Герман Данилович Нагаев

Ради счастья. Повесть о Сергее Кирове

Издательство ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Москва 1974

Нагаев Г.Д. Ради счастья. Повесть о Сергее Кирове. — М.: Политиздат, 1974. — 479 с.: ил. — (Пламенные революционеры)

Глава первая

1

Расторопная баба в цветастом платке поставила ведра с водой на траву у серого бревенчатого дома и коромыслом постучала в окно.

— Эй, Меланья, слышь, что ли?

На стук никто не отозвался.

Баба постучала настойчивее и крикнула еще громче:

— Авдеевна! Перемерли, что ли, вы все?

Рама, дрогнув, приоткрылась.

— Ась? Ты, Силантьевна? — послышался глухой старушечий голос, и в окно выглянуло желтое, морщинистое лицо в вылинявшем платочке.

— Я, Меланья Авдеевна, я стучу. Радостную весточку принесла на коромысле — внука бегите встречать!

— Ой, батюшки! Неужели?.. Да где же он?

— В речке моется. Должно, только с парохода... Ба! Эвон! Уж шагает к дому.

— Ой, спасибо, голубушка. Сейчас девок пошлю. Ты-то заходи, заглядывай, Силантьевна.

— Спасибо! Как ни то забегу.

Баба подхватила коромыслом ведра, привычным движением вскинула на плечо, оглянулась.

Невысокий юноша в черной форменной тужурке с блестящими пуговицами, с корзинкой и узлом через плечо приближался к ней. Он шагал быстро, легко. Фуражка была сдвинута на затылок, из-под нее выбивались темные мокрые волосы.

— Здравствуй, Силантьевна! — приветливо крикнул он, сверкнув белозубой улыбкой.

— Здравствуй, Сережа! С приездом!

— Спасибо!

В этот миг калитка старых пошатнувшихся ворот распахнулась, и к юноше бросились две девушки в длинных ситцевых платьях, с косами, перевязанными ленточками.

— Сереженька, здравствуй! Сергунька, с приездом! — Они наперебой стали его целовать, отнимать поклажу.

— Я сам, сам, сестрички. Здравствуйте, сестренки дорогие! — весело заговорил он, обнимая и целуя обоих.

Во двор вошли все вместе. Увидев спешившую навстречу маленькую, худенькую старушку, повязанную платком, Сергей бросил вещи на траву и кинулся к ней, обнял.

— Здравствуй, бабушка! Здравствуй, родная! Вот и я приехал.

— Здравствуй, голубчик Сереженька, — кулачком вытирая слезы, заговорила Меланья Авдеевна. — Заждались, заждались тебя, голубчик. Уж и свидеться не чаяла. Больно плоха стала. Ведь девяносто нонче.

— Ничего, бабушка. Ты еще поживешь. Еще дождешься, когда я механиком стану.

— Ох и не знаю, соколик, — вздохнула Меланья. — Чего задержался-то?

— На пристани работал. Надо было на дорогу сколотить.

Меланья облизала сухие, сморщенные губы, сказала строго:

— В горницу, девоньки! В горницу пожитки-то несите. Да похлопочите о самоваре. Экая радость у нас! Айда, Сереженька, голубчик, помоги мне. На ступеньках-то. Видать, совсем плоха стала.

— Пойдем, бабушка. Не беспокойся, — взял ее под руку Сергей.

Вместе вошли в дом. Уселись в чисто прибранной горнице, с хорошо выскобленным полом.

На Сергея сразу пахнуло уютом родного крова. Тяжелые стулья, столик у окна под кружевной, домашней вязки, скатертью напомнили детство.

Вот за этим столом мать шила на старенькой, дребезжащей машинке... С вечера, чтобы не жечь лампу и не попадаться отцу на глаза, Сережа с сестренками забирался на полати. Шепотом рассказывали сказки. А когда приходил подгулявший отец — замирали. Лежали не дыша. Мать, уложив отца, частенько засиживалась за шитьем до петухов, и они засыпали под монотонное постукивание машинки.

Сейчас, взглянув на этот столик, Сергей вспомнил, как однажды в клубах морозного пара ввалился пьяный отец и, схватив машинку, исчез. Его искали всей семьей — и не нашли. Потом прошел слух, что уехал в Сибирь...

Без машинки стало совсем плохо. Мать ходила по купеческим домам: стирала, мыла полы и, простудившись, слегла. Открылась скоротечная чахотка...

Вспомнилось, как зимой, в стужу, несли ее на кладбище. Как он, семилетний мальчишка, в ветхом полушубке, в старой отцовской шапке и в чьих-то больших валенках шел за гробом за руку с десятилетней сестренкой Аней. Лизе было всего четыре года — ее оставили дома.

Сергей на мгновение зажмурил глаза и явственно услышал, как стучали мерзлые комья земли о крышку гроба. Он вздрогнул и встряхнулся, желая отогнать горькие воспоминания.

— Ты чего молчишь, Сережа? Аль не рад? — спросила Меланья.

— Я рад! Очень рад, бабушка. Просто вспомнил, как мама шила за этим столом.

— Ах ты, касатик! Матушку вспомнил. Царствие небесное... Святым человеком была...

Анна, румяная, стройная, вошла с пыхтящим самоваром. Сергей бросился навстречу, подхватил самовар, поставил на стол. И, словно очнувшись от забытья, быстро развязал корзинку, достал бабушке полушалок, сестрам — цветистые бусы.

— Ой, Сереженька, голубчик, да зачем же это? Ведь мне скоро в гроб ложиться. Небось голодал, чтобы купить.

— Нет, нет, бабушка, я работал на пристани. Еще денег привез.

— Ну, коли так — спасибо! Иди, я поцелую тебя.

Сестры подбежали к зеркалу, надели бусы и, сияющие радостью, подлетели к брату:

— Спасибо, Сережа!

— Спасибо, милый!

Сели пить чай. Начались расспросы, рассказы про свое житье-бытье. О том, как Анна стала учительствовать... Сергей, опять спохватившись, подбежал к корзинке, достал связку баранок, два калача, завернутые в синюю бумагу, и банку казанской халвы.

— Халва, бабушка, для тебя. Угощайся!

— Спасибо, Сережа, попробую. Мне калачика отломи маненько. Баранки-то сестричкам, у них зубы молодые.

Опять заговорили о прошлом.

Бабушка, держа блюдечко на скрюченных пальцах левой руки, взяла ложечкой рассыпчатую халву, попробовала, причмокнула.

— Ну что, бабушка? — спросил наблюдавший за ней Сергей.

— Хо-ро-ша! Аж во рту тает... Спасибо, внучек. Угодил. Уж и не помню, когда с халвой-то чаевничала... Ведь как Катерина померла, уж десять лет минуло...

— Да, десять лет, — вздохнул Сережа. — Я помню, как меня в тот год в приют провожали.

— И не вспоминай, касатик. Я все глаза выплакала. А уж ты-то, ты-то небось настрадался, намаялся там. Не приведи бог.

— Первое время, правда, было тяжеловато. И почему-то мне больше всего было жалко Саньку Самарцева, — сказал Сергей раздумчиво.

— Да чего его жалеть-то? — изумленно взглянула Меланья. — Он небось дома с матерью остался.

— Знаю. А все же было жалко. Дружили мы с ним. И когда в приходском встретились снова, я прямо запрыгал от радости. Не слышно о нем? Приехал ли?

— Здесь он, твой Санька. Куда ему деться? Уж не раз наведывался.

— Интересный стал! — потупившись, сказала Лиза. — Прямо настоящий кавалер.

— Ну какой он кавалер? — со снисходительной улыбкой возразила Аня. — Еще в реальном учится в Вятке.

— А какой высокий, стройный. И волосы русые, — не унималась младшая.

— Уж тебе, Лизонька, не приглянулся ли он? — с усмешкой спросила бабушка.

— Так и приглянулся. Уж слова нельзя сказать, — с обидой ответила Лиза, и на ее округлом личике сквозь загар выступил румянец.

— А я соскучился по Саньке, будто он брат родной, — сказал Сергей, — давно не виделись...

— Придет твой Санька. Только прослышит и прибежит, — недовольно прошамкала бабушка. — Слышь, кто-то хлопнул калиткой! Уж не он ли?

Лиза навострила уши, вскочила:

— Он, он, бабушка! Шаги такие быстрые. Это он!

Скрипнула дверь, и, перелетев через прихожую, в дверях горницы застыл статный юноша в серой тужурке с серебряными пуговицами. Его серые глаза блестели задорно, светлые волосы были сбиты в чуб.

— Сережа! Друг! Наконец-то! — закричал он и бросился навстречу сияющему Сергею...

2

Посидев для приличия за чаем еще часа полтора, Сергей с Саней вышли наконец во двор, заросший травой и залитый солнцем.

— Санька, черт ты этакий! А? Каким барчуком стал! — с любопытством оглядывая друга в форменной тужурке и длинных брюках, воскликнул Сергей. — Ведь реалист... и скоро курс кончишь.

— Да, в будущем году, — не без гордости улыбнулся Саня.

— Молодчага! Куда же метишь?

— Мечтаю на юридический. А ты?

— За меня, брат, в ремесленное, и то благодетели... два раза платить отказывались, — насупился Сергей. — В лучшем случае — стану механиком.

— Может, в техническое, на казенный счет?

— Куда замахнулся! Нет, Санька, это заведение не для меня. Пока буду работать, а там поглядим... Пойдем-ка лучше купаться.

Оба взглянули на затуманившееся от зноя небо, на дремотную зелень тополей, на высветленный солнцем забор с сиреневыми тенями от листьев и радостно рассмеялись.

Сергей быстро взбежал на ступеньки крыльца и крикнул:

— Эй, сестрички! Мы купаться пошли.

Приятели знали друг друга с детских лет. Самарцевы жили раньше за стеной, за гроши снимали другую половину дома. Мать Саньки была вдовой и кормила четверых ребятишек. Семеро малышей собирались то на половине Костриковых, то у Самарцевых. Матери доглядывали за ними по очереди.

Зимой ребятишки сидели больше на печи или на полатях. Девочки играли в самодельные куклы, мальчики строили из деревянных обрезков дома и города. Зато летом было раздолье! Качались на качелях, играли в прятки, со взрослыми ходили в лес по ягоды, по грибы.

Когда умерла мать и Сережу отдали в приют, он сильно тосковал по Сане, пока они не встретились в приходском училище. Сидели на одной парте, а по воскресеньям вместе катались на ледянках.

За два года еще больше привязались друг к другу. Сережа учился лучше. Он закончил училище с похвальным листом, и его определили в городское училище. А Саня Самарцев, по протекции дяди, уехал в Вятку, поступил в реальное училище.

Последняя разлука была самой длительной, и, встретившись, друзья не могли наговориться...

С пыльной улочки свернули в проулок и вышли на зеленый обрывистый берег Уржумки. Выбрав укромное местечко под старой ветлой, разделись и бултыхнулись в прозрачную воду.

— Эх, хорошо! Эх, здорово, Санька! — весело закричал Сергей. — Всю усталость как рукой сняло. А ведь я сегодня от Цепочкина пехом шел.

— Я тоже из Вятки на пароходе приехал, — раздувая брызги, крикнул Саня. — От Цепочкина тропинками брел: верст пятнадцать, не больше.

— А считают, двадцать.

— Это по дороге, — пояснил Саня.

Переплыв на другой берег, оба распластались на горячем золотом песке.

— Бла-го-дать! — воскликнул Саня, блаженно потягиваясь. — Я думаю, Серега, лучше места для купанья по всей России не найти.

— Пожалуй, — согласился Сергей. — Ходил я в Казани на Волгу. Там простор — куда! Да как-то неуютно и людно. Ну и вода не такая чистая.

— И в Вятке тоже. Плотов нагонят — свободного места не найдешь. А здесь красота-то какая! Одним словом, Уржумка!

Погревшись на солнце, опять переплыли реку и прилегли на траве в тени ветлы.

Саня, присмотревшись к товарищу, слегка нахмурился:

— Ты, Сережка, здорово похудел. Что, тяжело живется в ремесленном?

— Не сладко. Перебиваемся с хлеба на воду. Да я не унываю. Привык. Ты бы посмотрел, как рабочие живут.

— А что? Неужели еще хуже?

— У рабочих же семьи. Детей надо кормить... Гоняли нас на завод Крестовниковых. Там мыло и свечи делают. Духота, жара, вонища — дышать нечем. А люди работают по двенадцать часов. Никаких праздников, никаких отгулов. Работа тяжелая и опасная. Многие обжигаются, травятся. А платят — гроши.

— Что же хозяева? Разве не видят?

— Смешной ты, Санька! — приподнялся на локте Сергей. — Разве у нас в Уржуме мало богатеев? А помог нам или вам кто-нибудь? Молчишь? А? Правильно Некрасов написал, что богатые глухи к добру.

— Не богатые, а счастливые, — поправил Саня. — Разве забыл? Ведь вместе учили.

— Это одно и то же! Крестовниковы и богатые, и счастливые! Обжираются, пиры задают. Им плевать на своих рабочих... Как ты думаешь, Санька, правильно жизнь устроена?

— Кабы правильно, рабочие бы не бастовали. Революционеры не стреляли бы в царей. Мне в Вятке студенты про Степана Халтурина рассказывали. Ты слыхал о нем?

— Вроде бы что-то слыхал...

— Он в Вятке жил. Как и ты, учился в ремесленном. Потом работал столяром в Петербурге. В тайном кружке состоял. Стачки устраивали. А когда многих пересажали, устроился в Зимний дворец столяром и взорвал царскую столовую.

— Что ты? И царя убил?

— Нет, царь уцелел. Он опоздал к обеду.

— А Халтурина поймали?

— Скрылся. Товарищи помогли. Он был в партии «Народная воля».

— Ге-рой! — восхищенно воскликнул Сергей. — Халтурин, говоришь, Степан... Из «Народной воли»? Я запомню... Погоди, погоди, браток. Может, он вместе с Желябовым действовал?

— Да. Желябов его и спас тогда. Ты откуда знаешь про Желябова?

— Тоже от студента слышал. Вместе квартировали... Этот Желябов был настоящий герой! Народовольцы и ухлопали Александра Второго.

— Вон что! Ну, я расспрошу про них. Наверное, наши ссыльные знают.

— Конечно, знают. Можно спросить. Ты бываешь у них?

— А как же! В прошлом году я алгебру завалил. Была переэкзаменовка на осень. Они выручили. Один грек у них появился, студент из Петербурга — Мавромати. Он и готовил меня. Через доктора Маслоковца познакомились.

Сергей вскочил:

— Сведешь меня?

— Как, прямо сейчас?

— А чего откладывать? Некоторые же помнят меня. Ты сам меня таскал в «Ноев ковчег».

— Нет, Серега, сейчас у них обед, неудобно. Живут скудно, а угощать любят... Давай лучше вечером.

— Ладно, но только твердо.

— Сам за тобой зайду.

— Идет! — Сергей потянул друга за руку. — Пойдем еще по разику окунемся...

3

Вернувшись домой, Сергей принялся колоть дрова. Делал он это ловко и с охотой. Хорошо высохшие на солнце березовые чурки разлетались с одного резкого удара. Сергей чувствовал в себе упругую молодую силу и, размахивая колуном, помогал себе хлестким словечком «хрясь!..».

Наколов дров, он взял пустые ведра и, насвистывая, пошел за водой к речке Шиперке, что была под горой.

До речки вроде бы и недалеко, да подняться с ведрами на гору не так-то легко. Надо было преодолеть около сотни ступенек. Зимой и осенью поход за водой был наказанием.

Сережа, когда бывал дома, следил, чтобы медный бак и ведра были всегда полны. Вот и сегодня, не дожидаясь, пока попросят, он побежал на речку...

Сестры и бабушка хлопотали в кухне. Они еще днем сговорились угостить Сергея блинами. Благо в подполье еще с прошлого года хранились маринованные вятские рыжики и соленые крепыши белые. Лиза сбегала к соседям, выпросила у них сметаны. Все было готово.

Вернувшись, Сергей поставил ведра на крыльце. Ноздри защекотал соблазнительный запах. «Неужели блины?» — спросил он сам себя и вошел с ведрами в кухню.

В печке на раскаленных углях стояли две сковороды, а на тарелке горкой дымились ароматные блины. Сергей просиял:

— Спасибо вам, бабушка и сестрички! Вот уж когда я наемся так наемся!..

Бабушка Меланья, попробовав блин, облизала замаслившиеся губы.

— Ну, девоньки, постарались вы для братца, Блины лучше, чем в трактире... Скорей накрывайте на стол.

Изголодавшийся Сергей поначалу набросился на еду, а потом стал есть не торопясь, стараясь насладиться, почувствовать особенный вкус домашних блинов.

Когда все уже были сыты, опять подали самовар. Выпив чаю, Сергей пришел в благодушное настроение:

— Ну, спасибо за угощение, родные! Сегодня за все два года наелся до отвала. Давайте, сестрички, споем.

— Правда, Сереженька, спойте, — поддержала бабушка. — Уж больно охота мне послушать, отвести душеньку. Начинай, Лизонька, ты у нас самая голосистая.

— А чего начинать-то?

— Давайте мамину любимую споем, — предложила Аня.

Лиза положила руки на колени, слегка потупила серые большие глаза и негромко, от стеснения вибрируя чистым, звонким голосом, затянула:

То не ветер ветку клонит,

Не дубравушка шумит.

И тут дружно, но тоже негромко, вступили Аня и Сергей:

То мое сердечко стонет,

Как осенний лист дрожит...

Песня лилась легко, искренне, брала за самую душу. Бабушка сидела, подперев подбородок рукой, все ниже и ниже клоня голову. По ее дряблым щекам текли слезы.

Сергей заметил, прервал пение.

— Бабушка, что с тобой? Ты плачешь?

— Плачу, Сереженька, плачу... Это от радости я. Эх, не дожила Катерина до светлого дня. Поглядела бы она теперь на вас, возликовала бы душой. Пошли ей бог царствие небесное...

Спев еще несколько песен, сестры убрали со стола и стали прихорашиваться у зеркала.

— Куда это вы, девоньки, засобирались? — спросила бабушка.

— Пойдем погулять! — бойко ответила Лиза и повернулась к сидящему у окна за книжкой брату. — Сережа, ты пойдешь с нами?

— С радостью бы пошел, Лизок, да мы с Саней сговорились навестить учителя.

Лиза подошла поближе и шепотом:

— А Верушка-то твоя приехала. Вчера была в городском саду.

— Что ты? Писала, что только в августе.

— Вчера спрашивала про тебя... Сегодня, наверное, опять придет.

— Лизок! — Сергей вскочил, взял ее за руку. — Никак я не могу сегодня. Ты вот что, ты скажи ей, что я приехал и завтра непременно приду в городской сад.

Глава вторая

1

Большой приземистый дом на Полстоваловской ссыльные прозвали «Ноевым ковчегом». Дом этот снимали у купчихи Зубаревой.

Обыватели относились к нему по-разному. Одни боялись крамольников и обходили этот дом, другие, напротив, проявляли любопытство: проходя мимо, заглядывали в окна, даже останавливались и слушали, как там играли на скрипке или пели незнакомые песни. Заходили в «ковчег» немногие: врачи, учителя из гимназии, адвокаты.

Когда Самарцевы на деньги, одолженные дядей, купили собственный дом, половину его сразу же сдали семье ссыльных — Вере Юрьевне и Петру Петровичу Маслоковцам. Это были добрые люди, очень любившие детей, и Санька с Сережкой, убегавшие из приюта, часто пропадали у них.

К Маслоковцам заглядывали и друзья-ссыльные.

Как-то в воскресенье, когда Сережке не нужно было спешить в приют, он и Санька сидели у Маслоковцев, рассматривая журналы «Нивы», переплетенные в толстый том.

— А что, Петра Петровича нет? — басом спросили от двери.

Ребята приподняли головы и увидели в дверях человека огромного роста.

— Он во дворе...

— Хорошо, я буду подождать. — Великан уселся на диван. — Вы картинки рассматриваете есть?

— Да...

— А хотите я даю вам читать хорошую книгу?

Голубые глаза великана глядели добродушно, губы слегка улыбались.

— Вы не очень бойтесь меня, ребята. Я есть друг Петра Петровича. Давайте знакомиться! — Он протянул огромную ладонь, в которой утонула рука Сережи, и назвался Францем Яновичем Спруде.

— Фамилия у меня трудная есть. Латышская. Но вам не так надо ее знать. Зовите меня дядя Франц.

— Хорошо, дядя Франц, — осмелев, сказал Сережа. — А книга у вас дома?

— Нет, книга есть в шалаше на огородах, у речки Шинерка.

— Мы знаем ваш шалаш, — обрадовался Саня, вспомнив, что видел этого великана на речке — он носил ведрами воду.

— Вот и прекрасно есть! Приходите ко мне в шалаш, книга будет вас ждать...

Расспросив Петра Петровича о Спруде, друзья отважились заглянуть к нему в шалаш и получили обещанную книгу — роман Войнич «Овод».

Книгу читали запоем, забыв о купании, рыбалке, катании на лодках, забросив и лапту, и бабки. Отважный Овод завладел их воображением...

Вернув книгу, ребята стали бывать в шалаше у дяди Франца, помогали ему поливать и пропалывать овощи. Иногда вместе с ним ходили на рыбалку и даже заглядывали в «ковчег».

С той поры прошло порядочно времени, и снова, собираясь к ссыльным, Сергей думал: узнают они его или нет. Уж очень хотелось ему поговорить с ними. Расспросить о Степане Халтурине.

«Может, сболтнул Санька, а может, действительно это был наш русский Овод...»

Сергей сидел с книгой у раскрытого окна, когда послышался знакомый легкий свист. Он взглянул в окно и, увидев Саню, выскочил на улицу. Они неторопливо зашагали к «ковчегу».

2

Оба помнили, что по вечерам ссыльные собирались в большой комнате, в столовой. И сейчас, войдя в широкий коридор, они постучались в дверь.

— Войдите! — послышался глуховатый голос.

Сергей распахнул дверь и увидел у окна незнакомого смуглого человека. Он стоял с кистями и палитрой в руках перед холстом на самодельном некрашеном мольберте.

— А, отшельник Саша! — улыбнулся он, положив на стол палитру и кисти. — Ну, здравствуй! Как, все благополучно?

— Здравствуйте, Спиридон Дмитриевич. Спасибо. Коли б не вы, меня выставили бы из реального. Но обошлось. Алгебру сдал и вот теперь приехал на каникулы.

— Без хвостов?

— Без хвостов! — улыбнулся Саня и взглядом указал на Сергея. — Мой товарищ Сергей Костриков. Учится в Казани, в техническом.

— В Казани? Это очень хорошо! Здравствуйте! Будем знакомы. — Он протянул руку. — Мавромати!

Сергей смотрел на смуглое горбоносое лицо с черными большими глазами, дерзко глядящими из-под нависших бровей, и думал: «Этот, наверное, покушался на царя». Ему стало даже немного страшно.

— А ну-ка, друзья, окиньте мою картину свежим взглядом. Как? Похоже?

Саня приблизился первым, посмотрел на холст, глянул в окно.

— Здорово! Дома и деревья, как живые.

Мавромати громко расхохотался.

— Дома не могут быть живыми. Они могут быть только похожими.

— Да, да, они похожи. Я это и хотел сказать, — поправился Саня.

— А вы что скажете, Сережа?

Сергей удивился, что этот мрачный на вид человек запомнил его имя сразу и заговорил так, словно они были знакомы давно. Он подошел к полотну, всмотрелся и сказал неожиданно пришедшее ему слово:

— Жизненно!

— Жизненно, говорите? — удивленно переспросил Мавромати и сам внимательно посмотрел на свою картину. — Жизненно... А ведь это, знаете ли, похвала! Эту мысль еще Чернышевский отстаивал в своей диссертации. Не читали?

— Нет, не читал...

— Жизненно... А? Это отлично сказано! Вы сами рисуете?

— Нет, так разве что...

— Присаживайтесь, молодые люди. Скоро соберутся наши, будем пить чай. Вы чем увлекаетесь?

— Ничем, Спиридон Дмитриевич,— смущенно ответил Саня.

— Не может быть! Даже ничего не читаете?

— Как же... читаем. Вместе как-то «Овода» прочли.

— «Овода»? Это Спруде вам давал? Ну и как? Жизненно?

— Здорово! А что, на самом деле был такой Овод? — спросил Саня.

— Не знаю... Может, и был...

— А Степан Халтурин правда был? — спросил Сергей.

— Халтурин? Вы откуда о нем знаете?

— Мне в Вятке рассказывали, — сказал Саня. — Там о нем многие знают.

Мавромати придвинул стул к дивану, где устроились друзья, присел, подавшись корпусом вперед.

— Халтурин... Это, друзья мои, герой другого склада. И не выдуманный, а настоящий! Это рабочий-революционер, организатор партии, которая ставила перед собой задачу ниспровержения существующего строя. Поняли? Только об этом — ни-ни! А то посадят. Вам, молодые люди, надо стремиться походить не на Овода, а на Степана Халтурина. Это отличный пример беззаветного служения народу.

— Значит, он погиб?

Мавромати придвинулся еще ближе, заговорил шепотом:

— После неудачного взрыва в Зимнем его спрятали товарищи и переправили в Одессу. Он был принят в члены Исполнительного комитета «Народной воли». Слыхали о такой партии?

— Да, слышали, — в один голос ответили друзья.

— Так вот, по заданию партии Степан вместе со своим земляком, бывшим студентом Николаем Желваковым, совершил новый подвиг.

— А что за подвиг?

— Они казнили в Одессе киевского военного прокурора — палача Стрельникова. Убили его на Приморском бульваре во время воскресного гулянья.

— И обоих схватили? — дрогнувшим голосом спросил Сергей.

— Да, схватили и повесили по указанию царя. Но оба приняли смерть героически и умерли неопознанными.

— Как это неопознанными?

— Чтоб не выдать товарищей, они не назвали своих имен. Уже потом в прокламации «Народной воли» были открыты их подлинные имена.

— Вот как, оказывается, было... — вздохнул Саня. —

А я слышал, будто бы в Вятке живет старший брат Степана.

— Возможно, — откашлялся Мавромати. — Очень возможно. И Степан мог бы жить. Ведь ему было всего двадцать пять лет... Некоторые из его соратников и друзей, отбыв каторгу, вернулись к революционной борьбе. Некоторые эмигрировали за границу. Например, Плеханов. Он сейчас вместе с Лениным издает за границей марксистскую газету «Искра». Ее нелегально доставляют в Россию. Иногда она даже попадает в Уржум.

— В Уржум? И у вас есть эта «Искра»? — с надеждой в загоревшемся взгляде спросил Сергей.

Мавромати поднес палец к губам.

— За чтение этой газеты могут посадить в тюрьму.

— Мы не боимся! — запальчиво воскликнул Сергей.

— Что не боитесь — это хорошо! Нужно быть смелыми, но одновременно и осторожными. Особенно вам — молодым, горячим. Вы думаете, почему мы здесь, в Уржуме? А именно потому, что были смелы, но неосторожны...

— Эге! Да у нас есть гости! — послышался рокочущий басок, и в комнату вместе с сутулым черноусым человеком — ссыльным Зоткиным — вошел белокурый богатырь Франц Спруде.

— О чем спорите, Спиридон?

— Говорим об осторожности.

— Кострикова не бойтесь, — кивнул на Сергея сутулый. — Он наш, приютский паренек. Ему можно доверять.

— Это и я подтверждаю, — вступился Спруде.

— Хорошо. Вон, оказывается, у вас какие поручители. Сам Зоткин и сам Спруде рекомендуют.

— И доктор Маслоковец нас хорошо знает, — заволновался Саня. — Он же квартирует в нашем доме.

— Хорошо, юноши, хорошо. Я дам вам газету, — сказал Мавромати, — как раз тот номер, где опубликована статья Ленина «С чего начать?». Почитайте! Очень важная статья, но предупреждаю — прячьте газету лучше, берегите как зеницу ока!

— Не беспокойтесь, у нас не найдут! — уверил Саня.

Мавромати достал из-под обшивки дивана плотно сложенный газетный листок и передал Сане.

Тот спрятал его в фуражку.

— Так, неплохо, — похвалил Мавромати и повернулся к вошедшим: — Ну что, друзья, как ваш поход?

— Отлично! Принесли две корзины одних белых!

— Браво! Браво! — воскликнул Мавромати. — Тогда идите мойтесь и зовите всех — будем ужинать.

— Пошли, Франц! — позвал Зоткин и, став у двери, пропустил Спруде вперед.

— Мы пойдем домой! — поднялся Саня.

— Нет, нет, оставайтесь ужинать с нами, — запротестовал Мавромати.

— Нас учительница ждет! — поддержал товарища Сергей. — Мы зайдем как-нибудь еще.

— Может, вы стесняетесь, друзья? Так это напрасно. Мы живем коммуной и всегда рады гостям.

— Это как же — коммуной? — спросил Саня.

— Сообща. У кого что есть: продукты, деньги — все отдаем в общий котел и делим поровну. Все довольны. На кухне дежурим по очереди. Продукты заготовляем вместе.

— Это замечательно! — воскликнул Сергей. — А если бы все люди так начали жить, что бы было?..

— А это, мой юный друг, — улыбнулся Мавромати, и его лицо стало ласковым, добрым, — это был бы настоящий коммунизм!

— Коммунизм? — переспросил Сергей.

— Да. Именно то, о чем мечтают и к чему стремятся настоящие революционеры.

— Слышал, Саня? — воскликнул Сергей. — Коммунизм! Слово-то какое звучное... Спасибо вам, Спиридон Дмитриевич. Мы так рады были поближе познакомиться с вами.

— До свидания, друзья! До свидания! Приходите запросто. — Мавромати проводил ребят до дверей и еще раз пожал им руки.

Сергей посмотрел на его лицо с черными бровями и горящим взглядом. На этот раз оно показалось ему мужественным и гневным, как у Овода...

Саня Самарцев летом жил в амбаре, что стоял в конце двора. Амбар был бревенчатым, с полом и потолком из толстых досок. Если б окна, его бы не отличить от рубленого дома.

В нем было чисто и пахло сушеными травами. Здесь хранилась старая поломанная мебель, разная утварь, зимняя одежда. Поближе к двери стоял стол с двумя гнутыми стульями. На нем — лампа и книги.

Слева, у стены, — железная кровать с тюфяком, набитым сеном, и лоскутным одеялом. У другой стены — топчан, застланный пикейным одеялом.

В этот-то амбар Саня и привел друга, когда они вышли из «ковчега».

Солнце давно село, но на улице было еще довольно светло, как бывает в длинные летние вечера. В амбаре же нельзя было ничего рассмотреть. Пришлось засветить лампу.

Саня сразу закрыл дверь и запер ее на засов. Затем положил фуражку на стол, извлек и развернул газету, оказавшуюся небольшой, компактной. Бережно разгладил ее.

— Ну, что будем делать, Серега? Может, начнем читать?

Сергей осторожно взял газету, прочел шепотом:

— «Российская социал-демократическая рабочая партия», — чуть повысив голос: — «Искра»! — потом опять шепотом, но с подъемом: — «Из искры возгорится пламя!..» Ответ декабристов Пушкину.

— Что, захватывает?

— Да, интересно, Сашок. Но это надо читать внимательно, вдумчиво. А я почти сплю. Всю ночь проходил по палубе парохода, да и дома ждут...

— Тогда вот как давай. Завтра ты на ночлег перебирайся ко мне. Будешь спать вон на том топчане, на свежем сене. Ночью станем читать.

Сергей вдруг вспомнил Веру, назначенную на завтра встречу.

— Ладно, Сашок. Твое предложение принимаю. Точнее договоримся завтра. Я забегу... А куда ты спрячешь газету?

— Найду место.

— Давай вместе это сделаем.

— Давай!

Саня прошелся по амбару, осмотрелся и вдруг, поставив стул к большой стене, вскочил на него.

— Ну-ка, Серега, складывай ее и давай сюда.

Сергей увидел, что Саня ощупывает щель в верхней части бревна, улыбнулся:

— Ага! Это хорошо! — Он аккуратно сложил газету в продолговатую полоску, подал.

Саня ловко упрятал ее в щель.

— Ну как, видно?

— Нет, хорошо. Щелей в бревнах много, никому и в голову не придет в них искать. Молодец.

Саня спрыгнул, обнял друга:

— Видишь, Серега, и мы становимся конспираторами...

Сергей, открыв калитку, увидел, что сестры уже пришли и вместе с бабушкой сидят на ступеньках крыльца, поджидают его.

— Ой, Сереженька, что это ты так припозднился? — запричитала бабушка. — Мы тут места себе не находим. Думали, не случилось ли боды.

— Все хорошо, бабушка. Мы с Саней к учителю ходили.

— Ну, слава богу! Слава богу! Иди в горницу, там тебе еда оставлена, а мы ишо посумерничаем.

На столе стояла глиняная плошка с кашей, кринка с молоком и лежала краюха хлеба, накрытая вышитым полотенцем.

Сергей, быстро поужинав, вышел на крыльцо.

— Ну, что, полуночники, не ложитесь?

— Тебя ждали, Сереженька. Да уж, верно, пора, — сказала бабушка, зевнув, и перекрестила рот.

— Сереж, мы тебе на сеннике постелили, — сказала Лиза.

— Это здорово! Спасибо!

— Ну, айда спать, девоньки. И ты, Сережа, ступай! Спокойной ночи! — Бабушка поднялась и, поддерживаемая Аней, засеменила к себе... А Лиза немного задержалась, шагнула к Сергею и молча сунула ему в руку записку.

Записка была нацарапана карандашом, и разобрать ее в сгустившемся сумраке было невозможно. Нащупав в кармане спички, Сергей чиркнул и успел прочесть: «Сережа, приходи завтра вечером в городской сад. Буду ждать. Вера».

Сергей спрятал записку и отправился на сеновал.

Ночь спустилась тихая, теплая. Только было слышно, как где-то далеко лениво постукивал сторож деревянной колотушкой.

Развалясь на мягком сене, Сергей сладко потянулся: нахлынули впечатления от встречи с родным городом. Их было много. Они роились, наплывая одно на другое. Сколько близких, дорогих лиц: бабушка, Аня, Лиза, Санька Самарцев... Сколько знакомых: Спруде, Зоткин и совсем незнакомый, но врезавшийся ему в память, похожий на Овода Мавромати.

Потом возник перед глазами образ человека, фотографий которого он никогда не видел и даже не слышал, как он выглядел, — образ Степана Халтурина. Он возник перед глазами всего на мгновение: русоволосый, с маленькой бородкой. И его строгие глаза говорили: «Сергей, ты должен узнать обо мне все, все! Ты должен быть таким же, как я. Ты должен без страха идти дорогой борьбы...»

Сергей хотел что-то ответить, но перед ним возникли другие глаза, тоже ясные, но не строгие, а ласковые, чуть-чуть затуманенные любовью.

— Вера! Веруша! — потянулся к ней Сергей...

Вера Климова, как и он, была сиротой и воспитывалась в приюте. Когда он заканчивал приходское, Веру за большие способности и прилежание отдали в приготовительный класс женской гимназии.

В то время Сергей не обращал на нее внимания, да и Вера не очень присматривалась к нему. Сергей был небольшого роста да к тому же рябой. Но в позапрошлом году, когда Сергей собирался в Казань, Вера вдруг поняла, что он лучше, способнее и даже красивее других приютских ребят, и потянулась к нему. И Сергей заметил, что Вера, голенастая девочка с темными косичками, вдруг превратилась в стройную и очень милую девушку.

Постепенно между ними возникла теплая и нежная дружба. А когда Сергей уезжал в Казань, Вера пришла проститься и даже заплакала. Оба поняли, что любят друг друга, и обещали писать письма.

В прошлом году в судьбе Веры произошла радостная перемена. У нее объявилась крестная, которая переехала из деревни в Уржум и взяла Веру из приюта.

Сергей с Верой списались, что встретятся летом в Уржуме. Вера приехала несколько раньше. И вот теперь эта встреча должна была состояться.

Глава третья

1

Проснулся Сергей рано, но дверь в дом уже была распахнута — бабушка хлопотала на кухне. Взяв полотенце и ведра, Сергей отправился на Шиперку. Когда вернулся, самовар стоял на столе — его ждали.

Похлебав толокна с молоком и выпив чаю вместе со всеми, Сергей нашел одежную щетку и, выйдя на крыльцо, стал чистить тужурку и брюки.

— Ты чего это начищаешься, Сереженька? — спросила бабушка. — Али на свиданье идешь?

— В приют собираюсь. Деньги-то на дорогу прислали благотворители... До совершеннолетия еще за ними буду числиться.

— Сходи, сходи, голубчик. Нельзя. Могут обидеться и отказать в помощи... И Юлию Константиновну навестить надо. Намедни видела ее на базаре. Спрашивала, не приехал ли ты... Боюсь, как бы тебе не велели жить в приюте. Уж ты попросись домой. Перебьемся как-нибудь.

— Спасибо, бабушка, попрошусь. — Сергей достал из кармана кошелек и подал Меланье: — Вот, возьми, бабушка, тут все мои деньги. И те, что на дорогу прислали, и те, что от заработанных остались.

— Батюшки, да как же все-то? Ведь тебе понадобятся?

— На дорогу я оставил, а эти возьми.

— Да хоть полтинничек оставь себе, мало ли что?

— Ладно, полтинник возьму, а остальные трать на еду, — согласился Сергей.

Завернув в платок поданные бабушкой пять гривенников, Сергей одернул тужурку.

— Ну, бабушка, я пойду.

У ворот догнала его выскочившая из дома Лиза:

— Сережа, а что Вере-то сказать?

— Скажи, что вечером приду. Обязательно.

— А вдруг тебя из приюта-то не отпустят?

— Что я, маленький, что ли? — обиделся Сергей. — В дверь не пустят — выпрыгну в окно. Пусть ждет...

2

В приюте начальницы не оказалось, но надзирательница была у себя. Именно ее, Юлию Константиновну Глушкову, и хотел видеть Сергей. Юлия Константиновна стала для него как бы второй матерью. Она воспитывала его с семи лет и вместе с учительницей из приходского, Ольгой Николаевной Шубиной, устраивала в городское училище. Только благодаря энергии и упорству Юлии Константиновны правление уржумского благотворительного общества согласилось отправить Сергея за свой счет в Казань, в техническое.

Из Казани Сергей писал Юлии Константиновне благодарственные письма. Обращался за советами. И хотя он никогда не жаловался на тяжелую жизнь, Юлия Константиновна чувствовала, угадывала, что он часто голодает, и иногда посылала немного денег.

Со сложным чувством подходил Сергей к приюту. Казалось бы, приют стал для него вторым домом, но горьким было пребывание в его стенах. Только милая, заботливая Юлия Константиновна и скрашивала жизнь приютских ребят.

Войдя во двор, Сергей не увидел своих сверстников. Почти все они уже ушли из приюта: одни работали, другие учились. Его обступили незнакомые, забитые малыши.

Сергей поднялся на второй этаж.

Юлия Константиновна стояла у этажерки с книгами. В темном длинном платье с белым кружевным воротником, с забранными в узел русыми густыми волосами, она казалась стройной, неприступной, как все надзирательницы. Но большие голубые глаза глядели из-под темных бровей ласково, приветливо.

— Ах, Сережа! Я очень рада! С приездом!.. — обрадовалась Юлия Константиновна и, подойдя, протянула руку: — Да ты стал совсем взрослый!

Она усадила Сергея к столу, как равного, и, выйдя на минутку, велела нянечке подать чай. И когда чай принесли, она заговорила с ним уже не как раньше, не как с воспитанником приюта, строго и назидательно, а как мать разговаривает с повзрослевшим сыном, задушевно, озабоченно.

Юлию Константиновну очень взволновало его последнее письмо из Казани, где он описывал свое пребывание на заводе Крестовниковых, рассказывал о тяжелой жизни рабочих, о барстве хозяев, спрашивал: «Почему происходит так?»

Ее беспокоило, как бы он не подружился с теми, кто бастует и устраивает демонстрации. Не потому, что она осуждала этих людей, а потому, что за долгие годы жизни в Уржуме насмотрелась на «несчастных ссыльных» и не хотела, чтобы Сергей, с таким трудом выбившийся из нужды, пошел бы их дорогой.

— Ну, Сережа, расскажи мне, как ты учился, с кем дружил и какие у тебя планы на будущее.

Потому ли, что Юлия Константиновна умела слушать, проявляя сочувствие и заинтересованность, или потому, что уже давно между ними установилась дружба и полное доверие, Сергей рассказывал откровенно и увлеченно.

Но когда он заговорил о заводе Крестовниковых, тонкие брови Юлии Константиновны сдвинулись, на лбу образовались две поперечные складки.

— Сережа, я тебе уже писала об этом, — прервала она. — В жизни много сложных, неразрешимых вопросов. Так уж издревле устроен мир. В нем существуют бедные и богатые... Ты приехал отдыхать и постарайся не думать об этом. Ты, наверное, хочешь узнать, где тебе жить: дома или в приюте?

— Да, Юлия Константиновна. Я да и все наши хотели бы, чтобы меня отпустили домой.

— Хорошо, Сережа, я договорюсь об этом. Жить будешь дома, а столоваться, хотя бы обедать, приходи сюда.

— Спасибо, Юлия Константиновна. Спасибо!

— И начальнице покажись... и к благотворителям зайди. Это нужно, чтобы не считали тебя неблагодарным.

— Хорошо, зайду, — сказал Сергей, хотя ему и не хотелось идти на поклон.

— А ко мне приходи без приглашений. Может, я и сама к вам как-нибудь наведаюсь...

Из приюта Сергей пошел в управу, к надзирателю акцизных сборов Виктору Федоровичу Польнеру, который был председателем совета благотворительного общества.

Упитанный лысый господин сидел за резным столом, крытым зеленым сукном, и читал газету. Увидев Сергея, он повернул круглую голову и, прищурив близорукие глаза, довольно долго всматривался.

— Уж не Костриков ли из Казани?

— Да, Костриков. Пришел доложить, что приехал на каникулы, и выразить вам, Виктор Федорович, и обществу сердечную благодарность за вспомоществование.

— Так-с. Садитесь, молодой человек, — указал Польнер на стул с плетеным сиденьем.

— Спасибо! — Сергей присел.

— Ну-с, молодой человек, а каковы же ваши успехи?

— Вот, я привез выписку об успеваемости.

Польнер взял бумагу, надел болтавшееся на шнурочке пенсне, просмотрел, и на его полном лице появилась улыбка одобрения.

— Похвально, весьма похвально! Тут почти одни пятерки. Это мне приятно видеть. Так и доложу на совете... Сколько намерены здесь пробыть?

— Отпустили всего на месяц, а потом — на практику.

— Ну что ж, одобряю! Весьма одобряю и желаю вам дальнейших успехов!

— Спасибо! — Сергей поднялся, откланялся и вышел. Он был рад, что столь неприятный для него визит окончился благополучно.

3

Помня жалобы бабушки, что все в доме приходит в упадок, Сергей привез из Казани кое-какие инструменты, паяльник, кусочки олова, канифоль.

Соорудив во дворе у забора небольшой верстачок, он после обеда занялся хозяйственными делами. Склеив и для прочности сбив гвоздями старые рассохшиеся табуретки, принялся паять проржавевшие ведра.

За этим занятием и застал его уже не однажды прибегавший Саня.

— Серега! Где же ты пропадаешь? — еще от калитки закричал он. — Ведь отдыхать приехал...

— Да я и отдыхаю... Вот бабушке ведра чиню.

— Брось это занятие, Серега. Пойдем лучше купаться. Не сегодня-завтра погода может испортиться.

— Вот допаяю ведро, тогда можно. Ну-ка, подуй на угли, чтоб не погасли.

Саня, присев на корточки, стал раздувать костерок. Сергей сунул в угли паяльник.

— Видишь, Сань, я инструменты привез из Казани. Перед отъездом на барахолке купил. Давай вашу старую лодку починим и проконопатим.

— Ее смолить надо.

— И осмолим. Пустое дело. Я на Волге насмотрелся. Там рыбаки все сами делают.

— Ладно. А когда?

— Да хоть завтра можем начать.

Сергей вынул из углей паяльник, подошел к верстаку и стал допаивать ведро. Саня молча стоял, наблюдая.

Сергей поднял ведро, хлопнул по нему ладонью так, что оно зазвенело.

— Во, гляди, как новенькое!

— Это хорошо, Серега, но когда же мы будем читать? Неловко... Надо газету отдавать.

— Сегодня не могу, Саня. С Верой условились... Я ведь не знал, что она приехала... А завтра приду ночевать.

— Ладно, леший с тобой. Гаси костер и пойдем на Уржумку...

4

Юность взрослеет стремительно. Когда Сергей уезжал в Казань, Вера была тоненькой, угловатой девчонкой с округлым личиком, большими пугливыми, как у козленка, глазами. В прошлом году она предстала девушкой с румянцем на щеках, с уверенностью во взоре, немного округлившаяся и похорошевшая, в простом гимназическом платьице.

А нынче, увидев Веру, Сергей даже замер от удивления: перед ним стояла, приветливо улыбаясь, настоящая барышня, невеста, в белом длинном платье с оборками и рюшками, в туфлях на высоком каблуке.

«В семнадцать лет вы расцвели прелестно», — вспомнил он фразу из «Горя от ума» и, тоже улыбаясь, пошел ей навстречу, задумав сказать эту фразу в шутливом тоне, но, взглянув в ее голубые глаза, смотрящие смело и весело, растерялся. «Уж очень она переменилась, повзрослела, а я, в сущности, остался мальчишкой».

Вера почувствовала его смущение:

— Сережа, здравствуй! Я так рада, что ты приехал.

Эти простые, задушевные слова ободрили его. Сергей крепко сжал ее руку, улыбнулся своей открытой, задорной улыбкой.

— И я очень рад, Веруша. Здравствуй!

Так они замерли, осматривая друг друга и радостно улыбаясь, решительно не зная, как продолжить разговор.

Сергей взглянул на отросшие косы, лежавшие на высокой, слегка вздымавшейся от волнения груди, и сказал восторженно:

— А ты здорово выросла, Веруша.

— Да нет, это я на каблуках, — рассмеялась Вера.

Этот открытый, простодушный смех прибавил смелости Сергею.

— А я уж испугался, — так же смеясь, сказал он, — думаю, ты перерастешь меня. Что же тогда делать?

— Я-то не перерасту, Сережа, а вот тебе подрасти и немного поправиться не мешает. Уж больно ты похудел за этот год.

— Это от тоски по тебе! — нашелся Сергей.

Вере понравилась шутка. Она даже покраснела.

Они пошли по аллейке, взглядывая друг на друга, радостные, счастливые.

Сергей в черной форменной куртке с блестящими пуговицами, в фуражке с молоточками казался выше ростом и походил на студента технического института. Многие, особенно девушки, посматривали на него. Вера не могла не заметить эти взгляды и радовалась в душе. Ей было приятно, что Сережа упорно учится, желая «выйти в люди». И крестная, в прошлом году видевшая Сергея, говорила ей: «Держись за него, девка, из этого парня выйдет толк».

— Сережа, а как твои успехи в ученье? — спросила Вера, желая прервать затянувшуюся паузу.

— Хорошо, Веруша! Ни одной тройки. На будущий год я получаю звание механика и аттестат. А у тебя как?

— Тоже хорошо, Сережа. Я начала было мечтать о Высших женских курсах, но крестная сказала, что ни за что не отпустит в Петербург.

— И что же?

— Я решила стать учительницей. Разве это плохо?

— Замечательно, Веруша. У нас Аня уже получила назначение. Скоро уезжает в большое село учить детей. И Лиза готовится стать учительницей. Это важное и благородное дело. Я очень рад, что ты так задумала.

— А тебя, Сережа, куда пошлют?

— Не знаю... Некоторые мои товарищи мечтают поступить в институт.

— Правда ? А ты? — обрадованная этой мыслью, спросила Вера.

— Еще не знаю... Как сложится... Конечно, это заманчиво...

Плавно, воркующе заиграл вальс духовой оркестр.

— Вот и музыка, — улыбнулся Сергей, — пошли на круг, потанцуем! — и протянул Вере руку.

Глава четвертая

1

Лампа мигала от резких порывов ветра, прорывавшегося в вырез под дверью амбара. Ливень дробно бил по крыше, со свистом ударял в стены. Гром громыхал все ближе и ближе, отсветы молний то и дело вспыхивали на дальней стене.

— Ну и льет сегодня... аж жутко! — вздохнул Саня, зябко ежась у стола.

— А по-моему, хорошо! — задорно воскликнул Сергей. — Самая подходящая погода для конспираторов. Давай еще раз перечитаю тебе подчеркнутые места.

— Хватит, я устал, Серега. Это, брат, не для нас...

— Вот чудак! Ведь говорили же нам, что передовая в «Искре» написана Лениным. Он ставит вопрос о политической агитации, о подготовке... Да вот, слушай, я еще раз прочитаю этот абзац... Он ставит задачу подготовить, — Сергей повысил голос, — «искусных организаторов, наиболее талантливых политических вождей партии, способных в нужную минуту дать лозунг к решительному бою и руководить им».

— Ну, Серега, я тебя не понимаю. Неужели ты считаешь, что мы должны себя готовить в политические вожди? Ведь смешно!

— А почему? Ты же сам говорил, что Степан Халтурин учился в ремесленном, потом был рабочим, а стал организатором и вождем рабочей партии.

— Я в этих делах не смыслю, Серега... Вот если бы выпустить листовку, взбудоражить народ, как делали студенты, — другое дело!

— Не испугался бы?

— Я-то? — с обидой спросил Саня.

В этот миг сверкнула молния, раскат грома потряс амбар, а ворвавшийся в щель ветер задул лампу.

Когда Сергей чиркнул спичкой, Саня сидел за столом, как прежде, только лицо его было бледно и губы слегка дрожали.

Сергей, обернув пальцы платком, снял стекло и засветил лампу. Казалось, что гром его не испугал, а лишь распалил. Глаза загорелись, на щеках выступил румянец.

— Так ты говоришь — листовку? — спросил он, как бы не замечая испуга товарища.

— Ага! Листовку... Я думаю, мы бы могли, Серега.

— Черт возьми! — радостно воскликнул Сергей. — Мне по душе твоя затея, Саня. А что напишем в листовке?

— Напишем правду! Ссыльные помогут.

— Верно, помогут... Но ведь ее надо как-то размножить, отпечатать?

— Давай завтра отнесем газету и поговорим с ними. Может, у них есть свои люди в типографии.

— Идет! Договорились! Давай твою лапу, Сашок, и чур — не отступать!

— Не отступать! — прошептал Саня и крепко ударил по руке Сергея.

Газета тут же была спрятана в щель в бревне, и Саня отпер и распахнул дверь.

Дождь лил, и погромыхивало, но черная туча с огненными росчерками молний ушла далеко.

Оба встали в дверях и долго смотрели на удаляющуюся грозу, вдыхая свежий, бодрящий воздух.

— Как хорошо дышится после грозы! — воскликнул Саня.

— Да, отлично, дружище. Эх, если бы над Россией пронеслась могучая гроза. Такая, чтоб потрясла старый мир. Вот было бы здорово!..

2

На другой день в городе была непролазная грязь, и друзья не пошли к ссыльным. Да и хотелось еще повременить, подумать: дело затевали не шуточное...

Полдня они провели за чтением «Бойцов» Мамина-Сибиряка. Сцены тяжелой, горькой жизни трогали до слез.

— Ох и мучится у нас народ, Серега, — говорил Саня, — ни в одной стране, наверное, нет такой нищеты.

— Но и героев таких, как Савоська, поискать! Ведь пьяница, босяк бездомный. А как он баржу вел перед бойцами. Ведь залюбуешься! — горячо заговорил Сергей. — На верную гибель шел и не боялся. Какая уверенность, смелость!

— Это верно! — согласился Саня.

— А мы с тобой топчемся, не решаясь листовку выпустить, чтобы поднять в народе возмущение против такой жизни.

— Да нет, Серега, я не боюсь... Но ведь придется от руки писать. Если бы у ссыльных были свои люди в типографии, они бы давно выпускали листовки.

— Мы и от руки напишем, так что никто не распознает. Я же черчение изучал.

— Верно. Тогда какой разговор? Я хоть сейчас готов...

— Се-ре-жа! — послышался звонкий голос от ворот.

Сергей выглянул из амбара, увидел сестренку.

— Ты чего, Лиза?

— Иди домой. Бабушка обедать зовет.

— Бегу! — крикнул Сергей и тронул за плечо друга. — Я пойду перекушу, Саня, а вечером, как подсохнет, айда в «ковчег»! Я за тобой зайду...

3

Во второй половине дня показалось солнце. Ветер разогнал клочья грозовых туч. О ночной грозе напоминали лишь лужи на дороге да влажные березы, пахнущие распаренными вениками.

Друзья вошли в «ковчег», постучали в дверь большой комнаты.

— Да, да, входите! Не заперто! — ответил зычный голос.

Саня и Сергей, войдя, увидели Франца Спруде за необычным занятием. Он сидел за столом, заваленным книгами, у самодельного переплетного станка.

— А, мои юные друзья! Очень, очень рад. Садитесь, будете мне оказывать помощь.

— Мы рады помочь, только сперва хотели отдать и поблагодарить... — начал Саня, сняв фуражку.

— О, понимай! — улыбнулся Спруде и запер дверь.

Саня достал из фуражки аккуратно сложенную «Искру».

— Вот, возвращаем с благодарностью.

— Прочитали? Поняли? — спросил Спруде.

— Да, поняли, спасибо! Мы решили отпечатать и разбросать по всему городу листовки, — не переводя дыхания, выпалил Саня.

— О, листовку? Это есть хорошо, смело. Это я тоже делал в Риге. У нас был свой гектограф. Такой ручной типография. Мы много выпускали листовка. И вот теперь я здесь...

— Как, вас за это арестовали? — спросил Саня, слегка побледнев.

— И за это, и за то, что мы организовали забастовки. Там было много народу. Там был рабочий класс. А здесь кто?

— Здесь крестьяне, здесь разные люди...

— Листовка — не так трудно. Надо делать самим гектограф, и печатай сколько хочешь.

— А как же его сделать? — спросил Саня.

— В библиотеке взять энциклопедия — там все написано... Но стоит ли выпускать листовка? Это есть большой вопрос. Его надо обсуждать с товарищами. Можно ли вам рисковать и наводить подозрение на нас? Это нужно очень, очень хорошо обсуждать.

— Мы думали, мы не боимся, дядя Франц! — горячо заговорил Сергей. — Мы все сделаем сами.

Спруде поднял руку:

— Это большая тайна есть. Я буду говорить со своими друзья. А сейчас — прошу домой! Вас не должны часто видеть в «ковчеге»...

4

Друзья, перейдя улицу, сразу свернули в ворота к Сане и зашли в амбар.

— Вот видишь, какие дела, Серега?.. Мы думали, ссыльные обрадуются и закричат «ура!». А Спруде даже не подбодрил...

— Может, не верит нам? Мало знает... Ведь мы только появились в Уржуме, — пытался успокоить товарища Сергей. — Если бы ты был на его месте, наверное, тоже проявил бы осторожность.

— Не знаю... Не по душе мне такое отношение. Можем и без них выпустить листовку, не маленькие.

— Подожди, Саня. Горячиться не надо. Они еще не сказали своего слова. А мы пока будем готовиться к делу.

— Как это?

— Давай сходим в библиотеку, посмотрим энциклопедию. Может, и сумеем сделать этот гектограф. Я возьму листок бумаги, чтобы сделать выписку.

— Вот простофиля, — усмехнулся Саня. — Да разве можно выписывать? Как раз и влипнем.

— Нет, я шифром, чтобы, кроме нас, никто ничего не понял.

— Ладно. Бери бумагу, карандаш — и айда.

В читальном зале земской публичной библиотеки почти никого не было. Друзья уселись в конце большого стола у развесистого фикуса, положив на зеленое сукно несколько толстых книг в черных кожаных переплетах. На корешке было золотое тиснение: «Большая энциклопедия», а на титульном листе: «Издание книгоиздательского товарищества «Просвещение» в С.-Петербурге».

— Ого, внушительно! — сказал Саня и, быстро отыскав слово «гектограф», указал на него пальцем. Оба склонились над страницей не дыша. А когда прочли, взглянули друг на друга с недоумением.

— Ну, что ты скажешь? — шепотом спросил Саня.

— Попахивает пареной репой, — усмехнулся Сергей.

— И я так думаю... Осилим?

— Ага!

Саня достал бумажку и неряшливо, начальными буквами написал: «500 гр. глиц., 100 — желат., 25 — каол. и 350 — вод.».

Ниже, сокращенно, — рецепт чернил и сунул бумажку в карман.

— Ну, пошли, Сережа.

— Погоди! — прошептал Сергей. — Давай энциклопедию сдадим, а для приличия посмотрим газеты...

Незаметно дошли до дома Сани.

— Погоди, Саня. А где же мы оборудуем типографию? — шепотом спросил Сергей. — В амбар же приходят ваши!

— А в бане! Там только по субботам моются. Остальные дни наши. Давай зайдем, посмотрим. Я думаю, место самое подходящее. На задах, в деревьях. Туда и леший-то дорогу не найдет...

На другой день друзья, одевшись попроще, спустились к Шинерке, где были огороды Спруде.

По узенькой тропинке подошли к шалашу. Там, развалившись на свежем сене, с книжкой в руках лежал Мавромати.

— Здравствуйте, Спиридон Дмитриевич! А где же Спруде?

— Пошел в город. Он скоро вернется. Присаживайтесь вот здесь на сене, поговорим. Угощайтесь черной смородиной, — он подвинул деревянную плошку с ягодами.

— Спасибо! — Оба обрадовались, что встретили Мавромати, уселись.

— Ну-с, друзья мои, вы не раздумали заняться делом, о котором с нами советовался Спруде?

— Нет, не раздумали. Мы готовимся к нему, — твердо сказал Сергей, — решили сами делать гектограф.

— Вон как? Одобряю!.. Все мы поддерживаем ваш отважный порыв, юные друзья. Поддерживаем и будем вам помогать.

Оба взглянули на Мавромати заблестевшими глазами. Тот подвинулся поближе, заговорил доверительно, полушепотом:

— Сейчас о многом нужно рассказать народу, он должен знать правду. Далеко не всем известно о забастовке на Обуховском заводе в Петербурге, которая превратилась в настоящую войну между солдатами и рабочими. Вооруженные рабочие проявили большое мужество, стойкость, отвагу.

— В Казани я слышал про обуховцев, — сказал Сергей. — Студенты рассказывали.

— А в Вятке ничего не знают, — вмешался Саня. — Здесь же крестьяне совсем мохом поросли.

— Не мешало бы рассказать и о прошлогодней ростовской стачке, — продолжал Мавромати. — И вообще о многом. В России назревают большие революционные события. Готовится схватка с царизмом во многих промышленных центрах. Народ надо выводить из спячки страстным, горячим словом. И вы, друзья, задумали славное дело. Только не спешите. Все должно быть подготовлено тщательно.

— Мы будем работать в бане, на задах, в ночное время. Там не только полиция — собаки не пронюхают, — сказал Саня.

— Что ж, место выбрали удачно, — одобрил Мавромати.

— Начинаем помаленьку доставать глицерин для гектографа. А для отвода глаз будем ремонтировать лодку.

— Неплохо, — улыбнулся Мавромати. — Неплохо, друзья! Желаю успеха! Когда будет готов гектограф, дайте нам знать, поможем составить листовку. А теперь берите корзинку с ягодами — и домой! Если кто спросит, скажите: ходили за смородиной.

Как-то вечером Саня попросил знакомого крестьянина, остановившегося у них в доме, перевезти лодку к реке. Сергей раздобыл паклю, и оба принялись конопатить швы. Так как работа прерывалась то купанием, то рыбалкой, она затянулась на целую неделю. Лодку смолили, красили и лишь в конце второй недели, аккуратно выполнив надпись: «Искра», спустили на воду.

В это время Лиза принесла из аптеки последние недостающие пузырьки с глицерином, и друзьям пришлось на время отложить долгожданные прогулки по воде. Ночью они были в бане. Сергей достал из-под пола давно приготовленный противень, белую глину в горшочке и каркас для валика, сделанный из склеенных друг с другом четырех трубочек из-под ниток. Его поместили в ламповое стекло, снизу замазанное глиной, чтобы тоже залить желатиновой массой.

Состав готовили долго. Уж лампа начала мигать: керосин был на исходе. Глину пришлось растирать щетинной кистью и пропускать сквозь сито.

Наконец все было готово. Измученные, почти впотьмах ребята залили раствором противень и стекло со стержнем, все это спрятали в подпол и счастливые, что главное в гектографе сделано, ушли спать в амбар.

Утром поднялись рано: беспокоились, как бы кто не пошел в баню. До субботы было еще далеко, но вдруг женщины затеют стирку или кому-нибудь вздумается мыться.

Оба внимательно следили за домашними Самарцева, за квартирантами и за баней. Обедать ходили по очереди.

Когда солнце уже стало клониться к закату, прибежала Лиза:

— Сережа, к нам Вера пришла. Спрашивает, не случилось ли с тобой чего. Обещал прийти на дамбу и не пришел.

— Ах, черт, действительно... — вздохнул Сергей. — Как же я забыл...

— Вера очень обиделась. Пойдем домой. Она ждет... А может, покатаете нас на лодке?

— Хорошо бы... Ты как смотришь, Саня? Неловко вышло с Верой.

— Поезжай ты с ними, а я... ко мне должны прийти товарищи.

Сергей понял благородство друга. Подошел, тронул за плечо.

— Спасибо, Саня. Мы не долго...

Домой возвращались уже вечером. На берегу кто-то стоял, дожидаясь.

— Смотри, Сережа, это же Саня. Уж не случилось ли беды?

— Если б беда — он бы бежал навстречу...

— Ну, как лодка? — крикнул Саня.

— Замечательная! — ответил Сергей.

Когда, взяв весла, пошли домой, Саня придержал Сергея:

— Знаешь, Серега, я не выдержал и пошел в баню.

— Ну и как?

— Все получилось здорово! Просто отлично!..

Глава пятая

1

Как стемнело, друзья пробрались задами в баню, крепко заперли дверь, извлекли из подпола противень и ламповое стекло с застывшей массой.

Гектографическая масса застыла ровно и глянцевито блестела. Сергей попробовал пальцами и, довольный, приподнял руку. Масса пружинила, как резиновая.

— Ну, что, Сергей?

— По-моему, хорошо получилось. Давай посмотрим валик.

— Его же не вытащить из стекла.

— Ничего, справимся... — Сергей завернул стекло в газету, тихонько побил по нему ручкой молотка; развернул, обобрал осколки и подал Сане валик:

— Гляди каков!

Саня помял упругую массу, радостно улыбнулся.

— Будто гуттаперчевый!

Сергей прочистил проволокой отверстие в каркасе, вставил вместо стержня стальную спицу для вязанья, покатал по полку.

— Смотри, Сашок, а ведь здорово!

— Да, хорошо! — одобрил Саня.

Осталось сделать на стержень ручки — и катай, печатай!

— Ну-ка, дай еще посмотрю!

Саня еще раз осмотрел, ощупал валик, причмокнул довольно языком.

— Ну, когда же за настоящее дело, Серега?

— Надо еще изготовить густые анилиновые чернила и достать бумагу.

— Бумагу я припас. Она спрятана в амбаре. Могу сходить.

— Торопиться не надо. Завтра я смастерю стержень и ручки для валика, а ты принесешь бумагу. Вместе приготовим чернила и сделаем пробу.

— Хорошо, договорились. А сейчас пойдем в амбар, доктор мне дал интересную книгу...

2

После ночной грозы, вызвавшей небольшое похолодание, опять установились теплые, ясные дни. Снова пошли грибы. Ссыльные всей коммуной уходили в лес с большими плетеными корзинами. Грибные походы были отдыхом, развлечением и полезным занятием. Грибы заготовляли впрок: сушили, солили, мариновали.

Грибная пора для уржумцев была счастливой страдой! В лес отправлялись целыми семьями — с корзинками, с лукошками, с ведрами. Брали с собой даже пятилетних-шестилетних ребятишек, для которых заранее покупали на базаре маленькие, сплетенные из цветистых прутьев корзинки.

У Костриковых и Самарцевых все, от мала до велика, были заядлыми грибниками.

Боясь упустить время, Саня и Сергей сговорились отложить печатание листовок и принять участие в грибных походах.

Чтоб было веселей, составили хорошую компанию: Саня с братьями и сестрой, Сергей с сестрами да еще Вера с подружкой.

Уходили рано по росе, брали с собой еду и домой возвращались только под вечер, уставшие, но радостные, с полными корзинами боровиков, подберезовиков, подосиновиков, рыжиков, слегка прикрытых резными дубовыми листьями.

Лесов вокруг было много: Солдатский, Зоповский, Берсенский. Поля, перелески, луга и снова леса. Если посмотреть с горы, то почти весь горизонт опоясывала голубовато-синяя лента лесов.

Дремучие леса и богатырские сосновые боры исстари оказывали влияние на характеры местных жителей. Уржумцы в большинстве своем были люди тихие, покладистые, работящие, добрые, отличались здоровьем и силой.

Молодые грибники любили забредать в дальние незнакомые леса и, облюбовав где-нибудь уютную полянку, устраивали привал. Однажды на таком привале за едой начались оживленные разговоры. Саня рассказывал про Вятку, Сергей — про Казань. Потом возникла импровизированная самодеятельность: декламировали стихи, пели песни.

У Сергея был чистый и звонкий тенор, у Сани — баритон, у старшего брата Сани — бас. Девушки почти все хорошо пели. Когда затянули песню в лесу, где была незыблемая тишина, сами не поверили себе: чудилось, будто поет заправский хор.

Вниз по Волге-реке

С Нижне-Новгорода

Снаряжен стружок,

Как стрела летит...

Песня разливалась широко, привольно. Могучие строгие ели застыли, заслушались. Плакучие березы опустили тонкие ветви до самой земли.

Эх, вы, братцы мои,

Вы, товарищи,

Сослужите вы мне

Службу верную.

Киньте, бросьте меня

В Волгу-матушку,

Утопите в ней

Грусть-тоску мою...

Не успели смолкнуть звуки последнего куплета, как из леса на поляну вышел высокий человек с корзинкой, с суковатой палкой в руке и зарокотал:

— Браво! Брависсимо! Это есть настоящий капелла! Здравствуйте, молодые люди!

— А, господин Спруде! — обрадовался Саня. — Здравствуйте! Присоединяйтесь к нам.

— Спасибо! Но я не есть один.

— Зовите всех, будем вместе петь! — крикнул Сергей.

— О, раз вы приглашал, я буду созывать наших. — Он достал самодельную дудочку-свирель и заиграл.

Скоро на поляну выскочил пятнистый сеттер и остановился в недоумении, не зная, молчать ему или лаять.

— Тубо, Анчар! — строго сказал Спруде и улыбнулся, поведя рукой в сторону молодых людей. — Это есть наши друзья.

Анчар понял, подошел к Вере, сидящей на траве, и лизнул ее в щеку.

— О, это значит, что вы, барышня, очень понравились нашему Анчару, — засмеялся Спруде. — Он любит хорошеньких барышень.

Все засмеялись и весело встретили вышедших на полянку остальных ссыльных.

— Вы чудесно пели, друзья! — сказал Мавромати. — Чудесно! Мы с радостью слушали. Спойте еще что-нибудь.

— Давайте вместе споем. Присаживайтесь! — пригласил Сергей.

— Спасибо, не откажемся.

Ссыльные, поставив свои корзины, расселись на траве.

— Запевайте, Сережа, у вас хороший голос, — сказал Мавромати.

— А что, какую?

— Что-нибудь... все равно.

— Сейчас в Казани студенты одну песню очень любят и поют, но, может, не все знают?

— Ничего, запевайте, мы наверняка знаем, — сказал Мавромати.

Сергей откашлялся и затянул негромко, слегка вибрирующим голосом:

Спускается солнце за степи,

Вдали золотится ковыль...

И тут его поддержал густой, красивый бас Мавромати:

Колодников звонкие цепи

Взметают дорожную пыль.

Саня незаметно мигнул, и звонкие девичьи голоса дружно подхватили:

Динь-бом, динь-бом —

Слышен звон кандальный,

Динь-бом, динь-бом,

Путь сибирский дальний,

Динь-бом, динь-бом,

Слышно там идут,

Нашего товарища на каторгу ведут.

Припев прозвучал слаженно, Сергей почувствовал прилив воодушевления, запел уверенно, вдохновенно. Его чистый голос хорошо гармонировал с басом Мавромати.

И так как рядом сидели и пели те самые люди, о которых сложена эта песня, которые сами вот так же брели по пыльной дороге, Саня, Сергей, да и все другие были охвачены трепетным чувством, и на глаза их навертывались слезы.

Когда песня смолкла, все долго сидели, как завороженные.

Песня словно бы сроднила их, сделала верными друзьями.

Спруде поднялся первым и, опираясь на палку, заговорил взволнованно:

— Спасибо, молодые люди. Это чудесно! Больше не надо петь. Лучше спеть не можно! Пусть этот день и эта песня живут в нашем сердце.

3

По совету ссыльных листовку задумали выпустить и разбросать в городе накануне большого скопления крестьян. Обычно много народу съезжалось в город в базарные дни, в субботу.

Но сейчас была в разгаре уборочная страда, и на базар приезжало мало крестьян. Решили выждать, когда крестьяне управятся на полях.

Летние дни летели стремительно. Вот уже подошло время уезжать учительствовать в сельскую школу старшей сестре Сергея Ане. Ее проводили тепло, сердечно, с добрыми напутствиями. А вскоре приблизилась пора готовиться к отъезду Сергею и Сане.

Как-то Сергей заглянул к Самарцевым в амбар и застал Саню лежащим с книжкой.

— Э, да ты, Санька, совсем в Обломова превратился. Кто же за нас трудиться будет?

— Я ничего... Я, если надо, готов! — вскочил Саня, тряхнув отросшими волосами.

— Доктор Маслоковец дал мне пузырек с метилвиолетом, немного спирта и рецепт для приготовления гектографических чернил.

— Хорошо. А что же надо еще?

— Нужна посуда и дистиллированная вода...

— Это пустяки. Бутылка есть, а воды из самовара я сейчас принесу. Пропустим через вату или промокашку — вот и все!

Чернила сделали густые и ночью опробовали их на самодельном гектографе. Оттиски лилового цвета получились хорошие, ясные. С этими оттисками на другой день друзья отправились в шалаш к Спруде. Тот, посмотрев, похвалил:

— Молодцы, это есть отличный работа. А где сама листовка?

— Ее нет. Вы обещали помочь составить.

— А, хорошо, хорошо! Я сегодня поговорю с Мавромати. Мы подумаем... Приходите вечером в «ковчег».

Друзья поблагодарили и ушли. А когда начало смеркаться, они собрались у Самарцевых, чтобы идти в «ковчег». Но в амбар неожиданно заглянула Вера Юрьевна Маслоковец.

— Вы еще не ушли, молодые люди? Хорошо, что я вас застала. — Она огляделась и притворила дверь. — Спиридон Дмитриевич просил передать вам «Искру» и сказал, что в «ковчег» лучше не ходить. Карандашом отмечена статейка, которую нужно переписать и размножить. Вот, смотрите! — Она положила на стол газету. — Наши считают, чтобы запутать полицию, лучше ее отпечатать сегодня и разбросать в ночь на субботу. Поняли?

— Да, да, спасибо, Вера Юрьевна! — сказал Сергей. — Так и сделаем. Спасибо!

— Газету спрячьте получше. И запомните: я вам ничего не передавала и ни о чем не говорила.

— Да, да, мы поняли...

— До свидания! Желаю успехов. Если что — газету сожгите...

— Ну, что, Серега? Как ты смотришь? Ссыльные вроде бы испугались?

— Нет, не испугались, а поступили благоразумно. Накануне появления листовок у них никто не был. Сами из дома не отлучались. Полиции все пути отрезаны. Понял?

— Пожалуй, так.

— Ну, а ты не испугался, Саня?

— Нет, ничего.

— Тогда жди! Сегодня приду к тебе ночевать, — сказал Сергей и вышел из амбара.

4

Ночь выдалась пасмурная, темная. Дул прохладный, влажный ветер.

Заперев дверь, друзья поставили лампу на книги п принялись писать листовку. Саня диктовал статейку из «Искры», а Сергей четкими печатными буквами писал на белом листе. Чернила были густые, и буквы получались объемные и почему-то казались не лиловыми, а красными.

В статье рассказывалось о тяжелой жизни рабочих и крестьян, о произволе властей. Она заканчивалась горячими словами, призывавшими к борьбе за свободу, к свержению самодержавия.

Последние гневные строки Сергей «напечатал» большими буквами и гордо поставил в конце восклицательный знак.

— Ну-ка, Саня, взгляни, как?

Тот прочел внимательно.

— Хорошо, Серега. Внушительно. За такую листовку, если поймают — нам тюрьма на многие годы, а то и каторга.

— Не пугай, теперь уж поздно отступать. Пошли в баню.

Подсушив жирные буквы над стеклом лампы, сожгли газету, положили листовку в книгу, чтобы не смять, и, захватив спички, стали пробираться к бане.

Завесив окно в предбаннике стеганым одеялом, они засветили лампу, достали из подпола гектограф и валик, промыли спиртом.

Увидев, что от «пробы» не осталось никакого следа, Сергей положил листовку на гектографическую массу буквами вниз и прикатал валиком, потом положил на нее тяжелую книгу, слегка придавил руками. Минуты две оба стояли не дыша.

Наконец Саня сказал:

— Хватит. Давай посмотрим.

Листок бумаги осторожно отодрали и, увидев на гектографе буквы, обрадовались. Сергей даже подтолкнул товарища в бок:

— Что, убеждаешься, Сашок?

— Подожди, давай вначале тиснем.

Саня сам положил на гектографическое зеркало чистый листок бумаги, а Сергей прокатил по нему валиком.

Саня легко снял листовку и, чтобы не просвечивала, положил на лавку. Оба смотрели придирчиво, и радуясь, и волнуясь. Буквы получились четкие, строки ровные.

— Не зря ты, Серега, учился черчению, — рассмеялся Саня, — как на машинке отстукал.

— Да, не плохо! — согласился Сергей. — Любой мужик прочтет. Что, будем печатать?

— А чего же? Я буду накладывать и снимать, ты — катай! Во, брат, как в заправской типографии.

Саня положил перед гектографом бумагу, присел на табуретку. Сергей пристроился стоя.

— Ну, пошли! — скомандовал Саня и положил лист. Сережа прокатал валиком. Работа началась...

5

В пятницу друзья отдыхали. Днем с девчатами ездили на «Камни». Вернулись поздно. Оба пошли провожать своих девушек. Еще днем договорились, что листовки будут разбрасывать ночью, когда запоют первые петухи. Надо было, чтобы вечером видели их с барышнями...

Вера очень хотела, чтобы Сергей зашел познакомиться с крестной. Он же все время откладывал это знакомство, а сегодня согласился. Посидели недолго, Сергей даже отказался от чая, объявив, что завтра уезжает чуть свет.

Вера вышла его проводить к калитке. Обоим было не по себе. Не хотелось расставаться.

— Ты смотри, Сережа, пиши почаще.

— Да уж постараюсь.

— Смотри, я буду ждать тебя, — сказала Вера, придавая этим словам большой смысл. И вдруг, бросившись ему на грудь, заплакала.

— Ты чего, Верушка? Чего ревешь?

— Люблю, потому и реву.

— И я люблю. Чего же реветь?

— Жалко, что уезжаешь... Ну, прощай, Сережа, родной. Ведь, кроме тебя да крестной, у меня никого нет.

Сергей отер ей слезы, поцеловал и быстрыми шагами пошел на другой конец города, где жила Юлия Константиновна Глушкова...

Бабушка дожидалась внука и не тушила лампу. Услышав знакомые шаги на крыльце, она приподнялась на кровати.

— Ты, Сереженька? Ну, слава богу! Простился с Юлией-то Константиновной?

— Простился. Ужинал у нее и чай пил.

— Вот-те раз... а мы тебе шанежки оставили и молоко.

— Спасибо, бабушка, я сыт.

— Ну, тогда иди спать на сено. Бог с тобой. Лиза ишо не спит, она за тобой закроет...

Сергей, забравшись на поветь, прилег на сене, укрылся тулупом. Но глаз не смыкал, ждал, пока запоют петухи.

Завтра с утра они должны были с Саней пешком идти на пристань Цепочкино и там дожидаться своих пароходов. А до этого предстояло сделать рискованное, но манящее дело. Как-то получится... Вдруг полиция уже пронюхала и устроит засаду? Тогда прощай и училище, и Вера, и свобода...

Сергей сомкнул ресницы и задремал. Так прошло около часа, а может, и больше. Ему снился сладкий сон. Вдруг он почувствовал, что кто-то потянул тулуп.

Сергей открыл глаза, всмотрелся:

— Сань, ты?

— А кто же? — сердито отозвался Саня. — Уж на каланче давно отзвонили полночь, а ты все дрыхнешь... Айда! Листовки у меня под рубахой.

Сергей вскочил, первый спустился с повети, и они задами, через чужие огороды вышли на соседнюю улицу, а отсюда, каждый своим маршрутом, направились к базарной площади.

Из-за туч выглянула луна, стало светлее. Но на площади, где скопилось до сотни крестьянских подвод, было сумрачно. На ней лежала огромная тень собора.

Заранее разделив и спрятав листовки, ребята пробирались между возами, клали листовки в телеги, засовывали под мешки, под кули, под корзины...

Обойдя базар, пошли теневой стороной Воскресенской улицы, оставляя листовки на лесенках, на подоконниках домов, засовывая их в изгороди палисадников.

За городом остановились, передохнули.

— Ну, Саня, как? — спросил Сергей, порывисто дыша.

— Хорошо! Лихо!

— Давай добежим до Малмыженского тракта и остальные листовки разбросаем там. С утра по нему потянется много подвод. Да и подозрение отведем: подумают, разбросали проезжие.

— Идет! Согласен! — отозвался Саня.

Быстро пошли к тракту.

Разложив листовки по обочинам тракта, друзья положили на них комья земли и в обход города, полями с еще неубранной рожью вернулись домой...

6

Утром сквозь сон Сергей слышал, как бабушка, вернувшись с базара, разговаривала с Лизой.

— Слышь, Лизок, чего в городе-то творится. На базаре стражники шныряют, ищут какие-то бумажки, написанные супротив царя. Вроде бы ссыльными разбросанные.

— Что ты, бабушка. Это же опасно.

— Вот, вот... Сам исправник на лошади пригнал и так кричал, что не приведи бог... У тебя готов ли самовар-то?

— Готов, бабушка.

— Тогда буди Сережу. Надо торопиться. Как бы на пароход не опоздать...

Сергей поднялся сам, обрадованный нечаянным известием. Быстро умылся, собрал свои вещи и вошел в горницу, где его ждали бабушка и Лиза.

Только успели попить чаю, в окно застучал Саня, пришедший с целой оравой провожающих.

Сергей поцеловал сестру, бабушку, перекинул через плечо корзинку и узел, вышел за ворота.

— Погоди, Сереженька, погоди! — запричитала бабушка. — Я и перекрестить-то тебя не успела.

Поддерживаемая Лизой, она вышла за ворота, перекрестила и еще раз поцеловала внука.

Саня и Сергей направились в Цепочкино...

7

В то время, когда друзья, отшагав полдороги, присели отдохнуть на поваленной бурей сосне, исправник Пенешкевич, коренастый, обрюзглый человек в выгоревшем мундире, грузно ходил по кабинету, распекая стоявшего навытяжку пристава:

— Это что же творится, я вас спрашиваю? Листовки на тракте, листовки на главной площади, листовки у меня в палисаднике... А где крамольники — неизвестно. Поймать не можем.

— Я же говорил, надо сделать обыск у ссыльных.

— А если не найдем? Будут писать жалобу. Узнает полицмейстер, узнает губернатор. Узнают в министерстве внутренних дол. Позор! Нет, это не годится, нельзя-с... Живем у большой дороги, мало ли что... Может, подбросили проезжающие. И это вернее всего... Нам лучше молчать. Никаких рапортов по начальству. Посудачат в городе и забудут. Так-то оно лучше, спокойнее. Вроде ничего и не было...

Глава шестая

1

Подходя к Казани, пароход раскатисто загудел. Сергей, спавший на палубе, где были сложены дрова, вскочил и, увидев в утренней дымке знакомые очертания большого города, стал собирать пожитки...

Два года назад он так же вот подъезжал к Казани. Тогда, хотя и побаивался незнакомого города, все же был спокоен: знал, что ему не придется жить на улице. Вез с собой рекомендательное письмо председателя совета благотворительного общества Польнера к его свояченице — Людмиле Густавовне Сундстрем.

Людмила Густавовна, обрусевшая шведка, когда-то жила в Уржуме, а потом перебралась в Казань и поселилась с племянниками, приехавшими учиться. Здесь открыла небольшой пансион для уржумцев.

Людмила Густавовна, высокая, строгая дама, в пенсне со шнурочком, прочтя письмо Польнера, взглянула на Сергея милостиво.

— Хорошо. Очень хорошо, что вы приехали учиться. Но у меня обе комнаты, к сожалению, заняты. В одной живут молодые люди, в другой — барышни-гимназистки. Я вас помещу, если вы согласитесь, на кухне. Вот, пойдемте посмотрим.

Кухня оказалась просторной и чистой.

— Вот здесь поставим для вас кровать и столик. Будет очень прекрасно.

Сергею ничего не оставалось, как согласиться.

В пансионе жили дети состоятельных родителей, а Сергей находился на положении бедного приживальца. У него сложились добрые отношения лишь с сыном уржумского врача Владиславом Спасским, учившимся в последнем классе гимназии. По вечерам, после ужина, Владислав приходил на кухню к Сергею, и они подолгу разговаривали или читали вслух.

Эта дружба немного скрашивала Сергею пребывание у Сундстрем, но все же день ото дня становилось труднее. Угнетало и унижало бесправное положение, пренебрежительные взгляды тех, кто жил в комнатах. Даже в питании его всегда ущемляли — давали лишь то, что оставалось от обеда «господ».

Зимой прошлого года Сергей не выдержал и перешел жить к товарищам по училищу, в небольшую каморку, где с трудом разместились три кровати и стол.

Товарищи были бедные и перебивались, как и он, на жалкую стипендию. Зато жили независимо и чувствовали себя господами.

Летом, после практики, все трое разъехались, сказав хозяйке, что осенью соберутся снова.

И сейчас Сергей не знал, приехали ли друзья, не сдала ли хозяйка комнату другим. Не придется ли первое время ютиться где-нибудь на пристани или на вокзале...

Но вот пароход подвалил к пристани. Пассажиры шумным потоком хлынули к трапу. Многих встречали радостно, с цветами. Кто-то весело играл на гармошке.

Сергей взвалил на плечо корзинку с книгами и домашней стряпней, узел с шинелью и побрел на Рыборядскую, на старую квартиру...

Дверь в кухню оказалась открытой: от плиты тянуло запахом подгоревшего молока. Сергей вошел, постоял немного, прислушиваясь. Было тихо. «Наверное, сдала комнату другим. Наши в это время уже бегали за водой...»

Он подошел к комнате, тихонько постучал. Никто не отозвался. Он приоткрыл дверь и, увидев беззаботно спавших Асеева и Яковлева, распахнул ее, сбросил вещи на пол и радостно закричал:

— Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало!..

В углу приподнял косматую узколицую голову Асеев:

— А, чертушка! Прикатил. Здорово! Что же ты тут декламируешь?

— Фета! Был такой знаменитый поэт Фет.

— Как это так солнце встало? Оно же не человек и не собака. Солнце всходит и заходит, а чтобы вставало — я не слыхал...

— Эй, Асеев! Какого черта басишь? — послышался недовольный голос. — Дай поспать.

— Вставай, сонная тетеря, Костриков приехал!

Яковлев сел на кровати, протер глаза.

— Вижу! С приездом, Костриков! О чем это вы спорите?

— О стихах и о солнце.

— Нечего спорить. Пушкин правильно написал:

Да здравствует солнце,

Да скроется тьма!

Асеев и Костриков расхохотались и протянули друг другу руки.

— Поднимайтесь, ребята, и ставьте самовар! — задорно воскликнул Сергей. — У меня пирожки, ватрушки и мед.

— Ура! — закричал Яковлев и вскочил первым, почесывая свой курносый нос. — Значит, празднуем сегодня!

— А я побаивался, ребята, — признался Сергей, присев к столу, — думал, нашу комнату сдали другим.

— Все в порядке, Костриков! С хозяйкой договорились. Развязывай свою корзину и выкладывай яства, — сказал Асеев, натягивая штаны. — А ты, Яковлев, иди мыться и тащи самовар.

— Ладно, не покрикивай, Асеев. Я сам знаю, — недовольно отозвался Яковлев, однако быстро оделся и вышел в кухню...

Все трое были однокурсники и давно присматривались друг к другу. Зимой как-то сошлись в столовой и сговорились жить вместе. Быстро привыкли и подружились, хотя характеры у них оказались далеко не схожие. Яковлев был ленив, медлителен, любил поспать. Асеев, наоборот, непоседа, любил задираться и покрикивать. Костриков — спокойный, добродушный, в приюте привыкший к товариществу, легко погашал вспышки, умел примирять спорщиков.

Особенно сдружило всех троих вечернее чтение романа Чернышевского «Что делать?». Рассказ «о новых людях» как-то облагораживал, увлекал, звал к новой жизни. Каждому хотелось быть лучше, походить на Рахметова. Друзья даже договорились называть друг друга по фамилии, как герои романа Лопухов, Кирсанов, Рахметов. Эта грубоватая простота нравилась им.

И другие питомцы технического училища, подражая им, стали тоже называть друг друга по фамилии, словно забыв имена. Им казалось, что так они выглядят совсем взрослыми, самостоятельными.

Пока Яковлев был в кухне, Сергей развязал узел, повесил шинель и фуражку, разложил мелкие вещи в тумбочке.

— Ну вот и чай готов! — крикнул, входя с самоваром, мешковатый, неторопливый Яковлев. — Где, Костриков, твое угощение?

— Сейчас, сейчас! — заторопился Сергей и мигом поставил на стол горшочки с медом и маслом, выложил пирожки и ватрушки.

Друзья сели завтракать.

2

В конце девятьсот третьего года Казань жила тревожно. В городе то там, то тут появлялись листовки, призывавшие к сплочению рабочих, к революционной борьбе. На заводах вспыхивали стачки и забастовки.

Еще в пансионе Спасский познакомил Сергея со своими товарищами из университета, настроенными весьма революционно. Тогда Сергею не удалось поближе сойтись с этими студентами: они редко бывали у Спасского. Но Сергей их хорошо запомнил.

И вот однажды, возвращаясь из училища, он встретился с одним из них. Тот первый окликнул Сергея:

— Послушайте, вы, кажется, товарищ Спасского?

— Да. И вас хорошо помню.

— А что, Владислав еще не приехал из Уржума?

— Не знаю. Я не видел его там.

— Вот так штука... Куда же он делся? Наши все собрались, а его нет... А вы как живете?

— По-прежнему...

— Владислав говорил, что вы много читаете и любите передовую литературу.

— Люблю, но где взять?

— А что бы вы хотели? Мне можно говорить откровенно.

Сергей немного подумал и сразу огорошил:

— Я бы хотел почитать про Степана Халтурина.

— Ого! Неплохо для начала, — одобрительно усмехнулся студент. — Нет, про Халтурина пока предложить не могу. Но может быть, со временем достану. Вы вот что... кажется, Сергей?

— Да, Сергей.

— Вы приходите, Сергей, завтра днем, можно с товарищами, к университету. Будет большая демонстрация в память студента Симонова, замученного в тюрьме. Придете?

— Постараюсь.

— Вот и отлично! Может, я что-нибудь для вас приготовлю.

Они пожали друг другу руки и разошлись.

3

К демонстрантам Сергей с друзьями присоединился в тот момент, когда шествие остановили полицейские и казаки. Студентам пришлось отступить...

Вернулись домой проходными дворами.

В виде протеста за разгон демонстрации друзья сговорились восьмого ноября объявить «негласную забастовку» — не писать письменную работу по закону божьему.

Их призвали отвечать устно. Но они решительно отказались, сказав, что не готовы. Об этом инциденте тут же было доложено начальству.

Но Костриков, Асеев и Яковлев, презрев опасность, отправились в театр, где давался благотворительный концерт в пользу студентов. Знали, что там должны были исполняться революционные стихи и песни.

Они благополучно пробрались на галерку, но в антракте спустились вниз и наткнулись прямо на инспектора Широкова. Тот был с дамой. Ответив на приветствие ребят, он прошел мимо, не выразив недовольства, но, увидев в буфетной надзирателя Маркова, отвел его в сторону:

— Как попали сюда эти смутьяны Асеев, Костриков и Яковлев?

— Они наказаны. Им не было разрешено...

— Немедленно отправить домой!

— Слушаюсь. Будет исполнено, — прошептал угодливо надзиратель и бросился на галерку.

Друзья, не досмотрев концерта, ругая Широкова, вернулись домой...

Утром, только все трое разделись в шинельной, их провели к инспектору.

— Мальчишки! Смутьяны! Обманщики! — закричал Широков. — Позорите училище, показываете дурной пример. В карцер! Немедленно в карцер!

Друзей отвели в подвал и заперли в каменном каземате с крохотным решетчатым окном. Распространился слух, что готовится приказ об исключении их из училища. Ребята заволновались, собрались в коридоре, побежали на второй этаж, но ни директора, ни инспектора не оказалось.

Кто-то подал мысль идти к директору на квартиру. И вот все, и старшие и младшие, высыпали на улицу, шумной толпой двинулись к розовому особняку.

— Затянем «Марсельезу», господа!

— Нет, нет, не то... Споем ему «Вечную память».

— Правильно! Запевайте! — И все дружно затянули заупокойную.

Директор забился в дальнюю комнату. А когда «бунтовщики» разошлись, отправился к городскому начальству...

В обед в карцер принесли кувшин с водой и по куску черного хлеба. Окованная железом дверь захлопнулась.

— Да, дела, — вздохнул Яковлев, — ежели вышвырнут из училища, придется плохо. Без аттестата никуда не возьмут.

— Ничего, с голоду не умрем, — усмехнулся Асеев. — Где-нибудь пристроимся.

Сергей ходил по камере, думал. Ему вдруг представилось, что их исключили и он, среди зимы, вернулся в родной город.

«Нет, к черту! Если выгонят, в Уржум не поеду. Бабушка умрет со стыда. А сестры? А Юлия Константиновна?.. А Вера? Нет, надо как-то улаживать дело...»

Когда стемнело, в окно кто-то бросил записку. Развернули, прочли шепотом:

«Не унывайте, хлопцы. Мы — за вас! Всем училищем ходили к директору. Возле дома пропели «Вечную память». Исключения не допустим...»

Друзья, взглянув друг на друга, заулыбались. Как-то вдруг отлегло от сердца.

4

На другой день в карцер явился надзиратель Марков, маленький, подслеповатый, в вылинявшем мундиришке.

— Собирайтесь! Пойдете к директору!

— А что, нас собираются исключать? — спросил Яковлев.

— Не знаю-с... Заварили вы кашу, господа, сам полицмейстер приехал.

Проштрафившихся привели в зал, набитый учениками, поставили перед зеленым столом, где сидели директор Грузов, полицмейстер, попечитель, священник и учителя.

В зале, пока назидательно говорили священник и полицмейстер, царила тревожная тишина. Каждую минуту можно было ждать взрыва негодования. Это чувствовало и начальство. Директор, пошептавшись с полицмейстером, поднялся:

— Господа, во вверенном мне училище произошел весьма неприятный, позорящий нас случай. Да-с. Но, полагаю, что эта выходка случайная. Будем ее считать легкомыслием и мальчишеством. На первый раз простим. Асеев, Костриков и Яковлев исключены не будут. Все, господа, идите заниматься...

5

Наступил 1904 год. Сергей надеялся, что этот год будет счастливым: он должен был закончить училище. Но новый год начался для него драматически. Его вызвал директор, степенный, тучный господин в новом мундире, и, играя пенсне, объявил:

— Я пригласил вас, чтобы предуведомить о весьма огорчившем меня письме. Уржумские благотворители ответили отказом впредь платить за ваше обучение и высылать стипендию.

— Как? Почему? — недоумевая, спросил Сергей.

— Пишут, что у них нет больше средств. Вот, взгляните.

Сергей прочел письмо и, побледнев, положил его на стол.

— Ведь совсем немного осталось...

— Да-с, и тем не менее...

— Что же делать, господин директор? Я буду исключен за неуплату?

Глаза Кострикова, всегда веселые, жизнерадостные, вдруг потухли, брови сдвинулись.

Директор перестал играть пенсне, ему стало жаль Кострикова.

— Вы вели себя недостойно. Ну да я вас простил... Извольте подать прошение на мое имя — от оплаты освободим и на первое время окажем вспомоществование. А уж дальше старайтесь что-нибудь придумать...

Оправившись от потрясения, Сергей стал подыскивать случайные приработки, не гнушаясь никакой работой. Как-то он целое воскресенье колол дрова у вдовы-купчихи. Та, узнав, что он учится в техническом, расчувствовалась и отвалила целковый. Сергей накупил баранок, пряников, конфет, колбасы, ситного с изюмом и вечером явился домой сияющий.

— Вот, друзья, глядите! Сегодня мы гуляем!

Но ни Яковлев, всегда испытывавший голод, ни Асеев, любивший вкусно поесть, не выразили восторга. Оба сидели, опустив головы.

— Вы что, ребята? Умер, что ли, кто-нибудь? — с тревогой спросил Сергей.

— Умер, и не один... — угрюмо пробасил Яковлев, — а скоро начнут умирать тысячами — Япония начала войну.

6

«Выжить, вытянуть, закончить училище во что бы то ни стало! Закончить, а уж тогда будет видно, что делать...» — так размышлял Сергей и всю зиму и весну упорно занимался да еще выкраивал время, чтобы зарабатывать на хлеб.

Экзамены прошли успешно. Он был отмечен наградой первой степени и получил новенькую готовальню.

На другой же день Сергей распрощался с друзьями и выехал в Уржум.

Уржум был таким же. Казалось, за год ничего не изменилось. Но война, грохотавшая далеко-далеко, на самом краю империи, ощущалась и здесь.

Рекрутские наборы, проводы новобранцев с надсадными пьяными песнями и воплями матерей и жен надрывали душу. Молодежь жила в тревоге за завтрашний день.

Известия с полей войны приходили неутешительные. И хотя в церквах истово молили бога о даровании победы, в победу никто не верил...

Сергей по-прежнему дружил с Саней, который к этому времени уже окончил реальное училище в Вятке.

Как-то он упросил Саню сходить к ссыльным. Пошли. Говорили о войне, о жизни. Мавромати горячо говорил, что в России назревает революционная ситуация.

Потом все вместе гуляли в лесу, даже сфотографировались...

Сергею предстояло решить, как быть дальше: устраиваться на работу в Уржуме или ехать в большой город. Этот вопрос обсуждался почти ежедневно с сестрами и бабушкой и неизбежно возникал, когда они с Саней уходили на Уржумку.

Сергею было больно, когда Саня заводил разговор об институте, сам он не мог пойти в институт. Туда не принимали с аттестатом Казанского промышленного. Оно считалось низшим учебным заведением.

Проходили дни и недели. Сергей тосковал без Веры, которую крестная сразу же после окончания гимназии увезла куда-то на богомолье.

Как-то ранним утром Сергей с Саней поехали на лодке на рыбалку вверх по Уржумке. Погода стояла тихая, туманная. Клев был хороший. С большим уловом, довольные, веселые, друзья возвращались домой.

По берегу в сторону города шагал долговязый парень в соломенной шляпе, с удочками и ведерком.

— Это же мой знакомый, — сказал Саня и закричал: — Иван! Иван, подожди!

Парень остановился, приветливо замахал рукой. Когда подъехали, прыгнул к ним в лодку, представился Сергею:

— Иван Никонов, студент Томского технологического.

Сергей назвал себя, пожал протянутую руку.

— Вижу, тоже из технического? — спросил Никонов, указав глазами на черную форменную фуражку Сергея с серебряными молоточками на околыше.

— Только закончил Казанское промышленное.

— Значит, коллеги! — улыбнулся Никонов и снял шляпу. Лицо его с русыми усиками и смеющимися глазами казалось добродушным, простым.

— Может, пойдете учиться к нам, в технологический? — спросил он.

— Был бы рад, да наше училище не дает права поступления в институт.

— Велика беда! У нас при институте есть общеобразовательные курсы, они дают аттестат зрелости. Окончившие курсы сразу поступают в институт.

— Правда?! — воскликнул Сергей и так рванулся к Никонову, что чуть не выпал из лодки.

— Да! И это, кажется, единственные в России курсы при институте. Едемте со мной! А? Я вас познакомлю с друзьями. Поможем подготовиться.

— С радостью бы, но, право, не верится... А вы когда едете?

— Я-то скоро. У меня практика. А вы приезжайте в августе. Я вам дам адрес. Приводите с Саней как-нибудь ко мне, и обо всем договоримся...

7

Побывав у Никонова, расспросив о Томске, о технологическом, об институтской молодежи, Сергей принял твердое решение и утром за чаем объявил:

— А знаете, бабушка и дорогие сестрички, я решил стать инженером.

— Как? — всплеснула руками Меланья Авдеевна. — Опять уедешь?

— Да, но теперь не в Казань, а в Томск. Там поступлю на курсы, а потом — в институт.

— Ох, горе-горюшко! — вздохнула старушка и заплакала. — А я-то ждала, я-то надеялась, что будет у меня помощник. Что поживу напоследок спокойно.

— Да о чем ты, бабушка? — обняла ее Аня. — Радоваться надо, что Сергей дальше учиться пойдет. Ведь инженером, может, станет!

— Верно, бабушка, — подсела к ней с другого бока Лиза. — Ведь только богатые в инженеры-то выходят.

— Нет, внученьки, не дожить мне до этого. А тут бы я ишо на него поглядела...

— Что ты, бабушка, ревешь? — подошел к ней Сергей. — Я каждое лето приезжать буду. Неужели не хочешь, чтобы я инженером стал?

— Как не хотеть, Сереженька. Об этаком ни я, ни Катерина-покойница и подумать не смели. Шутка ли? Это все равно что до генерала дослужиться.

— Вот видишь, а сама плачешь...

— Да отпускать-то жалко. Вот я и реву. А душой-то согласна, радешенька.

Стукнула калитка. Лиза взглянула в окно.

— Ой, батюшки! — и выскочила из комнаты.

— Чево это она? — спросила бабушка, отирая слезы. — Кого увидела?

В этот миг отворилась дверь, вбежала Лиза и сразу к Сергею:

— Сережа, беги за ворота, там Вера ждет...

8

— Веруша! Наконец-то! — обрадованно крикнул Сергей, подбегая и пожимая ей руки. — А я думал, ты в этой пустоши замолишься до осени.

— Я не хотела, Сережа, да крестную разве переспоришь...

— Все же вырвалась, спасибо! Я очень рад. — Сергей усадил ее на скамейку, сел рядом и, взглянув в вспыхивающие голубыми искрами глаза, улыбнулся:

— А ты все такая же, Веруша!

Улыбка у него была открытая, радостная, обаятельная, белые, ровные зубы сверкали, глаза ласково светились. От улыбки рябинки на лице пропадали, оно преображалось.

«Любит», — подумала Вера и тоже улыбнулась в ответ.

— И ты такой же, Сережа. Только усы...

— Я их сбрею, если не нравятся.

— Нет, ничего... Я привыкну... Поздравляю тебя, Сережа, с успешным окончанием училища!

— Спасибо! И тебя, Веруша, от души!

Они снова пожали друг другу руки.

— Лиза сказала, что ты собираешься в Томск?

— Да, Веруша. Думаю учиться на инженера.

— Ой как хорошо, Сережа. Я так рада!.. А мне предложили место учительницы в деревне. Буду тебе писать.

— Значит, не сердишься, что я опять уезжаю?

— Нет, Сережа. Разве можно. Я буду ждать...

Ласковые августовские дни летели стремительно. Сергей большую часть времени проводил с сестрами, с Верой и Саней. Ездили опять к «Камням», гуляли по окрестным лугам и лесам.

Но еще не кончилось время каникул, как Сергей засобирался в дальнюю дорогу. Надо было в Томск приехать до начала занятий. На простой крестьянской телеге, куда возница набросал свежей травы, Сергея увозили в Цепочкино.

Проводить вышли сестры, бабушка, соседи. Пришли Вера и Саня с братом. Сергей со всеми попрощался за руку, поцеловал бабушку и сестер, прыгнул в телегу, уселся, свесив ноги. К нему кинулась бабушка, перекрестила:

— Прощай, Сереженька! Должно, больше не увижу тебя. Прощай, родимый! Да хранит тебя бог.

Возница взмахнул кнутом, и телега, громыхая по засохшей земле, медленно покатилась...

Глава седьмая

1

Поезд двигался медленно. Стояли на станциях, на полустанках, на разъездах — пропускали вперед поезда с войсками.

На этих вынужденных и длинных стоянках уставшие, утомленные пассажиры высыпали из вагонов, дивились:

— Лес-то, батюшки-светы! Ни конца ни краю не видать...

Кострикова, родившегося и выросшего в лесном краю, и то удивляла необозримая тайга.

«Вот она, Сибирь-матушка. Хоть обкричись — никто не отзовется... У нас деревня от деревни рукой подать! А тут за сутки не доберешься. Глушь, каторжные места...»

Дождавшись пронзительного паровозного свистка, все бросились в вагоны и опять в путь. Опять степи да тайга. Тайга без конца и края...

Когда выезжал из Уржума, все вокруг было зелено, стояла теплынь. А как добрались до Уральских гор, подуло холодным ветром, ударил дождь с градом, — пришлось доставать шинель.

Перевалили горы. Потянулись побуревшие поля и озера, тронутые ночными заморозками, перелески. И чем дальше в Сибирь, тем больше золота и киновари в листве деревьев, тем холоднее зори и ярче звезды в ночном небе.

— Вроде бы не на много севернее поднялись, а уж осенью повеяло, — сказал Сергей соседу, — а может, давно едем. От этого?

— Нет, мил человек, не от этого. А стало быть, Сибирь себя начинает показывать. Вон, мол, я какова! Любуйтесь...

Сергей посмотрел, задумался: «Да, суровый край. Людей сюда по этапу гонят, а я вот сам еду. Как-то она меня встретит?..»

В Томск поезд пришел, когда начинало смеркаться. Было прохладно, дул ветер, погонял хмурые тучи.

Сергей надел шинель, надвинул фуражку и, перекинув на ремне через плечо старенькую корзинку, пешком отправился в город отыскивать Кондратьевскую улицу, где квартировал Иван Никонов.

Вначале тянулись маленькие рубленые домики, как в Уржуме, и дорога была разбитая, в колеях и колдобинах, с лужами мутной воды. Потом стали попадаться дома побольше, пошли и каменные в два-три этажа. Улицы, вымощенные булыжником. По бокам хвойные деревья, березы и тополя, почти не тронутые красками осени.

«Ишь, должно, дома их защищают от ветра», — подумал Сергей и остановил прохожего, одетого по-городскому:

— Не скажете ли, где Кондратьевская?

— А вот, видите сад? Как его пройдете, поворотите налево. Там спросите.

Сергей поблагодарил, пошел через сад и скоро отыскал нужную улицу и двухэтажный бревенчатый дом, где в окнах горел свет. Наугад постучался в бурую дверь. Потом увидел ручку звонка и дернул два раза. Сверху спросили:

— Кто там?

— Не у вас квартирует Никонов, студент?

— У нас, у нас, пожалуйста! Сейчас открою.

— Я сам! Это ко мне товарищ! — послышался четкий голос, и Никонов распахнул дверь.

— Костриков! Я так и подумал. Здравствуй, друг! С приездом! Поднимайся наверх, как раз к чаю...

2

Никонов жил нахлебником в большой семье мелкого акцизного чиновника, занимая отдельную комнатушку. Сергея, о котором уже была договоренность, приняли радушно, устроив в комнате Никонова на свободную кровать, пригласили к столу. Поужинав и выпив по стакану чая, приятели уединились.

— Ну, как доехал, Сергей? — спросил Никонов, рассматривал гостя своими насмешливыми глазами, пощипывая русые усики.

— Больно долго тащились. Пропускали поезда с войсками.

— Ничего не поделаешь, война! — усмехнулся Никонов и кивнул на койку Сергея. — Вот здесь до тебя жил студент-однокурсник. Тоже поехал бить японцев.

— Как же так? Ведь студентов не берут?

— Замели... Связался с бунтовщиками и угодил прямо на фронт.

Сергей притих, задумался. «Сказать «жалко» — подумает, жалею «бунтовщика». А им, как видно, Никонов не очень сочувствует. Лучше помолчу», — подумал Сергей и, сделав вид, что судьба студента его не интересует, спросил:

— А как с курсами, Иван? Может, уж прием закончен?

— Ты как учился?

— Вот, взгляни! — Сергей достал аттестат, подал.

Никонов посмотрел и даже присвистнул от удивления.

— Почти одни пятерки! Ну, Костриков, можешь торжествовать! Примут без разговоров. Завтра сам тебя сведу к директору и представлю как земляка. А теперь давай укладываться: хозяева не очень любят, чтоб зря жгли керосин.

Сергей, забравшись под одеяло и пожелав приятелю спокойной ночи, долго не мог сомкнуть глаз: все думал о Никонове. «Кажется, свой, уржумец, и вроде не из богатых, а гляди каков? Студента, который, видимо, был революционером, обозвал «бунтовщиком». А может быть, даже и помог тому «попасть» на фронт. Глаза у него какие-то ехидные, надо с ним быть поосторожней...»

3

Директор общеобразовательных курсов, просмотрев аттестат Сергея, заулыбался в седые усы:

— Отлично, молодой человек, отлично! Оставьте прошение на мое имя и считайте, что вы уже зачислены. Через три дня приглашаю на первое занятие.

Сергей передал заранее написанное прошение, поблагодарил и откланялся.

Никонов ждал его в коридоре.

— Ну, что, Костриков, каковы дела?

— Все хорошо! — радостно воскликнул Сергей. — Можно считать, что я принят.

— Молодцом! Поздравляю! Сейчас иди домой и заплати хозяйке за месяц вперед. Я спешу на лекцию... А как вернусь — пойдем осматривать город.

«Пожалуй, Никонов прав, — подумал Сергей. — Пока я не растряс свои скудные сбережения, надо заплатить хозяйке. Хоть месяц, да буду сыт и в тепле. А за это время подыщу работенку...»

Отдав деньги дородной словоохотливой Матрене Степановне, Сергей пошел бродить по городу. По пути внимательно присматривался к вывескам, соображая, где могли быть нужны механики. Хотел вначале осмотреться, узнать, есть ли в городе солидные предприятия, прочесть объявления в газетах, а уже потом предлагать себя.

Томск по сравнению с Казанью казался городом небольшим, но зеленым и богатым. Сергей прошел его из конца в конец и ничего подходящего не увидел. Заводишки были маленькие, грязные и больше походили на мастерские.

Выйдя к реке Томь, широкой, чем-то напоминающей Вятку, Сергей присел на скамеечку, залюбовался заречными темными, с желтыми пятнами, лесами.

«А здесь хорошо, привольно. И народ вроде бы добрый. Может, Сибирь и не окажется для меня мачехой...»

4

Занятия на общеобразовательных курсах, как и было сказано, начались через три дня. Занимались по вечерам в помещении технологического института. Люди подобрались самые разные: бывшие гимназисты, реалисты, семинаристы и, как Сергей, пришедшие из ремесленного.

Большинство — хорошо одетые, сытые, некоторые даже приезжали в колясках на дутых шинах. Но были и вроде Сергея — простые, скромные, бедные пареньки. Держались в тени и сторонились богатых франтов.

За несколько свободных дней Сергей осмотрел

Томск. Город был уютный, чистенький и этим выгодно отличался от разбросанной Казани с грязными окраинами, где ютилась татарская беднота.

В центре Томска были красивые дома. А Садовая улица с университетом могла бы стать украшением Казани.

В городе были три публичные библиотеки. Заглянув в одну из них, Сергей спросил энциклопедию и, найдя «Томск», стал читать: «... жителей — 52 430... зданий — 12 560... церквей православных — 28... фабрик и заводов — 234». Сергей даже привстал от удивления — двести тридцать четыре! «Как же я не увидел? Странно...» И стал читать дальше: «...рабочих — 1627». Сергей откинул сползавшие на глаза волосы. «Как, неужели на всех фабриках и заводах? Чепуха какая-то. Это что же, — он прикинул в уме, — семь человек на предприятие? Смешно! Право, смешно. В Казани на заводе Крестовниковых работало больше, чем на всех предприятиях Томска.

Однако следует присмотреться внимательнее. Если здесь столько рабочих, они, наверное, встречаются, а может, и борются за свои права?

Очевидно, здесь есть ссыльные? Ведь Сибирь!.. Глядишь, найдутся такие, которые знают наших, уржумских... Все-таки не один буду... Надо Саньке написать, чтобы он спросил доктора. И своим черкнуть, обрадовать, что приняли на курсы».

Он поспешил домой и сел за письма.

5

На курсах Сергей держался в тени, присматривался и пока не заводил друзей. Домой обычно возвращался один. Если приходил рано, особенно в субботу, хозяин, к которому заглядывали дружки, вместе с Никоновым затягивали играть в карты. Сергей, чтобы этого избежать, умышленно задерживался.

Вот и сегодня, выйдя из технологического, он направился к центру, чтобы немного побродить по городу. Вечер был теплый, сухой. На Садовой он был остановлен криком. У фонаря трое дюжих семинаристов в черных подрясниках тузили какого-то паренька в рабочей одежде.

— Отдавай, каналья, отдавай! Все равно отнимем, — яростно хрипел рыжий верзила, облапив парня сзади. Два других били его в лицо, в грудь, пинали ногами.

Сергей бросил связку с книгами и, скрипнув зубами, налетел внезапно, с размаху ударил верзилу под скулу. Тот, охнув, свалился.

Освобожденный паренек бросился бежать, а двое семинаристов, видя, что Сергей меньше их ростом, кинулись на него. Сергей отступал, обороняясь.

— Бей их, техник! — раздался вдруг крик, и из темноты появился рослый парень в коротком полушубке и стал дубасить семинаристов.

Верзила, очухавшись, встал на колени, поднял камень, но в этот миг кто-то хватил его палкой по голове.

Сергей узнал вернувшегося парнишку.

— Молодец! — крикнул он. — Круши их, подлецов, бей прямо по башкам.

— Хрясь! — крикнул паренек и ударил палкой второго, который наседал на Сергея. Тот рухнул на колени, завопил:

— Братцы, смилуйтесь! Братцы, пощадите!

Вдалеке засвистел городовой.

— Айда, ребята! Проучили и хватит! — крикнул Сергей. Все трое бросились в темный переулок, пробежали квартал, остановились.

— Ну, рассказывай, за что они тебя колошматили? — спросил Сергей паренька.

— Целковый отнимали, что я нашел у фонаря. Видели, как я поднял.

— Вот паразиты. Прямо озверели.

— Спасибо вам, хлопцы, выручили.

— Вон кого благодари! — кивнул Сергей на вихрастого парня, которого видел на курсах. — Если бы не он — устряпали бы нас обоих.

— Спасибо! — поклонился паренек вихрастому.

— Ладно, чего тут, — отмахнулся тот. — Ты сам-то откуда?

— С железной дороги. Работаю учеником кочегара. Майстренко моя фамилия, а кличут Остапкой.

— Далеко тебе до дому?

— Нет, я тут рядом. Можно через этот двор.

— Тогда будь здоров! — улыбнулся вихрастый. — Считай, что в первом бою устоял.

— Спасибо, хлопцы! Бегу! — Остапка юркнул во двор, пропал в темноте.

Вихрастый приблизился к Сергею:

— А ты лихой малый! Как же отважился на троих-то?

— Вижу, малого бьют, вот и не стерпел.

— А драться умеешь! Молодец.

— В детстве приходилось. Нас, приютских, били всем городом.

— Вон как? Ты из приюта... а я и не знал. Значит, здесь один как перст?

— Вроде этого...

— Тогда давай знакомиться — Оська Кононов, рабочий из типографии. Тоже хожу на курсы.

— Я видел тебя... Рад познакомиться. Костриков Сергей.

Они крепко пожали друг другу руки,

— На дружбу? — спросил Кононов.

— На крепкую! На рабочую! — подтвердил Костриков. — Я ведь тоже рабочий. Только закончил промышленное в Казани и получил звание механика.

— Молодец. Теперь механики — сила! Ты, Серега, приходи ко мне, познакомлю с хорошими ребятами. Нам такие парни, как ты, очень нужны. Смекаешь?

— Смекаю! — улыбнулся Сергей.

6

Месяц промелькнул незаметно, а работу найти не удалось. Даже случайных заработков, которыми Сергей перебивался в Казани, не находилось. Положение складывалось отчаянное: продать было нечего, занять не у кого, а тут, как назло, подступала суровая сибирская зима. В энциклопедии вычитал, что в Томске существует одиннадцать благотворительных обществ. «Но ведь меня никто не знает. Да и глупо здоровому парню, имеющему специальность, обращаться за помощью. Глупо и позорно! С голоду буду умирать, но к ним не пойду... Попробую сегодня еще толкнуться в какие-нибудь мастерские...»

Сергей опять целый день проходил по городу, но все тщетно. Домой вернулся расстроенный, злой и на себя, и на дурацкие порядки, при которых молодой специалист не может найти места.

Через кухню и столовую прошел быстро, чтобы не видела хозяйка. Она только кажется доброй. Накормит, а потом пустятся в разговоры, начнет причитать и обязательно спросит о деньгах.

«К черту! Лучше голодный прохожу, лишь бы не видеть ее...» Сергей вошел в комнату и на кровати, на подушке, увидел сразу несколько писем. Взглянул и радостно зашептал: «Из дома от Лизушки, от Веры, от Ани, а это — от Юлии Константиновны...» Раздевшись, присел, стал жадно читать.

Письма были ободряющие, радостные. Все поздравляли его с поступлением на курсы. Желали успехов.

Вера писала из деревни, сообщала, что начала учительствовать и была счастлива этим. Скучала, но радовалась, что его приняли на курсы.

Юлия Константиновна извещала, что она с сестрой переехала в слободу Кукарку, на реке Вятке. Обе учительствуют.

Сергей сложил письма в стопку, прошелся по комнате.

«Мне бы только перебиться это тяжелое время. Ведь найду же я в конце концов работу. Ведь жалко бросать курсы и ехать в какой-нибудь промышленный город. Но где перехватить? У Никонова нет. У Кононова и спрашивать неловко: большая семья, отца нет, бедствуют... Эх, если б здесь были такие ссыльные, как у нас, — они бы последнее продали, а выручили. А что, если послать телеграмму Юлии Константиновне? Ведь она мне как мать. Не раз выручала, когда я был в Казани.

Сергей вырвал из тетради листок бумаги и быстро написал: «Вятка Кукарка Юлии Глушковой прошу Вас сколько можете Томск технологический студенту Никонову Сергей».

Перечитал и тут же пошел на почту...

7

После потасовки с семинаристами Костриков и Кононов душой потянулись друг к другу. По окончании занятий почти всегда домой шли вместе и, если было не очень зябко, долго гуляли по сонным улицам.

Сергей рассказывал об Уржуме, о своей дружбе со ссыльными, даже признался, что они с приятелем сами сделали гектограф и отпечатали листовки.

Кононов вспоминал о типографских рабочих и под большим секретом сообщил, что он иногда ходит на занятия тайного марксистского кружка.

— Ты, Оська, мне не доверяешь? — в упор спросил Сергей.

— Почему так думаешь?

— Вижу, не доверяешь. А ты бы сказал своим товарищам, что за меня могут поручиться уржумские ссыльные. Пусть снесутся с ними.

— Да уж я и то говорил...

— Ну и что же? Даже в кружок не приглашаешь. А ведь я в Казани в демонстрации студентов участвовал. В карцере сидел, и чуть было не исключили из училища.

— Я верю тебе, Сергей. Крепко поверил, что ты наш человек. И завтра поведу тебя в марксистский кружок.

— Завтра? — переспросил Сергей. — Не обманешь?

— Да что ты, Серега... Раз сказал — все! Сегодня идем ночевать ко мне.

Мать Осипа, Ульяна Веденеевна, тихая, заботливая женщина с седоватыми прядями под платком, встретила гостя радушно, как сына. Обоих накормила ужином и постелила Сергею на кровати Егора — старшего брата Осипа.

— Егорку я положу у себя, придет поздно из ночной.

Сергей, целый день ничего не евший, после ужина пришел в блаженное настроение.

— Давай, Осип, почитаем что-нибудь на сон грядущий.

— Давай. Я любитель до чтения.

— А что ты любишь?

— Больше Некрасова, а ты?

— А я люблю Чехова. Смешное. Развеселишься — и совсем другое настроение.

— Это верно! Нам, рабочим, унывать никак нельзя. Если раскиснешь — согнут в бараний рог. Давай почитаем Чехова, у меня две книжки его хранятся...

На занятия марксистского кружка Кононов, как показалось Сергею, нарочно привел его с опозданием, чтобы ни с кем не знакомить.

Они сели на последнюю скамейку и слушали, как бородатый молодой человек, очевидно студент, читал какую-то брошюрку, где речь шла о борьбе с народниками. Потом он отвечал на вопросы, и на этом занятие закончилось.

— Ну, что ты скажешь, Сергей? — спросил Осип, когда они вышли на улицу.

— Конечно, интересно. А кто занимается в кружке?

— В основном рабочие. Но приходят и студенты.

— Осип, а нельзя ли у тебя опять переночевать? Хозяйке пора платить, а мне еще не прислали... день-два надо перебиться.

— Вот чудак! Да конечно же можно. Мать, хоть и нелегко ей, будет рада. Она у нас славная.

— Да я уж знаю. День-два — так и скажи...

— Ладно, ладно, не беспокойся.

Переночевав у Кононовых, Сергей с утра отправился на поиски работы. До полудня бродил по городу, изрядно промерз и, оказавшись в центре, зашел погреться в городскую управу.

Швейцар, внимательно посмотрев на слоняющегося молодого человека, поманил его к себе:

— Вы, молодой человек, не насчет ли работы желаете осведомиться?

— Какой работы?

— А чертежник требуется... Мне сказали, что если будут спрашивать, чтобы направлял в седьмую комнату.

— Да, я насчет этого, спасибо! — сказал Сергей и поспешил в седьмую комнату.

Облысевший чиновник, просмотрев его документы, в раздумье пощипал усы, пошел доложить начальству и скоро вернулся.

— Ну-с, молодой человек, вы родились в рубашке. Сейчас же пишите прошение о зачислении на должность чертежника. Будете служить здесь, в управе...

Глава восьмая

1

Ох, Сергей Мироныч, батюшка, да где же это вы две ночи-то пропадали? — спросила хозяйка не то с упреком, не то с тревогой, поднимаясь от ведра и опуская подоткнутые под пояс юбки.

— Извините, Матрена Степановна, никак не мог предупредить. У товарища по курсам был, вместе готовили уроки.

— Стало быть, ничего не случилось... А уж мы-то тут беспокоились и не знали, чего подумать.

— Все хорошо, Матрена Степановна, — весело продолжал Сергей. — Меня взяли на службу.

— Слава те господи! Куда же?

— В городскую управу чертежником.

— В самую управу?

— Да, в управу.

Матрена Степановна бойко смахнула тряпкой пыль со стула.

— Да вы садитесь, Сергей Мироныч. Чай, ведь давно не емши. Я сейчас обед соберу. Давно вас поджидаю, — засуетилась хозяйка, вытирая фартуком мокрые руки, — экое дело, а? В управу взяли...

— Взять-то взяли, а жалованье еще когда заплатят... — вздохнул Сергей. — Да и из дому что-то не шлют. А уж вам пора платить.

— Что вы, Сергей Мироныч. Да разве я прошу. Обойдемся как-нибудь. И думать об этом не думайте. Раз в управу взяли — при деньгах будете. Раздевайтесь, мойте руки да садитесь за стол. Сейчас Иван и мой благоверный пожалуют — будем обедать. А коль задержатся, и без них поедим.

После обеда Сергей вдруг почувствовал усталость, стало клонить в сон. Он прошел в свою комнату и лег.

Им овладело благодушие и лень, чего раньше никогда не бывало. Слегка кружилась голова и хотелось спать.

«С голодухи, что ли, я почувствовал себя разбитым. Ощущение такое, будто поле перепахал, — все тело гудит...»

Поудобней развалясь, распластавшись, Сергей стал думать о будущем. «Со службой устроилось. Жилье и харч обеспечены. Теперь «трудись — не ленись!» — и все пойдет как по маслу. Кончу курсы, поступлю в институт, получу отсрочку от рекрутчины.

Студент! Какое слово-то гордое! Сколько славных дел числится в истории за студентами...»

Сергей повернулся па бок, сомкнул веки: «А революционер? Слово возвышенное, отважное! Настоящим революционером быть несравнимо почетней и важней, чем студентом. Революционеры борются за счастье и свободу народа! Это самоотверженно и красиво! Это подвиг! Истинные революционеры — все герои! Все! Возьмем того же Степана Халтурина. Его жизнь, его борьба должны стать примером для нашего поколения. А ведь Степан не был студентом. Он был рабочим-революционером. Тогда рождался новый тип революционера. Теперь много таких. Рабочие учатся. Я сам видел молодых рабочих в марксистском кружке. Тот же Кононов! Он же типографский рабочий, а учится на курсах вместе со мной. А у нас, в Уржуме, ссыльный Зоткин? Он простой слесарь.

Чтобы стать настоящим революционером, не обязательно быть студентом. Не обязательно...»

Сергей потянулся, вскочил:

— Не знаю, буду ли я студентом, но революционером буду обязательно!

2

Как только Сергей Костриков начал работать, у него не стало хватать времени для встреч с Кононовым.

Сергей мог бы иногда почитать кое-что из брошюр после занятий на курсах, но дома это было совершенно невозможно. Никонов стал посматривать на него подозрительно, опасаясь, чтобы Сергей не навлек и на него беду. Держался он как-то отчужденно...

На службе в управе, где каждый человек был на виду, и думать было нельзя об этом. Сергей даже не брал у Осипа ни книжек, ни брошюр. Читать удавалось друзьям только по воскресеньям, до занятий в марксистском кружке, да изредка ночью, когда Костриков оставался у Кононовых.

Так было и в это воскресенье. С занятий марксистского кружка они пришли раньше. Было темно и зябко: от мороза трещали ворота. Пообедав, закрылись в комнате у Осипа. Из тайника в полу извлекли изрядно зачитанную и помятую книжку Ленина «Что делать?». Уселись в углу у печки, поставив лампу на тумбочку.

— Ну что, Осип, начнем все сызнова?

— Мы же не вожди, чтобы вчитываться в каждое слово. Надо усвоить главное.

— Я это главное понял. Еще в Уржуме читал в «Искре» статью Ленина «С чего начать?». Здесь развиваются те же мысли... Не помешает, если перечитаем еще раз. Надо запомнить накрепко.

— Согласен. Читай!

Сергей раскрыл книжку и начал полушепотом:

— «...С каждым годом все больше и больше недовольных, желающих протестовать, готовых оказать посильное содействие борьбе с абсолютизмом, невыносимость которого еще не всеми сознается, но все более широкой массой и все острее ощущается».

— Как это верно. У нас в типографии очень много недовольных.

— А вот слушан дальше: «И в то же время людей нет, потому что нет руководителей, нет политических вождей, нет организаторских талантов».

— Сейчас бы Желябова! — воскликнул Осип.

— И Халтурина! — поддержал Сергей. — Ну, слушай. Тут Ленин как бы про Халтурина пишет.

— Ну-ка, ну-ка, интересно.

— «...Самая первая, самая настоятельная наша обязанность — содействие выработке рабочих-революционеров... Поэтому главное внимание должно быть обращено на то, чтобы поднимать рабочих до революционеров...»

— Это крепко! Это не только про Халтурина, но и про нас, Сережа.

— Да. А вот еще: «Рабочий-революционер для полной подготовки к своему делу тоже должен становиться профессиональным революционером».

— Как же так? Бросать работу?

— Погоди. Поищем, что дальше. Ага, вот: «Сколько-нибудь талантливый и «подающий надежды» агитатор из рабочих не должен работать на фабрике по 11 часов. Мы должны позаботиться о том, чтобы он жил на средства партии, чтобы он умел вовремя перейти на нелегальное положение...»

— Здорово! А что, Сереж, мы бы с тобой могли стать настоящими агитаторами? Настоящими революционерами?

— Могли бы, Осип. Я уверен.

— И я так думаю. А что для этого нужно?

— Так мы же читали в прошлый раз. Разве забыл?

Сергей перевернул несколько страниц.

— Вот, подчеркнуто: «...Идеалом социал-демократа должен быть... народный трибун, умеющий откликаться на все и всякие проявления произвола и гнета, где бы они ни происходили, какого бы слоя или класса они ни касались... умеющий пользоваться каждой мелочью, чтобы излагать пред всеми свои социалистические убеждения и свои демократические требования...»

— Ну, это не для нас сказано. Народный трибун... убеждения... Скажи, Сереж, у тебя есть убеждения?

— Думаю, что есть.

— Какие, например?

— Да вот... — наморщил лоб Сергей. — Я, например, убежден, что народ зря гибнет на войне. Что пора Николашке и по шапке.

Осип захохотал:

— Так в этом и я убежден.

— Выходит, что мы с тобой убежденные социал-демократы.

— И годимся в агитаторы?

— Нет, в агитаторы едва ли, а в помощники революционерам вполне подходим.

— Ты давно так думаешь, Сергей? — хитровато прищурясь, посмотрел Осип из-под густых бровей.

— Еще с Уржума. Ссыльные мне здорово прочистили башку.

— Хорошо. Давай теперь спать. Завтра-послезавтра я тебя познакомлю с одним человеком.

— Со ссыльным?

— Там увидишь... Давай спать.

Осип поставил лампу на стол, спрятал книжку и стал быстро раздеваться.

Сергей, скинув тужурку и брюки, нырнул под одеяло, сверху набросил шинель.

— Ладно, туши свет. Спокойной ночи.

3

Хороши в Томске тихие морозные ночи. От луны, от звезд, от снега светло. Все вокруг залито каким-то призрачным, холодящим светом. Даже жутко. Снег вспыхивает крохотными зеленовато-лиловыми мерцающими искрами. Колеи от санных полозьев блестят, как стеклянные. Луна большая, круглая, а вокруг нее матовое морозное, словно из инея, кольцо. Тишина и покой.

Разве где-то далеко пронзительно свистнет паровоз, и опять тихо. Собаки попрятались, зарылись в своих конурах в солому. За квартал слышно, как скрипит снег под валенками.

Осип Кононов и Сергей Костриков шагают на окраину города. Сергей знает, что сегодня должна произойти важная встреча, и мысленно готовит себя к ней. Осип не сказал, кто будет разговаривать с ним, но Сергей догадывается: либо товарищ из центра, либо кто-то из Томского комитета партии. Этот человек представлялся Сергею высоким, могучим, вроде Спруде, только с большой бородой и горящими смелыми глазами, как у Мавромати.

Сергей тронул за рукав Осипа:

— Далеко еще?

— Теперь уж близко! — шепотом отозвался Осип.

Снова молчание да скрип снега.

«Ну, а если великан скажет: «Тебе надо бросить ученье и идти на завод, сделаться агитатором, перейти на нелегальное положение». Что я отвечу? Ведь придется забыть и Веру, и бабушку, и сестер. Смогу ли я отказаться от мечты стать инженером? Ох, это не просто!.. Но ведь от меня потребуют жертв не ради прихоти, а для блага народа. Ради его свободы.

Ради счастья обездоленных. Ведь Степан Халтурин жертвовал жизнью, шел на смерть...»

— Пришли! — прервал его мысли Осип. — Вон видишь в том деревянном доме красный огонек! Это лампадка — условный знак. Нас ждут.

Только тронули калитку — залаяла собака.

— Трезор! — окликнул Осип и бросил к будке корку хлеба. Собака утихла.

На условный стук отозвалась женщина и проводила гостей в еле освещенную прихожую, где они разделись и прошли в горницу, обставленную скромно, но по-городскому. Оба присели к столу. Сергей поглядывал на дверь, дожидаясь сибирского бородатого великана. Но вот дверь отворилась, и вошел небольшой смуглый человек с черными усами и густыми, коротко постриженными волосами.

Сергей узнал его. Он бывал на занятиях марксистского кружка, но сидел тихо, скромно, никогда не выступал.

«Должно быть, сейчас явится и главный», — подумал Сергей, не зная, как вести себя с вошедшим. Тот решительно подошел, протянул руку, сказал спокойно, властно:

— Ну, будем знакомы, Сергей. Меня зовут дядя Гриша.

— Здравствуйте! Рад познакомиться. Костриков! — сказал Сергей, разочарованно посматривая на простое, ничем не примечательное лицо дяди Гриши.

— Так, значит, решил побрататься с нами? — спросил незнакомец, пытливо рассматривая Сергея темными выпуклыми глазами.

— Решил, — сказал Сергей и взглянул на Осипа, как бы спрашивая, можно ли этому человеку говорить все.

— Давай, давай, Серега. Выкладывай всю душу, — подмигнул тот, — дядя Гриша — самый большой!

— Не надо! — поднял руку дядя Гриша и кивнул на диван: — Садись, Сережа, а выкладывать ничего не надо. Я все знаю.

Он сел рядом с Сергеем, положил руку ему на плечо:

— Сам пришел или Оська тебя сагитировал?

— С ним, но сам! — твердым голосом сказал Сергей. — Давно хотел с вами познакомиться.

— Чего так? Али надоела вольная жизнь? — все еще приглядываясь, спросил дядя Гриша.

— Я от этой вольной чуть ноги не протянул...

— Слыхали... А все же у нас, парень, трудновато: по ножу ходим.

— Знаю. Я не в монахи иду, а в революцию. Хочу послужить народу. Участвовать в активной борьбе.

— Вон, оказывается, ты каков! — улыбнулся дядя Гриша. Глаза его заблестели, губы энергично сжались. — Нам нужны решительные люди. Нужны! Именно такие, которые не в порыве увлечения, а осмысленно и твердо решили бороться за свободу.

— Я еще в Уржуме подружился со ссыльными революционерами, — порывисто продолжал Сергей.

— И это знаю, — спокойным жестом остановил его дядя Гриша. — А вот знаешь ли ты, на какое дело идешь? Ведь отступать нельзя. Это будет рассматриваться как предательство. Люди, вступившие в партию, уже перестают принадлежать себе.

— Да, я знаю. Я думал об этом. И я готов на все!

— Хорошо. Видать, у тебя характер твердый, раз ты умеешь принимать серьезные решения. Я рад. Очень рад. И вот тебе, Сережа, моя рука! — Он крепко, почти до боли, сжал руку Кострикова. — Считай, что разговор закончен. Мы с Кононовым завтра же будем рекомендовать тебя в партию.

4

Война с Японией продолжалась, вызывая гневный ропот в народе. Сведения с дальневосточных фронтов были тревожней и тревожней. Русские войска, плохо вооруженные и плохо подготовленные, несли большие потери и терпели поражение за поражением. Во многих неудачах были повинны бесталанные генералы и адмиралы вроде Стесселя и Рожественского.

За их беспечность и неумение Россия расплачивалась кровью и жизнью многих тысяч солдат и матросов.

В Томск, где был медицинский факультет, прибывали составы с красными крестами. Многие городские здания были превращены в госпитали. На вокзале, на перекрестках улиц, на папертях церквей все больше появлялось безруких, безногих, увечных, просящих и молящих о подаянии. А сколько вдов и сирот плакали, побирались по всей России!..

Войну не проклинали разве те, кто сидел в интендантствах и занимался поставками для армии. Но даже «умеренные либералы», которые в прошлом году повсюду кричали о победе и грозились «шапками закидать» японцев, сейчас притихли. Попы и те устали молиться о даровании победы русскому воинству и служили нехотя, лишь бы создать видимость молебствия...

Перед новым годом газеты сообщили горькую весть — пал Порт-Артур. Это вызвало уныние в городе. Новый год встречали лишь в богатых семьях, и то втихомолку.

Иначе вели себя большевики. Поражение России в войне они рассматривали как поражение царизма. Из центра были получены указания усилить агитацию в воинских поездах, призывать солдат к неповиновению начальству, к отказу воевать. Устраивать забастовки на железной дороге и в депо, всячески мешать продвижению на восток воинских эшелонов.

Как-то ночью, когда Сергей ночевал у Кононовых, послышался условный стук в окно. Осип, накинув полушубок, пошел открывать калитку и вернулся с невысоким человеком в тулупе, в больших солдатских валенках. Провел его к себе в комнату. Тот откинул воротник, снял треух и, поглядывая на Сергея, стал отдирать сосульки с усов.

— А, дядя Гриша!

Григорий поднес палец к губам:

— Тихо, ребятишки, тихо! Вопросов не задавать. Я пришел за вами. Одевайтесь и потихоньку выходите. Есть срочное дело...

5

Дядя Гриша увел ребят к себе. Оба они — и Кононов, и Костриков — были лишь недавно приняты в партию, но больше опереться в трудном деле было решительно не на кого.

Весной жандармы выследили и выловили почти весь Томский комитет РСДРП. Григорий Крамольников — «дядя Гриша» — вызвал из Иркутска несколько старых членов партии и с их помощью организовал марксистский кружок. Потом из кружковцев человек десять приняли в партию, создали новый комитет РСДРП.

Сейчас надлежало спешно по всей Сибирской магистрали организовать агитацию против войны. Крамольников составил листовку, которую нужно было размножить и распространить в воинских поездах. Вот это сложное дело он и решил поручить Кононову и Кострикову.

Все трое заперлись в кухне. Листовку прочли вслух. Она заканчивалась гневно: «Долой позорную войну! Долой прогнившее самодержавие!»

— Ну, что скажешь, Осип, можно ли листовку отпечатать у вас в типографии?

— Нет, не удастся, дядя Гриша, — вздохнул Кононов. — После того как разгромили партийную типографию, в нашей день и ночь дежурит полиция.

— А на гектографе могли бы?

— Я печатал в Уржуме, — сказал Сергей. — Можно сказать — умею.

— А я буду помогать, — согласился Осип.

— Тогда за дело, ребята! Гектограф, бумага и все принадлежности закопаны у меня в подполье. Раздевайтесь побыстрей и — за дело!..

Глава девятая

1

В воскресенье с утренним поездом в разных вагонах выехали па узловую станцию Тайга трое ребят из марксистского кружка. Они везли с собой хорошо припрятанные листовки. С этим же поездом, одетый под молодого купчика, в дубленом чапане, в чесанках и телячьей шапке, с расписной торбой выехал и Сергей Костриков.

Он был руководителем группы. Ему поручалось изучить обстановку на станции и организовать распространение листовок среди солдат воинских эшелонов, проходящих через Тайгу на восток.

Операция была тщательно продумана и разработана в деталях. Один из рабочих, шустрый чернявый парень Иван Лисов, перед самым отходом воинского эшелона должен был обойти состав и незаметно просовывать листовки в щели или просто наклеивать на вагоны. Другим предстояло сесть в отправляющиеся составы, прося солдат довезти до ближайшей станции, и там раздать листовки или незаметно рассовать их по нарам.

Костриков, отправив двоих ребят с воинскими эшелонами, стал охранять третьего товарища, пока тот не расклеил все листовки.

Когда дело было сделано, Костриков отпустил Лисова к родственникам до вечернего поезда, с которым всей группе нужно было вернуться в Томск, а сам остался ждать следующего эшелона.

На станции толкалось много крестьян, приехавших из деревень на базар, купцов и разного люда.

Когда подошел воинский эшелон из красных вагонов и солдаты, отодвинув тяжелые двери, выскочили на снег, к ним стали подходить женщины, дарить гостинцы: кто вареные яйца, кто блины, кто пареную репу. Мужики делились куревом, заводили разговоры. Костриков развязал свою торбу и пошел вдоль вагонов, раздавая солдатам пачки махорки.

Его горячо благодарили, а он шел все дальше и дальше, пока не опустела торба. Когда эшелон ушел, он отправился на базар, потолкался там, походил по поселку и вернулся на станцию к вечернему поезду в Томск. Все трое кружковцев его уже ждали. По лицам их он понял: задание выполнено успешно. Тут же купил в кассе билет, что было сигналом — всем ехать домой...

2

Десятого января был понедельник. Костриков утром ушел на службу, а вернувшись из управы, забежал к Кононовым, где его ждал Осип.

— Ну что, Серега, как успехи?

— Все хорошо, Осип. Все наши листовки поехали на восток. Все люди благополучно вернулись.

— Молодцы! Поздравляю.

— Надо бы известить дядю Гришу, а мы оба должны идти на курсы.

— Я пошлю Егора. Что передать?

— Пусть скажет, что задание выполнено и что махорку я раздал солдатам.

— Ага, понял... А какую махорку?

— Да ведь в пачках махорки были листовки. Я обошел больше десяти вагонов.

— Неужели? Ловко придумали.

— Дядя Гриша надоумил. Он мне и чапан дал, и валенки, и шапку. Пусть брат скажет, что после занятий мы зайдем.

— Хорошо. Ты посиди, а я схожу в сарай. Егорша там пилит дрова.

После занятий друзья направились к дяде Грише. Было морозно. Шли быстро, чтобы не замерзнуть, разговаривали шепотом.

— Слушай, Осип, меня приняли в партию, ввели в подкомитет, поручают важные дела — и не доверяют.

— Это как же не доверяют? Кто сказал?

— Сам думаю так. Ведь обидно... Придем сегодня и опять: «Дядя Гриша!..» Вроде мы маленькие...

— Его партийная кличка — Григорий. Так многие и зовут. А имя — Григорий Иннокентьевич. Фамилия — Крамольников.

— Брось, Осип. Я ведь серьезно спрашиваю, — обиделся Сергей. — Под пыткой никому не скажу.

— Верно, Крамольников!

— Брось, разыгрываешь... У нас в Уржуме ссыльных звали крамольниками. Забавно! — усмехнулся Сергей. — Значит, ему на роду написано крамолу творить?

— Должно быть, — рассмеялся Осип — И он свое дело знает! Товарищ испытанный... Тише! Кто-то идет.

Двое прохожих — женщина и мужчина — прошли мимо. Друзья тут же свернули в переулок и, выждав, пока утихнут поскрипывающие на снегу шаги, подошли к знакомому дому.

Григорий открыл сам, молча пропустил во двор и, лишь заперев калитку, пожал им руки:

— Пройдемте в комнату, надо поговорить.

Серьезность и сдержанность дяди Гриши насторожили. Раньше он как-то проще был, веселей. Оба подумали — уж не случилось ли беды.

Когда разделись и, закрывшись в комнате, уселись около печки, Сергей спросил:

— Все ли благополучно, дядя Гриша? Не схватили ли кого из ребят?

— Нынче в поездах обыскивали пассажиров. Очевидно, в Томск сообщили, что листовки были расклеены и розданы солдатам на станции Тайга. Операцию провели вы отлично. Наши все целы. Но дальше с листовками придется повременить.

— Да, надо пообождать, — поддержал Осип, — пусть помечется полиция. И мы денька два-три передохнем.

— Нет, товарищи, отдыхать не придется. Завтра собираю комитет — предстоят большие дела.

— Неужели войне конец? — спросил Осип.

— Нет, война продолжается. Но царю мало японцев, он начинает войну с народом. Наши люди на телеграфе сумели частично расшифровать секретную депешу губернатору. Передают, что в Петербурге расстреляна демонстрация рабочих. Приказано держать наготове полицию и войска во избежание массовых беспорядков и бунта.

— Сволочи! — выругался Осип. — Что же делать теперь?

— Сейчас по домам! И больше ко мне не приходить без вызова. Лучше, если Сергей опять поживет у тебя, Осип. Мне будет легче вас найти. Завтра ночью будьте вместе — возможно, понадобитесь.

3

На другой день Костриков и Кононов встретились на курсах. Осип, поздоровавшись, отозвал Сергея в сторонку:

— Сергей, я только из типографии, даже поесть не успел.

— Что случилось, Ося?

— Ты слышал, что интеллигенция города собирается праздновать Татьянин день?

— Да, об этом же писали в газетах.

— Наши думали, что после кровавой расправы в Петербурге не осмелятся, отменят. А они продолжают готовиться. У нас в типографии печатают красочные пригласительные билеты. Печатники отстукали полсотни лишних, они у меня.

— Так это же здорово, Осип.

— Давай уйдем с занятий к дяде Грише.

— Григорий приказал без вызова не приходить.

— Да, верно, я позабыл... Что же делать?

— После занятий пойдем к тебе и будем ждать. Сейчас такие события, что нужна осторожность и выдержка.

После занятий друзья вышли из технологического порознь, но тут же Сергей догнал неторопливо шагавшего Осипа. Только свернули в переулок — перед ними вырос бойкий чернявый парень из кружка — Иван Лисов, тот, что расклеивал листовки в Тайге.

— Ты чего, Иван? — с тревогой в голосе спросил Кононов.

— Григорий велел вам сейчас же идти к нему. А я буду следить, чтобы за вами не увязались шпики. Если замечу — свистну. Тогда расходитесь в разные стороны. А коли не свистну, значит, все хорошо. Поняли?

— Понятно!

Друзья огляделись и зашагали к дяде Грише.

Григорий встретил их у ворот, велел идти в дом, а сам постоял, дождался Лисова и, лишь убедившись, что нет «хвоста», вернулся домой.

— Ну, товарищи, дела таковы, что надо нам пошевеливаться. Комитет принял решение готовить в городе массовую демонстрацию протеста. А так как полиция получила инструкцию не допускать «беспорядков и бунта», может возникнуть потасовка, а может быть, и очередная расправа. Поэтому демонстрацию решено охранять. Создается группа боевиков-дружинников, которые будут вооружены револьверами и пистолетами. Нужны смелые, лихие парни.

— Мы первые пойдем! — оба ответили вдруг, словно сговорились.

— Хорошо! Я и надеялся на вас. Прикиньте, кого еще можно? В ком вы уверены? Впрочем, есть список, взгляните. — Григорий вынул из конурки, сооруженной в печи, кирпич и достал бумажку.

Оба просмотрели ее.

— Правильно. Все наши, надежные ребята! — сказал Кононов.

— А ты что скажешь, Сергей?

— Я не всех знаю... Те, что распространяли листовки, годятся. В них уверен.

— Хорошо. Еще подумаем... — Григорий взял бумажку, спрятал ее в конурке и снова аккуратно прикрыл кирпичом. Потом прошелся по комнате и сел к столу.

— Завтра вам придется, ребята, «заболеть». Завтра в десять утра вы, да и те, что ездили в Тайгу с листовками, должны быть в казенном лесу. Будем учиться стрелять. Усвоили?

Оба кивнули.

— Вот и хорошо. А сейчас еще одно дело. Двенадцатого, в Татьянин день, в Железнодорожном собрании намечен большой банкет. Соберется вся интеллигенция города.

— Знаем! — чуть не закричал Кононов. — Я приволок полсотни пригласительных билетов.

— Вот молодчина! — радостно воскликнул Григорий. — Это поможет нам туда проникнуть. Надо превратить собрание в митинг протеста. Выступить с речами. Взбудоражить всех. Рассказать о кровавых событиях в Петербурге.

— Но ведь там соберутся господа, — возразил Кононов. — Чего перед свиньями бисер метать?

— Погоди, погоди, Кононов, — остановил его Григорий и нахмурил черные брови. — Ты же читал Ленина «Что делать?».

— Читал... Вместе с Костриковым читали.

— Как ставит вопрос товарищ Ленин?

— Ленин пишет, что надо идти во все классы населения, — заговорил Сергей, — и в качестве агитаторов, и в качестве организаторов.

— Вот, вот, — поддержал Григорий. — Надо и интеллигентов перетягивать на нашу сторону. Вы должны позвать туда ребят с курсов, студентов, рабочую молодежь. Да побольше! Чтобы задать тон. А уж насчет речей — не беспокойтесь. — Григорий подошел к стене, стукнул три раза, и в комнату вошел высокий, крепкий человек с небольшими усиками, с зачесанными назад русыми волосами.

— Знакомьтесь, это Николай Большой! — представил Григорий. — Он и произнесет первую речь.

Николай Большой пожал руки обоим и, кивнув на лежавшие на столе пригласительные билеты, спросил:

— Они?

— Они самые! — подтвердил Григорий.

Тот взял один билет, взглянул.

— Здорово разрисовали.

— Так ведь нынче празднование Татьянина дня совпадает со стопятидесятилетием Московского университета.

— Вон как! Это важно! — усмехнулся Николай Большой. — Полтора столетия выпускников университета учат служить народу: нести ему знания и культуру, а большинство печется лишь о собственном благополучии да угодничает перед властями.

— Погоди, Николай. Речь будешь произносить там, в Железнодорожном собрании. Здесь же мы должны договориться о главном: как все организовать.

— А чего договариваться? Человек сорок — пятьдесят войдут по билетам, а остальные ввалятся так — и сразу митинг! Первое слово мне.

— А если председатель не позволит?

— Скинем этого председателя, назначим другого.

— Больно ты ретив, Николай, — остановил Григорий. — Боюсь, как бы не сорвалось это дело.

— Так ты же придешь! Вот и руководи! Тебя и выберем председателем, — расхохотался Николай Большой.

— Ладно, на месте будет виднее, как действовать, — согласился Григорий. — Вы, ребята, возьмите половину билетов с собой: раздайте кружковцам, студентам и своим, что на курсах. Только выбирайте смелых людей, которые бы поддержали нас. Зовите как можно больше народу, только не к восьми, как намечено, а к девяти.

4

Кононов и Костриков не знали, что члены Томского комитета РСДРП имели связи с некоторыми врачами, учителями, адвокатами, даже учеными, которые симпатизировали революционной борьбе и поддерживали ее. Именно эти люди информировали комитет о подготовке банкета и обещали поддержку его посланцам на митинге, который мог возникнуть стихийно.

Кто-то из них и выкрикнул фамилию Потанина, когда организатор банкета адвокат Головачев предложил избрать председателя.

— Правильно! Просим Григория Николаевича! — поддержали несколько голосов, и раздались аплодисменты.

Почтенный старец с белой бородой поднялся и занял председательское место. Все знали, что еще сорок лет назад Потанин был арестован и просидел три года в тюрьме, а потом был приговорен к пяти годам каторги. Как и за что его судили, уже все забыли. Но его уважали как ученого и общественного деятеля.

Потанин сказал краткую речь о том, как сто пятьдесят лет назад Татьянин день — день открытия Московского университета — превратился в студенческий праздник.

— И вот с тех пор, господа, — продолжал он, — выпускники университетов собираются двенадцатого января, чтобы отметить свой праздник и еще раз напомнить всем о той высокой миссии, которую они призваны выполнять. Прошу, господа, подняться с бокалами и выпить за наш праздник стоя.

Все поднялись, выпили, прокричали «ура», и торжество началось...

Говорили речи, произносили тосты. Пили за врачей, за учителей, за деятелей науки и культуры, но никто не решился произнести тост за здоровье государя императора. Еще не улеглись тяжелые известия из Петербурга... Торжество продолжалось, но искреннего, беззаботного студенческого веселья, как в другие Татьянины дни, не получилось... К девяти часам, немного захмелев, гости заговорили вразнобой. Нить управления банкетом, которую помимо председателя старался держать в своих руках и адвокат Головачев, оборвалась. Чокались кто за что горазд, никто никого не слушал...

Вдруг дверь распахнулась — вошли несколько прилично одетых господ и расселись в конце стола. За ними надвинулись студенты, гулкой толпой ввалились рабочие, молодежь с курсов.

— Позвольте, господа! — вскочил Головачев. — Что за люди пожаловали? Кто приглашал вас?

— Вот у нас билеты, мы приглашены! — громко крикнул Костриков.

— Нет, позвольте, господа, кто же вас пригласил? — не унимался Головачев.

Потанин застучал ножом по бокалу:

— Тише, господа, тише! Кто желает дать объяснение — просите слова.

— Позвольте мне! — сочным басом зарокотал Николай Большой.

— Пожалуйста, прошу вас! — сказал Потанин. — Тише, господа! Прошу, тише. Дайте сказать человеку.

Николай Большой в темном костюме и белоснежной рубашке, при галстуке продвинулся поближе к столу председателя.

— Прошу извинить, господа, за опоздание. Я задержался потому, что дожидался важных известий из столицы. Они только что получены.

Все насторожились, замерли. Солидная фигура и зычный неторопливый голос оратора внушали уважение.

— Я отдаю себе отчет, господа, перед кем мне приходится говорить. Здесь собрались известные ученые, профессора, доценты, преподаватели университета и технологического института, учителя гимназий, реального и епархиального училищ, врачи, пользующиеся всеобщим уважением, знаменитые адвокаты и деятели искусств. Одним словом, здесь собрался цвет не только томского общества, но, можно сказать, цвет и гордость Сибири!

— Браво! Браво! — закричали сидящие за столом.

Послышались аплодисменты и шепот:

— Помилуйте, да кто же это?

— Ах, как хорошо, как верно говорит.

Оратор почувствовал, что он добился расположения. На минутку замер.

— Простите, господа. Может, я злоупотребляю вашим вниманием? Я могу прекратить,

— Нет, нет, пожалуйста! — поощрил Потанин.

— Продолжайте, продолжайте! — послышались ободряющие голоса.

— Да, господа, здесь собрался не только цвет образованного общества Сибири, но и самые выдающиеся представители народа. Его свет, его надежда, его защита. Так можем ли мы, передовые люди Сибири, призванные нести народу просвещение, бороться за его благоденствие и процветание, оставаться глухими к плачу и стенаниям простых русских людей? Только сейчас стали известны подробности о кровавых событиях в Петербурге. С высочайшего соизволения там расстреляно больше тысячи и ранено свыше трех тысяч рабочих, шедших с мирной петицией к монарху.

— Позвольте, вы, кажется, забываетесь! — фальцетом закричал Головачев.

— Нет, это вы забываетесь, господин Головачев. Это вы забылись, соорудив это торжество, когда вся Россия в трауре, когда народ плачет и негодует.

— Господин председатель! Я требую лишить слова неизвестного нам господина! — закричал Головачев.

— Если угодно, я могу кончить, — неожиданно сказал Николай Большой.

— Нет, продолжайте!

— Просим продолжать! — громогласно ответил зал.

Потанин, уже давно отошедший от революционной борьбы, на минутку замешкался, как бы внимая призыву Головачева. Но крики, требовавшие продолжать, были настолько внушительны, что он развел руками.

— Господа! Товарищи! — усилил голос оратор. — В ответ на кровавую расправу властей с мирными безоружными рабочими в Петербурге вспыхнула революция!

— Ура! — кто-то крикнул в зале, и этот крик подхватили десятки голосов.

Оратор поднял руку:

— Друзья! В поддержку революции в Петербурге начались стачки и демонстрации протеста по всей стране. Я призываю вас, самых образованных представителей парода, присоединить свои голоса к требованию томских социал-демократов. Сегодняшний банкет превратился в массовый митинг интеллигенции, студенчества и рабочей молодежи. Предлагаю принять следующую резолюцию:

«...Признавая, что всякий честный гражданин в настоящий исторический момент обязан активно поддерживать революционное движение пролетариата, общее собрание приветствует призыв сибирского социал-демократического Союза к всеобщей политической стачке по линии железной дороги, как наиболее подходящий конкретный способ борьбы в настоящее время в районе Сибири». Кто за эту резолюцию?

Взметнулось множество рук.

— Ура! — опять закричали в зале. В крике потонули протестующие голоса. Сергей затянул песню, и ее подхватили молодые, сильные голоса:

Вихри враждебные веют над нами...

Глава десятая

1

Сергей переночевал у Кононовых, а после службы вернулся домой к обеду. Хозяева и Никонов были за столом.

— Вот наконец-то и Сергей Миронович! — воскликнул хозяин Семен Семенович — лысый, подслеповатый чиновник, любивший сыграть в картишки и выпить. — Садитесь скорей обедать, мы заждались, — и подвинул ему стопку с водкой.

— С товарищем вместе готовил уроки и опять ночевал у него, — сказал Сергей, чтобы отвести возможные вопросы.

— А вон Иван Петрович говорит, что вроде бы видел вас вчера на банкете в Железнодорожном собрании, — с усмешкой сказал Семен Семенович.

«Как же Никонов туда попал?» — подумал Сергей и решил: отказываться нельзя, это может вызвать подозрение. Он взглянул на Никонова, приподняв брови:

— Правда, Иван, ты был там?

— То, что я был, в этом нет ничего удивительного. У нас заболел доцент и просил передать мне его пригласительный билет. А вот как ты попал — вопрос... Я видел тебя и даже слышал, как ты запевал «Варшавянку».

— Ну, какой я запевала, — отмахнулся Сергей, соображая, как выпутаться, — просто подпевал, как и все. Мы ведь после занятий привалили туда гурьбой. Нас ваши же студенты позвали. И попали в самый разгар. Слушали речь господина социал-демократа. Ох и здорово резал.

— Погоди, погоди, Сергей, — прервал Никонов, — а ты не думаешь, что за эту речь его уже посадили в каталажку? Ведь призывал к бунту! Требовал устроить забастовку на железной дороге.

— Да-с, господа, — поднял рюмку Семен Семенович, — за это по головке не погладят... А давайте-ка лучше выпьем!

— За что? — спросил Никонов.

— Не все ли равно? Выпьем за дружбу и благополучие в нашем доме.

Тост был самым подходящим, чтобы замять неприятный разговор, и Сергей тоже поднял стопку.

Все чокнулись, выпили, молча стали есть. Семен Семенович доел котлету, поднялся:

— Извините, господа, я иду соснуть. А вам желаю не ходить больше на банкеты и прочие большие собрания. Это к добру не приведет. У нас летом арестовали студента, так что неприятностей было... Обыск провели во всем доме и меня два раза в полицию таскали. Да-с. Ну а он, сердечный, как в воду канул. Жив ли, нет ли — не знаю. Это, знаете ли, предостережение для всех.

— Да, да, голубчик Сергей Мироныч, — вмешалась Матрена Степановна, — я вас как мать прошу — не ходите больше к смутьянам. Креста на них, иродах, нет, так и губят молодых да неопытных.

Сергей перестал есть, положил вилку, отодвинул тарелку.

— Что, проняло? — с ухмылкой спросил Никонов. — Ну-ка, пойдем в комнату, блудный сын. Еще я тебе сделаю дружеское внушение.

2

Прошло два дня. Кононов при встречах не говорил ни о каких поручениях. Сергей вовремя приходил домой, обедал вместе со всеми и держался наивным простачком, не вмешивался ни в какие споры. Но в субботу Кононов отвел его в сторонку и заговорил шепотом:

— Меня предупредили, чтобы завтра в десять утра все дружинники собрались в лесу. Будут занятия по стрельбе, и всем раздадут оружие.

— Понял. Я приду.

— Может, ночуешь у меня?

— Нет, лучше дома. Хозяева и Никонов меня подозревают.

— Ладно. Встретимся у леса, а то заблудишься.

Сергей купил на толкучке черный дубленый полушубок, овчинную шапку и валенки. Вещи были поношенными, но зато стоили дешево. Рукавицы у него были свои, уржумские, вязанные из грубой шерсти и обшитые «чертовой кожей».

Облачившись в теплое, Сергей почувствовал себя сибиряком. Сорокаградусный мороз стал не страшен. Придя к лесу загодя, он прогуливался вдоль дороги, поджидая Кононова. Вдруг с проезжавшей мимо лошади его окликнули:

— Сережа, ты ли?

Сергей, не отвечая, подошел, всмотрелся в человека в тулупе:

— Дядя Гриша? Да, это я.

— Садись! Поедем вместе.

— Да я Осипа жду.

— Он с ребятами уже в лесу. Садись.

Костриков влез в розвальни, устроился на сене, взглядом указал на возницу, как бы спрашивая, можно ли при нем говорить.

— Свой! — спокойно кивнул Григорий.

— А это что? — Сергей тронул ногой деревянный ящик.

— Оружие! Уцелело весной при разгроме типографии. Было закопано в подвале. Ты знаешь, что послезавтра демонстрация протеста?

— Нет. Мне никто не говорил.

— Так вот, послезавтра! Нам удалось в одной типографии отпечатать прокламации-извещения. В ночь на восемнадцатое они должны быть расклеены по всему городу. Ваша задача, то есть задача дружинников-боевиков, возглавить которых поручается тебе, — охранять демонстрацию от полиции.

— Понятно! — сказал Сергей раздумчиво. — Жаль, мало нас.

— Два десятка вооруженных людей — это не так мало. Если полезут, отпор дать сумеете?

— Сумеем! Надо лишь подучиться стрелять. А оружие какое?

— Разное... Есть наганы, есть браунинги, есть и старое. Но все оно стреляет! И патронов достаточно.

Лошадь свернула на заснеженную просеку, пошла по узкой тропинке в снегу и выехала на глухую поляну, где весело шумели, толкая друг друга в бока, дружинники.

— Здорово, товарищи! — крикнул, выскочив из саней, Григорий. — Ну, как дела?

К нему подошел здоровяк в полушубке. Сергей узнал Николая Большого.

— Все собрались. Посты расставлены. Можно начинать.

— Тогда раздавай оружие, Николай, и к делу! Сегодня последняя репетиция...

Стрельба проводилась по мишеням с колена, стоя и лежа. Николай Большой, знающий стрелковое дело и сам отличный стрелок, каждого обучал индивидуально. Показывал, как прицеливаться, как держать револьвер или пистолет, как на ходу перезаряжать.

Молодые парни легко осваивали «премудрость».

— Эх, хорошо бы на полицейских попробовать! — пошутил кто-то.

— Послезавтра такой случай наверняка представится, — усмехнулся Николай Большой. — Только смотрите, если уж придется стрелять, бейте наверняка, по начальству, иначе сами дождетесь пули. Никакой пощады врагам революции!

Обучение закончилось во второй половине дня. Было еще светло. Николай Большой на лошади объехал все посты. Ребята, сидевшие в засаде довольно далеко от стрельбища, сказали, что выстрелы были слышны.

— Нехорошо. Может, было слышно и в городе? Давайте расходиться. Лучше окольными путями. Если попадете в засаду — отбивайтесь. Ежели схватят — не признаваться. Никого не знаю, и все! Помните: восемнадцатого к десяти утра все на Почтамтскую. Будете охранять демонстрацию. Командир — Костриков! Если его убьют или ранят, заменит Лисов. Все, друзья! Все! Прячьте оружие — и домой! Желаю благополучия и отваги.

3

Вернувшись к себе на квартиру, Сергей поужинал вместе со всеми. Ему хотелось собраться с мыслями, подумать. Он оделся и вышел на улицу. Но на ночь мороз усилился, прямо захватывало дух. Немного походив, Сергей вернулся и сразу лег спать.

Никонов, напротив, долго не ложился, читал, говорил, что попала интересная книга. Сергей не стал расспрашивать, притворился спящим...

Поручение Григория командовать дружинниками-боевиками явилось для него большой неожиданностью. «Конечно, дело ответственное и важное, но почему поручили мне? Ведь я не служил в армии, не учился в военном заведении и вообще не изучал военного дела. Стрелять и то до сих пор не научился как следует. Неужели нет опытных людей? Может быть, и есть такие, что служили в армии, да боятся... И нельзя ставить на это людей, обремененных семьями, детьми. Убьют — кто станет кормить сирот? А меня и ухлопают, так горя мало... Видно, Григорий все учитывает.

Это не то, что листовки распространять. За них если и посадят, то ненадолго. А здесь, если оплошаешь, сразу пуля в лоб... Даже если не убьют, а схватят с оружием — виселицы не миновать...

Обидно, конечно, если убьют и дома не узнают об этом. Сяду-ка я за письма. Пусть намеками, но все же скажу, ради чего я пошел на гибель в восемнадцать лет». Сергей поднялся, достал тетрадь, подложил под нее книгу и стал писать...

4

Восемнадцатого числа Сергей встал, как всегда, рано.

Одевшись потеплей в дубленый полушубок и валенки, спрятал на груди револьвер и, сказав хозяйке, что решил пройтись по морозцу, вышел на улицу.

Было морозное, солнечное утро. Но солнце казалось каким-то матовым, словно бы завьюженным, запушенным снегом. Его лучи светили тускло.

Пройдя квартала два, он повернул к центру и, увидев у небольшого темного домика белую, всю в инее, березку, остановился. Березка, как невеста, стояла вся в кружевах и переливалась на солнце мириадами мельчайших бисерных искр.

Сергею показалось, что он никогда не видел такой сказочной красоты в природе. Почему-то вспомнилась Вера, Уржум, прогулка на «Камни». И он подумал: «Как красива, как радостна, как увлекательна жизнь...» Но мысль о предстоящем деле оборвала сладкие грезы. «Наверное, на Почтамтской уже собираются», — подумал он и решительно зашагал в сторону центра...

На Почтамтской толпился народ. Рабочие собирались кучками, прогуливались, курили, разговаривали. Небольшие группки студентов, курсисток, гимназистов были видны по обеим сторонам улицы.

Вчера по городу были расклеены извещения, а на заводах, фабриках, на железной дороге, в типографиях, в учебных заведениях все знали о предстоящей демонстрации за несколько дней.

Сергей направился к почте. По пути он всматривался в лица «прогуливавшихся» — все были в приподнятом настроении, говорили оживленно. Чувствовалось — ожидали чего-то важного, значительного.

Пройдя мимо почты, Сергей не встретил никого из руководителей. Это его встревожило. «Неужели полиции удалось устроить новую облаву на комитет?» — подумал он и стал по ступенькам подниматься на широкое крыльцо почты. В дверях столкнулся с Лисовым.

— Ну что, Иван, наши собираются?

— Как же! Все собрались. Часть здесь, на почте, «пишут открытки», другие пошли греться в церковь.

— Ты сбегай, скажи, чтобы стягивались сюда. Но держались поодаль.

— Есть!

— Погоди. А Осип пришел?

— Он тут, но прячется в чьем-то дворе, — шепнул Лисов, — у него знамя.

Сергей немного потоптался на почте, делая знаки своим, чтобы выходили, и сам вышел на улицу, направился по правой стороне Почтамтской. Навстречу шли дружинники вместе с Лисовым. Лица веселые, глаза так и горят.

Сергей скоро вернулся. У почты собралась большая толпа.

На крыльце появились три человека в шубах и меховых шапках. Один из них сделал знак Сергею — это был Григорий. Другой, повыше ростом, зычно крикнул:

— Товарищи! Стройтесь в колонны, демонстрация начинается.

Люди стали строиться в ряды, образуя колонну. Григорий подошел к Сергею, спросил строго:

— Где дружинники?

— Все здесь, товарищ Григорий.

— Несколько человек с боков, остальные — вперед! — и шепотом: — Если бросятся жандармы или казаки, сделать предупредительные выстрелы. Но остановятся — стрелять!

— Понял! — побледнев, ответил Сергей.

— Кононов пусть развернет знамя и с песней — вперед!

— Есть! — прошептал Сергей и быстро пошел в голову колонны демонстрантов.

Народ все прибывал и прибывал, валил из всех переулков. Колонна растянулась на два квартала. Лисов и студент-дружинник Лепидевский стояли впереди колонны и о чем-то перешептывались.

Сергей подошел:

— Где Осип?

— Во дворе с Поповым прибивают знамя к древку, — шепнул Лисов. — Да вон уж идут.

Из соседнего двора вышли двое со знаменем, и оно взвилось над колонной. На нем белые буквы: «Долой самодержавие!».

Сергей стал рядом с Кононовым, пожал ему руку. И тотчас раздалась команда:

— Колонна, ша-гом марш!

Огромная пестрая процессия, хвоста которой не было видно, вдруг пришла в движение, заколыхалась и двинулась вперед, спускаясь к площади.

— Песню! Песню! — пронеслось по рядам. И чей-то сочный, густой голос был подхвачен десятками других:

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут...

Стоголосо, тысячеголосо, раскатисто разлилась призывная песня по всей Почтамтской.

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас еще судьбы безвестные ждут...

Колонна шагала бодро, весело. В песню вливались звонкие девичьи голоса.

Вот уж первые ряды прошли высокое недостроенное здание универсального магазина. Впереди Думский мост, а там и площадь, где намечен митинг. Но что это? Впереди вихрем взвился снег. С Воскресенской горы ринулась лавина конников.

— Ка-за-ки! — закричал кто-то.

— Спокойно! — раздался зычный голос. — Встретим их пулями!

Сергей узнал голос Николая Большого.

— Сюда! Все сюда! — передал команду дружинникам. — Приготовиться. Первый залп в воздух.

Дружинники достали оружие, взвели курки.

Казаки мчались галопом. Вот они уже на мосту, а колонна идет и идет. Впереди дружинники. Казаки уже проскакали мост, выхватили шашки.

— Пли! — крикнул Сергей. Ударил залп. Лошади вздыбились, шарахнулись в стороны. Лава сбилась, смешалась. Задние казаки повернули обратно.

— Ур-ра! — гулко взревела толпа, оборвав песню. И следом за удиравшими казаками снова пошла вперед, высоко подняв знамя.

Вот уже приблизились к последнему деревянному мосту. За ним — площадь. Еще немного — и цель будет достигнута.

Вдруг из засады выстрелы. Кто-то закричал, кто-то громко выругался.

— За мной! — закричал Сергей и, стреляя, бросился к засевшим в недостроенном доме полицейским. За ним, прячась за столбами, тумбами и стреляя на ходу, побежали дружинники.

— Ох, убивают! — застонала какая-то женщина.

Сергей оглянулся и увидел, что знамя вдруг дрогнуло, опустилось.

«Неужели Осип?» — мелькнуло в сознании. Он бросился на землю и, прицелившись в выскочившего из засады пристава, выстрелил. Пристав упал.

— Ура! Бей их, гадов! — крикнул Лисов и кинулся вперед.

Вдруг выстрелы загрохотали от моста, с противоположной стороны улицы. Сотни полицейских высыпали из дворов и набросились на толпу. Началось избиение...

Глава одиннадцатая

1

В общей суматохе, теснимые выскочившими из засады полицейскими, демонстранты бросились кто куда. Костриков, расстрелявший все патроны, вслед за другими перемахнул через забор...

И вот сейчас, дома, он ходил из угла в угол и думал, стараясь разобраться в том, что произошло.

Из всех вопросов, встававших, громоздившихся перед ним, мучил и угнетал главный, вернее, казавшийся главным вопрос: «Почему я убежал?»

Он ходил по комнате, а в ушах стоял гул толпы, слышались выстрелы и истошные крики раненых и избиваемых. «Почему я убежал?» — спрашивал себя Сергей, от злости скрипя зубами.

В эти минуты он ненавидел себя и, сердито ероша волосы, старался найти ответ на мучивший вопрос.

«Если б поймали с оружием — мне бы крышка! Это понятно, но едва ли оправдывает... Ведь я мог бросить револьвер и биться кулаками. Я же был командиром дружины. А капитан тонущий корабль покидает последним. Даже зачастую и погибает вместе с ним. А я? Нет, это позор! Позор! Я должен был драться до конца, вместе с товарищами. И вместе с ними идти в тюрьму. Это было бы честно и благородно!

А получилось, что я убежал. Впрочем, Григорий, очевидно, сказал бы: «Молодец, что спасся, сберег себя для партии. Неразумно было лезть на рожон».

А вот что с Кононовым — я до сих пор не знаю. Помнится, он упал. Может, тяжело ранен... А что с Лисовым, с Лепидевским и другими дружинниками? Ведь я за них в ответе».

Сергей, устав ходить, сел на кровать, охватил голову руками: «Зачем было устраивать шествие? Ведь знали же, что в Петербурге мирную демонстрацию расстреляли? Надо было протестовать иначе... У меня прямо голова разламывается, так обидно и горько...»

Сергей прилег, но, полежав немного, снова вскочил.

«Позорно лежать. Надо что-то делать. Надо к кому-то идти, узнавать...»

Он вышел в кухню, зачерпнул ковшом из чугуна холодной воды, выпил, смочил лоб.

«Конечно, революция невозможна без жертв, поражений, потерь, неудач. Сколько неудач терпели народовольцы, ведя атаку на царя? Однако они не падали духом. Они верили в успех и самоотверженно продолжали борьбу. Почему же я казню себя и осуждаю наши действия? Возможно, мы допустили ошибки и просчеты. И сам я растерялся и убежал. Но ведь революционная борьба еще не кончена, и я не отказался от нее. Напротив, ожесточился! Да, ожесточился и в следующий раз не убегу с поля боя, нет, не убегу!..»

2

Услышав, как хлопнула входная дверь, Сергей опять лег, укрылся полушубком. Болела голова, и знобило. Не хотелось видеть Никонова, который обязательно заведет разговор о демонстрации. «Если придет, закрою глаза, сделаю вид, что сплю».

В кухне звякнули ведра. Пришла хозяйка. Раздевшись, она заглянула в комнату и, увидев, что жилец спит, стала готовить обед.

Сергей успокоился и попытался уснуть. Но снова стукнула дверь — пришел Никонов. Он разделся в прихожей и, войдя в комнату, сел напротив Сергея.

— Вижу, не спишь... Ты что, был там?

— Хотел пойти, да зуб у меня разболелся... видишь — лежу.

В дверь постучали, позвали обедать.

— Идем! — крикнул Никонов, и к Сергею: — Поднимайся, зовут.

— Я не могу, Иван... зубы...

Сергей слышал, как Семен Семенович и Никонов рассказывали о демонстрации. Говорили, что трое убито и более сотни ранено. Что будто бы ранены пристав и пятеро полицейских.

«Неужели я не убил эту собаку? — подумал Сергей. — Ведь прицелился прямо в грудь. Какой же я командир дружины? Даже стрелять не научился...»

После обеда Матрона Степановна принесла Сергею каши и теплого молока.

— Вот покушайте, Сергей Мироныч. Кашка мяконькая. И молочко успокаивает. Я ведь сама мучаюсь зубами-то который год. Знаю, чего можно, а чего нельзя.

Сергей, поблагодарив, стал потихоньку есть, прислушиваясь, о чем говорят Семен Семенович с Никоновым, севшие в столовой играть в шашки. Ничего нового узнать не удалось. Когда подошло время, он завязал щеку вязаным шарфом и отправился на курсы.

Только приблизился к технологическому, из переулка наперерез бросился Лисов.

— Костриков, погоди! Я жду тебя больше часа, — заговорил он, задыхаясь.

— Что случилось, Иван?

— Беда! Большая беда... Кононова убили! Говорят, отвезли в морг университетской клиники. Григорий послал за тобой. Надо как-то сказать матери.

— Вот несчастье...

Сергей снял шапку и снова надел ее. Руки его дрожали.

— Как же ей скажешь, Иван? Ведь сын.

— Знаю... Вы дружили. Ты был им как родной... Пойдем.

— Видно, придется, — вздохнул Сергей и повернул обратно. Лисов пошел следом...

Дверь у Кононовых оказалась незапертой. В кухне горел свет, слышались приглушенные голоса. Сергей еще в сенях снял шапку, рванул прихваченную морозом дверь, и они вместе с Лисовым в клубах морозного пара вошли в кухню. Там сидели заплаканные женщины и несколько ребят из кружка.

Сергей, комкая шапку, присел на лавку у двери. Рядом приткнулся Лисов. Из комнаты Осипа сквозь прикрытую дверь доносились приглушенные рыдания.

«Знают», — догадался Сергей и тихонько спросил:

— Кто там с Ульяной Веденеевной?

— Она со старшим сыном Егором и бабушкой, — шепотом заговорила молодая женщина. — Егор и сказал ей. Он был на демонстрации вместе с типографскими.

Сергей, кивнув, промолчал. Женщина вздохнула и тоже умолкла. Все сидели окаменело и слушали всхлипывания за дверью.

— Ох, Егорша, — причитала мать. — Да как же ты-то его не уберег? Ведь брат...

— А уже чего теперь, Ульяна... — послышался глухой старушечий голос. — Чего душу-то надрывать себе. Чай, не воротишь...

— Хотя бы мертвого-то мне отдали, ироды. Хоть бы похоронить по-людски.

— Этого добьемся, мать. Похороним с почестями.

— Надо не с почестями, а с батюшкой да с причтом, — опять заговорила старуха, — по старому русскому обычаю.

— Можно и с батюшкой, — согласился Егор.

— Слышишь, Сергей, — зашептал Лисов, — они в церковь Осипа-то хотят. Как же так?

— Не знаю. Так мать хочет.

— Не мать, а бабушка. Надо идти к Григорию. Он сказал, что надо организовать всенародные похороны. Айда!

— Погоди! Неудобно сразу, — шепнул Сергей.

В кухню все приходили и приходили люди. Молча садились на лавки, некоторые крестились. Тут были и кружковцы, и совсем незнакомые. Когда уже некуда было сесть и люди стояли у двери, Костриков и Лисов незаметно вышли и, обходя центр города, направились к тайной квартире Григория.

3

Григорий открыл сам, провел ребят в горенку, усадил к столу.

— Ну, были у матери Осипа?

— Были. Слышали, что хотят отпевать в церкви и хоронить с попом.

— Дудки! — нахмурясь, сказал Григорий. — Будем хоронить как героя революции, убитого царскими палачами. Поднимем весь город. Таково решение комитета. Сейчас бурлит вся страна — нас не посмеют тронуть.

— Хорошо, если б так, — задумчиво сказал Лисов. Григорий расправил усы и, подобрев, спросил:

— Вы есть хотите, ребята?

— Нет, нет, какая еда!

— Тогда вот что: будете мне помогать писать листовку о Кононове.

Он поставил на стол чернила, положил бумагу, ручку.

— Мы тут начинали было, но, кроме названия, ничего не могли придумать. Никак не успокоимся.

— А название какое? — спросил Костриков.

— Название вроде удалось: «В венок убитому товарищу».

— Это хорошо. Задушевно, — одобрил Сергей.

— Понравилось? Тогда вот тебе ручка, пиши дальше, — сказал Григорий.

Сергей сел поудобней:

— Давайте так: «Восемнадцатого января пал от пули царского палача наш товарищ — рабочий Иосиф Егорович Кононов».

— Хорошо! — похвалил Григорий. — А дальше бы так: «Он умер, как подобает умереть всякому рядовому той великой армии, которая называется всемирным пролетариатом».

— Здорово! — прошептал Лисов.

— Погоди, забуду, — остановил Григорий. — «Он пал со знаменем в руках, под сенью которого рабочий класс несет обновление всему старому миру».

— Очень хорошо! — одобрил Сергей. — Помедленней говорите, не успеваю записывать...

— Хорошо бы о расправе с демонстрантами сказать, — посоветовал Лисов.

— Да, надо, — поддержал Григорий. — Обязательно напиши, что кровь пролита в Петербурге, Москве, Риге. Пиши сам.

Все притихли. Было слышно лишь, как скрипит перо по бумаге.

— Вот я тут еще добавил, — сказал Сергей. — «Тюрьмы и виселицы не запугают рабочий класс, штыки и пули не остановят революционного движения пролетариата».

— Хлестко! Так и гвозди! — одобрил Григорий.

— Хорошо бы стихи вставить: «Не плачьте над трупами павших борцов», — предложил Лисов.

— И стихи вставим. Пиши, Сергей!..

Только в полночь листовка была переписана начисто, и Кострикова с Лисовым Григорий отпустил домой.

4

Томский губернатор Азанчеев-Азанчевский только вернулся из Петербурга. После дороги еще не успел отдохнуть и был в плохом настроении. В столице ему было сказано, что государь весьма недоволен беспорядками в Томске. А чем он был недоволен: самой демонстрацией или тем, что оказались убитые и раненые, разъяснено не было. Губернатор всю дорогу думал над этим и решил, что государь вообще недоволен тем, что происходит в России.

Приказав адъютанту никого не впускать, губернатор удобно развалился в мягком кресле и закурил сигару. Он был грузен и страдал одышкой. Однако никому об этом не говорил и не показывал виду.

Расстегнув жесткий воротник мундира, чтобы легче было дышать, откинул массивную голову на спинку кресла. Черные густые волосы, нависающие брови, пышные усы и большая, в кольцах, борода делали его похожим на древнего ассирийского царя, вызывая у подчиненных страх и трепет.

Высоко пуская дым, губернатор перенесся мыслями в Петербург, в уютную квартирку пикантной соломенной вдовушки.

Вдруг дверь приоткрылась, вошел смущенный адъютант:

— Ваше превосходительство, прошу извинить... к вам настойчиво просятся господин полицмейстер и жандармский полковник.

— Что-нибудь случилось?

— Не имею чести знать. Хотят говорить лично с вами.

«А, черт бы их побрал», — выругался про себя губернатор и сказал:

— Проси!

Тучный полицмейстер и маленький, с нафабренными усиками жандармский полковник, войдя, козырнули:

— Здравия желаем, ваше превосходительство! Честь имеем поздравить с благополучным прибытием.

— Спасибо, господа! Прошу садиться, — официально сказал губернатор, давая понять, что разговор может быть только деловым.

— Позвольте доложить, ваше превосходительство, — начал тучный полицмейстер, — никаких беспорядков и бесчинств за последние дни в городе не про изошло.

— Слава богу! — облегченно вздохнул губернатор, незаметно застегивая под бородой воротник. — Что же вас привело ко мне в столь ранний час?

— Позвольте мне, ваше превосходительство, — поднялся поджарый полковник, ущипнув усики.

— Сидите, полковник. Я вас слушаю.

— Честь имею доложить, что, по агентурным сведениям, завтра должны состояться похороны убитого Кононова. Крамольники собираются снова устроить демонстрацию. Уже извещены сотни рабочих, студентов, мещан. Как прикажете поступить, ваше превосходительство?

— А какие меры намерены принять вы? — поморщившись, спросил губернатор.

— Полагаем двинуть отряды полиции и, если позволите, войска. Демонстрация будет разогнана, зачинщики арестованы.

— А покойник брошен на дороге? Так-с? — язвительно спросил губернатор и кашлянул в кулак: — Может быть, снова устроите стрельбу?

— Как прикажете, ваше превосходительство.

— Стрельба по толпе вызвала недовольство государя. Бунтовщиков хватайте дома, а не в толпе. Пусть хоронят, пусть кричат и машут флагами. Приказываю наблюдать, но не чинить никаких препятствий.

5

Двадцать шестого января, в среду, заводы и фабрики не работали. Днем в условленное время загудели гудки паровозов, им откликнулись басовитыми голосами заводы, фабрики, мастерские. И трехтысячная толпа, высоко неся красный гроб, венки из пихты и цветов и красное знамя, с которым шел на демонстрации Кононов, двинулась на кладбище.

На улицу высыпали горожане — стояли с двух сторон, сняв шапки.

Оркестр, собранный из студентов, играл траурный марш.

Вооруженные дружинники шли за гробом и с боков колонны. Но на улицах не было видно ни одного полицейского, ни одного жандарма. Только сновали, втирались в ряды какие-то шустрые, никому не известные люди.

На кладбище, когда гроб поставили на бровку у вырытой могилы, толпа сгустилась, оттеснив полицейских. На заснеженной плите появился бородатый человек в полушубке и, сжимая в руке треух, заговорил негромко, проникновенно:

— Товарищи! Сегодня мы хороним отважного революционного бойца Осипа Кононова, павшего от рук царских палачей. Он шел впереди демонстрантов со знаменем в руках и погиб, как герой. Мы собрались, чтобы сказать последнее «прости» нашему дорогому товарищу и выразить гневный протест царю-извергу и его наемным убийцам.

Сергей и его друзья, слушая гневные слова оратора, не спускали глаз с полицейских. Те хмуро стояли поодаль.

— Мы не забудем о злодейском убийстве. Мы не простим палачам! — приглушенно, но жестко звучал голос оратора. — Гибель Кононова еще теснее сплотит наши ряды. Пусть каждый, кто готов до победы бороться за рабочее дело, за свободу народа, мысленно поклянется у свежей могилы отомстить палачам! Будьте готовы, друзья, к смертельной схватке с царизмом. Час нашей победы не за горами!

Оратор спрыгнул с плиты, сорвал бороду и, нахлобучив треух, затерялся в толпе. Собравшиеся плотней сомкнулись вокруг могилы.

Когда гроб опустили в могилу, засыпали землей и прикрыли венками, подошла мать и с рыданиями упала на цветы. Ее подняли, дали понюхать нашатырного спирта. Она посидела на скамеечке и понемногу пришла в себя. Тогда сын Егор и Костриков взяли ее под руки и повели с кладбища. Следом за ними шла густая толпа, на ходу читая листовку «В венок убитому товарищу»...

6

Поздно ночью второго февраля к Григорию кто-то постучал в окно. Стук был условный, однако он никого не ждал. Григорий накинул полушубок, но не пошел сразу во двор, а сквозь морозный узор на стекле посмотрел на улицу. В рослом человеке узнал Николая Большого. «Что-нибудь случилось, раз Николай в такую пору», — подумал он и пошел открывать калитку.

Николай Большой, пожав ему руку, шепотом спросил:

— У тебя есть в городе родичи или близкие друзья?

— Есть, а что случилось?

— Надо прятаться, и как можно скорей. В городе идут облавы. Три часа назад в общежитии на Никитинской арестовали сорок шесть человек. Среди них Костриков.

— Так... Нехорошо. Но на Никитинской, кроме листовок и брошюр, ничего не найдут. Коли будут держаться спокойно — всех выпустят.

— Если не пришьют старых дел. Они на это мастера... Ну, ты прячься, Григорий, и, если уцелеешь, дай знать, я буду на старой явке.

Арестованных привели прямо в тюрьму и до утра загнали в «предварилку», где были общие нары, но на которых могло улечься не больше двадцати человек. Спали по очереди, а больше сидели и ходили.

Сергей просил всех на допросе говорить, что собрались случайно, пригласили-де незнакомые люди...

Утром арестованных развели по камерам. Сергей попал в небольшую камеру, где было всего пять заключенных. К нему сразу подошел пожилой арестант, заросший рыжеватой бородой.

— Из студентов, товарищ?

— Нет, я только кончил ремесленное. Учусь на курсах при технологическом.

— Одного замели?

— Нет, нас сорок шесть человек, все собрание.

— Собирались на Никитинской?

— Да.

— Сядем! — сказал незнакомец и перешел на шепот: — Еще не допрашивали?

— Нет, не допрашивали.

— Что взяли у вас?

— Так... листовки и несколько брошюрок.

— Ваше счастье! Если будете молчать — через месяц выгонят всех.

— Да как же молчать-то?

— А так, упорно. Ничего не знаю. Ни с кем не знаком. Позвали незнакомые студенты, ну и пошел послушать... Что бы ни показывали другие — все отрицай. Мол, знать ничего не знаю. Понял?

Сергей кивнул.

— Ну вот и все. Поговорим после допроса.

Бородатый закурил и стал ходить по камере, а Сергей лег и сразу уснул...

7

Когда ослабели морозы и на крышах появились первые сосульки, Кострикова выпустили из тюрьмы.

Оглядевшись, вдохнув полной грудью свежего воздуха, он пошел не на свою квартиру, а к Кононовым. Ульяна Веденеевна, поседевшая и как-то сгорбившаяся, хлопотала на кухне. Увидев Кострикова, она всплеснула руками:

— Сережа! Да откуда ты взялся?

— Только из тюрьмы. Наших выпустили уже давно, а меня держали за упрямство еще месяц.

— Батюшки мои! Да куда же ты теперь? Ведь с курсов и из управы, наверное, выгонят?

— Ерунда. Буду работать. Я ведь механик... Боюсь вот от квартиры откажут...

— Али у нас места мало? Живи на здоровье. Мы все любим тебя. Ведь ты сирота. Вот и будешь мне вместо Осюшки. Ведь друзья неразлучные были.

— Спасибо, Ульяна Веденеевна. Спасибо. Ваш дом всегда был для меня, как родной...

Как только стемнело, Сергей направился к Григорию и столкнулся с ним возле дома.

— Серж! Выпустили? — шепотом спросил Григорий.

— Как видите,— так же шепотом ответил Сергей.

— Долгонько тебя держали... Видно, запирался.

— Все начисто отметал. Даже совсем не отвечал на вопросы. Меня там один бородач научил.

— Такой рыжеватый?

— Да.

— Это наш. Человек железный. Стало быть, поздравляю с прибытием! Значит, узнал, как пахнет тюрьма? Это полезно... Есть где ночевать-то?

— У Кононовых устроился.

— Так... Сейчас я тороплюсь... А ты приходи обязательно завтра. Наперед скажу — я ждал тебя, Сережа. Очень нужен. Введем тебя в комитет, определим жалованье из партийной кассы. Будешь профессиональным революционером-агитатором. А так как здесь тебя слишком хорошо знает полиция, поедешь на станцию Тайга. Там дел невпроворот. Поедешь?

— А как же! Я сейчас на край света готов! Лишь бы скорей за дело!

— Ладно! Приходи завтра вечером, договоримся основательней.

Глава двенадцатая

1

Тайга... Одно это слово могло и сильного духом человека вывести из равновесия, испугать. Покинуть культурный университетский Томск и поселиться в «медвежьей берлоге», да еще нелегально, было нелегко для молодого человека, мечтавшего об учении. Сергей бывал в Тайге и знал, что это «дыра» похуже Уржума. Но поручение партии было для него свято.

Однако окончательный отъезд в Тайгу затянулся до глубокой осени. Оказалось много срочных дел в городе, и приходилось, как агитатору и пропагандисту, разъезжать по губернии и бывать в той же Тайге.

Летом его избрали членом Томского комитета РСДРП, и только в первых числах октября Костриков незаметно приехал в Тайгу.

Тайга была крупной узловой станцией. Там находилось большое депо, где было занято много рабочих и специалистов. Из небольшого таежного села она превратилась в поселок с населением в несколько тысяч человек.

Костриков, бывая наездами в Тайге, знал местных партийцев из депо и даже был дружен с некоторыми из них. Собираясь переселяться в Тайгу, он заранее известил о своем приезде слесаря Серебренникова, члена подпольной организации, у которого не раз останавливался раньше.

Серебренников был тихий семейный человек. Его трудно было отнести к «бунтовщикам». И внешне он не выделялся: среднего роста, мешковатый, со скуластым неприметным лицом.

Он встретил Кострикова с ночным поездом, незаметно провел через пути и так же незаметно вывел к рубленой избе, где жили Серебренниковы.

— Если кто спросит про жильца, — предупредил хозяин жену и тещу, — говорите, что ко мне погостить приехал двоюродный брат...

Вечером к Серебренникову под видом гостей пришли местные партийцы Сургонт, Томс, Реутов и представитель Томского комитета РСДРП Писарев — худой, болезненный человек, которого Костриков должен был сменить. Его отзывали в Томск для лечения.

Костриков знал, что тайгинские товарищи — люди надежные и смелые. Томс и Сургонт, как ему рассказывали, были политическими ссыльными из Прибалтики, но, отбыв срок, остались жить в Тайге, работали слесарями. Реутов, широколицый здоровяк, — свой, сибиряк. Пришел из деревни, работал сцепщиком, а потом устроился в депо.

Костриков заговорил доверительно, душевно:

— Вы, друзья, наверное, уже знаете, что в Москве объявлена всеобщая стачка. Остановились заводы и фабрики, прекращено движение на Николаевской, Казанской и на других железных дорогах. Партия призывает рабочий класс к вооруженному восстанию.

Томский комитет РСДРП ставит перед нами задачу присоединиться к всеобщей стачке и остановить движение поездов на восток.

— Правильно! Давно пора! — спокойно заметил Серебренников.

— Наши рабочие уже знают, что в Красноярске и Чите бастуют, — заметил Томс. — Они готовы!

— Тогда надо собирать сходку, выбирать стачечный комитет, — заключил Костриков. — Я думаю, мы с вами и составим ядро стачечного комитета.

— Согласны! — решительно поддержал Сургонт.

— Погодите, товарищи, еще не все, — поднял руку Костриков. — Допустим, что митинг пройдет хорошо. Примем мы решение начать стачку. А кто будет управлять стачкой? Ведь жандармы и полиция, хотя их здесь и немного, могут разогнать, даже арестовать, стачечный комитет. У них оружие.

— Н-да. Это верно, — со вздохом сказал Серебренников.

— И нам надо вооружаться, — резко сказал Писарев и тут же закашлялся.

— Надо, согласен с вами, — поддержал Костриков. — А оружие есть только у меня и Писарева. Да, ночью приедут два наших товарища из Томска: студенты Пальчевский и Жихович, у них есть наганы...

— Вот видите, уже четверо вооруженных, — улыбнулся Томс.

— У машиниста Сологуба есть револьвер, — сказал Серебренников. — У меня есть ружьишко.

— Это уже сила, товарищи. Составим боевую дружину, — загорелся Костриков, — сразу же обезоружим жандармов и полицию.

— Надо найти подход к начальнику пути инженеру Клейну, — посоветовал Томс, — ему подчинена команда по охране полотна дороги. У них и берданы, и револьверы. И должно быть оружие на складе.

Костриков записал в книжечку, встряхнул отросшими волосами.

— Товарищ Томс, а что, если вас и назначим командиром боевой дружины?

— Надо Реутова командиром. Он был солдатом. Он умеет. А я могу просто помогать...

— Хорошо. Утвердим Реутова, товарищи?

— Утвердим!

— Значит, так, товарищи, — поднялся Костриков. — Завтра с утра проводим в депо митинг и выбираем стачечный комитет. Реутов же с дружинниками, которых соберем сегодня ночью, обезоруживает полицию, жандармов и ставит охрану в кабинете начальника станции, на телеграфе и на путях...

2

Утром ровно в девять короткими тревожными гудками заревели паровозы. Тотчас в депо были прекращены работы и все рабочие собрались в ремонтном цехе, где стоял большой паровоз «Щука».

На площадку паровоза быстро взобрались Костриков с товарищами из Томска, Серебренников, Томс и Сургонт.

Пальчевский, открыв митинг, предоставил слово Писареву.

— Товарищи! — начал тот глуховатым, но всюду слышным голосом. — Мы собрались с вами в грозное время, когда рабочий класс России гневно встает на борьбу с деспотизмом. На бой с самодержавием, учинившим кровавую расправу с рабочими Питера и ввергнувшим нашу страну в ненавистную войну с Японией.

Он вдруг закашлялся, достал платок и сплюнул в него кровь.

Мне тяжело говорить, я болен. Но я призываю вас бастовать. Не пропускать поезда на восток. Поражение царизма в войне — это наша победа! Только так мы добьемся свободы.

Он снова закашлялся и, махнув рукой, ушел с паровоза.

— Кто желает сказать, товарищи? — крикнул Пальчевский.

— Разрешите мне! — поднял руку господин в очках и поднялся на площадку паровоза так быстро, что Пальчевский и Томс не успели переглянуться.

— Я желаю сказать, господа, — выкрикнул он задорно. — Я тоже революционер. Социалист-революционер, — пояснил он. — Но я не одобряю подобных речей. Нет, не одобряю. К чему призывал нас оратор? К поражению в войне! Это же чудовищно, господа! Это равносильно тому, чтобы отдать Россию, и прежде всего нашу родную Сибирь, на разграбление японцам. Да, да, вы сами слышали. В двенадцатом году на борьбу с Наполеоном встал весь народ! Мужики с вилами шли, чтобы спасти Россию от супостата. А нас сейчас призывают сложить оружие и отдать ее, нашу мать-родину, на милость победителя. Это же дикость, господа. За такие призывы надо сажать в сумасшедший дом.

Костриков увидел, что оратора слушают. Инженеры, техники, мастера довольно улыбались, подбадривали выкриками. Рабочие хмурились, молчали.

«Черт возьми, ведь мы провалим все дело, — подумал Костриков. — Надо ему помешать».

И тут же крикнул:

— Значит, вы за войну, господин социалист? За новые убийства?

— Нет, нет, совсем нет! — возразил тот. — Я против кровавой бойни. Я за мир!

— Значит, вы хотите, чтобы по-прежнему правил царь и душили свободу?

— Нет, почему же... мы, собственно...

— Долой царского прихвостня! — крикнул Томс.

— Долой эсера-предателя! — прокричали внизу.

— До-ло-й! — грозно загудела толпа.

Эсер попятился и шмыгнул за железный нос паровоза.

— Слово представителю Томского комитета РСДРП товарищу Сергею! — звонко выкрикнул Пальчевский.

Костриков оперся на поручни, выжидая, пока угомонятся деповцы. На лицах специалистов сквозила усмешка: «Интересно, чем отпарирует студент?..»

— Товарищи! — воскликнул Костриков и прислушался к собственному голосу. Он прозвучал четко, уверенно. — Вы, живущие здесь, в Тайге, ежедневно видите поезда с красными крестами. Днем и ночью везут через Тайгу раненых, изувеченных войной людей. Сколько их? Это не поддается учету. А ради чего приносятся эти жертвы? Кому нужна война с Японией? На ней наживаются лишь буржуи, а простому народу она несет несчастье, разорение, голод. Верно я говорю?

— Пра-виль-но! Режь, товарищ!

— Сейчас уже поздно кричать, призывая к победе над Японией. Война фактически проиграна. Но это не поражение народа, а поражение царизма, не умеющего ни править страной, ни вести военные действия. Самодержавие прогнило, разложилось, опозорило себя жестокими расправами. И оно должно быть свергнуто революцией.

— Верно! Долой войну! Да здравствует революция! — загудел огромный цех.

— Мы должны поддержать всероссийскую стачку пролетариата, охватившую обе столицы и все промышленные центры. Мы должны блокировать Сибирскую железную дорогу объявлением тайгинской стачки! И эту стачку начать немедленно, сейчас.

— Даешь стачку! Ура! — крикнули в первых рядах.

— Ур-ра! — гулко прокатилось под высокими сводами.

— Я предлагаю создать стачечный комитет, облаченный всей полнотой власти.

— Верно! Даешь! — закричали в цехе.

Костриков достал бумажку и огласил список стачечного комитета.

Взметнулось множество рук.

Тут же на паровоз с красным знаменем поднялся Реутов, сделал знак рукой, прося тишины.

— Товарищи! Жандармы и полицейские разоружены боевой дружиной. В кабинетах начальника станции и начальника депо установлен караул. Вся власть на станции Тайга находится в руках стачечного комитета! С победой вас, товарищи! Ура!

Его слова потонули в радостном крике и гуле аплодисментов...

3

Тайга бастовала. На путях стояло уже несколько составов. Прибыл и был задержан пассажирский поезд. В депо митинговали. Шло горячее обсуждение царского манифеста. В огромном ремонтном цехе собрались рабочие депо, машинисты, кочегары, сцепщики, пришли жители поселка, крестьяне и даже пассажиры стоящего на путях поезда.

Один из них, в добротной шубе и каракулевой шапке, поднялся на помост из старых ящиков, где председательствовал Костриков.

— Я не могу согласиться, господа, с предыдущим оратором, начисто зачеркнувшим манифест. Вот послушайте! Он у меня с собой. — Господин достал манифест, развернул. — Тут же написано: «Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах неприкосновенности личности, свободы совести, собраний и союзов...» Каково? Ведь мы же с вами собрались здесь, и нам никто не мешает. Говорим, обсуждаем, спорим...

— Осади назад! — резко прозвучало под сводами.

— Назад! Я приказываю! — взвился дребезжащий голос, и в высокие распахнувшиеся двери, куда обычно въезжали паровозы, хлынула лавина солдат с винтовками на изготовку. На помост вскочил Реутов, потянул Кострикова за рукав:

— Скорей, скорей за мной, депо оцепляют солдаты. Или из Томска пригнали, или воинский эшелон высадили.

Сергей спрыгнул с помоста, юркнул в толпу. Реутов вывел его в запасную дверь, и оба бросились к стоящему на путях маневровому паровозу.

— Эй, ребятишки! — крикнул Реутов. — Дело труба. Солдаты осадили депо. Постарайтесь прорваться к Томску. Надо спасать товарища.

— Давай залезай, раз такое дело, — раздался простуженный голос машиниста.

Сергей пожал руку Реутову, взобрался. А тот побежал к будке стрелочника, открыл семафор. Паровоз зашипел, дохнул паром и выскочил на томскую ветку...

4

Сергей спрыгнул с паровоза, не доезжая Томска, и в обход станции вышел в город. Начинало смеркаться. «Пойду к Кононовым, больше не у кого укрыться», — подумал он и зашагал быстрее. Из переулка выскочили двое в полушубках, чуть не столкнулись с Сергеем.

— Ба! Костриков! Ты откуда взялся?

Сергей узнал дружинников Корнеева и Кадикова, обрадовался.

— Я-то из Тайги, туда нагрянули войска. А вы куда мчитесь?

— В управление дороги. Там черносотенцы теснят наших. Сейчас только прибежал связной.

— Тогда и я с вами. Айда!..

У здания управления железной дороги бушевала вооруженная толпа. Ломали двери, били стекла окон, пытались ворваться в помещение.

— Батюшки, да что же вы делаете? — кричала с тротуара какая-то старушка. — Там же жалованье выдают. Пришли женщины с детьми.

— Слышал? — шепотом спросил Корнеев.

— Да, плохо... — отозвался Сергей, — пошли в обход, здесь не пробиться.

Во дворе у закрытой двери тоже толпились черносотенцы.

— Вон там, за выступом, окна подвала, идемте, — шепнул Сергей.

Незаметно пробрались за выступ. Тут никого не было. Сергей стволом отогнул ржавые гвозди, вынул раму, осторожно поставил рядом. Во второй раме форточка была приоткрыта. Через нее открыли окно, влезли.

— Тихо! Свет не зажигать, — предупредил Сергеи. — Где это мы? Какие-то столы?

— Да это же бильярдная, — сказал Кадиков. — Я тут бывал. Через комнатку маркера есть выход на лестницу. Пошли!

Пробрались на второй этаж, нашли своих.

— Ну, что, ребята? Много ли вас? — спросил Костриков.

— Мало. И первый этаж уже горит.

— Кадиков! Ты тут знаешь ходы и выходы. Беги! Выводи через бильярдную женщин и детей. А вы, ребята, к окнам, попробуем задержать черную сволочь. Только бейте наверняка!

Кадиков убежал, дружинники начали отстреливаться...

Вдруг что-то затрещало, тяжело ухнуло. На первом этаже у двери дико заревела толпа.

— Бандиты ворвались в дом. Айда вниз, ребята! Надо их удержать в коридоре.

Бросились к дальней лестнице и, отстреливаясь, пропускали безоружных людей в бильярдную. Но вот из-за дыма совсем ничего не стало видно. И, как назло, кончились патроны. Задыхаясь от дыма, ощупью они добрались до бильярдной и, помогая друг другу, вылезли в окно...

5

В городе свирепствовали черносотенцы, громили еврейские лавки и магазины, хватали и убивали подозрительных. По слухам, в ту ночь полностью сгорело здание управления железной дороги, где задохнулось в дыму и погибло в огне около трехсот человек. Много людей было убито на площади и улицах города.

Пожары продолжали бушевать. Сгорели городской театр, крупчаточная фабрика, здание городской управы, где когда-то служил Сергей.

По городу начались облавы и аресты. Хватали всех, кто хоть внешним видом был похож на стачечника.

В одну из тревожных ночей схватили и Кострикова. Его снова привели в ту же тюрьму, где он проходил свое «крещение»...

6

Кострикову не предъявляли никаких конкретных обвинений, но пытались запутать, давали читать сфабрикованные показания, подсаживали к нему «кукушек», но он держался стойко и все отрицал.

Следственные власти догадывались, что Костриков связан с РСДРП, но прямых улик у них не было. Держать же его без предъявления обвинения по закону не имели права. Но, напуганные вооруженным восстанием рабочих в Москве, власти, попирая закон, не выпускали его из тюрьмы.

Жандармский полковник Романов, просматривая дело Кострикова, недовольно хмурился.

— Хотя бы оружие нашли у него... Уж я бы тогда приказал с ним расправиться. Да-с. Такое сейчас время... Этот нашумевший Бабушкин, буйствовавший в Иркутске и Чите, был недавно расстрелян без суда и следствия. Что же делать нам с этим мальчишкой?.. Ведь только исполнилось девятнадцать. Велю выпустить и установить наблюдение. Надо схватить на месте преступления...

Томский комитет РСДРП снова ушел в глухое подполье. Было потеряно много людей, пострадало имущество партии. Чудом удалось сберечь лишь печатный станок и шрифт. Для активизации революционной борьбы необходимо было срочно соорудить подпольную типографию. К этому делу и решено было привлечь выпущенного из тюрьмы Кострикова.

Еще до его возвращения комитетчики купили у вдовы чиновника двухэтажный рубленый дом в тихом месте, в конце большого сада известного всему городу доктора Грацианова.

Дом этот несколько лет пустовал, нуждался в ремонте, поэтому и был куплен дешево. Купчую крепость составили на подставное лицо — некоего приказчика Власова, действовавшего по доверенности иркутского купца Веретенникова. Купчая крепость была оформлена у нотариуса по всей форме.

Власов нанял плотников для ремонта дома, подписал с ними договор, выдал аванс, поселил их в первом этаже, а второй запер и «уехал» в Иркутск.

Плотники должны были отремонтировать нижний этаж и оборудовать подвал для хранения продуктов. Плотниками были «наняты» члены РСДРП Герасим Шпилев, Михаил Попов, Егор Решетов и Сергей Костриков. Так как материал был куплен и завезен приказчиком, они немедля приступили к работе. Типографию решено было строить по проекту Кострикова: под пятистенком вырывался большой подвал, а малая часть его отгораживалась бревенчатой стеной и как бы оставалась нетронутой.

На самом же деле там и должны были устраивать типографию. Ее намечали отделить от подвала двумя стенами и пространство между ними засыпать землей. Над потолком типографии тоже должен быть полуторааршинпый слой земли.

Дверь в типографию предполагалась из подвала. Устраивалась она замысловато. Три ряда нижних коротких бревен должны пригоняться встык. За ними был ящик на роликах, наполненный землей, стоящий на рельсах. Он вместе с бревнами мог вдавливаться, вдвигаться в типографию, образуя лаз.

Запиралась эта дверь хитрым сибирским замком. Внутри двух стыкующихся бревен был выдолблен канал, в котором двигался стержень с зарубками — запор. А ключ вставлялся в отверстие в бревне, замаскированное сучком, который ввинчивался в это отверстие и не мог вызвать подозрений. Все это хитроумное устройство делало тайную типографию недосягаемой для полиции...

Над устройством ее возились больше двух месяцев. Казалось, что полиции и в голову не придет искать крамолу в доме богатого купца. Но сыщики, следившие за Костриковым, установили, что он нанялся работать плотником. Это вызвало подозрение. Один из сыщиков был в связи с прислугой доктора Грацианова. Как-то ночью, возвращаясь от нее через сад, он заметил, что к отремонтированному дому подвезли на лошади тяжелый ящик, который снимали и несли в дом четыре человека.

«Здесь что-то нечисто, — подумал сыщик. — И ящик очень тяжел, и привезли ночью». Он постоял, подумал и тут же побежал в полицию...

Еще не начало светать, как в дом на Аполлинарьевской нагрянули полицейские во главе с приставом. Приказав всем «плотникам» стать в углу, пристав достал папироску, закурил. Ему очень не хотелось возиться, отыскивать тайную типографию, в существовании которой в полиции не сомневались.

— Ну-с, господа, чтобы не мучить ни нас, ни себя, прошу сразу указать, где находится тайная типография.

— Что вы, господин пристав. Какая типография? — Сергей развел руками. — Мы дом ремонтировали для купца да вон подвал вырыли.

— Не хотите признаваться? Хорошо. Вам же будет хуже. — Он потушил папироску о каблук и крикнул: — Обыскать!..

Полицейские спустились в подвал. Простукали, прощупали стены. В нескольких местах оторвали половицы и стали копать твердую неподатливую землю. Пристав тоже спустился в подвал, проверил все стены. Звук был глухой, пустот не было слышно. Он поднял комок земли, посмотрел. Земля оказалась твердая, окаменевшая. С копавших полицейских катился пот...

— Хватит, — нахмурясь, сказал он, — все наверх! Лопаты с собой. — И первым поднялся из подвала.

Прошли в другую, малую половину дома.

— Вот здесь взломайте пол и копайте, — приказал пристав и присел у окна на стул.

Двое полицейских, сняв шинели, принялись копать, выкидывая землю прямо на пол. Хорошо утрамбованная земля уже слежалась и поддавалась плохо. Полицейские сменяли друг друга. Пристав нервничал, курил папиросу за папиросой.

Через час-полтора куча земли поднялась почти до потолка.

— Тут ничего нет, ваше высокоблагородие, надо искать в другом месте, — сказал здоровяк полицейский.

— Вижу! — угрюмо кашлянул пристав. — Засыпайте землю обратно.

Полицейские взялись за лопаты...

— Я говорил вам, господин пристав, что никакой типографии здесь нет, — с усмешкой сказал Костриков.

— А это мы еще увидим, — злобно сверкнул глазами пристав. — Собирайтесь все четверо, вы арестованы.

— Как? За что? Вы же ничего не нашли?

— Не разговаривать!

Опечатав двери дома сургучной печатью, всех четверых повели в тюрьму...

Глава тринадцатая

1

Арестованных посадили в общую камеру, где помимо них находилось около сорока человек. Отыскав место на нарах, друзья устроились вместе. Костриков, окинув взглядом сидевших и ходивших арестантов, успел шепнуть товарищам: «Будьте осторожны. Могут быть «наседки»».

Новичков сразу же окружили тесным кольцом. Начались расспросы о воле, о новостях...

— А вас за что замели?

— По какому делу?

Костриков, сидевший в тюрьме и знавший, как себя следует вести, отшучивался:

— За что про что — еще не объявили. Да и вряд ли объявят. Нет за нами никакого греха...

— А что на свободе делали?

— Плотники мы. Дом ремонтировали купцу.

— Чего же вас в политический корпус, а не к уголовникам?

— А мы почем знаем?..

Интерес к новичкам сразу угас. Любознательные арестанты стали расходиться по своим местам.

Друзья после бессонной ночи начали укладываться спать.

— Смотрите, ребята, ни с кем в серьезные разговоры не вступать! Не знаем, мол, за что, и все тут. Надо присмотреться, узнать, что за люди в камере... На допрос вызовут, говорите, что знать ничего не знаем. И друг о друге молчок. Познакомились, дескать, у купца, когда нанимались. Иначе запутают.

Дав такое наставление товарищам, Сергей тоже растянулся на парах. После тяжелой работы по устройству тайной типографии ломило руки и ноги, ныла спина.

«Кто-то продал нас, — подумал он. — Должно быть, видели, как привезли станок. Но искать им придется долго... Месяц, два продержат, а там опять выгонят... Ладно. Мы хоть отдохнем за это время...»

Друзья вели себя тихо, старались казаться простачками. Приглядывались, прислушивались к разговорам и спорам. Сергей догадывался, что за ними следят и подсадили не одну «кукушку». Не раз к нему подсаживался арестант с карими хитроватыми глазками.

— А я, парень, помнится, видел тебя здесь, в тюряге. По рябинкам на лице запомнил.

— А я вас вижу впервые. И сидеть мне не доводилось.

— Может, в городе виделись? Я наезжал из Иркутска по партийным делам.

— Вы меня путаете с кем-то, — сказал Костриков и отошел к товарищам. Когда лег на нары, шепнул:

— Будьте осторожны. Этот рыжий — фискал...

Рыжего скоро вызвали на допрос, и больше он не появился.

Прошло больше месяца, а Кострикова и его товарищей на допрос не вызывали. Однако в камере то к нему, то к Попову, то к Шпилеву подсаживались и подходили арестанты, пытаясь разговориться по душам.

Однажды после обеда, когда многие спали, Костриков ходил в проходе между нарами и думал. Думал о бабушке, о сестрах. «Как-то там все они живут. Писем давно не было, и я сам не писал: боялся, как бы не навлечь беду. Да и некогда было...» Мысли его перенеслись к Вере. «Наверное, сейчас она в Уржуме. Может быть, ждет, а я вот опять засел...»

Словно угадав его мысли, с нар поднялся невысокий тучный арестант и стал шагать рядом.

— Должно, о зазнобе задумался?.. У меня тоже осталась нареченная. А что поделаешь... — и тихонько запел:

Вот мчится троечка лихая,

Урядник скачет на коне;

А чья-то, чья-то дорогая

Стоит и плачет в сто-ро-не.

Придет весна, настанет лето,

В полях цветочки зацветут,

А мне, несчастному, в то время

Железом ноги закуют...

Голос у него был вкрадчивый, слегка дребезжащий, да и слова песни трогали до слез.

— Да, тяжело, — вздохнул Сергей.

— А ты не держи боль в себе. Не таись. Когда выплачешься да выговоришься, всегда бывает легче на душе.

Костриков догадался, что за птица к нему подлетела, но не подал виду...

Как-то вечером, когда многие уже улеглись спать, к Сергею на пары подсел бородатый человек в очках.

— Давно наблюдаю за вами, молодой человек. И понял, что вы наш. Быстро раскусили и отшили «наседок». Вот, возьмите и почитайте, — он подал сложенную вчетверо тетрадочку.

Сергей спрятал в карман, благодарно кивнул.

Когда все уснули, Сергей подошел поближе к свету, развернул тетрадочку из нескольких листов белой бумаги. На первом листке вверху было пером нарисовано тюремное решетчатое окно. Справа крупно, печатными буквами — «Тюрьма». Ниже: «№ 2» и еще ниже: «Выходит непериодически». «Вот так штука — рукописный журнал, издающийся в тюрьме. Интересно!..»

Сергей взял книжку, вложил туда тетрадочку и с жадностью стал читать.

В статейке «Что же дальше?» рассказывалось о самоотверженной борьбе российского пролетариата в октябре, ноябре и декабре прошлого года. Говорилось о поражении декабрьского вооруженного восстания в Москве и ставился вопрос: «Что же дальше?»

Костриков еще раз перечитал передовую и задумался: «Действительно, а что же дальше? Революция разгромлена, уцелевшие от петли, каторги и тюрем революционеры ушли в подполье. Реакция продолжает свирепствовать. Что же дальше? Неужели томящихся здесь революционеров охватило уныние? Ясно, что борьба должна продолжаться. Надо окрепнуть духом, подбодрить тех, кто начал отчаиваться».

Костриков дал прочесть тетрадку друзьям и на другой день, улучив удобный момент, подошел к бородатому:

— Возвращаю вам газетку. Спасибо! Я и мои товарищи охотно будем в ней сотрудничать.

— Отлично, молодой человек. Отлично! Принимаем вас в число своих корреспондентов.

2

Чтобы не разоблачить себя и не подвести товарищей, Костриков писал в газету измененным почерком, заметки передавал тайком. Эта работа захватила его и отвлекла от тяжелых раздумий. Газета «Тюрьма» стала выходить более или менее регулярно. Ее читали с охотой, и настроение узников понемногу начало подниматься...

Прошло полгода. За это время друзей лишь дважды вызывали на допрос — переливали из пустого в порожнее...

В феврале 1907 года состоялся суд. Попов и Шпилев были отпущены, а Кострикова осудили по старому делу — за участие в демонстрации — на три года крепости. Сразу же после суда он был переведен в одиночную камеру.

Узкая длинная комната. Под потолком прорезанное в толстой стене полукруглое решетчатое окно. Дверь с «волчком», обитая железом. Вместо нар — железная койка, стол, табуретка, параша.

Костриков, войдя, остановился, прислушался: ни звука, ни шороха. Только в углу у потолка глухо жужжала муха, попавшая в тенета.

«Так вот она какая, одиночка, — вздохнул Костриков. — Здесь очумеешь с тоски». Вдруг вспомнилось, что революционеры в одиночках много читали.

А Чернышевский даже написал роман «Что делать?»...

Он обернулся к приведшему его надзирателю, но дверь захлопнулась, лязгнул засов. Подбежал к «волчку», постучался.

— Что надо? — спросил грубый голос.

— Читать и писать даете?

— Это осужденным разрешено. Вот будет обход, скажете смотрителю. Книги можно брать из библиотеки.

«Ну, тогда живем!» — радостно прошептал Костриков и стал ходить по камере...

3

Когда человек отрешен от всего сущего и заперт на железный засов, он не может забыть об этом, не может не тосковать, не думать... И как ни старался Костриков занять себя чтением, мысли о воле, о друзьях и близких тревожили, волновали, лишали сна.

Более всего думалось о Вере. Образ любимой часто являлся во сне. Иногда и днем, находившись по камере до изнеможения, он бросался на койку и, смежив веки, видел грустные, затуманенные слезами глаза. Они словно спрашивали: «Где ты, Сережа? Что случилось с тобой?»

Он вскакивал, подходил к окну, ожесточенно смотрел на толстую железную решетку.

«Если бы друзьям удалось передать пилку, я бы убежал, не раздумывая. Эх, Вера, Веруша! Как бы я хотел оказаться рядом с тобой хоть на денек...»

В тюрьме вырабатывалась привычка анализировать поступки и характеры людей.

«Будет ли она меня ждать, когда узнает, что сижу в тюрьме? Не знаю... В сущности, мы еще не успели изучить друг друга. Пожалуй, скажет крестной, а та начнет увещевать: «Что ты убиваешься по нем, глупая? Раз попал в тюрьму, значит, непутевый. Ежели и выйдет оттуда, так с клеймом на всю жизнь». Конечно, любит она меня, но хватит ли у нее воли ждать? Волконская ехала же в Сибирь к мужу-декабристу! Вот характер! Эх, если бы я мог написать Вере! Но нельзя. Ее могут уволить... Напишу Лизе. Пусть ей скажет все. Всю правду. Если действительно любит — будет ждать!..»

Одиночество угнетало, давило. Костриков уходил в книги...

И вдруг однажды, когда он был на прогулке в тюремном дворе, из окна общей камеры выбросили записку. Надзиратели курили и не заметили. Он поднял записку, спрятал и, придя в камеру, развернул.

«К вам придет «невеста» Сима Карачевская-Волк. Будьте готовы к встрече».

Костриков забегал от радости, зажав записку в руке. «Неужели Вера приехала? Вот радость!.. Но почему Сима? Почему Карачевская-Волк? Неужели переменила фамилию? А может, вышла замуж? Нет, тогда зачем же?.. А может, не мне записка. Я никогда не слыхал такой замысловатой фамилии. Нет, тут что-то не то...»

Сергей ходил, думал, прикидывал.

«Нет, определенно ошибка. Я никакой Симы не знаю... А что, если друзья? Вот здорово бы... Но какая же девушка отважится назвать себя невестой политического, сидящего в тюрьме. Ее же возьмут на подозрение. Могут арестовать. Нет, очевидно, ошибка...»

Прошло десять дней, и огонек надежды на весточку от друзей стал постепенно угасать...

Как-то днем, когда Костриков с увлечением читал «Тараса Бульбу», восхищаясь удалью и отвагой Тараса, заскрежетал засов, и дверь приоткрылась:

— Костриков, на свидание! — выкрикнул хриплым голосом надзиратель.

Кострикова ввели в комнату, перегороженную железной решеткой. Надзиратель вышел, щелкнул ключом в двери и появился по ту сторону решетки.

Костриков увидел, что за решеткой па расстоянии двух шагов есть другая, а за ней, в степе, — дверь. И вот из этой двери вышла стройная, совсем еще юная девушка и, увидев его, приблизилась к решетке, сказала дрогнувшим голосом:

— Здравствуй, Сережа!

Девушка показалась ему очень красивой: с большими русыми косами и смелым, открытым взглядом карих глаз.

— Здравствуй, Сима! — как-то растерянно сказал он и улыбнулся. Улыбнулась и девушка. И тут Костриков вдруг вспомнил и эту улыбку и узнал эту удивительную девушку: он раза два видел ее в марксистском кружке. Сразу все стало понятно.

— Спасибо, Сима, что ты пришла. Я очень, очень рад.

Надзиратель, видя, что начинается обыкновенный, надоевший ему разговор, отошел к решетчатому окну и сел на стул. Сима спрашивала о здоровье, о том, чего принести. Но Сергей прервал ее вопросом:

— Как у вас дома? Все ли здоровы?

Девушка поняла и сказала, что ей было велено:

— Мама сильно болела. Делали операцию. Потеряла много крови. Но теперь лучше. Скоро совсем поправится.

Сергей понял, что она говорит о партии, и спросил:

— А как здоровье родных?

— Все здоровы, слава богу. Дядя Гриша и дядя Коля передают тебе привет.

— Какие еще новости?

— У нас, помнишь, еще при тебе пропала собака, до сих пор не нашли.

— Да, жалко! — вздохнул Костриков и опять улыбнулся, догадавшись, что «собака» — типография.

— Я, Сережа, принесла книги и гостинцы. Тебе передадут.

— Спасибо, Сима! Большое спасибо.

— Шабаш! — закричал надзиратель. — Свидание окончено...

— До свидания, Сережа! До свидания, милый!

— До свидания, Симочка! До свидания! Приходи чаще, я буду ждать!..

Костриков, вернувшись в камеру, принялся отплясывать вятскую топотуху.

«Ох, хорошо! Ох, здорово! Значит, комитет не разгромлен. Григорий и Николай Большой уцелели. И товарищи не забыли обо мне... А Сима? Какая отважная девушка! Как держится, прямо артистка!..»

Дверь заскрипела, заглянул надзиратель.

— Чего, Костриков, развеселился. Али помилованье вышло?

— Невеста приходила на свидание!

— Экая невидаль! А я думал — помиловали... Кончай плясать. Это здесь не положено...

4

Книги, ставшие сокровенными друзьями, вести с воли, свидания с чудесной девушкой скрашивали тусклые тюремные дни. Теперь они тянулись не так томительно.

И вот наступил желанный час — утро шестнадцатого июня 1908 года. Надзиратель распахнул тяжелые двери и, смягчив строгий охрипший голос, крикнул:

— Костриков, на свободу!..

Выйдя из тюремных ворот и ощутив на себе ласковое тепло летнего солнца, увидев синее, беспредельно широкое небо, Сергей чуть не закричал от радости, от нахлынувшего вдруг ощущения свободы.

Его никто не встретил, хотя и знали, что он освобождается сегодня. Даже «невеста» не пришла...

«Очевидно, опасаются друзья, что за мной установят слежку. Скорей всего, так и будет, ведь типография до сих пор не найдена... Что же мне делать? Куда идти? Эх, что бы там ни было, пойду к реке, выкупаюсь, смою с себя вместе с тюремной грязью усталость и грустные мысли...»

Облюбовав безлюдное местечко на берегу, он разделся и, как когда-то на Уржумке, бултыхнулся в воду. И вмиг пропала вся вялость и усталость от длительного сидения в тюрьме. Появилось неудержимое мальчишеское желание плавать, плескаться, дурачиться.

Он вышел на берег полным сил и энергии. Но, надев старую, неприглядную одежонку «плотника», которую сохранили в тюрьме, как-то приуныл. «В таком виде у Кононовых и появиться-то неловко. Правда, мне вернули деньги, около двадцати рублей. Можно бы приодеться... Да ладно. Старушка и так примет». Он внимательно огляделся. «Наверное, прячутся где-нибудь, подлецы. Вроде и нет никого, а как пойдешь — сейчас и увяжутся...» Сергей походил по городу, пообедал в трактире и побрел в лес, забрался в самую гущу, присел на пенек, жадно вдыхая пахучий хвойный воздух.

И лишь когда совсем стемнело, вышел в город и задами пробрался к Кононовым.

— Сереженька, голубчик, вот радость-то! — всхлипывая, обняла его Ульяна Веденеевна. — Целый день сегодня жду тебя. С утра все прибрала, вымыла. Одна я теперича. Одна-одинешенька. Егорша-то в больнице. Правда, теперь ужо поправляется... Иди в свою комнату, переоденься да садись ужинать.

— Спасибо, Ульяна Веденеевна. А писем не было мне?

— Как же не было? Целая пачка. Там на этажерке лежат.

— Спасибо! Я сейчас...

Сергей переоделся и сел за письма. Отыскал последнее, оно было из дома, стал читать бегло, улавливая самое главное.

«Бабушка еще жива, но ее разбил паралич, — писала Лиза, — почти не встает. Ведь ей уже девяносто четыре года... Вера ждала от тебя писем три года и, когда узнала, что ты арестован, уехала с крестной в Казань и, слышно, вышла замуж». Эти слова больно кольнули сердце. Он нахмурил брови, как-то съежился.

«Вышла замуж... Конечно, это крестная ее уговорила...»

Он сердито смахнул навернувшиеся на глаза слезы: «Значит, испугалась? Захотела тихой жизни. А еще приютская...»

Он заставил себя встряхнуться и стал читать дальше:

«...У нас после твоего ареста был обыск. Забрали твои письма и фотографии. А меня вскоре после этого вышибли из гимназии, из последнего класса...»

Сергей посуровел: «Бедная Лиза. Из-за меня ей не удалось доучиться...»

«...Дом нам пришлось продать, теперь сами живем на квартире. Если бы не болела бабушка, так ничего бы. Все думаем и плачем о тебе. Ведь ничего, ничего не знаем».

«Да, жалко их. Горюют. Надо написать срочно». Он сложил письма и пошел на кухню, где ждала его Ульяна Веденеевна.

За едой, за чаем проговорили до полуночи. Уже когда Сергей вышел из-за стола, Ульяна Веденеевна достала из буфета пакетик.

— Вот, Сережа, это тебе. На днях приходила барышня, велела передать лично.

Сергей разорвал пакет, увидел деньги и записку. В ней было всего несколько слов:

«Здесь оставаться нельзя. Немедля выезжай в Новониколаевск. Михайловская, дом с голубыми наличниками. Скажешь: «Я из Томска». Деньги — на дорогу и на первое время».

Перечитав записку несколько раз, Сергей достал спички и сжег ее, а деньги в пакете сунул в карман.

— Ну, что, Сережа? Что пишут?

— Уезжать мне надо, Ульяна Веденеевна.

— Неужели? Когда же?

— Думаю, завтра с ночным...

5

К дому с голубыми наличниками Костриков подошел в сумерки, постучал негромко.

Вышел хозяин — пожилой человек в железных очках. Посмотрел пристально:

— Вам кого?

— Я из Томска... — тихо сказал Костриков.

— Проходите. Ждем! — приветливо распахнул калитку хозяин. Он провел гостя в чистенькую горницу, где пахло геранью и свежевыскобленным полом.

— Посидите тут, я сейчас пошлю за Отцом, — сказал он и вышел...

Минут через двадцать он вошел вместе с широкоплечим бородатым человеком, одетым по-деревенски. Сказал доверительно:

— Знакомьтесь, это Отец.

Костриков взглянул на широкую русую бороду, спускавшуюся почти до пояса, на свежее, с веселыми голубыми глазами лицо и, с улыбкой пожав крепкую руку, назвал себя.

— Отец, — в ответ добродушно пророкотал бородач. — Так свои меня кличут. Так и ты зови.

— Хорошо...

— Значит, из Томска? — глуховато покашливая, начал расспрашивать Отец. — Слышно, только из тюрьмы?

— Да. Потому и уехал. Боялся — будут следить...

— Ладно. Примем по-братски. Работы много. Люди нужны. Больше половины наших по тюрьмам да по острогам... Пока поживи здесь, а потом определим...

Истосковавшись в тюрьме, Костриков с жаром отдался пропагандистской работе. Бывал на заводах, участвовал в массовках на островах. Но однажды пришел к Отцу расстроенный, злой.

— Что с тобой, Сергей?

— Плохо дело, Отец. Мне с моей меченой оспой рожей и здесь больше нельзя показываться. Еле на извозчике укатил от сыщика.

— Значит, выследили... Плохо. На днях арестовали двоих на заводе, а теперь охотятся за тобой. Завтра я тебе достану билет до Иркутска, с двадцатичасовым и махнешь...

Весну 1909 года Костриков встретил в Иркутске. Как-то ночью проснулся словно бы от пушечной стрельбы. Вскочил и понял: на Ангаре ломается лед. Пошел полюбоваться дикими силами стихии. Долго смотрел, как могучая река крушила лед, несла тяжелые льдины.

«Вот так бы и нам развернуться и сокрушить царизм...»

Иркутская организация понесла большой урон. Работы было много. Костриков уже настроился на большие дела, но неожиданно из Томска пришла тревожная весть: седьмого апреля на Аполлинарьевской обвалился потолок тайной типографии. Объявлен розыск по всей России.

Костриков, загримированный под приказчика, с поддельным паспортом на имя Сергея Миронова выехал во Владикавказ — там были верные люди...

Глава четырнадцатая

1

Несколько часов, сидя у окна вагона, Костриков любовался Уральскими горами. Они то надвигались отвесными каменными утесами, то отдалялись, переходя в зеленые лесистые увалы. А когда поезд, петляя, поднялся на перевал, горы отошли далеко голубоватыми волнами. Казалось, что в чаще лесистых гор застыло, окаменело лазурное море, окутанное легкой дымкой... Но вот исчезли округлые горы, и опять без конца и края потянулись леса со светло-зелеными и бурыми пятнами полей.

«Вот она, матушка-Россия! Ширь и даль неоглядная, а где найти приют — не знаю. Кавказ далеко, но, наверное, уж и туда послан запрос и сообщены приметы. Только приеду, а меня цап-царап — и по этапу обратно...»

— Подъезжаем к Вятке! — объявил кондуктор, проходя по вагону.

Костриков встрепенулся.

«Наш губернский город, а я и не бывал в нем. Надо хоть в окно посмотреть. Наверное, здесь сейчас живет Саня Самарцев. Вот бы увидеться...»

Проехали Вятку. С болью в сердце смотрел Сергей на родные поля и луга, на тихие озера в лесу, вспоминал детство в Уржуме, покойную мать, бабушку, сестер.

Мимо по коридору прошли навьюченные вещами женщина и мужчина, ведя за руки ребятишек.

— Какая станция сейчас?

— Котельнич!

— Неужели? — Сергей прильнул к стеклу. За лесом показались золотые купола церквей, небольшой городок и широкая голубая река. «Вятка!» — сердце сжалось от радости и боли. «Если сойти и сесть на пароход, то к ночи буду в Уржуме. Бабушка и сестры ждут не дождутся».

Пока стояли в Котельниче, он все думал о будущем.

«Может быть, зря еду во Владикавказ. Город административный. Чиновники да военные. Промышленных предприятий там, наверное, нет. Может, остаться в Москве?..

Лет тридцать пять назад вот так же из этих мест уезжал Степан Халтурин. Он вырос в Орлове. Это верст сорок отсюда, вверх по Вятке. А уезжал не на Кавказ, а в Москву. Потом перебрался в Петербург, где было много заводов и фабрик, где рос и мужал российский пролетариат. Там попал в рабочую среду и стал настоящим революционером...

И мне бы в Москву... Уж недалеко, но без явки туда и соваться нельзя. Надо ехать во Владикавказ. А потом, когда установлю связи, можно и в Москву перебраться...»

2

Владикавказ — один из тех городов, которые сразу очаровывают свежего человека. Чистые улицы с каменными красивыми домиками, утопающими в цветущих садах, а над ними могучие горы со снежными вершинами. Если остановиться и замереть — услышишь, как в городском саду шумит Терек.

После бревенчатого Томска и таких же деревянных сереньких и грязных Новониколаевска и Иркутска Владикавказ поражал опрятностью, красотой и величием природы.

Костриков прошелся по городу, где увидел много горцев с кинжалами на поясе. Позванивая шпорами, щеголяли военные в белых черкесках.

Посидел в цветущем и благоухающем городском саду, послушал, как ревет Терек, и пошел отыскивать Лекарскую, где жили Серебренниковы.

И шум Терека, и зеленая гора над городом, и снежные вершины вдали, и ласковое солнце — все радовало его, вселяя надежду и уверенность в благополучии грядущих дней.

Отыскав на Лекарской небольшой белый домик, Костриков дождался безлюдья и только тогда позвонил у крылечка. Он надеялся, что его встретят старые знакомые со станции Тайга, у которых он когда-то скрывался. Но, приоткрыв дверь, на него пристально посмотрел незнакомый человек с русой бородкой, в очках.

— Извините, я, кажется, ошибся, — смущенно заговорил Сергей.

— А вам, собственно, кого?

— Я ищу Серебренниковых... сибиряков.

— Вы из Сибири?

Вопрос был условный, и Костриков назвал пароль;

— Да, привез им поклон от дяди.

Дверь тотчас распахнулась, и незнакомец приветливо сказал:

— Входите, пожалуйста...

Когда Костриков назвал себя, хозяин крепко пожал ему руку и повел знакомить с женой.

Проведя у милых, радушных людей несколько дней, Костриков узнал многое.

Терско-Дагестанский комитет РСДРП был разгромлен еще три года назад. Были разгромлены и рассеяны также и местные организации РСДРП в соседних городах. Предстояло революционную работу начинать заново.

Для начала решил осмотреться, изучить город, найти работу, устроиться оседло.

Серебренниковы уверяли, что в городе тихо. Начальник Терской области генерал-лейтенант Флейшер не раз похвалялся, что в военной столице Северного Кавказа с крамолой покончено навсегда. Костриков и сам думал, что в городе, кишащем военными и жандармами, никому и в голову не придет искать скрывающегося революционера.

Он решил изменить профессию: найти службу, которая бы не связывала. Удалось устроиться корректором в редакцию газеты «Терек». Снял комнату недалеко от редакции и зажил тихо, присматриваясь к городу, к людям...

Костриков не случайно пошел служить в газету. Должность скромная: платят мало, и надо высиживать свои часы, зато в газету стекаются все новости о событиях в Терской области. Вычитывая материалы газеты, можно многое узнать.

Была и еще одна сокровенная мечта — Кострикову хотелось сделаться репортером. Чувствовал в себе влечение и способности к журналистике. Вчитываясь в статьи, репортажи, фельетоны, он думал, что и сам бы мог написать не хуже. Но пока ему нужно было удержаться на должности корректора.

Он был исполнителен и вежлив со всеми. Доброта, отзывчивость и природное обаяние как-то сразу сделали Кострикова своим человеком в редакции и типографии. Он пил чай и обедал вместе с рабочими, ходил в горы с молодыми репортерами Ильиным и Яковлевым.

Делая корректуру, иногда приходил к заведующему редакцией Лукашевичу, пожилому худощавому человеку в очках, и спрашивал, нельзя ли изменить ту или иную фразу.

Тот выслушивал Кострикова, смотрел, говорил: «Это разумно» — и исправлял...

Приходы Кострикова с поправками продолжались довольно долго и изрядно надоели Лукашевичу.

— Знаете что, Миронов, вы мне совсем не даете работать. Если умеете отыскивать «блох» у других, почему бы вам не попробовать писать самому?

— А это возможно? — зарделся от радости Костриков.

— Приходите завтра с утра, пока я не занят номером, получите задание.

Костриков поблагодарил и ушел с надеждой в душе. Ему было поручено написать заметку в «Судебную хронику» о довольно обыденном деле — краже скаковой лошади у одного заезжего петербургского щеголя.

Под заметку отводилось сорок строк. Костриков написал шестьдесят, зная, что Лукашевич любит вычеркивать. Он явился к заведующему после обеда, когда тот обычно бывал в хорошем расположении духа.

— Ну-с, ну-с, показывайте, что вы там накропали.

— Написал на двадцать строк больше, чтобы было из чего вычеркнуть.

— Предусмотрительно! — улыбнулся тонкими губами Лукашевич. — А ну-ка, посмотрим...

Он взял статейку, быстро прочел и удивленно взглянул на Кострикова.

— И вам никто не помогал?

— Нет. Я только из суда...

Лукашевич прочел еще раз.

— А знаете, недурственно! Даже весьма заинтересовывает. Вы даже характеры наметили... Снесите прямо в типографию, — и расписался вверху.

— Позвольте, а как же с сокращениями?

— Никаких сокращений! Ступайте!

Заметка была опубликована без подписи. Никто, кроме Лукашевича, не знал, что автор ее — корректор Миронов. Но событие, описанное в ней, было подано так увлекательно, что заставило говорить о себе и в редакции, и в типографии.

Издатель «Терека» Назаров, смуглый седеющий человек, любил просматривать свежий номер за стаканом чая. Прочтя заметку о краже лошади, он спросил вошедшего с телеграммами Лукашевича:

— А скажите, пожалуйста, милейший, кто сегодня готовил «Судебную хронику»?

— Корректор Миронов.

— Как? Не может быть!

— Он! Я давал поручение. Оказался способным. Не мешало бы поощрить.

— Н-да-с. Отлично написано. Такого рода описания могут поднять подписку. Пришлите-ка его ко мне...

Костриков в белой рубашке, заправленной в брюки, затянутый широким брезентовым поясом с тремя пряжками на ремешках и кожаным карманчиком для часов, предстал перед Назаровым веселым, улыбающимся. Темно-русые густые волосы, зачесанные назад, завершали портрет молодого привлекательного парня.

— Ну-с, молодой человек, — добродушно заговорил издатель, жестом приглашая его присесть, — что же вы скрываете свои таланты?

— Нет, я не скрываю... я просто не решался.

— Отличная заметка. Свежо, интригующе и прочее. Одним словом, с сегодняшнего дня я зачисляю вас на должность репортера.

— Благодарю вас покорно.

— Полем вашей деятельности пока будет судебная хроника. А потом посмотрим...

3

Предположение Серебренниковых, с которыми из осторожности Костриков виделся редко, начинало сбываться: прошло больше года, а его не трогали. «В других местах, возможно, ищут, а здесь действительно место безопасное. А может, за давностью вообще прекратили это дело. Пожалуй, мне пора перестать осторожничать и начать налаживать партийную работу. Одновременно надо серьезно заняться журналистикой и постараться сделаться настоящим публицистом. Это очень важно для профессионального революционера...»

Как-то с репортером Ильиным, тоже молодым человеком, любителем загородных прогулок, Костриков ходил на Столовую гору, что была верстах в шести от города. Обратно возвращались вечером изрядно уставшие, но в отличном настроении.

— Красивые места на Столовой, — заметил Костриков, — а ходят туда, видимо, немногие.

— Раньше бывали массовки, а когда пересажали революционеров, все прекратилось. Раньше совсем иначе жилось... Какие смелые статьи печатались у нас. И газета называлась не «Терек», а «Казбек».

Сам Назаров был большим либералом. Шумел... А сейчас притих. Боится.

— Очень замкнуто ведет себя и Лукашевич.

— Еще бы! Он ведь отбыл длительную ссылку и чуть ли не каторгу. Поневоле будешь замкнут... Вроде у него и родичи были революционерами. Ты, Сергей, загляни в энциклопедию, в дополнительные тома. Я видел что-то про Лукашевичей.

— Эй, берегись! — раздался крик, и мимо проскакало несколько всадников, и среди них две женщины, одетые под жокеев.

— Золотая молодежь веселится, — заметил Ильин, и разговор перешел на другую тему...

Однако Костриков запомнил совет нового товарища и в первый же свободный вечер пошел в библиотеку, попросил два дополнительных тома энциклопедии.

Действительно, о Лукашевичах писали:

«Лукашевич Александр Осипович, политический деятель, род. 1855». Может, отец нашего Лукашевича? Он ведь тоже Александрович. «Трижды судился, отбывал каторгу... Эмигрировал. Написал воспоминания в «Былом»». Интересно. Надо бы почитать... И еще один Лукашевич... Иосиф Дементьевич. Тоже политический... Да, с Лукашевичем хорошо бы подружиться...

— Сергей Миронович, к хозяину! — послышался звонкий голос дежурного по редакции.

Костриков не любил, когда издателя называли хозяином, но все же поднялся и вошел в кабинет.

— Садитесь, Сергей Миронович, — пригласил Назаров и взглянул на него весьма интригующе. — Вам еще не надоела судебная хроника?

— Нет, ничего...

— Есть новое поручение: надо срочно написать о безобразиях в приюте. Возьметесь?

— С радостью. Это дело знакомое. Я сам воспитывался в приюте.

— Вот как? Тогда берите мою лошадь и немедля в приют. Что и как писать — увидите сами. Статья должна быть готова завтра.

— Будет сделано! — Костриков быстро встал и, поклонившись, вышел из кабинета.

Из приюта он вернулся вечером, когда уже сотрудники расходились по домам, молча прошел в свою комнату, закрылся и сел за статью...

Утром, когда статья была переписана начисто, заглянул к Ильину.

Тот сидел потягиваясь.

— Чертовски болит голова после вчерашнего... Не одолжишь ли полтинник, Сергей?

— Одолжу, если ты выслушаешь мою статью о приюте. Боюсь, не пересолил ли?

— Не до статей мне... ну да ладно, читай!

— «Владикавказ... имеет и сердобольных людей, которые крохи, падающие с их обильного стола, отдают своим ближним, лишенным самого необходимого — хлеба.

...Благотворителем человек становится, в большинстве случаев, далеко не потому, что этого настоятельно требует его совесть, — к этому обязывает обыкновенно положение в обществе, желание обратить на себя внимание общества.

...Приют этот содержится на средства общества попечения о сиротах и бедных детях города Владикавказа.

В настоящее время в нем уже 14 детей, болеющих скарлатиной, и 6 — трахомой.

Когда вы узнаете, что в приюте воспитывается всего 40 человек детей и что, следовательно, ровно половина из них страдает заразными болезнями, — вы поймете, какой «признательности» заслуживают наши благотворители.

...До последнего времени воспитанники едва ли имели понятие о сколько-нибудь сносной постели... Корыта, в которых купают детей, служат и для мойки белья...

...Можно, конечно, играть в благотворительность, но для этого нужно избрать какой-нибудь другой объект, а не детей-сирот.

Они нисколько не повинны в существовании у вас такой потребности».

Ильин, опустив лобастую голову, терпеливо дослушал до конца. Потом долго тер ладонями опухшее лицо и наконец сказал:

— Целковый!

— Что, целковый? — не понимая, спросил Костриков.

— Гони целковый! Не полтинник, а целковый! Эта статья принесет тебе известность!..

4

Сергей постепенно уверил сам себя, что его розыски прекращены и на деле о подпольной типографии в Томске за давностью поставлен крест. Он перестал остерегаться, бывал в обществе, в театре, даже вступил во Владикавказский горный клуб и совершил восхождение на вершины Казбека и Эльбруса. Он стал более внимательно присматриваться к молодой, кареглазой конторщице с пышной прической.

Кострикова уже хорошо знали в городе как журналиста Миронова, и молодой конторщице Марии

Маркус было лестно пройтись с ним в городской сад или побывать в театре.

Стройный, всегда жизнерадостный, веселый, находчивый, Сергей очень нравился Марии. Даже рябинки на его лице правились ей, так как придавали ему грубоватую, мужественную простоту.

Сергею тоже нравилась Мария — статная, чернобровая, с красивыми живыми глазами и мягким, певучим голосом.

Они полюбили друг друга и стали почти неразлучны. Все в редакции и типографии поговаривали, что скоро должна быть свадьба, и даже шутливо намекали Сергею и Марии.

Сергей чувствовал, что Мария ждала от него решительного объяснения, и как-то, пригласив ее в городской сад, увел в глухой уголок, где была скамейка. Они уселись, и Сергей взял руку Марии:

— Маша! Я давно хотел...

Мария знала, догадывалась, что он будет говорить о своей любви и, видимо, сделает предложение, но на пути стояли преграды. И она решила сказать о них первая.

— Погоди, Сережа, погоди. Я знаю... я сама... Мы оба любим друг друга. Ты это хотел сказать?

— Да, да, Маша, милая...

— И я тоже, Сережа. Очень, очень тебя люблю... Но что же делать?

Сергей подумал, что ей известно о его прошлом и она боится.

— Маша, конечно... ты должна знать все. Но только об этом никто, ни один человек, даже самый близкий, не должен знать. Я был связан с революционерами и даже сидел в тюрьме.

— Сережа, да разве я...

— Нет, нет, не перебивай, — он крепко сжал ее руку. — Не перебивай! Ты должна знать. Я сидел в тюрьме, и меня снова могут посадить. Поэтому я не имею права делать тебе предложение... Я не могу связывать тебя и подвергать страданиям.

— Нет, нет, Сережа. Я не боюсь. У меня сестра революционерка. И брат Яша тоже с ними. Я не боюсь... Но я боюсь другого. Мать и отец старые люди. Они натерпелись страху с Софьей и Яшей. А тут еще один революционер. Их невозможно будет переубедить. И вообще они едва ли согласятся на наш союз... Я говорю о венчании...

— Маша, о чем ты? — рассмеялся Сергей и притянул ее к себе. — К черту попов с их церковью! Я не верю ни в какого бога! Давай обойдемся без них.

— Сережа! Я так боялась...

— Чего?

— Боялась, что ты откажешься...

— Чепуха! Горький сказал, что человек выше сытости! А мы скажем, что человек должен быть выше предрассудков. И будем выше их!

— Да, да, Сережа, будем выше их, — сказала Мария и, припав к его груди, заплакала от нахлынувшего счастья...

Статья о безобразиях в приюте наделала много шума. Назарова вызывали для объяснений к полицмейстеру. О Миронове после этого в редакции и типографии заговорили еще более уважительно.

Как-то в столовой к нему подошел верстальщик Иван Турыгин:

— Можно с вами за компанию, Сергей Миронович?

— Пожалуйста. Буду рад.

Пригладив ладонью набок темно-русые волосы, Турыгин присел рядом. Разговорились.

Турыгин, похвалив статью, стал рассказывать о других безобразиях в городе, и Сергей почувствовал, что этот человек свой.

— Надо бороться... с безобразиями, — сказал он и пристально, с теплотой посмотрел в серые глаза.

Турыгин понял намек, а еще больше понял взгляд Миронова.

— Пробовали в пятом, да многих не досчитались...

Костриков улыбнулся с грустью и доверительно, полушепотом:

— У нас в Томске тоже было, однако не всех замели.

— И здесь кое-кто уцелел... — шепнул Турыгин.

Костриков молча пожал ему руку под столом и поднялся...

С этого дня они стали не просто знакомыми по службе, а товарищами по борьбе. Турыгин помог Кострикову установить связи с уцелевшими партийцами во Владикавказе, а через них — с большевиками в Минеральных Водах, в Пятигорске, в Грозном. В доме Турыгина стали тайно собираться члены возрождаемой большевистской организации.

Ведя нелегальную партийную работу, организуя пропаганду в депо и железнодорожных мастерских, Костриков мужал и как журналист, стараясь при каждом удобном случае использовать газетную трибуну для революционной пропаганды. Когда приблизилось столетие со дня рождения Белинского, он пришел к издателю с предложением написать статью.

— Статью о Белинском? Вы? Интересно... Попробуйте. Такая статья нужна.

Костриков перечитал все, что было написано о великом критике. Вернее, все, что удалось достать. «Белинский — великий критик и просветитель. Это бесспорно. Но я напишу по-своему. Я взгляну на Белинского глазами революционера»...

Когда статья была готова, Костриков позвал к себе репортера Яковлева, которого считал самым умным из молодых журналистов.

Яковлев, прочтя статью, долго молчал, пуская папиросный дым к потолку.

— Ну, что скажешь? — не удержался Костриков.

— Боюсь, что Назаров побоится напечатать. Да, да. Посмотри, что ты пишешь: «Непроглядно мрачным пятном на страницах нашей истории лежит трагическая эпоха тридцатых — сороковых годов прошлого столетия...» Или вот о Белинском: «Белинский приобрел огромное воспитательное значение и стал предтечей современного научного миросозерцания... от чистой метафизики он перешел к чисто научному мировоззрению, от идеализма к материализму... вернее было бы назвать его Моисеем русской общественной мысли, который вывел ее из темных лабиринтов голой абстракции на торную дорогу реализма... Он поднял тот яркий светильник научного миросозерцания, который освещает путь нашему поколению...»

— Думаешь, не напечатает? — вздохнул Костриков.

— Я за эту статью готов бороться вместе с тобой, — ответил Яковлев и дружески протянул руку.

5

Последний летний месяц 1911 года был на редкость теплым, ласковым. Сергей Костриков с утра работал над очередной статьей и закончил ее быстро.

После обеда прошелся по городу, посидел в городском саду у неукротимого Терека и до сумерек занимался в библиотеке.

Вечер был отдан Марии. Она собирала близких друзей и родичей, готовила хорошее угощение. «Для нас с тобой, Сережа, — шепнула ему вчера, — это будет вроде свадьбы...»

Стол был действительно заставлен яствами и ломился от фруктов. Вечер удался на славу. Было шумно и весело. Говорили о свободе и молодости. Читали стихи. Потом дружно пели, танцевали.

Сергей вернулся домой возбужденный и радостный. А так как было уже далеко за полночь, сразу лег спать. Ему снились снежные горы и отважные друзья, с которыми он поднимался на Казбек.

Снег слепил, а у него разбились очки, и он шел по гребню тороса, все время прикрывая глаза. Дул резкий ветер, идти было трудно и до вершины было еще далеко. Но он, наклоняясь и пряча от ветра лицо, шагал бодро, веря, что вершина будет взята.

Вдруг послышался стук, будто бы сразу несколько человек врубались ледорубами в скалу. Сергей открыл глаза и понял: стучали в двери.

— Сейчас, сейчас! — раздался голос хозяйки, потом скрип открываемой двери, тяжелые шаги, голоса.

Сергей быстро оделся, открыл дверь в переднюю, где стояла с лампой дрожащая хозяйка и несколько жандармов.

— Вы Миронов? — строго спросил ротмистр.

— Да, я. Что угодно?

— Обыскать! — взвизгнул ротмистр.

Жандармы быстро ощупали Сергея.

— Оружия нет, ваше благородие.

— Обыскать комнату!

— Позвольте? По какому праву? Где у вас ордер? — Молчать! Лучше соберите теплые вещички. Вы арестованы.

Глава пятнадцатая

1

Кострикова в черной карете привезли в тюрьму, заперли в одиночке. Над дверью в крохотном окошечке горела лампа, бросая клетчатые тени на пол и голые стены. Из окна с массивной решеткой сочился голубовато-розовый свет. Где-то далеко за горами вставало солнце.

Кострикова слегка знобило и от волнения, и от ночной прохлады. Он стал ходить по камере, чтобы согреться и собраться с мыслями.

Прежде всего вставал вопрос: за что?.. А так как арестовали жандармы, было ясно — по политическим мотивам...

«Странно. Даже очень странно. Если бы меня разыскивали по делу подпольной типографии — нашли бы давно: были тюремные снимки, отпечатки пальцев и прочее.

Очевидно, тут что-то другое... Может, я был под негласным надзором? Может, за мной следили?.. Возможно. Но здесь, во Владикавказе, я был крайне осторожен.

Но вдруг арестовали Серебренниковых? Мало ли какие бывают случаи... Впрочем, они собирались в Москву. Может быть, и уехали. Я давно не был у них...»

Он присел на койку, выпил из чайника воды и снова стал ходить размышляя.

«А вдруг меня сцапали за статьи в «Тереке»? Все-таки резко писал. Особенно в защиту приютских...»

Устав ходить, Сергей присел на койку и стал вспоминать свои статьи о приюте.

«Да, писал я резко. Статья «Наши благотворители» нашумела». Сергей пощипал подбородок, вспоминая. «Во второй статье я еще резче отбрил благотворителей. А ведь среди них есть весьма влиятельные люди. Кто-нибудь пожаловался в жандармерию и — готово! Им ничего не стоит запрятать «неугодного» в тюрьму...»

Совсем рассвело. Узенький луч солнца пробился в камеру, а Костриков все ходил и думал, пытаясь догадаться, за что его «замели», и подготовить себя к отпору.

Вдруг мысли перенеслись к Марусе. Сердце заколотилось сильней. «Только начала складываться жизнь — и вдруг... Бедная, бедная Маруся. Наверное, уже знает все. Наверное, и у нее был обыск... Меня, очевидно, загонят в Сибирь... Что будет с ней? Как отнесутся в редакции?..»

Заскрежетал засов.

— Завтракать! — крикнул надзиратель и поставил на столик миску с похлебкой.

2

Прошла неделя, а Кострикова не вызывали на допрос и не выпускали на прогулки. На обходе он заявил протест смотрителю.

— Не волнуйтесь, вызовут! — сухо сказал смотритель и, передав заявление сопровождавшему его старшему надзирателю, вышел из камеры.

Сегодня опять не пустили на прогулку. Костриков подошел к двери, застучал кулаками.

— Чего надоть? — через «волчок» спросил надзиратель.

— На прогулку хочу.

— Не приказано выпущать.

— Это незаконно! — крикнул Костриков и забил в дверь каблуком.

— Чего буйствуешь? — послышался грубый голос старшего надзирателя.

— На прогулку прошусь.

— Прогулки отменены. Не до вас! — послышалось в ответ, и щелкнула задвижка «волчка».

Но перед обедом надзиратель сам вошел к Кострикову:

— Получайте передачу.

В хозяйственной сумке оказались фрукты, сахар, колбаса и записка. «Наверное, Серебренниковы», — подумал он и развернул записку. В ней было несколько слов:

«Сережа, дорогой, не волнуйся. Думают, что это недоразумение. Жду. Надеюсь на скорую встречу. Маруся».

Сергей еще раз пробежал записку, и глаза его радостно заблестели.

«Маруся! Как хорошо! Она не испугалась и даже успокаивает меня. Значит, я не одинок. И она по-прежнему со мной».

Сергей выложил гостинцы на кровать, найдя в кармане бумагу и огрызок карандаша, написал несколько бодрых строк и постучал в дверь...

Остаток дня он провел в приподнятом настроении, попросил, чтобы ему принесли из библиотеки что-нибудь почитать, и после ужина сразу же лег спать.

Ночью раздались громкие металлические удары, повторенные эхом. Сергей прислушался. Удары раздавались гулко в пустынном колодце тюремного двоpa.

Он вскочил, накинул одеяло и подошел к окну, привстал на цыпочки и увидел: во дворе устанавливали эшафот...

Сергея словно окунули в ледяную воду. Все тело охватил озноб, он услышал, как дробно стучали зубы. Плотней закутался в одеяло, стараясь не думать о том, что происходило во дворе. Но стук молотков и покрикивания надзирателей не давали отвлечься.

«Я должен взять себя в руки и увидеть все, что там происходит. Я должен научиться побеждать страх».

Он вскочил, свернул тощий матрац, положил его на пол у окна и, встав на него, замер, наблюдая страшное зрелище. Прошел час, а может, и больше. Потрясенный, он сел к столу и записал все, что увидел:

«За стеной раздался специфический стук топора: делают эшафот... В тюрьме тихо, как на кладбище, но многие не спят — чуткое ухо заживо погребенных ясно различает удары, слышит шаги приближающейся смерти — и, затаив дыхание, ждут ужасной развязки».

Он посидел, вспоминая, преодолел озноб и опять стал писать:

«...Во дворе раздался резкий звон кандалов. Ведут... разговоры смолкли: толпившиеся перед окном надзиратели прижались к стене, чтобы дать дорогу совершающему свой последний путь осужденному. Лязг цепей усиливается... Палач бросил папироску, поправил свою черную маску (он не дерзает открыть свое нечеловеческое лицо) и принял позу ожидающего... И как бы навстречу к нему надзиратели поспешно ведут обреченного на казнь. Несчастный едва успевает за ними передвигать ноги. Маленький, невзрачный чиновник открывает портфель, вынимает лист бумаги. Среди мертвой тишины раздается команда: «Смирно!» Надзиратели становятся во фронт. «По указу его императорского величества временный военный суд...» — быстро читает невзрачный чиновник.

— Не желаешь ли исповедаться? — спрашивает осужденного руководящий казнью представитель полиции.

— Да, хочу, — равнодушным тоном отвечает жертва военной юстиции.

— Может быть, скажешь что-нибудь касающееся твоего дела? — спрашивает полицмейстер.

— Нет, ничего, — тем же равнодушным тоном отвечает осужденный. — Я хочу только попросить: у меня в N-ской тюрьме осталось шесть рублей денег, так нельзя ли их переслать домой, а то они пропадут.

— Хорошо, перешлем. Сбивайте кандалы!»

Костриков выпрямляется, смотрит куда-то вверх и спрашивает сам себя: «Что это? Совершенная духовная смерть прежде смерти физической?..»

Он поднимается в изнеможении и идет к окну. Двор опустел, а труп казненного все еще висит на веревке...

«Оставили, чтобы запугать арестованных. Нет, господа жандармы, Россию, ее народ, ее революционеров не запугаете виселицами. Нет, не запугаете!..»

3

Предположения и догадки Кострикова подтвердились. На допросе, куда его вызвали по предписанию прокурора, выяснилось, что он был опознан и арестован по «розыскному списку» полиции. Следователь объявил, что его отправят в Томск, как только будет получена бумага.

В октябре Кострикова отвезли на вокзал и переправили с этапом в ростовскую пересыльную тюрьму. Там ждали, пока сколотится партия в Харьков. Оттуда — в Москву. Из Москвы — в Самару и Челябинск... Только четвертого ноября привезли в Томск.

Измученный двадцатипятидневным этапом и содержанием в грязных, зловонных, вшивых пересыльных тюрьмах, Костриков вышел из вагона и на миг остановился: кругом было бело от снега. Легла, утвердилась сибирская зима.

Партию арестантов, большинство из которых были закованы в кандалы, должны были прогонять через весь город. Костриков нарочно встал с краю, чтобы его мог увидеть кто-нибудь из своих.

Проходя по знакомым улицам, он всматривался в прохожих, провожавших партию сочувственными взглядами, надеясь встретить знакомых, незаметно подать знак.

Вспомнилась январская демонстрация пятого года. Перестрелка с полицией, гибель Осипа Кононова. Вспомнились томские большевики: Григорий, Николай Большой, дружинники Лисов, Кадиков, Корнеев, с которыми отбивался от черносотенцев в здании управления железной дороги... Вспомнилась добрая, заботливая Ульяна Веденеевна. «Жива ли она? Уж больно убивалась тогда из-за Осипа. Надо бы подать весточку. Но как?..»

Стал думать о Григории и Николае Большом. «Удалось ли им уцелеть? Действует ли комитет? Может быть, оба сидят в тюрьме, в крепости, а то и на каторге...»

Но вот показалось длинное, мрачное здание тюрьмы за каменной стеной. Кострикову вспомнилась старая тюремная песня:

Далеко в стране иркутской,

Между двух высоких скал,

Обнесен большим забором

Александровский централ.

Изможденных, перемерзших арестантов, одетых в тряпье и черные тюремные шинели, построили перед воротами, пересчитали и пропустили в тюрьму.

Кострикова отвели в политический корпус — в крепость — и заперли в одиночку. Он разделся, прошелся от дверей до окна и, увидев на стене им же выцарапанные буквы «С. К.» и дату, грустно улыбнулся:

«Здравствуй, моя старушка хозяюшка! Как говорят, я уже имел честь отгостить у тебя...» Он подошел к окну, взглянул на снежные крыши, где вихрился под ветром снег, и вздохнул: «Что-то меня ожидает в Томске на этот раз? Вдруг упекут на каторгу...»

4

Походив по камере, Костриков почувствовал слабость, прилег. «Этот этап здорово измотал меня. Однако киснуть не приходится. Впереди — серьезная борьба, а может быть, и схватка с «правосудием». Я должен быть бодрым и полным сил. Еще неизвестно, как повернутся события».

Он поднялся, заставил себя сделать гимнастику и сел за письмо Марусе.

Письмо получилось ободряющее, задушевное и заканчивалось так:

«Ничего страшного мне не предстоит... Будущее за нами: впереди так много времени. Энергия, сила воли, твердость в достижении цели — и никакое препятствие не будет страшно...»

Отправив письмо, Костриков пытался установить связи с томскими революционерами, томящимися в тюрьме. Ему необходимо было знать, арестованы ли Михаил Попов и Герасим Шпилев, с которыми он сооружал подпольную типографию.

Но за ним строго следили. На прогулки выводили одного. Никакого общения с заключенными не допускали. Даже в баню гоняли ночью, когда в ней никого не было. Перестукивание тоже не принесло успеха: рядом была пустая камера...

На допросы не вызывали.

Опять приходилось самому, путем логических размышлений, разбираться в предстоящем деле, предугадывать наиболее вероятный исход.

«Если бы Попов и Шпилев были схвачены, меня бы сразу же вызвали на допрос и постарались побыстрей закончить дело. Значит, оба на свободе и меня держат потому, что их не могут найти...

А если найдут, разве те признаются, что строили типографию? Ведь первый раз они решительно отвели обвинения и были оправданы.

Правда, тогда не нашли типографию. Но ведь у следствия и сейчас нет доказательств, что ее строили мы. Они для того и хотят сыскать всех участников, чтобы запутать нас на очной ставке и тем вырвать признание.

Нет, господа, это у вас не выйдет!..»

Придя к такому заключению, Костриков совершенно успокоился и, попросив в библиотеке книги и самоучитель немецкого языка, засел, как и прежде, за самообразование...

Наконец пришло долгожданное письмо от Марии. Она писала, что ждет и надеется на его скорое возвращение. Письмо ободрило Сергея, он откликнулся немедленно. Рассказывая о себе, он делился с любимой своими мыслями:

«Давно не слышал музыки, и, чем она дальше от меня, тем большую приверженность чувствую к ней. Впрочем, это всегда так бывает.

При настоящих условиях, вероятно, я способен был бы заняться музыкой...

...Весь день читаю, читаю все, что попадется под руки: старые романы, журналы без начала и конца, неизвестно кому принадлежащие. Есть и русские классики и даже кое-что из иностранных.

...Случайно взял Лермонтова, и почему-то совершенно иной стала в моих глазах его поэзия... Удивительно своеобразно: много помогло в его усвоении, очевидно, мое знакомство, хотя и слабое, с Кавказом. Какова должна быть сила воображения, наблюдательность и проникновенность у человека, так высоко, художественно и образно описывающего Кавказ...»

Переписка с подругой помогла Сергею скоротать в одиночке тоскливую и длинную зиму. Первое дуновение весны, всегда вдохновлявшее Сергея на воле, и здесь, в тюрьме, подействовало на него благотворно. И тон писем к Марии стал другим:

«Вот скоро начинается здесь весна, божественная сибирская весна, о которой южане не имеют ровно никакого представления (бедные, они ничем не могут вознаградить себя, так как прелести весны (настоящей) ни с чем не соизмеримы). Когда настанет это время, тогда... я буду писать стихами...»

Но стихами писать не пришлось... Шестнадцатого марта, когда еще улицы были в глубоком снегу, его вызвали в суд, проходивший при закрытых дверях. На скамье подсудимых он не увидел ни Попова, ни Шпилева. Это обрадовало: «Значит, никаких свидетелей... Отлично! Откажусь от адвоката и буду защищаться сам...»

Судебное разбирательство длилось недолго. Костриков не выказал ни малейшего волнения. Он отводил обвинения легко, словно они действительно были выдуманными...

Суд удалился на совещание, и через несколько минут огласили решение: «...за отсутствием состава преступления считать мещанина города Уржума Вятской губернии Сергея Миронова-Кострикова по суду оправданным».

Глава шестнадцатая

1

Выйдя из тюрьмы, Костриков огляделся, остановил извозчика, поставил в сани корзинку с книгами и бельем и, петляя по улицам, погнал к вокзалу.

Послав телеграмму Марии и купив билет на ночной поезд, он вернулся в город, сходил на могилу Осипа Кононова и до темноты бродил по улицам, надеясь встретить кого-нибудь из старых партийцев. Идти по старым адресам не решался...

Когда совсем стемнело, озираясь, подошел к дому Кононовых, постучался в окно. На стук вышел Егор, узнал старого квартиранта и друга Осипа. Обрадованно пожал руку, позвал в дом.

— Батюшки, Сережа! — всплеснула руками Ульяна Веденеевна. — Да откуда ты взялся-то, родимый? — Она подошла, обняла и поцеловала, как сына. Костриков, не отвечая, вопросительно взглянул на сидевшего за столом бородатого парня.

— Это Иван, из типографии, товарищ Егора. Его не бойся, рассказывай, как на духу, — сказала хозяйка.

— Рад познакомиться! — Костриков пожал крепкую руку Ивана. — Скрывать не буду, только сегодня из тюрьмы.

— Из нашей? — спросил Егор, пощипывая усы.

— Да. Судили по делу тайной типографии и оправдали полностью.

— Слава богу! — перекрестилась хозяйка. — Ну, раздевайся, Сереженька, да садись за стол — у меня пельмени стынут...

Костриков разделся, помыл руки и, усевшись за стол на свое прежнее место, стал рассказывать о суде. Потом разговор перешел на Владикавказ.

Живописуя город, где он обрел оседлость и службу, Костриков звал Егора и Веденеевну в гости — отдохнуть, погреться на южном солнышке. Говорил он складно и весело, а сам нет-нет да и поглядывал на бородатого Ивана. Ему казалось, что где-то он видел этого парня.

Иван же сразу узнал Кострикова и, слушая его рассказ о Владикавказе, думал о своем — выжидал минуту, чтобы вступить в разговор. Наконец, получив от Веденеевны порцию горячих пельменей, Костриков умолк — стал есть.

— А что, вас одного судили или вместе с Поповым и Шпилевым?

По вопросу Костриков догадался, что Иван свой, и, перестав жевать, ответил:

— Одного. Их не могли найти... А вы что, знали их?

— Знавал... Попов-то мне сродственником доводится. Пишет иногда. Он живет в Челябе. Могу адресок дать.

— Спасибо! Я бы заехал... А вы никого не знаете из друзей Осипа?

Иван понял вопрос. Отодвинул тарелку.

— Из тех, кто с нами бывал в марксистском кружке и на январской демонстрации, мало осталось. Одних посажали, другие сами уехали...

Костриков вспомнил, что видел этого парня в кружке, обрадовался, подвинулся ближе.

— Из комитета никого не осталось?

— Старых, кого вы знали, ни одного, — со вздохом сказал Иван. — Григорий в остроге, другие уехали... А Михаила адрес я помню. Вокзальная, семнадцать.

Костриков достал карандаш, записал.

— Спасибо. Обязательно навещу, — и, взглянув на часы, поднялся.

— Извините, Ульяна Веденеевна, и ты, Егор, пора бежать. Еду с ночным.

— Ах ты, батюшки, да неужели никак нельзя отложить? — заволновалась хозяйка.

— Всей бы душой рад остаться, да уж билет куплен. Вы ко мне, ко мне приезжайте.

— Погоди, Сережа, я тебе пирожков да шанежек па дорожку соберу. Нонче пекла, свеженькие.

Костриков взял сверток с гостинцами, попрощался с друзьями и быстро зашагал к вокзалу...

Поезд пришел в Челябинск днем. В это время Попов еще был на работе. Костриков направился в город.

Проходя по Вокзальной, он отыскал обшитый тесом домик, заглянул во двор: там кричали, катаясь с ледяной горки, ребятишки. «Наверное, его дети. Надо купить гостинцев», — и пошел к центру.

Побродив по заснеженному серому, неприветливому городку, он дошел до пересыльной тюрьмы, где просидел этой осенью целую неделю, и, намерзшись на пронзительном ветре, пришел к Попову.

— Миша, здорово! — крикнул он с порога, увидев друга, подшивавшего валенки.

— Серега! Вот так удивил! — Попов, невысокий русоволосый крепыш, вскочил, обнял Сергея и крикнул в комнату: — Нина! Иди скорей, посмотри, кто приехал!

Вышла миловидная женщина с расчесанными на пробор темными волосами. Узнала Кострикова, с улыбкой протянула руку:

— С приездом, Сергей. Какими судьбами?

— Только выпустили из томской тюрьмы. Судили по делу тайной типографии. Оправдали...

— Молодцом, что вырвался. Поздравляю! — Михаил повернулся к жене: — Ты, Нинуся, похлопочи с обедом, а мы пойдем поговорим...

— Вот это ребятишкам! — подал Костриков сверточек Нине Ильиничне и пошел за хозяином в комнату.

Плотно притворив дверь, они уселись у стола.

— Ну, Серега, ты, брат, стал франтом, — с усмешкой сказал Попов. — Если бы встретил где-нибудь случайно, нипочем бы не узнал. Где ты теперь? Как?

— Стал журналистом. Служу во владикавказской газете «Терек».

— Вона! Лихо. А я по-прежнему слесарничаю... Теперь в железнодорожном депо.

— Это хорошо. Значит, по-прежнему с рабочим классом. С партией не порвал?

— Зачем же? Это наше кровное дело. А ты?

— На Кавказе сейчас разгромлены все организации. Отыскиваю одиночек, пытаюсь сгруппировать...

— Выходит, ты ничего не знаешь?

— А что?

— Да была же Пражская конференция РСДРП. Из партии вышибли оппортунистов и всяких примиренцев. Опять активизируется борьба. Предполагается издание легальной газеты.

— Слышал я, но подробностей не знаю.

— Делегаты от Урала хотя и не смогли добраться до Праги, но через надежных товарищей мы узнали все. Сейчас у нас дело закипает. И ты там, на Кавказе, шуруй! Возрождай организацию.

— Обязательно, Михаил! Обязательно!..

2

Получив как-то ночью телеграмму из Томска: «Оправдан. Еду домой. Целую», Мария заплакала от радости и больше уже не могла уснуть.

Утром она пришла в редакцию и показала телеграмму друзьям. Весть о возвращении Сергея встретили восторженно. Кто-то даже закричал «ура». Захлопали в ладоши. Даже тихий, замкнутый Лукашевич появился в дверях с очками на лбу.

— Позвольте узнать, господа, по какому поводу столь бурное ликование?

— Миронов возвращается. Оправдан по всем статьям.

— Это отрадно слышать, господа. Полностью разделяю ваши восторги. А когда он приезжает?

— Да, действительно, когда? — переспросили несколько голосов.

— Пишет, что телеграфирует из Москвы, — сказала Маруся.

— Значит, скоро. Надо устроить встречу, господа. Оттуда не часто вырываются.

Лукашевич закашлялся и удалился...

Телеграмму из Москвы ждали довольно долго. Она пришла лишь в первых числах апреля. Мария решила встретить Сергея одна, а уж потом объявить о его приезде. Хотелось хоть немного побыть с ним наедине.

Поезд приходил днем. Отпросившись в редакции, она подъехала к вокзалу в извозчичьей коляске с пышным букетом цветов. Приказав извозчику ждать, сразу прошла на платформу.

Южная весна была в разгаре. Город утопал в цветущих садах, и даже на вокзале воздух был напоен легким ароматом цветения. Сергей еще из тамбура увидел девушку с черными пышными волосами, с букетом, в светлом платье и, не дожидаясь, пока поезд окончательно остановится, прыгнул на платформу.

Маруся сразу узнала Сергея, хотя он сбрил бороду, и, бросившись ему на грудь, замерла, не в силах вымолвить ни слова...

Разговорились только дорогой. Сергей, рассказывая о себе, то и дело спрашивал о ней, о товарищах по службе.

— Ты знаешь, Маруся, я истосковался по газете. Хочу скорей увидеть и обнять друзей. Дела намечаются грандиозные. Давай завезем корзинку к тебе и сразу — в редакцию.

— Хорошо, Сережа. Все ждут тебя давно...

Извозчик осадил лошадь у главного подъезда. Сергей расплатился, и они с Марусей почти бегом бросились в приемную. В этот миг издатель «Терека» Сергей Иосифович Казаров, еще более располневший и грузный, вышел из кабинета, собираясь обедать.

Увидев Кострикова, он остановился и, улыбаясь, раскинул руки:

— Ну, иди, иди, блудный сын, я тебя облобызаю.

Он обнял и поцеловал Сергея.

— С благополучным возвращением, Сергей Миронович! Рад, очень рад, что все мытарства окончились счастливо!

Услышав голоса, из других комнат высыпали сослуживцы, окружили Кострикова, стали пожимать руки, обнимать...

После занятий, тут же, в большой комнате, была устроена торжественная встреча. Из соседнего трактира принесли вино и закуски. Начались горячие речи...

Когда все уже были навеселе и многие начали расходиться по домам, из кабинета редактора вышел ночной дежурный с какими-то бумажками и незаметно отвел Кострикова к окну:

— Сергей Миронович, вам, только вам хочу сообщить тревожную новость.

— Что такое? — насторожился Костриков. — Какую новость?

— Получена телеграмма из Петербурга. Четвертого апреля на Ленских золотых приисках расстреляна рабочая демонстрация. Убито и ранено больше пятисот человек.

— У вас телеграмма? — помрачнев, спросил Костриков.

— Да. Пойдемте в кабинет, там прочтете...

За столом все еще шли оживленные разговоры, слышались веселые возгласы. Кто-то захмелевшим голосом затянул «Дубинушку», но на него зашикали:

— Сам, сам приехал!..

— Значит, получено какое-то важное известие, — сказал сильно подвыпивший репортер Ильин. — Поеду домой, а то еще куда-нибудь пошлют.

Он вылез из-за стола и, покачиваясь, ушел. Стали расходиться и другие. Кто-то позвал половых из трактира, и они принялись убирать со стола.

Маруся вышла в приемную и, усевшись в свое кресло, стала дожидаться Сергея...

За окном уже было темно, когда Костриков вышел из кабинета издателя. Пиджак на нем был расстегнут, волосы всклокочены, глаза горели гневом. Он подошел к Марусе, взял ее за руку:

— Пойдем, Маруся. Извини, пожалуйста, что я так задержался.

— А что случилось, Сережа?

— Пойдем! Дорогой расскажу.

Ночь была звездная, и светила луна. С гор тянуло прохладой. Воздух был свеж и сладок. Город уже спал, только из городского сада долетал приглушенный гул Терека.

Сергей взял Марию под руку, пошли неторопливо. Ей хотелось присесть где-нибудь на скамеечку, под цветущими абрикосовыми деревьями и отрешиться от всех забот. Ведь так давно не видела друга. Но Сергей шагал озабоченный, встревоженный.

— Что же случилось, Сережа? — повторила свой вопрос Мария.

— Ужасная история, Маруся. Повторилась трагедия пятого года. Но теперь уже не в Петербурге, а в Сибири, на Ленских золотых приисках. Какой-то ротмистришка, кажется Трещенков, приказал солдатам стрелять в мирную рабочую демонстрацию. Убито двести семьдесят человек и двести пятьдесят ранено.

— Боже мой! Да что же это творится?! — прошептала Мария. — Неужели опять начнутся повальные обыски и аресты?

— Не знаю, что начнется, но об этом преступлении властей молчать нельзя. Назаров согласился выступить с протестующей статьей. Ее взялся написать я.

— Ой, Сережа, я боюсь. Ведь только вернулся из тюрьмы.

— Нельзя молчать. Это же варварство. Это же невиданная жестокость! Произвол! И этим надо воспользоваться, чтобы взбудоражить народ, разжечь ненависть к царизму, как в пятом году. Сейчас опять начнутся стачки протеста по всей стране, а может быть, и вспыхнет новая революция.

— Сережа, я очень прошу тебя, поберегись.

— Неужели, Маруся, ты хочешь, чтобы мы с тобой жили, как ужи? Помнишь у Горького: «Мне здесь прекрасно: тепло и сыро». Нет, милая, мы должны чувствовать себя соколами и не бояться борьбы. Завтра же я сажусь за статью и напишу ее так, как подобает революционеру. Весь гнев, всю свою ненависть к палачам я вложу в эту статью...

3

Статья писалась трудно: было мало обличительных материалов. Официальные газеты пытались притушить событие, писали искаженно, умалчивали о подробностях...

Как-то Кострикову пришлось быть дежурным по номеру вместо заболевшего товарища. Ночью в типографии он разговорился с верстальщиком Иваном Турыгиным. Укладывая свинцовые циферы на металлическом листе, Турыгин как бы между прочим спросил:

— Слышали, Сергей Миронович, о Ленском расстреле?

— Слышал. Возмущен! Собираюсь писать статью, но не знаю подробностей. Газеты врут и замалчивают.

— А разве вы не видели «Звезду»? В ней все расписано.

— Вам удалось достать «Звезду»? Говорят, ее конфискуют сразу же, как только она попадает на почту.

— А я купил на вокзале. Продавали свободно.

— И она у вас здесь, в типографии?

— Здесь, — Турыгин прошел к своему столику и вернулся с газетой.

— Вот, взгляните.

Костриков развернул газету, посмотрел.

— Большущее спасибо, Иван. Только уж разреши мне ее взять с собой. Эта газета поможет мне написать то, что нужно. Я ведь сам жил в тех таежных местах и на собственной шкуре испытал произвол сибирских властителей.

— Вас же в Томске, кажется, судили? — осторожно спросил Турыгин.

— Судили, и не раз... Но работал я... — Костриков особенно подчеркнул слово «работал», — и на станции Тайга, и в Новониколаевске, и в Иркутске. Одним словом, недалеко от тех мест, где свершилось это зверство.

— Понял... Берите газету домой. Только потом, как напишете статью, верните ее мне, пожалуйста. Еще не все товарищи прочитали.

Большевистская «Звезда» дала подробное описание Ленских событий. Сообщения из Сибири невозможно было читать без гнева. Костриков тут же сел за статью и написал ее за одну ночь.

Утром, прежде чем идти в редакцию, прочел Марии. Та, выслушав, долго молчала.

— Ну, что, как? — нетерпеливо спросил Сергей. — Неужели плохо?

— Хорошо, но тебя посадят, Сережа.

— Пусть сажают, лишь бы напечатали...

Днем статья была прочитана в большой комнате сотрудниками редакции, и, с общего одобрения, Костриков понес ее к Назарову. Тот вызвал Лукашевича.

В большой комнате нетерпеливо ждали возвращения Сергея. Волновались. Никто не мог работать. И вот он вошел, потрясая статьей.

— Что, зарезали?

— Приняли! — гордо воскликнул Сергей. — Только предложено вместо Миронова подписаться другой фамилией.

— Какой же?

— Сейчас придумаем! — Костриков взял со стола календарь, открыл на середине: — Маруся! Закрой глаза и укажи какое-нибудь слово.

Маруся подошла, зажмурилась. Палец ее уткнулся в короткое слово.

— Кир! — сказала она.

Костриков стал читать:

— «Сын древнего персидского царя. Видный полководец».

— Неплохо! — усмехнулся Ильин. — Значит, быть тебе, Сергей, Киром.

Костриков взял ручку, обмакнул перо в чернила и, зачеркнув старое заглавие, крупно написал: «Поперек дороги». Потом открыл последнюю страницу и подписался: «С. Киров».

Правитель Терской области генерал-лейтенант Флейшер, сухопарый старик с седыми подусниками, двадцать шестого апреля после завтрака вызвал к себе ближайших помощников.

— Вы читали, господа, сегодняшний «Терек»?

— Да-с. «Поперек дороги»?

— Вот именно! Поперек дороги! Каково? И как пишет, ракалия! А!

— Дерзкая статья, ваше превосходительство. Может, принять меры? — спросил жандармский полковник.

— Меры? — с ехидной улыбкой потеребил генерал седую бородку: — А вы читаете, полковник, другие газеты? По всей стране начались забастовки. С «мерами» сейчас следует повременить. Да-с. Такая ситуация, господа. А как, бишь, фамилия этого стрекулиста?

— Киров, ваше превосходительство.

— Киров! Новый какой-то появился. И видать, не простачок. Надо взять это имя на заметку. Да-с! На за-мет-ку!..

Глава семнадцатая

1

Время летело быстро. Читатели «Терека» стали забывать дерзкого журналиста Миронова, но у всех на устах было повое имя — Киров!

Газеты со смелыми разоблачительными статьями Кирова передавались из рук в руки, обсуждались в рабочей среде, попадали в отдаленные горские селения.

Издателя Назарова то и дело штрафовали за «крамольные» статьи, но тираж газеты поднимался, и убытки покрывались с лихвой.

Но как-то Назаров приехал из города взволнованный п мрачный. Пройдя в кабинет, велел позвать Кирова.

Сергей сразу догадался, что Назарова вызывал полицмейстер распекать за статью «Простота нравов», которую он написал два дня назад.

— Здравствуйте, Сергей Иосифович! Вызывали?

— Садитесь, — строго сказал Назаров и, расстегнув сюртук, глубоко вздохнул. — Вы меня загоните в могилу. — Он отер платком вспотевшее смуглое лицо с большими черными глазами, снова вздохнул. — Полицмейстер рычал, как барс, топал ногами, грозил, что закроет газету и загонит меня за Можай.

— Неужели из-за «Простоты нравов»? — стараясь быть спокойным, спросил Киров.

— Зачем вам нужно было задевать депутатов Государственной думы? Писали бы в общих чертах... А теперь все начальство взбесилось. Еле откупился. Когда уходил, полицмейстер крикнул вдогонку: «Скажите этому щелкоперу, что я и до него доберусь»... Может, вам лучше уехать, Сергей Миронович?

— Полицмейстер не решится закрыть газету, — убежденно сказал Киров, — я оперировал фактами.

— Знаю. А все же мы играем с огнем. Терская область хуже удельного княжества. Дай бог, чтоб все обошлось...

Через несколько дней в редакцию явился городовой и, спросив Кирова, вручил ему под расписку повестку, обязывающую явиться к судебному исполнителю в качестве ответчика.

Можно было еще уехать и скрыться. Эту мысль высказывали друзья. Но Киров твердо ответил:

«Я не побегу с поля боя» — и девятнадцатого февраля 1913 года явился в кабинет следователя...

Вернулся он в редакцию после обеда.

— Ну, что, как? — обступили его друзья.

— Следователь завел дело и взял у меня подписку о невыезде.

— Что же делать теперь?

— Ждать суда. Я дам им настоящий бой! — улыбнулся Киров. — Выступлю с еще более разоблачительными материалами, чем в «Простоте нравов»...

Следствие было закончено быстро, и в редакции все с волнением ждали судебного разбирательства. Но неожиданно Кирова снова вызвали к следователю и объявили, что в связи с предстоящей амнистией по поводу трехсотлетия дома Романовых его дело прекращено...

Побывав под следствием, Киров по-прежнему продолжал вести подпольную работу, сколачивая в разных городах и на предприятиях партийные группы. Он приобрел новых друзей и соратников: кузнеца Федора Серобабова во Владикавказе, солдата Григория Анджиевского в Пятигорске, бывшего студента Николая Анисимова в Грозном. С их помощью Киров активизировал пропагандистскую работу среди рабочих и горцев. Нередко и сам, искусно гримируясь, выступал на рабочих сходках.

Постепенно, как малые ручейки, стали стекаться в партийные группы свежие силы из рабочих и горской бедноты. Листовки и нелегальные брошюры, горячее слово пропагандистов готовили их к решительному выступлению против царизма.

Когда алыми знаменами прошумел февраль семнадцатого года, во Владикавказе уже действовала сплоченная партийная организация.

Коммунисты выдвинули своих депутатов в Совет. Одним из первых был избран известный журналист большевик Сергей Киров.

Кавказ кипел. В Совете в подавляющем большинстве оказались меньшевики и эсеры. Казачий круг войска Терского образовал свою власть — Центральное временное правительство Терской области во главе с атаманом Карауловым.

Киров объехал все партийные организации Терской области. Большевики добились довыборов в Совет своих, рабочих депутатов, и теперь большинство там оказалось за ними.

Председателем Владикавказского Совета избрали большевика Мамия Орахелашвили. В состав исполкома вошли Самуил Буачидзе, Сергей Киров, Юрий Бутягин и другие большевики. Пятого октября Киров и Бутягин были избраны делегатами на Второй Всероссийский съезд Советов и договорились вместо ехать в Петроград.

2

Поезд пришел в Петроград только двадцать четвертого, под вечер, когда уже начинало смеркаться. Прямо с вокзала Киров поехал в Смольный. Здание было залито светом. Во дворе толпились вооруженные рабочие, солдаты, матросы. В Смольный пропускали только по особым мандатам и специальным пропускам. Киров разыскал начальника охраны — угрюмого человека в кожанке, с маузером па ремне, с длинными усами.

— По какому делу в Смольный?

— Я делегат Второго Всероссийского съезда Советов. Вот удостоверение.

Тот взглянул на бумагу и перевел колючий взгляд на Кирова.

— Меньшевик? Эсер?

— Большевик. С четвертого года. Принимали в Томске.

— В Томске? — переспросил усатый и, оглядев стоявших в стороне вооруженных людей с красными повязками на рукавах, крикнул чеканно: — Овчинников!

Подошел здоровяк в бушлате и бескозырке, увешанный пулеметными лентами.

— Слушаю, товарищ Чеботарев.

— Вот, узнаешь земляка?

— Вроде нет... Из Томска?

— Там принимали в партию. А сейчас с Кавказа делегатом на съезд. Костриков моя фамилия. Костриков-Киров.

— Кто принимал в партию?

— Григорий и Николай Большой.

— Так, были такие... Кого еще знаешь?

— С Кононовым вместе отстреливались от полиции в пятом году.

— Товарищи были?

— Да! Я Осипу и памятник открывал.

— Это свой, товарищ Чеботарев. Боевой парень.

— Хорошо. Проводи в комнату ревкома — там распределяют делегатов.

— Есть! — козырнул матрос. — Пошли, братишка...

Когда поднялись по широкой лестнице и зашагали по длинному коридору, матрос спросил:

— А может, со мной пойдешь добивать буржуев? Я командую сборным отрядом. Пойдешь?

— С радостью! — отозвался Киров.

Матрос распахнул высокие двери.

— Вот, делегата на съезд привел. Беру в свой отряд.

— Откуда? Как фамилия? — спросил худощавый в очках, в военной гимнастерке.

— Из Владикавказа. Вот документ.

Тот прочел, записал в книгу.

— Все! Можете идти, товарищи... Съезд открывается завтра вечером здесь, в Смольном...

3

Овчинников получил задание: глухими переулками вывести отряд к Митрофановскому кладбищу и оттуда, с тыла, ударить по Варшавскому вокзалу и занять его.

Сводный отряд красногвардейцев оказался внушительным. Он состоял из нескольких рабочих дружин, которые пришли со своими командирами. Рабочие были вооружены винтовками и карабинами. И им был придан взвод солдат-пулеметчиков.

Овчинников, дав Кирову маузер и две гранаты, сказал строго:

— Будешь при мне вроде комиссара. А если что — примешь командование. Понял?

— Понял, товарищ Овчинников.

Оба прошли по рядам, перекинулись шутками с красногвардейцами.

— Ребята боевые! С ними не пропадем.

— Не пропадем! — подтвердил Киров.

Ночью во дворе началось движение. Уезжали грузовики с солдатами, уходили пешие части.

Скоро дошла очередь и до отряда Овчинникова. Красногвардейцы вышли из Смольного чеканным шагом. Направились к месту назначения, не встречая на пути никакого сопротивления.

Когда вышли на Митрофановское кладбище, услышали стрельбу со стороны Балтийского вокзала. Овчинников выслал разведку. Установили, что идет бой за Балтийский вокзал. Им же предстояло занять Варшавский, находящийся по соседству.

Овчинников подал команду к наступлению. Началась перестрелка с охраной. Когда подошли ближе, солдаты-пулеметчики выкатили «максимы» на платформу и дали несколько очередей по вокзалу.

Ответная стрельба сразу стихла. В одном из разбитых окон затрепыхал белый флаг...

4

Второй съезд Советов предполагали открыть в девять вечера, но делегаты собирались медленно: некоторые принимали участие в боях.

Киров остаток ночи провел в занятом красногвардейцами здании Варшавского вокзала, а днем был отпущен в Смольный. Он шел по притихшему городу, еще не зная, чем кончилось восстание. Захватили ли власть большевики или овладели лишь отдельными объектами, вроде вокзалов.

Навстречу попадались люди. Они шли спокойно, словно ничего не случилось. Вдалеке, зазвенев, показался трамвай. Народ выходил из магазинов с покупками. Тумбы на углах и даже стены домов были заклеены свежими воззваниями. «Неужели восстание подавлено? Почему такое спокойствие в городе?»

Увидев на другой стороне улицы киоск, Киров поспешил туда. Продавались всего две газеты: большевистская «Рабочий путь» и неизвестная ему «День».

Киров купил обе. Развернул «День» — большую газету, отпечатанную на хорошей бумаге. Через всю страницу был лозунг: «Вся власть Советам рабочих, солдат и крестьян! Мира! Хлеба! Земли!»

Сердце забилось радостно. В этот миг в сторону вокзалов промчались два броневика с красными звездами на бортах.

«Ага! Значит, наша берет!» — радостно подумал Киров и остановил извозчика.

— Куда прикажете, барин?

— К Смольному!

— Нет, нет! В это чертово место ни за какие деньги не повезу. Ишо убьют.

Киров чертыхнулся:

— Хоть скажи, в какую сторону?

— Вон туда! — махнул извозчик кнутом в неопределенном направлении. И про себя прошамкал: «Шатаются тут всякие...»

5

Киров добрался до Смольного уже к вечеру. По-прежнему во дворе Смольного было много вооруженных людей. То и дело подъезжали и отъезжали грузовики с красногвардейцами и матросами, связные на мотоциклах, броневики. В подъезде у пушек и пулеметов дежурили солдаты. Группками и в одиночку в здание Смольного проходили вооруженные люди.

Киров потоптался во дворе, поискал Бутягина в огромной толпе, но не нашел и направился в Смольный. На этот раз его пропустили без всяких расспросов.

Смольный гудел от топота ног и людских голосов.

Одни куда-то спешили, стуча тяжелыми сапогами, другие кого-то дожидались, перебрасываясь шутками, дымили махоркой. На лицах людей Киров видел воодушевление и радость и сам был в необычайно приподнятом настроении.

Он гордо ходил по длинным, высоким коридорам Смольного, разыскивая Бутягина. Ему хотелось рассказать о боевой бессонной ночи, поделиться радостью свершившейся победы.

Устав от хождения по коридорам и лестницам, Киров присел где-то в углу на старое кресло и задремал...

Часов в десять вечера его растолкал красногвардеец с винтовкой:

— Эй, товарищ, вставай, а то проспишь революцию.

Киров вскочил, взглянул на часы, присвистнул.

— Я, кажется, опоздал на съезд Советов!

— В самый раз поднялся. Как раз собираются в большом зале.

Киров, поблагодарив красногвардейца, быстро пошел вниз.

Огромный зал с белыми колоннами и пышными люстрами был забит народом. Кирову еле удалось протиснуться и отыскать себе местечко вдали от сцены.

Вокруг сидели люди в шинелях, в бушлатах, в потертых пальто, дымя махоркой то ли от волнения, то ли от холода. Зал не отапливался, и в нем было зябко.

Из-за цигарного дыма, вздымавшегося голубоватыми струйками, было плохо видно. Но никто не хотел этого замечать. Все ждали с волнением открытия съезда, которому предстояло стать историческим. Начать новую эру в истории России, в истории всего человечества.

Вот зазвонил колокольчик, и тысячеголосый шум в зале стал медленно утихать.

В президиуме поднялся сутуловатый человек в мундире военного врача и глухим голосом уныло объявил об открытии съезда.

У дверей зашумели, задвигались солдаты и матросы. На них зашикали.

— Это меньшевик, сволочь! — гневно заговорили сзади. — Ишь как мямлит...

Президиум избирали шумно. Слышались выкрики с мест. Какой-то щупленький человечек выскочил на трибуну и завопил:

— Мы, правые эсеры, отказываемся от участия в президиуме.

Поднялся тучный бородатый человек, громко крикнул:

— Мы, меньшевики, тоже отказываемся!

— Ренегаты! Предатели! До-ло-ой! — яростно закричали в зале, и за столом президиума уселись большевики. Зал дружно захлопал.

Киров приподнялся, надеясь увидеть Ленина. И вот над притихшим залом победно прозвучали слова:

— Временное правительство низложено!

— Ур-ра-аа! — раскатисто прокатилось в зале.

Киров вскочил и восторженно захлопал в ладоши. Его поддержали другие, и гром аплодисментов слился с радостными криками:

— Ура! Да здравствует революция!..

Киров вернулся во Владикавказ ночью вместе с Бутягиным. Они вышли из поезда на другую сторону платформы и незаметно пробрались в город. Договорились, что завтра вместе пойдут в Совет и соберут экстренное заседание.

Киров, подойдя к дому, постучался, как было условлено.

— Ты, Сережа? — спросила из-за двери Мария.

— Я, Маруся, я, открывай!

Сергей вошел сияющий.

— Ну что, Сережа? С победой?

— С огромной победой, Маруся. С величайшей победой всего народа!..

— Поздравляю, Сережа! Но ведь это только в Петрограде!

— Нет, Маруся. Революция идет по всей стране. Завтра я расскажу о съезде товарищам, и мы пойдем к рабочим, к горняцкой бедноте. Верю: весь Кавказ встанет под красное знамя.

Глава восемнадцатая

1

Утром, только успел Киров позавтракать, в дверь постучали. Жена уже ушла на службу, и он был дома один. Стук был незнакомый. «Вдруг пришли арестовывать? — подумал он. — От атаманских правителей можно ждать чего угодно». Он быстро вошел в спальню, взял из-под подушки наган. Стук повторился, но был нерезким и совсем не походил на тот грохот жандармов в одиннадцатом году.

Киров приоткрыл дверь в сени:

— Кто?

— Мамия! — послышался глуховатый гортанный голос.

— Сейчас, сейчас, — обрадованно ответил Киров.

Он открыл дверь, впуская смуглого человека с черными усиками на приятном интеллигентном лице.

— Здравствуй, Мамия. Рад тебя видеть.

— Здравствуй, друг, с приездом!

Они крепко пожали друг другу руки, прошли в комнату, сели на диван.

Мамия Орахелашвили приехал во Владикавказ, как и Буачидзе, после февральских событий. Член партии с 1903 года, известный на Кавказе революционер, он был избран председателем Совета. С Кировым у него как-то сразу установились дружеские отношения.

— Я уже виделся с Бутягиным, Сергей, и почти все знаю, — заговорил он с легким грузинским акцентом. — Как-нибудь ты мне расскажешь о своих подвигах в Петрограде. А сейчас — о деле. Атаман Караулов собирает силы, чтобы расправиться с Советом. Что будем делать? Как смотришь?

— Эх, Мамия! — хлопнул его по плечу Киров. — Если бы ты был в Петрограде и видел революцию, ты бы не спрашивал, что делать! К тому же съездом дана ясная директива: «...Вся власть на местах переходит к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов...»

— Понимаю, Сергей. Очень хорошо понимаю. Но атаманы и князья добровольно власть не отдадут. Даже имея большинство в Совете, мы ничего не можем сделать. Ты не читал владикавказских газет?

— Не успел еще.

— Вот видишь... Они ругательски ругают большевиков. Называют разбойниками и прочее...

— Это не новый прием, Мамия. Нам нужно завоевать массы. Давай проведем расширенное заседание Совета. Я выступлю с докладом, расскажу о революции в Петрограде, о решениях съезда Советов.

— Об этом и пришел просить тебя, Сергей.

— Тогда договорились! — протянул ему руку Киров. — Иди, хлопочи! Я готов в любой день.

Тридцатого декабря Владикавказский Совет принял решение признать Советскую власть. Многие его члены разъехались по городам и селениям Терской области, помогая устанавливать Советскую власть. Киров вернулся во Владикавказ через неделю. Было раннее утро. Он вышел из вокзала и направился к извозчикам. Его кто-то тронул за рукав, остановил. Киров узнал знакомого рабочего из железнодорожных мастерских. Дружески пожал руку.

— Товарищ Киров, не ездите в город. Лучше вам скрыться.

— Что случилось?

— Вчера казаки и офицерье разгромили Совет. Буачидзе и другие товарищи арестованы...

— Спасибо, товарищ, — шепотом сказал Киров и прошел в вокзал.

Через полчаса отходил поезд в сторону Ростова. Он купил билет до Минеральных Вод, надеясь добраться до Пятигорска. В вагон вскочил, когда поезд уже тронулся...

2

Неожиданно большевистские руководители Владикавказского Совета были освобождены. Орахелашвили разыскал вернувшегося из Пятигорска Кирова.

— Сергей, ты догадываешься, почему нас освободили?

Вызывают в Моздок на съезд народов Терской области.

— Пятигорцев тоже пригласили...

— Считаешь, что надо ехать? Ведь съезд собирает Моздокский военно-революционный комитет — эсеры и меньшевики.

— А есть другое мнение? — переспросил Киров, присматриваясь к взволнованному лицу Орахелашвили.

— Да ведь приглашает полковник Рымарь! Они с есаулом Пятирублевым — царские холуи и головорезы. Могут заманить нас и учинить расправу.

— Это не исключено, — спокойно сказал Киров.

— Буачидзе, побывавший в тюрьме, считает, что мы должны быть осмотрительны.

— Все мы побывали в тюрьмах, и не раз, — заговорил Киров, обняв друга. — Поэтому и не должны бояться никаких козней. Я считаю, что Моздокский съезд даст нам возможность открытой битвы с врагами. И этим нужно воспользоваться. Второй съезд Советов тоже начался со словесной потасовки. И враги были побиты и бежали с него.

— Там преобладали большевики.

— А мы должны суметь большинство привлечь на свою сторону. Я готов выступить первым, как участник Всероссийского съезда Советов.

— Ты отважный человек, Серго! — с восторгом воскликнул Орахелашвили. — Вижу, ты совсем не боишься Рымаря. Ведь казаки придут на съезд с винтовками и шашками.

— Но ведь мы тоже придем не с голыми руками. А главное, я уверен, что большинство делегатов пойдет за нами...

Съезд народов Терской области, как и намечалось, открылся двадцать пятого января в Моздоке. Казаки действительно пришли с оружием и расселись в первых рядах.

Перед самым открытием съезда большевики узнали, что Рымарь уже заготовил приказ об объявлении казаками войны чеченцам и ингушам.

Развязыванием этой резни казацкие атаманы думали оттянуть и заглушить движение революции на Кавказе. Большевики, узнав, что на съезде нет ни одного чеченца и ингуша, заявили, что нельзя решать вопрос о распрях с Чечней и Ингушетией огульно, и потребовали пригласить на съезд их делегатов.

Спор длился четыре дня.

Двадцать девятого вечером на трибуну поднялся Киров.

Душный, тесный зал кинематографа освещался керосиновыми лампами. В воздухе висел дым от папирос и махорки, пахло потом и порохом.

Киров начал свою речь рассказом о революции в Петрограде. Он говорил просто, как очевидец событий, и его слушали затаив дыхание. Каждому хотелось знать, как и почему победили большевики.

Офицеры и казаки зашикали, засвистели. Но за их спинами прозвучали столь грозные окрики, что они притихли.

Киров повысил голос:

— Россия переживает тяжелый момент, и нами должно руководить одно желание: спасти во что бы то ни стало завоевания революции... Терская область разбилась на несколько частей, ведущих между собой кровавые бои... Нам нужно расчистить кровавую атмосферу, дать населению свободно дышать.

— Правильно!

— Прекратить бойню! — закричали в зале, и грянули дружные аплодисменты.

Замысел полковника Рымаря был сорван.

3

Через две недели съезд продолжил свою работу в Пятигорске.

Снова разгорелись ожесточенные словесные бои. Симпатии большинства делегатов постепенно склонялись на сторону большевиков.

Киров это почувствовал первый. Он решил, что наступил подходящий момент, и подал знак большевику Анджиевскому, который вывел на сцену внушительную группу вооруженных солдат.

Председательствующий объявил, что съезд пришли приветствовать представители войск пятигорского гарнизона. Приветствие прозвучало внушительно и властно: «Отдаем себя в распоряжение съезда терских народов». Оно заставило умолкнуть ретивых крикунов. Было принято предложение большевиков признать Советскую власть и послать приветственную телеграмму Ленину.

Тут же был утвержден Совнарком Терека. Председателем избрали Буачидзе. Вновь сформированное правительство, сопровождаемое падежной охраной из солдат и красногвардейцев, выехало во Владикавказ, откуда накануне бежали буржуазные диктаторы.

Во Владикавказ Киров и Буачидзе ехали в одном купе.

Худенький, быстрый, веселый Буачидзе в то же время умел быть серьезным, даже строгим к себе и другим. Товарищи по партии знали, что в свои тридцать пять лет он имел пятнадцатилетний партийный стаж. Прошел через тюрьмы и этапы, бежал из ссылки. Находясь в эмиграции, встречался с Лениным и работал по его заданиям.

Вернувшись на родной Кавказ, Буачидзе быстро выдвинулся среди партийцев как энергичный, талантливый организатор, хороший оратор...

Расположившись в купе, он вынул из портфеля бутылку кахетинского и завернутый в газету сыр.

— Давай, Серго, подкрепимся немного и поговорим о предстоящих делах.

Киров тепло взглянул на друга.

Красивое лицо Буачидзе с четкими бровями, с прямыми, полоской, усиками светилось радостью. Карие веселые глаза сияли.

— Выпьем, Самуил! — улыбнулся Киров и, наполнив стаканы, чокнулся...

Буачидзе пересел на диван к Кирову:

— Послушай, Серго, все-таки я старше тебя на четыре года и лучше знаю Кавказ. Это дает мне право больше других опасаться за наши завоевания, за Советскую власть на Тереке.

— Я тоже думаю, Самуил, что атаманы не успокоятся, а начнут действовать.

— Да, начнут, и очень скоро. Нам нужно быть готовыми к бою. Мы поднимем народ, но где возьмем оружие? Атаманам его дадут западные капиталисты, а кто даст нам? Конечно, нам окажет посильную помощь Орджоникидзе, как чрезвычайный комиссар Юга России.

— Ты знаком с Орджоникидзе, Самуил? — прервал Киров.

— С детских лет! Мы вместе учились в школе. Орджоникидзе — замечательный товарищ и настоящий, героический боец революции, но сможет ли он?.. — Что же ты предлагаешь?

— Есть только один выход — надо ехать в Москву и там добывать оружие. Но это может сделать лишь очень энергичный, авторитетный человек. Это можешь сделать только ты, Серго! Поедешь?

— Раз надо — поеду! — твердо сказал Киров.

— Это ответ настоящего большевика. Как приедем, подбирай людей и — в Москву. Нельзя терять ни минуты.

4

Киров с товарищами приехал в Москву в тяжелое время. Интервенты охватывали Россию огненным кольцом, на Дону царские генералы Краснов, Алексеев, Деникин формировали Добровольческую армию. Немцы заняли всю Украину и Крым. Только что сформированной Красной Армии приходилось отбиваться на многих фронтах.

В такое время получить оружие, военное снаряжение и боеприпасы для армии, еще не сформированной, было немыслимо. Киров, передав в правительство письмо от Совнаркома Терека, ждал решения, находясь со своими товарищами в гостинице «Метрополь».

Перед вечером пришел дежурный с телеграммой из Владикавказа. Прочтя, Киров побледнел. Сообщалось, что во Владикавказе произошел казацкий мятеж. Председатель Совнаркома Буачидзе убит. Мятежники укрепились в Моздоке. Телеграмма заканчивалась словами: «Ваше присутствие здесь крайне необходимо. Выезде телеграфируйте».

Почувствовав беду, товарищи обступили его.

Киров подал им телеграмму. Минуту постояли молча...

— Друзья! — встряхнулся Киров. — Ждите меня в гостинице. Пойду в Кремль. Попробую пробиться к товарищу Ленину...

5

Секретарь Совнаркома, прочитав телеграмму и мандат Кирова, сказал озабоченно:

— Владимир Ильич очень занят: у него товарищ Свердлов. Но я все же доложу. Посидите.

Он вошел в кабинет с бумагами и очень быстро вернулся:

— Войдите! Владимир Ильич вас ждет.

Киров, войдя, не успел оглядеться, как Ленин вышел из-за стола и, шагнув к нему, протянул руку:

— Здравствуйте, товарищ Киров. Знакомьтесь, это товарищ Свердлов, — указал он на узколицего человека в пенсне.

— Очень рад! — сказал Киров, пожимая протянутую руку.

— Садитесь! Садитесь, товарищ Киров, — Ленин указал на кресло. — Рассказывайте, что у вас на Кавказе?

Свердлов опустился в кожаное кресло напротив Кирова.

Киров стал рассказывать о съезде народов Терека в Моздоке и Пятигорске.

— Это я знаю. Вы вели правильную политику, опираясь на горскую бедноту. Что известно о последних событиях?

— Только то, что в телеграмме... Предстоят жестокие сражения. Знаю, что в стране положение тяжелое, но без оружия нам не удержать власти.

Ленин на мгновение задумался.

— Да, без оружия не удержать... — повторил он слова Кирова. — А если будет оружие — удержите? — и, посмотрев на Кирова с прищуром, сам ответил.: — Верю, удержите!.. — Он поднялся, сделал несколько шагов, остановился у кресла. — Я слышал, что вы журналист. Напишите, пожалуйста, статью в «Правду» о событиях на Тереке. Расскажите о съезде горских народов. Дайте отповедь буржуазным писакам. Напишете?

— Обязательно напишу, Владимир Ильич.

— Отлично! А об оружии... Пройдите сейчас с товарищем Свердловым в его кабинет. Он сделает все, что возможно. И как получите оружие, медикаменты, деньги — сразу же выезжайте на Кавказ. Желаю успехов! — Он снова протянул руку, прощаясь. И, провожая Кирова и Свердлова до двери, сказал: — Передайте привет нашим кавказским товарищам...

6

Пока велись погрузка и формирование двух эшелонов, Киров написал статью «На берегах Терека (К событиям на Кавказе)» и отвез ее в редакцию «Правды»...

Эшелоны с оружием продвигались медленно: дорога была забита. Когда приблизились к Ростову, узнали, что он занят белыми. Пришлось повернуть к Царицыну...

Здесь войска Красной Армии готовились к жестокой битве с белыми. Один эшелон с оружием оставили в Царицыне, а со вторым поехали в Астрахань, надеясь оттуда пробраться на Кавказ через степи.

Но и в Астрахани положение с оружием было не лучше. Председатель Реввоенсовета Каспийско-Кавказского фронта Шляпников приказал разгружаться...

Владикавказцам остались только ручные пулеметы, винтовки, ящики с патронами, медикаменты и деньги. Снарядив караван из верблюдов, они долго шли через пустынные степи, но все же добрались до Кавказа, до своих...

7

В октябре в станице Невинномысской состоялся Второй Чрезвычайный съезд Советов Северного Кавказа. Съезд избрал Кирова и Георгия Атарбекова — председателя Северокавказской ЧК — делегатами на Шестой съезд Советов РСФСР.

Съезд в своем решении обратился к Советскому правительству с просьбой помочь Северному Кавказу оружием, боеприпасами, деньгами.

И снова в Москву за оружием трудными дорогами стали пробираться Киров, Атарбеков, Лещинский. Позднее к ним присоединился Бутягин.

В Москве была сформирована вторая военная кавказская экспедиция. Эшелон, в котором находилось пятьдесят грузовиков, около сотни мотоциклов, станковые пулеметы, пушки, винтовки, снаряды, ящики с патронами и пять миллионов денег, под усиленной охраной двинулся на юг. Киров с друзьями и несколько человек охраны ехали в теплушках. Дежуривших на тормозах и паровозе пулеметчиков меняли почти на каждой станции.

Приходилось отстреливаться, отбиваться от наседавших банд.

Иногда паровоз останавливался: не было дров. Сами пилили лес, кололи дрова и ехали дальше...

Глава девятнадцатая

1

Говорят, что людей сближает общность судеб и общность характеров. Возможно, это и так, но здесь и судьбы, и характеры всех четверых так же мало были похожи, как и они сами.

Правда, они стали большевиками, осмысленно пришли в революцию и были ее деятельными творцами. Но каждый из них шел в революцию своим путем.

Дальняя трудная дорога сдружила их, потому что жили они одним желанием, горели одним стремлением, грезили одними мечтами...

И вот в морозный день января девятнадцатого года четверо совсем непохожих друг на друга людей, но увлеченных высокой идеей, сели в один вагон и двинулись в опасный путь, чтобы отдать себя делу спасения революции.

Почти две недели в дымном тряском вагоне они горячо обсуждали добытые по пути сводки с фронтов, анализировали обстановку, горячо, страстно говорили и спорили о будущем.

Само время их как бы утрясало, пригоняло, притирало друг к другу. И в Астрахань они приехали друзьями, беззаветно верящими друг в друга, готовыми на любые испытания.

Так как в вагонах была крайняя нужда, военный комендант Астрахани приказал разгружаться. Все сорок человек, что прибыли с экспедицией, ночь работали на разгрузке. И лишь когда совсем рассвело, выставив охрану у пакгауза с оружием и снаряжением и на платформе у грузовиков, Киров отвел уставших людей в военную казарму, где им выделили две пустые нетопленые комнаты.

Бутягин, которому Киров поручил хозяйственные дела, где-то раздобыл дров. Затопили печку. Добыли кипятку и, разложив на столах дорожные запасы, позавтракали.

— Ну, вы тут, товарищи, устраивайтесь, отдыхайте, — сказал Киров, — а я пойду в Реввоенсовет фронта.

— И я с тобой! — выскочил из-за стола Лещинский. — Здесь на каждом шагу враги. А я все же с маузером.

— Ладно, пойдем! — согласился Киров.

Они вышли из казармы и сразу попали под пронизывающий ветер, который валил с ног.

— Ну и погодка! Черт бы ее побрал! — выругался Лещинский, нахлобучив шапку и подняв куцый воротник бушлата. — По такой в степи — замерзнем.

Киров тоже поднял воротник пальто и распустил треух. Зашагал, пригибаясь к земле.

— Да, погода дрянь. Может замести дорогу, — согласился он и глянул сквозь снежную муть из-под ладони. — Гляди, Оскар, кажется, киоск? Может, купим газету?

— Обязательно! — обрадовался Лещинский и побежал к киоску. Он купил все старые московские газеты и, захватив свежие астраханские, показал подходившему Кирову: — Вот! Будем изучать положение на фронтах. Шляпников сразу не примет.

— Да уж знаю. Был у него в прошлом году, — нахмурился Киров и, придерживая концы воротника рукой. чтобы защитить лицо, молча зашагал к кремлю. Лещинский, согнувшись, пошел рядом...

Дежурный, внимательно прочитав мандат Кирова, поднял на него глаза:

— Прошу подождать. У председателя Реввоенсовета фронта совещание...

Ждать пришлось довольно долго. И лишь когда из кабинета вышли трое военных, дежурный пошел доложить и скоро вернулся:

— Посидите еще немножко. Товарищ Шляпников говорит по телефону.

Лещинский бросил вопрошающий взгляд на Кирова, но тот, сделав вид, что не заметил, продолжал просматривать газету.

Минут через десять раздался звонок над столом дежурного. Тот, вскочив, вошел в кабинет.

— Зови! — послышался глухой голос.

Дежурный распахнул двери:

— Войдите, товарищ Киров.

Лещинский, привставший было, снова сел и сердито зашуршал газетами...

Шляпников, плотный человек в защитном френче, наголо остриженный, стоял за столом, заваленным донесениями, и раскуривал папиросу.

— Что, опять к нам? — спросил он, не отвечая на приветствие Кирова, и устало показал на кресло у стола.

— Да, товарищ Шляпников. Снова привез оружие, снаряжение и деньги для Одиннадцатой армии.

— Сколько денег? — прервал Шляпников.

— Пять миллионов!

— Так. Хорошо. Что еще?

Киров достал из кармана копию перечня снаряжения, передал Шляпникову.

— Пятьдесят грузовиков... пулеметы... пушки... снаряды... Да ты садись, садись! — сказал Шляпников и сам опустился в кресло. — Это хорошо. Положение с оружием и боеприпасами катастрофическое.

— Сможем ли мы прорваться? Держатся ли Владикавказ и Грозный?

— Точных сведений пока не имею. Донесения поступают нерегулярно. Известно, что в Одиннадцатой армии недостаток боепитания и тиф. Ей приходится отступать...

— Тогда мы должны выехать немедленно.

— В Одиннадцатую будут брошены подкрепления. Пока отдыхайте и представьте докладную, какая помощь вам потребуется.

— Нужны шоферы и усиленная охрана.

— Понятно. Подумаем...

Шляпников поднялся, давая понять, что разговор окончен...

Киров вышел из кабинета хмурый и, кивнув Лещинскому, прошел через приемную в коридор, не попрощавшись с дежурным.

Коридор был широкий, пустой. Киров, подойдя к замерзшему окну, сел на подоконник.

— Ну что? — спросил Лещинский, садясь рядом.

— Должно быть, дела в Одиннадцатой плохи, — вздохнул Киров. — Говорил со мной нехотя. Видимо, встревожен. Сказал, что точных сведений не имеет.

— Врет. Хитрит. Скрывает от нас правду... Когда выедем?

— Сказал, чтобы ждали.

— А чего ждать у моря погоды? Еще хуже закрутит метель. Тогда совсем не выбраться.

— Да. Прохлаждаться здесь преступно. А что в газетах?

— Сводки старые. По ним видно, что главные силы Деникина брошены против Одиннадцатой армии. Идут ожесточенные бои за Грозный и Кизляр.

— А Владикавказ? Пятигорск?

— Не знаю... Может, еще держатся.

— Скверное дело. Если бои идут за Кизляр, значит, белые пробиваются к морю... Какие же части дерутся за Кизляр?

— Пишут, что отход Одиннадцатой прикрывает кавалерийская бригада Кочубея.

— Это орлы! Слышал о них еще на Кавказе.

— Кто не знает кочубеевцев! — воскликнул Лещинский. — Но ведь их же одна бригада. Разве они могут противостоять отборной армии?

— Очевидно, дерутся и другие части. В Одиннадцатой же легендарные таманцы!

— Были... О них ничего не пишут... Вообще мы должны выяснить обстановку, Мироныч. Хорошо бы добраться до командующего фронтом...

— Знаешь что, Оскар? Пойдем в губком партии. Там должны знать правду. Я еще в прошлый приезд познакомился с председателем губкома Колесниковой. Это боевая женщина. Была комиссаром просвещения в Бакинской коммуне. Чудом избежала расстрела.

— Идем! — согласился Лещинский...

2

В большой приемной сидели человек восемь, очевидно, вызванные по делу. Но как только Киров сказал секретарю, кто они и по какому делу, тот немедленно прошел в кабинет. Оттуда тотчас вышел раскрасневшийся тучный мужчина в белых бурках и во френче с огромными карманами, неся под мышкой толстый незастегнутый портфель.

Кирова и Лещинского пригласили в кабинет.

Навстречу из-за большого стола вышла худощавая большеглазая женщина с коротко подстриженными русыми волосами, в защитном платье и черных валенках.

— Здравствуйте, товарищи! — сказала громким, немного глуховатым голосом. Радушно, как со старым знакомым, поздоровалась с Кировым, крепко, по-мужски, пожала руку Лещинскому.

— Мой заместитель! — представил Киров Лещинского.

— Рада познакомиться. Садитесь, товарищи.

Гости уселись в массивные кожаные кресла, сразу почувствовав радушие и теплоту.

— Что, товарищ Киров, снова к нам с оружием?

— Да, товарищ Колесникова. С оружием, снаряжением, обмундированием и деньгами для Одиннадцатой армии.

— Были у Шляпникова? — посмотрев на них большими строгими глазами, спросила Колесникова.

— Да, были...

— Чем он обрадовал? — вопрос был задан с явным желанием вызвать гостей на прямой и откровенный разговор.

— Сказал, чтобы мы ждали... Что он пока не располагает точными сведениями о положении Одиннадцатой.

— Врет! — резко сказала Колесникова и, встав, прошлась около стены. Потом, подойдя к столу, оперлась на него руками: — Он получил радиограмму от Орджоникидзе, адресованную товарищу Ленину, и скрыл ее от губкома партии.

— Что в радиограмме? — с тревогой спросил Киров. — Неужели катастрофа?

— Почти... Вот копия. Читайте вслух.

Киров взял бумажку и начал твердо:

— «Одиннадцатой армии нет. Она окончательно разложилась...»

— Как? Не может быть! — вскочил Лещинский. — Я не верю. Может быть, провокация?

— Подожди, Оскар. Надо дочитать до конца, — остановил его Киров, кивнув на стул. Лещинский сел, сцепив пальцы.

— «Она разложилась, — повторил Киров, повысив голос, который слегка начинал вибрировать. — Противник занимает города и станицы без сопротивления. Ночью вопрос стоял покинуть всю Терскую область и уйти в Астрахань».

— Не верю я этому! — опять вмешался Лещинский.

— Да подожди же, Оскар. Дело о жизни и смерти. Ведь радирует Орджоникидзе, — прикрикнул Киров и опять стал читать: — «...Нет снарядов и патронов. Нет денег... Шесть месяцев ведем войну, покупаем патроны по пяти рублей...»

— Мы привезли и патроны и пять миллионов, — прервал Лещинский. — А нас держат в Астрахани.

— Да. Это так. Надо немедленно выезжать! — поддержал Киров.

— Читайте до конца, товарищ Киров, — спокойно сказала Колесникова.

— «...Владимир Ильич, сообщая Вам об этом, будьте уверены, что мы все погибнем в неравном бою, но честь своей партии не опозорим бегством...»

— Вот видите! — почти закричал Лещинский. — Раз в Одиннадцатой есть такие люди, как Орджоникидзе, значит, она все-таки существует, действует, и мы должны прийти ей на помощь.

— Согласна с вами, товарищ Лещинский. Но вы еще не все знаете, — заговорила Колесникова. — В армии мало снарядов, не хватает патронов, но есть и еще одно страшное бедствие — бойцов косит тиф. Вчера мы получили сведения, что сыпняк свалил самого командарма, товарища Федько... Кроме того, красноармейцы раздеты и разуты... И прежде чем вам ехать навстречу отступающей армии, следует продумать, какую помощь вы можете ей оказать.

— У нас помимо оружия есть теплое обмундирование, медикаменты, деньги! — горячо заговорил Лещинский.

— И грузовики, — добавил Киров. — Пятьдесят грузовиков! Часть из них можно утеплить и использовать для перевозки раненых. А здоровых красноармейцев мы можем одеть в полушубки и валенки, хорошо вооружить, организовать из них крепкие заслоны на пути врага. Но у нас не хватит шоферов на все машины и скудно с бензином. Нужна охрана. Шляпников обещал подумать, но я не верю ему...

— С шоферами, бензином и охраной поможем. И поможем переоборудовать грузовики. Я к вам пришлю товарищей, которые этим займутся. А о Шляпникове особый разговор...

— Откуда он вообще взялся здесь, этот Шляпников? — негодуя, спросил Лещинский.

— Он прислан Троцким. В Петрограде и Москве занимал большие посты. Был наркомом труда.

— Позвольте, позвольте... Так это же Беленин? — вмешался Лещинский.

— Кажется, да. У него две фамилии...

— Я же знал его во Франции. Неужели это он? Тогда он был около Ленина, и Владимир Ильич ему многое поручал... А здесь стал вельможей. Меня даже не принял...

— О Шляпникове-Беленине мы должны поговорить серьезно. Сейчас вы устали и после дороги, и после бессонной ночи. Идите отдыхать, а завтра с утра приходите в губком. Я вас буду ждать.

— Спасибо! Придем! — сказал Киров, вставая. — И скорее всего, сегодня.

3

Когда вышли из губкома, метель прекратилась, но ветер был так же пронзителен и зол.

По улицам ехали ломовики и легковые извозчики, шли люди, бежали из школ дети. Город жил трудной, но мирной жизнью. Не чувствовалось, что Астрахань — прифронтовой город, что не сегодня-завтра здесь могут начаться бои...

Войдя в казарму, распахнув дверь в свою комнату, они на мгновение остолбенели: прямо на полу, вповалку спали участники экспедиции.

В углу у печки, распластавшись на слежавшемся тюфяке, положив под голову кинжал и шапку, слал Бутягин. Рядом с ним, под полушубком, из-под которого торчали ноги в сапогах, храпел Атарбеков.

— Ну, что будем делать, товарищ начальник второй военной экспедиции? — с дружелюбной усмешкой спросил Лещинский.

— Видишь! — кивнул Киров на два тюфяка в самом углу. — О нас позаботились ребята. Давай соснем малость, а потом уже будем решать, что делать...

Глава двадцатая

1

Около десяти дней заняла подготовка к отъезду экспедиции навстречу отступающим частям Одиннадцатой армии.

Почти два десятка машин были переделаны в утепленные фургоны, приспособленные для перевозки раненых и тифозных.

Благополучно переехав Волгу по льду, караван на короткое время остановился в поселке Форпост, чтобы сгрузить спешно собранное по городу оборудование для госпиталей, которые намечено было открыть на пути следования отступающих войск.

Киров, воспользовавшись короткой остановкой, еще раз вместе с Бутягиным, Лещинским и Атарбековым обошел всю колонну. Передние и задние машины и несколько машин в центре были хорошо вооружены: около кабин на ящиках стояли станковые пулеметы. На прицепах тащилось несколько пушек.

От Форпоста двинулись по старой Кизлярской дороге, которая шла по берегу моря. Эта дорога была хорошо знакома Кирову и многим участникам экспедиции. По ней летом прошлого года он вел караван верблюдов с оружием для сражавшихся в горах красных частей и партизан.

Сейчас степь была заснеженной пустыней. Вокруг ни единого поселка, ни деревца, ни речушки. Белое бескрайнее пространство и еле просматриваемая в снегах дорога...

Сколько ни едешь — все снег и снег да выбившиеся из-под него, одиноко трепещущие на ветру султанчики ковыля и колючие ветки чертополоха...

Но вот вдали показался поселок.

— Михайловка! — определил Бутягин, сидящий в первой машине.

— Должно, она, — согласился шофер...

Когда подъехали поближе, Бутягин велел остановить машину. Встала вся колонна. Выскочив на снег, Бутягин пошел к третьей машине, где везли деньги, где ехал Киров.

— Вроде Михайловка, Сергей Миронович. Поедем все или выслать разведку? Вдруг белые там?

— Да ведь это же глубокий тыл, откуда тут могут быть белые?

— Ведь степь... Мало ли что...

— Сколько у тебя в машине людей?

— Со мной пятнадцать и два пулемета.

— Вот и поезжайте в разведку. Если все благополучно — пустите зеленую ракету.

— Есть! — козырнул Бутягин.

Скоро его машина помчалась вперед и скрылась в поселке.

Остальные машины ждали. Красноармейцы, высыпав на снег, толкались, играли в чехарду, чтобы согреться.

Наконец над поселком взлетела зеленая ракета.

— По мес-та-м! — раздалась команда. Все уселись в машины. Колонна снова двинулась.

В Михайловке Бутягин доложил:

— В поселке встретил первых красноармейцев из Одиннадцатой. Почти все раненые или обмороженные. Их привезли на лошадях санитары. Разместили где попало. Рассказывают, что армия отступает беспорядочно. Обозы перегружены тифозными...

— Тогда скорее навстречу! — скомандовал Киров, и колонна покатила вперед по разбитой, замерзшей, завьюженной дороге...

Уже начало темнеть, когда справа в степи увидели темную движущуюся массу. Остановились. К машине Кирова подошли Бутягин, Лещинский, Атарбеков.

— Идут лавиной, а кто это — люди или скот — понять нельзя...

— Может, коров угоняют станичники?

— А может, гурты овец спасают от белых.

— Нет, товарищи, это люди идут! — решительно сказал Атарбеков. — Войско идет. Только наше или деникинское — установить трудно.

Киров взял бинокль, всмотрелся.

— Да, люди идут. Пешие и конные, а посредине — обоз... Это безусловно наши.

— Разреши, Сергей! — Лещинский взял бинокль, присмотрелся.

— Да. Наши. Идут прямо по степи. Наверно, от Ставрополя или Георгиевска. Хорошо бы послать грузовик.

— Грузовик целиной не пройдет, завязнет в снегу.

— Смотрите, скачут сюда! — сказал Бутягин, подавая бинокль Кирову.

— Да. Придется подождать... На всякий случай прикажи пулеметчикам, товарищ Бутягин, быть готовыми к бою.

— Есть! — Бутягин ушел...

Когда группа конников приблизилась, все увидели развевающееся на ветру красное знамя.

— Свои, свои! Ура! — закричали радостно по всей колонне.

Конники подскакали к головной машине, где стояли Киров, Бутягин, Лещинский.

Смуглый детина в горской папахе и кавказской бурке, увидев на шапках красные звездочки, радостно крикнул своим:

— Це комиссары, хлопцы! — и, спрыгнув с коня, подошел, отдал честь. — Здорово, братья-товарищи!

— Здравствуйте, товарищ! — приветливо сказал Киров, крепко пожал руку богатырю. — Откуда и куда держите путь?

— Мы из Одиннадцатой. Идем до Астрахани. Армии больше нема, — сказал он и снял папаху.

Сняли шапки Киров и его друзья. Несколько секунд постояли молча, как над покойником. Потом так же молча и зло нахлобучили шапки.

— Кто будешь? — спросил Киров.

— Та за командира сводного отряда — Пилипчук. Был батальонным. Сам член партии.

— Какие бойцы в отряде?

— Тут всякие... и таманцы, и кавказцы, и кочубеевцы, и из станиц...

— Много вас?

— Вон, подывися сам, комиссар, целое войско! Да только воевать нема кому. Да и нечем. Люди еле стоят на ногах, и патронов почти нет. Везем тифозных да раненых...

— А откуда идете?

— Воевали по всему Кавказу, а сейчас из-под Моздока и Ставрополя. На степи присоединились к нам два отряда и обозы беженцев... А вы кто? Откуда?

— Мы московская экспедиция. Но сейчас из Астрахани. Едем навстречу армии. Везем оружие, обмундирование, продукты, медикаменты.

— О, це гарно! Мы тут с голоду мрем. Почти всех лошадей поели... Далеко ли до Астрахани?

— Уж близко. Да вы отдохнете в Михайловке, это рядом... А что слышно про Кизляр?

— Не знаем, товарищ комиссар. Ничего не знаем. Слышно было, что там сражались кочубеевцы. А больше ничего...

— Оскар! — обратился Киров к Лещинскому. — Десять госпитальных фургонов в твоем распоряжении. Кроме того, возьми машину с обмундированием, машину охраны с пулеметами, продовольствие, две кухни.

— Понимаю.

— Вместе с товарищем Пилипчуком встретите отряд и разместите в Михайловке. Тяжелораненых и больных отправь в Астрахань. Тех, кто способен сражаться, хорошо одеть, подкормить и держать в резерве под командованием товарища Пилипчука. Сам, как отправишь раненых и больных, с машинами и охраной выезжай нам вдогонку, мы будем пробираться к Кизляру.

— Есть! — козырнул Лещинский и, кивнув Бутягину, пошел вместе с ним отбирать машины и людей...

Пилипчук крикнул своим:

— Скачите, хлопцы, до отряду. Скажите, что Астрахань близко, что за бугром их ждут теплые хаты и горячий борщ та доктора...

Через некоторое время пришел Бутягин и доложил Кирову, что его приказание выполнено.

Киров посмотрел на приближающийся живой поток, повернулся к Пилипчуку:

— Ну, товарищ Пилипчук, сам встречай свое войско. Товарищ Лещинский поможет тебе разместить людей. Занимайте дома богачей без всяких разговоров. Если кто окажет сопротивление — применяйте оружие. Сам бы остался с вами, да надо ехать.

— Спасибо, товарищ комиссар! Спасибо за ласку! А как будет твоя фамилия?

— Киров! — пожимая Пилипчуку руку, сказал Сергей Миронович. — Будем знакомы. Я надеюсь, мы еще повоюем вместе...

Опять потянулась длинная, разбитая, унылая дорога в бескрайних снежных просторах. Ни жилья, ни человека, ни зверя. Тишина и однотонный рокот машин. Тишина тревожная, пугающая...

Киров, сидя рядом с шофером, мобилизованным еще в Москве, пытался завести разговор, но тот отмалчивался, отвечал односложно. Думал о доме, о голодающих ребятишках. Да и о чем было говорить, когда ехали в неизвестность...

Начало смеркаться. Ехать стало трудней. А Киров отдал приказ, чтобы не зажигать фар, это могло привлечь внимание врага. Сумеречная степь еще больше пугала. Из невидимой балки, из-за бугра могли неожиданно напасть. Красноармейцы не отходили от пулеметов.

Дорога стала подниматься на бугор, и вдруг перед глазами открылся поселок с манящими огоньками. Колонна остановилась.

На трехколесном мотоцикле, оснащенном пулеметом, вперед выехала разведка. Намерзшиеся красноармейцы, врачи и фельдшера нетерпеливо ждали зеленой ракеты.

Разведчики давно уже скрылись в поселке, а ракета все не взлетала и не взлетала...

Но вот послышался стрекот мотора, мелькнул свет фары. Это мчался мотоцикл...

Разведчики доложили, что белых в поселке нет, и колонна начала спускаться с бугра. Люди повеселели, надеясь, что они ночь проведут в тепле.

2

Из поселка, калмыцкого названия которого никто не мог запомнить, выехали чуть свет, подкрепившись горячим супом и кашей. Две походные кухни везли с собой. Было тихо, безветренно. Легкий морозец приятно бодрил. Где-то в конце колонны красноармейцы даже затянули песню.

К полудню потеплело и повалил снег. Вначале он был реденький, пушистый, а потом стал гуще и гуще: сыпал как из гигантского решета большими липкими хлопьями. В десяти шагах нельзя было разглядеть машину. Пришлось зажечь фары и растянуть колонну, чтобы грузовики не побили друг друга.

Так ехали часа полтора, несколько раз сбивались с дороги и искали ее ощупью.

Бутягин предлагал остановиться, устроить привал, переждать снегопад. А Киров, помня, что впереди должно быть большое селение, приказал ехать дальше.

Снег валил все гуще и гуще, и невозможно было предвидеть, когда кончится метель.

Вдруг передняя машина встала. Затормозили вторая и третья. Остановилась вся колонна.

Киров распахнул дверцу. Над приглушенным рокотом моторов слышался густой многоголосый рев, словно бросилась в атаку целая дивизия.

— Туши фары! — крикнул он подбегавшему Бутягину. — Занять оборону! — Команда пронеслась по колонне — огни погасли.

А рев все нарастал и нарастал. Однако стрельбы не было слышно.

— Что же это такое, ведь ни одного выстрела? — спросил Киров.

— Значит, свои, — улыбнулся Бутягин. — Я пойду навстречу.

— Возьми людей и ракетницу. Если враги — подашь сигнал.

— Понял! Хорошо!..

Взяв с собой взвод красноармейцев с ручными пулеметами, Бутягин пропал в снежной коловерти. А гул и рев огромной толпы все усиливался, катился громом.

И Киров понял, сердцем почувствовал, что это не яростный крик атакующих, а вопль отчаяния и надежды. Вопль голодной изнемогающей толпы, бывшей когда-то Одиннадцатой армией.

— Огня не открывать! — подал он команду через вестового. И подошедшему к нему Атарбекову сказал: — Распорядись, Георгий, чтобы затопили кухни и разожгли костры, надо людей отогревать.

— Может, выставить заслоны из пулеметчиков?

— Где? Ведь ничего же не видно. Побьют своих. Организуй еду и обогрев, это сейчас важнее всего.

3

Скоро колонну с обеих сторон обступили изголодавшиеся, изнуренные люди в шинелях. Некоторые были с винтовками за плечами, а большинство без оружия, с опухшими от голода лицами.

Подошел Бутягин с охраной.

— Что удалось выяснить? Преследуют ли их белые?

— Говорят, нет. Только казацкие разъезды рыщут по степи.

— Велик ли обоз?

— Никто не знает...

Прибежал запыхавшийся Атарбеков:

— Кухни разожгли, подогревают обед. Развели три костра.

— Мало. Разве нет больше дров?

— Дров — два фургона. Боюсь демаскировки.

— Говорят, белые не преследуют. Разводите десятки костров. Организуйте выдачу хлеба, консервов. Только чтобы был порядок — установите очереди. Горячую пищу — раненым и больным.

— Есть! — козырнул Атарбеков и побежал в конец колонны.

Скоро в степи, подальше от грузовиков, на утоптанном снегу запылали костры. К ним бежали, шли, ползли закоченевшие красноармейцы. В котелках растапливали снег, кипятили воду, грелись, подступая к самому огню.

Киров с Бутягиным и охраной пошли навстречу угрюмо катящемуся потоку.

Красноармейцы — завьюженные, заснеженные, тяжело переставляя ноги, шагали вразнобой, брели, как белые призраки.

Пропустив мимо несколько разрозненных, сбившихся в бесформенные кучи отрядов, оба вдруг увидели пятерых красноармейцев, всех в снегу, которые шли выстроившись в шеренгу, резко наклонившись вперед.

Всмотревшись, Киров сказал:

— Гляди! Они за веревки тянут сани.

Красноармейцы везли крестьянские розвальни, в которых кто-то лежал, укрытый тулупом, занесенный снегом.

— Кого везете, товарищи? — крикнул Киров.

— Командира! — угрюмо ответил крайний красноармеец. И все пятеро, не останавливаясь, пошли дальше к костру. За ними опять потянулись пешие. Потом обоз с больными и ранеными, на санях, на телегах, на бричках, вперемежку с пешими и конными красноармейцами. И казалось, конца этому потоку не будет...

Постояв минут пять на обочине дороги, наблюдая, как в метельной мгле изнуренные люди, подобно мотылькам в ночи, тянутся к спасительному огню, Киров и Бутягин вернулись к машинам, где выстроились длинные очереди и люди из группы Атарбекова раздавали хлеб и консервы.

Метель, словно сжалившись над людьми, стала понемногу утихать. Скоро снегопад совсем прекратился.

Киров и Бутягин взобрались с биноклем на машину, стараясь оглядеть людской поток.

Он то прерывался, то тянулся снова, и конец его терялся где-то за бугром...

— Тифозных надо отделить, теплее одеть и начать перевозить в Астрахань. Ты, Юрий, пока не приехал Лещинский, помогай Атарбекову. Только сам не уезжай, будешь нужен.

Бутягин, козырнув, пошел выполнять приказание.

Киров, призвав на помощь своих людей, пытался в пестром людском потоке отыскать командиров, разбить способных ходить на отряды, раздать им патроны и теплое обмундирование. Он все еще опасался внезапного нападения белых...

4

Атарбеков, суровый бородатый человек, оказался хорошим организатором. Созданная им санитарная команда сносила тифозных больных в фургоны, укладывала на мягкие тюфяки на нарах, укрывала полушубками и, подкрепив горячим крепким супом, отправляла в Астрахань.

Раненых красноармейцев увозили в фургонах, помеченных красными крестами. Фургонов не хватало. Киров приказал использовать грузовики, освободившиеся от патронов и обмундирования... И когда больных стали размещать в эти грузовики, пришла колонна Лещинского.

— Как раз вовремя, Оскар! — радостно воскликнул Киров, пожимая ему руку. — Видишь, какой табор здесь!

— Вижу. Готов забрать тифозных и раненых, Сергей Миронович. Только в Астрахани к приему их не готовы. Кое-как разместили людей Пилипчука. Шляпников ничего не делает, а когда я нагрянул к нему, сделал вид, что меня не помнит и не знает. Надо тебе срочно ехать в Астрахань и связываться с Москвой, с Лениным.

— Пока, Оскар, надо спасать людей. Иди, принимай от Атарбекова санитарную команду и организуй отправку раненых и больных в Форпост. Там госпиталь.

5

Пробыв еще несколько дней в Калмыцкой степи, организовав в поселках, по пути следования остатков Одиннадцатой армии, эвакогоспитали, питательные пункты, общежития и бани, создав отряды охранения и хорошо вооружив их, Киров вместе с Бутягиным, пулеметчиками и пятью миллионами, упакованными в трех ящиках, выехал на последней полуторке в Астрахань.

От луны и снега ночь была светлая, и ехали, не зажигая фар: в степи шныряли казацкие разъезды и кулацкие банды...

Только перед рассветом миновали Форпост и остановились на правом берегу Волги.

Оттепели последних дней сказались на состоянии льда. В некоторых местах образовались полыньи, переправляться было опасно. Свежий снежок припорошил дорогу, и ее почти нельзя было разглядеть.

Включили фары, спустились на лед, стали пробираться осторожно, послав вперед красноармейца с длинным шестом. Он шел, прощупывая и указывая дорогу...

Вот уж проехали с полверсты и миновали опасную середину. Красноармеец с шестом уже вышел на противоположный берег.

Шофер прибавил газу, чтобы побыстрей проскочить оставшиеся метров сорок. Вдруг раздался треск, и передние колеса грузовика провалились в воду.

— Спасайтесь! — крикнул шофер и первым выскочил из машины.

Киров, распахнув дверцу, тоже выскочил, отбежал. Следом выпрыгнули из кузова тонущего грузовика красноармейцы и Бутягин.

— Товарищи, а ведь провалились только передние колеса, — сказал Киров, — может, спасем машину?

В этот миг раздался оглушительный грохот: лед под машиной треснул, осел, и она, ткнувшись носом в полынью, исчезла в воде. А вместе с ней утонули и пять миллионов...

Глава двадцать первая

1

Оставив у полыньи дежурить Бутягина и пулеметчиков, Киров добрался до берега и с тем красноармейцем, что шел с шестом, отправился в город.

Придя в кремль, он достучался сторожу губкома, вызвал через него дежурного, который и провел его к телефону.

Начинало светать, и город еще спал. Но были утоплены миллионы, и это заставило Кирова звонить Колесниковой домой.

Выслушав его, Колесникова сказала очень спокойно:

— Я сейчас приеду, попробуем разыскать водолазов. Грузовик не иголка, найдем и поднимем...

Киров, немного успокоившись, послал красноармейца за Атарбековым и Лещинским. Велел приехать срочно.

Атарбеков и Лещинский, узнав, что утонула машина Кирова, сразу поняли, в чем дело, и приехали в губком раньше, чем появилась Колесникова.

Киров сидел в приемной на диване не раздеваясь и нервно теребил конец кожаного пояса пальто. Он был бледен. Замерзшие ноги слегка дрожали.

— Ну что, Сергей Миронович, удалось ли найти водолазов? — спросил, здороваясь, Атарбеков.

— Обещает Колесникова, — с тревогой в голосе ответил Киров.

— Если не найдут — пусть достанут водолазный костюм. Я сам полезу в полынью, — горячо заговорил Атарбеков. — Мы обязательно найдем машину и ящики. Лишь бы другие не перехитрили нас.

— На месте катастрофы остался Бутягин.

— Это хорошо. Это важно. Но течением машину может отнести, особенно если она встала на колеса. В воде она много легче.

В этот миг, по-хозяйски распахнув дверь, вошла закутанная в оренбургский платок Колесникова.

Поздоровавшись со всеми за руку, она пригласила Кирова и его друзей в кабинет. Плотно прикрыла дверь.

Когда все уселись, спросила озабоченно:

— Неужели утонули все деньги?

— Да, все пять миллионов.

Не задавая более вопросов, Колесникова принялась звонить. Разговаривала с какими-то людьми, просила, требовала разыскать водолазов, если спят — поднять с постели и доставить в губком.

Киров, вслушиваясь в разговор, дивился деловитости, настойчивости, умению Колесниковой убеждать людей.

— Так, значит, разыщете? Значит, я могу быть уверена? Что? Как звонить? Нет, нет, поезжайте сами и привезите их в губком со всем оснащением. Да, именно сейчас. Здесь ждут товарищи из Москвы.

Услышав утвердительный ответ, она положила трубку, и на ее озабоченном лице тревога сменилась радостной улыбкой.

— Ну, товарищи, нам, кажется, повезло: водолазов скоро привезут.

— Спасибо вам, товарищ Колесникова, — просияв, сказал Киров, — вы умеете воздействовать на людей.

— К сожалению, не на всех. Ваши товарищи начали привозить раненых, а у нас ни одного госпиталя. Мои просьбы и самые настойчивые требования о помощи остались без ответа. Пришлось закрыть две школы и буквально побираться по домам: собирать кровати, тумбочки, белье.

— Я считаю, что Шляпников виноват в разгроме армии — он ни разу не был на фронте, — резко сказал Киров. Об этом надо сообщить товарищу Ленину.

В приемной послышались тяжелые шаги и голоса. В дверь заглянул усатый человек в бушлате с блестящими пуговицами:

— Разрешите, Надежда Николаевна?

— Да, пожалуйста, Сергей Иванович.

Человек в бушлате вошел и, отдав честь, по всей форме доложил, что водолазы со всем оснащением доставлены в губком и ждут в передней.

— Спасибо, Сергей Иванович! — сказала Колесникова и представила его москвичам.

— Итак, товарищи, сейчас же поезжайте на Волгу. Разговор продолжим, когда закончите операцию. Желаю успеха.

2

Когда вышли из губкома, уже рассвело. Приехав на Волгу, установили около полыньи палатку и развели на льду костер.

Киров очень внимательно наблюдал, как устанавливали водолазное оборудование и снаряжение, как одевали водолаза, как укрепляли лесенку для его спуска, шланги для дыхания, трос, канат...

Как только водолаз — чернобровый молодой мужчина — скрылся под водой, Киров подошел к самому краю полыньи и пристально стал следить за канатом и шлангами.

Они, словно змейки, сползали в воду по ледяному срезу. Вдруг замерли. «Спустился на дно», — подумал Киров. Но вот опять поползли «змейки»: «Пошел по дну, ищет... А чего искать? Автомобиль не игрушка...»

Прошло минут двадцать, а может, и больше. Трос задергался.

— Ага, нашел! — сказал кто-то из красноармейцев. — Сейчас поднимать будут...

Рабочие стали осторожно вытягивать канат и шланги. Через несколько минут показался большой круглый шлем скафандра. В толстом стекле мелькнуло осунувшееся лицо водолаза.

Рабочие отвинтили и сняли шлем.

Водолаз в вязаной шапочке порывисто дышал.

— Ну что, нашел, Семен? — спросил его Сергей Иванович.

— Нет, не нашел...— глухо ответил водолаз. — Нет тут никакой машины. Должно, унесло течением.

— Как же так? — удивленно спросил Киров. — Ведь она весит пудов двести, а то и больше.

— Не знаю, а только тут нет! — сказал водолаз. — Я все вокруг облазил...

3

До вечера пробили, пропилили во льду Волги еще «окно», ниже по течению. Устроили дощатый желоб, по которому вытащили баграми льдины, спустили двух водолазов.

Они обшарили дно в радиусе нескольких метров, но ни машины, ни ящиков с деньгами не обнаружили...

Когда начало темнеть, Киров поставил охрану на большом участке реки и вместе с друзьями пошел в казарму.

Перекусив и выпив чаю, он прилег отдохнуть, собираясь вечером пойти к Колесниковой, но усталость взяла свое. Только прилег на тюфяк — сразу же заснул...

С утра опять начались поиски. Вызвав людей из экспедиции, Киров настоял на пропиливании еще нескольких «окон» во льду.

Поручив наблюдать за работами Бутягину, он отправил Атарбекова в казарму, чтобы оказать помощь заболевшему Лещинскому. Сам же решил побывать в Реввоенсовете фронта у Шляпникова: надо было рассказать об увиденном на Кизлярской дороге и просить, требовать принять решительные меры к спасению остатков армии.

Идя в кремль, Киров думал о предстоящем разговоре, вспоминая прошлые встречи со Шляпниковым.

«Пожалуй, никакого толку от этого разговора не получится. От того, что я расскажу, он придет в ярость. Это барин, вельможа, который привык руководить из кабинета. Нет, мне надо идти не к Шляпникову, а срочно, немедленно телеграфировать в Москву Ленину. Да, Ленину... Впрочем, Ленин может мне не поверить. Ведь он еще по загранице знает Шляпникова. А я только приехал в Астрахань... Может показаться, что я написал, не разобравшись в деле. Что же делать?..»

Киров присел на скамейку у ворот небольшого деревянного дома. Мимо, стуча каблуками по обледенелому тротуару, прошли, косясь на него, трое в штатском пальто, в каракулевых шапках.

Киров не слышал разговора, но обратил внимание на их выправку: «Офицеры. Определенно переодетые офицеры. Зачем они здесь? Может быть, готовят вылазку? Мятеж?.. А Шляпников и в ус не дует... Я должен немедленно телеграфировать в Москву. Пожалуй, лучше всего в Центральный Комитет. Сообщу обо всем, что видел. Попрошу, чтобы меня направили куда-нибудь на Кавказ, в тыл к белым, на подпольную работу. Там есть наши люди, я сумею наладить связи...»

Придя на почту, Киров достал блокнот и, присев в углу, стал писать.

Он кратко, но выразительно рассказал о поездке экспедиции навстречу отступающим частям Одиннадцатой армии, о принятых мерах по спасению раненых и больных бойцов и закончил телеграмму так:

«Поскольку остатки армии небоеспособны, оружие, боеприпасы и все имущество экспедиции передам в распоряжение астраханского гарнизона, а меня прошу направить на подпольную работу в тыл врага, на Кавказ.

В заключение считаю необходимым заявить, что Шляпникова полагаю если не прямым, то косвенным виновником в развале Одиннадцатой армии. Его дальнейшее пребывание в Астрахани не только нежелательно, но и вредно для дела революции».

Перечитав написанное, он склеил листочки и поднялся к начальнику почты — седоватому худому человеку в очках. Предъявил свой мандат.

— Чем могу служить? — спросил начальник.

— Вот телеграмма, которую нужно отправить срочно в Москву, в Центральный Комитет РКП(б).

— Слушаюсь. Будет исполнено.

Он прочел телеграмму, сходил в другую комнату и принес расписку.

Киров попрощался и вышел. А начальник, перечитав телеграмму, побледнел и дрожащей рукой снял телефонную трубку, попросил соединить с Особым отделом.

Ответил простуженный голос:

— Кто говорит?

— Это с почты. Мне бы товарища Сивакова.

— Сейчас подойдет...

И вслед за этим раздался приглушенный баритон Сивакова:

— Слушаю...

— Беспокоит начальник почты. Вы приказывали, чтобы без вашего ведома... так вот, как раз такой случай... Я затрудняюсь...

— Сейчас приеду, — сказал Сиваков и повесил трубку.

Сиваков, в длинной шинели и шапке со звездой, войдя, колючими глазками взглянул на начальника почты, по-хозяйски сел к столу, строго спросил:

— Что случилось?

Тут, знаете ли, товарищ Сиваков, одна телеграмма, задевающая самого Шляпникова.

— Дай сюда.

Начальник, ощущая холодок в спине, подал телеграмму.

Сиваков прочел, сдвинул нависшие брови.

— Кто-нибудь из ваших читал?

— Нет, только я...

— И ты забудь! Понял?

— Да-с, понимаю... Однако я дал расписку... Может быть, копию оставите?

— Я сказал — все! — Сиваков сунул телеграмму в карман и поднялся. — Если что подобное повторится — звони! До свидания! — Он козырнул и вышел...

4

Отдав телеграмму (Киров был уверен, что она будет отправлена немедленно), он не пошел к Шляпникову, а направился на Волгу. Его продолжала волновать судьба миллионов.

Там по-прежнему трудились люди экспедиции и водолазная группа. Пропиливали и освобождали ото льда еще одну прорубь, ниже по течению.

Увидев спустившегося с берега начальника экспедиции, Бутягин, путаясь в бурке, поспешил навстречу и доложил, что пока ни машину, ни ящики обнаружить не удалось.

— Неужели тут такое течение, что могло грузовик умчать?

— Сам ничего не пойму. Но ведь никто же, кроме нас, не мог его вытащить и завладеть деньгами.

— В том-то и дело...

На другом берегу послышались голоса, крики.

Оба повернулись к правому, более высокому берегу. Оттуда спускались, съезжали на лед красноармейцы, оборванные, обмотанные тряпьем.

— Видишь! — кивнул Киров. — Все еще бредут бойцы Одиннадцатой. Вон где нам следовало бы быть, а мы в воде бултыхаемся...

— Наше дело было доставить оружие и боеприпасы. Мы это сделали, — угрюмо сказал Бутягин. — Наша совесть чиста.

— Помимо совести еще есть сердце. А оно болит, видя все, что творится... Короче, я не выдержал и послал телеграмму в Москву. Описал все, что мы видели и видим, потребовал отстранения Шляпникова, как виновника катастрофы.

— Правильно. Горячо одобряю.

— Может быть, нам перебросить машины на тот берег и снова двинуться навстречу больным и обмороженным?

— Это опасно. После недавней оттепели лед ослаб.

— А если попробовать?

— Атарбеков еще не вернулся. Очевидно, с Лещинским плохо.

— Я зайду. Ты не совсем замерз?

— До вечера продержимся.

— Хорошо. Тогда я пойду к Шляпникову. Смотри, какая колонна ползет! Людей же надо где-то размещать... — Киров махнул рукой и быстро зашагал в город.

5

Выйдя на набережную, он столкнулся с Атарбековым.

— Ну что, Георгий? Как Оскар?

— Плохое дело, Сергей Мироныч. Доктор предполагает тиф. Когда осматривал, начался бред... Пришлось положить в больницу.

— В тифозную? — с тревогой спросил Киров.

— В городскую... Устроил пока отдельно, в кабинете главврача. Ведь все забито...

— Да... — вздохнул Киров и кивком головы указал на людской поток. — Идут, и едут, и волоком тащат товарищей бойцы Одиннадцатой... Может, рискнем переправить фургоны на тот берег? А?

— Можно попробовать, — раздумчиво сказал Атарбеков.

— Эх, как не вовремя заболел Оскар... Возьми на себя, Георгий, это дело.

— Возьму, — нахмурясь, сказал Атарбеков. — Тогда придется наших врачей, фельдшеров и охрану с собой прихватить.

— Конечно. Возьмите часть теплого обмундирования, продукты, кухни, медикаменты. Все, что потребуется.

Днем в обеденное время, когда солнце пригревало по-весеннему, на берегу Волги у зимней почерневшей дороги выстроилась колонна грузовиков-фургонов. Впереди и сзади стояли машины охранения, оснащенные пулеметами. К каждой из них были прицеплены походные кухни.

Из первой машины выпрыгнули Атарбеков и Киров. Они спустились на лед, вышли на дорогу, которая проходила метрах в двадцати от полыньи, где утонул грузовик с деньгами.

— Ну, что ты скажешь, Георгий? — спросил Киров, осматривая дорогу. — Ведь несколько часов назад здесь прошла большая колонна бойцов и тяжелый обоз.

Атарбеков помахал столпившимся на берегу шоферам. Человек пять спустились. Вместе с Атарбековым и Кировым прошли до другого берега и вернулись обратно, где их уже ждал Бутягин со своими людьми.

— Пожалуй, можно попробовать, — сказал Атарбеков. — Кто желает поехать первым?

— Да хоть я готов! — сказал загорелый белобрысый крепыш в нагольном полушубке.

Киров знал этого парня. Он вел машину Атарбекова.

— Хорошо, Юрий. Попробуй первым. Только поезжай с открытой дверцей, чтобы в случае беды мог выпрыгнуть.

— Не беспокойтесь, товарищ Киров. Не растеряюсь.

Он побежал на берег и быстро спустился на лед в машине.

Открыли и привязали правую дверцу.

— Ну, трогай! — крикнул Киров. — Счастливо перебраться!

— Пошел! — отозвался Юрий и, включив газ, быстро повел грузовик.

Все замерли. Ждали, волновались. Когда до правого берега осталось немного, машина пошла еще быстрей и птицей взлетела на бугор. Юрий выскочил из грузовика и замахал руками, что-то крича.

Шоферы лучше других поняли его и, пройдя к своим машинам, один за другим пересекли Волгу.

Киров обрадованно взглянул на Атарбекова.

— Ну, что я говорил, Георгий! Молодцы ребята!

— Да, обошлось... А как обратно? — озабоченно спросил Атарбеков.

— Вы привозите больных в Форпост, а оттуда, пока держит лед, будем переправлять их на санях.

— Это другое дело.

— Ну, Георгий, желаю тебе успеха! — Киров обнял его, поцеловал.

Подошел Бутягин, тоже обнял Атарбекова и пожелал успеха.

— А вам поймать золотую рыбку! — улыбнулся Атарбеков и вместе со своими людьми пошел к другому берегу...

6

Проводив колонну фургонов, Киров пришел в Реввоенсовет и хотел было сразу пройти к Шляпникову, но на пути встал дежурный.

— Нельзя! Товарищ Шляпников занят.

— Кто у него? — спросил Киров.

— Товарищ из Особого отдела.

Киров сел и стал дожидаться...

Как раз в это время Шляпников читал его телеграмму, хмурясь и сопровождая свои комментарии злобной руганью.

Наконец он кончил читать и, скомкав телеграмму, бросил ее в корзину.

— Хорошо. Иди и сообщай мне о каждом его шаге...

Как только Сиваков вышел, сразу же впустили Кирова.

— А, явился! — не то вопросом, не то угрозой встретил его Шляпников, указывая на кресло. — Ну, что там у вас? Какие дела?

Киров стал подробно рассказывать о поездке экспедиции на Кизлярскую дорогу, о встрече с отступающими частями и обозами Одиннадцатой, о мерах, которые ими были приняты.

Шляпников слушал, откинувшись на спинку кресла, расстегнув френч и глядя на Кирова злыми глазами. Киров чувствовал эту злость и ненависть, но сказал все, что хотел.

— Так! — Шляпников скрипнул зубами. — Значит, можно верить тому, что ты распускаешь слухи, будто бы я виновник разложения Одиннадцатой армии?

— Я никаких слухов не распускаю. Я послал телеграмму в ЦК и пришел об этом сказать вам в глаза. Да, я считаю вас виновным в поражении армии. И как уполномоченный центра требую немедленно принять меры к спасению ее остатков. Я выслал фургоны для доставки раненых и тифозных в Форпост. От вас требую, чтобы были немедленно созданы госпитали и лазареты.

— Вы с кем разговариваете, Киров? — наливаясь кровью, закричал Шляпников. — Я председатель Реввоенсовета! А вы кто?

— Вы знаете, кто я и кем послан. Я не кричу на вас, а требую того, что вправе требовать каждый большевик.

— Не бросайся громкими фразами, Киров. Ты у меня вот здесь, в кулаке. Да, да! — гневно придвинулся Шляпников. — Думаешь, я не знаю, что ты хапнул пять миллионов и организовал поиски утопшей машины, чтобы одурачить меня. Нет-с, не выйдет! Не пройдет этот номер. Я уже отдал приказ завести на тебя уголовное дело. Сегодня же сдай все имущество и дела экспедиции начальнику гарнизона.

Киров передохнул, насупился:

— Много берете на себя, Шляпников. У меня мандат, подписанный товарищем Лениным. Меня сместить и отозвать может только Москва. Советую вам прекратить комедию и заняться спасением остатков армии, иначе вы сами попадете в трибунал. До свидания!

Киров встал и спокойно вышел из кабинета.

Глава двадцать вторая

1

Несколько дней прошло в заботах и тревоге. Машину с деньгами все еще не нашли. Ответа на телеграмму Киров не получил, и это его угнетало. А Шляпников форсировал следствие. Уже не раз вызывали Бутягина и шофера. Следователь приходил даже к больному Лещинскому. Самого Кирова допрашивали ежедневно. И он вынужден был являться в Особый отдел, так как в противном случае Шляпников мог и арестовать. Здесь, в Астрахани, он чувствовал себя удельным князем.

Дважды Киров заходил к Колесниковой, говорил по душам. Она звонила Шляпникову, просила прекратить травлю Кирова, но тот резко обрывал разговор...

— А что, если вашу телеграмму задержали в Астрахани, а копию передали Шляпникову? Он везде насажал своих людей. Мои телеграммы тоже не всегда доходят до Москвы.

Киров побледнел.

— Об этом я даже не мог подумать. Ведь телеграмма сдана под расписку начальнику почты.

— Я бы советовала послать в Москву надежного человека с письмом. Чтобы не вызвать подозрений, мы можем дать командировку от профсоюза.

— Это мысль! Я подумаю, — сказал Киров, и на этом они расстались...

Сегодня, после томительного разговора в Особом отделе, Киров направился на Волгу, где Бутягин упорно продолжал поиски.

Водолазы только поднялись из последней проруби, не обнаружив никаких следов потонувшей машины.

Подошел усатый человек в полушубке поверх бушлата, в ватных штанах и в валенках с самодельными калошами. Лицо его было обветрено, глаза покраснели и припухли.

— Что будем дальше делать, товарищи? Ведь четыре проруби прошли.

Киров взглянул на мужественное лицо.

— А до вас не доходили слухи, Сергей Иванович, что деньги, которые мы ищем, похищены?

— Как же, слыхал... По всему городу об этом идет молва.

— А знаете, кто ее распускает?

— Нет, не знаю.

— Шляпников! Да, да, Шляпников. Он пытается утвердить версию, что миллионы прикарманил я и вот товарищ Бутягин.

— От Шляпникова можно всего ожидать. Мы тут насмотрелись на его фокусы.

— Дело завел на нас. Грозит трибуналом, — сказал Бутягин.

— Ну, если так, мы поборемся! — жестко сказал Сергей Иванович. — Ребята, правда, выбились из сил. Но коль дело доходит до трибунала, эту машину не только из-под воды — из-под земли выроем! Сейчас же велю пропиливать новую прорубь...

Киров с Бутягиным ушли в палатку и там присели на ящики, закурили.

— Каков мужик? — кивнул Бутягин в сторону уходившего к пильщикам Сергея Ивановича.

— Этот не подведет.

— А что Колесникова? — спросил Бутягин.

— Звонила ему — отмахнулся... Она говорит, что перед нашим приездом в Астрахани работала комиссия ЦК. Разбирала жалобы на Шляпникова. Выводы оглашены не были. Очевидно, станут докладывать в ЦК.

— Комиссия, видимо, еще не знала о трагических событиях в Одиннадцатой?

— Да, не знала. Телеграмма Орджоникидзе была получена позже.

— Вот видишь... А твоя определенно задержана на почте. Иначе был бы ответ.

— Колесникова тоже так думает. И советует послать нарочного.

— Верно! Только надо аккуратней. Иначе перехватят.

— А, вот где отсиживаются водяные! — воскликнул, входя в палатку, Атарбеков. — Здорово, герои водной эпопеи!

— Георгий! Ты как здесь очутился? — обрадованно спросил Киров.

— Вызван в Особый отдел. Очевидно, из-за этих несчастных миллионов. В Форпосте ходят слухи, что их похитили.

— Эта афера Шляпникова. Хочет раздуть дело о похищении миллионов и тем отвести удар от себя. Нужно послать в Москву с письмом надежного человека.

— Есть такой. Как за себя ручаюсь, — оживился Атарбеков, — опытный чекист, работал у меня. Этот до Дзержинского дойдет.

— Правильно! — поддержал Бутягин. — Надо писать только Дзержинскому, с просьбой передать письмо Ильичу.

Верным человеком оказался широколицый голубоглазый парень с белесыми бровями и ресницами, стриженный под машинку. На Кавказе он работал в ЧК вместе с Атарбековым и выполнял самые рискованные и трудные поручения. В экспедиции был вроде вестового при комиссаре и делал безотказно все, что ему поручали. Звали парня Степаном Ознобиным.

— Что, Ознобин, сумеешь пробраться к Дзержинскому? — спросил Киров, рассматривая его крепко сбитую фигуру и настороженные глаза.

— Постараюсь, товарищ Киров.

Ответ, в котором не было ни бахвальства, ни молодечества, понравился Кирову.

— А как попадешь?

— Позвоню в ЧК, скажу — от Атарбекова. А уж они проведут...

Ознобина снабдили командировкой от губпрофсожа, переодели в гражданское, дали денег, продуктов, хорошо запрятали письмо.

В ту же ночь он выехал к Царицыну, где в то время шли ожесточенные бои, надеясь оттуда прорваться в Москву.

2

Киров целые дни проводил на льду Волги, на секущем ветру. Надеялся, что водолазы принесут радостную весть. Как-то он сильно продрог, даже не мог согреться у костра. К вечеру поднялась температура. Бутягин отвез его домой, дал аспирину и полстакана водки. Уложил на полу у самой печки, укрыл тулупом.

Ночь прошла спокойно. Киров спал.

— Лишь бы не тиф, — сказал Бутягин своим, собираясь утром на Волгу. — Пока не будите, а как проснется, накормите, дайте чаю и вызовите врача.

Киров проснулся от стука сапог и возбужденных голосов. Приподнялся на локте:

— Что случилось? Что за шум? — спросил недоумевая.

В комнату влетел Бутягин и прямо к Кирову:

— Ну, что, Мироныч? Как ты?

— Все в порядке. Встаю. А ты чего прибежал?

— Как чего? Машину нашли!

— Что ты?

— Да, да! Сейчас поднимать будем.

Киров быстро вскочил, оделся и, отказавшись от еды, вместе с Бутягиным и своими ребятами поехал на Волгу.

Когда приехали, Сергей Иванович проводил совещание с водолазами и военными из экспедиции Кирова. Ломали голову над тем, как поднять машину. Лед уже утратил былую крепость: машина могла снова провалиться.

Киров и Бутягин протиснулись в круг.

— Поздравляю вас, товарищи! — весело заговорил Киров. — Вы настоящие герои!

— Спасибо! Вот думаем, как вытаскивать, — сказал Сергей Иванович.

— А зачем ее вытаскивать? Закрепите ее, и пусть лежит до весны в воде. Важно ящики с деньгами достать.

— Ни ящиков, ни пулемета мы не нашли, — сказал один из водолазов.

— Как не нашли? — в один голос переспросили Киров и Бутягин.

— Машина лежит на боку, ее, видимо, не раз перевернуло течением, и в ней ничего нет.

Киров почувствовал, как мороз пробежал по спине. Но он собрал все силы и не выказал волнения.

— Надо искать ящики. В этом главная задача.

— Понятно! — сказал тот же водолаз и вопрошающе взглянул на Сергея Ивановича. — Раз машина нашлась — ящики никуда не денутся. Пока светло, давайте еще раз спустимся, ребята...

3

Вокруг водолазов всегда толпились мальчишки, разные зеваки и любопытные. И хотя их гоняли, они подходили то с той, то с другой стороны, иногда толпами собирались на берегу.

Среди этих зевак были и люди Сивакова. Поэтому, как только была обнаружена под водой машина, он сразу же появился у Шляпникова.

— Ну, с чем явился, Сиваков?

— Машину нашли, Александр Гаврилович. Только сейчас доложили мне.

— Так... А деньги?

— А денег нет. Ящики с деньгами найти не могут.

— Ага! И не найдут! Я же говорил тебе, что их прикарманили. Пустая машина — это, брат, лучшее доказательство нашей правоты. Срочно заканчивай следствие и — в трибунал!

— А может, еще повременить, Александр Гаврилович? Мало ли что... Ведь ищут...

— Завершай следствие, а поиски я прикажу прекратить.

— Если так — другое дело.

— Иди, Сиваков. Иди и действуй...

4

Когда вторично спускали водолазов, Киров сам следил за приготовлениями и объяснял им, какие были ящики.

На этот раз полынью выпилили длиннее обычной. Большая площадь под водой была освещена и большее пространство можно было осмотреть.

Перед тем как надеть скафандры на водолазов, Сергей Иванович позвал их к полынье и бросил щепку.

— Глядите, щепка плывет к берегу. Значит, течение здесь влево берет. Вот и вы ищите в этой стороне...

Водолазы спустились, и от них долго не было никаких сигналов.

Киров не отходил от полыньи. Лицо его было озабоченно.

— Зовут! Зовут! — закричал кто-то.

Киров услышал звон колокольчика, увидел, что оба троса дергаются.

— Под-ни-май! — раздалась команда Сергея Ивановича.

Помощники водолазов стали вытягивать из воды канат и воздушные шланги. Киров, отойдя шага на два вправо, чтобы не мешать, не спускал глаз с лесенки.

Что-то затемнело в воде, стало подниматься... И вот показался ящик, обитый жестью.

— Он! Он! — закричал Бутягин и бросился помогать.

Ящик вытащили, поставили на лед.

— Смотри, Мироныч, нашли!

— Ведь он! Он самый!

У Кирова перехватило дыхание. Он снял шапку, вытер платком вдруг выступивший на лбу пот, подошел, ласково похлопал по мокрому ящику...

Водолазы снова спустились и подали второй, а затем и третий ящик. Их поставили рядом.

Киров подождал, пока с водолазов сняли скафандры, и пожал каждому руку. Потом так же дружески пожал руку начальнику:

— Спасибо, Сергей Иванович. Прошу вас представить рапорт на участников водолазной группы. Все получат награду...

Под усиленной охраной ящики с деньгами отвезли в баню, где под наблюдением Бутягина деньги стали просушивать п связывать в пачки.

Киров, пробыв там до вечера и проверив, надежна ли охрана, поспешил в губком.

Колесникова ждала его.

— Знаю, все знаю, товарищ Киров. Поздравляю вас и радуюсь вместе с вами.

— Спасибо! Большое спасибо вам за помощь, товарищ Колесникова. А то бы Шляпников упек меня в трибунал, — улыбаясь, сказал Киров.

— Вот он-то, пожалуй, не минует этой участи.

— А что, есть новости?

— Садитесь, товарищ Киров, поговорим.

Киров присел в кресло напротив Колесниковой.

— Не знаю, ваше ли письмо дошло до товарища Ленина, мои ли жалобы или известия о развале Одиннадцатой, только сегодня я получила телеграмму из ЦК. Назначен новый председатель Реввоенсовета Каспийско-Кавказского фронта — Константин Александрович Мехоношин — член ВЦИКа и Реввоенсовета республики. Шляпникова немедленно отзывают в Москву.

5

Днем двадцать пятого февраля, когда просушенные и снова упакованные в ящики деньги, были наконец сданы на хранение в Астраханский государственный банк, Киров, Бутягин, Атарбеков вместе с охраной приехали на машинах в казарму, где остальные члены экспедиции ждали их к обеду.

На столе был разложен нарезанный ломтями хлеб, консервы и копченая рыба, полученная по записке Колесниковой в рыбтресте.

Только расселись за столом, вошел посыльный из губкома:

— Кто здесь товарищ Киров?

— Я, — поднялся Киров.

— Вам телеграмма. Поручено вручить лично. Вот тут распишитесь.

Киров расписался, взял телеграмму и, развернув ее, заулыбался.

— Ну, что? Что, Мироныч? Не томи! — потянулся к нему Бутягин. — Или секретная?

— У меня нет секретов от боевых товарищей. Слушайте все: «Ввиду изменившихся условий предлагаем остаться в Астрахани, организовать оборону города и края. Я. Свердлов».

— Ура! — дружно закричали все сидящие за столом.

Киров поднял руку.

— Вы еще не ушли? — обратился он к посыльному. — Скажите Колесниковой, что я скоро приду.

— Слушаю, — козырнул посыльный и вышел.

— Ну, друзья, — возбужденно и радостно сказал Киров, — с завтрашнего дня мы включаемся в активную борьбу.

6

В тот же день был создан Временный военно-революционный комитет Астраханского края под председательством Кирова. Заместителем назначили Бутягина. Вся чекистская работа была поручена Атарбекову.

Заняв для ревкома помещение недалеко от кремля, устроив сносное жилье для себя и товарищей, Киров решил изучить обстановку в районе Астрахани и установить тесный контакт с Реввоенсоветом Каспийско-Кавказского фронта. Позвонив новому председателю Реввоенсовета Мехоношину, спросил, можно ли ему прийти по срочному делу.

— Пожалуйста. Я вас жду, товарищ Киров, — послышался твердый голос.

Этот голос и приглашение приехать немедленно сразу же нарисовали в воображении Кирова портрет делового и энергичного руководителя.

Придя в знакомую переднюю, Киров не увидел прежнего дежурного. Его встретил высокий подтянутый командир и сразу пригласил в кабинет.

Мехоношин, прямой, в военном френче, вышел из-за стола и, шагнув навстречу, протянул руку:

— Здравствуйте, товарищ Киров. Рад познакомиться. Прошу садиться.

Высокий лоб, небольшие аккуратные усы и проницательный взгляд дополнили тот портрет, что нарисовал Киров в своем воображении. Он поблагодарил за приглашение и сел.

— Я знаю о вас все, Сергей Миронович. Слышал от самого товарища Ленина. Поэтому давайте говорить сразу о деле. Вас, очевидно, интересует, что мне известно о военной обстановке в крае?

— Да. Это главное, что я хотел бы знать, товарищ Мехоношин.

— К великому огорчению, Одиннадцатой армии — нашей опоры на Кавказе и в Прикаспии — больше не существует. Арьергард ее — кавалерийская бригада Кочубея разоружена нашими же войсками из Двенадцатой армии и перестала существовать. Кочубей не вынес позора, ускакал в степь, был схвачен белыми и повешен.

— Да как же так? Почему разоружили кочубеевцев? Это же была геройская бригада, — заволновался Киров.

— Точно не знаю. Это дело расследуется... Остатки Одиннадцатой армии теперь отступают без всякого прикрытия. И если б Деникин не предпринял наступление на Царицын, то и центр России — Астрахань оказалась бы в самом критическом положении.

— Но ведь опасность и сейчас велика?

— Да, вы правы. И создание ревкома — дело крайне важное. Я вас познакомлю с одним интересным документом. Нашей разведке удалось перехватить и расшифровать радиограмму английского адмирала Норисса военному министру Черчиллю. Вот то место, которое касается нас.

Киров взял бумагу и прочел подчеркнутое красным карандашом:

«Всю ответственность за ведение операций против красных сил, сосредоточенных в Астрахани, и за правильное снабжение морем Уральского фронта (Колчака) Британское морское командование берет на себя».

— Вот, оказывается, откуда следует ждать нападения... — в раздумье сказал Киров.

— Да, — подтвердил Мехоношин. — Астраханский край разделяет Колчака и Деникина. Английские империалисты будут делать все, чтобы помочь соединить эти фронты. Сейчас, пока Волга скована льдом, английский флот не может приблизиться к Астрахани. Однако десант возможен. Возможен и мятеж в городе. Здесь скопилось немало царских офицеров. Одним словом, надо готовиться к обороне, спасать остатки войск, бредущих сюда по Калмыцкой степи, и думать, серьезно думать о возрождении Одиннадцатой армии. Я знаю, вы много сделали для спасения раненых и тифозных бойцов. Надеюсь, что это дело будет продолжено. Давайте работать в контакте.

Киров некоторое время сидел задумавшись, стараясь осмыслить предстоящее дело. Потом поднялся и протянул Мехоношину руку:

— С вашим предшественником мы не могли сговориться. Но с вами, уверен, будем работать хорошо. Вот вам моя рука, товарищ Мехоношин.

7

Сразу же после встречи с Мехоношиным Киров созвал заседание ревкома. Выяснилось, что положение с хлебом и продуктами в Астрахани угрожающее. Гарнизон не готов к обороне. Тут же решили послать делегацию в Самару за зерном. Наложить контрибуцию продуктами на рыбных и хлебных воротил. Конфисковать, вплоть до особого распоряжения, загородные дачи богачей и пароходы — организовать в них госпитали. Начать спешное формирование и обучение рабочих отрядов и воинских частей из выздоравливающих бойцов Одиннадцатой армии.

Ответственность за выполнение этих решений была персонально возложена на членов ревкома...

На другой день в городе было расклеено обращение ревкома «Ко всем рабочим и трудящимся Астраханского края».

Обращение призывало к сплоченности, к дружным усилиям по борьбе с тифом и голодом, к всемерной помощи армии в борьбе с врагами и заканчивалось следующими словами:

«Итак — дружно все за работу, к которой зовет ответственный момент, а все те, кто осмелится тормозить нашу общую деятельность, встретят самую беспощадную кару революционного закона.

Председатель Временного Военно-Революционного комитета С. Киров».

Глава двадцать третья

1

Лещинский начал поправляться. За ним с нежностью ухаживала сестра милосердия Лиля — молоденькая смуглолицая девушка из семьи известного адвоката, только окончившая гимназию.

Увлеченная романтикой революции, Лиля сама пошла в сестры милосердия. Когда начал свирепствовать тиф, ее послали в тифозное отделение.

К Лещинскому порой возвращалось сознание, он говорил с ней, рассказывал о Франции, о революции в Петрограде и о сражениях на Кавказе...

Но однажды Лиля пропала. Ее не было целую неделю. Появилась усталая, бледная.

Лещинскому разрешили ходить. Поддерживая его под руку, Лиля гуляла с ним по коридору и щебетала без умолку. И вдруг, когда в коридоре никого не было, заговорила по-французски:

— Оскар, я должна вам сообщить страшную тайну. Всю эту неделю, по рекомендации уважаемого врача, я была сиделкой у одного важного больного в особняке Розенблюма. Он англичанин, очевидно офицер, и здесь инкогнито. Я дежурила ночами, разговаривала с больным только по-французски. Когда сэр Вильям начал поправляться, к нему приходили какие-то господа и говорили по-английски, не стесняясь меня.

— Неужели готовят мятеж? — прервал ее Лещинский.

— Да, да, Оскар. Меня поразила жестокость этих людей. Сэр Вильям сказал, что всех большевиков надо истребить. Я решила предупредить...

Лещинский взял ее за руку:

— Присядем, Лиля, я устал.

Они присели на деревянный диванчик.

— Вы знаете, когда намечено выступление?

— Об этом точно не знаю. Я могу лишь догадываться... Вчера вечером один господин, прощаясь с сэром Вильямом, переспросил: «Значит, девятое?» Сэр Вильям сказал: «Да».

— Девятое, а сегодня уже седьмое марта. Спасибо, Лиля. Мы не дадим застать себя врасплох. Спасибо!

Вернувшись в палату, где лежали еще четверо больных, Лещинский лег на свою койку и стал думать. Столь важную тайну можно было доверить только самому верному человеку. Так как его ежедневно навещал кто-нибудь из экспедиции, он стал терпеливо ждать свидания, обдумывая, как лучше, надежнее известить друзей.

Найдя под подушкой бумагу с карандашом, он написал: «Девятого марта в городе вспыхнет мятеж. Штаб в особняке Розенблюма. Организаторы — англичане. Сэр Вильям. Примите меры. Сведения достоверные. Оскар».

Узенькую полоску бумаги тщательно свернул и спрятал...

Перед обедом неожиданно заглянул Атарбеков, выложил на тумбочку две баночки черной икры:

— Ешь, Оскар, поправляйся и угощай товарищей.

— Где взял такой деликатес?

— Реквизировали дачу у одного рыбопромышленника под госпиталь и обнаружили тайный склад.

— Спасибо! Полакомимся! — улыбнулся Лещинский и стал расспрашивать о событиях в стране и Астрахани, о друзьях.

Атарбеков торопился, рассказывал бегло. Когда стал прощаться, Лещинский незаметно вложил ему в руку записку...

Киров, Бутягин и Атарбеков внимательно рассматривали и изучали карандашные каракули.

— Больше он ничего не сказал? — спросил Киров.

— Нет. Он же в общей палате. Там нельзя было. Если б знал что-то еще — написал бы...

— Может, нагрянуть ночью в особняк Розенблюма и арестовать организаторов? — посоветовал Бутягин.

— А вдруг они перенесли штаб? Так можно спугнуть. Тогда отодвинут сроки и нападут неожиданно, Лучше нам подготовиться и встретить контрударом. Давайте вызовем Чугунова и пригласим Мехоношина.

— Без них нельзя! — согласился Бутягин. — Я сейчас созвонюсь, — и вышел из кабинета...

Скоро пришел Мехоношин, а за ним — рослый детина в длинной шинели, губвоенком Чугунов.

Киров, сообщив, что ревком располагает сведениями о готовящемся мятеже, назвал предполагаемый срок и просил Чугунова и Мехоношина высказать свои соображения и советы.

Чугунов, встав, долго кашлял в кулак, собираясь с мыслями. Он не мастак был говорить и, стараясь покороче изложить главное, часто сбивался.

— Я вот что хочу сказать, товарищи. Если офицерье замышляет второй мятеж, значит, оно располагает и силами, и оружием. Должно, еще летом их снабдили англичане. Возможно, надеются взбунтовать некоторые части из нашего гарнизона. Это факт! В прошлом году, в январе, они выступили неожиданно и большими силами. Две недели тогда мы сражались и еле одолели. Из тех мятежников многие банды и теперь еще буйствуют по степи, а может, уже подтянуты к Астрахани. Офицерье, кулачье и всякий сброд составляют большую силу. А может, с моря подойдут англичане. Нам надо опять укрепить кремль и создать сильные отряды по районам.

Он стал перечислять, какими частями и отрядами располагает гарнизон и как их лучше расставить.

Вслед за Чугуновым выступил Мехоношин:

— Я полагаю, товарищи, что, если подстрекаемые англичанами белоказачьи атаманы и офицеры идут на второй мятеж, значит, они хорошо изучили наши силы и надеются внезапным ударом породить у нас панику, растерянность и захватить Астрахань. Считаю разумным, поскольку мы располагаем сведениями о дне их выступления, не отсиживаться в обороне, а решительными действиями предотвратить мятеж, подавить его в самом зародыше. Для этого я немедля прикажу перебросить с фронта в Астрахань Железный и Мусульманский полки.

Поднялся Бутягин и развернул на столе карту Астрахани.

— Я горячо одобряю, товарищи, переброску с фронта двух полков, но прошу это сделать незаметно, лучше всего ночью. Думаю, что нам следует уже сейчас занять ключевые позиции в городе. — И стал показывать на карте, где следует сосредоточить войска. — Мы этой мерой можем сорвать вылазку врага.

— Но противник может догадаться, что нам известно о готовящемся мятеже, — заговорил Киров. — К тому же он будет знать, по каким местам вести огонь. Считаю, что расстановку войск в городе нам надо произвести в самую последнюю минуту, когда разведка донесет о сосредоточении врага. Под видом изъятия продовольственных излишков предлагаю ночью провести облавы по городу и выловить главарей и организаторов мятежа. Надо это дело поручить ЧК. Покажите, где находится особняк Розенблюма.

— А вот здесь, у церкви, — указал Бутягин.

Все склонились над картой...

Обсуждение и разработка плана подавления мятежа затянулась до полуночи. Город разбили на шесть участков. Создали Совет обороны во главе с Бутягиным, который должен был руководить боевыми действиями.

Только закончилось совещание ревкома, как под покровом ночной темноты в кремль — цитадель обороны — стали стягиваться наиболее боеспособные части гарнизона: сводный Коммунистический отряд, легкий артиллерийский полк, отряд моряков Ульянцева, рабочий отряд Нефедова и другие части.

Туда же должен был прийти перебрасываемый с фронта Железный полк.

2

В ночь на девятое марта группы чекистов, подкрепленные людьми из Коммунистического и рабочего отрядов, оцепили центр города и под видом реквизиции продуктовых излишков начали обыски и облавы.

Арестовывали подозрительных и увозили на грузовиках прямо в тюрьму.

В некоторых особняках наталкивались на сопротивление заговорщиков, которых иногда оказывалось больше, чем чекистов. Возникала перестрелка. Были убитые и раненые с обеих сторон; порой перевес бывал на стороне мятежников.

Атарбеков, руководивший операцией, имел прямую связь с ревкомом и не раз требовал подкреплений. Киров и Бутягин держали наготове войска, каждую минуту ожидая вспышки мятежа. К утру выстрелы стали стихать. Бутягин отдал приказ операцию прекратить и всем отрядам вернуться в кремль.

Начало светать. Атарбеков, войдя в Совет обороны и застав там Бутягина, Кирова и Мехоношина, взял под козырек:

— Докладываю, товарищи, что операция проведена успешно. Арестовано около двухсот человек, и, как полагаю, среди них руководители групп и подразделений мятежников.

— Молодцы! — сказал Бутягин. — Может быть, этой операцией мы предотвратили мятеж.

— Я тоже так думаю, — поддержал Атарбеков.

— Не торопитесь с выводами, товарищи, — предостерег Мехоношин. — Враг коварен и хитер. Мы думаем, что перехитрили его, а он обязательно постарается перехитрить нас. Надо вести неустанное наблюдение во всех районах и на окраинах и ждать выступления врага и днем и ночью.

Киров погасил папироску в пепельнице.

— Да, надо ждать, товарищи! Враг безусловно опомнится и предпримет штурм...

3

Несмотря на ожидания, мятежники не выступили ни утром, ни днем.

Однако ревком принял новые меры предосторожности. В городе был объявлен комендантский час. Патрулировали грузовики, оснащенные пулеметами, конные разъезды.

В ночь на десятое в Астрахань вошли переброшенные с фронта Железный и Мусульманский полки. У важных объектов стояли войска, по улицам были выставлены дозоры.

Донесения с постов были спокойные. Бутягин, прикрыв глаза, сидел в кресле.

Вставало солнце. Уже розоватые лучи рассвета заиграли на белой стене.

«Очевидно, и сегодня не выступят», — подумал Бутягин и вдруг услышал пронзительный гудок. Прислушался и понял: на заводе Нобеля. «Уж не сигнал ли?» — вскочил, подбежал к окну. Завыл гудок на заводе Норепа, послышалась орудийная стрельба и треск пулеметов.

Вбежал встревоженный Киров:

— Кто стреляет?!

— Очевидно, мятежники. Наши посты молчат: должно, перерезаны провода.

Бутягин снял трубку телефона:

— Четвертый? Что видно? Докладывайте... Так, понятно. Продолжайте наблюдать, — и Кирову: — Бьют по мосту и губпарткому, стараются прорваться к Татарскому базару. Наши вступили в бой.

Снял другую трубку:

— Кто говорит? Так, Бутягин. Приказываю Каспийской флотилии подавить батарею противника, бьющую по мосту.

Снял третью трубку:

— Чугунов? Железный полк на Канаву, Коммунистический отряд к заводу Норепа. Закрыть мятежникам доступ к центру.

Опять зазвонил телефон. Взял трубку Киров:

— Алло. Слушает штаб... Киров. Что? Взбунтовалась первая запасная батарея тяжелой артиллерии? Сейчас пришлем подмогу. Да, да. Держитесь... Понял. Посылаю отряд командных курсов и сорок пятый батальон Реввоенсовета. — И сняв другую трубку: — Алло! Алло! Чугунов! Срочно сорок пятый и отряд курсов на подавление мятежа в первой запасной... Держать связь со штабом. Ясно? Выполняйте!

В городе усилилась стрельба, трещали пулеметы, ухали орудия. Один за другим стали появляться связные. Бутягин вместе с Кировым и помощниками едва успевали делать отметки на карте и отдавать распоряжения.

Только часам к восьми прояснилась картина боя. Мятежники укрепились на Бакалдинских улицах, овладели несколькими мостами через Канаву. Им удалось занять и разгромить плохо защищенные здания райкомов четвертого и пятого участков. Они сумели разоружить стоящий в саду кавалерийский эскадрон и занять завод Норепа. Жестокий бой шел у Земляного моста.

Теперь, когда картина прояснилась, стало легче руководить.

На помощь Коммунистическому отряду Аристова, ведущему бой у Земляного моста, послали моряков Ульянцева. Враг был отброшен. Завод Норепа освобожден.

Железный полк стал теснить отряды мятежников, просочившиеся к центру.

Неожиданно в Совет обороны вошел раскрасневшийся Атарбеков:

— Товарищи, штаб мятежников в особняке Розенблюма. Но прорваться туда невозможно: подступы прикрывают пулеметчики с колокольни церкви Иоанна Златоуста.

Бутягин тут же отдал приказ рабочему отряду и морякам Ульянцева приготовиться к штурму особняка.

— Помните, сигнал к наступлению — удар артиллеристов, — предупредил он, — как собьют колокольню — начинайте штурм.

Морякам миноносца «Карл Либкнехт» и артиллеристам кремля было приказано открыть огонь по колокольне одновременно.

Моряки Ульянцева и рабочий отряд стали сосредоточиваться в переулках, ведущих к особняку Розенблюма. Заняли исходные позиции. Ждали сигнала. И вот по колокольне церкви Иоанна Златоуста ударили с двух точек.

И тут же огонь был перенесен на особняк Розенблюма. Как только умолкли пушки, с громовым «ура» моряки и рабочий отряд бросились на штурм. Штаб мятежников был взят.

Части мятежников, огрызаясь огнем, начали отступать на окраину, а потом в сторону села Царева. Их преследовали красные войска...

4

В коридоре послышались голоса, топот ног, стук прикладов.

— Пропустите! — послышался гортанный голос, и Атарбеков первым вошел в кабинет председателя ревкома.

— Вот, товарищи, полюбуйтесь на главарей заговора.

В кабинет под охраной матросов вошли шестеро пленных. Двое из них были в военной форме, остальные — в штатском. За ними, грузно шагая, вошел Чугунов.

— Шестерых пригнали, товарищ Киров, остальные направлены в тюрьму, — пояснил он.

Киров кивнул и обвел взглядом арестованных:

— Кто такие?

Арестованные молчали...

Киров в упор взглянул на высокого офицера:

— Вы, очевидно, деникинец?

— Я офицер русской армии и горжусь этим! — с достоинством ответил тот.

— Вы офицер не русской армии, а деникинского полчища, которое воюет против народа, — ответил Киров и метнул гневный взгляд на смуглого человека в черных крагах, в замшевом пальто. — А вы?

— Я не есть мятеж... Я есть корреспондент инглиш «Дейли ньюс».

— Иначе, английский эмиссар. Ясно... А вы кто? — взглянул Киров на широколицего человека с маленькими глазками.

— Это рыботорговец Зимбер, — пояснил Чугунов, — мы его хорошо знаем. Шкура!

— Понятно...

Киров вдруг шагнул к рыжеватому господину в поношенном пальто, из-под которого выглядывал крахмальный воротничок:

— Синегубов! Это же вы?

Рыжеватый опустил глаза, съежился.

— Еще три дня назад вы потрясали партийным билетом и клялись, что честно работаете в рыбтресте...

— Я случайно попал в особняк... спасался от стрельбы.

— ЧК разберется, — сказал Киров и кивнул Атарбекову. — Увести всех...

Когда арестованных увели, Киров предложил друзьям присесть.

— Все они отпетые враги. Все! Но как Синегубов смог пролезть в партию и войти в доверие?

Атарбеков достал из кармана вчетверо сложенную бумагу, расправил, подал Кирову:

— Вот список арестованных мятежников, которые носили в карманах партийные билеты.

Киров просмотрел и подал бумагу Бутягину:

— Это чудовищно! Я не раз замечал, что у нас много бюрократов, но не думал, что столько предателей... Георгий, позвони Колесниковой. Попроси прийти в ревком. Надо что-то делать...

Колесникова пришла быстро. Поздоровавшись, спросила:

— О чем спорите, товарищи?

— Садись, Надежда Николаевна, — пригласил Киров, а сам продолжал ходить. — Садись, садись. Надо поговорить по душам.

Когда Колесникова опустилась в кресло напротив Атарбекова, Киров подошел к ним, присел на краешек стола:

— Вот какое дело, Надежда Николаевна. Атарбеков докладывает, что мятежникам помогали и даже участвовали в мятеже некоторые коммунисты.

— И раньше арестовано несколько человек, замешанных в спекуляции и в пособничестве врагу, — добавил Атарбеков.

— Знаю, товарищи. Шляпников оставил нам плохое наследство. Не воспитывал людей. Ведь вспыхнул же бунт в батарее.

— Вот видишь, — помрачнел Киров, — а сколько бездушных и вредных людей, прикрываясь партийными билетами, сидят и вредят в советских учреждениях, на больших постах? Мы должны обезопасить себя, обезопасить Астрахань от вспышки нового мятежа. Я предлагаю провести чистку в партийных рядах и в соваппарате.

— В соваппарате можно и нужно. Это в нашей власти. Я одобряю, — убежденно заговорила Колесникова, — а вот в партии без разрешения ЦК нельзя. До сих пор еще нигде не проводилось подобной кампании.

— Свяжись с ЦК. Давай вместе пошлем телеграмму. Эта мера назрела. Нас поймут, — настаивал Киров.

— Согласна. Давайте составим телеграмму.

— Пожалуйста, — Киров сел за стол и, быстро написав текст, подал Колесниковой.

— Хорошо. Спасибо! Люблю, когда все делается быстро, решительно. Сейчас же отправлю...

Разрешение из ЦК было получено.

Одновременно с чисткой парторганизации Киров приказал начать чистку соваппарата.

В газетных статьях, в выступлениях он призывал покончить с бюрократизмом, беспечностью, попустительством.

«Живое дело — вместо мертвой бумаги, революционная дисциплина — вместо начальствующего кнута, творческая деятельность — вместо пассивного выполнения приказаний. Каждый работник не только гайка и винт общего советского механизма, но и мозговой центр, источник энергии, созидающий новую, социалистическую республику рабочих и крестьян».

5

Киров, как правило, засиживался в ревкоме до глубокой ночи, а иногда даже и оставался ночевать.

Но после подавления мятежа, когда в городе установили порядок, стали выпадать свободные минуты,

На работе деятельный, кипучий, целеустремленный, даже неугомонный, в эти свободные минуты Киров любил посидеть за книгой, унестись мыслями на Кавказ, где ждала его Мария.

Через Калмыцкие степи и окольными путями доходили с Кавказа вести от партизан, от коммунистов, ушедших в подполье. И Киров мечтал о том дне, когда вновь созданная Одиннадцатая армия начнет движение на Кавказ...

«Да, пора, пора подумать о помощи дагестанцам, которые готовят восстание. Подобрать надежных людей. Навигация вот-вот откроется — надо действовать...» — мысли Кирова перенеслись к насущным задачам дня.

Дверь тихонько приоткрылась. Вошел исхудавший, стриженный под машинку человек с большими, весело смотрящими глазами. Вошел и остановился у двери.

Киров, глянув, вскочил:

— Оскар! Дружище! — Он обнял, усадил гостя на диван. — Выкарабкался! Вот здорово! Ну, рассказывай, как? Что?.. Знаю, что ты и с больничной койки помогал нам в борьбе. Молодчина!

— Тут одна девушка была... Она узнала о восстании.

— И что же. Где она?

— Убили, сволочи... Заподозрили в связи со мной и убили в дни восстания...

— Жалко... — вздохнул Киров. — Что же ты? Как самочувствие, настроение?

— Мне бы сейчас куда-нибудь в самое пекло, вот как настроен! Мстить хочу, Сергей. В груди все кипит.

— Да ты же еле на ногах стоишь!..

— Ничего. Это только внешне. Придумай мне какое-нибудь труднейшее дело.

Киров вспомнил, что среди руководителей второй военной экспедиции на Кавказ Оскар Лещинский был самым молодым. Ему только исполнилось двадцать семь.

Статный, красивый и жизнерадостный, одетый почему-то в матросский бушлат и лихо заломленную барашковую шапку, с маузером на ремне, он бы походил на анархиста, если б не добрые, сияющие молодым задором глаза, придающие всей его фигуре романтический вид.

Киров положил руки па плечи Лещинского:

— Пойдешь в тыл врага, к Буйнакскому, руководить восстанием в Дагестане?

— С радостью, Сергей. А когда?

— Вот навигация откроется — переправим.

— Спасибо. Считай, что мы договорились.

— Буду считать. А сейчас, дружище, пойдем-ка ко мне. Попьем чайку, поговорим о делах обстоятельно.

Глава двадцать четвертая

1

Астраханский мятеж был подготовлен интервентами в соответствии с общим планом большого наступления их объединенных сил.

В первых числах марта 1919 года четырехсоттысячная армия Колчака двинулась к Волге, захватив Уфу, Бугульму, Стерлитамак, Бугуруслан, нацелилась на Казань, Симбирск и главным образом на Самару, где надеялась соединиться с войсками Деникина, наступавшими с юга.

Одновременно с Колчаком началось наступление Юденича на Петроград, а кавказская армия Врангеля усилила давление на Царицын. Над страной снова нависла грозная опасность.

Обострившееся военное положение в стране потребовало напряженных усилий по возрождению некогда легендарной Одиннадцатой армии.

Мануфактуру, скобяные товары, гвозди обменивали на хлеб, сало, крупу, мясо, масло, рыбу, икру, наконец, просто реквизировали продукты у богатых и направляли в госпитали, чтобы поднять на ноги тифозных и раненых красноармейцев.

К концу апреля около тридцати тысяч бывших бойцов переставшей существовать армии встали с больничных коек.

Тогда был упразднен Астраханский ревком и вновь начали комплектовать Одиннадцатую армию. Киров был назначен членом Реввоенсовета Одиннадцатой, как и его друзья Мехоношин, Бутягин, Лещинский.

Атарбеков вступил в должность начальника Особого отдела.

2

Еще до белогвардейского мятежа из Астрахани в Дагестан был переброшен дагестанский большевик Уллубий Буйнакский. Его избрали председателем нелегального обкома партии. Он должен был возглавить штаб восстания.

Киров много слышал о нем как о мужественном человеке, возглавлявшем в семнадцатом году ревком в Петровском порту и участвовавшем в сражениях на Кавказе.

Они познакомились в Москве, когда Киров снаряжал вторую военную экспедицию на Кавказ.

Молодой, худенький интеллигент с облысевшей головой, в пенсне, Буйнакский совершенно не походил на того бесстрашного и властного человека, о котором рассказывали горцы. Но, узнав Уллубия поближе, Киров понял, что это человек большой отваги, всем сердцем преданный делу революции. Провожая Буйнакского на бесстрашный подвиг, Киров верил в него и обещал всемерную поддержку восстанию...

В середине апреля, как только от Буйнакского была получена весть, что подготовка восстания в Дагестане ведется успешно, в помощь горцам Киров направил своего верного и горячо любимого друга — Оскара Лещинского.

3

Высадка десанта в Петровске была намечена на двадцатое мая — день дагестанского восстания. Но еще в конце апреля темной ночью корабли Волжско-Каспийской флотилии снялись с якорей и незаметно вышли в море. Был туман, и это позволило флотилии затеряться в морских просторах...

На рассвете тридцатого апреля корабли подошли к форту Александровский на Мангышлакском полуострове. Незаметно высадив десант, корабли ударили из орудий. На пустынном Мангышлаке и не думали о появлении красных. Колчаковский гарнизон сдался без боя, не успев испортить радиостанцию и уничтожить код.

О первом успехе шифром радировали в Астрахань. Тут же последовал ответ: «Поздравляем победой! Посадите на радиостанции своего радиста, ведите разговоры с противником, словно ничего не произошло».

Принимая телеграммы врага и отвечая на них, радисты флотилии получали важные сведения и передавали их в Астрахань...

Прошло несколько дней, и одна радиодепеша заставила поволноваться не только радистов, но и командиров флотилии.

Из Петровска сообщали, что пятого мая вблизи форта Александровский проследует в Гурьев корабль «Лейла» с военной делегацией, сопровождаемый крейсером «Президент Крюгер». Начальнику форта приказывалось встретить «Лейлу» в море сторожевыми кораблями и сопровождать до Гурьева.

После недолгих размышлений в Петровск радировали, что конвойные суда готовы выйти в море.

Получив сообщение о координатах и времени следования «Лейлы», навстречу ей немедля вышли эскадронный миноносец «Карл Либкнехт» и, в обход, крейсеры «Ильич» и «Красное знамя»...

Как только на курсе показался дымок и контуры миноносца, идущего навстречу «Лейле», английский военный корабль отсалютовал и повернул обратно.

Приближавшийся миноносец не салютовал и не подавал сигналов. Это вызвало тревогу на «Лейле». Она стала разворачиваться, чтобы уйти. На миноносце подняли сигнал: «Приказываю остановиться». «Лейла» продолжала разворот. С миноносца ударили по корме, повредили управление. И тут же на траверзе появились красные крейсеры, идущие в обход...

«Лейла» была взята на абордаж.

Когда красные матросы появились в адмиральской каюте, генерал лежал на полу с простреленным виском...

О захвате секретного пакета Деникина было немедленно сообщено Кирову.

Потерпев большую неудачу с миссией генерала Гришина-Алмазова, имевшей целью координацию наступательных действий Колчака и Деникина, белое командование усилило разведку в портовых городах Каспия, особенно в Петровске.

В то время, когда в Александровский порт уже были стянуты суда с десантом пехоты и конницы, из Петровска получили сообщение, что Буйнакский и Лещинский схвачены, штаб руководства восстанием разгромлен.

Десантную операцию пришлось отложить.

4

В июне над Астраханью снова нависла смертельная опасность: со стороны Калмыцкой степи к ней подходили белоказачьи части генерала Драценко, а из Заволжья — особая группа войск уральской армии генерала Толстова. Кроме того, по сведениям Атарбекова, белые готовили новый мятеж в Астрахани, который должен был вспыхнуть одновременно с ударами по городу двух белых армий. Не располагая большими силами, Военный совет решил наносить удары по отдельным соединениям врага.

Выдвинув против генерала Драценко тридцать четвертую дивизию, собрали в кулак рабочие отряды города, десантные отряды моряков, поставили под ружье командные курсы, части чекистов и железнодорожную охрану. Во фланг неприятельской конницы вышла одна из кавалерийских дивизий Одиннадцатой армии.

Части Драценко, ждавшие сигнала о мятеже и выступлении Толстова, были атакованы внезапно. Завязался бой... Неся большие потери, Драценко все же посадил казаков на коней и сплошной лавой бросил на наступающих. Несколько сот рванулось вправо — пошли в обход.

Красные части залегли и открыли ураганный огонь. Падали лошади, люди; спотыкаясь о них, многие летели кувырком и тоже попадали под пули. Атака захлебнулась. Отдельные разрозненные сотни врага, прорвавшиеся через огненный вал, метнулись в стороны и повернули обратно. В это же время казаки, шедшие в обход, были встречены сильным пулеметным огнем сводного отряда. Первые их ряды были скошены, а остальные, повернув, смешались с главными силами Драценко, откатывавшимися назад.

В этот миг с другой стороны, из леса, ударила им во фланг красная конница кавалерийской дивизии... Еще ночью, часа за два до того, как начался бой с конницей Драценко, отряды чекистов, подкрепленные матросами и рабочими, под руководством Атарбекова начали облаву по городу. Им удалось захватить несколько групп мятежников и их главный штаб. Третий мятеж в Астрахани не состоялся.

5

Двадцать шестого июня был жаркий день. Киров, только что вернувшийся с фронта, сидел у себя в кабинете в одной, влажной от пота рубашке, просматривая опись захваченных трофеев.

Вошел дежурный:

— Просит разрешения войти товарищ, приехавший из Баку.

— Из Баку? Как фамилия?

— Не сказал.

— Все равно, проси.

Вошел широкоплечий грузин в рыбацкой робе и шляпе, заросший густой бородой.

— Здравствуйте, товарищ Киров! — воскликнул радостно, с небольшим акцентом. — Давно мечтал с вами познакомиться.

— И я рад гостю... Но кто же вы?

Тот помедлил и вдруг, раскинув руки для объятий, пошел навстречу.

— Я Орджоникидзе. Мы же давно знаем друг друга. — И крепко обнял Кирова.

Киров, мягко высвобождаясь из крепких объятий, с улыбкой смотрел в карие выразительные глаза.

— Я рад, необыкновенно рад, Серго, что ты вырвался из когтей зверя.

— Вырвался, и даже с друзьями, — ответил Орджоникидзе, радуясь, что Киров оказался таким душевным и сразу заговорил на «ты». — Вырвался и надеюсь добраться до Москвы, чтобы доложить Ильичу о положении на Кавказе.

— Доберешься. Поможем. Но как же ты пробрался в Астрахань?

— Из Баку под видом рыбаков поехали в рыбацкий поселок. Да и кто мог подумать, что мы на обыкновенной лодке отважимся махнуть через Каспий!

— А вы отважились? Ведь в море и белые, и англичане... Впрочем, от тебя можно ждать всего... Мне рассказывал про тебя Самуил Буачидзе.

— Жалко беднягу Буачидзе. Это был настоящий большевик. Истинный друг. Мы ведь дружили со школы... А как дела здесь?

— Только отбились от белоказаков — разгромили кавалерию Драценко.

— Ах, молодцы! Поздравляю! — воскликнул Серго.

— Это лишь эпизод. На нас наседают и с юга, и с севера, и из-за Волги. А мы тут с небольшими силами возрожденной Одиннадцатой да с волжскими матросами.

— Продержитесь? Что сказать Ильичу?

— Если не доконает голод... Скажи — будем биться до последнего человека... Однако что же я? Ведь ты с дороги. Пошли ко мне...

Киров отвел Орджоникидзе и его спутников к себе домой, где их хорошо накормили и уложили спать. А сам вместе с Орджоникидзе расположился на ночь в кабинете. Проговорили почти до утра, а днем, в особом вагоне, Киров проводил их в Москву.

6

Разгром белоказачьего воинства Драценко вселил уверенность, укрепил в Кирове и его друзьях надежду, что Астрахань не будет сдана врагу. Проводилась мобилизация старших возрастов, формировались новые части. И вдруг пришло всех ошеломившее известие — пал Царицын...

С болью в сердце пришлось признать, что Астрахань оказалась в мешке. «Теперь на нас навалится с востока Толстов, а с запада — пополнивший разбитые полки Драценко. С севера надо ждать деникинских генералов Бабиева и Улагая...»

Киров, предвидя столь критическое положение, еще во время битвы за Царицын послал к Ленину Бутягина и просил Орджоникидзе сказать Ильичу, что Астрахани крайне нужна помощь.

Бутягин вернулся еще до того, как пал Царицын. Он привез директиву Ленина: «Астрахань защищать до конца!»

Третьего августа Киров собрал губернскую партийную конференцию. Его речь прозвучала, как клятва: «Пока в Астраханском крае есть хоть один коммунист, устье реки Волги было, есть и будет советским...»

7

В середине августа телеграф принес радостную весть о разгроме на юго-востоке главных сил Колчака. Был образован Туркестанский фронт во главе с Фрунзе и Куйбышевым. Одиннадцатую армию подчинили Туркестанскому фронту, которому и было поручено оказать всемерную помощь Астрахани.

«Это Орджоникидзе помог, — обрадовался Киров, получив телеграмму из Москвы, — очевидно, он доложил о нашем бедственном положении Ильичу. Пойду обрадую друзей. Надо поехать в войска, подбодрить бойцов. Надо всеми силами продержаться до подхода туркестанцев».

Было часов десять вечера. Киров только вернулся с позиций и просматривал в газете сводки с фронтов.

Дверь, скрипнув, приоткрылась — вошел высокий богатырь во френче, стянутый ремнями, с маузером у пояса. На худом энергичном лице выделялись большие глаза, смотрящие открыто и смело.

— Здравствуйте, товарищ Киров! Я Куйбышев.

Киров встал, протянул руку:

— Очень рад! С прибытием, товарищ Куйбышев. Прошу садиться.

Куйбышев устало опустился в кресло. На его лице появилась теплая улыбка.

— Послушай, товарищ Киров... нам следует считать друг друга товарищами по подпольной борьбе и даже тюремными однокашниками. Вместе сидели в Томске. Я видел в одиночке причудливые вензеля «СК». Не ты выцарапывал?

— На третьем этаже, с окном на крышу?

— Да, кажется, в тридцать второй?

Лицо Кирова просияло.

— Точно. Моя работа. Хотя был я тогда не Киров, а Костриков. Рад, рад пожать руку товарищу по подпольной борьбе.

Маленькая крепкая рука Кирова утонула в большой ладони Куйбышева.

— Ну, садись поближе, поговорим о положении в Астрахани, — предложил Куйбышев и сел рядом.

Когда Киров обрисовал обстановку, Куйбышев поднялся, прошелся и снова сел.

— Ну что, Валериан? Страшно? — спросил Киров, видя волнение нового друга.

Тот положил большую руку на плечо Кирова:

— Страшно? Да, страшно! Но ничего, выстоим...

8

По распоряжению Фрунзе в Астрахань стали подвозить продовольствие, медикаменты, боеприпасы. Скоро приехал и сам Фрунзе. Был собран Военный совет.

Помимо Кирова, Куйбышева, Бутягина, Мехоношина были приглашены командиры частей Одиннадцатой армии.

На большой карте, унизанной красными и белыми флажками, были хорошо видны линии нескольких фронтов.

Фрунзе — невысокий статный человек во френче, проведя указкой по пунктирной линии вражеских позиций на Центральном фронте, заговорил озабоченно:

— Деникин угрожает Москве. На этом направлении сосредоточены ударные силы белых. Сюда переброшены с Волги несколько отборных дивизий. Перед нами поставлена задача спешно силами Десятой и Одиннадцатой армии начать наступление на Царицын. Мы должны занять этот стратегически важный город и одновременно отвлечь часть вражеских сил от Москвы. Наступление поведем так...

Фрунзе, приблизившись к карте, стал объяснять, какие части и в каком порядке должны двигаться к Царицыну...

9

Шестого октября Киров до полуночи просидел в Реввоенсовете, совещаясь с бакинскими товарищами и моряками. Обсуждали вопрос об увеличении перевозки в Астрахань бензина.

Домой приехал поздно. Его дожидался сосед по квартире Козлов. Поужинали вместе. Киров лег спать не раздеваясь.

Прошло едва ли полчаса, как в дверь застучали.

— Кто? — спросил Козлов.

— Открывай, это я, Чугунов, — послышался густой бас.

Козлов открыл дверь и попятился — на него наставили пистолеты сразу несколько человек.

— Где Киров? — строго спросил Чугунов.

— Спит...

Но Киров уже проснулся и вышел в большую комнату:

— В чем дело, Чугунов? Что случилось?

— Вы арестованы! — крикнул Чугунов и бросил на стол дореволюционный журнал и фотографию Кирова. — Нам все известно. Вы не Киров, а царицынский иеромонах Илиодор. Вот, взгляните на свою морду и сравните с журнальной.

Киров, сдержав гнев, сел к столу, взглянул на портрет иеромонаха.

— Принесите из кабинета, со стола, лупу.

— Принести! — скомандовал Чугунов.

Вооружившись лупой, Киров посмотрел на журнальный портрет и на фото, пальцем поманил Чугунова:

— Смотри, Чугунов, у попа морда гладкая, как пузырь. А я рябой! Рябой и на фото, и в натуре.

Кто-то, не удержавшись, прыснул.

— Молчать! — рявкнул Чугунов и, взяв лупу, всмотрелся, потом перевел взгляд на Кирова и стал белый, как бумага: — Виноват, товарищ Киров. Эта стерва эсерка Вассерман взбаламутила нас. Как поймаю — разорву своими руками...

— Идите, Чугунов, и впредь не делайте глупостей, — сказал Киров, стараясь не выдать гнева...

Через несколько дней по решению трибунала эсерка Вассерман, как террористка, была расстреляна, а раскаявшийся Чугунов отправлен на фронт.

Весь октябрь и ноябрь девятнадцатого года Одиннадцатая армия вела ожесточенные бои с деникинскими войсками. Клятва, данная Кировым Ильичу, была выполнена. Астрахань устояла, осталась советской.

Одиннадцатая помогла Десятой армии освободить Царицын и двинулась на Северный Кавказ...

Киров телеграфировал Ленину: «Части Одиннадцатой армии спешат поделиться с вами революционной радостью по случаю полной ликвидации белого астраханского казачества... Передовые части Одиннадцатой армии стоят уже на рубеже Терской области и скоро подадут свою мощную братскую руку горящему революционным пламенем Северному Кавказу...»

Глава двадцать пятая

1

Солнечным весенним днем 1920 года Киров приехал в Баку. Синяя бухта, окаймленная полуподковой гор, белокаменный город у подножия и ясное голубое небо заставили на миг забыть о войне. «Как бы хорошо пожить тут, когда кончится война», — подумал он...

Так и случилось. Всего через год Киров снова приехал в Баку, и на этот раз уже надолго. Его избрали первым секретарем ЦК Компартии Азербайджана.

Несколько дней ушло на знакомство с городом, с нефтяными промыслами, с людьми.

Баку был городом контрастов. Роскошная зелень возле богатых особняков: инжир, кипарисы, пальмы и совсем голые, выжженные солнцем газоны. А за городом — бесконечные пески, безводье и редкие колючки...

Красивые особняки нефтяных магнатов, построенные в классическом, готическом, мавританском стилях, — в центре и жалкие, прокопченные лачуги бедняков — в Черном городе. Большие, с причудливой лепкой дома и асфальтированные или выложенные брусчаткой широкие улицы — в Белом городе и пыльные, кривые, узенькие улочки, где едва разъедутся два путника верхом на ослах — в Черном.

Но Баку уже начинал жить новой жизнью.

Молодые люди — русские, украинцы, азербайджанцы, армяне, грузины — шли на работу с песнями, задорно, весело. И в то же время, почти крадучись, шли мимо женщины, закутанные в черные покрывала, с лицами, закрытыми чадрой.

В городе продолжали работать и православные храмы, и мусульманские мечети, и армяно-григорианские церкви, и раскольничьи молельни, и синагога.

Народ был разноплеменен и темен. А рядом, в горах, еще рыскали банды...

Поехал на промыслы и ужаснулся: как мертвый лес, стояли заброшенные вышки. Среди них страшными призраками торчали обгорелые железные остовы. Лишь кое-где слышался стук топоров да гулкие удары молотов...

В «Азнефти» сказали, что из трех тысяч пятисот скважин с грехом пополам работали лишь семьсот...

Все осмотрев, поговорив с людьми, Киров вернулся в ЦК и закрылся в своем кабинете. Хотелось побыть наедине со своими мыслями, разобраться в сумбурных впечатлениях, наметить, с чего и как начинать...

Когда ехал в Баку, от Орджоникидзе узнал, что там за год с небольшим сменилось пять первых секретарей ЦК. Не хотелось, чтобы его сменили шестым... Орджоникидзе не дал никакого совета: «Приедешь на место, сам увидишь, что нужно делать».

И вот, закрывшись в своем кабинете, он стал думать, прикидывать.

Вспомнилось, как перед отъездом в Баку его пригласили к Ленину. Секретарь шепнула: «Пожалуйста, не задерживайтесь в кабинете, Владимир Ильич готовится к докладу».

В глубоком кожаном кресле Киров сидел как на иголках и раза два порывался встать, но Ильич останавливал:

— Сидите, сидите, я еще не все сказал. Помните: нефть сейчас чрезвычайно нужна! Все силы, всю энергию надо направить на увеличение добычи нефти, на возрождение старых и долбление новых скважин. Это сейчас главное!

Ленин посмотрел пристально живыми, чуть прищуренными глазами, словно прикидывая, может ли Киров выполнить трудную задачу, и, видимо решив, что может, быстро встал, прошелся по кабинету и сел в кресло напротив, приблизился к гостю:

— Да, нефть теперь — главное! Это архиважно!..

Прошу вас, запишите фамилии людей, на которые можно положиться. И некоторые пожелания и советы.

Ленин говорил быстро, словно был знатоком нефтяного дела. Киров, как опытный журналист, легко улавливал и даже записывал главные мысли.

Когда все необходимое было сказано, Ленин, быстро вынув из жилета часы, взглянул на них:

— Есть ли у вас вопросы?

— Нет. Все понятно, Владимир Ильич, — быстро поднялся Киров.

— Отлично! — Ленин тоже встал и взял Кирова за руку. — В случае затруднений, нужды — пишите, телеграфируйте...

Проводив Кирова до двери, Ленин, пожимая ему руку, улыбнулся по-отечески ободряюще:

— Я верю, у вас дело пойдет. До свидания!..

И теперь, достав блокнот с записями, Киров стал вспоминать, что говорил Ильич, расшифровывать беглые записи. На четвертинке листа написал большими буквами: «Нефть».

Когда листок был исписан, он встал, выпил из графина воды, прошелся, энергично взмахивая руками. Потом снова присел и взял со стола листок. «Бороться с обводнением скважин. Не допустить затопления нефтеносных пластов... Вращательное бурение... Трубы и еще раз трубы... Бурильные станки. Англия? Америка? Франция? Специалисты Запада... Обещать деньги, нефть, концессии. Да, концессии если дадут оборудование и помогут продовольствием... Опять бурение...

Серебровский... Нариманов... Барипов... Губкин. Главное — Губкин...»

Перечитав написанное, Киров красным карандашом подчеркнул фамилию Губкина.

«Да, надо начинать с него. Ильич говорил, что Губкин хорошо знает Баку и почти год жил в Америке. Это наш человек и сейчас руководит «Главнефтью». Надо во что бы то ни стало найти Губкина. Если его нет в Баку — послать телеграмму в Москву. Вызвать, пригласить... Наконец, просить содействия у Ильича. Надо начинать с Губкина...»

Киров взглянул на часы. «Ого, уже три... Пойду пообедаю и в «Азнефть» к Серебровскому. Посмотрю, что у них делается, и попрошу устроить встречу с Губкиным».

2

Вернувшись с обеда, Киров сразу же подошел к столу, чтобы позвонить Серебровскому. Вдруг раздался звонок. Он снял трубку.

— Слушаю, Киров! А, Александр Павлович. А я собираюсь к вам. Какая беда? Пожар на заводе Манташева? Занялись баки с мазутом? Пожарные выехали? Какая еще нужна помощь? Я сейчас выезжаю. На месте будет виднее.

Киров вызвал машину и крикнул в передней секретарю:

— Еду на пожар! На завод Манташева!

Он быстро побежал по коридору... За ним бросился помощник в военной гимнастерке, в солдатских сапогах, придерживая прыгавший в кармане браунинг.

Выбежав из здания, Киров на мгновение остановился: над городом, в стороне манташевского завода, бил вулканом густой, черный, тяжелый дым.

«Вот силища!» — подумал Киров и, вскочив в машину вместе с помощником, крикнул шоферу:

— На завод!

По улице, крича и чертыхаясь, бежал народ, мешая ехать.

— Давай в объезд, здесь не пробьемся! — сказал помощник шоферу.

— Да, сверни на соседнюю, быстрее доедем! — поддержал Киров.

Шофер вырулил на параллельную улицу, где было меньше народу, погнал быстрей...

Но чем меньше оставалось до завода, тем труднее становилось ехать. Резкий бакинский ветер вдруг изменил направление и подул навстречу. Улицу заволокло едким дымом: впереди невозможно было ничего разглядеть. Да и дышать стало печем.

— Сворачивай направо, иначе сгорим! — крикнул Киров, отчаянно кашляя.

Шофер свернул в переулок, обогнул несколько кварталов, подъехал к заводу с другой стороны.

Но в ворота въехать было трудно: они лишь мгновениями маячили в густом дыму.

Киров и помощник выскочили из машины.

— Жди тут или чуть осади! — сказал Киров шоферу. — Можешь понадобиться, — и первый бросился сквозь дым на территорию завода.

Его кто-то схватил за рукав.

— Сергей Миронович, я жду вас. Пойдемте со мной скорей!

Сквозь дым Киров увидел выпачканную мазутом фуражку, худое лицо с темными бровями и маленькими усиками, узнал Серебровского.

Они пробились сквозь дым и выбежали на открытую площадку, откуда ветром отдувало дым. Там толпились пожарные со шлангами, рабочие с лопатами, специалисты в инженерских фуражках.

Впереди, в клокочущем черном дыму, поднимавшемся, как громадная туча, закрывая и солнце, и половину неба, виднелись большие баки, охваченные мечущимся пламенем.

С ближнего бака, видимо, взрывом бензинных паров была сорвана крыша. Края бака раскалились почти добела, и из него, как из огромной, устремленной в небо трубы, валил красно-бурый дым, напоминая извержение вулкана.

Люди смотрели на это буйство стихии растерянно, словно оцепенев, понимая, что они ничего не могут сделать. Водой только защищали строения, мешая распространению огня. Попадая на горящую нефть, она усиливала пламя.

Киров взял под руку Серебровского:

— Александр Павлович, что же мы стоим? Надо что-то делать!

— Я уже распорядился по аварийным трубам спустить нефть и мазут в подсобные хранилища.

— И что же?

— Из дальних баков спускают, а к этим двум нельзя подступиться. Да и горючего в них немного.

— А если огонь перекинется?

— Создали мощные водяные завесы и поливаем землю вокруг.

— Пойдемте, я хочу взглянуть...

3

Огонь бушевал два дня. Лишь на третьи сутки к вечеру удалось засыпать песком горящие ямы с мазутом.

Киров и Серебровский, закопченные, голодные и уставшие до головокружения, поехали с пожара вместе.

Подвезя Серебровского к дому, Киров тоже вышел из машины:

— А знаете, Александр Павлович, ведь я из-за пожара так и не успел поговорить с вами.

— Зайдемте ко мне. Поговорим.

— В таком виде я перепугаю ваших домочадцев, — рассмеялся Киров. — Как-нибудь в другой раз. Да и для разговора я еще не готов. А у меня к вам просьба: разыщите, пожалуйста, Губкина: если он в Грозном или в Москве — пригласите в Баку.

— Хорошо, Сергей Миронович. Я разыщу Губкина...

4

Утром, как всегда, Киров поднялся рано. Не стал будить только что приехавшую жену, а позавтракал в кухне и точно в восемь вышел из дому, где его ждал «поккард», конфискованный у одного из нефтяных королей.

— На промыслы? — поздоровавшись, спросил шофер.

— Да, на промыслы...

Между буровыми вышками дороги не было, ехали по песку медленно. Киров внимательно присматривался к тому, что происходило вокруг.

И вдруг увидел, что у закопченной буровой столпились люди, что-то делают, кричат.

Он велел подъехать. Выйдя из машины, громко крикнул:

— Здравствуйте, товарищи! Что случилось?

— Да вот, желонка сломалась, — сказал пожилой усатый тартальщик в брезентовой куртке, — а починить не можем.

Киров подошел к дощатому верстаку, на котором лежала желонка — длинная широкая труба с крышкой. Киров уже успел познакомиться с этим немудреным снарядом, которым вычерпывают из скважин нефть, и теперь внимательно смотрел, что собираются делать слесари.

— Трос заедает, и замок не действует. Должно, заржавел от воды, — сказал молодой слесарь и стал тяжелым молотком бить по клапану желонки.

— Погоди, парень, — остановил Киров и кивнул подошедшему шоферу: — Слетай в контору, привези начальника промысла.

Он подвернул рукава рубашки, взял у парня молоток и клещи, внимательно осмотрел желонку.

— Ну-ка, ребята, потяните трос. Так. Еще! Ага, перекос клапана... Наверно, ударили по камню. Заклинился... Поворотите немного на меня. Хорошо. Держите. — И стал осторожно, подведя под клапан клещи, ударять молотком, выправляя перекос.

— Поддается! — подбодрил кто-то. — Еще разок ударьте!

Киров обернулся и увидел, что за ним наблюдает человек плотного сложения, в соломенной шляпе, из-под которой выбиваются тронутые сединой кудри.

«Наверное, начальник промысла», — подумал он и продолжал бить по клапану.

— Ну-ка, попробуйте, ребята.

Кто-то потянул за трос.

— Ага, клапан закрылся! Важно! — похвалил грубоватый голос.

— Еще потяните, — попросил Киров. — Так, хорошо! Можно спускать!

— А что, много еще воды, ребята? — спросил человек в шляпе.

— Теперь ничего. Теперь уже больше нефть черпаем, — ответил тартальщик.

— Вон как? Это очень важно. Спускайте желонку — поглядим.

Рабочие подняли желонку, понесли, спустили в скважину.

Киров, увидев под верстаком паклю, стал вытирать перепачканные нефтью руки.

Человек в соломенной шляпе подошел к нему. На грубоватом мужественном лице затеплилась улыбка.

— Ну что, механик, починил желонку?

— Починил. Дело не мудреное. А вы тут таких слесарей набрали, что зубила от отвертки отличить не могут.

— Только учатся. Это же бывшие врангелевцы. Их из Турции привезли. Говорят, несколько тысяч на промыслах.

— Эй, товарищи! Идите в вышку, начинаем тартать! — раздался голос мастера.

Оба прошли в вышку.

Желонку с нефтью подняли на тросе, подвели к канавке.

— Погоди выливать! — крикнул человек в шляпе. — Есть у вас ведро?

— Найдется, — ответил желонщик. — Эй, молодцы! Кто-нибудь возьмите ведро.

Подошел рабочий с ведром.

— Давай измерим, сколько в желонке воды.

— Да. Это важно, — подтвердил человек в шляпе. — Только сливай аккуратней.

Рабочий поставил под желонку ведро.

— Опускай!

Ведро со звоном наполнилось водой.

— Стоп! Полное.

— Выплескивай! — сказал человек в шляпе. — Давай еще...

Выплеснули три ведра, а там пошла нефть.

— Довольно! — сказал человек в шляпе и ободряюще улыбнулся. — Ну, у вас, товарищи, дела поправляются. Желаю успеха!..

Выйдя из вышки, он легонько толкнул в бок шагающего рядом Кирова.

— А ты молодец, механик. Желонка работает, как часы.

Подлетел шофер:

— Начальника промысла нет, вызвали в «Азнефть».

— Жалко, — сказал человек в шляпе. — Я тоже хотел его повидать.

— А вы кто же будете, товарищ? — спросил Киров, с любопытством оглядывая могучего, необычного на промыслах гостя.

Тот протянул широкую крестьянскую руку:

— Геолог Губкин!

— Вот так встреча! Я очень рад! Здравствуйте, товарищ Губкин.

— Здравствуйте! А вы-то кто, товарищ?

— Я, собственно, Киров!..

— Киров? Вот удивили! Ведь мне Ильич вас совсем другим человеком обрисовал... А я, знаете ли, принял вас за механика. Уж извините.

— Да я же и есть механик! — добродушно рассмеялся Киров. — Это моя первая и, может быть, главная профессия.

И они, оба улыбаясь, теперь уже крепко, дружески пожали друг другу руки.

Глава двадцать шестая

1

Так вот, оказывается, вы какой, Иван Михайлович, — рассматривая скуластое приветливое лицо, говорил Киров, — очень простой, доступный человек. А я предполагал, что к вам и подступиться будет трудно. Мол, ученый муж и прочее...

— Я, товарищ Киров, — сын крепостного мужика. К науке пробивал дорогу собственными кулаками. И вот весной вступил в Коммунистическую партию. Так что вы со мной говорите попросту.

— Спасибо, Иван Михайлович. Именно на откровенный разговор я и рассчитываю... Надо увеличивать добычу. А как? Слыхал, будто бы с Эмбы нефть собирались возить на верблюдах. Вот как она нужна.

— Да, готовились, — вздохнул Губкин. — Теперь, правда, эта идея отпала. Но промыслы Грозного, Майкопа и особенно Баку — в ужасном состоянии.

— Вот я и хотел спросить... Неужели нет спасения от воды? — В лице Кирова была такая озабоченность и тревога, как будто он говорил с хирургом, которому предстояло оперировать самого близкого и безнадежно больного человека.

Губкин и сам тяжело переживал разруху и запустение промыслов, однако он верил, и верил твердо, что их можно спасти, возродить. Правда, это требовало нечеловеческих усилий. Сказать Кирову прямо он боялся. Боялся подорвать в нем веру в успех. Но и сказать неправду, обнадежить тоже не мог...

Он долго сидел задумавшись, потирая лоб, словно делая в уме какие-то расчеты.

— Ответить на ваш вопрос, Сергей Миронович, очень не просто. Раньше промыслы были разделены на участки, которые находились в руках разных владельцев. Поэтому никто из геологов не имел точного представления о структуре бакинских нефтяных залежей... Сейчас мы получили возможность составить геологические карты всего массива и определить, как велика угроза обводнения. Но ведь для этого потребуется время.

— Я понимаю. Но все-таки...

— То, что я увидел сегодня, вместе с вами, весьма обнадеживает. Полагаю, что на центральном участке дела поправимы. Если энергично возьмемся за откачку воды, большинство скважин можно спасти.

— Спасибо, Иван Михайлович. Именно это я и хотел знать.

— Но при существующем оборудовании, своими средствами, Сергей Миронович, мы ощутимых успехов не добьемся.

— Но как же быть? Возможен ли выход из тупика?

— Выход, по-моему, есть, — сказал Губкин, доверительно подвинувшись к Кирову. — Этот выход подсказан Лениным. Перед моим отъездом мы виделись и говорили обстоятельно. Ильич прямо сказал: надо четверть, даже две четверти промыслов сдать концессионерам Запада, с тем чтобы они помогли нам и оборудованием, и продовольствием. И Ильич настаивает, чтобы переговоры, в целях ускорения дола, вели бы непосредственно руководители «Азнефти».

— А если капиталисты заломят несусветно? Если выдвинут совершенно неприемлемые условия?

— Тогда свяжемся с Америкой. Я жил там почти год. Осмотрел все промыслы и заводы нефтяного оборудования. Американцы пойдут на сотрудничество.

И это важно. Они ведь не долбят скважины, как у нас, а бурят их. Они могут прислать к нам буровые бригады вместе с трубами, бурильными станками и полным оборудованием буровых вышек. Благодаря им мы можем наладить и развернуть у себя буровые работы. Только широкое применение на промыслах быстрого вращательного бурения обеспечит нам успех в росте добычи нефти.

— Спасибо, Иван Михайлович. А кого бы, вы полагали, можно послать за границу?

— Конечно, Серебровского. Он инженер и деловой человек. Ему и карты в руки!

— Пожалуй, больше и некого послать. Хорошо. Я сегодня же поговорю с ним... А вы как и где устроились, Иван Михайлович? Наверное, голодаете?

— Нет, нет, не беспокойтесь, Сергей Миронович.

— Обедать будете у нас в ЦК. И с сегодняшнего дня в вашем распоряжении автомобиль. В гостинице приготовлен лучший номер. И вообще, что бы вам ни понадобилось — звоните мне в любое время. Вот вам телефоны: служебный и домашний. — Киров протянул бумажку. — Мы очень надеемся на вашу помощь, Иван Михайлович.

— Так ведь за этим меня и послали, Сергей Миронович, — сдержанно улыбнулся Губкин. — Как только ознакомлюсь с делами на промыслах, сразу приду к вам.

2

Только попрощался Губкин, в кабинет без доклада вошел крепыш в военной форме — Георгий Атарбеков. По просьбе Кирова он был назначен уполномоченным ВЧК.

Устало опустившись в кресло, Атарбеков взглянул на Кирова большими черными глазами с покрасневшими веками. И эти смелые честные глаза лучше слов сказали Кирову, что диверсия с пожаром еще не раскрыта.

Киров положил карандаш, придвинулся ближе к Атарбекову, спросил негромко:

— Что, Георгий, неужели никого не удалось задержать?

— Сработано чисто. Те, кого задержали, просто зеваки. Настоящие диверсанты ускользнули.

— Плохо... — Киров открыл коробку с папиросами, протянул Атарбекову: — Кури!

Оба долго курили, посматривая друг на друга.

— Значит, диверсия?

— Обязательно диверсия!

— Ищи, друг. Ищи! Если нужны люди — поможем.

— Вот об этом и пришел просить, Мироныч. Просто разрываюсь.

— Хорошо. Я подумаю. Трудно с людьми, но для тебя найдем...

3

Поручив работникам ЦК подобрать двадцать молодых коммунистов из бывших воинов Одиннадцатой армии для Атарбекова, Киров до позднего вечера просидел за письменным столом, делая наброски плана самых главных, самых неотложных дел.

Он исписал несколько страниц и остался недоволен, так как невозможно было наметить конкретные сроки для их исполнения.

Домой пошел пешком, продолжая думать о том же.

«Нет, один я тут ничего не придумаю. Надо засесть вместе с Серебровским, а может быть, снова пригласить Губкина. Он судит разумно. К его мнению надо прислушаться. И надо, видимо, начинать с того, что советует Ильич — сдавать часть промыслов в концессию и закупать оборудование за границей...»

Дома он уединился в кабинете.

«Безусловно, надо посылать людей за границу. Это обеспечит нам будущее. Поможет восстановить и расширить промыслы, внедрить вращательное бурение, новую технику. Но ведь переговоры, заключение договоров, приезд западных специалистов, доставка оборудования — все это займет много времени. А мы должны форсировать добычу немедленно, сегодня, завтра. От нас ждут решительного и быстрого сдвига в этом деле. Ведь и так уж потерян целый год...

Надо встряхнуть, взбодрить рабочих. Ведь в Баку богатые революционные традиции. На промыслах много бывших боевиков, которые сражались еще в пятом году.

Надо пойти к рабочим, рассказать им правду, призвать к самоотверженной работе, помочь, чем возможно. И дело пойдет!..»

Киров сел на диван, закурил и опять стал думать о разговоре с Губкиным, о беседе с Ильичем.

Почему-то вспомнилась такая деталь. Когда уходил из кабинета, Владимир Ильич поднялся, чтобы проводить его до двери.

Сделав несколько шагов, Киров увидел на стене портрет Карла Маркса и рядом барельеф — красивое энергичное лицо с небольшой бородкой. Увидел и на мгновение замедлил шаг, стараясь припомнить...

— Это Халтурин! — сказал Ленин. — Удивительно яркая личность в революционном движении.

— Да, да, Владимир Ильич, я знаю и очень люблю Халтурина, это мой земляк.

— И непременно почитайте, что о нем пишет

Плеханов, — сказал Ильич и крепко пожал руку. — Желаю больших успехов!

Тогда, прощаясь, Киров не спросил Ильича, почему в ого кабинете рядом с портретом Маркса висел барельеф Халтурина? И теперь очень жалел об этом.

«Как же я до сих пор не прочел, что писал о Халтурине Плеханов?.. Нехорошо... Да ведь, кажется, еще тогда, в Москве, я достал книжку Плеханова. Надо взглянуть...»

Он подошел к шкафу и стал искать...

«Да вот она, эта книжка. Такая неказистая на вид... Ну-ка, посмотрим...»

Он долго листал грубые, чуть ли не из оберточной бумаги, страницы. «Вот, кажется, нашел... Да, очень высоко оценивает созданный Халтуриным «Северный союз русских рабочих»... ««Северный союз» вобрал в себя цвет «старых», испытанных рабочих-революционеров»... А вот и о самом Халтурине:

«Краснобаем он не был, — иностранных слов, которыми любят щеголять иные рабочие, никогда почти не употреблял, — но говорил горячо, толково и убедительно... Тайна огромного влияния, своего рода диктатуры Степана заключалась в неутомимом внимании его ко всякому делу... Он выражал общее настроение...»

Да, здорово написано. Видимо, Халтурин умел проникать в души рабочих. Этому надо у него поучиться. «Говорил горячо, толково и убедительно». Этому тоже надо учиться у него. Надо, чтобы слово доходило до рабочего и было понято им... Интересно, что же еще пишет Плеханов?»

Пробежав несколько страниц, он положил книгу.

Оказывается, Халтурин выступал в рабочих кружках, на многих заводах Петербурга, бывал в семьях рабочих, отдавал свои деньги нуждающимся, попавшим в беду рабочим. Жил среди рабочих, знал их нужды и интересы...

«А мы до сих пор не были в рабочих общежитиях. Надо узнать, как люди живут, чем дышат».

Он подошел к телефону и вызвал квартиру Серебровского.

— Александр Павлович! Еще не спите? Очень хорошо. А у меня к вам такое дело. Давайте завтра с утра вместе поедем в Черный город — в лачуги рабочих, в общежития, в бараки. Посмотрим, как живут семьи. Поговорим. Что? Согласны? Тогда заходите ко мне и — поедем...

4

Побывав в бараках, в лачугах Черного города, Киров и Серебровский возвращались в тяжелом настроении. Особенно удручен был Киров и всю дорогу молчал, погруженный в думы, искал выхода из отчаянного положения.

Войдя в кабинет, он усадил Ссребровского к большому письменному столу и сам сел напротив.

— Мне, Александр Павлович, случалось всякое видеть. Сам я жил в приюте, голодал в Казани, в техническом училище, прошел и тюрьмы, и этапы, жил в голодной, окруженной врагами Астрахани, но такой нищеты, такого бедственного положения, как здесь, нигде не видел. Надо рабочим увеличивать паек, иначе пропадем. На голодное брюхо — не поднимешь и пуха!.. А дети? Придется открывать не один десяток детских садов. Я вот что надумал: давайте вдвоем напишем письмо Ильичу, откровенное, правдивое, попросим помощи — помощи в деньгах, в продуктах, в оборудовании. Ильич не оставит в беде бакинский рабочий класс.

— Не оставит! — согласился Серебровский. — С хлебом, правда, сейчас очень тяжело: голод в Поволжье, а деньгами помогут. И оборудованием, я думаю, тоже. Кое-что, безусловно, смогут производить наши заводы.

— Хорошо. Об оборудовании пишите вы, а остальное я беру на себя. Попробую на днях объехать все промыслы и всюду выступить перед рабочими с горячим словом. А вы, Александр Павлович, собирайтесь в Европу, а если потребуется, поезжайте и в Америку — ищите концессионеров, заключайте договоры на нефтяное оборудование, трубы, цемент. Договаривайтесь на выгодных для нас условиях о бурении на больших площадях. Это не моя прихоть, а боевое задание Ильича.

Серебровский откинулся на спинку стула, закурил и, пригладив ладонью зачесанные на прямой пробор темные волосы, заговорил неторопливо:

— Я думал над этим, Сергей Миронович. Думал серьезно! Я готов выехать за границу в любое время, но полагаю, что моя миссия будет иметь лишь частный успех — скажем, закупка бурильных станков и труб. О концессиях надо вести переговоры через дипломатические каналы. Это дело серьезное и требует большого искусства.

— Хорошо. Согласен. Договоримся так: вы берете на себя производство буровых работ, закупку бурильных станков, труб и всего необходимого оборудования. Концессиями же пусть занимаются дипломаты. Какой избираете маршрут?

— Я полагаю, к англичанам и французам соваться нечего: они потребуют возврата своих промыслов.

— Да, пожалуй...

— А вот с немцами и шведами, может, и удастся договориться.

— Губкин был в Америке и очень советует ехать туда.

— Безусловно. Америка — главная цель.

— Отлично! Значит, договорились. Я сегодня же телеграфирую в Москву, а вас попрошу поговорить с Губкиным, взять у него адреса и, может быть, даже рекомендации... и не забудьте о письме в отношении оборудования, которое могли бы производить наши заводы.

— Не забуду, Сергей Миронович. Этот вопрос уже подработан, и послезавтра такое письмо будет представлено...

5

Бакинцам хорошо было знакомо слово «кир». Киром называли асфальт или гудрон, которым покрывали крыши лачуг, дороги, тротуары.

Поэтому, когда в газетах замелькала фамилия «Киров», она сразу запомнилась. В ней было что-то бакинское, родное.

После осмотра Кировым рабочих поселков в Черном городе в бараках и общежитиях появилась какая-то комиссия. В срочном порядке переселяли семьи рабочих в дома, конфискованные у богатых. Детей устраивали в детские сады, создаваемые в особняках нефтяных магнатов. Многосемейным выдавалась мануфактура, обувь, дополнительные продукты.

Поговаривали, что это по распоряжению Кирова.

Тогда женщины, переселенные из лачуг, стали вспоминать, что к ним действительно приезжал какой-то приветливый начальник и, кажется, звали его «Кира».

Рабочие-азербайджанцы на промыслах тоже рассказывали о «Кире», который отвез в больницу придавленного трубой тартальщика, приказал убрать с буровой мастера-грубияна и будто бы сам починил сломавшуюся желонку...

На промыслах, в деревянном бараке, где была столовая, собрались, рассевшись на скамейках, на столах, прямо на полу перед красным столом президиума, бурильщики, тартальщики, буровые мастера, подсобные рабочие. Были забиты все проходы. Люди стояли в дверях, сидели на подоконниках распахнутых окон. Ждали нетерпеливо, упорно. Должен был приехать Киров.

«Что-то он скажет? Чем обрадует?» — эти вопросы волновали каждого. За год наслушались всяких речей и перестали бывать на собраниях, а тут — Киров! О нем ходила добрая молва, каждому хотелось послушать. Многие видели «Киру» — не раз встречались и говорили с ним на буровых.

И вот колеса зашуршали по песку, из машины выпрыгнул и быстро вошел в зал невысокий, энергичный человек с густыми, зачесанными назад волосами, в полувоенной рубашке, расстегнутой у ворота. И по толпе пополз шепот: «Он! Он! «Кира»!»

Приехавший с Кировым высокий человек с большими черными глазами поднял руку и что-то сказал по-азербайджански. Стало тихо. Воспользовавшись этим, он открыл собрание и предоставил слово Кирову.

Киров несколько секунд всматривался в лица собравшихся, дожидаясь, пока утихнет шепот. Он по многочисленным выступлениям интуитивно чувствовал и определял тот критический момент, когда ожидание доходит до предела, когда промедление может все погубить. Именно в этот момент он тряхнул головой и заговорил негромко, без всякого пафоса:

— Товарищи! Перед отъездом в Баку я виделся и говорил с товарищем Лениным.

И эти слова, сказанные так просто и доверительно, заставили замереть зал.

— Товарищ Ленин просил меня передать славному бакинскому пролетариату горячий, искренний привет!

И вдруг аплодисменты грянули с такой силой, что, казалось, задрожали стены барака.

Киров поднял руку, дождался тишины:

— От себя добавлю, что Совет Труда и Обороны и Совнарком РСФСР приняли решение о возведении бакинских промыслов в разряд ударных объектов первостепенной важности. Отныне Баку будет лучше снабжаться, а заработная плата всем промысловым рабочим будет резко увеличена. Начнем строить для рабочих дома.

Опять грянули аплодисменты, раздались возбужденные крики. Киров спокойно и твердо заговорил о насущных делах, недочетах в работе, о тех мерах, которые необходимы, чтобы поднять добычу нефти.

Иногда он приводил смешные примеры, рассказывал о забавных случаях, которые видел на промыслах. Его слушали с удовольствием и громко смеялись.

Обрисовав положение на промыслах и доказав, что самоотверженной работой можно восстановить скважины и спасти залежи от обводнения, он сделал паузу и усилил голос:

— Большевики глядят в будущее. Мы должны перейти на роторное бурение, разведать новые нефтеносные площади, резко превысить довоенную добычу. Скоро наши люди поедут в Европу и в Америку, чтобы закупить новейшее оборудование, пригласить к нам на время иностранных специалистов. Но все это случится еще не скоро. Сейчас нам нужно ремонтировать старое оборудование и самим стараться поправить дело. Я уверен, что славный рабочий класс Баку и на этот раз покажет героическую работу.

Как мы сейчас живем? Плохо живем, товарищи. Бедствуем. Ютимся в лачугах. А когда начнем давать больше нефти, все переменится! Заработки возрастут вдвое, втрое. Еды и одежды будет в достатке, построим красивые дома для рабочих. Целые города возведем возле промыслов. У каждого будет отдельная квартира с газом, с ванной, с туалетом. На промыслы будем ездить в собственных автомобилях. Вот какая будет жизнь, товарищи! Умирать не надо! Построим детские сады, школы, больницы, стадионы, клубы, театры. Все дети будут учиться. И взрослые тоже. Вон сидит бурильщик Ага Дадаш. Хороший рабочий, а неграмотный. И он будет учиться. И я верю: станет он инженером. Будет начальником. Все зависит от нас. Давайте дружно работать, и построим новую жизнь. Мне скоро случится снова быть в Москве и видеться с Ильичем. Могу ли я сказать, что бакинцы не подведут?

— Не подведем! — крикнул кто-то в зале.

— Не под-ве-дем! — дружно ответили сотни голосов.

И, не дав ему договорить, грянули аплодисменты...

Азербайджанец в брезентовой куртке, Ага Дадаш, сидевший на подоконнике, сложив ладони рупором, громко кричал:

— Ура! Кира! Кира, ура!..

Глава двадцать седьмая

1

В кабинет Кирова вошли два азербайджанца: один молодой, высокий, с большими черными глазами и маленькими усиками, тот самый, что открывал собрание на промыслах; другой уже в годах, среднего роста, плотный, с высоким лбом — известный революционер и писатель Нариман Нариманов, председатель Азербайджанского Совнаркома. Молодой — Газанфар Мусабеков — был его заместителем.

Крепко пожав руку Кирову, уселись у стола.

— Ты был на промыслах, Мироныч, да? Ты видел, что там творится? — взволнованно начал Мусабеков.

— Эти дни не был. А что случилось?

— Что случилось? Да? Ты должен был поехать и посмотреть сам. Это надо смотреть самому.

— Погоди, Газанфар, — остановил Нариманов. — Ты очень горячишься. Сергей Мироныч ничего но поймет.

— Хорошо. Рассказывай сам. Да...

— Мы только с промыслов, Сергей Мироныч. Приехали порадовать. На промыслах большой подъем. Люди работают, как титаны.

— Как черти полосатые! — вставил Мусабеков. — Все кипит вокруг.

— Да, да, — подтвердил Нариманов, — твоя речь, Мироныч, всколыхнула, зажгла нефтяников какой-то особенной энергией. О ней знают даже те, кто не был на собрании. Знают, что бакинцам обещал помочь товарищ Ленин.

— Понимаешь, Сергей Мироныч, — вмешался нетерпеливый Мусабеков, — люди поверили в будущее. Поверили, что они заживут настоящей жизнью. А бурильщик Ага Дадаш ходит по буровым и бьет себя в грудь, говорит: «Я буду инженером. Это сказал Кира».

— Я рад, товарищи, что произошли отрадные перемены в настроении и в работе нефтяников. Этот подъем, этот энтузиазм нам надо поддержать. Надо всемерно помогать промыслам. Всемерно. Все заводы города сейчас должны работать для нефтяников. Ремонтировать оборудование, насосы, изготовлять недостающие части и детали. И чтобы наши обещания не оказались пустой болтовней, давайте начинать строить дома для рабочих. Подумайте, прикиньте, как лучше организовать дело.

— Непременно подумаем, — сказал Нариманов. — Попробуем найти деньги и материалы... И еще одно дело, Сергей Мироныч. Надо срочно кому-то ехать за границу за оборудованием. Кто поедет? А?

Киров посмотрел в спокойные глаза Нариманова и твердо сказал:

— Ты должен поехать, Нариман. Больше послать некого. Ты мудр. Ты сумеешь повести себя там достойно.

— Но ведь я не инженер?

— Не беда. Инженеров возьмешь с собой. Нам важно, чтобы переговоры вел не инженер, а государственный деятель. Полномочный представитель Советской России. Кроме того, тебе, как писателю, полезно посмотреть западный мир. Что, согласен?

— Миссия нелегкая, но заманчивая.

— Подумай, Нариман. Подумай, дорогой друг. Я уверен: это дело по тебе...

2

Губкин не появлялся. Киров знал, что он до ночи нa промыслах — берет для анализа пробы воды из затопленных скважин, вместе с геологами «Азнефти» проводит исследовательскую работу.

Но как-то Серебровский позвонил и сказал, что Губкин собирается в Грозный.

— Как, совсем?

— Да, оттуда поедет в Москву. Но он бы очень хотел повидаться с тобой перед отъездом, Сергей Миронович. Можно завтра?

— Конечно, как закончит дела, пусть приезжает, я буду ждать.

Губкин, обветренный, загорелый, в запыленном костюме, вошел большими шагами, дружески пожал своей крестьянской пятерней руку Кирова, устало опустился в кресло.

— Вы, Иван Михайлович, никак, рассердились на меня? — с полуулыбкой спросил Киров.

— Да за что же мне сердиться на вас, Сергей Миронович? Просто закрутился на промыслах, да и, признаться, не хотел попусту беспокоить. Знаю, как вы загружены всяческими делами... Вот теперь, когда я разобрался в нашем геологическом лабиринте, и пожаловал поговорить по душам.

— Что же выяснили, Иван Михайлович? Сильно нас опечалите?

— Напротив, скорее обрадую, Сергей Миронович, — улыбнулся Губкин, сверкнув белыми, крепкими зубами. — Теперь твердо могу сказать — обводнения бояться нечего. Многие скважины затоплены по заданию бывших хозяев. Это беда поправимая.

Выкачаете воду — нефть снова придет к забоям. Сейчас люди взялись горячо. Я ведь слушал ваше выступление. Даже меня, старого специалиста, растрогали... Так и захотелось работать засучив рукава.

— А уезжаете?

— У меня ведь задание от Совнаркома. Надо осмотреть промыслы Грозного. Придется докладывать Ильичу... У вас теперь дело пойдет, Сергей Миронович. Надо лишь думать о расширении промыслов. Об открытии и освоении новых залежей. Собственно, об этом я и хотел с вами поговорить.

— Вы проводили разведку?

— Да, частично, Сергей Миронович. На этот раз мне удалось познакомиться с геологией всего бакинского района.

— И что же? Как вы смотрите на перспективы, Иван Михайлович.

— Очень оптимистично! Разговоры об истощении Бакинского месторождения считаю праздными и даже вредными. По-моему, весь Апшерон пропитан нефтью, и ее качать не перекачать... Уверен, что под водами бухты, да и на дне Каспия, прямо у города, — большие залежи нефти.

— Неужели и на дне моря нефть? — переспросил Киров.

— Да, и на дне... Но оттуда взять ее трудно. А вот на Солдатском базаре только копни да вставь трубу — сама потечет. Надо при первой же возможности, Сергей Миронович, ставить разведывательные буровые и искать на Солдатском базаре.

Киров сделал запись в блокноте, вышел из-за стола, присел рядом с Губкиным:

— Спасибо, Иван Михайлович. Спасибо за добрый совет.

— У вас, Сергей Миронович, хорошие, опытные

геологи. В случае нужды можно обратиться за советом к старику, слепому инженеру Потоцкому. Да и я недалеко буду. Дадите телеграмму — тут же прикачу.

— Спасибо, Иван Михайлович. Спасибо! Хорошо, если бы...

— О нуждах Баку я доложу Ильичу. И надеюсь, что Совнарком окажет помощь. Самое главное — не затягивайте с посылкой людей за границу.

— Уже договорились. Нариманов поедет в Европу, Серебровский — в Америку.

— Я рад. Желаю удачи!.. Ну, прощайте, Сергей Миронович.

— Всего доброго вам, Иван Михайлович. Заедете в Грозный — передавайте привет Бутягину. Вместе защищали Астрахань.

— Вон что... Спасибо! Передам. А вы не забудьте начать бурение на Солдатском базаре. Прощайте!..

На Солдатском базаре громоздились балаганы, лавки, ларьки, где торговали всякой всячиной.

Но все они исчезли в один день...

Как-то январским утром на Солдатский базар с песнями двинулись строительные бригады. За ними потянулись подводы с тесом, бревнами, трубами. Широкая площадь, исстари жившая шумом торговли, огласилась стуком топоров, жужжанием пил, задорными голосами строителей. Начали строить буровые вышки и кочегарки...

Около трех месяцев назад Серебровский выехал в Америку, но от него не было никаких вестей. Словно пропал он в Соединенных Штатах... На промыслах командовал инженер Баринов, коренастый, грузный человек с большими пышными усами, похожий на боцмана.

Спокойный, молчаливый, с небольшими, но зоркими глазами, он ходил по промыслам, словно бы погруженный в свои думы. Редко вмешивался в дела, но все видел, все замечал.

Зайдет на буровую, скажет «здравствуйте», встанет где-нибудь в сторонке, словно его и нет. Постоит, посмотрит и незаметно уйдет. Глядь, уже везут глину, чтобы усилить глинистый раствор, или бегут монтеры, чтобы лучше осветить буровую.

Любил Киров бывать на промыслах вместе с Бариновым. Скуп тот на слова, но уж если скажет — в самую точку!

Больше всего Кирова волновала судьба первого советского промысла на Солдатском базаре. Там начали роторное бурение. Поставили к лебедкам опытных буровых мастеров, а все же сердце болело. Осилят ли?

Как всякое новое дело, роторное бурение прививалось трудно. Не хватало сноровки, да и буровые станки были старые, изношенные. Работали с перебоями. Все же в сравнении с долблением проходка скважин велась несоизмеримо быстрей.

Киров вместе с Бариновым подолгу простаивал в буровых, изучал процесс бурения, наблюдая за мастерами, бурильщиками, рабочими.

Он уже знал устройство ротора, пожалуй, сам сумел бы срастить трубы и даже вести бурение. Все ему было интересно.

«Да, если бы побольше станков и труб, мы бы развернулись, — размышлял Киров. — А от Серебровского никаких вестей. Уж не случилось ли с ним беды?»

Однажды, вернувшись с промыслов, Киров спросил секретаря:

— Какие новости? Никто не звонил?

— Серебровский приехал, Сергей Миронович!

— Неужели? Где же он?

— Сидит у помощника. Ждет вас.

— А я заждался. Зови его скорей... Ну-ка, ну-ка, дай на тебя взглянуть, — с улыбкой отошел в сторонку Киров. — Настоящий франт! Если б на улице встретил — не узнал.

— Пришлось приодеться, — в тон ему шутливо сказал Серебровский. — Приходилось вести переговоры с капиталистами, которые встречают по одежке... На встречи приезжал в лимузине, помня крылатые слова: «К богатым не ходи пешком».

— Ну, рассказывай, что ты выходил, выездил?

— Не много, Сергей Миронович, а все же не с пустыми руками вернулся.

— Так, так... выкладывай.

— Подписал контракт с «Барнсдальской корпорацией» на производство буровых работ, поставку бурильных станков, оборудования, труб.

— Ого!

— Вот перечень с указанием сроков.

Киров полистал сколотые листы. Лицо его озарилось радостью.

— Поздравляю, Александр Павлович. Это большое подспорье на первое время.

— Спасибо, Сергей Миронович... Но я слышал, что дела на промыслах плохи.

— На Солдатском базаре начали хорошо, а на старых промыслах худо. Рабочие изголодались, отощали, обессилели.

— А что, если мне сразу поехать к Ильичу, доложить о поездке в Америку и рассказать о тяжелом

положении на промыслах. Страна огромная, может, выкроят что-нибудь для помощи Баку.

— Еще не справились с голодом в Поволжье. Сколько к нам беженцев привалило... А о поездке в Америку надо доложить... Хотя и трудно здесь без тебя — поезжай! Перебьемся. Только, пожалуйста, не задерживайся...

3

В субботу после работы на старых промыслах возле главной конторы собралась огромная толпа. Приехали рабочие-нефтяники с других участков, пришли плотники-строители буровых вышек, транспортные рабочие, инженеры, техники, десятники.

На дощатой трибуне, обитой кумачом, Киров, Нариманов, Мусабеков и только что вернувшийся из Москвы Серебровский.

Все уже знали, что Серебровский привез письмо от Ленина. Каждому хотелось знать, что сказал вождь мирового пролетариата.

Когда митинг был открыт и слово предоставили Кирову, толпа застыла.

Киров подошел к самому краю трибуны, развернул бумагу.

— Товарищи! Вот письмо, которое прислал нам Ильич. Оно так и адресовано: «Рабочим города Баку». Прошу вас выслушать внимательно.

Стало так тихо, что Киров услышал, как на электрических проводах чирикали воробьи.

Он начал читать, четко произнося каждое слово: — «Дорогие товарищи!

Я только что выслушал краткий отчет товарища Серебровского о положении Азнефти. Трудностей в этом положении очень не мало. Посылая вам свой горячий привет, прошу вас ближайшее время продержаться всячески. Первое время нам особенно тяжело. Дальше будет легче. Победы мы должны добиться и добьемся во что бы то ни стало.

Еще раз шлю вам лучшие коммунистические приветы.

В. Ульянов (Ленин)».

Толпа заревела тысячеголосо:

— Ура! Привет Ильичу! Да здравствует Ленин! Киров поднял обе руки, пытаясь добиться тишины. — Есть предложение, — выкрикнул он, — послать ответную телеграмму Ильичу. — Стало заметно тише.

Киров зачитал:

— «Дорогой Владимир Ильич! Благодарим за письмо и заботу. Мы постараемся продержаться и выполнить годовой план добычи нефти. Рабочие города Баку».

В ответ грянуло громовое «ура». Оркестр заиграл «Интернационал»...

Глава двадцать восьмая

1

Киров всегда приезжал на промысел, когда начинали бурение новой скважины.

Так было и тринадцатого ноября. Во второй половине дня вместе с Бариновым они приехали на новую буровую на Солдатском базаре.

Большую вышку еще не успели полностью обшить тесом. Только полати были защищены от ветра да две стены с северо-запада.

Все было подготовлено к началу работ. Массивная стальная тумба с ротором расположилась в центре буровой. Над ней на вертлюге, на стальном тросе висела квадратная труба, к которой было привинчено долото — сверло — с острыми раздвоенными концами, называемое «рыбий хвост».

— Ну что, можно начинать? — спросил мастер Баринова.

Тот подошел к Кирову:

— Начнем, Сергей Миронович?

Киров снял фуражку и резко махнул.

Включили рубильник, заскрежетали цепи Галля, с грохотом завертелся ротор, а квадратная труба вдруг превратилась в круглую и стала заметно уходить в землю.

— Пошла! — весело крикнул кто-то из рабочих. Несколько минут все смотрели зачарованно.

Но вдруг погас свет. Ротор, сделав несколько десятков оборотов, остановился. Грохот утих.

— Не волнуйтесь, товарищи. Видимо, заминка с электроэнергией, — сказал Киров и вышел из буровой, где его ждала машина.

— Быстро к конторе — погас свет!

Машина помчалась и скоро остановилась у конторы промысла.

Киров прошел к начальнику:

— Ну что? Выяснили что-нибудь?

— Не можем дозвониться на подстанцию, Сергей Миронович.

— Разрешите. — Киров подошел к телефону, покрутил ручку, попросил соединить с ЦК.

— Говорит Киров. Что со светом? Когда сообщили? Кто? Так. Что обещали? Да, я сейчас приеду.

Киров повернулся к столпившимся в кабинете людям в брезентовых куртках и со вздохом сказал:

— Со светом, товарищи, временная задержка. Свет скоро дадут.

Но люди не расходились, почувствовав неладное. Заметили на лице Кирова тревогу.

— Что же случилось, Сергей Миронович? — спросил кто-то из буровых мастеров.

— Беда, товарищи! Однако прошу соблюдать спокойствие и выдержку... — Он несколько замешкался, как бы подбирая более подходящие слова, и, видимо, не найдя их, сурово сказал:

— Горит насосная станция...

2

Только вошел Киров в приемную, дежурный доложил, что насосная охвачена огнем и подача воды в город прекращена.

— Срочно ко мне председателя горсовета и начальника коммунхоза, — сказал Киров и прошел к себе в кабинет.

Сердце учащенно стучало, и ощутимо, чего он раньше не замечал, пульсировала жилка на виске. Он сел в кресло.

Почему-то вспомнилась томская тюрьма, разговор с арестантами о голодовке. Говорили, что без еды человек может прожить около двух недель, а без воды — только двое суток...

«Наверное, опять диверсия», — подумал он и позвонил на летное поле.

— Алло! Здравствуйте! Киров. Кто из летчиков есть? Хорошо. Скажите, чтоб не отлучался. Я скоро приеду. Придется лететь... — и повесил трубку. «Да, очевидно, диверсия, как и пожар на заводе, а может, и несчастный случай... Как же мы не предусмотрели возможность подобного? Ведь весь город остался без воды. Более двухсот тысяч обречены... Что же делать?»

Вошел помощник:

— Начальник коммунхоза и заместитель председателя горсовета явились, Сергей Миронович.

Двое взволнованных людей, уже не молодых, — один высокий, жилистый, другой коренастый, широколицый — вошли вместе.

— Садитесь, товарищи, — пригласил Киров. — Прошу сообщить, по возможности кратко, можно ли немедленно пустить большой опреснитель? Можно ли разыскать пароходы, которыми привозили воду с Волги?

Высокий, что был начальником коммунхоза, заговорил первый:

— Я уже побывал на опреснителе. Сейчас его готовят к пуску. Послал туда людей, механиков, велел завезти нефть с завода.

— Возьмите опреснитель под контроль. Не выходите оттуда, пока не наладите.

— Слушаюсь! А пароходы — не мое хозяйство. Надо звонить в порт.

— Хорошо. Поезжайте немедля на опреснитель, это дело на вашей совести.

— Есть! — Начальник коммунхоза быстро вышел.

— А вы что предприняли как заместитель председателя горсовета?

Тот приподнял густые брови:

— Жду ваших указаний, Сергей Миронович.

Киров поморщился, позвонил помощнику и, когда тот вошел, приказал:

— Срочно к телефону начальника порта и начальника станции...

— Есть! — Помощник быстро вышел.

— Ждете указаний... Ведь город остался без воды. Надо самому искать выхода из катастрофы... Возьмите на учет все грузовики с цистернами, всех ломовиков с бочками. Поговорите на заводах, где есть старые бочки из-под бензина, — надо их использовать.

Тот достал блокнот, стал записывать. Заглянул помощник:

— Начальник порта у телефона.

Киров взял трубку:

— Да, я, здравствуйте. К вам срочное дело. Нужно разыскать пароходы, что возили в Баку воду, или приспособить другие суда: вышла из строя насосная. Знаете? Что предприняли? Хорошо. Значит, два парохода можете послать? Отлично! Отправляйте немедля...

Почти тут же соединили с начальником станции.

— Что у вас, товарищи? Послали на насосную пожарную команду? Молодцы. Что еще делаете? Отправили за водой для паровозов состав с цистернами? Одобряю. А почему только для паровозов? Люди не смогут пить — запах бензина? Понимаю... Разве нельзя промыть цистерны? Посоветуйтесь с химиками! А если выжечь бензин? Боитесь взрыва паров? Да, это опасно. Берите за бока химиков. Цистерны нужно промыть и все, сколько есть, отправить за водой. Все! Желаю успехов!

Киров положил трубку, взглянул на нерадивого посетителя.

— Видите! Руководители порта и станции сами, не дожидаясь ваших указаний, хлопочут, чтобы доставить воду населению, а вы ждете указаний... Пока председатель в отъезде, вы отвечаете за обеспечение города водой. Поняли? Спросим сурово. Мобилизуйте весь транспорт. Организуйте распределение воды по районам, установите твердую норму на человека.

Прежде всего обеспечьте водой детские сады, ясли, больницы, школы, пекарни, столовые. Потом промыслы, потом предприятия.

Тот сделал пометки в блокноте, вскочил:

— Слушаюсь, Сергей Миронович. Все будет сделано...

Позвонив начальнику гарнизона и начальнику милиции, Киров просил позаботиться о порядке в городе... Через полчаса, захватив с собой Атарбекова, он вылетел на самолете на насосную станцию, что была километрах в пятидесяти от города.

3

Киров вернулся к вечеру. Пожар на насосной станции был потушен, но оставил после себя лишь пепелище, полуразрушенные стены да обгоревшие, искореженные остовы дизелей, насосов, труб. Специалисты утверждали, что восстановить помещение и оборудование станции возможно лишь за два, в лучшем случае за полтора месяца.

Киров отправил «молнии» в Москву, Тбилиси, Ростов. Известив о пожаре насосной, просил сообщить возможности получения мощных дизелей и насосов.

Ночью руководители городских организаций совещались у Кирова. Совещание закончилось на рассвете, и все разъехались и разошлись по объектам, к которым они были прикреплены.

Уставший Киров прошел в комнату помощника, где был учрежден штаб по снабжению города водой.

На столе уже лежали первые сводки о работе районных водораздаточных пунктов, сведения о движении поездов и пароходов с водой, о первых часах работы большого опреснителя.

Развозка по районам и раздача воды началась с семи часов утра.

Киров сам объехал почти все раздаточные пункты в центре, побывал в рабочих поселках и в Черном городе. Везде стояли длинные очереди: женщины, дети, старики пришли с ведрами, с бидонами, с большими бутылями. Ждали терпеливо, спокойно.

Вчера город был взбудоражен: на черном рынке появились спекулянты, продававшие воду бутылками. Пришлось потрудиться милиции...

Сегодня по улицам разъезжали конные патрули, на водораздаточных пунктах дежурили милиционеры. Были вызваны воинские части, которые разместились во дворах густонаселенных районов. Газеты вышли рано, и в них было опубликовано сообщение штаба о порядке раздачи воды.

Нигде никакой паники не было видно. Заводы, фабрики, промыслы, учреждения работали как всегда. В магазинах, в лавках, на базарах шла обычная торговля. Правда, покупателей почти не было. Все свободные от дел люди стояли за водой...

Киров объезжал пункты, где раздавали воду. Наблюдал, как работают транспорт и сами раздатчики.

Оказалось, что не хватало черпаков, воду кое-где разливали ковшами, ведрами, бидонами. Делалось это неумело: много проливалось. Иногда возникали споры: в одном месте воды выдавали больше, в другом — меньше. Иногда доходило до драк: некоторые приходили за водой по второму, третьему разу.

Нужно было на ходу вносить коррективы в работу раздатчиков, помогать с транспортом, с перекачкой воды из цистерн и пароходов. Смешивать опресненную воду с речной.

Киров вернулся в ЦК поздно вечером. Он был бодр. Первый трудный день прошел удовлетворительно...

4

Из ВСНХ телеграммой сообщили: «Дизели завтра отправят Ленинграда. Насосы пришлет Ростовский совнархоз. Форсируйте строительные работы». Прислали телеграммы Тбилиси и Ростов.

Киров, прочтя их с улыбкой, взглянул на помощника:

— Вот что значит Советская власть! Сразу вся страна пришла нам на помощь. А что бы делали при капитализме? Где бы стали искать дизели и насосы? Молчишь? А вот построим социализм — тогда вся страна преобразится. И люди будут другими. Как заживем!.. Срочно вызывай Баринова и директоров заводов, надо договориться о спешном строительстве насосной. Пока трудно, будем строить артелью. В народе говорят: «С миру по нитке — голому рубашка».

5

На строительство были переброшены лучшие плотники, каменщики, бетонщики, подсобные бригады из молодежи. Работами руководили опытные инженеры. Строительную площадку осветили прожекторами — работали днем и ночью.

Киров почти ежедневно прилетал на насосную, следил за работами, подбадривал строителей. А когда начались монтажные работы, даже и ночевал здесь, помогая монтажникам как опытный механик. И строительство насосной было закончено за семнадцать суток. Намеченный жесткий план выполнили вдвое быстрее.

Вернувшись в Баку, Киров телеграфировал в Москву Ленину:

«Вода в Бакинском районе есть — будет и нефть в пределах данного нам задания».

6

Киров вернулся с промыслов вечером. Помощник, передавая почту, положил перед ним белый конверт, на котором крупными буквами в покривившейся строке было написано: «В собственные руки» и ниже: «Товарищу Кирову».

— Оригинально! — улыбнулся Киров. — Кто же это пишет?

— Может быть, секретное. Я не решился вскрывать.

— Посмотрим. — Киров отстриг ножницами кромку конверта, вынул и развернул лист белой, еще довоенной, бумаги, где крупно, неровными строками, но четким твердым почерком было написано:

«Уважаемый Сергей Миронович! Чувствую, что бакинские промыслы не погибли, а начинают оживать, расширяться.

Это радует меня, старого слепого геолога.

В меру моих сил хочу помочь молодой Советской стране. У меня разработан проект создания нового мощного нефтяного промысла. Но об этом я могу говорить только с вами. Если согласитесь меня выслушать — дайте знать. Готов приехать в любое время.

С уважением инженер-геолог

П. Потоцкий».

— Потоцкий... Вы слышали такую фамилию?

— Нет, Сергей Миронович. Я ведь здесь недавно. Вместе с Одиннадцатой пришел в Баку.

— Тогда соедините меня с Серебровским. Он, наверное, дома.

— Слушаюсь. — Помощник вышел и тут же, заглянув в дверь, сказал: — Серебровский у телефона.

— Александр Павлович? Ну, каковы дела?

— Поправляются, Сергей Миронович!

— Сам вижу, что поправляются. Только с промыслов... Здорово воодушевило промысловиков письмо Ильича. А что, есть ли сведения от американцев?

— Пока нет, — ответил Серебровский.

— Вдруг они раздумают?

— Нет, не раздумают. Во-первых, им это выгодно — получат валюту. А во-вторых, нельзя отказаться — придется платить большую неустойку.

— Ого. Выходит, ты хитрый, — расхохотался Киров. — Нашел управу на капиталистов?

— Иначе с ними нельзя, Сергей Миронович...

— Согласен. Правильно действовал... У меня есть к тебе еще один вопрос, Александр Павлович. Не слыхал об инженере Потоцком?

— О Потоцком? Как же. Это очень крупный геолог. Отлично знающий Бакинские нефтяные месторождения. Я бы давно его привлек к работе, да он совершенно потерял зрение.

— Знаю... Он в Баку живет?

— Да, в Баку. Сейчас дам адрес, — послышалось в трубке. — Запишите, пожалуйста.

Киров записал, поблагодарил.

— Спасибо, Александр Павлович.

— А что Потоцкий? Обратился за помощью? — спросил Серебровский.

— Да. В этом роде. Поговорим при встрече. Спокойной ночи!

Киров положил трубку. «Потоцкий... Потоцкий... Кажется, о нем говорил Губкин». Киров полистал записную книжку. «Да, Губкин советовал обращаться к нему в случае крайней нужды. Видимо, это серьезный ученый». Киров вызвал помощника, протянул ему записанный на бумажке адрес.

— Вот, Николай Петрович. Это адрес старого слепого геолога Павла Николаевича Потоцкого. Прошу вас поехать к нему завтра с утра на моей машине и привезти в ЦК. Я буду ждать. Только, пожалуйста, проявите максимум внимания. Скажите, что я приглашаю его для беседы.

— Слушаюсь. Будет сделано, Сергей Миронович.

— Если захочет сопровождать жена или кто из детей — не препятствуйте. И оденьтесь, пожалуйста, в штатское, чтобы их не напугать.

— Понимаю.

— Скажите, чтоб приготовили чай, фрукты. Надо принять по-домашнему.

— Понял. Все сделаю, Сергей Миронович.

— Идите, да, пожалуйста, не перепутайте: скажите, что я не «вызываю», а приглашаю. Это очень важно...

7

Утром, приехав в ЦК, Киров сразу вызвал помощника.

— Ну что, привез?

— Привез, Сергей Миронович. Он очень взволнован. Говорит, не ожидал, что Киров откликнется, и так быстро.

— Хорошо. Проведи его. Будешь сидеть рядом и помогать.

— Есть!

Помощник вышел и ввел под руку высокого седого человека в черных очках.

Киров встретил у двери, крепко пожал руку.

— Рад. Очень рад познакомиться с вами, Павел Николаевич. Много хорошего слышал о вас от Серебровского и Губкина. Пожалуйста, присаживайтесь вот сюда, к столу. Попьем чайку, поговорим по душам.

— Благодарствую. Душевно рад, Сергей Миронович.

Киров и помощник усадили гостя к столу, подвинули стакан чаю в подстаканнике, печенье, фрукты.

Потоцкий не ожидал такого приема. Особенно растрогало старого геолога, что Киров подробно, словно у него было много свободного времени, расспрашивал о его жизни, о работе у Нобеля, о жене, о детях и внуках.

Потом заговорили о Губкине, об общих знакомых на промыслах и совершенно незаметно подошли к проекту Потоцкого.

— Вам, может быть, покажется моя идея странной и неуместной, — осторожно начал Потоцкий. — Тогда прошу сказать мне об этом прямо. Я не удивлюсь и не буду обижен. Я еще до революции делал попытку заговорить о своем проекте с нефтяными воротилами, но они отмахивались, отшучивались. Нам-де лучше иметь синицу в руках, чем журавля в небе.

— Конечно, синица в руках предпочтительнее летящего журавля, — усмехнулся Киров, — но мы, большевики, — большие мечтатели. Журавль в небе, если его каким-то образом можно приземлить, весьма неплохая идея.

— Вот как? Этого я не ожидал... — удивленно воскликнул Потоцкий. — Большевики всегда мне казались загадочными людьми. Признаюсь, мне по душе их стремление, их вера в будущее. Это, знаете ли, меня и заставило написать вам. Эх, думаю, куда ни шло. Капиталисты посмеялись над моей идеей — предложу ее большевикам.

— И отлично сделали, Павел Николаевич! — прервал его Киров. — Если сегодня нам будет не под силу поймать вашего «журавля», это будет сделано в ближайшие годы. Мы растем и мужаем. Будущее за нами.

— Я рад это слышать, Сергей Миронович. Баши слова ободряют мое старое сердце, заставляют его биться по-молодому. И если от аллегорий перейти к делу — мой журавль не парит в небе, а лежит на морском дне. Он утонул и был засыпан песком двести пятьдесят — триста тысяч лет тому назад.

— Я понял вас, Павел Николаевич! Вы предлагаете добывать нефть из морского дна! — воскликнул Киров.

— Да, верно, Сергей Миронович, — задумчиво заговорил Потоцкий. — Подобное предложение высказывалось многими геологами, а я предлагаю конкретный проект.

— Вот как? Это весьма интересно и заманчиво. Я слушаю вас, Павел Николаевич.

— Я предлагаю перегородить дамбой Биби-Эйбатскую бухту, выкачать морскую воду и создать там нефтяной промысел.

— Смело! Весьма смело, Павел Николаевич! Но возможно ли это технически?

— Да. Вполне возможно. Бухта широка, но не глубока. Я делал замеры, у меня есть точные расчеты. Если вести засыпку с двух берегов и с моря землечерпалками, а также подвозить землю на баржах, за год можно закончить сооружение дамбы.

— А перекачать целое море воды? Сколько нужно насосов, электрической энергии? Людских усилий?

— Да, это потребует большого труда и затрат, но все окупится с лихвой. Я подсчитал... Впрочем, есть у меня и другой вариант проекта, — увлеченно воскликнул Потоцкий. — Можно начать засыпку бухты с берега, с мелких болот. Поверьте, под водою везде нефть.

— Я слышал об этом от Губкина.

— Иван Михайлович знает. В бухте нефть плавает на воде. И газ прорывается — не раз поджигали... Можно начать засыпку с берега. Засыпать участок и бурить. Потом продвигаться дальше. Это не потребует больших затрат.

— Вот этот проект, Павел Николаевич, в настоящих условиях, когда мы еще бедны техникой, мне кажется наиболее приемлемым и осуществимым, — заговорил Киров неторопливо. — Ведь если первые буровые дадут нефть, это придаст нам смелости и решимости повести широкое наступление на море.

— Безусловно, Сергей Миронович. Неужели вы правда хотите осуществить мой проект? — дрогнувшим голосом спросил Потоцкий.

— Обязательно и немедленно, Павел Николаевич! Думаю, вы согласитесь сделать доклад о вашем проекте?

— Да хоть завтра!

— Отлично! Примем решение, а вас попросим быть руководителем и вдохновителем этих работ.

— Помилуйте! Я бы с радостью. Даже не смею верить... Но как, как при моем бедственном положении? Ведь слепой!

— Ничего, ничего, Павел Николаевич. Вы будете только консультировать и давать советы. Вас окружат инженерами, которые станут непосредственно руководить работами. Вы извините за грубоватый пример, но народная мудрость говорит: «И слепая лошадь везет, если зрячий вожжи держит».

— Да, да, я слыхал. И готов быть слепой лошадью, верблюдом, слоном, лишь бы дали хорошего поводыря. Я готов делать что угодно, только бы осуществлялся мой проект, который, знаю, знаю твердо, откроет несметные нефтяные богатства.

— Тогда решено, Павел Николаевич! Считайте, что мы договорились. Сегодня же я скажу Серебровскому, чтобы готовил заседание. Дайте мне пожать вашу руку и пожелать вам успехов.

Потоцкий протянул Кирову руку, и из-под его черных очков потекли слезы радости.

Глава двадцать девятая

1

Утром Киров, в силу старой привычки, беглым взглядом журналиста просматривал газеты и уже потом принимался за дела.

Сегодня в газетах ничего важного не было, и он поднялся, чтобы ехать на промыслы.

Вдруг зазвонил телефон. Киров снял трубку:

— Что, Орджоникидзе? Давайте! Жду, жду. — И уже радостно: — Серго? Здравствуй! Рад слышать тебя. Да, да, все хорошо. Замахиваемся на большое дело. Думаем перекрывать Биби-Эйбатскую бухту. Под ней — нефть. Много нефти! Слышишь? Я тебе писал... А, поэтому и звонишь... Одобряешь? Спасибо, Серго! Спасибо! Для нас очень важна твоя поддержка. Что? Тяжело? Знаю. Много думали, подсчитывали... Считаешь, что надо дерзать? Мы тоже настроены так. Может, приедешь? Жаль... Да, спасибо! И я обнимаю...

Киров положил трубку.

«Орджоникидзе поддерживает. Отлично! Может, обрадовать Серебровского? Нет, потом, когда ответит Москва. Уверен, что Москва тоже поддержит...»

2

Совещание в ЦК Компартии Азербайджана о засыпке Биби-Эйбатской бухты проводил сам Киров. Доклад слепого инженера с подробными выкладками и расчетами был прослушан внимательно и вызвал всеобщее воодушевление. Серебровский, Баринов и другие специалисты «Азнефти» горячо приветствовали идею Потоцкого, но почти все высказались в поддержку второго проекта — о засыпке бухты со стороны болот.

Директора заводов, обещая всемерную поддержку строительству нового промысла, высказывались за первый проект, доказывая, что легче насыпать дамбу, чем заполнить землей огромную бухту.

Киров, заключая разгоревшиеся споры, говорил, поглядывая в бумажку, где были выписаны основные расчеты Потоцкого:

— Директора заводов доказывали здесь, и весьма основательно, что выгодней первый проект, то есть строительство дамбы-плотины с последующей перекачкой воды из бухты в море. Безусловно, этот проект заманчивый, так как на дамбу потребуется высыпать земли в пятьдесят раз меньше, чем на всю бухту. И выкачка воды, по расчетам, представляется делом реальным.

Однако, идя на колоссальные затраты, мы должны быть полностью уверены, что они окупятся с лихвой. Поэтому, видимо, следует начинать со второго проекта. Засыпать часть болот и пробурить одну-две разведочные скважины. Если они дадут богатую нефть, тогда уже без риска мы можем вернуться к первому проекту.

Впрочем, это вопрос технический, и его должны продумать специалисты.

Нам следует принять решение лишь в главном — засыпать или нет Биби-Эйбатскую бухту. И этот вопрос я ставлю на голосование членов ЦК. Кто за? Так. Кто против? Нет. Кто воздержался? Нет... Объявляю, что решение ЦК о засыпке Биби-Эйбатской бухты принято единогласно!

Раздались дружные аплодисменты. Многие поднялись и, тесным кольцом охватив Потоцкого, стали его поздравлять.

Киров пальцем поманил сидевшего у окна рыжеватого румяного редактора «Бакинского рабочего» Чагина.

— Ты, Петр Иванович, останься, надо поговорить, — и встал, чтобы проводить Потоцкого, с которым уже говорил Серебровский...

Скоро кабинет опустел, и Киров вернулся к своему столу, где дожидался Чагин.

— Ну, что скажешь, Петр Иванович?

— Грандиозное дело задумали, Сергей Миронович! — восторженно воскликнул Чагин.

— Ага. Дошло! А ведь мне говорили, что Потоцкий писал в газету о своем проекте.

— Писал, Сергей Миронович. Но мы не решились выступить. Боялись, что пока не по силам такая задача.

— Плохо ты думаешь, Чагин, о рабочем классе Баку. Ведь на штурм бухты выйдут не только нефтяники, а все рабочие города. Слышал, как спорили директора заводов?

— Да, с огоньком говорили.

— Надо такой огонь зажечь в сердцах всего населения города, даже республики. Засыпка бухты должна стать всенародным делом. Надо поднять, всемерно распространить ленинский почин, ленинскую идею о массовых субботниках и воскресниках.

По субботам и воскресеньям все рабочие, служащие, школьники должны работать на засыпке бухты. Надо поднять сельское население. Пусть крестьяне на своих лошадях приезжают возить песок. Заведи в газете новый раздел «Засыпка бухты — всенародное дело!» И статьями, очерками, стихами поднимай народ. Иди, Чагин, и действуй! В эти горячие дни газета должна быть набатным колоколом, громовым рупором партии...

3

В одно из воскресений жители Баку и его пригородов были разбужены заводскими гудками в восемь часов утра.

Рабочие, служащие, студенты, мужчины, женщины, старики, подростки с лопатами, кирками, носилками, корзинами высыпали на улицы, по которым уже двигались вереницы крестьянских подвод.

Еще накануне «Бакинский рабочий» и другие газеты, печатавшиеся на русском, азербайджанском, армянском языках, вышли с красными заголовками на первых страницах: «Все на ленинский воскресник! Все на засыпку Биби-Эйбатской бухты! Покажем, на что способен пролетариат и труженики славного Баку!»

Вереницы грабарей и толпы народа потянулись к морю, к Биби-Эйбатской бухте.

Там уже громоздились холмы белого приморского песка, сновали грузовики. Серебровский, Баринов и другие инженеры «Азнефти» расставляли цепочки людей с корзинами, отправляя вооруженных лопатами ближе к горе, куда ехали грабари.

Около наспех сколоченной трибуны на высоком шесте развевался красный флаг и играл веселые марши военный оркестр.

Над небольшим фанерным домиком тоже алел флаг, а над дверями была прибита широкая доска с красными буквами: «Штаб работ по засыпке бухты».

Когда тысячи людей столпились у трибуны, из фанерного домика вышли Киров, Мусабеков, Потоцкий, представители городских организаций и руководители промыслов. К ним присоединились Серебровский и Баринов.

Все поднялись на трибуну.

Мусабеков, открывая краткий митинг, напомнил о трудовом героизме железнодорожников депо станции Москва-Сортировочная, организовавших первый коммунистический субботник, который Ленин назвал «Великим почином». Потом слово предоставил Кирову.

Киров, как всегда, заговорил громко, но просто, душевно, словно перед ним была не огромная разноязыкая толпа, а товарищи по работе:

— Мы с вами дали слово Владимиру Ильичу Ленину довести в этом году число действующих скважин до двух тысяч. И это слово сдержали с честью. Но старые скважины из истощенных горизонтов дают мало нефти. Страна задыхается без жидкого топлива. Мы превысили задание только благодаря новым скважинам на Солдатском базаре. Сейчас перед нами стоит новая грандиозная задача — овладеть богатыми кладовыми, скрытыми в морском дне.

Еще никому в мире не удавалось проникнуть во владения морского бога Нептуна. А мы, советские люди, свершим небывалый подвиг. Мы завоюем морские недра и отдадим их сокровища освобожденному народу.

Я уверен, что прославленный бакинский пролетариат не дрогнет перед морской стихией и мужественно поборется с ней!

Мы засыпем Биби-Эйбатскую бухту и построим здесь промысел Ильича. Это будет наш весомый вклад в построение социализма.

Вперед, друзья! Вперед, на славный подвиг!

Музыканты заиграли марш.

— Вперед, товарищи! Вперед, на штурм стихии! Желаю успехов! — крикнул Киров, и все, кто был на трибуне, как и он, отдали честь идущим на штурм гавани...

4

Тридцатого декабря 1922 года. Москва, ожившая, залечившая раны войны, наполненная шумом и гомоном новой жизни.

Большой театр отоплен, освещен электрическими огнями огромной люстры и множеством плафонов. Он переполнен делегатами Первого Всесоюзного съезда Советов, съехавшимися со всех концов страны.

В зале воодушевление, радость, торжество. Делегаты собрались, чтобы утвердить Декларацию об образовании Союза ССР.

Киров приехал с делегацией Закавказской республики вместе с Орджоникидзе, Наримановым, Мясниковым, Мусабековым.

Огромный многоярусный зал сверкал огнями и бронзой. Слышался многоязыкий говор. И когда в президиуме объявили, что слово предоставляется Кирову, он вышел на трибуну с волнением. Но это волнение было от радости, и он, быстро овладев собой, заговорил о трудовых подвигах бакинцев.

Его слушали с интересом.

— Я думаю, что сегодняшний день должен быть ознаменован особенно. Я предлагаю воздвигнуть в Москве величественный дворец, как символ грядущего торжества коммунизма!

Его слова потонули в гуле аплодисментов...

В этот день съезд образовал Союз Советских Социалистических Республик. Киров был избран членом ЦИК — высшего органа государственной власти.

5

На засыпанном участке Биби-Эйбатской бухты бурение началось еще недели за две до отъезда Кирова. Грунт был нетвердый, и буровая работала успешно. Серебровский, поставив сюда лучшую бригаду, надеялся, что она быстро доберется до нефтеносного горизонта. От успеха этой буровой зависели работы по засыпке бухты, с ней связывалось все будущее Биби-Эйбата.

Он сам ежедневно приезжал на буровую, справлялся, как идут дела.

Прошли больше двухсот метров, а признаков нефти не было видно. Неужели «сухая»? Этот вопрос волновал всякого, кто был связан с закладкой первой разведочной на Биби-Эйбате.

Серебровский как-то зашел к Баринову.

— Шуму мы наделали много с этой бухтой. Киров даже в Москве на съезде говорил о будущем нового промысла. А нефти-то нет. Потоцкий, видимо, от расстройства заболел, пятый день не приезжает... Что будем делать?

— Да, дела плохие. На других участках давно бы добрались до нефти.

— Может быть, бросить бурить? Перейти поближе к морю? Ведь не сегодня-завтра Киров приедет — что будем говорить?

— Нет, Александр Павлович, бросать нельзя. На Солдатском ведь тоже не сразу далась нефть. Она любит поиграть в жмурки с бурильщиками. А здесь, в бухте, вообще потемки. Ведь бурим морское дно.

— Ладно, поезжай к бурильщикам, подбодри их, скажи, чтобы продолжали работы.

Серебровский ушел к себе и долго ходил по кабинету, никого не принимая. Его мучили сомнения, и он не раз спрашивал себя: «Не проявили ли мы легкомыслия, доверившись доводам слепого инженера?..»

За этими раздумьями и застал его звонок Кирова.

— А, Сергей Миронович... С приездом! А мы вас ждем с нетерпением.

— Что-нибудь случилось? — с тревогой спросил Киров.

— Нет, ничего... Просто соскучились.

Киров почувствовал неладное и прямо спросил:

— Что в бухте?

— Пока бурим. Активных признаков нефти еще не видно.

— Сколько прошли?

— Триста с небольшим.

— И нет признаков? — с волнением в голосе переспросил Киров.

— Пока нет... Правда, я сегодня еще не был в бухте.

— Поезжай, пожалуйста, Александр Павлович и позвони мне. Я немного простудился и пока побуду дома...

Мария Львовна, получив телеграмму еще вчера, встретила мужа пирогами с капустой, которые он очень любил.

Он стал рассказывать о Москве, о съезде и вдруг почувствовал, что его знобит. Принял ванну, напился чаю с медом и, проглотив таблетку аспирина, лег в постель.

— Мария, будет звонить Серебровский. Если что важное — ты разбуди.

— Хорошо, хорошо, Сережа. Обязательно.

Подвинув поближе к кровати лампу, он взял привезенную из Москвы книжечку стихов Есенина. Улегся поудобней, стал читать.

Но скоро книжка соскользнула на пол...

Серебровский позвонил уже поздно вечером.

— Заболел? Спит? Нет, не будите, я позвоню утром.

— А если он спросит, что на буровой? — спросила Мария Львовна.

— Скажите, что без перемен. Что признаков нефти пока не обнаружено...

Около семи утра раздался телефонный звонок, прозвучавший в утренней тишине как сигнал тревоги. Киров поднял телефонную трубку:

— Слушаю. Да, Киров.

— Это я, Серебровский, Сергей Миронович. Извините, что так рано. Радость необыкновенная, потому и звоню.

— Неужели пошла нефть в бухте?

— Пошла. Мощный фонтан! Не знаем, как унять...

— Поздравляю, Александр Павлович... Поздравляю от души. Я сейчас еду...

Он постучал по рычажку и стал звонить в ЦК, чтобы прислали машину.

— Сережа, да ты же больной, — запротестовала жена. — Как можно?

— Ничего, ничего. Я уже поправился. Да такое событие кого угодно на ноги поставит.

Киров быстро оделся и вышел на улицу, где уже ждала машина.

6

Еще не показалась синяя гладь бухты, а уж в небе черной тучей, застывшей на одном месте, обозначился огромный нефтяной фонтан.

Машина помчалась быстрей. Из-за строений не было видно всего фонтана, но слышался шум и грозный шипящий рокот.

Но вот машина вырулила на открытое пространство, и перед взором предстала грозная картина.

На том месте, где стояла буровая вышка, виднелись лишь дощатые сараи для дизеля и насосов да невысокий забор, из-за которого блестящим фонтаном била нефть. Фонтан клокотал, ревел, ярился, словно разгневанный Нептун, швырял из недр покоренного моря черную кровь земли и мелкие каменья. Земля дрожала, и вся эта страшная картина напоминала извержение вулкана.

Вокруг копошились, бегали маленькие черные фигурки, совершенно бессильные укротить это буйство стихии. Вправо от дощатого забора, в ложбине, мерцало черное нефтяное озеро.

Ближе подъезжать было опасно. Киров выскочил из машины, побежал к буровой, вернее, к тому месту, где еще вчера была буровая. Нефтяной струей разбило, разнесло ее в щепки. Внизу лишь торчали бревенчатые остовы и перекладины с еще не сорванной обшивкой.

Кирова встретили Серебровский и Баринов. Они были перепачканы нефтью. На лицах их радость чередовалась с испугом. Они как бы говорили: «Вот, выпустили страшного джина, что теперь будем делать?»

— Надо сберечь нефть, не дать ей уйти в море, — сказал Киров, пожимая им руки.

— Уже распорядились, Сергей Миронович. Роем земляные амбары, которые соединим канавами с нефтяным озером.

— Как же не удержали фонтан?

— Трубы старые, Сергей Миронович, сорвало резьбу... Да разве удержишь этакую силищу!

— Что же думаете предпринять сейчас?

— Попробуем приглушить, — стирая платком черные масляные пятна с лица, сказал Серебровский. — Сейчас подвезут бревна с броневыми щитами. Будем стараться прижать фонтан к земле.

— Снимите людей с других промыслов, пошлите грузовики, автобусы. Ведь если эту стихию обуздаем, она заменит не один десяток старых скважин...

7

Фонтан, как упрямый разъяренный зверь, не хотел смириться: буйствовал, огрызался, ревел. Но люди все же одолели, утихомирили, надели на него стальную рубашку...

Первая скважина, наделавшая на Биби-Эйбате много бед, подтвердила предположение и расчеты старого инженера о сказочных богатствах бухты.

Множество лошадей, весь грузовой автотранспорт города и промыслов, баржи и буксиры, грузовые платформы и десятки тысяч людей — целая армия землекопов — были брошены в Биби-Эйбатскую бухту.

Днем и ночью при свете прожекторов, с суши и с моря велась засыпка громадного залива.

На отвоеванной у моря земле сразу сооружались буровые вышки, ставились кочегарки с паровыми машинами для долбления, электрические двигатели и дизели, обеспечивающие роторное бурение.

Слежавшуюся землю, еще недавно бывшую морским дном, долбили стальные долота, сверлили крепкие буры. На бухту велось наступление развернутым фронтом, ибо все понимали: в ней будущее Баку!

В середине февраля, когда еще на нескольких буровых добрались до нефти, промысел на Биби-Эйбате назвали «Бухтой Ильича» .

Поднявшись на второй этаж, Киров остановил Серебровского:

— Давай, Александр Павлович, вначале зайдем к Потоцкому, я хочу пожать ему руку и сказать спасибо.

— Его нет, Сергей Миронович. Он уже давно болеет.

— Ты был у него?

— Нет, никак не соберусь...

Киров покачал головой.

— И вы не оказываете ему ни внимания, ни помощи?

— Товарищи ездили, навещали...

— Стыдно, Александр Павлович. Мне стыдно за вас... Пойдем к тебе.

Киров вошел в огромный, хорошо обставленный кабинет, сел у массивного стола.

— Пиши приказ!

Серебровский взял ручку и, взглянув на лежавшую на столе телеграмму, вскочил.

— Сергей Миронович, смотрите! Телеграмма из Москвы. Уведомляют, что американские специалисты прибыли в Россию и скоро будут в Баку. Просят приготовиться к встрече.

Киров прочел телеграмму.

— Наконец-то лед тронулся... Надо будет высвободить для них и хорошо отремонтировать приличный дом в Белом городе. Подготовить фронт работ. Прикрепить к ним для обучения наших людей.

— Хорошо. Сделаем, Сергей Миронович.

— И не забудь про Потоцкого. Как открывателю Биби-Эйбатского промысла, выдать ему денежное вознаграждение и учредить для него в «Азнефти» должность старшего ученого консультанта.

Серебровский записал.

— Как это будет сделано — позвони. Я сам навещу старого инженера...

Глава тридцатая

1

Американские специалисты приехали в начале марта. Их встретили представители «Азнефти», на машинах отвезли в подготовленный заранее дом, а несколько семей разместили в гостинице.

Пока гости осматривали город и промыслы, прибыл целый состав с оборудованием. И как только пришло оборудование, они немедля взялись за дело. На привезенных с собой грузовиках начали перебрасывать на промыслы трубы, длинные желобообразные стальные стояки и перекладины — детали сборных буровых вышек, роторы, насосы, стальные канаты и другое оборудование.

Машины были окрашены в красный цвет, и милиционеры на перекрестках им давали «зеленую улицу», принимая за пожарные.

Еще не успели завезти на отведенные участки половину оборудования и деревянных щитов для сарая и вышки, как туда явились люди в голубых комбинезонах, в синих куртках, в шляпах и высоких ботинках на толстой подошве. Некоторые из них сразу же начали рыть ямы для фундаментов под основания вышки, лебедки, ротора, двигателя, насосов. Другие взялись раскладывать на земле по чертежу детали буровой вышки, плотники принялись за установку щитового домика — конторы.

В конце дня, когда на первую буровую приехал Серебровский вместе с главным представителем фирмы мистером Смитом — высоким человеком в роговых очках, в шляпе и в куртке с обезьяньим воротником шалью, щитовой домик был собран и рабочие уже вели бетонирование «башмаков» под опоры вышки.

Мистер Смит до революции работал несколько лет в России и потому обходился без переводчика.

Он вместе с Серебровским осмотрел все три американских участка, где так же энергично велись подготовительные работы, и достал из кармана коробку с сигарами.

— Прошу вас, мистер Серебровский, — гаванские сигары.

— Благодарю вас, мистер Смит.

Закурили, прикрываясь ладонями от пронизывающего ветра.

— О, в Баку ошень злой норд. Он нам будет немножко мешайт монтировать вышка.

— Может, вам помочь рабочими, мистер Смит?

— О, нет, нет. У нас есть подъемный кран. Мы будем обходить сами. Через пять дней мы будем начинай бурить. И я прошу вас посмотреть.

— Спасибо. Приеду. В вашем распоряжении будет инженер Азизов. Если потребуется помощь, материалы. транспорт — прошу через него. Или звоните прямо мне.

— Ол-райт, мистер Серебровский! Я полагал, что между нами существует полный контакт.

— Да, да, мистер Смит.

— Еще ест один ошень серьезный вопрос. Будет обеспечен наши буровые электричеством, вода и резервуар для нефти?

— Да, безусловно. Энергией вас обеспечим. Водой тоже. Нефть по трубам пойдет в заводские баки.

— О, мы поступал осторожно. Мы не верил в электричество и привозил с собой мощный дизели. О, мы их будем показайт!

— Спасибо, мистер Смит. Для разговора о передаче нам лишнего оборудования мы встречаемся завтра в двенадцать.

— О да, мистер Серебровский. До свидания! О’кэй!..

2

В назначенный день и час Серебровский заехал за Кировым, и они вместе отправились к американцам.

На промыслах, недалеко от наших обитых тесом буровых, стояли три высоких ажурных вышки.

Подъехав ближе, на мгновение остановились. Теперь было видно, что вышки окрашены в пурпурно-красный цвет. А тесом обшиты лишь полати да низ вышек, где стояли машины.

Ажурные красные вышки на фоне синего неба выглядели красиво.

— Бьют на эффект! — сказал Киров.

— Безусловно! Реклама — двигатель торговли! — согласился Серебровский. — Но тут не только эффект, Сергей Миронович. Стальной каркас вышки окрашен свинцовым суриком, который предохраняет металл от коррозии. Пробурив скважину, они эту вышку разберут и перевезут на другое место. Потом на третье. И так пробурят не один десяток скважин.

— Разумно, — согласился Киров. — Ну, поедемте, посмотрим, что за оборудование у них.

Около буровой представителей "Азнефти" ждал мистер Смит со своими инженерами. Узнав, что Серебровский привез Кирова, Смит заулыбался и повел русских руководителей на буровую.

На буровой было чисто. Рабочие в новых комбинезонах. Ротор, лебедка, щит управления, инструменты для завинчивания труб, квадрат, канат, держащий вертлюг, красные трубы, стоящие в углу вышки, — все было новое, добротное. Все блестело и сверкало.

Прошли в подсобное помещение, где стоял еле пофыркивающий дизель. Около него ходил механик в голубом комбинезоне с масленкой в руках. Осмотрели другой сарай, где находились резервуар с глинистым раствором и два насоса. Там тоже царили чистота и порядок.

— Не буровая, а лаборатория! — воскликнул Серебровский.

— Поглядим, что будет во время работы, — сдержанно отозвался на похвалу Киров.

— Представьте, Сергей Миронович, у них и в работе порядок. Я ведь был в Пенсильвании, насмотрелся.

Они снова пришли в вышку. Стали поодаль.

— Мистер Серебровский? Можно начинайт? — с достоинством спросил Смит.

— Да, да, пожалуйста, мистер Смит.

— О’кэй! — крикнул Смит и поднял руку.

Бурильщик стал к лебедке, взялся за рычаги.

— Алле! — крикнул Смит.

Ротор бешено завертелся, загудел, и квадрат пошел вниз. Вся буровая задрожала.

Постепенно дрожание перешло в легкую вибрацию, но гул и скрежет цепной передачи мешали говорить.

Когда квадратная труба почти полностью ушла в землю, буровой мастер сделал знак бурильщику. Тотчас же один из рабочих бросился по лестнице на полати. Квадрат подняли, нарастили трубой и, привинтив к ней долото, спустили в скважину. Снова началось бурение.

Трубы меняли быстро, уверенно.

— Ловко работают! — сказал Киров Серебровскому.

Смит не расслышал и спросил:

— Что скажет русский начальник о работе американских майстеров?

— Отличная работа! Ол-райт! — улыбнулся Серебровский. — Желаем вам успеха!

— О, это ест карашо! Мы ошень рады! — сказал Смит и пошел проводить гостей до машины...

3

С промыслов приехали в ЦК. Усадив Серебровского в кресло у письменного стола, Киров подвинул ему пачку папирос.

— Что, Сергей Миронович, удивили американцы?

— Да, работают отменно... Однако я думаю, что и наши могли бы работать не хуже, а может быть, и лучше, если бы их обучить и предоставить в их распоряжение такую буровую. Поражают не сами американцы — хотя и им следует отдать должное — поражает техника! У них все продумано и сделано на совесть. Какая вышка! А! У нас грязь, чернота, ни света, ни удобств. Допотопность, примитив... Мы получили жалкое наследство... Американская буровая действительно напоминает техническую лабораторию, а наша — баню, которую топят по-черному. А каков бурильный станок, дизель, насосы, вся оснастка буровой! Тут невольно позавидуешь!.. Вы установили, что из оборудования они могут нам продать?

— Мы создали комиссию по закупке, но она еще не завершила работы.

— Помните, что говорил Ильич. Нам нужно закупить все, что можно, и попросить еще.

— Так и сделаем, Сергей Миронович.

— А где люди, которых я просил поставить на выучку к американцам?

— Люди отобраны, но американцы просили сегодня их не присылать, чтобы не мешали. Хотели блеснуть... А завтра наши уже будут на буровых.

— Это важно. Надо проследить. Прикрепить переводчиков к нашим рабочим.

— Все сделано. Достигнута полная договоренность.

Киров сел в кресло, положил руки на стол, опять задумался, слегка постучал пальцами по столу, как бы пробуя клавиши рояля.

— Пока мы воевали за Советскую власть, они совершенствовали бурение, совершенствовали технику и обскакали нас, может быть, на десятки лет.

Как будем догонять, Александр Павлович? И догоним ли?

Серебровский хитровато улыбнулся, его черные усики вытянулись в полоску.

— Мы их не только догоним, а и перегоним, Сергей Миронович.

— Нет, я говорю о технике бурения.

— Именно в технике бурения и перегоним. Они сейчас приехали нас учить, а через десяток лет приедут к нам учиться. Будут умолять продать им нашу, советскую технику.

— А ты фантазер, Александр Павлович, — рассмеялся Киров. — И это хорошо! Без фантазии в технике не продвинешься вперед.

— Нет, Сергей Миронович, я не фантазирую, — сдвинул темные брови Серебровский. — Один наш инженер сделал изобретение, которое совершит полный переворот в бурении.

— Как? Какое изобретение? — Киров даже привстал.

— Сейчас как бурят американцы? — придвинулся ближе Серебровский. — Ротор вращает всю колонну труб, если даже она на версту и глубже уходит в землю.

— Да, так.

— Трубы быстро стираются. Особенно на твердых породах. Две-три скважины — и их приходится выбрасывать. На вращение колонны труб затрачивается огромная энергия. Нужны мощные моторы или дизели.

— Разумеется. Что же, ваш инженер предлагает бурить без труб? — с недоверием переспросил Киров.

— Нет, трубы остаются. Но он предлагает вращать не трубы, а одно долото, один бур, который дробит породу.

— Это каким же образом? — заинтересовался Киров.

— Он изобрел подземный двигатель, который назвал турбобуром.

— Турбобуром? — переспросил Киров. — Как же он устроен?

— Весьма оригинально и чрезвычайно просто. В трубе смонтирована водяная турбина, которая приводится в действие глинистым раствором, подающимся в забой по трубам. Обратно глинистый раствор выходит, как и сейчас, в пространство между трубой и породой, укрепляя стенки скважины. Чем больше напор глинистого раствора, нагнетаемого насосами, тем быстрое работает долото. Следовательно, труб хватит на десятки скважин и не надо ни ротора, ни дизеля. Дешево и сердито.

Киров быстро встал, подошел к Серебровскому, обнял его за плечи:

— Кто же изобрел такое чудо?

— Наш инженер, Капелюшников.

— Капелюшников? Не слыхал такой фамилии. А где этот турбобур?

— У него в мастерской.

— Что же ты молчал до сих пор, Александр Павлович. Едем к Капелюшникову. Едем немедленно...

4

Знакомство с инженером Матвеем Капелюшниковым и осмотр его турбобура так взволновали Кирова, что он не мог уснуть почти всю ночь и утром, чуть свет, позвонил Серебровскому:

— Александр Павлович, это я, Киров. Извини за ранний звонок. Вот что я думаю... Надо по возможности быстрей провести испытание турбобура, но так, чтобы не узнали американцы. Вообще, старайтесь до поры до времени никому не говорить. Очень бы хотелось провести испытание до моего отъезда в Москву. Что, готовите? Хорошо! Желаю успехов...

Через несколько дней на одной из буровых Киров присутствовал на испытаниях турбобура. Были приглашены лишь несколько видных специалистов.

Турбобур спустили в забой вместе с колонной труб. Включили насосы. Никакого грохота, сотрясающего вышку, не было слышно, а квадрат уходил и уходил в скважину.

— Работает? Лихо! Что я говорил, — восторженно воскликнул Серебровский.

— Погоди, Александр Павлович, — цыплят по осени считают, — охладил его Киров.

Прошел час, другой. Несколько раз наращивали колонну труб, а турбобур работал как и прежде.

Киров и все члены комиссии отказались от обеда. Ждали...

Лишь через пять часов работы турбобур извлекли из скважины и разобрали. Лопасти рабочего колеса турбины были сточены, как на наждачном круге.

— Это песок! — заявил Серебровский. — В глинистом растворе много песку. А скорость подачи раствора большая. Он и срезал лопасти...

— Возможно! — согласился Киров. — Я прошу членов комиссии изучить основательно причины сработки лопастей и составить акт о действии турбобура...

Перед самым отъездом Кирова на Двенадцатый съезд партии Серебровский привез ему акт комиссии.

Киров, внимательно прочтя, взглянул на него ободряюще:

— Чувствую, что акт расстроил и тебя, и Капелюшникова. Но напрасно. Турбобур — отличнейшее изобретение, и, я уверен, он будет усовершенствован и заменит роторное бурение. Однако на это потребуется время. Пока я в отъезде, продумай со специалистами, какие заводы в Баку можно переключить на производство нефтяного оборудования. Американцы вряд ли нам окажут большую помощь. Нужно все: и вышки, и двигатели, и роторы, и лебедки — делать самим! Это главная задача ближайших месяцев.

5

В конце января 1924 года весь трудовой мир потрясла горькая весть о смерти Ленина.

Особой болью она отозвалась в сердце Кирова, знавшего и горячо любившего Ильича.

Он был в то время в Москве: приехал на Второй съезд Советов. Ему довелось вместе с соратниками Ленина сопровождать траурный поезд из Горок в Москву, прощаться с Ильичем во временном Мавзолее...

Все это время Кирова не оставляли думы о Владимире Ильиче, о его доброте и сердечности, о его великом деле. Даже записал свои мысли:

«Он заложил фундамент будущего социалистического строя... И если мы сумеем сохранить в партии душу Ильича, то мы доведем его постройку до конца. Нам все же теперь уже легче. У нас надежный, проверенный партийный компас, и мы дорогу найдем...

Из его наследства мы создадим ленинизм. Только один путь к будущему — изучение ленинизма».

6

Неузнаваемо преображались промыслы. На смену деревянным буровым строились стальные вышки. Ударное бурение заменялось роторным. Убирались дымные кочегарки, устанавливались электродвигатели. Стала уходить в прошлое самая уважаемая в Баку профессия тартальщика. Желонка отслужила свой век. Нефть выкачивали из скважин станки-качалки.

Баку опять обрел славу нефтяной столицы.

Он преображался, ширился, обзаводился новыми рабочими кварталами с красивыми клубами, театрами, больницами, школами.

Преображались, духовно росли люди. Некогда глухой край становился цветущей республикой. Киров радовался этим успехам.

Жизнь становилась совсем другой. Даже у него больше оставалось свободного времени. И порой он мог съездить на охоту, прочесть хорошую книгу, побывать в театре...

Как-то ранней осенью в ЦК пришел редактор «Бакинского рабочего» Чагин. Киров был один и очень обрадовался.

— Ну, какие новости, Петр Иванович? Журналисты должны идти впереди событий.

— Есть одна новость, Сергей Миронович, да не знаю, как вы к ней отнесетесь...

— Выкладывай, что за новость?

— В Баку приехал известный поэт Сергей Есенин.

— Есенин? Любопытно... Пишут о нем по-разному... Знаю. Но стихи его берут за душу, волнуют... Одним словом, я вашу новость приветствую и готов встретиться с Есениным. Только надо это не официально, а по-домашнему.

— Да, конечно, Сергей Миронович. И Есенин будет очень рад. Скажите, где и когда — я его привезу.

— Хорошо, спасибо. Я подумаю... — сказал Киров.

Встреча состоялась тогда же осенью на даче. Есенин казался усталым и немного стеснялся. Но простота, душевность, обаяние Кирова тронули его. Есенин почувствовал, что он в кругу друзей и истинных ценителей поэзии, воодушевился, много и увлеченно читал, был весел.

Его поместили в Мардакянах, в одной из ханских дач с большим садом, фонтаном, каменным забором.

Прожив в Баку полгода, Есенин написал много стихов. И вот теперь, весной 1925 года, опять они встретились с Кировым в нефтяных Балаханах на торжественной закладке рабочего поселка.

Киров, уже как старого знакомого, пригласил Есенина к себе на дачу. Был приглашен Чагин и еще несколько друзей...

Вечером сидели на открытой веранде. Было тихо и лучезарно. Деревья дремали. Вдалеке было видно море.

Кто-то вспомнил революционные годы и бакинских комиссаров.

Есенин, все время молчавший, вдруг встал, встряхнул густыми светло-русыми волосами и начал читать увлеченно, плавно размахивая правой рукой:

Пой песню, поэт,

Пой.

Ситец неба такой

Голубой.

Море тоже рокочет

Песнь.

Их было

26.

26 их было,

26.

Их могилы пескам —

Не занесть...

Во время чтения он весь ожил, преобразился, глаза засверкали.

Горячие, искренние аплодисменты еще больше воодушевили Есенина.

— «Персидские мотивы»! — попросил Чагин.

Есенин кивнул и уже в другой тональности, тише и задушевней, стал читать последние стихи. В них сквозила грусть, больно трогающая за сердце:

Многие видел я страны,

Счастья искал повсюду.

Только удел желанный

Больше искать не буду...

Киров, страстно любивший поэзию, облокотясь на стол, слушал отрешенно... Когда были прочитаны «Персидские мотивы», он, ласково глядя на поэта, попросил:

— Сергей Александрович, прочтите что-нибудь из сельской лирики. О русской природе.

Эта просьба обрадовала Есенина. Он понял, что здесь его не только любят, но и знают. И стал читать упоенно, весь сливаясь со стихами...

Чай пили уже при звездах. Была южная, черная ночь.

После чая Киров и Мария Львовна вышли проводить гостей.

Киров взял под руку Чагина:

— Есенин — замечательный поэт. Однако он как-то неуравновешен. Не заболел ли? Очень прошу, присмотрите за ним. Берегите этот редкий талант...

В декабре 1925 года Киров уезжал на Четырнадцатый съезд партии. Перед отъездом ему захотелось взглянуть на Баку и как бы со стороны посмотреть на то, что было сделано за пять лет.

Объехав промыслы и город, он отпустил машину и поднялся на большую гору, что высится над Биби-Эйбатской бухтой. Поднялся и замер, очарованный красотой лежащего внизу города, безбрежностью моря и целым лесом нефтяных вышек в засыпанной бухте.

Только отсюда, с высоты горы, можно было окинуть взором огромную бухту, которая стала промыслом.

«Даже не верится, что это сделали мы, — подумал Киров. — Какой титанический труд!..»

И ему вдруг вспомнились стихи, которые читал в «Бакинском рабочем»:

Да, люди тут вложили душу,

И в схватке с штормовой волной

Осилили, отторгли сушу

Могучей дамбой земляной.

То — гимн о доблести и славе,

Что будет вечно жить звуча!

Да, этот промысел по праву

Зовется «Бухтой Ильича»!

Киров еще раз окинул взором огромный промысел, и сердце забилось от радости. «Вот ярчайший пример нашего движения к социализму. Об этом и расскажу съезду...»

Глава тридцать первая

1

На Четырнадцатый съезд партии Киров и Орджоникидзе из Баку ехали в одном купе. За последние годы они еще больше подружились, но встречались не часто и сейчас никак не могли наговориться.

Когда стемнело, Киров разложил на столике домашнюю стряпню, без которой Мария Львовна не отпускала его в дорогу. Сели пить чай.

Киров, посматривая на Орджоникидзе, слегка улыбался.

— Что, Кирыч, тебе не нравятся мои усы? — добродушно спросил Орджоникидзе.

— Они здорово разрослись за последние месяцы. Если их не постричь, тебя на съезде могут принять за Буденного.

— Я их закручу, как у Вильгельма, — усмехнулся Орджоникидзе. — А тебе советую для солидности отпустить астраханскую бородку. Ведь секретарь ЦК Азербайджана! На съезде будешь выступать. Неудобно с голой физиономией.

— Ладно, хватит подтрунивать. Меня из-за этой бородки в Астрахани свои же товарищи приняли за отца Илиодора и чуть не расстреляли.

— А, слышал, слышал... — рассмеялся Орджоникидзе, — значит, навечно отбили охоту заводить растительность?

— Навечно! — подтвердил Киров, и оба расхохотались.

Орджоникидзе поставил на стол чай, отер краем ладони усы.

— Вижу, ты в хорошем настроении едешь на съезд.

— В самом отличном, Серго! Мы же засыпали Биби-Эйбатскую бухту и получили большую нефть.

— Молодцы! Хвалю! Эх, жалко, я не вышел в Баку, надо было посмотреть.

— Кроме того, мы здорово развернули жилищное строительство. Ты представить не можешь, Серго, какой в Баку дружный рабочий класс! Как кипит работа! Так хочется строить, созидать, творить новую жизнь! Сердца рабочих сейчас зажглись верой в будущее.

— Знаю, друг, знаю. Все очень хорошо знаю и радуюсь вашим и нашим общим успехам. А ты слышал, что происходит в Ленинграде? Зиновьев и Каменев сколачивают новую оппозицию.

— Едва ли они отважатся выступить на съезде. А если выступят — разобьем!

— Ты молодец, Кирыч! Мне всегда нравился твой задор. Значит, уверен, что разобьем?

— Сколько врагов было в гражданскую? И расколошматили! А со своими раскольниками как-нибудь управимся.

— Управимся, дружище! Обязательно управимся! — гневно сказал Орджоникидзе и погрозил кому-то кулаком. — Давай спать.

— Ты ложись, Серго, а я немного почитаю. Привычка. Не могу уснуть, не почитав.

— Это что у тебя? Есенин! Нравится?

— Замечательный поэт! Давай прочту наугад.

Киров открыл книжку и стал читать:

О, Русь — малиновое поле

И синь, упавшая в реку,

Люблю до радости и боли

Твою озерную тоску...

— Ты вырос в этих местах. Я понимаю... И вообще, Кирыч, у тебя очень нежная, чуткая душа... А мне больше по сердцу другие стихи.

— Это какие же?

— Да вот хотя бы про кинжал...

Ты дан мне в спутники, любви залог немой,

И страннику в тебе пример не бесполезный;

Да, я не изменюсь и буду тверд душой,

Как ты, как ты, мой друг железный...

— Серго, дорогой мой, это здорово! — бросился к нему Киров, присел рядом, обнял. — Чувствую, ты продолжаешь думать о предстоящей схватке с оппозиционерами. Да?

— Ты угадал, друг. И я считаю, что поэзия должна не только радовать и согревать душу, но и разить, как булат...

2

Четырнадцатый съезд партии начался с отчетного доклада ЦК, который сделал Сталин. В докладе была намечена генеральная линия партии на индустриализацию страны, на построение социализма.

Подавляющее большинство делегатов доклад слушали внимательно, но отдельные голоса прерывали оратора, обещая бурные прения.

Так и случилось. Ленинградские делегаты, заранее сколотившие оппозицию, потребовали своего содокладчика — Зиновьева.

Массивный, с львиной гривой черных волос, он начал свою речь с большим апломбом, резко рубя воздух рукой.

Нападая на Центральный Комитет, он защищал троцкистский тезис о невозможности построить социализм в нашей отсталой стране, пока не будет победы пролетариата в Западной Европе...

Крикливая, бездоказательная речь Зиновьева не захватила делегатов и встретила отпор. Но следом выступили его единомышленники Каменев, Сокольников и другие «столпы» «новой оппозиции».

Сокольников — член ЦК и нарком финансов — доказывал, что Советская Россия должна остаться аграрной страной, производить сырье и продовольствие, а машины ввозить из-за границы.

В зале закричали, затопали. Впервые за всю историю советского строя оппозиция так оголтело и нагло выступала против генеральной линии партии.

Делегаты съезда прямо с мест требовали слова, горя негодованием. Один за другим поднимались на трибуну ораторы и говорили о полном доверии ЦК.

Съезд разоблачил антиленинский характер «новой оппозиции», одобрил генеральную линию партии — курс на индустриализацию страны и построение социализма.

Однако зиновьевцы, разбитые на съезде, не подчинились партии и голосовали против доверия ЦК.

Двадцать восьмого декабря съезд принял обращение к ленинградским коммунистам, осуждающее выступления зиновьевцев. В нем выражалась уверенность, что «ленинградская организация, всегда шедшая в авангардных рядах партии, сумеет исправить ошибки, допущенные ленинградской делегацией...»

3

Еще во время работы Четырнадцатого съезда, особенно после выступления Кирова против оппозиционеров, в ЦК был поднят вопрос о переводе его на работу в Ленинград.

Киров не хотел расставаться с Баку, где он проработал почти пять лет, сдружился, сработался с людьми и добился немалых успехов. Не хотел его отпускать из Баку и Орджоникидзе, но в ЦК были настроены иначе.

В начале января в Ленинград выехала большая группа членов ЦК и видных деятелей партии. Среди них были Ворошилов, Калинин, Молотов, Петровский и Киров.

Они обосновались в гостинице «Европейская», создав как бы штаб по борьбе с оппозицией.

В Ленинград со съезда вернулся член ЦК и один из секретарей Ленинградского губкома Комаров. Он был против зиновьевцев и потому не был избран на съезд. Однако приехал в Москву и выступил на съезде с разоблачением оппозиционеров.

Узнав о приезде членов ЦК, Комаров утром явился в гостиницу и сообщил, что в его отсутствие президиум губкома принял решение, запрещающее впредь проводить собрания партийных активов, где разоблачалась бы деятельность зиновьевцев.

— Решение губкома неправильное, — спокойно заговорил Калинин, — оно противоречит внутрипартийной демократии.

— Да, но мы же не можем его отменить, — сказал Петровский. — Это тоже было бы нарушением партийной демократии.

— Так что же делать? — спросил Комаров.

— Можно созвать экстренное заседание Северо-Западного бюро ЦК, — посоветовал Ворошилов. — Оно вправе отменить решение губкома.

— Правильно, — согласился Киров. — С этого следует и начать.

— Вы сможете, товарищ Комаров, собрать членов бюро? — спросил Молотов.

— Попробую.

— Тогда делайте это немедля, в экстренном порядке, — сказал Киров. — И известите нас по телефону... Без отмены этого решения мы не можем пойти на заводы.

— Бегу! — сказал Комаров и вышел...

4

Нелепое решение было отменено — на заседании бюро присутствовало восемь членов ЦК, подтвердивших, что оно является нарушением партийных норм...

Вечером вернулись в гостиницу, чтобы наметить, кому на какие заводы идти.

— Вас ждут, — сказал дежурный, кивнув на диван.

На диване, уткнув бороду в газету, сидел пожилой человек с лысой головой.

— Ба, да ведь это же Скворцов-Степанов! — воскликнул Молотов. — Здравствуйте, Иван Иванович! Вы уже здесь?

— Да, здесь. Здравствуйте. Уже принял «Ленинградскую правду» от ярого зиновьевца Закса-Гладнева, который порочил решения съезда. Я готовлю первый правдивый номер, пришел к вам за помощью.

— Очень кстати! Мы сегодня выступаем на заводах.

— Скажите, кто где? Я пошлю надежных людей и сам приеду.

— Пойдемте к нам, там поговорим...

5

Кирову выпало вместе с Петровским ехать на завод «Электросила». Они познакомились только в дороге, хотя Киров и раньше слышал о нем много хорошего. Знал, что Петровский из рабочих, и это его радовало. «Если сумеем завести с рабочими откровенный разговор — успех будет обеспечен. У Петровского опыта побольше, первое слово дадим ему».

Петровский знал Кирова по рассказам товарищей и слушал его речь на съезде. Он знал также, что Кирова прочат в Ленинград, и ему было интересно послушать, как он станет говорить с рабочими.

«Дам ему начать, а если пойдет туго, попробую сам. Вдвоем как-нибудь разобьем бунтовщиков...»

Петровский подошел к Кирову и положил ему руку на плечо:

— Ну что, товарищ Киров? Как настроен? «Электросила» — большой завод. Народу будет много. И зиновьевские подпевалы, очевидно, рассядутся по всему залу.

— Говорят, волков бояться — в лес не ходить, Григорий Иванович. А я в лесу вырос... Меня волками не напугать!

— И я не из пугливых, — усмехнулся в усы Петровский. — В Думе приходилось воевать. Так что едем!

— Может, позвонить в Смольный, попросить машину? — спросил Киров.

— Не надо. На трамвайчике-то, пожалуй, надежнее будет.

— Пожалуй, — согласился Киров.

Они оделись, вышли из номера.

6

Когда Киров и Петровский на стареньком трамвае добрались до окраины Ленинграда, где был завод «Электросила», уже прохрипел гудок, извещавший об окончании работы.

Парторганизаторы и студенты-свердловцы, ждавшие у проходной машину с делегатами съезда, удивленно посмотрели на пришедших пешком скромно одетых людей и не поверили, что они члены ЦК. И лишь после того как были предъявлены документы, их провели в помещение клуба, забитое рабочими. Сквозь шумную толкотню с трудом пробрались на сцену, где за красным столом сидело много людей и шел бурный спор.

Кирова и Петровского познакомили с представителем Московско-Нарвского райкома и парторгом завода Доброхваловым.

— Ну что же, можно открывать собрание, — сказал Петровский.

— Садитесь в президиум, товарищи, — сказал представитель райкома, высокий человек в очках, и встал перед залом: — Товарищи коммунисты! К нам прибыли члены ЦК, делегаты съезда товарищи Петровский и Киров.

В зале раздались аплодисменты, но на хлопающих зашикали, закричали.

— Тише, товарищи, тише! У нас деловое собрание. Представители прибыли, но собрание открыть мы не можем: нет кворума.

— Кончай волынку!

— Слыхали мы эти песни!

— Открывай собрание! — грозно загудел зал.

Представитель райкома поднял руку, выжидая тишины и, оглядев сидевших в первых рядах зиновьевцев, сказал внятно:

— Раз вы настаиваете — собрание считаю открытым. Слово имеет товарищ...

— Киров! — подсказал Петровский.

— Товарищ Киров! — объявил председательствующий и сел.

В темной рубашке с карманами на груди он вышел на трибуну и своим скромным видом не произвел особого впечатления на собравшихся, слыхавших бурные речи Зиновьева, Каменева, Троцкого. В зале даже послышался шепот удивления и некоторого разочарования.

Киров, спокойно поглядывая на собравшихся, ждал, пока они угомонятся, и, быстро оценивая обстановку, соображал, как и с чего начать.

«Громкими фразами их не удивить. Они слыхали всякое... Надо, как Халтурин, проще, прямее».

Киров приподнял руки, словно бы потянулся к собравшимся, и сказал негромко, но доверительно, взволнованно:

— Товарищи! Мы только что со съезда. Эх, если бы вы только видели, что это был за съезд!

Эти несколько фраз были сказаны так проникновенно, что в зале мгновенно притихли.

Киров, сотни раз выступавший перед большой аудиторией, сразу почувствовал, что лед недоверия растаял, даже удивился, что это произошло так быстро. Он кашлянул в кулак, подавляя волнение, и окинул взглядом зал. Все ждали, что он скажет дальше. И он понимал, что от этого «дальше» будет зависеть успех его выступления. И он решил продолжать так, как задумал еще в поезде, а потом в трамвае.

— Съезд решил вырвать нашу страну из иностранной зависимости, сделать ее индустриальной державой. Чтобы не капиталисты нам, а мы им диктовали свои условия. И сделать это можете только вы, рабочие — передовой руководящий класс России. Только на вас надеется съезд и Центральный Комитет партии.

Эти слова прозвучали как боевой клич, как страстный призыв, от которого никто не мог отмахнуться, как нельзя было отмахнуться в войске от грозного крика: «В атаку!»

Зал глухо вздохнул.

И по этому вздоху Киров безошибочно определил, что ему удалось завладеть аудиторией и что теперь с ней можно говорить проще, все будут слушать.

Киров опять кашлянул в кулак и заговорил спокойнее:

— Партия уже давно взяла курс на построение социализма в нашей стране, как завещал Ильич. И мы уже начали с вами строить социализм. Да, товарищи, начали! Скоро будем торжественно пускать первую в России Волховскую гидроэлектростанцию. Ее построили советские рабочие. Это и есть первая заметная веха на пути к социализму. Слава героям!

Тут уж зал не выдержал — грянули аплодисменты.

Киров заметил, что аплодирует большинство, и это успокоило его. Он окончательно уверился, что между ним и слушателями установился прочный контакт.

— Да, товарищи, мы с вами строим социализм. Строим горячо, вдохновенно! Уже заложили фундамент могучего каменного здания. Начали возводить стены. Работа кипит. А под ногами у нас путаются, мешают, разгуливают по лесам — руки в карманы — этакие франты. И говорят нам: «Бросьте! Ничего не выйдет. Надо вначале сделать революцию в Европе. Без Запада у вас кирпичей не хватит!..» И этак, знаете ли, то ногой, то рукой, то толстым задом сбрасывают с лесов кирпичи.

В зале засмеялись.

— А ведь нам с вами, товарищи, эти кирпичи надо на леса на горбу таскать.

— Надо гнать таких, которые мешают! — крикнул кто-то в зале.

— Правильно, гнать!

— Вот и съезд к такому же выводу пришел, — сразу откликнулся Киров. — К чему нас призывают эти путающиеся под ногами люди? Хотят снова отдать нашу страну в кабалу капиталистам. Дескать, России нужно выращивать хлеб да готовить сырье. А машины, мол, на Западе купим. А если они три шкуры за эти машины будут драть? Тогда как?

В зале опять сгустилась тишина.

— Вот я недавно разговаривал с одним крестьянином. Жаловался он, что тяжеловато живется. Я и спрашиваю: «А пошел бы снова работать на помещика. Он бы тебе новые машины дал». Мужичок почесал затылок, да и говорит: «Увольте, гражданин хороший. Мне Советской властью земля дадена. И я не желаю, чтоб на моем горбу помещик в рай ехал. А ежели машины потребуются — мне свой брат-рабочий руку протянет».

В зале заулыбались.

— Вот я и хочу спросить вас, товарищи: пойдем мы на поклон к капиталистам, как призывают зиновьевцы, или сами начнем делать машины и поможем своему брату-крестьянину?

— Поможем! Поможем! — дружно загудел зал.

Киров снова подался вперед, и голос его окреп, налился металлом.

— Разумно судите, товарищи! Ни Центральный Комитет партии, ни съезд и не ждали другого ответа от авангарда рабочего класса — питерского, ленинградского пролетариата. Вы, ленинградские рабочие, — гордость русского рабочего класса! Вы не можете поддерживать предателей революции. Ведь Зиновьев и Каменев, как вы помните, выдали Временному правительству партийную тайну — дату начала революционного восстания. Они и сейчас предают партию.

Зал гневно загудел.

— От имени Центрального Комитета я призываю вас, товарищи, осудить зиновьевско-каменевскую оппозицию и одобрить генеральную линию партии, взявшей курс на индустриализацию страны, на социализм! Да здравствует Всесоюзная Коммунистическая партия большевиков! Да здравствует наше победоносное движение к социализму!

В зале грянули аплодисменты, и Киров сошел с трибуны, уверенный в полной поддержке электросиловцев.

Однако только он сел за стол, как на трибуну вбежал человек в расстегнутом пальто и начал выкрикивать оскорбительные слова.

— Долой! Ему не давали слова! — закричали в зале.

— Гоните двурушника в шею!

— Вон подпевалу Зиновьева!

Но председательствующий встал и зазвонил в колокольчик.

— Товарищи! Спокойно. У нас партийная демократия. Мы не должны зажимать рот.

Киров подвинулся к Петровскому:

— Может, вы выступите сейчас, Григорий Иванович?

— Подождем. Надо дать выкричаться зиновьевцам. Рабочие сами их погонят... А уж потом я, в заключение...

В зале немного утихло, но все же продолжали гудеть, выступающего никто не слушал.

Боясь полного провала оппозиции, председательствующий предоставил слово парторганизатору «Электросилы» Доброхвалову, надеясь, что он урезонит своих.

Тот начал издалека и добился относительной тишины. Но как только он заговорил о Зиновьеве, зал грозно загудел.

Председательствующий выпустил еще одного зиновьевского говоруна, но того просто стащили с трибуны, и слово попросил Петровский.

Степенный, уже не молодой, с бородкой и в очках, он заговорил неторопливо, сдержанно. Рассказал, как сам много лет был рабочим в Екатеринославе, как прошел через ссылку и тюрьмы, как выступал, защищая рабочих в Государственной думе. Потом перешел к событиям дня и, очень кратко сказав о решениях съезда, зачитал обращение съезда к коммунистам Ленинграда. Этим было окончательно сломлено сопротивление зиновьевцев. Резолюция, осуждающая зиновьевско-каменевскую оппозицию и приветствующая курс партии на индустриализацию и социализм, была принята подавляющим большинством.

Вернувшись с завода и поговорив с товарищами о делах дня, Киров сел к столу, заглянул в блокнот, где были наметки предстоящих дел, и, найдя пометку: «Написать Орджоникидзе», сел за письмо.

Комаров как-то показал ему записку Орджоникидзе, присланную из Москвы ленинградцам.

Киров прочел ее дважды:

«Дорогие друзья! Ваша буза нам обошлась очень дорого: отняли у нас товарища Кирова. Для нас это очень большая потеря, но зато вас подкрепили как следует. У меня нет ни малейшего сомнения, что вы там справитесь и каких-нибудь месяца через два все будет сделано.

Киров — мужик бесподобно хороший, только кроме вас он никого не знает. Уверен, что вы его окружите дружеским доверием. От души желаю вам полного успеха.

Крепко жму ваши руки.

Ваш Серго.

Р. S. Ребята, вы нашего Кирыча устройте как следует, а то он будет шататься без квартиры и без еды.

Целую всех. Серго».

«Как тепло написал Серго. Он истинный друг. Даже попросил устроить с квартирой. Знает, что я не буду с этим возиться... А я вот до сих пор не смог ему черкнуть. Теперь уж он, наверное, в Тифлисе. Напишу туда».

Киров достал ручку с вечным пером, взял бланк — «Центральный Комитет Азербайджанской Коммунистической партии (больш.)» — и начал писать:

«Дорогой Серго!

Как и следовало ожидать, встретили здесь не особенно гостеприимно. Особенно потому, что мы сразу пошли по большим заводам... Понятно, что губкомщики и райкомщики лезут на стену. Они хотят, чтобы их разогнали. Мы же думаем, что это нарушило бы основные правила демократии. В общем обстановка горячая, приходится много работать, а еще больше драть глотку... Все приходится брать с боя. И какие бои! Вчера были на «Треугольнике», коллектив 2200 человек. Драка была невероятная, доходило до мордобития!.. Собрания изводят, голова идет кругом...»

Дописав письмо Орджоникидзе, он еще черкнул несколько строчек жене и, попросив дежурную разбудить ровно в восемь, лег спать.

Однако сон не шел. Через полчаса он включил свет и развернул «Красную газету». Пробежав несколько абзацев, скомкал ее и бросил в корзину. ««Ленинградская правда» стала другой, а эта все выгораживает зиновьевцев...»

Достав со стола блокнот, он сделал пометки: «Договориться с ЦК о переводе Чагина из Баку редактором «Красной газеты»». Потом потушил свет, лег, сразу уснул...

Глава тридцать вторая

1

Поздно вечером члены ЦК собрались в гостинице, чтобы подвести итоги дня. Оказалось, что оппозиция пустила корни по всем предприятиям. Собрания проходили бурно. Защитники оппозиции вступали в ожесточенные споры и даже в рукопашную.

Перепалки могли затянуться и осложнить борьбу.

Соединились со Сталиным, который, несмотря па поздний час, был у себя в кабинете. Выслушав подробный доклад, Сталин сказал всего несколько слов:

— Одобряю ваши действия. Продолжайте выступления на заводах. ЦК занимается делом оппозиции...

На другой день «Ленинградская правда» дала отчеты о вчерашних партийных собраниях, резко осуждая раскольнические выступления оппозиционеров.

Все же собрания превращались в жестокие схватки. Каждый завод, каждый партийный коллектив отвоевывался у оппозиции с боем...

Вечером, когда москвичи собрались снова, в комнату вошел уже знакомый многим старый большевик, заведующий общим отделом губкома Свешников. Он не поддерживал оппозицию, но и не высказывался против. Казалось, выжидал...

— А, товарищ Свешников? — встретил его Ворошилов. — Что, есть новости?

— Да. Получена телефонограмма из ЦК, подписанная товарищем Сталиным, — и он протянул телефонограмму Кирову.

Тот прочел вслух:

— «ЦК утвердил Секретариат ЛК в составе Кирова (первый секретарь), Комарова и Бадаева...»

— Это важно! — сказал Калинин. — Теперь нам будет легче бороться с оппозицией. Придется тебе, Сергей Мироныч, переселяться в Смольный и поднимать коммунистов Ленинграда.

2

Киров обосновался в Смольном, но жить продолжал в гостинице вместе со своими московскими товарищами, которые поддерживали его в трудной должности.

Киров внимательно присматривался к людям, окружавшим его в губкоме. Он знал, что многие из них, если не большинство, приверженцы Зиновьева.

Как полководец старается обеспечить себе надежность тыла, так и Киров думал о том, чтобы обезопасить новое руководство губкома от удара в спину. Необходимо было провести чистку партийного аппарата. Но заняться этим было решительно некогда. Каждый день приходилось выступать на больших партийных собраниях, на заводах, где проходила «линия огня».

Пригласив к себе секретарей губкома — Комарова, Москвина и Шверника, он попросил их заняться проверкой партаппарата и отнестись бережно к людям, которые введены в заблуждение и не являются оппозиционерами.

Кирова более всего беспокоили схватки с главными «вождями» оппозиции, которые имели большой опыт полемической борьбы, были подкованы теоретически и имели широкую известность.

Ему хорошо помнилось выступление Зиновьева на съезде. Он выставлял себя чуть ли не единственным преемником Ленина, говорил с дерзким апломбом и всех старался подавить своим «авторитетом».

«Если мне придется схватиться с этим волкодавом, он же меня раздавит. Я могу выстоять в борьбе с ним только в том случае, если буду гвоздить его ленинскими доводами».

Киров еще в первый день прихода в кабинет в Смольном обратил внимание на отлично подобранную библиотеку, особенно по марксистской литературе.

И вот сегодня, когда выдался свободный день от выступлений на заводах, он отобрал ленинские книги и брошюры последних лет и стал их просматривать, делая краткие выписки в блокнот.

В кабинет заглянул секретарь:

— Сергей Миронович, звонит Калинин.

— Спасибо! Сейчас, — он подошел к столу, поднял трубку. — Слушаю вас, Михаил Иванович. Что? Ворошилова не пустили на вагоностроительный? Прорвался, а его вынесли за ворота. Совсем распоясались зиновьевцы. Вы хотите ехать? Хорошо, поедемте вместе. Я за вами заеду.

Киров позвонил секретарю и попросил срочно вызвать машину.

3

Разгневанный Ворошилов действительно ходил около заводских ворот.

— В проходной не коммунисты, а банда оппозиционеров, — возмущенно заговорил он, пожимая руку Кирову. — В гражданскую мы таких сволочей-предателей ставили к стенке. Ты, Мироныч, построже с ними.

— Хорошо. Постараюсь, — сказал Киров и первым вошел в проходную.

— Ваши пропуска? — потребовал старший из вахтеров.

— Я Киров — первый секретарь Севзапбюро ЦК и Ленинградского губкома, — резко сказал Киров. — Живо ко мне начальника охраны!

Столь неожиданный, решительный натиск смутил вахтера. Он взял под козырек, побежал за начальником и вскоре вернулся вместе с худощавым человеком в шинели.

Киров строго взглянул в упор.

— Вы что, хотите, чтобы вас передали в трибунал и расстреляли как предателя?

— Как в трибунал? За что?

— Как вы смели не пропустить на завод члена ЦК товарища Ворошилова?

— Тут были товарищи из парткома, они...

— Не рассуждать! Я первый секретарь губкома Киров. Со мной члены ЦК Ворошилов и Калинин. Немедленно проводите нас на партийное собрание.

— Есть, товарищ Киров! Проходите! Я сам вас провожу! — вытянулся в струнку перепуганный начальник охраны.

Из длинного приземистого помещения, приспособленного под клуб, долетали резкие крики и гул толпы.

— Вот эта дверь на сцену, — показал начальник охраны и, отдав честь, ретировался.

В дверях столкнулись с Комаровым.

— Приехали? Я помчался следом, Сергей Миронович, захватив с собой трех товарищей из губкома. Они там сражаются, пойдемте!

Когда Киров, Ворошилов и Калинин появились на сцепе, Комаров прервал оратора:

— Товарищи, внимание! К нам на собрание прибыли члены ЦК товарищи Калинин, Киров и Ворошилов.

Раздались робкие аплодисменты. Вдруг кто-то засвистел, посыпались враждебные выкрики.

Председатель, повременив, зазвонил в колокольчик. Крики постепенно утихли.

— Продолжайте! — крикнул председатель оратору, но тот уже был сбит, оборвал нить мысли и, махнув рукой, сошел с трибуны.

— Выступай ты, Сергей Мироныч, — шепнул Калинин, — Ворошилову надо поостыть.

— Ладно, — согласился Киров и попросил слово.

Председатель, уловив чуть заметный кивок сидевшего в президиуме парторганизатора завода Абрамова, объявил Кирова.

Киров, взойдя на трибуну, понял, что переубедить собрание едва ли удастся.

Он начал сдержанно, по-деловому рассказывать о решениях съезда.

— Знаем, читали! — закричали в зале.

— Лучше расскажите, почему напали на Зиновьева?

— На Зиновьева никто не нападал! — повысил голос Киров. — Это он напал на Центральный Комитет. Это он вместе со своими приспешниками ринулся в бой, ополчился против генеральной линии партии, против ленинского плана строительства социализма, и, как следовало ожидать, был разбит.

В зале послышались одобряющие аплодисменты и в то же время свист.

Киров, выждав тишину, усилил голос. Он говорил просто, понятно, и многие в зале начали одобрительно перешептываться.

Киров почувствовал это, оживился и закончил свою речь призывом поддержать решения съезда и осудить оппозицию.

Но тотчас председательствующий предоставил слово парторганизатору Абрамову — крупному мужчине с энергичным лицом. Он вышел на трибуну уверенно, сознавая, что в зале подавляющее большинство его сторонников, заговорил зычным голосом:

— Киров сейчас поносил нашего товарища Зиновьева. А ведь Зиновьев старый член партии и один из видных ее деятелей. Еще накануне Октябрьской революции, когда за товарищем Лениным охотились ищейки Временного правительства, Зиновьев ездил к нему в Разлив, рискуя жизнью. Работал в эмиграции в большевистской печати. А что из себя представляет Киров? Мы его совершенно не знаем. Был он, правда, секретарем ЦК Азербайджана. Ну так что же? Там всю парторганизацию можно шапкой накрыть... И вдруг его в Ленинград, где сто тысяч коммунистов! Нет, нам не такие руководители нужны.

В зале закричали, резко затопали, засвистели. И трудно было понять, одобряют они или негодуют.

Абрамов решил, что одобряют, и крикнул:

— Я решительно призываю голосовать против решений съезда.

Его слова потонули в хлопках, свисте, гуле. Абрамов сел с видом победителя.

Пока звонил колокольчик, Калинин пожал руку Кирова, как бы говоря: «Ничего, не волнуйся», и подошел к председателю. В зале сразу угомонились.

— Слово товарищу Калинину, — объявил председатель.

Калинин, взойдя на трибуну, долго протирал очки, выжидая полной тишины. Потом надел их, осмотрел собравшихся и заговорил неторопливо:

— Смотрю я на вас, товарищи, и не верю, что передо мной питерские рабочие. Я сам в трудные годы царизма был питерским рабочим. Мы много митинговали. Выступали против самодержавия, но такого не было. Да, не было! Ворошилова, прославленного полководца, героя гражданской войны, вынесли с завода. На что же это похоже? А?

А ваш парторганизатор напал на товарища Кирова. Дескать, он нуль без палочки по сравнению с Зиновьевым. А Киров здесь в Петрограде в 1917 году участвовал в революционных боях. Киров — старый подпольщик, большевик с 1904 года. Он был одним из организаторов томской вооруженной демонстрации рабочих и студентов в январе 1905 года и свое пролетарское образование получал в одиночной камере томской тюрьмы. За революционную деятельность он трижды сидел в царских тюрьмах. В бурные годы гражданской войны он руководил военной экспедицией по доставке оружия на Кавказ для Одиннадцатой армии. По заданию Ильича он возглавил Астраханский ревком и организовал оборону Астрахани. Именно он, Киров, отстоял от белых Астрахань — оплот Советской власти на Волге. А когда был освобожден

Кавказ, он поднял бакинский пролетариат на трудовой подвиг и за короткий срок восстановил нефтяные промыслы Баку. А что восстановил Зиновьев? Он восстановил лишь вас против ЦК и генеральной линии партии.

— Правильно! Верно! — раздались негодующие голоса.

— Но я верю, товарищи, — продолжал Калинин, — что это заблуждение, эта ошибка будет исправлена. Я призываю вас не посрамить славное имя ленинградского пролетариата и осудить оппозицию, принять резолюцию, одобряющую решение съезда и генеральную линию ЦК.

Калинина тоже проводили аплодисментами. Но едва они стихли, как слово попросил Ворошилов и еще несколько человек из зала.

— Хватит говорильни! Дело ясное! Голосуй за доверие ЦК.

— Правильно! Ставь на голосование.

Комаров зачитал резолюцию о поддержке решений съезда и ЦК.

Взметнулись сотни рук.

Подсчитали. Проголосовали против — столько же.

Решили перенести собрание на вечер и провести новое голосование.

Глава тридцать третья

1

Домой вернулись удрученные.

То, что случилось на вагоностроительном, было похоже на поражение.

— А ведь плохи наши дела, товарищи, — вздохнул Калинин, — можем и вечером не собрать большинства.

— Обидно, что не дали мне высказаться, — шагая от окна к двери, сказал Ворошилов, — я бы их раскатал.

— Раскатать не штука, — возразил Калинин. — Важно суметь переубедить. Ведь большинство — простые рабочие.

— А вы не находите, товарищи, что некоторых из выступающих мы уже слышали где-то? — спросил Киров.

— Да, да, верно! Тот, лохматый, был на «Красном треугольнике», — оживился Ворошилов. — Еще тебя, Михаил Иванович, тащил за полы со сцены. Я на него тогда так зыкнул, что он сразу убрался.

— А я его слышал на «Электросиле», — сказал Киров. — Значит, у них по всем заводам бегают одни и те же крикуны.

— Может быть, и голосовать приходят специально обработанные зиновьевцы?

— Вполне возможно.

— Мне говорили, — заволновался Киров, — что зиновьевцы раздали беспартийной молодежи больше трехсот партбилетов. И вот эти парни бегают сейчас с завода на завод, кричат и поднимают руки за оппозицию. Я велел расследовать это дело.

— Пока расследуют — они могут нам сорвать голосование на вагоностроительном, — остановился Ворошилов посреди комнаты. — Я предлагаю поставить в проходные и у клуба верных людей и пропускать на собрание по спискам, только заводских коммунистов.

— Хорошее предложение! — поддержал Калинин.

— Так и сделаем, товарищи! — как бы заключил Киров. — Поставим на контроль старых коммунистов и свердловцев.

Он подошел к телефону и стал звонить в Смольный...

Вечером, когда снова приехали на вагоностроительный, у проходной шумела большая толпа молодежи. Их не пускали на завод.

Несколько человек бросились за содействием к Кирову.

— Мы коммунисты, а нас не пускают.

— Если вы коммунисты, идите на свои предприятия. Там тоже будут собрания, — спокойно сказал Киров. — А здесь вам делать нечего.

На этот раз собрание началось сдержанней.

Председателем избрали старого токаря, которого все звали Федотычем. Заняв место за столом президиума, он поправил седые усы, откашлялся.

— Вот что, товарищи. Я думаю, надо эту бузу кончать. Пошумели и — баста! Нам, питерским рабочим, это не к лицу. Днем получилось как-то неловко... не дали высказаться члену ЦК, доблестному герою и полководцу гражданской войны товарищу Ворошилову.

В зале захлопали. Слово предоставили Ворошилову.

Ворошилов, успокоившись после дневного происшествия, заговорил твердо, решительно, как и подобает военному.

Он по пунктам разбил доводы оппозиции и призвал поддержать решение съезда.

Федотыч поднялся, приободренный, опять пощипал усы.

— Я думаю, товарищи, вопрос ясен. Ставлю на голосование резолюцию о поддержке ЦК. Поднимите руки! Так. Много! А ну опустите. Кто против? О!

Кот наплакал... Пишите! — кивнул секретарю. — Резолюция о поддержке линии партии принята подавляющим большинством.

2

Собрание на вагоностроительном заводе заставило Кирова крепко задуматься. Он долго не ложился спать.

«Прямо в глаза мне сказали, мол, ты мужик, провинциал, неуч, а лезешь в вожди ленинградского пролетариата. А что говорят за глаза?! Наверное, костят последними словами».

Киров присел на диван.

«Я же не рвался сюда. Даже отказывался, отбивался, как только мог. И все же послали... Конечно, мне туго придется. А что делать? Отказаться? Да ведь меня же послали, как солдата, на бой с оппозицией. В данном случае отказ равносилен дезертирству... Нет, пока не будет покончено с оппозицией, об отказе и заикаться нельзя...»

Было уже поздно. Киров выпил воды, разделся и лег спать. Лежал, ворочался, вздыхал. Одолевали те же мысли. Слышалось, как за окном где-то далеко скрежетали на рельсах и звенели трамваи. Сон не приходил...

«Пожалуй, мы неправильно делаем: приходим на собрание и начинаем агитировать. Зиновьевцы обрабатывали коммунистов не один месяц, а мы хотим их переубедить за час-два. Так не годится. Надо идти в цехи. Начинать работу оттуда. Проводить собрания в цеховых ячейках, переизбирать парторганизаторов и готовить людей к большому бою исподволь».

Эта мысль понравилась Кирову.

3

Как ни странно, но центром и главным оплотом зиновьевской оппозиции в Ленинграде оказался знаменитый революционными традициями бывший Путиловский завод.

Группа ЦК серьезно готовилась к разгрому оппозиции на «Красном путиловце».

— Надо идти в цехи, — убежденно говорил Калинин, — идти прямо к рабочим. Даже Ильич выступал с докладами прямо в цехах. Впечатление это произведет большое. Рабочие скажут: вот, члены ЦК, а не погнушались прийти к нам. Сразу мы завоюем симпатии. Я первый пойду к путиловцам, ведь там когда-то работал.

— Конечно, пойдем в цехи! — поддержал Ворошилов. — И нам будет полезно.

— Надо создать инициативные группы из заводских коммунистов, стоящих на позиции ЦК, — посоветовал Молотов, — и у нас будут надежные помощники, которых знают рабочие.

— Обязательно такие группы создадим, — пообещал Киров.

— Тогда, Мироныч, похлопочи, чтобы мне дали постоянный пропуск, — сказал Калинин. — Я сразу же и отправлюсь на «Красный путиловец».

4

На «Красном путиловце» инициативную группу возглавил мужественный человек, герой гражданской войны Иван Газа. Всех членов группы закрепили за низовыми партячейками, где решено было провести перевыборы бюро.

В середине января начались первые перевыборные партийные собрания в трубочном и вагономеханическом цехах.

Киров, опасаясь, что зиновьевцы устроят какую-нибудь новую провокацию, весь день провел на заводе, ходил по цехам, присутствовал на обоих собраниях, которые хотя и прошли бурно, но закончились полной победой.

В Смольный он вернулся поздно вечером.

Тотчас вошел Комаров. Всегда живой, энергичный, на этот раз он как-то замешкался у двери: в лице, в походке угадывалась тревога.

— Что случилось? — опередил Киров вопросом его сообщение.

— Беда, Сергей Миронович. Проглядели мы молодежь. Сегодня бюро Ленинградского губкома комсомола приняло постановление о несогласии с решениями Четырнадцатого съезда партии.

— Так... — постучал Киров пальцами по столу.— Значит, и туда проникли оппозиционеры? Дойти до такой дерзости...

— Секретарь губкома комсомола Румянцев — ставленник Евдокимова. Чуть ли не родственник...

— Надо было предвидеть... Очень нехорошо получилось... Комсомольцы — народ горячий. С ними нужно осторожно и вдумчиво вести работу. Ни в коем случае нельзя рубить сплеча. Есть у вас список бюро?

— Нет, но это не долго... я сделаю...

— Человек трех-четырех вызовите вы, поговорите по душам. Двух-трех пригласите ко мне. А вообще, давайте это дело поручим Швернику. Он ленинградец, его знают. Пусть проведет беседы, потом соберет бюро и добьется отмены позорного решения.

— Понимаю, — сказал Комаров и поднялся. — Пойду. С ним вместе обсудим, как действовать.

— Желаю успеха! В случае затруднений — звоните. И держите меня в курсе дел.

5

Только ушел Комаров, секретарь доложил:

— К вам товарищ из Баку, Сергей Миронович. Еще днем заходил. — Он заглянул в бумажку: — Чугин его фамилия.

— Чагин, наверное? Давайте его скорей, давно жду.

Вошел Чагин.

— Приехал? Молодец! — пожимая ему руку, сказал Киров и дружески похлопал по спине. — Садись, рассказывай. Очень ты нужен здесь, Чагин. Воюем с оппозицией, а «Красная газета» нам не помогает, а вредит. Получил ты согласие на перевод?

— Да, получил. Приехал капитально.

— Завтра же принимай газету и начинай помогать. Решение оформим на днях и введем тебя в бюро.

— Спасибо, Сергей Миронович, я готов! Я по газетам знаю, что борьба обострилась.

— Сейчас ведем борьбу за парторганизацию на «Красном путиловце». Как примешь дела, сам приезжай на завод. Надо давать отчеты о цеховых собраниях. Подумай, может быть, следует наладить оперативный выпуск листовок? Печатай высказывания старых коммунистов. Надо разоблачать зиновьевцев и их приспешников всеми силами.

— Займемся, Сергей Миронович. Я тут привез трех зубастых журналистов. Будем крушить оппозицию со всей силой.

— Ладно, ладно. Знаю твою боевитость. Скажи, устроился ли в гостинице? Нужна ли помощь?

— Пока все в порядке, Сергей Миронович. Устроился в «Астории».

Киров взглянул на часы. Позвонил секретарю:

— Пожалуйста, скажите, чтобы нам принесли чай...

Когда принесли чай, Киров заговорил совсем по-домашнему, как когда-то в Баку на даче.

— Скажи, Петр Иванович, как же ты не уберег Есенина?

— Да ведь он же уехал в Москву вслед за вами.

— А зачем отпустил?

— Взвился и неожиданно уехал. Даже со мной как следует не попрощался... А из Москвы сюда.

— Знаю, — вздохнул Киров. — Если бы я выехал на день раньше, очевидно, застал бы его в живых. Какого поэта потеряли... А знаешь почему?

— Наверное, окружала его тут всякая богема.

— Вот, вот! У меня была где-то газета... — Киров открыл ящик стола и достал «Красную газету». — Здесь есть статья Лавренева с хлестким названием «Казненный дегенератами». Послушай, как пишет: «...К этой славе немедленно потянулись со всех сторон грязные лапы стервятников и паразитов... Есенин был захвачен в прочную мертвую петлю. Никогда не бывший имажинистом, чуждый дегенеративным извертам, он был объявлен вождем школы, родившейся на пороге... кабака, и на его славе, как на спасительном, плоту, выплыли литературные шантажисты... Они не пощадили репутации Есенина и не пощадили и его жизни». Что скажешь?

— Верно пишет. Его погубили отбросы старого мира, богемные ошметки.

— Вот и мы сейчас ведем жестокую борьбу с людьми, которые недалеки от этих ошметков. Надо из лап зиновьевцев вырывать честных коммунистов, особенно рабочих. Заходи ко мне завтра утром, решим твои дела. Помни одно — никакого примиренчества. Никаких поблажек оппозиционерам. Надо разбить их в пух, чтобы впредь было неповадно заниматься расколом в партии.

На «Красном путиловце» около недели шли бурные цеховые партийные собрания. Подавляющее большинство рабочих-коммунистов высказалось за поддержку генеральной линии партии.

В Москву полетела телеграмма, заканчивающаяся такими словами:

«Мы посылаем наш горячий привет новому составу Центрального Комитета и обещаем ему полную поддержку».

Понеся жестокое поражение на «Красном путиловце», оппозиция уже не могла собрать сколько-нибудь значительные силы для активного сопротивления.

Десятого февраля 1926 года в Таврическом дворце открылась двадцать третья губернская Чрезвычайная партийная конференция.

Киров в этот день встал пораньше, тщательно вычистил шерстяную рубашку, начистил сапоги, сходил в парикмахерскую и даже успел просмотреть заранее написанные тезисы доклада.

Сегодня ему впервые предстояло выступать в знаменитом дворце, перед людьми, многие из которых в этих же стенах слушали Ильича.

Было от чего волноваться...

К тому же можно было ждать новых злобных выпадов со стороны оппозиционеров.

Однако по дружным аплодисментам, которыми встретили его делегаты, Киров понял, что опасаться нечего...

Так и случилось. И его доклад о решениях Четырнадцатого съезда и доклад председателя ВСНХ Дзержинского о состоянии и задачах хозяйственного строительства были встречены аплодисментами. Конференция заверила ЦК в полной поддержке...

Киров с волнением ждал выборов нового губкома. И когда объявили его фамилию, он почувствовал, как учащенно забилось сердце.

— Разрешите два слова! — послышался чей-то голос из зала, и, не дожидаясь ответа, на авансцену вышел смуглый худощавый человек с газетой в руках.

— Слово секретарю парторганизации «Красного путиловца» Ивану Газе, — объявил председатель.

— Товарищи, я хочу прочитать вам несколько слов из письма бакинских рабочих нам, ленинградским пролетариям. Вот эти слова: «Как нам ни трудно расставаться с товарищем Кировым, как нам ни дорог товарищ Киров, нас утешает одна мысль, что он будет в Ленинграде... Вы его скоро так же полюбите, как полюбили его бакинские рабочие. Вы, товарищи ленинградские коммунисты, в лице товарища Кирова приобрели стойкого, выдержанного старого большевика-ленинца».

Грянули аплодисменты. Иван Газа свернул газету и сел на свое место...

На другой день пленум нового состава Ленинградского губкома ВКП(б) призвал коммунистов к решительной борьбе с оппозицией.

Глава тридцать четвертая

1

Машина с людных улиц свернула на набережную Невы.

— Ты не перепутал, Сидор Михайлович, — спросил Киров шофера. — Мне же на «Красный путиловец».

— Здесь хоть и подальше, Сергей Миронович, а быстрей доедем. Меньше движения.

— Ну, тебе видней... — кивнул Киров и, глянув в окно, вдруг попросил: — Останови, Сидор Михайлович, кажется, лед идет. Я и не заметил, как пролетела зима.

Шофер остановил машину. Оба вышли, и, подойдя к парапету, залюбовались. Быстрая могучая река с глухим шумом и треском несла тяжелые льдины. Они наползали друг yа друга, вставали на дыбы, как белые медведи, ломались, рушились и быстро проплывали мимо.

Дикая игра стихни увлекла Кирова.

— Гляди, Сидор Михайлович, какая силища пропадает! А ведь у нас заводы работают с половинной нагрузкой из-за нехватки электроэнергии.

— Верно, Сергей Миронович. Кабы Неву заставить работать — много бы мы наворочили.

— Может, и заставим. Не все сразу. Вначале надо Волховскую пустить.

— Вроде бы там дела идут?

— Из-за этой оппозиции мне не удавалось съездить... На днях все же надеюсь вырваться.

— Кабы не распутица — мы бы на машине проехали. Мне тоже охота взглянуть.

— Как-нибудь съездим, Михалыч. Однако мы размечтались с тобой, а меня на «Путиловце» ждут. Поехали!..

С завода Киров вернулся в губком. В приемной ждал Комаров, недавно избранный председателем Ленсовета вместо Зиновьева.

— А, ты уже здесь, Николай Павлович! — воскликнул Киров. — Очень рад, здравствуй! Заходи, пожалуйста. — И распахнул перед ним дверь.

Пока Киров раздевался, Комаров, плечистый, приземистый, присел в кожаное кресло у стола, достал блокнот с записями.

Киров прошел за стол, достал папиросы, протянул гостю. Закурили молча.

В окно прорывались слепящие солнечные лучи. Небо дышало весной. Но лицо Комарова казалось озабоченным, хмурым. Киров после поездки на завод тоже как-то устал и приуныл. Говорить не хотелось. Он глубоко затянулся и, выпустив струю дыма, спросил:

— Ну, что в городе, Николай Павлович?

— Хорошего мало, Сергей Миронович. Все биржи труда забиты безработными. На заводах никого не принимают. Знаменитая обувная фабрика «Скороход» на грани закрытия. Нет сырья.

— Плохо и на «Красном путиловце», — вздохнул Киров. — Я только оттуда. Угля осталось на десять— двенадцать дней. Еще полгода — и зиновьевцы поставили бы промышленность Ленинграда перед катастрофой... Здесь укоренялось мнение, что Ленинград — прифронтовой город и в нем нельзя развивать промышленность.

— Вот, вот. Даже вынашивались планы перенесения некоторых предприятий в глубь страны, — поддержал Комаров.

— И это объяснялось только тем, что Ленинград близко к границе?

— Нет, не только. Зиновьевцы доказывали невыгодность расположения Ленинграда, оторванность от баз сырья и топлива. Составлялись подсчеты. У меня имеются эти материалы.

— Ну-ка, ну-ка, показывай, Николай Павлович.

Комаров открыл кожаную папку, достал напечатанный на машинке материал.

— Вот, например, с углем... Ленинградской промышленности в год требуется четыре миллиона тонн угля. А чтобы перевезти его из Донбасса, паровозы пожгут за дорогу пятьсот двадцать восемь тысяч тонн, то есть седьмую часть.

— Неужели? — Киров даже отпрянул.

— А руду, нефть, хлопок приходится везти за две, три, даже четыре тысячи километров...

— Да, аргументы внушительные, — вздохнул Киров и снова закурил, протягивая папиросы Комарову.

— Спасибо! Подожду, — сказал Комаров и стал читать дальше.

— Погоди, погоди, Николай Павлович, — остановил Киров, — а нет там выкладок, во что обойдется демонтаж, перевозка оборудования десятков крупных заводов, скажем, на Урал? Строительство там новых промышленных предприятий и целых городов?

— Этих подсчетов нет.

— Ага! — усмехнулся Киров. — Значит, вопрос решался односторонне. А ты эти сведения потребуй от тех, кто делал расчеты. Заставь это сделать в срочном порядке. И пусть подсчитают время, которое потребуется на перевоз промышленности и на строительство новых заводов и городов. И пускай прикинут, во что это выльется... И еще важно подсчитать, сколько и какой продукции за эти месяцы или годы не додаст ленинградская промышленность народному хозяйству. Да, да! Уж если подсчитывать, так подсчитывать! Эти сведения мне нужны срочно, немедленно. Я поеду с ними в Москву. Мы должны разбить, как разбили оппозицию, эту вредную теорию затухания промышленности Ленинграда.

Киров встал, в раздумье прошелся по кабинету и опять сел к столу.

— Ну-ка, скажи, сколько процентов всей промышленной продукции страны дает Ленинград? Об этом не подумали наши статистики?

— Имеются такие сведения, — Комаров посмотрел в бумаги. — Одну седьмую часть.

— Седьмую часть! Каково?

— А по машиностроению почти четвертую часть — двадцать четыре процента, — пояснил Комаров.

— Вот видишь!

— По электротехнической — половину! — добавил, воодушевляясь, Комаров. — А турбины и тракторы делаем только мы.

— Так как же можно говорить о свертывании или затухании промышленности Ленинграда? Это же бредовые, если не сказать вредительские, идеи... Готовь материалы, Николай Павлович, и я немедленно выезжаю в Москву.

Комаров поднялся.

— Погоди уходить! — остановил Киров. — Еще поговорим. Главный козырь противников промышленного развития Ленинграда в том, что город задыхается без топлива.

— Да, так...

— Мы разобьем эти доводы. Уже близко к завершению строительство Волховской гидроэлектростанции. Мы получим дешевую энергию. Мало будет — построим еще одну гидроэлектростанцию. А торф? Ленинград же стоит на болотах. Торф — вокруг! Только копни! А гдовские сланцы? Ведь еще Ильич в голодное время дал директиву к их эффективной разработке. Мы, наверное, сможем обходиться без донецкого угля и будем завозить лишь кокс. А может быть, и руду найдем где-нибудь в Карелии, под боком у заводов. Мы не дадим превратить Ленинград в мертвый город. Мы сделаем его арсеналом индустриализации, форпостом социализма!..

— Я согласен! Я полностью согласен с вами, Сергей Миронович. Я сердцем болею за Ленинград, но ведь главные-то противники развития Ленинграда сидят в Москве, и с ними не так просто бороться. Они будут бить нас фактами.

— Какими фактами?

— А такими... — Комаров уткнулся в бумаги... — Они нам прямо скажут, что мы разоряем страну. Что мы завозим коксующийся уголь из Англии, из Кардиффа, и платим за него валюту. Да, да, валюту, которой не хватает на покупку машин и станков.

— Это расточительство! Я не знал. Надо срочно с этим покончить.

— А как покончить? Многие шахты Донбасса до сих пор не восстановлены после разрухи.

— Я уже сказал: из Донбасса будем брать лишь кокс. А уголь для топок заменим сланцами и торфом. Надо обстоятельно изучить ресурсы края и подсчитать, что мы можем сделать. Давай соберем ученых, посоветуемся. В Москву надо ехать с конкретными предложениями.

— Хорошо, Сергей Миронович. Я подготовлю расчеты.

— Только не откладывай. На следующей неделе у меня.

2

Как-то незаметно, между делами, Комаров подготовил для Кирова квартиру, обставил ее и даже послал в Баку энергичного человека, который помог переехать Марии Львовне и ее сестрам.

Из казенной гостиничной обстановки Киров перебрался в уют домашнего крова и сразу взбодрился, повеселел. Все трудности и невзгоды, угнетавшие и пугавшие в одиночестве гостиничного номера, не казались такими страшными дома, в кругу близких, «Очевидно, дома и стены помогают...» — не раз вспоминал Киров народную поговорку.

Сегодня, вернувшись из губкома, когда уже все спали, он поужинал в кухне, зажег в кабинете настольную лампу и, обложившись книгами и альбомами о Ленинграде, Петрограде, Петербурге, стал читать, делать выписки.

Потом открыл альбом с гравюрами, литографиями и залюбовался дворцами, мостами, скульптурами, памятниками...

«Живу в Ленинграде больше полгода — и почти не видел города. Да, да, именно не видел. Лишь однажды во время ледохода постоял у Невы. Некогда сходить ни в театры, ни в музеи, некогда просто пройтись по городу, отдохнуть, полюбоваться его красотой... Ленинград... Петербург...» Киров откинулся на спинку кресла, зажмурился. И сразу вспомнились стихи:

Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгий, стройный вид,

Невы державное теченье,

Береговой ее гранит,

Твоих оград узор чугунный,

Твоих задумчивых ночей

Прозрачный сумрак, блеск безлунный...

«Да, Ленинград! Революция! Новая эра человечества!.. И кому пришла в голову дикая мысль сделать Ленинград мертвым городом? Глупо... Нет, мы спасем промышленность Ленинграда. Будем ее развивать. И это обеспечит процветание города...

Гидроэлектростанции, торф, сланцы, вот что должно быть в центре внимания! Пока готовятся материалы для Москвы и совещание с учеными, я должен съездить на Волховстрой...»

3

Киров был всегда последователен и строго выполнял намеченные планы. Через два дня он уже ходил с высоким строгим человеком с небольшими черными усиками — профессором Генрихом Осиповичем Графтио — по заваленной строительным хламом территории Волховской ГЭС.

Плотина в основном была уже возведена. Достраивалось здание станции, монтировалось оборудование.

Стройка производила внушительное впечатление. Осмотрев все участки строительства и бараки, где жили рабочие, Киров вместе с Графтио пришел в его кабинет, стены которого были завешаны проектами и чертежами.

— Удовлетворены ли вы, профессор, ходом работ на строительстве? — спросил Киров, усаживаясь в кресло.

— Не совсем... Оборудование поступает с опозданием и не всегда комплектно. Да и с рабочей силой далеко не благополучно...

— С рабочей силой сумеем помочь. А по поводу оборудования снесемся с Москвой. Может быть, что-то удастся сделать... Когда думаете пустить станцию?

— Если не будет существенных задержек, к концу года пустим!

— Хорошо бы! В Ленинграде простаивают цехи, даже целые заводы.

— Мы очень стараемся, Сергей Миронович... Однако Волховская ГЭС не решит энергетической проблемы Ленинграда. Надо торопиться с ассигнованиями и закладывать Нижнесвирскую гидроэлектростанцию.

— Я буду на днях в Москве, Генрих Осипович. Стану настоятельно требовать... Но ведь и Свирь не обеспечит энергией Ленинград... Как бы вы отнеслись к идее строить электростанции на торфе и сланцах?

— Это, видите ли, не по моей специальности. Тут хорошо бы посоветоваться с Александром Васильевичем Винтером — он строил Шатурскую торфяную электростанцию. В принципе это дело перспективное, однако я считаю, что выгоднее использовать энергию рек.

— Спасибо, Генрих Осипович. Спасибо! Мы в ближайшее время думаем собрать совещание ученых, чтобы поговорить о будущем ленинградской промышленности. Вы не согласитесь принять участие?

— Отчего же? С удовольствием. Только дайте знать заранее.

— Непременно, Генрих Осипович. Большое спасибо вам за показ станции, за беседу.

— Как, вы уже собираетесь уезжать? Нет, нет! Прошу вас отобедать, а за это время я прикажу подготовить заявку на рабочую силу и перечень недополученного оборудования.

— Это важно, Генрих Осипович, — улыбнулся Киров. — Я остаюсь обедать...

4

Ученые и видные инженеры высказались за развитие промышленности города, за освоение новых видов продукции.

Киров, вооружившись обстоятельными материалами, выехал в Москву, чтобы дать в ВСНХ бой сторонникам «затухания» Ленинграда.

Предвидя, что борьба будет трудной, Киров решил заручиться поддержкой председателя ВСНХ Дзержинского.

Приехав в Москву, он направился прямо к нему.

Дзержинский, выслушав его доводы, сказал с присущей ему прямотой:

— Знаю, Сергей Миронович, что у нас в ВСНХ многие за «затухание» Ленинграда. Будем бороться с такими мнениями. А еще лучше совсем избежать дискуссии. Давайте напишем письмо в ЦК, мотивируя вашими материалами и выкладками. Согласны?

— Еще бы! Спасибо, Феликс Эдмундович! Завтра я приду с проектом письма...

Доводы Кирова и Дзержинского о развитии промышленности Ленинграда, о строительстве гидроэлектрических и торфяных станций горячо поддержали Куйбышев и Сталин.

На пресловутой «теории затухания» Ленинграда был поставлен крест.

5

Киров вернулся в Ленинград днем и сразу же позвонил Комарову:

— Здорово, Николай Павлович. Спешу обрадовать: противники разбиты. ЦК поддержал наши предложения. В будущем году обещаны ассигнования на строительство Свирской ГЭС.

— Поздравляю, Сергей Миронович! Сегодня отдыхайте, а завтра, если не возражаете, я зайду.

— Заходи обязательно. Надо поговорить.

Киров положил трубку и пошел в ванную. Вдруг снова зазвонил телефон.

— Николай Павлович? Ты чего?

— Извини, Сергей Миронович, мне только что позвонили из губкома. Они не знают, что ты приехал...

— Да, что случилось? Говори прямо.

— Буза на «Красном путиловце». Воспользовавшись твоим отсутствием, там Зиновьев, Евдокимов и Куклин выступают на партийном собрании. Да еще, говорят, привезли спевшихся с ними троцкистов из Москвы. Рабочие требуют тебя.

— Заезжай за мной, поедем вместе. Только поторопись, чтобы не опоздать...

Когда Комаров, запыхавшись от бега по лестнице, открыл дверь, Киров снимал пальто.

— Что, Сергей Миронович? Неужели нездоровится?

— Ехать не надо. Только сейчас звонил Иван Газа. Оппозиционеров разбили и прогнали с завода сами рабочие.

6

Восемнадцатого декабря 1926 года из Ленинграда на Волховстрой отправился поезд, украшенный флагами и гирляндами хвои. Его провожала многотысячная толпа. Играл военный оркестр.

В поезде ехали посланцы фабрик и заводов Ленинграда, Москвы и других городов, чтобы принять участие в торжественном пуске Волховской гидроэлектростанции.

В полдень на торжественный митинг собрались строители и гости. Над трибуной, обитой кумачом, на высоком древке трепетал красный флаг. Все ждали торжественного момента. И вот по деревянной лесенке на помост поднялись руководители стройки, представители областных организаций. Среди них выделялся своим высоким ростом творец волховского чуда инженер Графтио.

Митинг открыл кто-то из местных руководителей и сразу начал читать приветственные телеграммы. Потом стали выступать гости и строители. Их слушали внимательно и дружно аплодировали, но сотни глаз посматривали на невысокого коренастого человека, что стоял рядом с Графтио. Из уст в уста передавался шепот: «Киров! Киров!» И когда объявили, что слово предоставляется товарищу Кирову, стало тихо, все взгляды сосредоточились на нем.

Киров заговорил громким, всюду слышным, взволнованно-радостным голосом. Заговорил о талантливом проекте инженера Графтио, о трудовом подвиге строителей, воздвигших в тяжелых условиях мощную гидроэлектростанцию, покоривших бурный Волхов.

Словно желая иллюстрировать свою речь, он широким взмахом руки обвел величественную панораму станции и плотины, приглашая всех взглянуть на то, что сделано руками советских людей.

— Волховская гидроэлектростанция еще ярче осветит начатый нами в Октябре великий путь, и пролетариат всего мира сможет увидеть, как строит в рабоче-крестьянской стране Коммунистическая партия по заветам своего основоположника Владимира Ильича Ленина.

Оркестр грянул «Интернационал». В самой станции и на плотине вспыхнули тысячи огней. Показалось, что вздрогнули провода высоковольтных линий — ток с Волховской гидроэлектростанции пошел на промышленные предприятия Ленинграда.

Глава тридцать пятая

1

Шестьдесят тысяч киловатт электроэнергии, полученной от Волховской ГЭС, сразу сказались на работе предприятий и на всей жизни города Ленина. Стало светлее на улицах, светлее и радостнее на душе. Радуясь настоящему, Киров любил помечтать о будущем.

Как-то после напряженного дня, когда пришлось побывать на двух заводах, он решил пойти домой пешком, чтобы посмотреть на ночной Ленинград, подышать морским ветерком.

Навстречу, грохоча колесами по булыжнику мостовой, ехала крестьянская подвода. В ней сидели старик и две женщины с жестяными бидонами. На задке телеги лежал новый, очевидно, только что купленный плуг.

«Крестьяне тоже за индустриализацию, — улыбнулся Киров. — Вон, новый плуг везут... А я хорошо помню, как у нас под Уржумом пахали дедовскими сохами. Ох и отстала наша деревня от Запада. Ильич мечтал о ста тысячах тракторов! А где они? На «Путиловце» тракторная мастерская работает через пень колоду... Да и готовые тракторы никто не берет. Очень уж плохие делаем. Да и кому их брать? Ведь стоят большие деньги... Вот начнем создавать колхозы — тогда только поворачивайся! И это время не за горами. На Пятнадцатом съезде партии будет стоять вопрос о коллективизации. Как бы нам не оказаться с тракторами в прорыве. Ведь «Красный путиловец» — единственный в стране завод, где налаживается их производство. Только вчера был у них. Жалуются мастера и рабочие на устаревшее оборудование. Надо реконструировать завод. Надо, знаю. Это сопряжено с большими затратами, но время назрело, надо что-то делать...»

В раздумье Киров незаметно дошел до дома, совершенно забыв, что хотел полюбоваться вечерним Ленинградом. «Ладно, как-нибудь потом...»

2

Еще в августе прошлого года бюро губкома обсуждало вопрос об улучшении тракторостроения на «Красном путиловце». Тогда было поручено Севзаппромбюро и тресту разработать меры по улучшению качества тракторов и увеличению их выпуска.

Руководители треста вместе с заводскими инженерами составили проект, предусматривающий выпуск пяти тысяч тракторов в год. Он лежал сейчас на столе у Кирова. Проект предусматривал частичную замену оборудования, закупку качественной стали и введение новых производственных мощностей, на что испрашивалась дотация в два миллиона двести тысяч рублей.

Киров согласился отстаивать этот проект в Совете Труда и Обороны, однако пока не посылал его в Москву. Не было полной уверенности, что при частичной реконструкции завода можно наладить массовый выпуск тракторов. Он решил еще раз посоветоваться с директором завода Грачевым и секретарем парторганизации Иваном Газой.

Они приехали в назначенное время, присели у большого стола. Грачев — грузный, с крупными чертами. Газа — худой, высокий, с черными усиками и живыми карими глазами. Оба из рабочих, оба преданные партии люди.

— Ну что, товарищи, будем отправлять проект или еще поразмыслим?

— Мы его по всем цехам обсуждали, Сергей Миронович, — быстро заговорил Газа, — рабочие горячо одобряют.

— И с инженерами толковали не раз, — поддержал Грачев.

— Считаете, двух миллионов достаточно для реконструкции завода?

— На первое время, чтобы наладить массовый выпуск, — пояснил Грачев.

— А если в будущем году потребуется не пять, а десять тысяч тракторов, что будем делать? Снова начнете реконструировать?

— Да ведь больше же не дадут, Сергей Миронович, — кашлянул Грачев, — сами знаете, какое положение в стране.

— Ладно, товарищи, я сегодня же отправлю телеграмму в ВСНХ, а вы глядите в будущее!

Товарищ Ленин мечтал о ста тысячах тракторов. Эта ленинская мечта должна стать нашей целью...

3

Ленинград рос, расширялся, шумел. И по области слышался гул и грохот большой работы.

Этот гул созидания будил самые глухие углы, лесную глухомань. Оживали, оглашались песнями Синявинские торфяные болота, гдовские сланцевые шахты, на берегах быстрой порожистой Свири пилили лес и слышались взрывы аммонала. Это взрывники выкорчевывали пни, готовя площадку под строительство гидроэлектростанции.

Киров то объезжал заводы и стройки города, то исчезал на несколько дней, чтобы побывать в Новгороде, Пскове, Мурманске, Череповце. Опять у него не оставалось времени для себя. Лишь изредка вырывался на охоту, в кино или театр.

Рост промышленности зависел от энергетики, а турбины и генераторы приходилось покупать за границей.

Киров думал, искал выхода.

«С углем проще — мы стали его заменять торфом и сланцами. Но чем заменить турбины и генераторы?.. Помнится, мне говорил один инженер на Металлическом, что мощные турбины они могли бы делать сами. Вроде я записал... — Киров достал блокнот и стал листать. — Да, вот, нашел: «Инженер К. уверяет, что завод накопил опыт по изготовлению небольших паровых турбин. Есть хорошие специалисты. Завод можно реконструировать и приспособить для производства гидротурбин». Интересно! Поеду-ка сейчас на завод, соберу специалистов, потолкую. Может быть, и впрямь можно осилить на Металлическом производство больших турбин...»

Киров вернулся в губком лишь к концу дня, раскрасневшийся от мороза, веселый, улыбающийся.

Проходя в кабинет мимо секретаря, сказал:

— Пожалуйста, вызовите срочно Москву, ВСНХ, лично Куйбышева.

Выслушав Кирова, Куйбышев обрадованно ответил:

— Мироныч, ты сообщил о рождении замечательной идеи. Я сегодня же выезжаю в Ленинград...

Киров встретил Куйбышева на вокзале как старого друга, отвез в гостиницу «Европейская».

Было утро. Позавтракали вместе и, не мешкая, отправились на Металлический завод, где их уже ждали.

Инженеры, мастера, опытные рабочие собрались в кабинете директора.

Куйбышев — большой, с густой кудрявой шевелюрой и сочным голосом — сразу завладел аудиторией. Он говорил неторопливо, весомо:

— Вы знаете, товарищи, что вслед за Волховской гидроэлектростанцией мы начали строить Днепрогэс, который будет в десять раз мощнее. На очереди Свирьстрой и ряд других электростанций. А турбины для них мы покупаем на золото, и это буквально разоряет пашу страну. Создание мощного отечественного турбостроения — важнейшая задача дня. Партия и правительство горячо приветствуют инициативу рабочих и инженеров Металлического завода о реконструкции предприятия, о приспособлении его для производства больших турбин. Я затем и приехал, чтобы основательно обсудить с вами этот вопрос. Прошу вас высказываться доказательно и совершенно откровенно. Мы должны взвесить все «за» и «против», чтобы не допустить ошибки.

В кабинете воцарилось молчание: никто не решался начать.

— Товарищи, у вас же было время подумать, — вмешался директор. — Мы вчера совещались с вами. Да и раньше, на производственных совещаниях говорили...

В конце стола поднялся седой человек в очках, заговорил глуховато:

— Я уже высказывал свои доводы, товарищи, и выскажу еще раз...

— Старейший инженер-турбостроитель и ученый, — шепнул Киров Куйбышеву.

— Пожалуйста, — подбодрил профессора директор, — мы вас слушаем.

Профессор подождал, пока стало тихо, и заговорил уверенно, как привык говорить перед студентами:

— Я не знаю, представляют ли товарищи в Москве, что значит сооружение гидротурбины мощностью в сто, даже в пятьдесят тысяч киловатт? Очевидно, не представляют... Это потребует постройки огромного турбинного корпуса и соответствующего дорогостоящего оборудования, которое тоже придется заказывать за границей.

Профессор вопросительно посмотрел на Куйбышева и продолжал:

— Одновременно с постройкой турбинного корпуса мы должны будем позаботиться о подготовке специалистов. А их нельзя выучить строительству больших турбин на нашем заводе. Следовательно, придется посылать на выучку в Англию или в Америку. Наконец, чтобы наладить производство у себя, мы должны будем купить за границей чертежи хотя бы средней турбины и вначале построить ее, а затем уже проектировать и строить большие, мощные турбины.

Профессор передохнул, обвел слушателей быстрым взглядом и опять посмотрел на Куйбышева:

— Прежде чем решать вопрос о том, возьмется ли коллектив Металлического за новое дело, мы должны спросить полномочного представителя Москвы: может ли Советское правительство обеспечить те условия, о которых я говорил?

— Может и обеспечит! — твердо сказал Куйбышев, вставая. — Да, мы найдем средства и построим за короткое время, с вашей помощью, новый турбинный корпус и оснастим его новейшим оборудованием. Мы пошлем за границу инженеров, техников и рабочих учиться турбинному искусству и не пожалеем на это средств. Мы купим не только чертежи средней турбины, но и самую турбину, только учитесь, осваивайте это труднейшее производство. Более того, мы готовы пригласить специалистов из лучших иностранных фирм, которые бы помогли вам в освоении трудного дела.

Профессор, все время стоя слушавший Куйбышева, развел руками:

— Извините, я не ожидал подобного ответа. Если дело будет обстоять именно так, как вы сказали, мы можем дерзнуть.

Раздались дружные горячие аплодисменты. Захлопал и Куйбышев. И как только они утихли, поднялся Киров:

— Товарищи, ваши дружные аплодисменты можно считать ответом на предложение товарища Куйбышева?

— Не только ответом, но и нашим обязательством! — пробасил директор.

Снова раздались аплодисменты.

— Хорошо. Будем считать, что этот важнейший вопрос решен без дискуссий. Практические предложения и советы передавайте руководству завода. О вашей инициативе, о вашем единодушном желании освоить производство мощных турбин товарищ Куйбышев завтра же доложит Совнаркому.

4

Еще два года назад в СССР был объявлен международный конкурс на изобретение синтетического каучука.

Капиталистические державы закрыли нашей стране все пути к закупкам натурального каучука. Запасы же колониального каучука, оставшиеся после революции от русско-французского товарищества «Проводник» и «Российско-Американской резиновой мануфактуры», были невелики, да и те быстро таяли... Без каучука было невозможно развитие автомобильной, авиационной и резиновой промышленности.

О конкурсе Киров узнал еще в Баку. Там среди химиков на нефтеперерабатывающих заводах много говорили об этом. Но его послали в Ленинград, где, поглощенный борьбой с «новой оппозицией» и множеством неотложных дел, он как-то забыл о конкурсе. Когда проходило большое совещание с учеными и специалистами, Кирову представили профессора Лебедева, который занимался проблемами разработки синтетического каучука. Киров вспомнил о конкурсе, но поговорить с профессором не удалось.

Сейчас, готовясь к Пятнадцатому съезду партии, Киров вспомнил об этой встрече и решил повидаться с Лебедевым, узнать, как его дела, не нужна ли помощь. «На съезде или в ЦК непременно будет поднят вопрос об искусственном каучуке. Я должен знать, что могут сделать ленинградцы для решения этой важнейшей проблемы».

Приехав утром в губком, Киров попросил секретаря созвониться с Военно-медицинской академией, разыскать профессора Лебедева и договориться о встрече...

Встреча состоялась в тот же день.

Начальник академии, пожилой, но еще бравый военный, узнав, что к ним едет Киров, вышел его встречать в вестибюль с целой свитой профессоров и врачей.

Киров со всеми поздоровался за руку и прошел в большой кабинет. Начальник сразу же начал рапортовать о положении дел в академии и предложил осмотреть хирургический корпус.

— Благодарю вас! С удовольствием, но лучше в другой раз. Сейчас я на короткое время и по другому делу... Скажите, присутствует ли здесь профессор Лебедев?

— А, Сергей Васильевич? Он был тут... — оглядывая всех, сказал начальник. — Вон, вон он в уголке сидит. Пожалуйте сюда, профессор.

Подошел высокий военный с густыми, зачесанными назад русыми волосами, с небольшой бородкой на удлиненном лице. Лицо его с красивым, высоким лбом казалось утомленным, небольшие серые глаза немного припухли и покраснели.

— Здравствуйте, Сергей Васильевич! — с улыбкой протянул руку Киров. — Я вас не видел с того совещания и даже не сразу узнал.

— Здравствуйте, Сергей Миронович. Чем могу служить?

— Приехал с вами поговорить, а вот не знаю...

— Пожалуйста, располагайтесь в моем кабинете, — предложил начальник.

— Спасибо. Но я бы хотел взглянуть, где и как работает Сергей Васильевич.

— Сделайте одолжение, Сергей Миронович. — Начальник сделал широкий жест к двери.

Но Киров взял под руку Лебедева, и они пошли вдвоем...

Лабораторией оказалась просторная, потемневшая от времени комната с простыми некрашеными столами, уставленными немудреными приборами, большими и малыми колбами, ретортами и прочим химическим оборудованием.

За столами стояли двое молодых людей.

Киров поздоровался с ними, и Лебедев пригласил его к письменному столу у окна.

— Вот, собственно, здесь мы и трудимся, Сергей Миронович.

— Да, — вздохнул Киров. — Я слышал, что вы уже давно работаете над проблемой искусственного каучука.

— Почти двадцать лет. Начал еще в девятьсот восьмом.

— Это хорошо, Сергей Васильевич. И вы верите в успех?

— Раньше были сомнения и колебания. Ведь даже знаменитый Эдисон в Америке прекратил поиски синтеза каучука.

— А вы? Вы надеетесь?

Лебедев поднялся, взял из фаянсовой ванночки темную массу, похожую на губку.

— Вот, взгляните, Сергей Миронович. Это, правда, еще не каучук, масса рыхловата и малотягуча.

Киров помял в пальцах нечто клейкое, губкоподобное и положил в ванночку.

— Это что же, первичный продукт?

— Более чем первичный, — твердо сказал Лебедев. — Если б условия — мы бы через полгода дали синтетический каучук, не уступающий натуральному.

— Через полгода? — переспросил Киров.

— Да, через полгода! — подтвердил Лебедев.

Киров в раздумье пощипал подбородок.

— Скажите, Сергей Васильевич, есть ли в Ленинграде хорошо оборудованная химическая лаборатория?

— Есть хорошая лаборатория в университете.

— Отлично! — улыбнулся Киров. — Вот туда мы временно вас и поселим. Учтите — временно! Пока не построим для вас опытного завода. Вы получите все, что необходимо. О вашей работе я доложу правительству...

5

В конце ноября Киров готовился к отъезду в Москву на Пятнадцатый съезд партии. Его большой стол был завален материалами по заводам, городу, области, из которых он выбирал нужные сведения для предстоящего выступления.

Быстро стемнело. Киров зажег настольную лампу. Просматривая поданную секретарем папку с последними сводками с заводов, он увидел листовку, отпечатанную в типографии. Прочтя ее, поднялся, позвонил. Вошел секретарь:

— Вы звонили, Сергей Миронович?

— Да. Попросите зайти Чудова...

Скоро большими шагами вошел массивный человек с крупной головой. Под высоким покатым лбом горели пытливые глаза.

Чудова недавно избрали вторым секретарем Ленинградского губкома партии, но он уже сумел завоевать доверие и в губкоме, и среди коммунистов города своей принципиальностью, трудолюбием и твердостью.

— Садись, Михаил Семенович, надо поговорить, — сказал Киров, кивнул на кресло. — Хотя Троцкого и Зиновьева вывели из состава ЦК, они не унимаются... Ты, Михаил Семенович, остаешься за меня и гляди тут в оба. Вот полюбопытствуй, какие листовки расклеивают по городу.

Чудов взял протянутую Кировым листовку, прочел вслух:

— «Долой ЦК!.. Наши вожди — Троцкий и Зиновьев!..» Да, наглости у них хватает...

— Вот я и говорю: гляди тут в оба. Если дела осложнятся — телеграфируй, звони в Москву, разыскивай меня.

— Есть, Сергей Миронович! Буду глядеть в оба! А если что — позвоню...

Глава тридцать шестая

1

Киров вернулся с Пятнадцатого съезда партии полный энергии. Съезд утвердил директивы пятилетнего плана и принял решение о коллективизации. Намечались грандиозные дела...

Разбирая прошлогодние бумаги, которые следовало сдать в архив, он наткнулся на стенограмму своего выступления и заглянул в нее:

«Все объективные условия говорят за то, что город Ленинград и ленинградская промышленность в деле индустриализации страны должны будут сыграть примерно ту же самую роль, какую этот город и пролетарии Ленинграда сыграли во всех этапах нашей великой революции».

«Верно! Эти слова звучат злободневно. Да, Ленинград должен стать промышленным арсеналом и кузницей технических кадров, но для этого нужно сделать многое. Очень многое...»

Киров уселся поудобнее и, подвинув к себе листы бумаги, стал набрасывать план:

«Прежде всего мы должны обеспечить Ленинград топливом, электроэнергией и собственным сырьем». И он крупными буквами написал столбиком: «Торф. Сланцы. Руды». Взяв синий карандаш, жирной чертой подчеркнул каждое слово. Потом написал так же крупно: «Гидроэлектростанции, тепловые электростанции на торфе и сланцах». Потом в том же столбце: «Турбины (Металлический завод) и генераторы («Электросила»)». Снова подчеркнул сипим.

«Турбины и генераторы мы должны научиться делать. За ними — будущее энергетики! Мы, ленинградцы, должны обеспечить оборудованием тяжелую индустрию, освоить строительство блюмингов. Ижорцам это дело под силу».

Он крупно вписал в столбик: «Блюминг», с удовольствием подчеркнул.

«Мы намечаем строительство заводов-гигантов: тракторных, автомобильных, авиационных, оборонных. Для них потребуется дорогостоящее оборудование, которого не накупиться за границей. Значит, необходимо наладить массовый выпуск металлорежущих станков».

Он вписал в графу: «Станки».

«Съезд поставил грандиозную задачу — провести коллективизацию в деревне. В этом деле ленинградцы тоже должны сыграть одну из главных ролей. Нам на первых порах предстоит обеспечить колхозы и совхозы тракторами.

В столбце появилось новое слово: «Тракторы».

«Так. Хорошо. Допустим, что тракторы мы освоим. Начнем хорошо пахать. Но ведь земля не будет родить, если ее не удобрять. А навоза не напасешься. Нужны удобрения. Надо поддержать идею ученых о разработке хибинских апатитов. Говорят, запасы их огромны. Можем обеспечить суперфосфатом всю страну».

В столбике появилось еще слово: «Апатиты».

«Что же еще? Конечно, сразу всего не осмыслишь... А каучук! Ведь без него ни автомобили, ни самолеты не сдвинутся с места. Надо всеми силами помогать Лебедеву. Дать помощников, построить опытный завод».

Вписав в столбик: «Каучук», он закурил.

«Чтобы реконструировать старые заводы, построить новые цехи, создать новые производства, потребуются люди: инженеры, техники, квалифицированные рабочие. Их же надо готовить, учить. И не только для себя — для всех новостроек страны».

Он размашисто вписал: «Технические институты, техникумы, курсы».

«А где будут жить эти новые тысячи, десятки тысяч людей? Надо же строить дома, рабочие поселки, целые кварталы жилых домов. Без этого не обойдемся». В столбике появилось получившее широкое распространение слово: «Жилье».

«Пожалуй, на сегодня хватит. Пора ехать на Путиловский — я обещал выступить на партийном собрании. Да еще надо успеть перекусить...»

Перечитав список, он положил его в стол, но, подумав, достал и подсунул под стекло. «Этот список главных дел должен быть всегда перед глазами...»

2

Киров не замечал, как летело время. Да и когда было замечать! По всем предприятиям города и области шло составление пятилетних планов. Потом началось их обсуждение. Каждую неделю, а иногда и по два, по три раза приходилось выступать на разных собраниях с докладами и речами. Бывать на заводах, в деревнях.

Кирова почти не видели дома. Приезжал поздно и почти всегда уединялся в своем кабинете, сидел за книгами.

Как-то Мария Львовна заглянула к нему:

— Сережа, скоро двенадцать, а ты еще не пил чаю.

— Сейчас дочитаю «Желтого дьявола» и приду.

— Почему ты вдруг обложился Горьким?

— Как, разве я не говорил? Завтра же Алексей Максимович приезжает в Ленинград. Я буду его встречать.

— Вот как! Нет, не говорил... На этот раз, может быть, пригласишь его к нам?

— Едва ли... Он многое хочет увидеть, повидаться с друзьями.

— Жалко, Сережа. Ведь Горький и мой любимый писатель. Я до сих пор помню твои статьи о Горьком в «Тереке»... А чай стынет, Сережа.

— Хорошо. Сейчас иду...

Горький приехал в Ленинград двадцать седьмого июня. Киров встретил его на Московском вокзале, отвез в гостиницу и препоручил работникам Ленсовета. Ему самому хотелось побыть с Горьким, но не позволяли дела.

Только через десять дней они встретились снова. И на этот раз не разлучались до вечера...

Киров вернулся домой с заходом солнца.

— Что так поздно, Сережа? — встретила его в передней встревоженная жена. — Ждала к обеду. Сегодня у нас первые грибы... Ты хотя бы позвонил...

— Не мог, извини, Маруся. Сегодня целый день с Горьким. Возил его на Балтийский завод.

— Ну, что он? Как выглядит?

— Как и в прошлом году: большой, сутуловатый, я перед ним, как подросток.

— Я серьезно, Сережа, а ты шутишь.

— Да правда же. Он очень высокого роста. Говорит глухим басом, по-нижегородски окая.

— Что же он рассказывает?

— Он больше расспрашивает и очень внимательно слушает. Даже иногда записывает, правда бегло и быстро.

— О чем же вы говорили?

— Кажется, обо всем... На Балтийском спускали на воду два новых корабля-лесовоза. Он залюбовался! Действительно, картина величественная!.. Очень заинтересовался. Разговаривал с рабочими и инженерами. Спрашивал, за сколько времени построили. Какие еще строим суда, и многое другое... Даже прослезился...

— Ну, а он-то, Горький, что же он говорил?

— Говорил, что испытывает большую радость, что увидел снова родину, которая преображается на глазах. Видно было, что он счастлив по-настоящему...

3

Вступил в свои права новый, 1930 год — второй год пятилетки.

Киров его встретил не в домашнем уюте у нарядно украшенной елки, а за Полярным кругом, в дощатом, заметенном снегом бараке геологов, около мрачной горы Кукисвумчорр. Его привела сюда, на Кольский полуостров, в суровую мончетундру, мечта о чудесном камне, имя которому — апатит.

В первый день нового года в том же дощатом бараке Киров проводил совещание с геологами, где обсуждался вопрос о закладке в Хибинах первого апатитового рудника. Намерзшись, наголодавшись, намучившись в этом безмолвном краю, за долгие студеные месяцы истосковавшись по родным и близким, они говорили о будущем Хибин, об их значении для сельского хозяйства, но их слова отдавали мончетундровским холодом. Не зажигали, не воодушевляли, не вызывали желания остаться здесь, на этой важнейшей для страны стройке.

«Устали мончетундровские исследователи, — подумал Киров. — Очень устали. Измучились. Их можно понять. Здесь, на пронизывающем ветру, и медведь-то, пожалуй, не согласится жить, а убежит куда-нибудь в таежные дебри».

Дождавшись, пока выскажутся все, он попросил слово и вытащил из кармана затрепанный блокнот.

— Вы хорошо говорили, товарищи. Но не совсем верно. Вам представляется, что построим мы рудник, разобьем вокруг бараки и будем добывать апатиты. А Хибины так и останутся медвежьей берлогой. Нет, дорогие товарищи. Через каких-нибудь пять лет вы не узнаете этого места. Здесь вырастет крупный апатитовый комбинат и красивейший, залитый огнями город Хибиногорск — столица кольского Севера!

Разве не в таком же медвежьем углу Петр Великий ставил Петербург? Вспомните-ка Пушкина:

По мшистым, топким берегам

Чернели избы здесь и там,

Приют убогого чухонца;

И лес, неведомый лучам

В тумане спрятанного солнца,

Кругом шумел...

Вот и здесь по горам шумит дикий лес. Но долго ли ему шуметь? Ведь теперь не те темпы, что были при Петре. Не та техника! А главное — люди не те. Наша комсомолия здесь рай земной устроит. Ведь не одни апатиты скрыты в северной земле. — Он раскрыл блокнот. — Вот, послушайте, что писал Ломоносов: «По многим доказательствам заключаю, что и в северных земных недрах пространно и богато царствует натура...» — Но Ломоносов с горечью добавлял, что «искать оных сокровищ некому... А металлы и минералы сами на двор не придут — они требуют глаз и рук к своему поиску...»

Киров продолжал с воодушевлением:

— Ведь это прямо к нам, к своим потомкам, обращается великий Ломоносов. Это тогда, полтораста лет назад, было некому искать. А сейчас — мы на что? Мы, советские люди? Мы уже отыскали апатиты, отыщем и металлы. Возведем здесь рудники и металлургические заводы. Нужно только зажечься энтузиазмом. Почувствовать себя участниками и вершителями великого пятилетнего плана.

Скажите честно: есть ли среди вас люди, которые хотят жить в тундре и строить апатитовый гигант по велению сердца?

— Есть, товарищ Киров. Есть такие люди! — вскочил в углу плечистый парень, тряхнув головой. — Я, секретарь комсомольской ячейки Василий Счетчиков, считаю себя мобилизованным до конца стройки. И уверен — все наши ребята останутся здесь до конца.

Собравшиеся дружно захлопали.

— Ясно, товарищи! — заключил Киров. — Раз так настроена молодежь, нам с вами следует лишь уточнить, где будут разбиты шахты, и выбрать хорошее место для будущего города...

4

Киров, отправляясь в Хибины, пригласил в поездку председателя облсовнархоза Кодацкого, который должен был взять на себя заботу о строительстве шахт и рабочего поселка, заботу о снабжении Хибин рабочей силой, материалами, оборудованием.

Иван Федорович Кодацкий был сравнительно молодым человеком. Сам из питерских рабочих, плотный, с волевым лицом, он был толковым руководителем. Киров познакомился с ним еще в Астрахани, где Кодацкий был начальником «Облрыбы» и оказывал большую помощь выздоравливавшим бойцам Одиннадцатой армии.

Встретившись с ним в Ленинграде, в трудные дни борьбы с оппозицией, Киров рекомендовал Кодацкого на партийную работу, а потом в облсовнархоз.

Сейчас, возвращаясь в Ленинград, они под стук колес разговорились.

— Знаешь, Иван Федорович, меня последнее время очень беспокоит положение на Путиловском. Скоро весна, а план по тракторам повис в воздухе. Ведь многие мастера и инженеры побывали в Америке, подучились там, а толку мало.

— Так ведь еще не закончили реконструкцию завода, Сергей Миронович.

— Пушечная мастерская переоборудована и оснащена новыми станками.

— А какие планы утвердили? Легко ли? Серийное производство только налаживаем. Сложные узлы, что ввозили из Америки, еще не успели полностью освоить.

Киров задумался, закурил. Вспомнились события прошлого года. Осенью на «Красном путиловце» был торжественный митинг по случаю выпуска трехтысячного трактора. Из Москвы приехал председатель ВСНХ Куйбышев.

Когда отгремели аплодисменты, Куйбышев объявил, что ЦК и Совнарком ставят перед путиловцами задачу выпустить в 1930 году десять тысяч тракторов.

Директор завода Грачев, могучий человек, крякнул от этой цифры. А технический директор Саблин — старый инженер-интеллигент вздохнул и развел руками:

— Это, товарищи, нереально.

— А давайте спросим рабочих, — вмешался Киров.

— Встречный! Даешь встречный! — закричали рабочие. — Путиловцы не должны плестись в хвосте! — И тысячи рук проголосовали за встречный — дать стране в 1930 году двенадцать тысяч тракторов.

Сейчас, вспоминая этот митинг, Киров думал: «Не погорячились ли мы тогда? Не увлеклись ли чрезмерно?..» Ему не хотелось об этом говорить с Кодацким, но он не мог подавить в себе чувство тревоги и беспокойства.

Потушив окурок, Киров снова достал папиросы, предложил Кодацкому.

— Иван Федорович, ты хаживал пешком на большие расстояния? — неожиданно спросил Киров.

— Случалось... А что?

— Сколько верст, по-твоему, способен пройти здоровый человек за день?

— Верст двадцать пять — тридцать махнет.

— А больше?

— Может и больше, если приналяжет.

— А ты читал «Слово о полку Игореве»?

— Это старинное? Вроде читал.

— Так вот, дружинники князя Игоря с боевым снаряжением делали в сутки по сорок верст. А в трудное время — даже по восемьдесят.

— Тогда народ сытее был и сложением покрепче.

— Может быть, но ведь у нас воля! Мы же советские люди и строим социализм!

— Это я понимаю, Сергей Миронович.

— А если понимаешь, скажи прямо: можем мы пройти в сутки не тридцать, а, скажем, пятьдесят верст?

— Если идти день и вечер.

— Ага! Вот это я и хотел знать, — улыбнулся Киров. — Будем работать не по восемь, а, если потребуется, по десять — двенадцать часов. А иногда и в две смены! Главное — надо поверить в успех! И прежде всего нам, руководителям. Наша вера передастся другим, и тогда победа будет обеспечена! Вспомни Астрахань! Ведь тот, кто сомневается, никогда не приведет свое войско к победе.

— С этим я согласен, Сергей Миронович, — оживился Кодацкий.

— И перестал сомневаться?

— Перестаю...

— Давно бы так. Видел ведь, как в Хибинах секретарь комсомольский вскипел? Я, говорит, навечно останусь. А!.. Однако уже время позднее. Давай перекусим — и спать! В Ленинград мы должны приехать отдохнувшими. Там ждут горячие дела...

5

Дела сразу же захватили: телефонные звонки, поездки, выступления, встречи с руководителями предприятий и партийных организаций. Но вдруг как-то днем звонок от Кодацкого, заставивший его побледнеть.

— Что? Не может этого быть! — крикнул Киров в трубку.

— Я только что получил телеграмму из Москвы — ВСНХ заказал турбины для Днепрогэса в Америке.

— Надо протестовать. Турбины должны делать мы...

На Металлическом заводе еще в прошлом году был построен новый большой и светлый, хорошо оборудованный турбинный корпус.

Английские специалисты хорошо отзывались о нем, однако выразили сомнение, что ленинградцы сумеют без их помощи построить мощные гидротурбины для Днепрогэса. Проектирование этих турбин началось в конструкторском бюро завода еще в двадцать восьмом году. Но шло туго. На заводе пока делали только паровые турбины...

Пришлось укрепить руководство завода. Директором был назначен смелый и энергичный человек Иван Пенкин. Главным инженером — опытный инженер с Путиловского Ицхакен. Начали строить первую мощную турбину.

Опять бурный митинг. Опять горячие речи. И рабочие подписывают письмо в Совнарком, где просят, чтобы заказы для Днепрогэса были «даны детищу советского турбостроения — Ленинградскому металлическому заводу...».

Киров сам позвонил в ВСНХ. Куйбышева не оказалось. К телефону подошел Межлаук.

— Да, да, товарищ Киров. Все знаю. Вопрос о турбинах обсуждался в Совнаркоме. Ваш Металлический не готов выполнить срочный заказ. Ведь плотина Днепрогэса уже почти готова. Решено подписать контракт с Америкой. Металлическому заводу поручается изготовить для Днепрогэса одну вспомогательную турбину мощностью в две тысячи киловатт.

— Выходит, вы не верите рабочим, а верите капиталистам? — негодуя, спросил Киров.

— Вспомните, как было с тракторами полтора года назад! — ответил вопросом на вопрос Межлаук. — Вы обещали пять тысяч, а дали всего тысячу... А сейчас что? Как выполняется ваш встречный?

С тракторами было плохо, и Кирову пришлось отступить. Но это отступление он считал временным.

— Мы еще докажем, на что способны ленинградские рабочие! — крикнул он и сердито положил трубку.

Глава тридцать седьмая

1

Киров часто бывал в Москве, и не раз Куйбышев, Орджоникидзе и Сталин говорили с ним о блюминге. Американская фирма «Места» взялась изготовить блюминг для Советской России за один год, но заломила за него семнадцать миллионов долларов.

— Мы решили построить свой, советский блюминг, — сказал Сталин. — Надо подобрать завод с опытными кадрами и подходящим оборудованием. Поезжай в Ленинград, товарищ Киров, подыщи такой завод.

Киров вместе со специалистами осмотрел несколько заводов. Остановились на Ижорском. Это был старый металлургический завод, когда-то делавший миноносцы. Там работали отличные мастера.

Киров часто бывал на заводе, присматривался к руководителям, к рабочим, торопил с реконструкцией, которую начали еще в позапрошлом году, говорил, что скоро завод получит важный правительственный заказ, но всех карт не раскрывал.

И вот летом 1930 года, когда реконструкция уже в основном была закончена, Киров приехал на завод с целой делегацией и попросил собрать рабочих на краткий митинг.

Рабочие, мастера, инженеры, служащие из заводоуправления и цехов заполнили просторный двор, где была дощатая трибуна. Киров, как всегда, в рубашке полувоенного покроя, сняв фуражку, приблизился к краю трибуны, заговорил просто, но горячо:

— Товарищи ижорцы! Я привез вам радостную весть. Знаю, что славный коллектив вашего старинного завода истосковался по большому делу. И вот партия и правительство поручают вам одно из самых ответственных заданий нашего героического времени. Вам, товарищи ижорцы, поручается создать первый советский блюминг!

— Ур-ра! — прокатилось громовым раскатом.

— Ура! Ура! Ура! — эхом откликнулись корпуса большого завода.

На трибуну выходили старые мастера, инженеры, рабочие, бригадиры молодежных бригад — клялись работать самоотверженно...

На другой день все газеты сообщили, что ижорцам поручено строить первый советский блюминг.

На заводе царило оживление. Начала выходить многотиражка под названием «Блюминг». В Колпино на Ижорский завод приехал гостящий в Ленинграде Владимир Маяковский. Он осмотрел завод и выступил перед рабочими со стихами, призывая их к трудовому подвигу...

Как только были получены и в цехах рабочие чертежи, о блюминге заговорил, заспорил весь завод. Оказалось, что нужно соорудить стальную махину, простирающуюся в длину на семьдесят четыре метра. Блюминг должен был обжимать и прокатывать массивные многотонные стальные болванки.

Особенные споры вызывали двухсоттонные станины блюминга. Для отливки из стали таких станин не было ни оборудования, ни условий. Отливку станин хотя и на реконструированном, но не приспособленном для изготовления блюмингов заводе даже опытные инженеры считали делом невозможным.

Главный конструктор Баранов ждал, что скажет главный инженер, а тот отмалчивался, выжидая, что скажут мастера. И те колебались — такие махины отливать никогда не доводилось. Литейщики тоже побаивались. Из-за малой мощности печей надо было заливать сталь в опоки в два-три приема, а это не даст монолита. В отливке неизбежны каверны, даже трещины...

Киров торопил с решением сложного вопроса. Сам приезжал на производственные совещания. Слушал мнения металлургов.

Огромные габариты станины требовали высокого, прочного каркаса, который можно было засыпать формовочной землей. Но высота кранов с ковшами не позволила бы произвести заливку. Нужно было копать котлованы в земле, чтобы там производить формовку. Но и это сделать было нельзя: мешали близкие грунтовые воды. К тому же подвозка стали из мартеновского в литейный могла снизить температуру стали и вызвать брак.

Обсуждения и споры иной раз затягивались до полуночи, а договориться до чего-то определенного не могли. Киров уезжал расстроенный, с тяжелой думой. «Неужели и блюминги, как и гидротурбины, придется заказывать за границей?..»

2

Как-то в конце дня Киров приехал на Ижорский, пришел в партком. Секретарь парткома Павлов, молодой курносый человек с большими задорными глазами, что-то писал.

— Здорово, Павлов! Что пишешь?

— Сергей Миронович! Здравствуйте! — вскочил Павлов. — Да вот к докладу готовлюсь...

— А что со станинами? Нашли мастера, который бы взялся за отливку?

— Нет, Сергей Миронович. Кто же возьмется с таким оборудованием... Инженеры прикидывают... Хотят что-то сделать...

— А ты своих мастеров хорошо знаешь?

— Как же не знать? У нас все мастера фасонного литья наперечет...

— Кто самый лучший?

— Лучшим был, пожалуй, Румянцев, да он ушел на пенсию...

— А живет здесь?

— А как же? Тут в Колпине и живет.

— И знаешь где?

— Знаю.

— Идем к нему. Сейчас же. Поднимайся.

— Может, кого из мастеров прихватим?

— Не надо... Сбегай за чертежом в литейку и догоняй — буду ждать у проходной...

Иван Арсеньевич Румянцев, крепкий старик с суровым взглядом из-под бровей и густыми поседевшими усами, сидел за журналом «Прожектор».

Узнав, что Павлов привел к нему Кирова, не удивился, а, лишь крикнув на кухню жене: «Хозяйка, поставь самоварчик, к нам гости», провел обоих в комнату, усадил к столу.

— Спасибо, что вспомнили о старике. А уж я сам было собирался наведаться.

— Знаете о предстоящих делах, Иван Арсеньевич? — спросил Киров просто, по-свойски, словно давно знал Румянцева.

— Наслышан малость... И в газете читал.

— Вот пришли посоветоваться с вами, Иван Арсеньевич, как с лучшим из мастеров.

— Ну, какой я лучший! — сердито возразил Румянцев. — Кабы лучший был — с завода бы не отпустили. Я ведь еще не совсем сдал.

— Ошибку допустили наши товарищи, — ухватился Киров за обмолвку Румянцева, — если б я был директором, ни за что бы не отпустил.

— Уж будто бы?.. — с недоверием спросил Румянцев.

— Нет, не отпустил бы, — настаивал Киров. — Вот вы, Иван Арсеньевич, вроде бы и не у дел, а мы именно к вам за советом пришли. Хотим снова вас на завод звать.

— Вона как! Что же молодые-то мастера?

— У них знания, теория, а опыта — кот наплакал.

— Во-во! Шумят, а не знают, с какого конца к опоке подойти. А я уж устарел. Куда мне...

— Есть такая пословица, Иван Арсеньевич, — улыбнулся Киров, протягивая коробку с папиросами. — «Старый конь борозды не испортит...» Закуривайте.

— Спасибо... А вот насчет коня — верно! Только есть про него и другая поговорка: «Укатали сивку крутые горки».

— Да ведь вам не воз везти, Иван Арсеньевич, — вмешался до сих пор молчавший Павлов. — Мы хотели вас пригласить, как консультанта. Чтобы вы указывали, где, что, как...

— Нет, для этого инженеров зовите! Уж ежели я возьмусь, меня в коренники! Иначе и говорить нс буду, — нахмурился Румянцев. — Прямо выкладывайте, с чем пришли. Наверное, ломаете голову над станиной?

— Угадал, Иван Арсеньевич, — незаметно переходя на «ты», придвинулся к нему Киров. — Старый мастер нюхом чует, где у нас беда.

— Ладно обхаживать-то меня, чай, не девка, — сердито нахмурился Румянцев. — Чертеж принесли, что ли?

— Принесли! — забеспокоился Павлов и развернул на столе чертеж. — Блюминг собираемся строить.

— Знаю, не рассказывай. Получше тебя знаю! — прикрикнул Румянцев, рассматривая чертеж. — Двести тонн, говорите, потянет станина?

— Двести! — со вздохом подтвердил Киров.

— Так... — задумчиво произнес Румянцев, рассматривая чертеж и топорща усы. — Замысловато... В четырех мартенах придется варить сталь. Мудрено...

— А ты слыхал, Арсеньевич, про Андрея Чохова? — хитровато прищурясь, спросил Киров.

— Это который царь-пушку отливал?

— Про него!.. Он ведь тоже, наверное, не из одного ковша лил?

— Там медь! Там совсем другое дело...

— Но ведь триста лет назад. Каково?

— Конечно, геройство! Что толковать.

— А говорят, в земле отливали?

— Знамо, в земле. И нам не на небо лезть, — опять нахмурился старик, стал сердито теребить усы.

Гости молчали, выжидая, что он скажет. И Румянцев молчал, морщил лоб.

Вошла хозяйка с подносом, поклонилась, сказала:

— Здравствуйте, — и стала молча накрывать на стол. Она была седая, но еще крепкая, подвижная.

Хозяйка расставила стаканы с блюдцами, сахар, масло, принесла и поставила на стол глубокую кастрюлю, накрытую полотенцем.

— Уж извините, дорогие гости, что пироги подаю в кастрюле. Подогрела их и боюсь, как бы не остыли.

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — сказал Киров, — мы и холодные съедим за милую душу.

Румянцев вдруг встрепенулся, вскочил, бросил полотенце на стол и вытряхнул на него пироги.

— Вот! Вот что нам нужно в первую голову! — почти закричал он. — Вот такую же кастрюлю нам надо сделать из бетона и поместить ее в яму, которую выкопать не в литейном, а прямо в мартеновском цехе. Поняли?

— Это чтобы закрыть доступ грунтовым водам? — спросил Павлов.

— Угадал! Формовку будем делать в этой бетонной кастрюле. И заливку производить тут же, в мартеновском, чтобы не остыла сталь. Там же два мощных крана и ковши по сто тонн.

— Лихо! — воскликнул Павлов. — Вы как думаете, Сергей Миронович?

— Я говорил, что старый конь борозды не испортит. А сейчас скажу, что Иван Арсеньевич нам первую борозду прокладывает. Да еще как! Будто по нитке! Ай да Арсеньич!

— Ну, ну, хватит, гости дорогие, — как ножом обрезал Румянцев. — Вон уж старуха самовар несет, давайте пить чай...

3

На завод старый мастер пришел хозяином, стал распоряжаться, покрикивать. Все вокруг него оживало. Киров, посматривая со стороны, как он заставил молодежь убирать мусор, чистить цех, как отбирал людей для формовочных работ, залюбовался, тронул Павлова за рукав:

— А ведь старик-то орел! Как взялся!

— Сердит он, правда, но дело знает. На него можно положиться.

Слух, что Румянцев взялся отлить гигантские станины для блюминга, сразу приободрил ижорцев. «Раз взялся дед, дело пойдет», — говорили в цехах.

Вместе с рытьем котлована в литейном начали гнуть арматуру, устанавливать бетономешалки, насосы, готовить щиты для опалубки огромного бетонного ящика — опоки.

В модельной мастерской, чего никогда не бывало, готовили громадные, словно бы бутафорские, детали станины, которые можно было легко разобрать при формовке.

Киров, воочию увидев, что дело пошло, стал реже бывать на Ижорском, зачастил на «Красный путиловец», где достраивались новые корпуса и расширялось производство. На Металлический тоже ездил, в

Гдов на сланцевые рудники и на Синявинские торфяные болота. Везде надо было успеть, всюду доглядеть, ободрить людей, вовремя оказать помощь...

4

На Ижорском больше двух месяцев заняли подготовительные работы и формовка. Наконец все было готово к отливке мощной станины блюминга. Этого момента весь коллектив завода ждал и с радостью, и с тревогой. Хорошо, если удача! А вдруг — сорвется?..

Еще накануне ночью, когда в цехе было поменьше рабочих, устроили «генеральную репетицию». По условным взмахам руки Румянцева краны подъехали к мартенам. Могучие ковши как бы наполнились жидкой сталью из мартенов, подвезли ее к месту заливки и медленно «вылили» сталь в форму.

Эту операцию повторили несколько раз. Смуглый крепыш в комбинезоне — инженер Межевой, технический руководитель строительства блюминга, следил за операциями с секундомером в руке. Операцию отработали, отрепетировали секунда в секунду и только после этого разошлись по домам, чтобы завтра со свежими силами выполнить заливку без ошибок...

И наступил решающий час.

В мартеновском собралось много рабочих из других цехов. Киров привез с собой целую делегацию работников губкома и Ленсовета, директоров и главных инженеров крупных предприятий.

Гости разместились в стороне, на специально построенном помосте. Среди них заметно выделялся плотный широкоплечий человек в шляпе, в широком пальто. Он стоял слегка расставив ноги и, опираясь па палку, сосредоточенно наблюдал за приготовлениями к заливке, за мастером с седыми усами, в брезентовой куртке, в очках, который стоял вблизи форм на невысоком помосте.

Вот раздался звонок.

Мастер поднял руки, и тяжелые мостовые краны над головами наблюдающих пронесли массивные черные ковши, остановились у дышащих жаром мартеновских печей, расположенных как бы на втором этаже. Мастер снова поднял руки и взмахнул ладонями вниз. Тотчас взметнулись огненные снопы искр, и в ковш потекла, излучая жар и огнеметный смерч, расплавленная белая сталь.

Когда огненный каскад потух, на стеклянных фонарях крыши запрыгали, заметались голубовато-розовые блики. Ковши подошли к другим печам. Снова взметнулись вулканы искр, и опять полилась сталь.

Мастер, как дирижер невиданного слаженного оркестра, издававшего шипящие, гудящие и громыхающие звуки, напружинился, вытянул руки вперед и вдруг резким взмахом притянул их к груди. Краны с ковшами, сыпля искрами, тотчас двинулись к месту предстоящей заливки, где с длинными стальными крючьями стояли люди в брезентовых костюмах и темных очках.

Краны повисли над формами и по сигналу мастера опустились к горловинам форм. Все замерли. Защелкали фотоаппараты корреспондентов. Только человек в шляпе так же стоял, опершись на палку, да мастер, следя за ковшами, замер с поднятой рукой.

Когда ковши были точно подведены к горловинам форм, мастер взмахнул рукой. Опять взметнулись искры до самого потолка, и сталь потекла в форму...

Прошло несколько минут, и все было кончено. Огненный фейерверк потух, гости оживленно заговорили, обсуждая только что увиденное небывалое зрелище. А человек в шляпе, распахнув пальто и опираясь на палку, быстро направился к выходу. Ему было жарко, и он был переполнен впечатлениями, которые боялся растерять в разговорах с корреспондентами. Он вышел с территории завода, сел в машину и сделал знак шоферу:

— Подождите ехать, я должен кое-что записать.

Достал блокнот, ручку с золотым пером и написал следующее:

«Это было зрелище почти фантастическое. Напряженность и дружность работы, рев мартеновских печей, сигнальные звонки, тревога ожидания, проносящиеся под крышей мостовые краны, потоки ослепительной стали, буран искр, рабочие, бросающиеся в самую, казалось, кипящую сталь... Это было овладение стихией, торжество человечества...»

Он сунул ручку в карман, спрятал блокнот и сказал шоферу:

— Поехали!..

Скоро из проходной вышел Киров, окруженный радостными, возбужденными людьми. Он осмотрелся и спросил:

— А где же писатель? Где Алексей Толстой?

— Он уехал, — сказал Павлов. — Я видел, как он выходил из цеха.

— Жалко. Надо бы с ним поговорить, — сказал Киров. — Ну да он, наверное, напишет. Это зрелище никого не оставит равнодушным...

5

Отливка станины удалась на славу. Киров приехал посмотреть — остался доволен. Крепко пожал руку Ивану Арсеньевичу Румянцеву, поздравил с первой победой руководителей и тут же спросил:

— А как обрабатывать будете?

Его провели в станочный цех, где стояли токарные, фрезерные, сверлильные станки, познакомили с пожилым мастером Кирилловым.

— Это наша надежда! — сказал директор. — Он не подведет.

Киров приветливо взглянул на простоватое, иссеченное морщинами лицо, взял мастера под руку, и они пошли по цеху.

— Вы давно на заводе, Василий Яковлевич?

— С девяносто седьмого года.

— Ого! Четвертый десяток. Ну и как раньше работалось?

— По пять лет делали миноносец... Теперь, действительно, дела!

— А сможете обработать станину?

— Трудненько... Видите, какие станки. Надо на станине дыры просверлить, а у нас не станки, а коловороты. Вон взгляните.

— Да, рухлядь. Я сам когда-то на таком учился. А знаете что? На «Русском дизеле» есть два новых отличных станка. Возьмите у них — я договорюсь...

Пошли дальше и остановились у огромной кованой шестерни.

— А эту глыбу как думаете обрабатывать?

Мастер почесал затылок.

— Грубую обработку сделаем на нашем «старике», а вот доводить не на чем...

— Вы слышали о «Вальдрихе»? Это новый мощный станок. Купили на валюту.

— Нет, я и не слыхал про такой...

— Будет он у вас. Вот на нем и обточите.

Киров сделал пометку в блокноте, пожелал мастеру успехов и ушел в другой конец цеха, где его ждали руководители завода...

Недели через две он снова появился на Ижорском. Станины были уже просверлены. Новый «Вальдрих» работал. На нем сам Кириллов обтачивал большую шестерню.

Киров, любуясь, постоял в сторонке, посмотрел издалека и уехал, уверенный, что с блюмингом дело налажено...

6

Вскоре после того как ижорцы взялись за изготовление первого блюминга, в Ленинград опять приехал председатель ВСНХ Куйбышев.

«Однокашники» по Томской тюрьме Киров и Куйбышев после памятной встречи в Астрахани в тяжелые дни 1919 года встречались часто, и дружба между ними крепла с каждой встречей. Оба уважали и любили друг друга и жили одними интересами.

Куйбышев, обрадованный, что ижорцы взялись за изготовление блюминга, сидя у Кирова в кабинете, озабоченно спросил его:

— А кому же мы можем поручить и доверить изготовление электропривода к блюмингу? Это система весьма сложных электротехнических машин и приспособлений.

— Есть у нас, Валериан Владимирович, один завод, который еще в двадцать третьем году соревновался со знаменитой шведской фирмой «АСЕА» по изготовлению гидрогенераторов для Волховстроя. И не посрамил себя.

— Знаю, Сергей Миронович. Это «Электросила».

— Да, «Электросила»! — подтвердил Киров.

— Признаюсь, мы тоже рассчитывали на «Электросилу». Коллектив там хороший. Оборудование тоже. Есть опытные инженеры... Как у них со строительством генераторного цеха?

— Хорошо! Уже возводят стены.

— Может быть, съездим, Сергей Миронович? Посмотрим... Поговорим со специалистами. У меня с собой проект электропривода.

— Поедем, Валериан Владимирович, у тебя ведь там много знакомых.

— Как же, как же! Отлично помню, — сказал Куйбышев и встал первым...

Вместе с директором Шибакиным осмотрев завод, Киров и Куйбышев вернулись в его кабинет, где уже собрались лучшие специалисты завода.

Куйбышев кратко ознакомил с проектом. Электропривод для блюминга состоял из целого комплекса сложных машин. Необходимо было изготовить главный прокатный двигатель — машину по габаритам больше, чем самый мощный паровоз. В комплект входили два мощных генератора, асинхронный двигатель и еще более десяти других электромашин и аппаратов. Главное, все это требовалось изготовить за три-четыре месяца.

Проект обсуждали спокойно, по-деловому. Электросиловцы к тому времени уже накопили большой опыт в создании сложных электротехнических машин. Изготовили десятки мощных генераторов. Многие специалисты завода почти год обучались сложному искусству в Америке. Их трудно было чем-нибудь удивить.

Однако, когда Куйбышев ознакомил с проектом, поднялся инженер Лютер и, поблескивая очками, заговорил:

— Я, собственно, не высказываю никаких возражений или сомнений. Я только хотел бы кое-что уточнить.

— Пожалуйста! — кивнул директор.

— Я боюсь, что ослышался, и прошу разъяснить. Верно ли, что высота якоря главного двигателя — пять метров?

— Да, пять метров! — подтвердил Куйбышев.

— Однако... — почесал за ухом Лютер. — И еще один вопрос: каков его вес?

— Сто семьдесят тонн, — пояснил Куйбышев.

— Понятно... Больше вопросов не имею.

Лютер сел, и Куйбышеву показалось, что он испугался.

Но тут попросил слово инженер Ефремов и стал говорить о том, как, по его мнению, лучше разместить по цехам заказы на отдельные машины, как лучше организовать работу.

Другие инженеры тоже оживились, стали вносить поправки и коррективы в предложение Ефремова; говорили воодушевленно и благодарили Куйбышева за то, что «Электросиле» доверили столь важный и срочный заказ.

Киров и Куйбышев, слушая выступления специалистов, одобрительно улыбались. Они были уверены, что срочное задание правительства будет выполнено...

7

Листок бумаги с перечнем главных проблем неизменно лежал на столе под стеклом. На нем время от времени появлялись разного рода пометки, понятные лишь ему одному. Вот и сегодня, вернувшись с Ижорского в губком, он достал листок и против слова «блюминг» нарисовал красный кружок. Это означало, что «дело пошло».

Рассматривая перечень главнейших дел, Киров остановил взгляд на вставке в середине столбца: «Сельское хозяйство», сделанной крупными буквами и подчеркнутой красным карандашом.

«За последнее время я с головой ушел в промышленные дела и стал мало уделять внимания деревне. Пожалуй, завтра надо съездить в ближние совхозы и кое-куда в районы».

Он позвонил заведующему сельхозотделом, спросил, какие новости.

— С хлебом пока отстаем, Сергей Миронович.

— Завтра с утра поедем в районы. Ровно в семь я заеду за вами...

Повесив трубку, прошелся по кабинету. «Хорошо бы кого-нибудь из ученых прихватить...» На улице темнело. Зажег свет, снова сел к столу. Вспомнилось, как в прошлом году пришлось выступать с приветственной речью на Всесоюзном съезде по генетике, селекции и семеноводству. Встал перед глазами ученый-агроном Николай Иванович Вавилов, который был душой съезда. «Умница этот Вавилов. Умница и энтузиаст науки. Если б не он, мы бы, наверное, еще не взялись за Хибины. Он настаивал, требовал, убеждал. Говорил, что без удобрений мы загубим сельское хозяйство. Надо бы с ним повидаться, поговорить».

Киров взглянул на часы. «Поздновато. Наверное, уехал. А все же позвоню...»

Вызвал нужный номер.

— Николай Иванович? Здравствуйте! Вас беспокоит Киров. Как поживаете?.. Хорошо? Очень рад... А что вы сейчас делаете? Собираетесь домой? А не заехали бы ко мне на минутку? Нет, ничего срочного. Просто хотелось повидаться. С радостью, говорите? Спасибо! Я буду ждать...

Вавилов вошел мягкой походкой, улыбаясь в усы своей доброй, располагающей улыбкой. Большой лоб с залысинами и серые внимательные глаза говорили, что это славный и умный человек.

Поздоровались. Он непринужденно уселся в кресло у стола.

— Чувствую, Сергей Миронович, собираетесь ехать в деревню.

— Угадали, Николай Иванович. Собираюсь. Хотелось знать, что у вас нового в Институте растениеводства? Какие проблемы решаете?

— Нас по-прежнему больше всего занимает проблема распространения северной пшеницы.

— Так, так, рассказывайте.

— Наверное, придется опять обращаться к вам за помощью. Ведь она дает невиданные урожаи — по двести пудов с десятины! И по вкусовым качествам лучше южной. А распространение ее идет туго.

— Не верят колхозники?

— Понять не могу, в чем загвоздка...

— А освоение новых земель тоже туго идет?

— Похвалиться нельзя... без освоения новых земель и пшеницу распространять трудно. А ведь и то и другое — главнейшие задачи сегодня.

— А апатиты? — с улыбкой спросил Киров.

— Это тоже главнейшая задача, Сергей Миронович. Без удобрений не соберем урожая.

— Вот видите, — улыбнулся Киров, — что ни возьми — все главное! А коллективизация, как по-вашему, какое дело?

— Тут уж я не знаю, Сергей Миронович... Тут вам виднее.

— Вот, не знаете! А я знаю. И уверяю вас, что это тоже важнейшее дело. А тракторы? — хитровато улыбнулся Киров. — Скажите, могут колхозы обойтись без тракторов?

— Нет, без тракторов невозможно...

— Ага! Значит, еще есть одно важнейшее дело... А вы не спрашивали колхозников, что самым главным сейчас считают они?

— Нет, давно не был в деревне.

— Нет у вас желания поехать? А? Вместе бы поговорили с колхозниками.

— Это весьма и весьма необходимо. Я был бы рад, особенно если с вами.

— Вы когда встаете, Николай Иванович?

— В семь всегда на ногах.

— Отлично. Если не возражаете, завтра в семь двадцать я за вами заеду.

Вавилов поднялся:

— Не только не возражаю, а весьма, весьма вас благодарю...

Когда Вавилов ушел, Киров взглянул на «памятку» и, вспомнив про тракторы, позвонил Чудову:

— Ты еще не уехал, Михаил Семенович? Тогда зайди, есть срочное дело.

Чудов, войдя, поздоровался.

— Что на «Путиловце»? Ты был сегодня?

— Да, был. Перемен не видно, Сергей Миронович. Стараются, а толку мало...

— Я давно присматриваюсь... надо коренным образом перестраивать работу, а Грачеву это не по плечу. Нет ни знаний, ни умения... Я завтра еду в районы, а ты готовь материалы по заводу. Поставим отчет на бюро. Грачева освободим.

— Он ведь выдвиженец из рабочих... ездил учиться в Америку.

— Знаю. Но он же срывает программу: обманывает партию и государство. Сколько раз предупреждали его?

— Может, смягчить формулировку в решении, Сергеи Миронович? Скажем, «в связи с переходом на другую работу»...

— Нет! Никакой дипломатии. Никаких поблажек! В решении должна быть написана правда: снять с работы за срыв обязательств. Пусть будет неповадно другим.

— Ясно. А кого будем рекомендовать директором?

— Мы же советовались с тобой. Отса — строителя Волховстроя. Пригласи его, поговори о важности дела. Обещание дать стране в этом году двенадцать тысяч тракторов должно быть выполнено!

Глава тридцать восьмая

1

Еще в начале прошлого года Киров вызвал к себе директора небольшого желатинового завода Григория Васильевича Пекова, бывшего матроса, героя октябрьских боев, и поставил перед ним задачу срочно построить опытный завод по производству синтетического каучука.

Пеков не был ни строителем, ни химиком, но он был бойцом революции, человеком твердой воли и непоколебимой веры в будущее. Именно эти качества и ценил в нем Киров, знавший Пекова давно.

Пеков тогда внимательно выслушал Кирова.

— Понял, Сергей Миронович, задача важнеющая. Но построить зимой, хоть и маленький заводишко, мудрено... А вот подыскать подходящее помещение и приспособить его — берусь.

— Хорошо. Одобряю твою решимость. Но, видишь ли, Григорий Васильевич, какое дело... Работать тебе придется с человеком ученым, и обходиться с ним надо весьма деликатно. Тут матросские привычки не годятся. Сумеешь ли?

— За тринадцать-то лет я пообтесался, Сергей Миронович, вполне могу по-интеллигентному.

— Постарайся. Поезжай сейчас прямо к профессору Лебедеву. Вот адрес. И учти, это не просто профессор, а выдающийся ученый! Он изобрел искусственный каучук и получил первую премию на всемирном конкурсе. Благодаря его изобретению наша страна сможет поставить на колеса и автомобили, и самолеты, и оборонную технику. Конечно, если будет построен опытный завод и разработан метод массового производства искусственного каучука. Понимаешь, какова задача?

— Уяснил, Сергей Миронович, — поднялся Пеков.

— Поезжай к профессору, постарайся с ним найти общий язык, ознакомься с проектом и — к делу! Запомни: завод надо пустить через десять месяцев! Деньги, все, что потребуется, будет дано. Держи связь со мной.

— Есть! — по-матросски козырнул Пеков и размашистым шагом вышел из кабинета.

Через несколько дней Пеков позвонил и доложил, что с профессором договорились и что он уже нашел подходящее помещение — дышащий на ладан, небольшой спиртоочистительный заводик в районе порта.

— Лебедеву говорил об этом? — спросил Киров.

— Как же. Вместе осматривали. Там два каменных помещения. Он одобрил.

— Хорошо, пишите вместе бумагу...

Помещение спиртоочистительного было передано Ленинградскому резинотресту и быстро переоборудовано. Лебедев перенес туда свою лабораторию, пригласил специалистов, и работа закипела...

В канун нового, 1931 года Пеков позвонил в Смольный Кирову и, волнуясь, доложил:

— На опытном заводе Лебедева получен из спирта первый блок синтетического каучука весом в двести шестьдесят семь килограммов.

— Такой большой? — переспросил Киров и, услышав подтверждение, обрадованно сказал: — Сейчас еду к вам...

Киров приехал вместе с другими секретарями губкома. Их ждали. На большом столе лежали серые куски упругой каучуковой массы.

— Ну, товарищи, показывайте вашего первенца! — весело сказал Киров. — Уж вижу — хорош младенец! — Он подошел к столу, потрогал упругую массу, приподнял кусок каучука, дал помять его своим товарищам.

— Ну, как?

— Отменно, Сергей Миронович!

Киров бросил кусок на стол, каучук слегка подпрыгнул.

— Тут все, что удалось сделать?

— Что вы, Сергей Миронович, — вмешался Пеков, — вон взгляните! — и отошел от стола.

Губкомовцы увидели на плиточном полу серую глыбу.

— Ого! — удивленно воскликнул Киров. — Уже можно делать опытные шины для автомобилей!

— Так и мы думаем, Сергей Миронович, — сказал все время молчавший Лебедев. — Договариваемся с «Красным треугольником», чтобы прислали к нам вулканизаторов и вальцовщиков.

— Отлично, друзья! Отлично! Сердечно поздравляю всех с большой победой! А вас, Сергей Васильевич, с гениальным изобретением. Вы первый в мире создали синтетический каучук. Переоценить ваш многолетний труд и его значение для социализма невозможно. Разрешите вас обнять и поцеловать.

Он подошел к Лебедеву и по русскому обычаю поцеловал троекратно...

2

Приближалось Первое мая. Солнце грело по-весеннему, город прихорашивался, наряжался. Кое-где на деревьях раньше обычного появилась первая зелень — маленькие клейкие листочки. На их фоне наряднее выглядели флаги и красочные панно.

Первомай труженики Ленинграда готовились встретить большими трудовыми победами. На «Электросиле» спешили закончить к празднику новый гигантский корпус. В длину он простирался на сто тридцать пять метров и походил на застекленный стадион. В нем могло бы разместиться целое футбольное поле.

Ижорцы надеялись к Первомаю закончить строительство блюминга. На Металлическом тоже шла напряженная работа. Коллектив завода во что бы то ни стало стремился смонтировать первую гигантскую паровую турбину.

Второй опытный завод по созданию синтетического каучука, оборудованный по проекту профессора Бызова, заканчивал изготовление первого полутонного блока синтетического каучука. Причем изготовляли его не из спирта, как Лебедев, а из нефтепродуктов.

Многие ленинградские предприятия выполнили пятилетку за два с половиной года.

Киров всю весну был в отличном настроении.

Накануне Первомая он побывал у ижорцев на торжественном митинге по случаю сооружения первого блюминга, который был построен раньше, чем обещали американцы, — за восемь месяцев и двадцать семь дней!

В тот же день он заехал и на завод «Красный путиловец», где закончили сборку первой специальной турбины...

Вечером задержался в губкоме, чтобы написать приветствия передовым предприятиям Ленинграда, и домой приехал поздно. Однако спать не хотелось. Поужинав, он закрылся в своем кабинете и стал чистить ружье, набивать патроны, готовить все необходимое к предстоящей охоте.

Первого мая выдался теплый, солнечный день. Киров был на Дворцовой площади, приветствовал участников парада и демонстрантов, пришедших со знаменами, транспарантами, рапортующими о трудовых победах.

Но как только кончилась праздничная демонстрация, он приехал домой, пообедал, переоделся и вместе с шофером Сидором Михайловичем Юдиным выехал в лес по Московскому шоссе.

3

На этот раз поехали без опытных охотников, которые знали места, и без собаки. Как говорил шофер, «наудалую». Переночевали в незнакомой деревушке Кукушкино, и только начало светать — в лес!

Охота сложилась неудачно: подстрелили всего двух чирков, но Кирова это, казалось, совершенно не огорчило. Целый день пробродив в лесу, изрядно устали, но зато до опьянения надышались свежим воздухом. Они облюбовали сухое местечко на опушке леса, развели костер, устроили привал.

Сидор сходил к речушке за водой, поставил кипятить чайник, Киров развязал рюкзак, достал провизию, разложил на газете.

Так как шоферу за рулем выпивать не полагалось, водки с собой на охоту никогда не брали. Не было ее и на этот раз. Согревались чаем с дымком.

— А знаете, Сергей Миронович, — нарезая хлеб и открывая консервы, сказал Юдин, — водка хотя и вредное зелье, а с устатку пропустить чарочку не мешало бы. Ох как бодрит! Ведь верст тридцать отшагали сегодня.

— Ты закуси хорошенько, Сидор, да выпей кружечку крепкого чая — бодрости будет не меньше, — улыбнулся Киров. — Нам еще надо это Кукушкино отыскивать. Боюсь, далеко забрели.

С тропинки свернули на огонек двое крестьян, подошли, поздоровались.

— Мир компании честной! — поклонился старик.

— Спасибо! Присаживайтесь чай пить, — приветливо пригласил Киров.

— Благодарствуем!

— Спасибо за приглашение, — сказал второй, совсем еще молодой крестьянин.

Охотники, одетые в телогрейки и болотные сапоги, ничем не отличались от прочих бродящих по здешним болотам, и крестьяне доверчиво присели, вступили в разговор.

— Должно, из Петрограда приехали? — спросил старик.

— Да, мы заводские, — наливая им чаю, сказал шофер. — Вот вырвались на праздники поохотиться.

— Хорошее дело, — одобрил старик. — Только дичи-то в наших местах маловато. Вы бы подальше, к Чудову, подались.

— Некогда далеко-то забираться, — ответил Киров, пододвигая им закуски. — Вы подкрепляйтесь как следует. Вот красная рыбка, пробуйте. Один родственник из Мурманска привез. Вот колбаса, сыр.

— Богато живете! — оглядывая закуску, сказал старик. — Я и не припомню, когда эдакую рыбу пробовал.

— Так ведь сегодня праздник! — улыбнулся Киров.

— Оно верно. Спасибо! Только у нас и в праздник — будни. Окромя своего домашнего, ничего не видим... Разве только вот Андрюха другой раз селедочку али что иное принесет. Да и то только облизнуться. Много ли на карточки-то дадут...

— А ты сам-то, дедушка, в колхозе состоишь?

— Состою, как же. Со старухой мы, да с сыном, да с двумя снохами, да с ребятишками — в колхозе. А Андрюха-то — вот он! — стало быть, на торфу, в Синявине... На праздники отпустили, вот мы и ходили сродственников проведать.

— А что, трудновато живется в колхозе? — спросил Киров.

Старик почесал бороду, как бы раздумывая, можно ли говорить откровенно, и сказал уклончиво:

— Оно, конечно, нелегко. Потому — семейство большое... Ну да и порядку настоящего нет...

— А почему порядку нет? — полюбопытствовал Киров.

— Бог его знает... Может, оттого, что председатель попивает, а может, и от другого чего. Я ведь неграмотный, отколь мне знать.

«Хитрит», — подумал Киров и перевел взгляд на молодого.

— А ты как думаешь, Андрей?

— Я дома почти не живу, — отмахнулся Андрей.

— А на торфу как дела?

— Оно бы ничего, да работать некому... Одно время спецов понавезли, а они как волки в лес глядят...

— Это каких спецов?

— Известно каких. Кулаков, спецпереселенцев. Их у нас «спецами» зовут... А потом баб нагнали из Рязани, торфушек. Они больше «хи-хи» да «ха-ха». Какая от них подмога? Планы не выполняются... От этого и нам, которые мантулят, плохо, премиев не выдают.

— Вас же сейчас снабжать лучше стали?

— Конечно, и селедку стали давать, и другое прочее. Спасибо. А все-таки народ обижается насчет заработков.

— Ведь у вас сейчас появились машины, стало легче работать?

— Это правильно, что машины, а только торф-то грузят корзинами... Я, к примеру, на вывозке работаю. У нас нормы. А погрузку ведут абы как. А коли нет перевыполнения — и премия мимо рыла!

Киров усмехнулся и тут же нахмурился, подумав: «Надо побывать в Синявине».

Старик допил свой чай, перевернул кружку.

— Благодарствую за угощение, дорогие охотнички. Велика ли добыча-то у вас?

— Кот наплакал, — недовольно сказал шофер, — всего двух чирков убили.

— Да, не густо... — вздохнул старик и поднялся. — А вы где заночевать-то думаете?

— Мы в Кукушкине остановились. Далеко ли это?

— Версты четыре, не более. Мы мимо пойдем, можем довести вас.

— Хорошо, спасибо! — поднялся Киров. — Заливай, Сидор, костер и пойдем...

4

На одном из совещаний с работниками искусств Киров стал рассказывать, как рабочие и инженеры крупного завода строили и испытывали гигантскую турбину. Известные актеры, режиссеры, музыканты слушали его увлекательный рассказ, затаив дыхание.

И Киров, почувствовав, что его слова доходят до сердца собравшихся, заговорил увлеченно:

— Представьте себе мощную турбину, похожую на гигантскую, перевернутую вверх дном чашу из крепчайшей стали. В ней вертится, гудит мощное рабочее колесо. И кажется, что вот-вот это многотонное колесо вдребезги разобьет, разнесет стальной корпус турбины. Ведь оно делает более трех тысяч оборотов в минуту! Кажется, что пол и весь огромный корпус дрожат. И люди, смотрящие на это чудо, тоже охвачены дрожью. Но не столько от страха за свою жизнь, сколько от боязни, что в один миг может быть загублено дело, над которым целые месяцы, а может, и годы, трудился многотысячный коллектив.

Ревет, гудит турбина, и страшно к ней подойти. А мастер, этакий усатый, неторопливый человек, достает из кармана старый медный пятак и ставит его ребром на станину турбины.

И что вы думаете? Этот пятак стоит, стоит на ребре и не падает. Мы, малосведующие люди, потрясены!

А мастер отирает рукавом пот с лица и глуховато говорит: «Глядите: не падает пятак-то. Стало быть, все хорошо...» А на его лице и радость, и гордость, и такие чувства, которые и передать невозможно...

Вот бы вы и создали спектакль или картину об этом на первый взгляд незаметном, но настоящем трудовом подвиге рабочего класса!

Зал разразился аплодисментами. Выступавшие следом за Кировым режиссеры и актеры кино благодарили его за советы и обещали поставить фильм о подвиге рабочих — героев первой пятилетки...

Прошло месяца два, и Кирову сообщили, что на Ленинградской киностудии уже начались работы над новым фильмом, который условно назвали «Встречный»; что над картиной работают известные режиссеры Эрмлер и Юткевич; что на главные роли приглашены известные актеры Гардин и Тепин, музыку пишет молодой, но уже снискавший известность композитор Шостакович, слова к песне — талантливый поэт Борис Корнилов.

Фильм был создан за очень короткое время. Прошло всего несколько месяцев, и Кирова пригласили па просмотр. Он приехал вместе с женой, с секретарями губкома.

Расселись. Погас свет. Картина сразу увлекла, захватила. Два часа все присутствующие на просмотре жили жизнью коллектива большого завода. Волновались его волнениями, радовались его радостью. Когда расходились, в ушах еще звучала чудесная песня:

Не спи, вставай, кудрявая!

В цехах звеня,

Страна встает со славою

На встречу дня...

Глава тридцать девятая

1

Как-то, вернувшись из Москвы, Киров позвал к себе Чудова.

— Ну, Михаил Семенович, был ты на Алюминстрое?

— Только вчера вернулся, но порадовать не могу. Строителей навербовали больше, чем нужно, свыше тридцати тысяч, а толку мало. На стройплощадке толчея, неразбериха. Больше мешают друг другу, чем работают.

— Неужели опять придется переносить срок пуска завода?

— Боюсь, что придется, Сергей Миронович.

Киров взял со стола сизоватый слиток алюминия, повертел его в пальцах.

— Этот кусок мне подарили красновыборжцы еще три года назад. Тогда они выплавили восьмикилограммовую чушку в лабораторных условиях. Понимаешь, три года назад!

— Американская фирма «АЛКОЛА» выплавила первый алюминий еще сорок лет назад. Могли бы и наши этого добиться еще до революции.

— К сожалению, нам богатый дядя не оставил наследства, — усмехнулся Киров, — надо самим догонять Америку.

— Я понимаю, Сергей Миронович, — вздохнул Чудов. — И так на ВАЗе работают в две смены.

— А надо работать круглые сутки! Слышишь? Круглые сутки! Без алюминия ни самолетов, ни танков, ни тракторов мы не сделаем. Давай завтра чуть свет махнем в Волхов. Там на месте будет виднее, что делать...

Обойдя строительство, поговорив с прорабами, десятниками, бригадирами, оба вернулись в свой вагон удрученные. На корпусах были простои из-за несвоевременной подачи бетона, кирпича, арматуры. Из-за нераспорядительности и путаницы некоторые работы приходилось переделывать. В бараках рабочие пьянствовали, играли в карты.

Вечером собрали партийный актив, где Киров выступил с суровой критикой. Говорил о дисциплине, о социалистическом соревновании. Раскрепили коммунистов по отдельным объектам и бригадам. Утвердили строгий график сдачи корпусов.

На другой день Киров выступил с горячей речью на митинге строителей. Казалось, люди воодушевились: бригады расходились по объектам, построившись в колонны, с боевыми песнями. Однако Киров с Чудовым вернулись в вагон озабоченные.

— Знаешь, Семеныч, тут на одном энтузиазме далеко не уедешь и дела за день-два не поправишь. Оставайся на строительстве до тех пор, пока не добьешься решительного перелома в работе. О ходе дел звони, телеграфируй мне ежедневно.

Было морозно, хотя снег еще не выпал. Вокруг Синявина чернели торфяные залежи, опоясанные голым лиловатым осинником.

Днем в Пятом административном поселке началось необычное оживление: люди куда-то спешили, торопливо шли по двое, по трое...

Пожилой человек в ушанке и дубленом полушубке остановил на скрипучем тротуаре белобрысого парня в распахнутой телогрейке и вязаной шапочке:

— Здорово, Кузин! Ты куда летишь?

— На Третий поселок собрался...

— Айда со мной — Киров приехал! У директора совещание...

— Ну!.. А пустят меня?

— Обязательно. Может, потом напишешь. Боюсь — опоздаем мы. Я ведь только из Мги приехал...

Человек в полушубке был Трофимов — заместитель секретаря парткома.

Когда они, приоткрыв дверь, протиснулись в просторный бревенчатый кабинет директора, там уже негде было присесть. Киров, в защитной гимнастерке, подпоясанный ремнем, стоял у большого директорского стола и говорил негромко, озабоченно:

— Недодача вами торфа, товарищи, грозит катастрофой ленинградской промышленности. Не сегодня-завтра может остановиться Пятая ГЭС. А это поведет за собой остановку ряда заводов, фабрик и городского транспорта. Потухнет свет в театрах и кино, перестанут выходить газеты. Ленинград замрет, погрузится во мрак...

Киров сделал паузу, окинул взглядом собравшихся и, переступив с ноги на ногу, продолжал:

— Я внимательно выслушал сообщение директора торфоразработок. Дела у вас плохие, и просвета не видно. А все, мне кажется, от того, что люди работают через пень колоду. Мы окажем вам помощь в снабжении продуктами и промтоварами, но и вы, товарищи, должны личным примером, горячим словом зажечь людей на погрузке. Сколько нас тут собралось? Человек сорок? Давайте-ка сейчас двинемся на болото и покажем торфушкам, как надо работать.

Киров снял с вешалки свою кожанку и стал одеваться. Другие последовали его примеру, и скоро все высыпали на улицу.

Остановили проходящий мимо порожняк узкоколейки, влезли в вагончики-платформы и двинулись в путь...

Состав остановился посреди торфяного поля. На штабелях из бурых торфяных кирпичиков, цветисто пестрея платками, сидели и лежали одетые в телогрейки торфушки. Их было человек полтораста.

Ближе к полотну узкоколейки на перевернутых круглых корзинах сидели и резались в карты несколько парней и пожилых мужчин.

Увидев, что с платформ спрыгивает начальство, они спрятали карты, поднялись.

— Здравствуйте, товарищи! Почему загораем? — послышался звонкий голос Кирова.

— Ждем порожняк, товарищ начальник.

— Порожняк прибыл. А с ним бригада адмсостава вам в помощь. — Киров повернулся к торфушкам. — Вот, женихов вам привезли, девчата. Давайте соревноваться! Кто отличится — получит премию.

Торфушки заулыбались, многие соскочили со штабелей, подошли поближе. Добродушие, зажигательная улыбка Кирова, простота и душевность удивили торфушек. Вперед вышла плотная женщина в полушалке с обветренным лицом, бригадир тетя Феля. Вскинула на Кирова большие строгие глаза:

— Отчего же не потягаться, ежели по-хорошему просите... Тут все больше покрикивают на нас да матюгами кроют, а вы с добрым словом...

Киров сурово взглянул на начальство и перевел взгляд на тетю Феню.

— Больше этого не будет... Так что же? Начнем?

— Айда, девоньки! — махнула рукой тетя Феня. — Разбирайте корзины. Авось не уступим мужикам.

Все бросились к корзинам, разбились по платформам, и работа началась...

Киров, сняв перчатки, засунул их в карманы и, облюбовав штабель, стал быстро бросать в круглую корзину кирпичики торфа, незаметно поглядывая на других. Когда корзина была полна, он вскинул ее на плечо, понес к платформе. Платформы были с высокими бортами. Киров привстал на цыпочки, но все же не смог опрокинуть корзину.

— А ну, парень, помоги! — кивнул он белобрысому пареньку, только опроставшему свою корзину. Тот подскочил, быстро опрокинул за борт корзину Кирова.

— Молодец! Ты что, из комитета комсомола?

— В газете «Торфяник» работаю. Кузин моя фамилия.

— Хорошо. Вот и напиши о сегодняшнем соревновании. Я ведь тоже когда-то работал в газете. Давай грузить на пару.

— Давайте, — обрадовался Кузин.

Стали работать вдвоем.

Начальство торфоразработок, поглядывая на Кирова, тоже старалось изо всех сил. Некоторые даже сняли пальто, работали в пиджаках, в фуфайках, в гимнастерках.

Тетя Феня, взобравшись на штабель, звонко крикнула:

— Глядите, девоньки, как мужики-то взялись! От них инда пар идет. Боюсь, кабы премию у нас не оттяпали.

— Небось скоро упреют. Куда им! — раздался певучий голос, утонувший в задорном смехе.

— Правильно, девчата! — приподнялся Киров. — Берите мужиков на буксир. Не давайте урвать премию.

— Не да-дим! — вразнобой ответили торфушки...

Киров поманил к себе начальника торфоразработок:

— Хорошо бы послать нарочного к кооператорам. После работы надо премировать лучших.

— Мы уже думали об этом. Будет сделано, товарищ Киров...

Часа через два на болоте не осталось ни одного торфяного кирпичика. Но состав еще не был загружен.

— Ша-ба-ш-ш! — закричал десятник простуженным голосом.

Киров, пошептавшись с директором и секретарем парткома, поднялся на бровку насыпи:

— Товарищи женщины! Минутку внимания!

Гомон, смех, разговоры оборвались.

— Товарищи женщины! Мы тут посоветовались и решили, что вы работали лучше мужиков. И вам присуждается премия.

— Ура! — гаркнул чей-то мужской голос. Его подхватили звонкие девичьи голоса.

Киров поднял руку, дождался, пока утих шум.

— За премией уже посланы люди. Но состав еще не загружен. Едемте на другой участок и там закончим дело.

— Правильно! Айда, девчата! — крикнула тетя Феня.

Все повалили к пустым платформам. Вскарабкались, поехали.

Киров и его спутники нарочно влезли на платформу, где было большинство торфушек. Те присмирели.

— Что-то вы невесело глядите, девчата, — шагнул к ним Киров, — заводите-ка лучше песню.

— Да мы не знаем...

— Уж так и не знаете?

— Не знаем какую... — поправила одна, что посмелей.

— Давайте ту, которую все поют, — сказал Киров, задорно улыбаясь. — Ну, подпевайте! — и лихо затянул:

Ты, моряк, красивый сам собою,

Тебе от роду двадцать лет.

И тут до десятка голосов подхватили:

Полюби, моряк, меня душою,

Что ты скажешь мне в ответ?

Припев подхватили дружно на всех платформах:

По морям, по волнам,

Нынче здесь — завтра там!

По морям, морям, морям, морям,

Эх, нынче здесь, а завтра — там!

На новом участке работали с еще большим азартом. Даже машинист, кочегар и кондуктор взялись за корзины...

Только закончили погрузку, подошла дрезина. С нее сняли стол и несколько ящиков с промтоварами. Устроили маленький митинг. Девчатам в виде премии стали раздавать цветастые платки, отрезы на платья, кофточки, валенки...

Киров, директор и секретарь парткома незаметно подошли к дрезине и уехали.

Кондуктор, молодой мужик с русыми усами, услышав гудок паровоза, потянул за рукав Кузина:

— Послушай, парень, этот, что в кожанке-то был, что за начальник?

— Киров!

— Иди ты...

— Киров, тебе говорю...

— Погоди, я ж его знаю. С отцом как-то мы их на охоте встретили. Чай пили у костра. Мы их приняли за заводских.

— Киров! Еще раз говорю тебе. Очумел, что ли?

— Ну, чудеса... — махнул рукой кондуктор и, подхватив лежавший на штабеле тулуп, побежал к последнему вагону.

Из Синявина Киров проехал в Невскую Дубровку, где на левом берегу Невы строилась мощная ТЭЦ. Она должна была работать на синявинском торфе. Массивное здание станции уже достраивалось.

Поговорив со строителями и осмотрев станцию, он вернулся в Ленинград ночью.

Утром, только приехал в Смольный, зазвонил телефон. В трубке гудел взволнованный голос директора Металлического завода Пенкина:

— Сергей Миронович, спешу обрадовать. Сегодня на рассвете, на два месяца раньше срока, мы закончили сборку первой пятидесятитысячной турбины для Невской Дубровки.

— Герои! Поздравляю!.. А я только из Дубровки. Они готовы к монтажу. Вы успели как раз вовремя... Всех, кто работал на сборке, отправляйте спать. А днем, часа в два, — митинг! Я приеду. Организуйте как следует.

— Ясно, Сергей Миронович! — прозвучало в трубке.

Радостная весть тут же облетела все комнаты Смольного. Были посланы «молнии» в Москву...

Киров приехал на завод заблаговременно, осмотрел турбину, пожал руки инженерам и мастерам, поздравил с победой. Увидев стоявшего в сторонке профессора, подошел к нему, поздоровался.

— Ну, что вы скажете теперь, профессор? Рады?

— Да, конечно, рад, Сергей Миронович. Очень рад! Но в народе говорят: цыплят по осени считают... Дело новое, трудное... Я отказался выступать на митинге. Вот пустим турбину в Дубровке — тогда можно и речь...

Предостережение старого профессора заставило на мгновение задуматься. Однако митинг уже был объявлен, получены поздравления из Москвы, и он, махнув рукой, пошел на заводскую площадь...

Турбину разобрали и по частям перевезли в Невскую Дубровку. Туда выехала большая группа инженеров, мастеров, монтажников вместе с главным инженером Ицхакеном. Сборку и монтаж вели под его личным наблюдением.

Киров с волнением ждал пуска первой отечественной большой турбины. Приезжая в Смольный, первым делом справлялся: нет ли вестей из Дубровки. А вестей все не было и не было. Шел уже третий месяц, как начали сборку. Из Москвы звонили, запрашивали телеграфно... «Что-то там неблагополучно», — подумал Киров и решил немедля ехать в Дубровку. Собравшись, зашел к Чудову, чтобы сказать об этом.

— Что, в Дубровку? — переспросил Чудов, как бы что-то обдумывая. И тут же сказал: — Не ездите, Сергей Миронович, мне только что звонили оттуда...

— Что случилось? — побледнел Киров.

— Турбина не работает... не смогли запустить. Какой-то просчет в конструкции.

Киров тяжело опустился в кресло.

— Да... Теперь будет стыдно показаться в Москве.

— Но ведь это же, Сергей Миронович, как говорят, первый блин...

— Считаешь, что он должен быть комом? Но ведь ижорцы же отлично сделали первый блюминг! Электросиловцы изготовили превосходно первый электропривод! Путиловцы в прошлом году выполнили свои обязательства и дали стране двенадцать тысяч тракторов! Почему же здесь прорыв?

— Я не оправдываю их, Сергей Миронович...

— Ладно. Где Ицхакен? — прервал Киров.

— Он вернулся в Ленинград и сейчас, очевидно, у себя.

Киров снял телефонную трубку, набрал номер, который хорошо помнил:

— Товарищ Ицхакен! Здравствуйте! Говорит Киров.

— Здравствуйте, Сергей Миронович, — послышался приглушенный голос.

— Что в Дубровке? Правда ли, что турбина отказала?

— Да, Сергей Миронович,— со вздохом ответил Ицхакен. — К нашему стыду и огорчению, турбину не удалось пустить. Дефекта обнаружить тоже не удалось...

Зажав трубку рукой, Киров глубоко вздохнул.

«Ну, сейчас всыплет ему Мироныч, — подумал Чудов, — и поделом! Защищать не буду...» Но Киров продолжал спрашивать, не повышая голоса:

— Что собираетесь делать?

— Думаем демонтировать турбину и снова везти на завод. Только в заводских условиях возможно обнаружить и устранить дефект.

— Считаете, что турбину удастся исправить?

Ицхакен понял, что только утвердительный ответ может его спасти, и сказал твердо:

— Уверен, Сергей Миронович.

— Сколько времени это займет?

— Месяца четыре, — глухо сказал Ицхакен, все еще ожидая, что Киров ему предложит сдать дела.

— Много. Очень много... Однако начинайте демонтаж. Надо беречь каждую минуту...

Киров положил трубку и стал ходить по кабинету. Но не в силах успокоиться, взял папироску и стал курить большими затяжками.

— Наболтали, нашумели — и в кусты! А как я погляжу в глаза Куйбышеву? Что скажу Постышеву? Сталину? Ведь рапортовали о досрочном выполнении плана... Скверно... Однако и турбиностроителей понять надо. Ведь сделали первую турбину. Сами, своими руками сделали, не имея никакого опыта... На ошибках тоже можно и нужно учиться. Вторую сделают лучше. Как думаешь, Чудов?

— Конечно, Сергей Миронович.

— Ладно. Ругать не буду. Пусть сами поймут и переживут неудачу.

2

Расширение и реконструкция большинства крупных предприятий Ленинграда и пуск новых заводов и фабрик в 1932 году вызвали перебои с электроэнергией. Топливный голод совпал с острым недостатком сырья: цветного и черного металлов. А тут еще по инициативе Кирова начали строительство через Неву Володарского моста. Что было делать?

— Киров, посоветовавшись с секретарем губкома, решил поднять вопрос о режиме экономии топлива, о резком увеличении добычи торфа и сланцев. Пришлось снова побывать на Синявинских торфоразработках и в Гдове. Удалось через Москву добиться лучшего снабжения для торфяников и шахтеров. Это сразу сказалось на росте добычи.

Однако с сырьем по-прежнему было плохо.

Разработка железорудных месторождений в области все еще затягивалась из-за спора между геологами. ВСНХ, несмотря на неоднократные телеграммы Кирова с просьбой увеличить поставку металла, не отвечал.

Киров решил позвонить по телефону. Межлаук, выслушав его внимательно, сказал:

— С металлом везде трудно. Выискивайте на месте, как это делают в Москве.

Киров немедленно послал в Москву двоих работников Ленсовнархоза. Те вернулись через несколько дней и вместе с Чудовым пришли к Кирову. Вид у посланцев был усталый и смущенный.

— Ну, что, товарищи, увидели в Москве? Где они берут металл? — спросил Киров.

— Переплавляют церковные колокола, снимают старые памятники, чугунные ограды. В Кузьминках, в бывшем имении князя Голицына, разобрали массивные чугунные ворота, сняли цепи и выкопали чугунные тумбы, которые тянулись в четыре ряда от ворот до дворца вдоль липовой аллеи.

— Куда же это пошло?

— Говорят, на паровозы... Там же, в Кузьминках, пустили на переплав памятники...

— Кто это разрешил?

— Не знаем... Очевидно, те же, по чьему распоряжению сломали храм Христа-Спасителя.

— У нас тоже начали перенимать опыт москвичей, — не без иронии сказал Чудов. — Я сегодня получил телефонограмму из одного района: пишут, что, горя желанием помочь стране металлом, сняли церковную ограду, чугунные ворота и кованые створы какого-то храма.

— Что?! — вскочил Киров, и лицо его побледнело. — Черт знает, что за варварство! А может быть, этот храм — творение лучших русских зодчих? Надо остановить произвол и примерно наказать виновных. Слышишь, Чудов? Проверь!

— Есть! Займусь, Сергей Миронович.

— А вы, товарищи, идите и организуйте сбор лома по всему городу, — повернулся он к коммунхозовцам. — Поднимайте затонувшие пароходы. Ищите металл на свалках... Запомните сами и скажите другим: пока я в Ленинграде, ни решетки Летнего сада, ни решетки на набережных, ни украшения мостов, ни один памятник ни в городе, ни в окрестностях разрушены не будут!..

3

Как-то накануне уборки Киров чуть свет приехал в Колпинский совхоз, где еще два года назад были построены хорошие животноводческие фермы и вместительные силосные башни.

В этом году Ленинградская область обеспечила себя собственным хлебом, и Киров сосредоточивал внимание на крупных совхозах, чтобы снабдить Ленинград мясом, молоком, овощами.

В Колпинском совхозе дела шли успешно — техника была уже готова, и Киров, не задерживаясь там, выехал в другие хозяйства области...

Перед вечером, когда пробирались к Московскому шоссе, машина завязла в колдобинах на разбитой проселочной дороге. Попытка вытащить ее своими силами успеха не имела. Киров послал шофера в ближайшую МТС просить помощи...

Начало смеркаться, когда подошел гусеничный трактор. Тракторист спрыгнул на землю и, улыбаясь, подошел к Кирову.

— Здравствуйте, товарищ Киров! Не узнаете меня?.. Как-то вы охотились в наших местах, а мы с отцом подошли. Еще чаевничали с вами...

— Андрей с торфоразработок Синявинских?

— Я самый! Теперь дома живу. Выучился на тракториста. Видел вас в Синявине, на болоте. Там и узнал, кто вы такой.

Киров пожал ему руку.

— Значит, в колхоз перебрался?

— Да. Это сподручнее. МТС — рядом. Ну и заработки подходящие.

— А отец и семья в колхозе?

— А куда им деваться? В колхозе живут. Теперь исправней зажили. МТС помогает.

Шофер зацепил машину тросом, крикнул: «Готово!» Андрей сел за рычаги и мигом вытащил машину из колдобины.

Прощаясь, Киров спросил:

— А как соседи живут, Андрей?

— Теперь много лучше. Дела поправляются повсеместно...

— Ну, передай привет колхозникам, Андрей, пожелай успехов!

— Спасибо! Передам!

Глава сороковая

1

В середине ноября выпал пушистый снег. Дома стояли под белыми шапками, деревья — в инее. Белый наряд придавал городу сказочность, поэтичность. Не только детей, но и взрослых тянуло на улицу в снежную белизну.

Киров ждал первой пороши, мечтал по первопутку съездить на охоту. Но в субботу было еще черно, а в воскресенье снег повалил только утром...

Во второй половине дня просветлело, и ребятишки из всех подъездов хлынули во двор. Их радостные звонкие голоса напомнили Кирову детство. Он отложил книгу, оделся и, крикнув жене: «Я пойду прогуляться», вышел.

Прошло едва ли более часа, как во двор большого дома на улице Красных Зорь вошли трое пожилых мужчин, остановились у подъезда, где дежурила лифтерша.

— Не скажете ли, где тут проживает товарищ Киров?

Пожилая женщина оглядела незнакомых людей. «Похожи на рабочих. Но один что-то подозрительно тяжелое держит под мышкой в желтой бумаге».

Видя, что она медлит с ответом, тот, что был со свертком, добродушно улыбнулся:

— Вы не сумлевайтесь насчет нас, мы рабочие с Ижорского завода. Привезли Миронычу подарок. Он нас звал к себе.

— Вон что, вон что, это хорошее дело... Только его дома-то нет.

— Вот так неудача! — вздохнул седоусый. — Как же теперь?

— А вы не тужите шибко-то, — успокоила лифтерша и, поднеся руку к глазам, стала всматриваться сквозь редкий снежок.

— Ишь он легок на помине. Сюда идет. Вон, вон, глядите на аллейку.

По аллейке, слегка наклонясь вперед, в распущенной ушанке шагал Киров, таща четверо сцепленных санок с ребятишками. Он завез санки на гору и весело крикнул:

— Ну, теперь отцепляйтесь, ребятки, и гоните с горки одни.

— Спасибо, дядя Сережа! Спасибо! — закричали малыши.

Киров узнал рабочих, подошел, поздоровался.

— Вот уж не ожидал, что так быстро приедете. Спасибо, товарищи! Пошли в дом! — и распахнул дверь подъезда.

В передней помог гостям раздеться, пригласил в столовую.

— Проходите, проходите, товарищи, не стесняйтесь. — И, взяв седоусого под руку, пошел рядом. — А ты, Арсеньич, совсем молодцом выглядишь. Не ушел с завода-то?

— Не пускают... работаю помаленьку. Тут мы, старики, небольшой подарочек от ижорцев привезли.

— Что это вы задумали? Зачем?

— Нет уж, Мироныч, не обижайте рабочий класс, — сказал Арсеньич и, быстро развязав сверток, положил на стол тяжелый барельеф Ильича. — Уж не обессудьте, Сергей Мироныч. Не художники мы... А только этот портрет Ильича отлили из той же стали, что отливаем станины для блюмингов.

— Неужели? — Киров изумленно провел по барельефу рукой. — Ну, этому подарку цены нет... Спасибо, друзья. Спасибо!

Щелкнула входная дверь. Вошла разрумянившаяся на морозе Мария Львовна и, увидев гостей, прошла в столовую.

Киров представил стариков и показал на барельеф.

— Вот, полюбуйся, Мария! Отлили из блюминговой стали.

— Замечательно! — Мария Львовна взялась за барельеф, но не смогла поднять и тут же опустила его:

— Какой тяжелый...

— А что это у тебя кровь на пальце, Мария?

— Где? Ах, да... Это, наверное, сейчас... Пустяки, я прижгу йодом. Одну минуточку... — Она быстро ушла.

Арсеньич шершавой ладонью провел по внутренней стороне барельефа:

— Так и есть, остались заусеницы... Нет ли у вас напильника, Сергей Мироныч?

— Как не быть. Пойдемте со мной! — Он взял барельеф и, ведя гостей по коридору, распахнул дверь небольшой комнатки.

— Вот, прошу сюда!

— Ба, да тут целая мастерская! — воскликнул Арсеньич. — И верстак, и тиски, и инструменты, как у заправского мастерового.

— Я ведь и есть мастеровой! — улыбнулся Киров. — Моя основная профессия — механик. Вот здесь в свободные минуты слесарничаю. — Он зажал барельеф в тиски и, взяв напильник, мигом сровнял все заусеницы.

Арсеньич потрогал:

— Хорошо. Спасибо. Уж вы извините, что так получилось...

— Ну, ну, пустое, Арсеньич.

Вышли в коридор, и гости сразу засобирались домой. Услышав их разговор, из кухни выбежала Мария Львовна:

— Что, домой? И думать не смейте об этом, товарищи! Пойдемте-ка лучше со мной на кухню мыть руки. Сейчас будем обедать...

2

Двадцать седьмого ноября, приехав в Смольный, Киров вдруг почувствовал недомогание: кружилась голова, покалывало сердце. Это его удивило и испугало: ничего подобного никогда не случалось. Ему не верилось, что на редкость здоровый, крепкий организм может так неожиданно сдать. Поэтому не вызвал врача, а лишь сказал секретарю, чтобы его некоторое время не беспокоили, и лег на диван.

Тут же начали одолевать разные мысли: «Не годится лежать и киснуть. Болезнь нужно превозмогать, побеждать усилием воли... Да уж и сердце перестало колоть... Хватит!» Он поднялся и стал ходить по кабинету, посматривая то на окна, то на стены.

Вдруг его взгляд остановился на карте СССР, испещренной красными стрелами. Она висела рядом с проектом большого стадиона. «Странно... Откуда взялась эта карта? Ведь еще несколько дней назад ее не было... Может, Чудов повесил? Интересно, что за сюрприз он придумал?..»

Издали было видно, что Ленинград соединяли красные стрелы со многими городами страны. Стрел

было так много, что они расходились подобно солнечным лучам из красного диска — Ленинграда. Киров подошел поближе, прочел надпись: «Ленинград — форпост индустрии!» «Ишь ты, здорово написали! Верно!» — Он приблизился к самой карте, увидел другую надпись: «Ленинград оснащал передовой техникой важнейшие индустриальные очаги и новостройки, участвовал в создании почти всех гигантов первой пятилетки». Киров тряхнул головой. «А ведь правильно! Молодцы ленинградцы! Как это в песне поется: «И мы не праздно в мире жили!»» Его взгляд упал на «Условные изображения». Тут были нарисованы паровые молоты, тракторы, турбины, блюминги, дизели, драги, генераторы, электрокраны и много других машин и механизмов. Стрелы указывали, в какие города и поселки все это направлялось.

«Сюда бы можно было добавить каучук, алюминий, апатиты... да разве все перечтешь!.. Да, не праздно жили ленинградцы после того, как разбили оппозицию... Правда, в культурном строительстве еще приотстали. Вот он, живой укор перед глазами! — Киров взглянул на проект гигантского стадиона. — Да и нелегко поднять такую махину! Нужно намыть, насыпать на побережье земляное кольцо высотой в десятиэтажный дом и диаметром почти двести метров! Внутри его построить трибуны на сто тысяч зрителей... Однако покалывает и кружится голова... Присяду».

Киров опустился на диван, откинулся на спинку. В это время заглянула секретарь и, увидев его в такой позе, испугалась, подняла тревогу...

Скоро вошли Чудов и двое врачей в белых халатах. Кирова выслушали, выстукали и в один голос сказали:

— Нужен немедленный и длительный отдых.

Как ни сопротивлялся Киров, как ни ссылался на неотложные дела, на другой день товарищи из губкома увезли его вместе с женой в Толмачево, в дом отдыха «Крутой берег».

3

Это был старый барский дом, стоящий на высоком берегу Невы. Кругом простирались леса со снежными полянами. И природа, и сам дом своим уютом располагали к отдыху. Кирова огорчило лишь то, что в доме отдыха, кроме обслуги да одинокого старичка профессора, посланного наблюдать за больным, никого не было.

Привыкший к общению с людьми, Киров поначалу скучал, сидел за книгами да слушал радио. Гулять не хотелось: погода стояла промозглая... Но скоро подсыпало свежего снежку, и окрестности повеселели.

Киров попросил, чтобы ему привезли ружье и патроны. Стал пропадать в лесу и сразу почувствовал себя лучше. По вечерам с профессором играли в шахматы или рассуждали о прочитанном.

Как-то друзья, навещавшие Кирова, привезли фотоальбом с видами нового Ленинграда. Киров, несколько раз перелистав его вместе с Марией Львовной, решил вечером взять в гостиную, чтобы показать профессору.

После ужина они с профессором присели за круглый стол, покрытый ковровой скатертью.

— А знаете, профессор, я приготовил для вас сюрприз.

— Догадываюсь, — улыбнулся профессор, — очевидно, вам удалось подстрелить зайца.

— Нет, тут скорее медвежатиной пахнет, — усмехнулся Киров и, достав альбом, положил перед профессором. — Вот, взгляните.

— Новый Ленинград! Любопытно... Признаться, я больше люблю старый Петроград с его дворцами, мостами, набережными... Но посмотрим...

— Нет, разрешите, я буду сам показывать.

Киров уселся рядом и стал листать.

И вот, сменяя друг друга, стали возникать ансамбли многоэтажных домов на улице Стачек, на Московском проспекте, на Лесном.

— Помилуйте, да неужели все это построено за последние годы? — удивился профессор.

— Именно! — подтвердил Киров.

— Замечательно! И знаете, что радует? Я вижу разнообразие в архитектуре. Это хорошо! Отлично... Позвольте, а вот это полукруглое здание?

— Московско-Нарвский Дом культуры!

— Да-с, внушительно!

— А вот, обратите внимание, Василеостровский Дворец культуры!

— Это уж совсем грандиозно! Ну и масштабы! Да!..

Промелькнули перед глазами здания Текстильного института, проспекта Обуховской обороны...

— Позвольте, позвольте, Сергей Миронович. Это что за домики? Они очень привлекательны.

— Это научный городок в Колтушах, где трудится академик Павлов.

— Ах, вот оно что. Я много слышал об этом городке. Чудесно! Павлов, очевидно, доволен?

— Очень доволен. Сказал, что мы перещеголяли заграницу.

Перелистали страницы с красивыми видами Парка культуры и отдыха на Елагином острове, и перед

глазами возникла огромная арена с гигантским амфитеатром.

— Потрясающий вид! — воскликнул профессор, — что же это такое? Новый Колизей?

— Новый стадион, который мы начинаем строить. По вместительности он будет вдвое больше Колизея.

— Да, признаюсь, Сергей Миронович, вы меня поразили... Столько понастроили! И какие сооружения!..

— А что бы вы сказали, профессор, если бы вам показали альбом промышленных гигантов Ленинграда? Величественные корпуса «Электросилы», Металлического, «Красного путиловца»?

— Что бы я сказал? Отвечу. Я бы сказал и скажу, что вас напрасно привезли сюда. Да, напрасно! Вас надо было послать в Крым и заставить отдыхать целый год!

Киров раскатисто расхохотался.

— Вы шутник, профессор. Разве можно заставить соловья не петь? И я не могу сидеть без дела. Вот еще несколько дней погуляю с вами и — сбегу! Честное слово, сбегу. Там, в Ленинграде, ждут неотложные дела.

4

Наступил 1934 год. В конце января, еще не совсем оправившись от свирепствовавшего в Ленинграде гриппа, Киров выехал в Москву на Семнадцатый съезд партии. Вместе с ним ехало сто тридцать два делегата от ленинградских коммунистов. Киров должен был выступать на съезде, и он волновался, досадуя на свою болезнь, плохо спал в вагоне.

В Москве, только вышел на платформу, сразу увидел Орджоникидзе. В длинной шинели, в картузе, он шел навстречу, улыбаясь, раскинув руки для объятий.

— Серго, дорогой, у меня грипп, не подходи!

— Мы тифа не боялись в гражданскую, а гриппа подавно не испугаемся, — рассмеялся Орджоникидзе и крепко обнял друга. — Поедем, Кирыч, ко мне. Машина ждет. Я завтра же тебя поставлю на ноги.

Киров решил, что отказываться неудобно и, взяв свой чемоданчик, пошел рядом с Орджоникидзе.

Съезд начался с грома аплодисментов и проходил бурно, воодушевленно. Делегаты страстно говорили о великих победах. Даже бывшие оппозиционеры и уклонисты Зиновьев, Каменев, Бухарин, Радек каялись и восхваляли Сталина.

День проходил за днем в слушании речей, в громе аплодисментов, в оживленных разговорах в кулуарах. Уже по отчетному докладу Сталина высказалось больше сорока человек, а Кирова все не объявляли. «Не забыли ли обо мне? Вдруг прекратят прения?..» Тридцатого он ушел с последнего заседания обеспокоенный и поздно вечером, за чаем, сказал о своей тревоге Орджоникидзе.

— О тебе забыть нельзя, — рассмеялся Орджоникидзе, — за тобой стоит Ленинград! Не беспокойся, завтра объявят...

Тридцать первого утром Постышев открыл десятое заседание съезда и сразу объявил: «Слово имеет товарищ Киров».

Киров вздрогнул от неожиданности. И еще сильнее вздрогнул от взрыва аплодисментов, которые буквально потрясли зал. Он поднялся на трибуну и, взглянув в зал, как-то вдруг оробел. Все делегаты поднялись и рукоплескали ему стоя. «Черт возьми, как-то нехорошо получается... Что же делать?» Аплодировать вместе со всеми, как это делал Сталин, он не хотел, боялся, что могут истолковать как нескромность. «Конечно, аплодируют не мне, а ленинградцам, но все же надо их остановить». И Киров поднял обе руки, прося, моля делегатов угомониться.

И чем глуше становились аплодисменты, тем лучше, спокойнее и радостнее становилось у него на душе. И когда они стихли, лицо Кирова вдруг озарилось улыбкой, и он энергично вскинул руку:

— Товарищи!

В это тысячу раз произносимое слово он вложил столько души, энергии и страсти, что зал замер. Замер еще и потому, что многие из делегатов слыхали его зажигательные речи и знали, что он скажет что-то свое, кировское.

А что можно было сказать, когда по докладу высказалось больше пятидесяти человек? Когда все устали слушать и ждали лишь заключительного слова.

Но на скромную фигуру Кирова в простой защитной гимнастерке устремились сотни глаз. И Киров видел, чувствовал это. Бросив в зал призывное слово: «Товарищи!» — он сделал паузу, подался ближе к слушателям и заговорил проникновенно, без всяких шпаргалок и конспектов. Заговорил о подвиге ленинградских рабочих, инженеров, ученых...

— Я думаю, что всякую науку, в том числе и технику и механику, мы должны поднимать на такую высоту, которая недоступна капиталистическим странам... Скажем, наука о сопротивлении материалов — это крайне необходимая наука. Но мы ни на одну минуту не должны забывать, что... наука, которая изучает сопротивление противостоящих нам классов внутри страны и за ее пределами, — эта наука должна занимать первое место.

Раздался гром аплодисментов.

Киров воодушевился и, дождавшись тишины, продолжал:

— Вооруженная ленинизмом, в непримиримой борьбе с оппортунизмом всех мастей... наша партия, как никогда, едина, монолитна, тверда и сплочена вокруг своего ЦК...

Он снова заговорил о подвиге ленинградцев и с юмором, вызывавшим смех в зале, об оппозиционерах, которые «сидели в обозе».

И когда сочными мазками была нарисована картина больших свершений, Киров из оратора-трибуна вдруг опять превратился в простого рабочего-делегата и, заканчивая свою речь, сверкнул улыбкой:

— Успехи действительно у нас громадны. Черт его знает, если по-человечески сказать, так хочется жить и жить!

И опять зал содрогнулся от грома аплодисментов, которые невозможно было унять... Все поднялись и рукоплескали стоя.

5

Из Москвы Киров вернулся не только членом Политбюро, но и секретарем ЦК ВКП(б). Ленинградские делегаты с гордостью говорили: «Наш Мироныч на съезде избран секретарем ЦК единогласно...»

Но Кирову было чуждо тщеславие.

Он сразу же занялся делами. Пришлось выступать с докладами на партийных собраниях, встречаться с рабочими, колхозниками, специалистами, разъезжать по области, которая простиралась более чем на тысячу километров.

6

В ноябре пришла телеграмма из Москвы, приглашающая Кирова на пленум ЦК.

Пленум ЦК, как и Семнадцатый съезд партии, прошел под гром аплодисментов. Да и было чему рукоплескать! Пленум принял решение: с первого января 1935 года отменить в стране карточную систему, которая существовала почти четыре года.

Киров вернулся в Ленинград в отличном настроении и стал готовиться к докладу о решениях ноябрьского пленума ЦК на партактиве Ленинграда и области. Партактив должен был состояться вечером первого декабря в бывшем Таврическом дворце.

В Таврический дворец начали собираться люди часов с четырех: многие приехали из дальних поселков, из районов и, чтобы не мерзнуть на улице, сидели и ходили в кулуарах, разговаривали, делились новостями.

Около пяти часов на трамваях, на автобусах, на грузовиках стал съезжаться народ с заводов и фабрик. Приходили целыми группами, по десять — пятнадцать человек, рассаживались в красивом зале с колоннами, где не раз выступал Ленин.

Настроение было приподнятое. Многие уже знали, что принято решение об отмене карточной системы: шумно разговаривали, шутили.

Скоро зал заполнился до предела и гудел тысячеголосо, но собрание не открывали, ждали приезда Кирова.

В комнате президиума тоже собралось много народу: руководители районов, директора заводов и фабрик, секретари парторганизаций. Курили, разговаривали, ждали, поглядывая на часы, а Кирова все не было...

В зале несколько раз принимались хлопать. Администратор выходил на сцену, успокаивал, уверял, что Киров вот-вот приедет...

И словно бы какое-то тревожное предчувствие вдруг прошло по рядам: шутки утихли, разговоры смолкли. Тишина все сгущалась и сгущалась...

В коридоре гулко отдались чьи-то очень быстрые шаги. И тотчас разнеслось по залу: «Что-то случилось...»

Те, кто сидел близко к дверям, стали поспешно выходить и побежали в сторону комнаты президиума. Там образовалась толпа, приглушенно загудевшая.

Дверь приоткрылась, и кто-то в щель умоляюще:

— Тише, товарищи, тише! Мешаете... говорят со Смольным... Пройдите, пожалуйста, в зал...

А в зале было еще тревожнее. Рабочие не вставали со своих мест. Угрюмо молчали...

— Неужели война? — прошептал кто-то.

— Помолчи, объявят! — прикрикнули на него.

И опять тишина. Тишина тягостная, гнетущая...

Вдруг где-то далеко послышались шаги. На сцепу нервной походкой вышел человек в пенсне. Шагнул к рампе...

— Това... това... — Горло перехватило... Налил из графила воды, стуча стаканом о зубы, выпил несколько глотков и, овладев собой, опять — к авансцене:

— Товарищи! Случилось большое несчастье... Только сейчас в Смольном... убит товарищ Киров.

Зал замер, застыл, оцепенел... Несколько секунд длилось ледяное молчание. Вдруг взвился женский пронзительный крик. Кто-то гулко охнул. Послышались глубокие вздохи, приглушенные рыдания... Потрясенные люди начали медленно расходиться...

Весть об убийстве Кирова оглушила, как страшный раскат грома, всю страну. Всколыхнула весь мир. Тысячи негодующих телеграмм приходили в Ленинград и Москву. С утра до ночи звучали по радио скорбные мелодии. Нескончаемые толпы ленинградцев шли проститься со своим Миронычем...

В далеком Ташкенте Валериан Куйбышев, вырвав листы из блокнота, спешно писал в газету о своем друге страстные строки: «Мне довелось сидеть с товарищем Кировым в Томской тюрьме. В 1919 году мы с ним встретились... в Астрахани, в борьбе с деникинскими войсками. Товарищ Киров был душой армии, рабочих и крестьян. Он отстоял Астрахань... Исключительный оратор, он в то же время был и превосходным организатором... настоящим членом большевистской партии, то есть государственным человеком с большим кругозором. Товарищ Киров убит именно потому, что он был большим... революционером-большевиком, ненавистным контрреволюционной буржуазии...»

Живший в Крыму Горький, узнав о смерти Кирова, не находил себе места, не мог успокоиться: «Убит прекрасный человек, один из лучших вождей партии, — телеграфировал он в Москву, — идеальный образец пролетария, мастера культуры. Всей душой разделяю горе партии, горе всех честных рабочих». Но и отправив эту телеграмму, Горький не мог обрести покоя. Думал о Кирове, вспоминал свои встречи с ним. Его чувства вылились в письме Константину Федину:

«Я совершенно подавлен убийством Кирова, чувствую себя вдребезги разбитым и вообще — скверно. Очень я любил и уважал этого человека...»

С того трагического дня прошло сорок лет. Сорок лет... а имя Кирова не меркнет, не тускнеет! Память о нем живет в сердцах народа, ради счастья которого он жил и боролся! Ему воздвигнуты монументы, о нем написаны книги, поставлены фильмы...

Но есть нечто крепче гранита и бронзы, долговечнее книг и кинофильмов — народная любовь! Киров был и будет любим народом. И потому будет вечно жить в его сердце.

Content

Герман Данилович Нагаев
Ради счастья. Повесть о Сергее Кирове

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая