинка не почувствовал. Просто рука хидои упала внутрь салона, а меня обдало черной вонючей жижей из обрубка. Но тварь не отступала, возя этим обрубком мне по плечу. Не страшно, переживу. Главное, что он своей тушей заблокировал проход к машине другим, давившим на него сзади. И это было хорошо.

– Ну что, пробуем, – выдохнул я. После чего аккуратно ввел кончик «Бритвы» в скважину замка, повернул…

Ничего.

– Пожалуйста, – попросил я, мысленно представляя контакт своего ножа с электронными мозгами автомобиля, как он становится с ними единым целым, отдает приказ к работе…

Движок внедорожника недовольно заурчал.

– Благодарю, – искренне произнес я.

Само собой, мой нож, ставший черным как космос, ничего не ответил, однако я почувствовал, как словно легкий электрический разряд уколол мне ладонь изнутри. Блин, я всегда знал, что «Бритва» – это мой самый верный друг. И какого бы цвета ни был мой нож, он всегда останется другом.

Я нажал педаль газа, и мясистый хидои отлетел в сторону, словно мяч от удара ногой, – внедорожник нормально так стартовал с места плюс очень неплохо набирал скорость. Я видел в зеркала заднего вида, как из клубов пыли, поднятых колесами внедорожника, слегка покачиваясь, вышла паучиха, но преследовать не стала. Видимо, терапия свинцом не пришлась ей по вкусу, и повторять эксперимент она не рискнула. Ну и правильно. Когда преследуешь противника, возможны два варианта развития событий – ты или не догонишь его, или догонишь. А если догонишь, то, опять же, возможны два варианта: либо ты нейтрализуешь его, либо никогда больше никого не будешь догонять. Видимо, паучиха, хоть наверняка и умела бегать быстрее скаковой лошади, решила не испытывать судьбу, что с ее стороны было весьма мудро и дальновидно. Ибо я был очень зол и настроен более чем решительно.

* * *

Надо отдать должное японцам – дороги у них хорошие. Даже после ядерной катастрофы, произошедшей далеко не вчера, шоссе было как новенькое. Мусор присутствовал, конечно, ибо чистить дорогу было некому, зато покрытие ничуть не пострадало от времени и осадков.

Судя по карте в КПК, внедорожник летел к границе Зоны, откуда мы с Виктором начали путь. Бензина в баке должно было хватить до конца пути, за что отдельное посмертное спасибо запасливому хозяину, чей скелет остался лежать возле аварийного энергоблока. Как говорят там, откуда я пришел, упокой его Зона…

Привлеченный шумом движка, на шоссе вышел одинокий хидои – их немало бродило по окрестностям. Объезжать я его не стал, так как прекрасно понимал, что сейчас дорога́ каждая секунда…

От удара стальным «кенгурятником» хидои подбросило кверху, и он улетел куда-то вбок, за обочину. На лобовуху плеснуло черной кровью. Я нажал кнопку, две струи омывающей жидкости окатили стекло, и дворники принялись размазывать по нему неприятного вида субстанцию, помимо крови состоящую из разорванных мозговых извилин и существенного клока волос. По ходу, я, помимо носителя, и самого паразита убил. Что ж, можно сказать, мимоходом сделал доброе дело.

Впереди замаячили пулеметные вышки кордона. Я вжал педаль газа в пол и направил машину прямо между двумя ближайшими вышками. Когда они поймут, что я не собираюсь останавливаться, в салоне внедорожника может стать жарко…

– Приказываю немедленно остановиться! – раздался усиленный рупором голос со стороны блокпоста. – Иначе будет открыт огонь на поражение.

Блин, где-то я уже это слышал, причем не раз…

С вышек синхронно простучали очереди. Пули выбили из асфальта передо мной фонтанчики мелкого крошева, хлестнувшего по лобовому стеклу. Намек понятен, что ж тут непонятного?

Удерживая руль, я максимально сполз вниз, укрывшись за торпедой. Если не повезет, может прилететь прямо в голову. Но по-другому никак.

– Остановитесь сейчас же! – проревел динамик. И, видимо, поняв, что на его приказы положили большой и толстый сталкерский болт, хозяин мегафона истерически заорал:

– Огонь!

Пулеметы немедленно разродились свинцовыми пунктирами, скрестившимися на внедорожнике…

Но они опоздали буквально на пару секунд.

Я невольно прикрыл лицо свободной рукой, так как очереди прошили верхнюю часть лобового стекла и изрешетили крышу… Вот только все, что ниже, к счастью, было уже в мертвой зоне, в том числе и я, скорчившийся под торпедой буквой «зю», и при этом продолжавший вдавливать в пол педаль газа.

А потом был удар «кенгурятником» в ворота – и скрежет рваного железа, скребущего по дверцам внедорожника. От того удара меня буквально впечатало под «торпеду», однако я тут же оттолкнулся ногами, бросив свое тело обратно в мягкое сиденье автомобиля. Броску поспособствовала выстрелившая подушка безопасности, толкнувшая меня назад, которую я тут же рассек кончиком «Бритвы», высунувшимся из ладони. Удобно все-таки, когда нож постоянно под рукой – вернее, в руке.

И практически тут же внедорожник сотрясся от ударов пуль, прилетевших в корму, – стрелки́ на вышках перебежали ко вторым пулеметам, направленным на внешнюю сторону Зоны относительно кордона, и вновь принялись поливать свинцом мчащуюся на бешеной скорости машину, стараясь прострелить покрышки.

К счастью, с вышки достать колеса непросто даже из пулемета, для этого пришлось бы разнести заднюю часть автомобиля, нависающую над ними. К тому же я, вцепившись в руль, принялся крутить его туда-сюда, на полной скорости швыряя автомобиль то к правой обочине, то к левой и серьезно рискуя перевернуться…

Машина ревела, словно раненый динозавр, сзади что-то грохотало, скорее всего, полуоторванный бампер. Тем не менее внедорожник продолжал нестись вперед, и вскоре удары пуль по нему прекратились – я вырвался из зоны обстрела.

Впрочем, радоваться было рано.

Японцы – ребята основательные. Наверняка уже на блокпосте кордона кто-то звонит куда-то, и буквально через несколько минут над шоссе, по которому летела моя машина, повиснут полицейские вертолеты, а где-то впереди черно-белые автомобили стражей порядка начнут тормозить движение и блокировать дорогу.

К тому же уровень топлива начал стремительно падать – не иначе пуля задела что-то важное в кишках внедорожника, и сейчас за мной по асфальту наверняка тянулся длинный бензиновый след.

Конечно, не хотелось мне терять драгоценное время, но вариантов не оставалось, и я свернул к заправке, прилепившейся к обочине дороги.

Автомобилей возле раздаточных колонок не было, лишь какой-то крупный юноша со стоявшими торчком волосами, крашенными в фиолетовый цвет, заправлял свой спортивный мотоцикл. В принципе, так даже лучше.

На грохот моего подъезжающего внедорожника парень обернулся, да так и застыл с открытым ртом. Понимаю его, от вида моего транспортного средства, обработанного пулеметами, вполне можно впасть в ступор.

Я остановил машину. Движок всхлипнул – и заглох. Похоже, навсегда. Что ж, ожидаемо. И спасибо ему, что он умер здесь, а не посреди дороги.

Пачка иен, валявшаяся на полу, выглядела убедительно, хоть и была местами заляпана черной кровью хидои – как и я сам, кстати. Я взял в одну руку деньги, в другую ружье и, выйдя из машины, подошел к крашеному парню.

– Я покупаю твой мотоцикл, – сказал я, протягивая деньги.

Парень захлопнул рот, посмотрел на меня, на пачку купюр, на ружье и, не говоря ни слова, ударил ногой мне в челюсть.

Ничего не скажешь, удар был техничный, ноги у крашеного летали быстрее, чем руки у некоторых боксеров. Судя по его комплекции, небось в каких-нибудь боях без правил участвует в тяжелом весе. Но я был готов к чему-то подобному, потому слегка отклонился, бросив деньги, перехватил ногу в полете и стволом ружья ткнул крашеному в промежность. Вроде не очень сильно, надеюсь, скорлупу не повредил, но все получилось.

Мотоциклист охнул, схватился за пах, после чего я его ногу милосердно отпустил – знаю не понаслышке, как это больно. Крашеный упал, дополнительно приложившись головой об асфальт, и отрубился. Ничего страшного. Падение было мягким, ничего не хрустнуло ни в шее, ни выше – значит, просто нокаут. Ладно, когда очнется, будет ему сюрприз.

Я сбросил с себя вонючую драную строительную куртку, обильно политую кровью хидои, и остался в своем старом добром сталкерском костюме, который с виду вполне мог сойти за мотоциклетный. Пачку денег я засунул во внутренний карман куртки крашеного, после чего снял с руля мотоцикла шлем, с трудом натянул себе на голову – тесный, блин! – завел мотоцикл и поехал по направлению к Токио.

* * *

Мотоцикл оказался маневренным и скоростным. Более двухсот километров, отделяющих Фукусиму от столицы Японии, я преодолел менее чем за два часа. Интересно, что полиция меня не преследовала, хотя я готовился к серьезной погоне. Но потом подумал, что, скорее всего, якудза не станет напрягать полицию в столь пикантном деле и предпочтет решить проблему самостоятельно. Логично, кстати. Чем устраивать шоу в стиле американских боевиков с перегораживанием автотрасс, с вертолетами и перестрелками, которое непременно попадет в средства массовой информации, проще и разумнее устранить неприятность в моем лице тихо и незаметно, не привлекая лишнего внимания.

Тем более что деваться мне все равно было некуда. И якудза это было отлично известно.

Что ж, в этом они были правы. Глава клана Ямагути-гуми превратил Зону Фукусимы в завод по выращиванию смертельно опасных тварей, готовясь при их помощи захватить весь остальной мир. Он же послал меня и Виктора в этот рассадник монстров с единственной целью – выяснить, кто из нас лучше подходит для того, чтобы стать донором для производства новых чудовищ. Из-за него погибли Савельев, профессор Такеши, его жена и множество других ни в чем не повинных людей. И если я ничего не сделаю, то умрут еще очень и очень многие ни в чем не повинные люди…

Я прекрасно помнил небоскреб клана Ямагути-гуми и дорогу к нему, так что найти это здание не составило большого труда.

Ружье я, отсоединив магазин, спрятал за пазуху (размеры позволяли), а коробчатый магазин просто засунул в карман. Думаю, разумная предосторожность, ибо в мегаполисе полицейские, которых в любом большом городе изрядное количество, могут не оценить мою привычку таскать с собой огнестрелы с повышенной убойной силой.

Добравшись до центра города, наполненного вечно спешащими людьми, словно муравейник муравьями, я наконец увидел здание, напоминающее гигантский прямой меч синоби, вонзившийся в нежную синеву небосвода. А еще я увидел, что это здание охраняется так, словно в нем сложены все драгоценности мира.

Нет, с виду все выглядело вполне благопристойно. Никаких явных оцеплений, кордонов, бронемашин. Люди шли мимо здания-меча, не замечая вокруг ничего необычного…

Однако я сразу для себя отметил слишком уж непринужденные взгляды посетителей в кафе на другой стороне улицы, которых отлично было видно через стеклянную витрину. Также на соседних небоскребах на уровнях от второго до десятого этажа зависли несколько мойщиков окон на своих люльках – как-то многовато и слишком низко для простого совпадения. Плюс возле самого небоскреба-меча прогуливались мужчины и женщины в деловой одежде, которая в определенных местах немного оттопыривалась. Простой человек и внимания не обратит, но людям моего рода занятий такие мелочи сразу бросаются в глаза.

Короче, меня, несомненно, ждали, так как в прошлое мое посещение этого здания охраны вокруг было не в пример меньше. Что ж, ожидаемо. Глава клана уже стопроцентно был в курсе моих подвигов в Зоне Фукусимы и принял необходимые меры. И это только снаружи здания! Представляю, что там внутри творится. Будь ты хоть суперменом из комикса, дальше стеклянных дверей небоскреба пройти не удастся. И не факт, что получится вообще до них дойти.

Но я не супермен, а самый обычный сталкер из далекой Чернобыльской Зоны, которому судьба надарила целую кучу непрошеных презентов, фактически превратив меня в мутанта. Недавно вон еще один подкинула… Помнится, Чжанцин говорил, что, когда я перешел в мир ками, мое тело исчезло для видеокамер. И что в древности очень крутые ниндзя вовсю использовали этот метод, когда им было надо исчезнуть в одном месте и появиться в другом. Попробовать, что ли, как работает эта вариация шапки-невидимки?

И я попробовал.

Для начала я отвинтил крышку термоса и допил терпкий чай Чжанцина – неплохой тоник для того, кто уже забыл, когда нормально спал, не считая состояния беспамятства. Получится ли то, что я задумал, не получится ли – а силы мне понадобятся.

Пустой термос я выбросил в один из четырех контейнеров, стоящих неподалеку, с нарисованной на нем бутылкой. Надеюсь, что не ошибся: к разделению мусора в Японии подходят очень серьезно. А потом ненадолго закрыл глаза, вспоминая то ощущение, когда меня словно вышибло из собственного тела…

Ну да, точно. Почудилось тогда, что я вышел из вагона на какой-то безлюдной станции и вижу в грязных, мутных окнах отъезжающего поезда людей, больше похожих на бесплотные призраки. Помнится, виде́ние такое промелькнуло перед глазами перед тем, как я увидел собственный труп, лежащий на полу. Такой же нереально-бесплотный, похожий на сгусток тумана в форме человеческого тела…

И я очень постарался представить, что сейчас, выйдя в тамбур, с усилием разжимаю двери вагона – и на полном ходу делаю шаг вперед, туда, в размытую от скорости вселенную, которую Чжанцин назвал миром ками…

Первым, что я почувствовал, был холод, точно я из влажного японского июля в московский декабрь шагнул. Я втянул в себя воздух – и миллионы мельчайших снежинок проникли в меня вместе со вдохом, мгновенно изнутри пронизав все тело, от горла до ногтей. Странно, такого не было, когда я недавно очнулся возле собственного трупа… Может, если тебя вышибло в мир ками – это одно, а когда сам туда приперся – это другое?

Самое время было открыть глаза, что я и сделал.

И прифигел изрядно…

Да, это, несомненно, была та же самая улица небоскребов. И мой трофейный мотоцикл, и бачки с мусором, и люди, идущие по улице, – все это никуда не делось. Но сейчас я смотрел на них словно изнутри мутного стакана, размывающего контуры и людей, и вещей, отчего я видел их будто слепленными из серого, невзрачного тумана. Пешеходы и автомобили будто плыли в воздухе, медленно и неторопливо, освещенные нарисованным солнцем, слишком красным для того, чтобы быть настоящим.

Этот картонно-нарисованный мир был непривычным, но удобным. Например, я без проблем пересек оживленную в моем мире улицу, без особого напряжения лавируя между медлительных, одинаково серых автомобилей, которые должны были ехать с приличной скоростью. Но – там. В мире людей, а не призраков, где были свои законы, для меня пока неизвестные и непонятные.

Хотя кое-что я уже знал. А кое о чем догадывался по ходу дела.

Например, на пешеходной стороне улицы находилось гораздо больше народу, чем за мгновение до того, как я перешагнул невидимый порог междумирья. Причем на первый взгляд эти серые, лениво движущиеся силуэты были одинаковыми.

Но лишь на первый…

Приглядевшись, я понял, что их отличает. Нет, не черты лица – лиц у этих туманных созданий практически не было, лишь размытые контуры бровей, носа, рта… И не одежда – призраки казались облаченными в одинаковые обрывки тумана. Просто внутри одних словно теплился крохотный огонек свечи. У других же – и их было большинство – эта искра света отсутствовала.

Ясно.

Те, внутри кого еще теплится язычок пламени, – живые. А те, у кого оно уже погасло в груди, – ками умерших людей, не нашедших путь в страну Токоё. Хм-м-м… Интересно, а я-то кто тогда? Жив ли я сейчас в понимании моего мира? И куда девается мое тело, когда я перехожу в эту картонную вселенную, находящуюся между страной мертвых и миром живых?

Впрочем, эти философские вопросы вполне можно было оставить на потом. Когда есть совершенно конкретная цель, от размышлений об устройстве мироздания лучше временно воздержаться.

Я помнил, что вход в небоскреб якудза преграждали двери из толстого пуленепробиваемого стекла. Интересно, а как работает в этом мире «Бритва»? Вроде при ликвидации Троих неплохо себя показала, не хуже, чем в мире живых. Надеюсь, со стеклянной дверью справится как-нибудь.

Но когда я приблизился ко входу в здание, у меня возникла одна мысль. Двери тоже были похожи на туманные пластины; я подошел к ним – и шагнул вперед.

Мне показалось, что я иду по дну реки, сквозь толщу воды. Упругое сопротивление имело место быть, но я преодолел его почти без труда – и оказался в вестибюле, где вооруженных охранников было как мух на подгнившем трупе. Вернее, плотных сгустков тумана, похожих на людей, практически не скрывавших, что у них под полами серых расплывчатых пиджаков находятся короткие автоматы и пистолеты. Многие из них смотрели на меня серыми шариками без зрачков, при этом не видя меня.

Люди чувствуют потустороннее. Те, кто находился поблизости, тревожно вертели головами, сунув руки под свои туманные пиджаки.

Я усмехнулся.

Внутри каждой серой фигуры теплился огонек. И я точно знал: стоит мне протянуть руку, погрузить ее в туман и сжать пальцами этот хилый язычок пламени, раздавив его, словно светляка, – и в моем мире рухнет на пол боец якудза, у которого без каких-либо объективных причин остановилось сердце.

Да, я мог убить всех в вестибюле, и никто бы не догадался о причине этих смертей. Вот только когда тебе нужен лишь один человек, в массовом убийстве нет никакого смысла. Как говорил Виктор Савельев, «чтобы развязать твердый узел, отдели сначала главаря, а потом все само распустится». Вернее, это вроде бы сказал кто-то из древних китайцев, а Японец просто повторил, но какая разница, кто произнес мудрые слова, если они сказаны хорошо и в тему?

Кстати, я видел один огонек, более яркий, чем другие. Если б кровь могла превращаться в пламя, она бы, наверно, полыхала точно так же, похожая на рубиновую каплю, подсвеченную изнутри. Я видел этот язычок пламени через перекрытия многих этажей, казавшиеся стеклянными. И откуда-то я знал, что это светится жизнь того человека, к которому я пришел, чтобы лишить его этой самой жизни.

Я прошел к лифтам, которые, кстати, тоже охранялись, и попробовал нажать на кнопку вызова. Получилось это не сразу – палец проваливался сквозь пластик. Тогда я представил свою кисть выкованной из стали – и тут же все получилось!

Створки лифта, стоявшего на первом этаже, неторопливо разошлись в стороны. Охранники, стоявшие неподалеку, немедленно повыхватывали свои огнестрелы условно-скрытого ношения, наставили их в пустую кабину…

Я же, представив свои ноги также стальными, шагнул в кабину мимо охраны. Конечно, у невидимого призрака есть свои плюсы, однако провалиться сквозь пол лифта как-то не хотелось.

Один из охранников метнулся было вперед, в кабину, но я его остановил, толкнув кулаком огонек, мерцающий в груди. Вроде и толкнул не сильно, даже не ударил и пламя это мистическое не погасил, тем не менее охранник будто на пику напоролся. Замер на месте, словно статуя, пистолет выронил, после чего начал медленно оседать на пол лифта.

– Это он! – послышался чей-то голос, приглушенный, словно у кричавшего на лице была перьевая подушка. – Воин тысячи лиц! Он здесь! И сейчас он надел на себя лицо смерти!

Я хмыкнул, нажимая кнопку знакомого этажа, где уже побывал однажды. Утонченный народ эти японцы! Даже в банальных трендюлях умудряются найти красоту и грацию, придав им поэтический окрас.

Двери лифта закрылись, в животе у меня немедленно образовалась характерная пустота, будто желудок оттянули книзу, – знакомый эффект движения скоростных лифтов. Надо же, как интересно. Оказывается, у меня в состоянии призрака есть желудок… Хотя фиг его знает, что это на самом деле за состояние. Люди меня не видят, это понятно. Себя я ощущаю так же, как раньше, руки-ноги вижу, лицо чешется, так как пару дней было не до бритья… Надо будет, как все закончится, опробовать черную «Бритву» на эту тему. Старый мой нож меня не резал, и бриться им было очень удобно. Надеюсь, что, поменяв цвет, он мне щеку не снесет, если попробую им соскоблить щетину с морды, как раньше.

Забавное все-таки существо человек. Еду я сейчас навстречу не знаю чему, то ли роте автоматчиков, то ли очередям из потолочных пулеметов, возле ног хрипит боец якудза, стоя на коленях и держась за грудь, а я о бритье думаю. Хотя для меня это нормальное состояние – гонять в голове всякую ерунду в преддверии лютого трындеца, и во время него, кстати, тоже бывает часто. Ну а о чем еще думать, когда Сестра в метре от тебя невидимыми крыльями шелестит? Грустить – глупо, все там будем рано или поздно. Радоваться – нечему. Вот и остается только репу чесать и размышлять, как круто будет расслабиться и спокойно довести ее до идеально гладкого состояния. Это если выживу, конечно. Ну а если нет, то пофиг, в общем-то, ибо мертвых щетина не беспокоит.

Ощущение пустоты в желудке начало потихоньку сходить на нет – то есть лифт притормаживал перед тем, как остановиться. Самое время было подготовиться к веселухе, которая, скорее всего, ждет меня наверху.

Я достал из-за пазухи ружье, без магазина похожее на длинный дуэльный пистолет из девятнадцатого века, проверил наличие патрона в патроннике, примкнул к ружью магазин, щелкнул предохранителем. Что ж, посмотрим, какой сюрприз приготовил для меня глава клана Ямагути-гуми.

Лифт остановился, двери бесшумно разошлись в стороны. И я понял, что даже предположить не мог, насколько лютый трындец меня ожидает…

Она стояла метрах в пяти от лифта…

Лапы и тело пантеры.

Хвост – длинный и тонкий, ближе к концу сужающийся в гитарную струну.

Из груди торчат гибкие щупальца с человеческими кистями на концах, сжимающими пару длинных мечей-тати. Между этими длинными и гибкими конечностями – еще одно то ли щупальце, то ли двухметровая шея, на конце которой находилась женская голова с копной черных волос, уложенных в средневековую японскую прическу. Правда, лица я рассмотреть не успел, так как тварь ударила.

Хвостом, словно плетью.

Я прям увидел, словно в замедленном фильме, как этот тончайший хвост рассекает упругий воздух и вместе с ним тело бойца, которого я столь неудачно для него ударил. Парень до сих пор не мог прийти в себя от шока – и к счастью для него. Потому что, когда тебя рассекает надвое живая гитарная струна, это, наверно, очень больно.

Удар пришелся немного ниже плеч, по груди бойца словно тончайшую алую линию прочертили. Он, хрипя, попытался втянуть в себя воздух, не смог, дернулся – и завалился на бок, при этом его верхняя часть тела отвалилась от нижней. Две отрубленные руки, мелко-мелко тряся пальцами, упали на пол лифта. А еще я увидел, как хвост-струна метнулся назад, и крохотная кровавая капля повисла в воздухе, сорвавшись с кончика этой струны.

Думаю, удар предназначался мне, и, на мое счастье, его по воле случая принял на себя живой щит, бьющийся сейчас в агонии на полу лифта, заливая его стены горячей кровью.

А еще я осознал, что больше не вижу его как плотный сгусток тумана. Возле моих ног умирал обычный человек, а это значит, что лафа кончилась и я вновь нахожусь в своем мире. И шестилапая тварь с нереально длинной шеей прекрасно видит меня.

Счет вновь пошел на доли секунды, послушное время притормозило свой бег. Спасибо волшебному чаю Чжанцина, состояние невидимости не выпило из меня все силы, хотя я чувствовал себя изрядно уставшим. Любое применение особых способностей тратит жизненную энергию со страшной силой, и переход в мир ками не явился исключением.

Что ж, ждать второго удара я не стал, прыгнул с места «рыбкой», мощно оттолкнувшись ногами от пола, – и буквально спиной почувствовал, как смертоносный хвост с легким свистом рассекает воздух в миллиметре от моей спины. То есть тварь промахнулась, и сейчас главным было не дать ей ударить в третий раз.

И я в который раз сделал невозможное – в полете мощно скрутился, так, что аж позвоночник хрустнул, и открытой ладонью мазнул по хвосту твари, которая уже оттягивала его назад для следующего удара.

Истошный визг чудовища резанул по барабанным перепонкам. Похоже, ее хвост-струна был богато иннервирован, посему, когда я отсек его «Бритвой», кончик которой торчал из моей ладони, тварь почувствовала нешуточную боль.

Но вряд ли это было победой.

Она ринулась на меня с фантастической скоростью, словно черная молния, занеся над головой оба меча. Я же в результате своего вращения приземлился не слишком удачно – на одно колено, больно ударившись им о пол. Что, впрочем, не помешало мне вскочить на ноги и выстрелить из ружья, которое я, к счастью, не потерял при падении.

А вот дослать патрон уже времени не было.

Выстрел мой тварь не убил и даже вроде бы не ранил. И все же пуля, ударившая в грудь, как раз в то место, откуда руки росли, прыжок той твари притормозила.

Эта паскуда упала на четыре лапы в паре метров от меня, но это была лишь секундная отсрочка. Она вновь резко занесла оба меча, и ударила… в то место, где я находился долю мгновения назад.

На самом деле выбор у меня был небольшой. Рвануться в сторону – и тогда тварь точно меня догонит и гарантированно убьет. Или же ринуться под ее длиннющие руки и попытаться что-то сделать в ближнем бою.

И я попытался.

Бросился вперед; падая, перевернулся на спину и рубанул «Бритвой» так, словно хотел рассечь весь потолок от края до края, при этом отметив, что мой нож вновь пылает огнем цвета чистого неба. Чернота в нем тоже присутствовала, но в гораздо меньшей степени, чем раньше. Чем это объяснить? Сейчас светлое начало внутри клинка победило темное?

Поток моих мыслей прервала горячая кровь твари, хлынувшая мне в лицо, а потом страшный удар отбросил меня к стене. Показалось на секунду, что у меня оторвалась левая рука – но, к счастью, только показалось, просто она перестала что-либо чувствовать. Искры, посыпавшиеся из глаз от двойного удара – лапой твари по плечу и собственной тушкой о стенку, – я усилием воли потушил, изо всех сил сжав веки и тут же открыв глаза. А еще губу закусил так, что кровь в рот брызнула. Помогает, когда нужно быстро прийти в себя и не провалиться в бездну беспамятства.

Помогло. По крайней мере, острота зрения вернулась, и я увидел обломки моего ружья, валяющиеся на полу. Ясно. Огнестрела у меня больше нет, хотя сомневаюсь, что он мог мне чем-то помочь против эдакого чудовища. А еще я знал, что сейчас в отбитую руку придет боль, особенно если это не ушиб, а перелом. Ну, может, не сейчас, может, через полминуты. Но придет обязательно. И за это время нужно очень постараться, чтобы чудовище меня не убило…

А оно могло. Да, я отрубил ей обе руки с мечами, и сейчас эти двухметровые щупальца корчились на полу, брызжа во все стороны кровищей из обрубков. Зато у твари оставались еще четыре мощные лапы и голова на длиннющей шее, которая сейчас повернулась и смотрела на меня не мигая. При этом ее пасть медленно открывалась, растягивалась в стороны, обнажая ряды острых зубов, немного загнутых вовнутрь.

Впрочем, несмотря на столь ужасающую метаморфозу, я, кажется, узнал это лицо… Оно очень напоминало милое в своей юности, но уже тогда довольно жесткое и решительное личико девочки, которая впервые увидела своего отца… Тогда на ее лице неискушенному человеку вряд ли удалось бы разглядеть какие-то проявления чувств, однако мне показалось, что ее губы слегка дрогнули, как у любой девчонки, давно потерявшей надежду – и вдруг нежданно нашедшей ее. Правда, обязательных последующих слез тогда не случилось. Усилием воли девочка-ниндзя подавила в себе эмоции, недостойные воина. И сейчас во взгляде немигающих глаз твари мне тоже почудилось узнавание, подтвердившее, что я не ошибся…

Моя рука, сжимавшая рукоять «Бритвы», опустилась. Я не мог, убив отца, который был мне другом, пытаться убить и его дочь. Даже если она превратилась в чудовище.

И тварь это поняла.

Ее жуткая пасть растянулась в улыбке. Она была явно рада, что отыскала в серьезном противнике слабость, и заранее праздновала победу. Ее голова начала медленно приближаться ко мне, а пасть, растягивающаяся все больше и больше, приняла уже совсем жуткие размеры. Я прекрасно сознавал: еще мгновение – и чудовище просто откусит мне голову, вот только ничего не мог с собой поделать…

И тут внезапно в мою ладонь, сжимавшую рукоять «Бритвы», словно ударила очень болезненная молния, пронзившая мое тело насквозь, доставшая до мозга, в котором внезапно очень четко прозвучали слова Виктора Савельева, сказанные им совсем недавно, когда он был еще жив:

– Помни, что ты мне обещал. И в нужный момент не колеблясь прими правильное решение.

Жуткая пасть приближалась. Я уже чувствовал трупную вонь ее глотки, видел кусочки черно-красного мяса, застрявшие между зубов, – и понимал, что Виктор Савельев при жизни не захотел бы увидеть, во что превратилась его дочь.

А после смерти – тем более…

Пасть растянулась настолько, что верхняя губа закрыла глаза твари. И когда она ударила, клацнув зубами, я резко присел, одновременно махнув «Бритвой» над своей головой…

На этот раз крик был человеческим. Так могла бы закричать девочка-подросток, потеряв равновесие во время катания на роликах и упав на асфальт. Но крик этот, резанувший по моему сердцу словно острым лезвием моей «Бритвы», быстро сменился хриплым бульканьем – отсеченная голова твари катилась по полу, пытаясь втянуть в себя воздух и давясь собственной кровью…

Я отвернулся и пошел по коридору. Сзади меня послышался звук падающего тела – это рухнул на пол обезглавленный труп чудовища. Я шел, сжав зубы и стараясь думать лишь об одном: мне нужно найти того, кто сделал все это. Настоящее, истинное чудовище, из-за которого погибло столько людей.

В том числе и от моей руки.

* * *

Я шел по знакомому коридору, понимая, что уже скоро войду в зону действия потолочных пулеметов, которые заприметил еще в прошлое посещение этого здания. Но я все равно шел, так как пути назад не было. Сейчас наверняка целая толпа бойцов якудза собирается, преодолев мистический страх, подняться на этот этаж – или уже поднимается. Потому следовало поспешить, даже если результатом этой спешки будет смерть.

Рукоять «Бритвы» продолжала слегка покалывать ладонь.

Я опустил глаза.

Клинок, только что сиявший небесной синевой, вновь был цвета глубокого космоса. И я увидел, как в этой космической черноте движутся друг к другу две светлые точки, похожие на маленькие звезды.

Я улыбнулся.

Бывает, что в жизни истинно любящие сердца не могут понять друг друга, обижаются, злятся, предают, искренне, как им кажется, ненавидят того, кто на самом деле роднее и ближе всех на свете. И лишь смерть открывает им глаза на истинное положение вещей. Смерть, которая срывает с человека шелуху его тела и грязь с души. И тогда остается лишь ками. Чистая, незамутненная энергия, истинная суть человека, его настоящее «я», которое он порой так старательно пытается задавить в себе. Я видел две звезды, тянущиеся друг к другу, и верил, что сейчас ками Виктора Савельева и его дочери наконец-то обрели друг друга…

А мне тем временем оставалось пройти совсем не много. В конце коридора я видел стальные створки от пола до потолка, в которые, думаю, без особого успеха можно было бить крепостным тараном. И еще я заметил, что щели в потолке над этими воротами, перегораживающими коридор, стали чуть шире, превратившись в самые настоящие амбразуры.

И тогда я закрыл глаза, представив, как открываю дверь в мир, где все страшное, смертоносное, что есть в нашей вселенной, представляет собой лишь серый туман, не способный причинить вред существу из иномирья. Я знал, что этот переход выпьет из меня последние силы, но у меня просто не было иного выбора.

Я почувствовал, с каким трудом открывается невидимая дверь: похоже, этот путь лишь для сильных воинов, а не тех, кто до предела истощен и физически, и морально. Но мне все-таки удалось протиснуться в приоткрывшуюся щель между мирами – и я сразу же побежал вперед, прекрасно понимая, что у меня есть лишь несколько секунд до того, как мир ками выпьет из меня последние силы…

Я бежал мимо старинных доспехов, выставленных вдоль стен, и краем глаза видел, что это уже не просто доспехи, а призрачные древние воины, облаченные в них. Они сидели и наблюдали за мной. Большинство неодобрительно: белый гайдзин – это всегда плохо. Но некоторые – с интересом. Ну да, вероятно, далеко не каждый день в их мир приходят живые люди. Я прямо-таки ощущал их эмоции, словно древние воины пытались заговорить со мной…

Однако сейчас мне точно не до бесед, которые и вправду могли стать очень интересными. Сейчас у меня впереди была цель, и я был не уверен, что смогу преодолеть ее. Все-таки стальная, богато украшенная перегородка – это не относительно тонкие двери из пуленепробиваемого стекла.

Впрочем, сомнения – плохое средство для достижения цели, потому я просто с разгону вломился в разукрашенную сталь, продрался сквозь нее, чувствуя, как от неимоверного напряжения стремительно истощаются мои оставшиеся силы и, оказавшись в кабинете, понял, что мир ками только что вытолкнул меня из себя, почему-то не поглотив, не уничтожив существо, полностью ослабленное и опустошенное этим коротким путешествием…

Я стоял в окружении роскошных предметов, древних и прекрасных, точно давно ушедшие эпохи, об истинном величии которых могут лишь догадываться историки. Стоял и смотрел на спину человека, стоявшего у окна и вглядывающегося в серую пелену наступающей ночи. Мне показалось, что он не услышал, как я появился в кабинете из ниоткуда.

Но это было не так.

– Ты все-таки сделал это, белый гайдзин, – медленно проговорил кумитё клана Ямагути-гуми. – Совершил невозможное. Прошел через Зону Фукусимы, убил Троих, а после вернулся и проник в это здание, пройдя коридорами мира ками, что доступны далеко не всем синоби стихии Пустоты. Потом ты убил лучшее мое творение, идеального воина-куноити, которую я тренировал лично и равного которой не знала вселенная, – и вот ты здесь. Я был уверен, что ты погибнешь, едва миновав кордон, а твой друг дойдет до Нового Пинфана, где и останется, послужив материалом для создания идеальных воинов. Однако я ошибся.

Он повернулся и взглянул мне в глаза. А потом перевел взгляд на «Бритву», зажатую у меня в руке.

– А сейчас ты пришел забрать мою жизнь, – совершенно спокойно произнес кумитё.

– Не жизнь, – покачал я головой. – Это было бы слишком легкой расплатой за то, что ты сделал.

Кумитё кивнул.

– Как же я сразу не догадался… Меч ками, верно? Оружие, выкованное мастером Сигэтаки из Эдо, которое умеет менять форму и собирает ками тех, кого убило. Понятно. Ты хочешь сказать, что мне не видать страны Токоё и что ты обрекаешь меня на вечный плен в этом проклятом мече?

Я молчал, чувствуя, как у меня все сильнее дрожат колени. Последний переход через мир ками стоил мне слишком дорого, и я не был уверен, что у меня хватит сил сделать хотя бы один шаг: я лишь благодаря колоссальному усилию воли еще держался на ногах…

Кумитё сделал шаг к большому резному столу, выдвинул ящик, достал пистолет.

– Но я вижу, что переход выпил из тебя все силы, – задумчиво произнес он. – Даже не знаю. Может, если я убью тебя сейчас, суд якудза не сочтет, что я потерял лицо?

Он неторопливо поднял пистолет, направив его мне в лоб, но тут его взгляд упал на экран раскрытого ноутбука, стоявшего на столе. По невозмутимому лицу главы клана Ямагути-гуми пробежала тень.

– А я так надеялся, что этого не случится, – произнес он, опуская оружие. – Организация полностью захватила Новый Пинфан и уничтожает лаборатории вместе с производственными цехами. Годы работы – впустую. Миллиарды иен, вложенные в проект «Семьсот тридцать один», пропали. Такое суд якудза точно мне не простит.

Он бросил пистолет обратно в ящик, после чего достал оттуда, как мне показалось, слегка изогнутую недлинную палку, выкрашенную в снежно-белый цвет.

– Я обещал своему клану, что он станет править миром, и я нарушил это обещание, потеряв лицо, – произнес кумитё, подойдя ко мне. – Но все же я думаю, что не заслужил позорной казни через медленную варку в кипятке. Скажи, ты сможешь помочь мне так же, как помог своему другу?

Я не совсем понял, о чем он говорит, в том числе и потому, что внезапно почувствовал, как в мою ладонь впились тысячи игл – и тут же по телу разлилась огненная волна, словно по нему мини-Выброс прошелся. Моя «Бритва», а может, меч Виктора сейчас поделились со мной энергией, чтоб я окончательно не скопытился от переутомления. Своевременная помощь, а то я и правда был на грани потери сознания…

А кумитё тем временем опустился на колени, сложил ноги в позу лотоса и развел руки в разные стороны, в результате чего в правой руке у него оказался короткий нож, а в левой ножны.

Ясно… Белая палка оказалась кусунгобу – ножом, который в средневековой Японии использовался для одного-единственного ритуала.

Но в данном случае оказалось, что не единственного.

– Надеюсь, что ты сделаешь то, за чем пришел, – проговорил кумитё, причем в его голосе мне почудилась надежда. Потом он поднял правую руку с ножом, сделал длинный надрез на лбу по границе роста волос, засунул пальцы левой руки в рану и принялся резать ниже, оттягивая вниз кожу со лба.

Выглядело это одновременно ужасно – и завораживающе. Человек абсолютно спокойно одним пластом срезал себе кожу с лица. Веки отреза́ть не понадобилось, отвалились сами. Как и губы. Рывок – и лицо, словно окровавленная тряпка, оказалось в руке кумитё, который отбросил его от себя, будто дохлую крысу. Вот уж не думал, что восточный термин «потерять лицо» может быть исполнен столь буквально.

А потом кумитё откинул полу кимоно, обнажив живот, взялся за скользкий от крови нож обеими руками, вонзил его в левый бок и потащил к правому.

Я невольно сжал зубы… Представляю, насколько ему было сейчас больно, но этот человек, похоже, наслаждался той болью. Твою ж душу! Лучше б быстро резанул, а то ведь тащит по сантиметру в секунду…

Кумитё совсем немного не дотащил кусунгобу до края живота, когда силы оставили его. Но он продолжал сидеть на полу – поза «лотоса» довольно устойчивая конструкция, даже когда спина согнута, а голова упала на грудь. Под кумитё натекла уже лужа крови, петли разрезанных кишок вывалились из широкой раны в животе, в воздухе, насыщенном запахами засохших цветов и разогретых ароматических свечей, завоняло содержимым кишечника…

Но глава клана Ямагути-гуми был еще жив. Люди с такими ранами умирают долго, порой несколько часов. Теряют сознание от боли, приходят в себя, снова выключаются – если повезет. Некоторым везет меньше, и спасительное беспамятство их не накрывает. Страшная смерть. Слишком страшная для живого человека. Может, потому даже в экстремально жестокой средневековой Японии придумали, как избавить человека от столь ужасных страданий.

Я сделал два шага, примерился – и нанес «Бритвой» один короткий удар. Вниз – и сразу вверх. Я помнил, как черный меч Виктора сделал это за меня в первый раз. Но сейчас мне показалось, что я все-таки справился сам.

Отрезанная голова кумитё упала на грудь и повисла на куске кожи, как и полагалось по ритуалу. Кровь из обрубка шеи хлынула потоком, багровая лужа стремительно поползла вперед, к ногам людей, врывающихся в кабинет через открывшиеся ворота.

Я спокойно посмотрел в черные зрачки дюжины стволов, направленных мне в лицо. Что ж, надеюсь, моя смерть будет не столь ужасной, как у главы клана Ямагути-гуми.

Но почему-то ворвавшиеся боевики якудзы не стреляли. Вместо этого, продолжая держать меня на мушках своих пистолетов, расступились, пропуская вперед молодого человека в деловом костюме, лет двадцати пяти с виду.

Этот парень с зализанными назад волосами аккуратно обошел кровавую лужу, скользнул взглядом по «Бритве», зажатой в моей руке, и лишь после этого удостоил меня взглядом, которым генерал окидывает солдата со шваброй и грязным ведром, случайно попавшегося на пути.

– Так вот ты какой, Воин тысячи лиц, – произнес парень. – Я думал, что ты выглядишь более мускулистым.

– Нравятся мускулистые супергерои – читай комиксы, – буркнул я, мысленно отдавая приказ своему ножу убраться обратно в руку. Против такой кучи стволов вряд ли даже «Бритва» поможет, и мне как-то не хотелось, чтобы после моей гибели кто-то ее схватил и превратился в мумию. Достаточно уже смертей на сегодня. Пусть моя станет последней.

– А ты, смотрю, нарываешься на пулю, – задумчиво произнес парень. – Конечно, это можно было бы устроить. Даже нужно, учитывая, что отец потерял лицо из-за тебя и был вынужден совершить то, что совершил, чтобы вернуть его. – Парень задумчиво почесал подбородок. – Но в то же время он назначил тебя своим кайсяку, что само по себе великая честь. И, говоря по правде, ты просто выполнил его задание, и выполнил блестяще.

Сын кумитё махнул рукой, и стволы, направленные на меня, опустились.

– Что ж, якудза уважает тех, кто выполняет невыполнимое. Сегодня твой счастливый день, гайдзин по прозвищу Снайпер. Можно считать, что ты умер и сегодня родился заново.

– Мне не привыкать, – сказал я.

Парень в костюме усмехнулся.

– Я наслышан о твоих подвигах. Ладно, можешь идти куда захочешь. Ты заслужил этот бесценный подарок – жизнь.

– Вот уж спасибо, – проворчал я – и направился к выходу, все еще не исключая, что мне в затылок прилетит пуля.

Не прилетела.

Я шел по коридору к лифту, и мне казалось, что невидимые воины в старинных доспехах одобрительно кивали, когда я проходил мимо. Хотя, конечно, это была лишь игра моего воображения.

* * *

Хотелось не есть, а жрать. Невыносимо. Еще немного – и собственную руку жевать начну. Нормальная реакция измученного организма на физическое и нервное истощение. Пожрать, а потом завалиться куда-нибудь, где не очень сыро, например на вентиляционный люк в подворотне, и продрыхнуть как минимум сутки. Вот и все планы на сегодняшнюю ночь.

Кафе напротив небоскреба якудза, из которого я вышел, еще работало. Интересно, туда пускают небритых бродяг в грязном шмотье, заляпанном подозрительно темными пятнами? Морду я сполоснул в туалете вестибюля под бдительным взглядом вооруженного охранника, который типа случайно зашел туда вместе со мной. А стирать шмот было нецелесообразно – во-первых, хрен отстираешь всю грязь, какой он пропитался, во-вторых, ходить по Японии в мокрой одежде не хотелось – ночи тут прохладные. Так что придется добропорядочным гражданам Страны восходящего солнца лицезреть и нюхать мой сталкерский комбез, намертво впитавший в себя типичные ароматы Зоны.

А в кафе меня, кстати, пустили. С поклоном и улыбкой. Вежливый народ эти японцы. У нас бы такого типа вроде меня гнали из общепита поганой метлой – и, думаю, правильно. Нефиг клиентов распугивать.

Хотя распугивать было особо некого – ночью посетителей немного. Снайперы якудза, ожидавшие моего прихода, уже покинули заведение, а те посетители, что остались, покосились на меня, но ничего не сказали. То ли вежливые, как тут принято, то ли их якудза спецом посадила тут за мной присматривать, чисто на всякий случай. Вряд ли, конечно, теперь для них я отработанный материал, но ничего исключать нельзя.

Подошедшей юной официантке я заказал суп рамен, лапшу со свининой и кучу якитори – куриных шашлычков, запеченных на углях. Сейчас бы, конечно, в самый раз было б навернуть бадью щей со сметаной, корзину пирожков с мясом и небольшой таз пельменей. Но я, увы, в другой стране, где, коли не хочешь жрать всякие там суши-сашими-темпуры, приходится изощряться.

При этом я совершенно не представлял, чем буду платить за поздний ужин, который, кстати, подали довольно быстро. И пока я за обе щеки уплетал принесенное, у меня в голове сложился замечательный план. Сейчас все дожую, потом позову официантку, скажу, что денег у меня нет, и попрошу вызвать полицию. В участке высплюсь в сухой и, возможно, даже теплой камере, а потом напишу заявление на экстрадицию. Хотя, откровенно говоря, осточертела мне не только Чернобыльская Зона, но и Зоны вообще. Самое время попробовать пожить как обычный человек – если, конечно, в Японии за сожранный и не оплаченный ужин не предусмотрено пожизненное заключение.

Я доедал последний шашлык на бамбуковой шпажке и прикидывал, что мне лучше сделать – сразу сдаться, или напоследок набраться наглости и заказать десерт, – как вдруг внутри моего кармана завибрировал засунутый туда КПК. Интересно, что бы это могло быть?

Я достал аппарат, прошедший со мной всю Зону Фукусимы. Хм-м-м… Сообщение с неизвестного номера. Ошибся кто, может?

Оказалось – не ошибся…

На экране японскими иероглифами было написано:

«Иванов Иван Николаевич. На Ваше имя открыт мультивалютный счет. К счету привязана виртуальная карта». И реквизиты одного из крупнейших банков Страны восходящего солнца.

Я еще переваривал информацию, пытаясь осознать, на какую такую мошенническую схему я попал, как на КПК прилетело второе сообщение: «Пополнение счета на 100 000 000 иен».

И сразу – третье. «Клан всегда держит свое слово».

Я откинулся на спинку стула и шумно выдохнул.

Ну да, помню, было такое. Когда меня отправляли в Зону Фукусимы, голос из-под потолка произнес: «В случае, если тебе удастся выяснить причину гибели наших людей в Зоне, клан Ямагути-гуми выплатит пятьдесят миллионов иен. Если ты не только найдешь, но и устранишь эту причину, – получишь сто миллионов». Правда, тогда ныне покойный глава клана был уверен, что я либо сдохну в Зоне, либо Трое порубят меня на мелкие фрагменты для создания супербойцов. Однако вышло все немного по-другому, и фактически получилось, что я полностью выполнил задание. А клан, стало быть, держит слово. Интересно. Что ж, в своеобразной порядочности нынешнему руководству Ямагути-гуми не откажешь. По-прежнему без понятия насчет реальной стоимости местной валюты, но надеюсь, что ста миллионов мне хватит, чтобы расплатиться за ужин.

На этом сюрпризы не закончились.

К моему столику подошел официант в униформе ресторана, поклонился, вручил пухлый запечатанный конверт и удалился. Ладно, посмотрим, что он приволок. Может, у местной обслуги чуйка, как у опытных сталкеров, и мне принесли секретное меню для миллионеров?

Но оказалось, что это не меню.

В конверте лежал японский паспорт и папка с кучей документов. В паспорте было мое фото, мои имя-фамилия-отчество и вкладыш от консульства, подтверждающий, что я прожил в Японии более пяти лет и имею право на второе гражданство, так как моя мать японка, а отец – русский.

Я подавил в себе нервный смешок. Насколько помню по рассказам деда Евсея, мама моя была простой сельской девушкой из российской глубинки и про Японию могла знать лишь то, что такая страна где-то есть. Ладно, допустим, подобный ход был необходим местным бюрократам для того, чтобы обойти закон. Посмотрим, ради чего они все это затеяли.

Я открыл папку и, пролистав несколько страниц, понял, что теперь являюсь владельцем небольшой виллы в пригороде японской столицы с видом на Токийский залив и штатным обслуживающим персоналом в количестве двенадцати человек, заработная плата которым будет оплачиваться банком со специального счета в течение десяти лет, как и коммунальные услуги. Когда я закончил листать этот набор крайне любопытных документов, из папки выпала визитка, на которой было написано: «С благодарностью от Организации».

Так. Потихоньку все вставало на свои места. Ничего не скажешь, японцы умеют платить по счетам. Клан рассчитался с долгами, а Организация решила отблагодарить меня за свержение власти Троих. Получается, что Чжанцин и, надеюсь, героический повар остались живы, ведь если Организация распоряжается такими суммами, значит, ее члены полностью отвоевали Новый Пинфан вместе со всеми его богатствами.

Подошла девушка-официантка, которая принимала у меня заказ.

– А где другой официант? – поинтересовался я. – Хотел задать ему пару вопросов.

– Официант? – удивилась девушка. – В нашем ресторане нет мужчин-официантов. Господин желает заказать что-то еще?

Ясно. Технично сработано, Чжанцин. И оперативно. Похоже, в Японии скоро появится еще один клан якудза, не менее мощный и влиятельный, чем Ямагути-гуми и Сумиёси-кай.

– Нет, ничего, – ответил я. – Можно счет? Сколько с меня?

– За вас уже заплачено, – улыбнулась девушка. – И вам просили передать это.

На мой столик лег конверт – поменьше, чем предыдущий.

– Что еще мне просили передать? – поинтересовался я, уже ничему не удивляясь.

– Что такси ждет вас у входа, – с поклоном произнесла девушка. И удалилась.

Угу. Такси. Интересно, кто его заказал и куда меня повезут на этот раз.

Я вскрыл конверт. В нем был билет на самолет, вылетающий из Токийского аэропорта через пять часов. Я хотел было перевести глаза на строчку с местом посадки, но не успел – КПК снова зажужжал. Это было интереснее, чем страна прибытия – их много, и все они в определенной степени похожи: люди, здания, деревья, проблемы, везде все то же самое в немного разных вариациях. А вот мой КПК в последнее время выдает весьма неординарную информацию.

И на этот раз она оказалась более чем неординарной.

На экране светилась надпись на русском языке, от которого я уже успел немного отвыкнуть:

«Меченосец номер 047 по прозвищу Снайпер. По результатам выполнения последнего задания Комитета по предотвращению критических ситуаций вам присвоен новый статус – Координатор».

10.02.2022 – 06.06.2022

Словарь слов и терминов по миру Виктора Савельева по прозвищу Японец

В кавычках приведен дословный перевод с японского

А

Аматэрасу – (букв.: «Озаряющая небо») – главное божество синтоистской религии, олицетворение солнца, жизнеутверждающее начало. В японской мифологии она считается прародительницей императорского дома.

Б

Бакуфу или сёгунат – правительство сёгуна.

Бодхисаттва (санскр.) – «тот, чья сущность – просветление». Идеальное существо, почти достигшее нирваны, но отказавшееся от возможности прервать цепь перерождений ради того, чтобы указывать людям путь к совершенству.

Боккэн – деревянный макет катаны, используемый для тренировок в различных боевых искусствах Японии.

Бусидо – «Путь воина». Морально-этический кодекс чести воина в средневековой Японии.

В

Вакидзаси – второй, более короткий, нежели катана, японский меч, носившийся за поясом в XVI–XIX вв. Вместе с катаной входил в комплект вооружения самурая.

Вако – морские пираты в средневековой Японии.

Г

Гайдзин – «иностранец». Без дополнения «коку» («страна») слово приобретает презрительный смысл «чужак», «неяпонец». Применяется в основном к европейцам, в отличие, скажем, от более близких по менталитету китайцев или корейцев.

Гёкуро – лучший из существующих сортов японского чая.

Горе – «священный дух». Навлекающие беду души знатных особ, умерших неестественной смертью, а также духи – божества болезней и посланцы повелителя загробного мира Эммы, приходящие за душами умерших.

Гэнин – 1) «нижний ниндзя»; 2) «гэ» – китайское копье с крюком, клевец, приемы с которым входят в программу обучения монахов Шаолиньского монастыря. Косвенный обобщенный символ оружия в боевых искусствах Востока. Второй, скрытый смысл термина «гэнин» – «тайное оружие».

Гэнпуку – обряд посвящения в воины, при котором тринадцати-пятнадцатилетнему самураю обривали голову и дарили его первые доспехи.

Гэта – традиционная японская обувь в виде деревянных скамеечек.

Гяку-но асико – «обратные ножные когти».

Д

Дайме – «большое имя». Князь в средневековой Японии.

Дайсе – «большой и меньший» – пара мечей, катана и вакидзаси, стандартный набор оружия самурая начиная с XVI в.

Дарума – японская транскрипция имени Бодхидхармы, индийского монаха, который считается основателем дзен-буддизма и шаолиньского кунг-фу.

Дзантин – вечно бодрствующее сознание, не позволяющее застать бойца врасплох. Воплощение принципа «разум, подобный гладкой поверхности озера» (мицу-но-кокоро).

Дзенин – глава клана ниндзя.

Дзигай – ритуал перерезания яремной вены. Самоубийство женщины, в отличие от сэппуку выполняемый без риска вызвать искажения лица и конвульсии конечностей, которые могли бы унизить достоинство женщины перед смертью.

Дзидзай – свобода даровать жизнь.

Дзидзамурай – «земельный самурай». Воин, по какой-либо причине ведущий жизнь крестьянина.

Дзикидэн – способ прямой передачи, при котором ками воина вместе с его способностями и навыками переходит к другому человеку.

Дзюе Бункадзай – «культурное достояние». Второй по значимости статус для оценки предметов культурного наследия Японии после кокухо («национальное сокровище»). Всего мечей статуса Дзюе Бункадзай известно около двухсот.

Дзюмон – «заклинание». Магическая формула, при произнесении которой, по мнению специалистов, вследствие вызываемых ею вибраций изменяется психическое состояние человека.

Додзё – «место поиска Пути». Тренировочный зал в японских единоборствах. В древности иногда комплекс тренировочных, жилых и хозяйственных зданий в солидных «рю» – школах воинского искусства.

Доу-му (кит.) – «матушка ковша» – в китайской мифологии божество, распоряжающееся жизнью и смертью, обитающее на звездах созвездия Большой Медведицы.

Дондон-яки – лепешки из рисового теста с сушеными креветками.

Е

Ёдзюцука – «колдун».

Ёкаи – чудовища в японской мифологии.

Ж

Желтый источник – место сборища душ умерших в древнекитайском аду.

И

Иай-до – искусство убийства противника посредством слияния двух движений в одно – мгновенного выхватывания меча из ножен и последующего нанесения удара.

Ига – провинция Ига и уезд Кога провинции Оми являются родиной синобидзюцу (ниндзюцу).

Йоко-гири – боковой удар ногой.

К

Какутэ – «рогатая рука» – боевое кольцо ниндзя с одним или несколькими шипами, чаще используемыми со стороны ладони.

Ками – 1) души людей и предметов, способные к автономному существованию вне тела и обладающие собственным разумом. По представлениям японцев не тело имеет душу, а душа управляет приданным ей телом; 2) божество японской мифологии.

Кан – 3,75 кг.

Канбу (жаргон якудза) – «начальство». Члены клана якудза высокого ранга.

Кампания на полуострове Симабара – подавление сёгунатом восстания христиан под руководством Амакусо Сиро. Последняя военная кампания, в которой официально на стороне сёгуната принимали участие ниндзя.

Каннуси – «глава дома, хозяин кан – мистической способности проникновения в суть вещей; ви́дения посредством просветленного сознания» – синтоистский священнослужитель, обладающий способностями медиума.

Каппа – 1) японский водяной; 2) ребенок-вампир с лицом тигренка.

Карасу – «ворон». Согласно японскому поверью ворон – это дух, воплощенный в образе птицы и защищающий людей от болезней, посланец синтоистских богов Идзанаги и Идзанами, прародителей всего живого и существующего на земле. Правда, в то же время карканье ворона предвещает смерть, пожар или другое несчастье.

Карма – причинно-следственная связь явлений, формирующая судьбу, в том числе посмертную.

Касира – навершие рукояти японского меча.

Касугай – скобы, в основном применявшиеся ниндзя для перемещения и зависания под потолком на поперечных деревянных балках японского средневекового замка.

Катаги (жаргон якудза) – простак, лох, обычный человек, не принадлежащий к клану якудза.

Катана – длинный японский меч, носившийся за поясом в XVI–XIX вв. Вместе с вакидзаси входил в комплект вооружения самурая.

Ки – энергия, пронизывающая Вселенную; жизненная сила; дыхание.

Ки-ай – концентрация силы в момент нанесения удара, чаще всего выраженная в крике.

Кицунэ – «лиса». В японской мифологии лисы считаются умными и хитрыми созданиями, умеющими превращаться в людей.

Кога – уезд Кога провинции Оми и провинция Ига являются родиной синобидзюцу (ниндзюцу).

Кодзики или Фурукотофуми (яп.) – «Записи о деяниях древности» – крупнейший памятник древнеяпонской литературы.

Кодзири – наконечник ножен японского меча.

Кокухо – «национальное сокровище». Первый по значимости статус для оценки предметов культурного наследия Японии.

Коннити ва – «привет, здравствуйте».

Коппо-дзюцу – «искусство учения о костях». Легендарная школа, использующая мощные удары руками и ногами для повреждения костей противника, а также практикующая методы разработки суставов и искусство укрепления тела по типу «железной рубашки».

Косираэ – оправа японского меча (рукоять, ножны, крепеж, проще говоря – все, кроме самого клинка).

Красноволосый – в старину японцы называли европейцев «красноволосыми». Можно предположить, что это следствие старинного поверья, согласно которому за морем лежат земли, населенные чудовищами, – в японской мифологии красные волосы имеют человеческие воплощения драконов, а также демоны, похожие на людей.

Криптомерия – вечнозеленое хвойное дерево высотой до 60 метров, произрастающее во влажных субтропических районах Японии и Китая.

Кудзи-кири – «вспарывание девятью знаками» – совокупность тайных магических приемов ниндзюцу, о которой ходят самые противоречивые слухи.

Кумитэ – «сталкивающиеся руки». Бой без оружия.

Кумо – демон из японской мифологии, паук-оборотень, умеющий превращаться в женщину. Мохнатый, ростом с человека, с женским лицом поразительной красоты, когтистыми лапами, мощными челюстями-хелицерами и придатками-педипальпами, напоминающими руки с тремя когтистыми пальцами на каждой.

Куноити – «гармония пустоты». Женщины-ниндзя.

Кукай (известен также под посмертным именем Кобо Дайси – «Великий учитель»), род. в 774 (по иным сведениям – 794) г. Даты смерти также называются разные. Скорее всего, потому, что в Японии Кукай считается бессмертным, живущим и в наши дни. Основатель секты Сингон.

Кумитё (жаргон якудза) – «старший начальник». Глава клана якудзы.

Кусунгобу – специальный кинжал для совершения сэппуку.

Л

Лаовай (кит.) – иностранец, слово может нести пренебрежительный оттенок. Для китайцев практически то же, что гайдзин для японцев.

Ли – китайская мера длины, около 0,5 км (в системе городских мер).

Липие – китайское название редчайшего дикорастущего шестилистного женьшеня.

М

Марэбито – «редкий гость, пришелец». Японские божества, не вошедшие в официальную мифологию. Вселяясь в людей, управляют ими, часто изрекая через них волю высших существ (оракулы).

Макивара – тренажер для отработки техники ударов и набивки конечностей в восточных единоборствах, чаще деревянный. Встречается разных форм и размеров.

Мандара – схематическое изображение Вселенной.

Масурао – «муж, чья свирепость приносит пользу». Японский аналог понятия «берсерк», воин, обладающий способностью впадать в боевой транс.

Маэ-гири – в карате прямой удар ногой.

Микке – «тайное учение». Учение секты Сингон. Эзотерический буддизм, при изучении которого осваивались секретные техники – гипноз, телепатия, достижение особых состояний психики, в том числе боевого и мистического транса.

Мико – «дитя сути вещей». Колдунья.

Мискант – мискант китайский (яп. сусуки или обана) – один из японских символов осени, трава, порой достигающая в высоту более двух метров.

Мицу-но кокоро («разум как поверхность озера»; или цуки-но кокоро – «разум как ровный свет луны») – психическое состояние растворения во вселенной, при котором адепт микке видит мир таким, какой он есть на самом деле («нёдзё»).

Моно-но кэ – духи мертвых, а также живых людей, вселяющиеся в человека и часто становящиеся причиной одержимости, болезни и смерти.

Моти – рисовый колобок, основное национальное блюдо из риса. Часто приготовляется в различных сочетаниях, например в обертке из лотосовых листьев (емогимоти).

Мотинуси – «хозяин».

Мунэн – состояние отсутствие мыслей.

Мэкуги – крепежный клин, посредством которого клинок крепится на рукояти японского меча.

Мэнуки – украшения с обеих сторон рукояти японского меча, служащие также для более плотного ее охвата.

Н

Намасте – традиционное тибетское приветствие, означающее «В Вашем лице я приветствую бога».

Недвижимый – одно из имен буддийского божества Фудо Мео.

Нёдзё – истинное видение мира в состоянии мицу-но кокоро.

Нинге – «кукла». Этим же словом в Японии обозначается бессмертное морское существо, похожее на человека.

Нинпо – в средневековой Японии ниндзюцу («нин» – терпение, выносливость, «дзюцу» – искусство) со временем развилось в нинпо – многофункциональную боевую систему, включающую в себя практические (искусство шпионажа, стратегии, тактики, физического уничтожения противника с применением разнообразных видов оружия и без такового), а также философские и мистико-религиозные аспекты.

Нирвана (санскр.) – в буддизме состояние высшего счастья, покоя и умиротворения, при котором отсутствуют страдания, страсти и переживания, свойственные обычному человеку.

О

Онгеки – «Невидимый демон».

Он ме до – «Путь инь и ян» (китайское «инь» в японском варианте звучит как «он», «ян» – как «ме»). Японское религиозное учение, сложившееся в начале периода Хэйан (794–1185 гг.) и оказавшее серьезное влияние на развитие ниндзюцу.

Онре – злой дух, охотящийся за душой своего убийцы.

Оригами – 1) искусство складывания фигурок из бумаги; 2) сертификат подлинности японского меча.

Оядзи (жаргон якудза) – «отец». Начальник, старший инструктор.

Р

Рассеянное зрение – метод, описанный в книге японского фехтовальщика Миямото Мусаси (1584–1645) «Книга пяти колец»: «В бою важно смотреть в обе стороны, не двигая глазными яблоками… Используй боевой взгляд в повседневной жизни и не меняй его, что бы ни случилось». Автором названия «рассеянное зрение» является Дмитрий Силлов, который подробно описал боевое применение данного метода в своей книге «Энциклопедия реального уличного боя».

Революция Мэйдзи – буржуазная революция в Японии 1868 г., результатом которой стало упразднение сёгуната, возврат императорской власти и бурная индустриализация Японии.

Ри – традиционная японская мера длины, равная 3,927 км.

Рокурокуби – чудовище-ёкай в человеческом обличье, способное удлинять свою шею и менять лицо.

Ронин – самурай, утративший хозяина.

Рюдзин – морской дракон, бог моря и водной стихии, являющийся также символом верховной власти.

С

Сабанто – слуга.

Сагэо – шелковый шнур на ножнах, используемый для крепления японского меча за спиной или за поясом, а также для связывания противника.

Сайонара – «прощай». Употребляется при расставании на длительный срок.

Сакэ – японское рисовое вино.

Сакоку – «Политика закрытой страны». Период самоизоляции Японии от других стран, запрет въезда на территорию Японии иностранцам, длившийся с 1640 по 1868 г.

Саккацу – «свобода убивать». Один из принципов синоби-дзюцу.

Самадхи (санскр.) – «гармония, погружение». Сверхъестественное, мифическое состояние сознания, одним из методов достижения которого является полное отключение от внешнего мира.

Сан-нэн гороси – «искусство отсроченной смерти» или «искусство смертельного прикосновения».

Сань цзе гунь – трехсекционный боевой цеп.

Сару – обезьяна.

Сатори (санскр.) – «состояние небытия». Просветление, озарение, состояние Будды.

Сёгун – военный правитель Японии в период с 1192 по 1868 г., в отличие от императора обладавший реальной властью.

Сёгунат или бакуфу – правительство сёгуна.

Сёдзи – раздвижные полупрозрачные перегородки из плотной вощеной бумаги, заменяющие двери и окна в традиционном японском доме.

Сенси – воин.

Симмэй Мусо-рю – «ниспосланный богом неповторимый стиль». Изначальное название школы иай-до. По преданию, основной принцип школы открыло родоначальнику школы буддистское божество Фудо Мео, покровитель воинов (и ниндзюцу в частности), явившееся ему во сне.

Симпу – иной способ прочтения иероглифов в слове «камикадзе», что в переводе с японского означает «божественный ветер».

Синоби – японское прочтение китайского иероглифа «ниндзя» (в переводе «человек, умеющий ждать; тайный агент»). В древней Японии ниндзюцу и синобидзюцу были синонимами.

Синоби-седзоку – маскировочный костюм ниндзя.

Сингон – «Истинное слово». Секта эзотерического (тантрического) буддизма, проповедующая микке. Создана монахом Кукаем в первой половине IX в.

Синто – «Путь богов». Наряду с буддизмом одна из наиболее распространенных религий в Японии.

Сифу – начальник.

Сихан – учитель в японских боевых искусствах, по степени мастерства выше, чем сэнсэй.

Сокуси – «моментальная смерть». Точки мгновенной смерти.

Сохэи – монахи-воины средневековой Японии.

Судама – злой дух дерева или камня, оборотень с лицом человека и телом демона.

Суйгэцу – точка, расположенная в районе солнечного сплетения. Относится к точкам сокуси.

Сумо – японский национальный вид спорта, борьба тяжеловесов.

Суси – блюдо, состоящее из клейкого вареного риса и сырой рыбы.

Сэйко комон (жаргон якудза) – советник в клане якудза.

Сэйтай – «создание здоровья». Японское искусство применения мануальных и энергетических комплексов, воздействующих на костно-мышечный аппарат человека, увеличивая подвижность суставов, повышающих силу и выносливость мышц, замедляющих процессы старения организма.

Сэнсо (жаргон якудза) – война между кланами якудза.

Сэнсэй – «родившийся раньше», учитель.

Сэппуку – ритуальное самоубийство посредством вспарывания живота. Среди самурайского сословия средневековой Японии считалось одним из высших проявлений доблести.

Сюнкан саймин-дзюцу – методы мгновенного гипноза противника.

Сюгэндо – «путь обретения сверхъестественных сил и творения чудесных деяний посредством магической практики». Японское учение, соединяющее синтоизм, буддизм, даосизм и магические практики монахов-ямабуси. Основатель Эн-но Одзун, больше известный как Эн-но гедзя – Отшельник Эн-но (634–703).

Сюрикен – «меч из Сюри». Метательное оружие ниндзя.

Сяки-но дзюцу – «искусство сбрасывания флагов». Тактический прием из арсенала ниндзюцу, заключающийся в переодевании своих воинов в форму врага перед внедрением на территорию противника.

Сяку – 30,3 см.

Сякэн – метательная «звездочка». В силу своих незначительных убойных качеств часто смазывалась ядом.

Т

Тамбо – боевая короткая палка длиной 30–35 см.

Тамэсигири – «моральный долг пробной рубки». Тест на качество клинка посредством разрубания связок бамбука, рисового тростника и т. п. В средние века мечи часто испытывались на мертвых человеческих телах либо на живых преступниках. И тех и других могло быть разрублено несколько за один удар. Результаты испытаний (дата, количество разрубленных тел) нередко записывались на хвостовике клинка.

Татами – плотные маты толщиной около 6 см и площадью чуть более 1,5 кв. м. Изготавливаются из рисовой соломы и служат для покрытия пола, одновременно являясь мерой площади. В единоборствах – площадка для соревнований.

Тибури – стряхивание крови с клинка меча перед вкладыванием его в ножны. Согласно легендам в древности по следу крови на земле, оставшемуся после тибури, специалисты могли определить школу, к которой принадлежал оставивший его мастер меча.

Тикара-иси – «камень силы». Традиционные гантели в виде молота с деревянной рукоятью.

Токоё – «страна вечного мира». Мир смерти и в то же время – мир бессмертия, в представлениях древних японцев находящийся далеко за морем.

Токугава Иэясу (1542–1616) – полководец и государственный деятель, основатель сёгуната Токугава, просуществовавшего до 1868 г.

Торикабуто – Aconitum uncinatum, var. Faponicum (Regel.) или Aconitum volubile (Pallas) – борец японский (китайский), ядовитое растение, относящееся к аконитам.

Тэпподама (жаргон якудза) – убийцы-смертники.

Тэнгу (от китайского тяньгоу – «небесная собака»). Как и многие другие персонажи японского фольклора, тэнгу ведут свое происхождение из Китая. Мифическое существо, живущее в горах, имеющее тело человека, длинный красный нос или клюв, птичьи крылья. Владеют магией, летают, могут становиться невидимыми. Им приписывается владение воинскими искусствами и ношение меча. Существует два вида тэнгу – кохода-тэнгу или дайтэнгу (больше похожи на людей с большим носом) и карасу-тэнгу (имеют больше общего с во́ронами, в частности – клюв вместо носа).

Тэути (жаргон якудза) – перемирие в войне кланов.

Тэцубо – «железный шест». Тяжелое цельнометаллическое оружие, иногда утолщенное на концах, работать с которым могли только физически сильные воины.

У

Урагири – «предавший долг». Предатель.

Ф

Фукуми-бари – в ниндзюцу искусство выплевывания ядовитых игл.

Фудзияма (Фудзи-сан, Фудзи) – «бессмертная гора», «огненная гора» (одна из гипотез перевода) – потухший вулкан, высочайшая горная вершина Японии (3776 м), с которой связано множество легенд и преданий. Символ Японии.

Фудо Мео – буддийское божество, слуга будды Дайнити. Главное божество сюгэндо, бог огня, мечом отгоняющий злых духов, покровитель воинов и ниндзюцу в частности.

Фусин-но синдзюцу – «божественное искусство бессмертия».

Футон – матрас.

Х

Ханкэй – профессиональное прозвище известного мастера XVII в. Сигэтаки из Эдо.

Хара – «живот». В японских эзотерических практиках энергетическое «депо» организма. Соответствует расположению точки ин-ко (кит. – точка ци-хай, центр равновесия тела).

Харагэй – одно из значений: «искусство души», общение без слов.

Хаси – палочки для еды. Изготавливаются преимущественно из дерева.

Хатимаки – белый шарф с эмблемой восходящего солнца, который повязывали на голову летчики-камикадзе перед своим последним смертельным взлетом.

Хикигаэру (Bufo marinus) – жаба ага, одна из самых крупных жаб мира. Сложный по составу яд аги состоит из нескольких химических веществ, образующих буфотоксин – яд судорожного действия. Отравление ядом жабы ага вызывает повышение артериального давления, судороги, рвоту, и в конечном итоге человек умирает от паралича сердца.

Хикихада – чехол для японского меча, кожаный или матерчатый.

Ходзюцу – «искусство огня» (стрельбы из средневекового японского аркебуза).

Ц

Цуба – гарда японского меча.

Цудзигири – «моральный долг на перекрестке дорог» – убийство для тренировки сознания воина. В древности японские самураи часто проверяли свою воинскую подготовку с помощью цудзигири, то есть опробовали свои мечи на живых людях низших сословий.

Цунэбито – «простолюдин, крестьянин».

Ч

Чжанцин – второе имя знаменитого китайского полководца VI в. до н. э. Сунь-цзы, автора знаменитого трактата «Искусство войны».

Ш

Шамбала (Беловодье (рус.) – мистическая страна, расположенная в Тибете. Впервые упомянута в буддийском тексте XI в. «Калачкара». Существует версия, что в Шамбале хранится весь генофонд человечества.

Э

Эдо – «Вход в залив». Название города Токио, столицы сёгуната эпохи Токугава с 1603 по 1868 г.

Эмма (санскритское имя – Яма) – бог загробного мира, решающий посмертную судьбу всех живых существ. В его подчинении находятся армии духов, одна из задач которых – приходить за людьми после их смерти.

Ю

Юдзё – проститутка. В отличие от гейши, считавшейся прежде всего женщиной для духовного общения (слово «гэйся», или «гейша», образовано двумя иероглифами: «гэй» – искусство и «ся» («ша») – человек («человек искусства»).

Юки (яп. имя) – «счастье, снег».

Юкико (яп. имя) – «снежный ребенок».

Я

Ямабуси – «горные воины» либо «спящие в горах». Полулегендарные монахи-отшельники, по одной из версий основатели искусства ниндзюцу.

Яма-гуми – «Горный дракон».

Ямато – древнее название Японии.

Ямэ! – «Прекратить!»

Яньлован (кит.) – повелитель подземного царства, владыка ада; в китайском буддизме наделялся функцией главы загробного мира.

Об авторе

Дмитрий Олегович Силлов – современный российский писатель, инструктор по бодибилдингу и рукопашному бою, автор многих произведений о самообороне, боевых и охотничьих ножах, а также более сорока романов, написанных в жанре боевой фантастики.

Родился в семье военного. Окончив школу, служил в десантных войсках. После увольнения в запас, получив медицинское образование, активно занимался единоборствами, бодибилдингом, психологией, изучал восточную философию и культуру, историю военного искусства. Несколько лет работал начальником службы безопасности некоторых известных лиц, после – инструктором по рукопашному бою и бодибилдингу.

Дмитрий Силлов является автором популярной системы самообороны «Реальный уличный бой», лауреатом Российской национальной литературной премии «Рукопись года», а также создателем популярных литературных циклов «Кремль 2222», «Гаджет», «Роза Миров» и «СНАЙПЕР», публикуемых издательством АСТ.

Личный сайт Дмитрия Силлова www.sillov.ru

Дмитрий Силлов «ВКонтакте» https://vk.com/sillov

Примечания

1

Ками – здесь: души людей и предметов, способные к автономному существованию вне тела и обладающие собственным разумом. По представлениям японцев, не тело имеет душу, а душа управляет приданным ей телом.

2

Сен-но као-но сенси (яп.) – Воин тысячи лиц.

3

Кумитё (жаргон якудзы) – старший начальник. Глава клана якудзы.

4

Об этой схватке можно прочитать в романе Дмитрия Силлова «Закон “Бритвы”» литературной серии «СТАЛКЕР».

5

Об этих событиях можно прочитать в романе Дмитрия Силлова «Закон Кремля» литературной серии «СНАЙПЕР».

6

Рассеянное зрение – метод, описанный в «Книге пяти колец» японского фехтовальщика Миямото Мусаси (1584–1645): «В бою важно смотреть в обе стороны, не двигая глазными яблоками… Используй боевой взгляд в повседневной жизни и не меняй его, что бы ни случилось». Автором названия «рассеянное зрение» является Дмитрий Силлов, который подробно описал боевое применение данного метода в своей книге «Энциклопедия реального уличного боя».

7

Гайдзин (яп.) – «иностранец». Без дополнения «коку» («страна») слово приобретает презрительный смысл – «чужак», «неяпонец». Применяется в основном к европейцам, в отличие от более близких по менталитету китайцев или корейцев.

8

Страна Токоё – «страна вечного мира». Мир смерти, в представлениях древних японцев находящийся далеко за морем.

9

Сюнкан саймин-дзюцу – методы мгновенного гипноза противника.

10

Липие – китайское название редчайшего дикорастущего шестилистного женьшеня.

11

Эти события описаны в романе Дмитрия Силлова «Закон “Бритвы”» литературной серии «СТАЛКЕР».

12

В старину японцы называли европейцев красноволосыми. Можно предположить, что это следствие старинного поверья, согласно которому за морем лежат земли, населенные чудовищами, – в японской мифологии красные волосы имеют человеческие воплощения драконов, а также демоны, похожие на людей.

13

Лаовай (кит.) – иностранец, слово может нести пренебрежительный оттенок. Для китайцев практически то же, что гайдзин для японцев.

Content

Дмитрий Силлов
Закон Фукусимы

Словарь слов и терминов по миру Виктора Савельева по прозвищу Японец

Об авторе

Примечания