Клиффорд Саймак

Мастодония

Clifford D. Simak

MASTODONIA

Copyright © 1978 by Clifford D. Simak

THE VISITORS

Copyright © 1980 by Clifford D. Simak

PROJECT POPE

Copyright © 1981 by Clifford D. Simak

OUT OF THEIR MINDS

Copyright © 1969 by Clifford D. Simak

All rights reserved

© О. Г. Битов (наследник), перевод, 1993

© А. С. Полошак, перевод, 2022

© Н. А. Сосновская, перевод, 1993

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство Азбука®

* * *

Читать фантастику – это значит читать Саймака.

Роберт Э. Хайнлайн

Саймак любил людей и верил в них, призывая к духовной общности различных разумов, вне зависимости от количества конечностей или наличия хвостов. Он презирал ксенофобов и шовинистов, верил в торжество здравого смысла. Именно эта вера в лучшее, в то, что «вместе мы преодолеем!», – одна из главных причин, по которой книги Саймака тянет перечитывать даже в наше циничное время. Ведь в самых грустных его произведениях всегда проглядывает наивный, но притягательный оптимизм.

Мир фантастики

Всякий, кто когда-нибудь прочел хоть одну его книгу, не может не полюбить Саймака.

Пол Андерсон

Такие острые идеи, такой мягкий слог.

The Guardian

Я читал Саймака очень внимательно и не мог не отметить простоту и прямолинейность его прозы – как и ее абсолютную естественность. Мне даже захотелось подражать ему, я годами учился писать так же просто и ясно.

Айзек Азимов

Мастодония

Глава 1

Где-то заскулил пес, и я, толком не проснувшись, привстал в кровати. В спальню проник призрачный луч рассвета, выхватил из темноты стоптанный ковер, старенький комод, одежду за открытой дверцей гардероба.

– Что такое, Эйза?

Я повернулся, увидел на кровати Райлу и спросил себя, как вышло, что после стольких лет она здесь, рядом.

А потом вспомнил, хоть и смутно.

Снова заскулил пес, теперь ближе, и я понял, что ему больно и страшно.

Мало-помалу я вылез из постели, схватил брюки и поелозил ногами по полу в поисках шлепанцев.

– Это Бублик, – сказал я Райле. – Вчера так и не вернулся. Я думал, он сурка нашел.

Бублик им прохода не дает. Как почует сурка, пиши пропало: до центра Земли докопается, дурья башка. Обычно я забираю его со двора, но вчера приехала Райла, и мне недосуг было его искать.

Я вышел на кухню. Бублик подвывал на крыльце. Я открыл дверь, и вот он, мнется на пороге, а из лапы торчит деревяшка.

Я нагнулся, приобнял его и завалил на бок – посмотреть, что там. Оказалось, в задней лапе у него не деревяшка, а что-то вроде дротика с каменным наконечником. Вернее, не в лапе, а чуть выше, в бедре. Бублик поглядывал на меня и жалобно повизгивал.

– Что такое, Эйза? – спросила Райла, стоя в дверях.

– Поранили его, – сказал я. – Дротиком.

Она быстро вышла на крыльцо, обогнула нас двоих и спустилась по ступенькам на землю.

– Смотри, наконечник проник не до конца. Еле держится.

Схватилась за древко, ловко выдернула дротик, Бублик истошно взвизгнул и снова заскулил. Его била дрожь. Я взял пса на руки и отнес на кухню.

– В зале кушетка, на ней одеяло, – сказал я Райле. – Принесешь? Сделаем ему подстилку в углу. – Повернулся к Бублику. – Ну тише, тише. Ты дома, все хорошо. Мы тебя вылечим.

– Эйза!

– Я тут.

– Это фолсомский наконечник. – Она показала мне дротик. – Как он оказался в лапе у твоей собаки?

– Чей-то неслух отличился, – ответил я. – Пацаны, они же сущие дьяволята.

– Глянь, как он крепится к древку, – усомнилась Райла. – Мальчишка так не сумел бы.

– Одеяло неси, – напомнил я. – Пожалуйста.

Она положила дротик на стол и ушла за одеялом. Принесла, свернула вдвое, встала на колени, постелила одеяло в углу, и я опустил на него Бублика.

– Все нормально, друг, мы тебя подлечим. Ранка неглубокая.

– Эйза, ты не понял? Или не слышал?

– Все я слышал, – сказал я. – Фолсомский наконечник. Был в ходу у палеоиндейцев. Десять тысяч лет назад. Впервые найден в костях доисторического бизона.

– Более того, – добавила Райла, – древко обработано скреблом. По древней технологии.

– Да, знаю, – кивнул я. – Не хотел тебя смущать, но раз уж мы затронули эту тему… Бублик, как видно, путешествует во времени. Однажды приволок домой кости динозавра…

– Зачем собаке кости динозавра?

– Ты не поняла. Не окаменелости. Свежие кости. Даже не заветрились. На них остались кусочки мяса. И принадлежали они некрупному динозавру. Размером с собаку. Может, чуть больше.

Но Райла пропустила мои слова мимо ушей.

– Возьми ножницы: надо состричь шерсть вокруг раны. И еще нужна теплая вода, чтобы промыть. Где у тебя аптечка?

– В ванной. Справа от зеркала. – Она пошла за водой, и я окликнул: – Райла?

– Что?

– Хорошо, что ты здесь.

Глава 2

Она явилась прямиком из прошлого. До вчерашнего вечера я не видел ее двадцать лет.

Я сидел перед домом в шезлонге под раскидистым кленом, когда на подъездную дорожку свернула большая черная машина. Еще подумал с ленцой: «Кого черти принесли?» Сказать по правде, в последнее время не особо хотелось кого-то видеть. Я научился ценить одиночество, а чужие… чужим тут, мягко говоря, не рады.

Машина остановилась у ворот, и Райла вышла из нее. Я встал и направился к ограде, а она открыла ворота и зашагала мне навстречу. На полпути я узнал ее. Увидел в этой стройной, гибкой, хорошо одетой женщине девушку, которую знал двадцать лет назад. Но все равно не поверил, что это она. За долгие годы воспоминаний я привык видеть эту девушку в каждой красивой женщине.

– Райла? – позвал я, превратив это в вопрос. – Райла Эллиот?

Она тоже остановилась в десяти футах от меня и посмотрела так, словно сомневалась, что перед ней Эйза Стил. Наконец сказала:

– Эйза, это и впрямь ты. Теперь вижу. На днях говорила с приятелем, и он сказал, что ты перебрался в здешние края. Я-то думала, ты до сих пор живешь в том несуразном домишке на западе. И дня не прошло, чтобы я о тебе не вспомнила…

Она никак не умолкала. Наверное, от смущения.

Я подошел к ней.

– Эйза, – сказала она, – сколько же лет прошло…

После чего оказалась в моих объятиях – чудеса, да и только. Женщина, вышедшая из большой черной машины тем висконсинским вечером, шагнула сквозь два десятилетия; оставалось разглядеть в ней хохотушку с раскопок на Ближнем Востоке, где мы вкалывали как проклятые, разгадывая тайны древних курганов (не имевших, как оказалось, никакой ценности); я копал и просеивал песок, а она пыталась идентифицировать черепки и прочий древний хлам, разложенный на длинных столах. Время жаркое, пыльное, мимолетное. Днем мы трудились бок о бок, а ночью спали вместе, если получалось ускользнуть от остальных, хотя ближе к концу, помнится, мы осмелели, поскольку никто не обращал на нас внимания.

– Я уж не надеялся на встречу, – сказал я. – Вернее, надеялся, но не рискнул бы тебя беспокоить. Уболтал себя: мол, Райла уже не помнит меня и ей все равно, объявлюсь я или нет. Конечно, она будет сама вежливость, и мы мило побеседуем, но темы будут дурацкие, разговор неискренний, а потом все, конец. Я не хотел, чтобы все так закончилось. Это же крест на воспоминаниях… ну, сама понимаешь. По слухам, лет десять назад ты занялась каким-то импортом-экспортом, а потом я не знал, где тебя искать…

Она крепко обняла меня, подняла лицо для поцелуя, и я поцеловал ее. Пожалуй, без былого волнения. Скорее, с чувством глубокой благодарности, что мы снова вместе.

– Я по-прежнему в бизнесе, – подтвердила она. – Импорт-экспорт? Можно и так сказать. Но это ненадолго. Хватит с меня, надоело.

– Что же мы стоим? – спросил я. – Как-то странно даже. Пойдем под дерево, присядем. Здесь хорошо. По вечерам я часто тут сижу. Хочешь, принесу чего-нибудь выпить?

– Потом, – отказалась она. – Тут так спокойно…

– Тихо, – сказал я. – Безмятежно. Спокойно? В университетском городке, допустим, тоже спокойно, но здесь покой иного рода. Я почти год как живу в этом покое.

– Ушел из университета?

– Нет. Творческий отпуск. Предполагается, что я пишу книгу. Честно говоря, ни строчки не написал, да и не планировал. А после отпуска уволюсь. Наверное.

– Это место… Как оно называется? Уиллоу-Бенд?

– Нет, Уиллоу-Бенд – городок, через который ты проезжала. Когда-то я там жил. У отца был магазин фермерских товаров на окраине. А эта ферма принадлежала человеку по фамилии Стритер. Здесь сорок акров. В детстве я бродил по лесам, охотился, рыбачил, исследовал эти места. И сюда забредал, обычно с друзьями. Стритер не возражал. Его сын прибился к нашей компании. Хью, по-моему. Примерно моего возраста.

– А твои родители?

– Отец давно ушел на покой. Переехал в Калифорнию. У него там брат, у матери несколько сестер на побережье. А я вернулся и купил эту ферму. Лет пять назад. Только не начинай про возвращение к корням, хотя с этим местом, Уиллоу-Бендом и окрестностями, у меня связаны самые приятные воспоминания.

– Но если это не возвращение к корням… Почему именно Уиллоу-Бенд? И эта ферма?

– Есть тут кое-что любопытное. Надо было вернуться и отыскать. Потом расскажу, если интересно. Давай лучше о тебе. Бизнес, говоришь?

– Ты будешь смеяться, – ответила она, – но я занялась доисторическими артефактами и окаменелостями. Начала с малого, но дело пошло в гору. Плюс камнесамоцветное сырье, ну и так далее. Археолог из меня не получился, палеонтолог тоже… Хоть какой-то прок от учебы. Лучше всего продаются черепа мелких динозавров, трилобиты – если они хорошо сохранились – и фоссилии рыб на камнях. Не поверишь, сколько можно выручить за удачный образец. И даже не самый удачный. Пару лет назад одна компания – она производит сухие завтраки – предложила вкладывать в упаковку сюрприз: кубик из кости динозавра. Знаешь, где мы взяли эти кости? Разработали пласт в Аризоне. С помощью бульдозеров и фронтальных погрузчиков. Выкопали сотни тонн костей, а потом распилили их на крошечные кубики. Знаешь, мне до сих пор немного стыдно. И не потому, что мы нарушили закон. Нет, земля принадлежала нам, и с юридической точки зрения все было чисто, но сколько там погибло бесценных фоссилий… Подумать страшно.

– Может, и так, – заметил я, – но деловые люди, похоже, не особо нуждаются в услугах археологов. Не говоря уже о палеонтологах.

– Напротив, – возразила Райла, – я высоко ценю таких специалистов. Помнишь, я хотела стать одной из вас, но не сложилось. Могла бы годами ездить на раскопки – ну, как мы с тобой, в том богом забытом местечке в Турции. Все лето копать, классифицировать, каталогизировать… После раскопок месяцами сидеть за классификаторами и каталогами, а между делом читать лекции придуркам-второкурсникам. Но издала бы я монографию? Черта с два. Чтобы чего-то добиться, надо работать в Йеле, Гарварде или Чикаго. И даже в этом случае пройдут годы, прежде чем на тебя обратят внимание. Да и то если повезет. На самой верхушке нет свободных мест. И не важно, сколько ты вкалываешь и как упорно выбиваешься в люди. Все места застолбили толстосумы и хапуги, помешанные на всеобщем признании. Их оттуда с ружьем не выгонишь.

– Со мной примерно то же самое, – признался я. – Преподаю в заштатном университете. Ни исследований, ни денег даже на мелкие раскопки. Время от времени выпадает шанс попасть в крупный проект, если успел подать заявление и готов горбатиться. Только не подумай, что я жалуюсь. Какое-то время мне было все равно. В университетском городке комфортно и безопасно. Там я чувствовал себя на своем месте. Когда ушла Элис… кстати, ты знаешь про Элис?

– Да, – ответила она. – Знаю.

– Честно говоря, я не был против. В смысле, что она ушла. Но наш разрыв ударил по самооценке, и я подумал, что надо бы исчезнуть на какое-то время. Спрятаться. Нет, не здесь, и я уже переболел.

– У тебя есть сын.

– Да. Его зовут Роберт. Наверное, он в Вене. С матерью. Или где-то в Европе. Элис ушла к дипломату. Профессиональному, не политикану.

– Ну а мальчик?

– Роберт? Поначалу жил со мной. Потом захотел к матери, и я не стал его удерживать.

– Я так и не вышла замуж, – сказала она. – Сперва некогда было, а потом незачем.

Какое-то время мы сидели молча. На землю наползали сумерки. От бесформенных зарослей, заполонивших угол моего двора, тянуло ароматом сирени. По траве степенно разгуливал дрозд, то и дело останавливался и смотрел на нас стеклянным глазом.

– Дураки мы с тобой, Райла. – Не знаю, почему я это сказал. Вроде не собирался. Само вырвалось. – Так и не поняли, что было между нами.

– Поэтому я и приехала, – сказала она.

– Останешься? Надо о многом поговорить. Могу позвонить в мотель. Хорошим его не назвать, но…

– Нет, – перебила она, – поживу у тебя. Если ты не против.

– Хорошо, – кивнул я. – Посплю на кушетке.

– Эйза, – взглянула на меня Райла, – хватит джентльменствовать. Мне это не надо. Я же сказала, поживу у тебя. Что тут непонятного?

Глава 3

Мы сели завтракать. Бублик тихо лежал в углу и сверлил нас страдальческим взором.

– По-моему, он идет на поправку, – заметила Райла.

– Никуда не денется, – сказал я. – Оглянуться не успеешь, как все зарастет.

– Давно он у тебя?

– Бублик? Много лет. Был флегматичный городской пес, чинный и очень воспитанный. На прогулках, бывало, интересовался птичками, но без фанатизма. А после переезда его не узнать. Тот еще фокусник. К тому же помешался на сурках. Пытается их выкопать. Почти каждый вечер приходится искать его и вытаскивать из норы, а сурок знай себе пищит, подзуживает – мол, глубже копать надо! Вот и вчера я думал, что Бублик убежал за сурком.

– Думал он… Бросил собаку во дворе – и смотри, что вышло.

– Ну, у меня были дела поважнее, и я решил, что ночь на свежем воздухе ему не повредит.

– Эйза, это определенно фолсомский наконечник. Я вижу его не впервые. Такие наконечники сразу бросаются в глаза. Говоришь, Бублика подстрелил чей-то неслух? Никакой мальчишка не сумел бы прикрепить наконечник к древку тем способом, которым он прикреплен. И еще ты упоминал кости динозавра.

– Я же говорил, что Бублик путешествует во времени, – сказал я. – Как бы невероятно это ни звучало.

– Да, Эйза Стил, это невероятно. Никто не способен путешествовать во времени. Ни человек, ни тем более собака.

– Ну хорошо. В таком случае откуда взялись свежие кости динозавра?

– Может, это были кости другого животного.

– Милая моя, мне ли не знать, как выглядят кости динозавра. В колледже я преподавал палеонтологию, и динозавры для меня – что-то вроде хобби. Я прочел все труды, которые смог достать, а однажды мы ставили экспонат в музее, и я сам собирал этот чертов скелет. Всю зиму соединял косточки, а если чего не хватало, вытачивал искусственные фрагменты и красил так, чтобы нас не обвинили в подлоге.

– Но свежие?!

– С остатками мяса, хрящей и сухожилий. Подтухшие. И от Бублика пахло не лучше. Наверное, нашел гниющую тушку, а потом извалялся в ней, чтобы собрать дивный аромат. Я три дня его отмывал. Воняло так, что в дом не впустить.

– Ну ладно, как скажешь. И как ты все это объяснишь?

– Никак. Я уже зарекся что-либо объяснять. Поначалу крутил в голове мысль, что несколько мелких динозавров дожили до наших дней, один сдох, а Бублик его нашел. Но смысла в этом не больше, чем в путешествиях во времени.

В дверь постучали.

– Кто там? – крикнул я.

– Это Хирам, мистер Стил. Я к Бублику.

– Открыто, – сказал я. – Бублик в углу. С ним беда приключилась.

Вошел Хирам – и тут же попятился, увидев за столом Райлу.

– Могу позже зайти, мистер Стил. Просто Бублика не было во дворе…

– Не переживай, Хирам, – успокоил его я. – Даму зовут мисс Эллиот. Она моя подруга. Мы давно не виделись.

Он сделал пару неловких шагов, сорвал с головы кепку, обеими руками прижал ее к груди.

– Рад знакомству, мисс. Это чья там машина, ваша?

– Да, моя, – ответила Райла.

– Большая, – сказал Хирам. – Никогда не видел такой большой машины. И блестит красиво. В нее смотреться можно прямо как в зеркало.

Он бросил взгляд в угол, поспешно обогнул стол и опустился на колени рядом с Бубликом.

– Что с ним такое? Гляньте, с ляжки вся шерсть вылезла.

– Это я выстриг, – объяснил я. – Пришлось. Кто-то пустил в него стрелу.

Объяснение не вполне истинное, но достаточно простое, чтобы Хирам все понял и не лез с вопросами. Он знал, что такое стрела. Почти все городские мальчишки забавляются с луком и стрелами.

– Сильно его поранили?

– Не очень.

– Все равно нельзя так делать. – Хирам наклонился и обнял Бублика за шею. – Стрелять по собакам. Как это вообще можно – по собакам стрелять?

Бублик, напрашиваясь на сочувствие, легонько застучал хвостом и лизнул Хирама в нос.

– Тем более по Бублику, – добавил Хирам. – Он же самая лучшая собака.

– Кофе будешь, Хирам?

– Нет. Вы ешьте, а я тут с Бубликом посижу.

– Давай хоть яичницу зажарю.

– Нет, спасибо, мистер Стил. Я уже завтракал. Зашел к преподобному Джейкобсону, и он меня накормил. Оладьями и сосисками.

– Ну ладно, – согласился я, – тогда побудь с Бубликом, а я продемонстрирую мисс Эллиот свои угодья.

Когда мы отошли на приличное расстояние от дома, я сказал Райле:

– Ты его не бойся. Хирам неплохой парень. Безобидный. Городские вроде как взяли над ним шефство. Он ходит по домам, и люди его подкармливают, так что он не голодает.

– Ему что, жить негде?

– Есть у него хижина на берегу, но он там почти не бывает. Любит навещать друзей. Они с Бубликом большие друзья.

– Это я уже поняла, – сказала Райла.

– По словам Хирама, они беседуют: он говорит что-то Бублику, а тот отвечает. И не только Бублик. Хирам водит дружбу со всеми животными. И с птицами тоже. Сидит во дворе и говорит с каким-нибудь безмозглым дроздом, а тот склонит набок голову и слушает. Иной раз кажется, что дрозд и правда его понимает. Хирам ходит в лес – проведать белок и кроликов, сурков и бурундуков. Ругает Бублика за неприязнь к суркам. Говорит, что лучше их не трогать. Тогда сурки сами выйдут поиграть.

– Слова простодушного человека. Если не сказать дурачка.

– О да, несомненно. Но таких людей на свете хватает, и не только в деревнях.

– Так говоришь, будто он тебе нравится.

– Скорее, не раздражает. Он безвредный. Ты правильно сказала: простодушный человек.

– Но Бублику он нравится, это уж точно.

– Бублик от него без ума, – согласился я.

– Ты говорил… по-моему, говорил, что здесь сорок акров. Ну скажи, зачем такому, как ты, сорок акров земли?

– Оглянись, – сказал я. – Может, поймешь. Послушай, как птицы поют. Глянь вон туда, на старый яблоневый сад. Посмотри, как он цветет. Яблоки там неважнецкие, по большей части мелкие и червивые. Наверное, можно чем-нибудь опрыскать, но это серьезная морока. Люди, однако, уже не помнят, а то и вовсе не знают, каковы на вкус эти яблоки, пусть даже мелкие и червивые. Там есть старое дерево сорта «фамюз» и пара-тройка «рассетов». Попробуй при случае. Вкуснее не бывает.

– Ты, верно, шутишь, – рассмеялась она. – Ты всегда надо мной подшучивал. Мягко, спокойно, беззлобно… Ты здесь не для того, чтобы слушать птиц и грызть всеми забытые яблоки. Нет, отчасти поэтому, но лишь отчасти. Вчера ты упоминал какие-то поиски, но так и не сказал, что ищешь.

– Пойдем. – Я взял ее за руку. – Устрою тебе экскурсию.

Тропинка вела за побитый дождями сарай с просевшей дверью, по краю неухоженного фруктового сада, по кромке давно запущенного поля, заросшего сорной травой и окаймленного деревьями, и заканчивалась перед углублением в земле.

– Это карстовая воронка, – объяснил я. – Провал. По крайней мере, раньше я думал, что это провал.

– У тебя тут раскопки, – заключила Райла, глядя на выкопанные мною траншеи, и я кивнул:

– Местные держат меня за полоумного. Поначалу думали, что я кладоискатель. Но сокровищ я не нашел, и все остановились на том, что я полоумный.

– Ничего ты не полоумный, – заявила Райла, – и никакой это не провал. Давай рассказывай, что это за воронка.

Я сделал глубокий вдох и начал:

– Думаю, это кратер от столкновения с космическим кораблем. Как давно он здесь? Одному Богу известно. Я нашел тут кусочки металла. Маленькие, по ним ничего не понять. Корабль, если это вообще был корабль, врезался в почву на невысокой скорости, гораздо меньшей, чем скорость метеорита. В ином случае железки оплавились бы и потеряли форму. Силы удара хватило, чтобы оставить здоровенную дырку в земле, но признаков плазменной реакции я не обнаружил, а сам этот предмет, чем бы он ни являлся, ушел глубоко под землю. В этом я совершенно уверен.

– Ты бывал здесь раньше, еще в детстве?

– Так точно, – кивнул я. – В этих краях полно так называемых минеральных каверн. Тут повсюду свинец. В свое время здесь были шахты – небольшие, но вполне функциональные. Сотню лет назад что у нас, что по соседству было не протолкнуться от старателей. В поисках месторождений пробурили множество разведочных скважин. С тех пор каждое найденное отверстие считают минеральной каверной. Разумеется, это не так.

В детстве мы с приятелями думали, что это естественная воронка. Летом, бывало, приходили сюда с лопатами, а старикан, который растил здесь овощи, был не против. Все шутил: ну вот, мол, опять шахтеры пожаловали. Но руды мы не нашли. Зато выкопали несколько странных металлических фрагментов. На вид ничего особенного, и вскоре мы потеряли интерес, но мне часто вспоминались те железки, и чем больше я думал, тем яснее понимал, что мы нашли обломки космического корабля. Потому и вернулся. Сделал вид, что меня потянуло к пейзажам детства. Узнал, что ферму выставили на продажу, и сразу купил ее вроде как под влиянием момента; будь у меня время на раздумья, наверное, отказался бы от этой затеи. Иной раз кажется, что я сделал глупость. Хотя мне тут нравится.

– По-моему, это прекрасно, – сказала Райла.

– Да? Правда? – удивился я.

– Подумать только, космический корабль с далекой планеты…

– Ну, это не факт.

Она придвинулась, встала на цыпочки и чмокнула меня в щеку.

– Факт не факт – какая разница? Главное, ты не разучился мечтать и убедил себя, что здесь лежит космический корабль.

– Как-то странно слышать такие слова от практичной деловой женщины.

– Я занялась бизнесом, чтобы выжить, свести концы с концами. В душе я по-прежнему археолог, а люди этой профессии – закоренелые романтики.

– Знаешь, я ведь не сразу решился рассказать про корабль, – признался я. – Честно говоря, боялся, что ты сочтешь меня безответственным глупцом.

– Насколько ты уверен? Какие у тебя доказательства?

– Металлические обломки. Я отправил пару штук в университет на анализ. Оказалось, этот сплав неизвестен науке. Университетские сразу сделали стойку и давай спрашивать, откуда у меня эти обломки. Я объяснил, что подобрал их где-то в поле и хочу узнать, что это за металл. Пока что дела обстоят так: я тут хозяин и не желаю, чтобы университет совался в мои раскопки.

Некоторые обломки – просто куски металла. На других есть следы механической обработки. Никакой ржавчины, лишь легкое помутнение поверхности, словно металл отреагировал на длительный контакт с землей. Он очень твердый, почти как алмаз, но не хрупкий. У него невероятный предел прочности. Объяснения могут быть разные, но самое логичное – инопланетный космический корабль. Ничего лучше я не придумал. Постоянно одергиваю себя: надо сохранять объективность, оставаться в рамках научного подхода, нельзя седлать любимого конька и нестись куда придется…

– Эйза, перестань, ну о каком коньке речь? Да, в эту гипотезу верится с трудом, как и в доказательства… Но вот они, прямо перед тобой. Разве можно их игнорировать?

– В таком случае, – сказал я, – позволь рассказать кое-что еще. У меня есть… как бы правильнее выразиться… странный сосед. Да, такое определение ему вполне подходит, но здесь уже никаких доказательств, кроме ощущений и визуальных контактов. Рассмотреть его я так и не сумел, но не раз ловил на себе его взгляд и замечал мельком – не существо, а какие-то очертания, из-за которых кажется, что рядом кто-то есть. Именно кажется: пойми, я пытаюсь сохранять научную объективность. На чисто наблюдательном уровне я уверен, что он существует. Появляется в саду, но нечасто. Насколько понимаю, он шастает по округе.

– Другие его видели?

– Думаю, да. Время от времени кто-нибудь говорит, что испугался кугуара, – хотя не понимаю, почему люди боятся кугуаров. Наверное, это атавистический страх, а от него так просто не отделаешься. В сельской местности принято бояться медведей и пум. Это что-то вроде излюбленного развлечения.

– Может, тут и правда водятся кугуары.

– Сомневаюсь. Горного льва здесь не видели уже лет сорок, а то и больше. Дело в том, что существо, о котором идет речь, и впрямь похоже на большого кота. Один местный – занятный старик, нечто среднее между Даниэлем Буном[1] и Дэвидом Торо[2], всю жизнь провел в лесу – знает о нем больше остальных.

– И кто же, по его мнению, этот странный сосед?

– Нет никакого мнения – ни у него, ни у меня. Несколько раз мы беседовали и пришли к выводу, что не знаем, кто он такой.

– По-твоему, это существо как-то связано с космическим кораблем?

– Да, такой вывод напрашивается, но с большой натяжкой. Если допустить, что инопланетное существо выжило при столкновении с Землей, ему невероятно много лет. И вряд ли кто-то пережил бы подобную катастрофу – если она вообще была, эта катастрофа.

– Можно взглянуть на обломки? – спросила Райла.

– Запросто, – кивнул я. – Они в сарае. Зайдем на обратном пути.

Глава 4

Хирам сидел в шезлонге перед домом, а Бублик разлегся у его ног. В нескольких шагах от шезлонга стоял наглый садовый дрозд, воинственно разглядывая человека с собакой, покусившихся на его территорию.

– Бублик сказал, что на кухне скучно, – объяснил Хирам, – поэтому я вынес его на травку.

– Так он тебе на шею сядет, – заметил я. – Мог бы и сам выйти.

Бублик завилял хвостом, словно просил прощения.

– Дрозду его жалко, – продолжил Хирам, хотя у птицы был не самый сочувственный вид. – А я свободен, так что занимайтесь своими делами. Поухаживаю за Бубликом, пока не выздоровеет. Днем и ночью, если придется. Когда ему что-то понадобится, он попросит, и я все сделаю.

– Ну ладно, ухаживай, – согласился я. – А мы займемся своими делами.

Просевшая дверь не сдалась без боя. Как-нибудь починю, пообещал себе я, работы на пару часов, всего-то и надо, чтобы руки дошли.

В сарае стоял застарелый запах конского навоза, а в углу я устроил мусорную свалку. Почти все пространство занимали два импровизированных стола – длинные доски на пильных козлах. На них я разложил кусочки металла, найденные в поле или выкопанные из кратера, а на дальний край второй конструкции водрузил две блестящие полусферы – их я обнаружил, когда разбирал в сарае залежи всякого хлама.

Райла подошла к первому столу, взяла зазубренный обломок металла, повертела его в руках и с удивлением признала:

– Надо же, и правда никакой ржавчины. Пара выцветших пятен, вот тут и тут. В сплаве есть железо?

– Довольно много, – подтвердил я. – Если верить парням из университета.

– Любой сплав ржавеет, если в нем есть железо. Один раньше, другой позже, но в итоге ржавчина возьмет свое из-за контакта с кислородом.

– Этим штукам больше века, – напомнил я. – Допускаю, что гораздо больше. Несколько лет назад в Уиллоу-Бенде отмечали столетний юбилей города, а кратер появился намного раньше. На дне слой перегноя толщиной в несколько футов. Он не мог возникнуть в одночасье. Чтобы сформировать фут почвы, нужны годы и множество опавших листьев.

– Не пробовал соединить эти фрагменты?

– Пробовал. Некоторые подходят друг к другу, но ясности это не добавляет.

– И что теперь?

– Пожалуй, ничего. Буду продолжать раскопки. И помалкивать. Кроме тебя, никому об этом не рассказывал, а если расскажу, меня поднимут на смех, только и всего. Тут же набегут эксперты, готовые объяснить все на свете.

– Ну, наверное… – засомневалась Райла. – Но ты, как ни крути, собрал умозрительные доказательства, что на Земле побывали разумные существа с другой планеты. Как минимум одно существо. И это важно. Настолько важно, что я не побоялась бы насмешек.

– Торопиться с выводами не стоит, – возразил я, – иначе обесценим, а то и сведем к нулю значимость этого открытия. Только скажи, что мы не одни во Вселенной – и человечество встанет в защитную позу. Таков инстинкт. Наверное, дело в первобытном страхе перед высшим интеллектом: вдруг мы окажемся ничтожествами, существами второго сорта? Мы, бывает, волосы на себе рвем – дескать, как же одиноко посреди бескрайнего космоса, – но я склоняюсь к выводу, что это философское позерство и банальное нытье.

– Но если ты прав, – сказала Райла, – рано или поздно человечеству придется принять этот факт. И чем раньше, тем лучше. Будет время привыкнуть к этой мысли и покрепче встать на ноги перед встречей с инопланетянами, если она вообще произойдет.

– Многие с тобой согласились бы, – не стал спорить я, – но не публика. Не безликая толпа. Поодиночке мы, может быть, разумны и даже умны, но в массе не сильно отличаемся от стада баранов, и не только в вопросах инопланетного разума.

Райла прошлась вдоль столов, остановилась у блестящих полусфер, постучала по одной пальцем:

– А эти? Тоже из кратера?

– Нет. Были в сарае. Понятия не имею, что это такое. Если соединить обе детали, выйдет полая сфера толщиной в одну восьмую дюйма, невероятно прочная. Я хотел было отправить одну половину на анализ, но передумал. Для начала узнать бы, как они связаны с остальными деталями этой головоломки. Когда собирал столы, на полу, в самом центре, была куча мусора: обрывки старой упряжи, всякие деревяшки, пара ящиков, лысые покрышки и так далее. Все это я перенес в угол, а в самом низу обнаружились две полусферы.

Райла взяла одну, приставила к другой, провела ладонью по стыку:

– Действительно, как влитые. Но накрепко не соединить: ни застежек, ни фиксаторов, ничего. Просто полый шар, который однажды распался надвое. И ты не знаешь, что это такое?

– Никаких предположений.

– Вероятно, что-то относительно простое, довольно распространенное…

Я взглянул на часы:

– Пообедаем? Милях в двадцати отсюда есть неплохое место.

– Можно и тут поесть. Я что-нибудь приготовлю.

– Нет, – сказал я. – Хочу пригласить тебя на обед. Ты хоть понимаешь, что я ни разу не водил тебя в ресторан?

Глава 5

Манхэттен оказался вполне достойный. До меня дошло, что я несколько месяцев не пил ничего приличного и даже запамятовал, каково оно на вкус, культурное питье. Так и сказал Райле:

– Дома я по большей части пивом развлекаюсь. Бывает, плесну скотча на пару ледышек.

– Другими словами, с фермы носа не кажешь, – отозвалась она.

– Да. И нисколько об этом не жалею. Для меня это лучшее приобретение в жизни. Без малого год интересной работы. Небывалый покой. Да и Бублик полюбил эти места.

– По-моему, ты слегка зациклился на своей собаке.

– Ну а как иначе? Мы ведь друзья. И оба не хотим уезжать отсюда.

– Ты говорил, что не вернешься в университет. Отсидишь творческий отпуск, а потом уволишься.

– Да. Я часто так говорю. Но это лишь фантазии. Желания уезжать у меня нет… и выбора тоже. Сколько ни мечтай, факт остается фактом: нет, я не бедствую, но без зарплаты придется несладко. Короче говоря, не в той я финансовой ситуации, чтобы уходить с должности.

– Представляю, как тягостно думать о возвращении, – сказала Райла. – Ведь ты потеряешь не только пресловутый покой, но и возможность продолжать раскопки.

– А куда деваться? Раскопки подождут.

– Печально…

– Не спорю. Но если корабль лежит в кратере уже бог знает сколько веков, ничего ему не сделается. Буду приезжать на летних каникулах.

– Даже странно, – задумалась Райла, – что археологи заглядывают так далеко в будущее. Наверное, это специфика ремесла. Вы работаете с долгосрочными феноменами и в какой-то мере игнорируете фактор времени.

– Говоришь так, будто сама не была археологом.

– Настоящим? Нет, не была. Провела с тобой лето в Турции. Два года спустя – простенькие раскопки в Огайо на индейской стоянке. Около года – в Чикаго, по большей части каталогизация. А потом я наконец сообразила, что археология – это не мое.

– И стала торговать окаменелостями.

– Сперва открыла магазинчик в северной части Нью-Йорка. Оказалось, время самое подходящее. Я, что называется, попала в струю. Обросла клиентами, дела пошли в гору. Новые магазины появлялись как грибы после дождя, и я поняла, что настоящие деньги зарабатывают на оптовых продажах. Поскребла по сусекам, влезла в долги и снова начала с малого. Землю носом рыла. Стала получать какое-то извращенное удовольствие: вот она я, зарабатываю на презренном ответвлении профессии, в которой не добилась никаких успехов – пожалуй, из-за нетерпения.

– Вчера ты говорила, что подумываешь продать бизнес.

– Несколько лет назад обзавелась партнером, а теперь он готов все выкупить. Предлагает хорошую цену, выше рыночной. Ему не по душе некоторые мои соображения и методы ведения дел. Если надумаю продать, даю ему три года, прежде чем обанкротится.

– Не заскучаешь? Тебе же нравится торговать.

– Да, нравится, – пожала плечами она. – А знаешь, что нравится больше всего? Бизнес, он беспощадный.

– Как по мне, ты не похожа на беспощадного человека.

– В бизнесе? Очень даже похожа. В бизнесе раскрываются худшие качества моей натуры.

Мы допили коктейли, и официант принес салаты.

– Еще по одной? – спросил я, но Райла покачала головой:

– Есть у меня одно давнее правило: днем не больше одного бокала. На деловых обедах, а их было множество, принято напиваться в хлам, но меня это не устраивает: довелось повидать, что вытворяет с людьми алкоголь. Но ты выпей, если хочешь.

– Пожалуй, не стану, – отказался я. – Тебя поддержу. А после обеда можем проведать нашего Даниэля Буна.

– Неплохо бы, но… вдруг засидимся допоздна? Как же Бублик?

– За ним присмотрит Хирам. Посидит, пока мы не вернемся. В холодильнике осталось жаркое, им на двоих хватит. Хирам даже яйца за курами соберет. Но сперва обсудит все с Бубликом. Скажет: «Не пора ли собрать яйца?» – а Бублик спросит, который час, Хирам ответит, и тогда Бублик согласится: «Ну да, пора. Пошли собирать».

– Кстати… По-твоему, Хирам действительно считает, что Бублик умеет говорить? Или притворяется?

– Если честно, не знаю, – ответил я. – Хирам, похоже, в этом уверен, но какая разница? Собаки – занятные создания, у них есть личность, характер, с ними можно наладить что-то вроде условной коммуникации. Допустим, Бублик преследует сурка и я вытаскиваю пса из норы. Он весь грязный, еле дышит, но все равно не хочет идти домой. Ему сурок нужен. Тогда я дергаю его за хвост, говорю: «Дуй домой, Бублик», он поворачивается и идет к дому, а я следом. Но сперва надо дернуть его за хвост и произнести именно эти слова, иначе не пойдет. Я и уговаривать пробовал, и силком тянул – бесполезно, а если провести этот дурацкий ритуал, Бублик всегда идет домой.

– Два сапога пара – что ты, что Бублик! – рассмеялась она.

– Ну конечно. Если долго живешь с собакой…

– Еще и куры. Помню, видела их во дворе. Может, у тебя и поросята есть? Или лошади?

– Нет. Только куры. Яйца собираю, иной раз курицу могу зажарить. Подумывал завести корову, но с ней слишком много хлопот.

– Эйза, давай поговорим о делах. Ты не хочешь, чтобы университет совался – по-моему, ты выразился именно так – в твои раскопки. А если сунусь я? Что скажешь?

В тот момент я нес ко рту вилку салата, но отложил ее. Слова Райлы прозвучали как гром среди ясного неба, и я даже слегка испугался – сам не знаю почему.

– Сунешься? – переспросил я. – В смысле?

– Ты пустишь меня в этот проект?

– Что за глупый вопрос? – удивился я. – Конечно. Я же рассказал все, что знаю. Разве нет?

– Я не об этом. Пустишь – не в том смысле, что сделаешь мне подарок, все расскажешь и покажешь. Я предлагаю партнерство. Ты не горишь желанием возвращаться в университет, хочешь продолжать раскопки, и я согласна, что оно того стоит. Ты нащупал что-то важное, и останавливаться нельзя, а если я слегка помогу, чтобы ты мог уйти с работы…

– Нет, – отрезал я. – Не продолжай. Ты предлагаешь деньги, но меня это не устраивает. Ни в коем разе.

– В твоих устах слово «деньги» звучит как ругательство, – сказала она. – Как нечто ужасное. Эйза, я не хочу присвоить эти раскопки. Дело не в этом. Я верю в тебя, и сердце кровью обливается, когда вижу, как ты…

– Другими словами, крупный бизнес протягивает мне руку помощи, – рассердился я. – Черт возьми, Райла, я и без твоих денег как-нибудь справлюсь!

– Ну прости. Надеялась, ты поймешь.

– Проклятье! Ну к чему этот разговор? Чем ты вообще думала? Все так хорошо начиналось, а теперь…

– Эйза, помнишь нашу последнюю ссору? Двадцать лет псу под хвост. Может, не стоит повторять?

– Ссору? Не помню я никакой ссоры.

– Ее затеял не ты, а я. Ты ушел выпивать с друзьями, а я сидела одна. Потом просил прощения, объяснялся, но я слушать тебя не хотела. То был последний день раскопок. Или предпоследний, не помню. В общем, я не успела проглотить обиду. Нельзя, чтобы такое повторилось. По крайней мере, я этого не хочу. А ты?

– Я тоже не хочу, – ответил я. – Но денег твоих не возьму. Даже если ты страшно богата и для тебя это не деньги.

– Я небогата, – сказала она. – Извини. Давай все забудем. Можно пожить у тебя еще какое-то время?

– Сколько угодно, – успокоился я. – Хоть навсегда оставайся, если хочешь.

– А как же друзья и соседи? Будут нам косточки перемывать?

– Черт побери, еще как будут! В городках вроде Уиллоу-Бенда не так много тем для разговора. Местные хватаются за каждую мелочь.

– Как вижу, тебя это не смущает.

– Смущает? С какой стати? Я же сумасброд Стил, которому приперло вернуться в родные места. На меня смотрят с подозрением, даже с обидой, и я мало кому нравлюсь. Да, местные ведут себя дружелюбно, но перешептываются у меня за спиной. Здесь принято культивировать посредственность, а если кто-то выбивается из общего ряда… Что ж, тем хуже для него. Это защитный механизм. Если человек вернулся в город не конченым неудачником, у местных падает самооценка: они остро чувствуют собственную провинциальность, если не сказать ограниченность. Так уж все устроено, и если не хочешь, чтобы тебе перемывали косточки, лучше здесь не оставаться.

– Да пусть судачат, – сказала она. – Если надеешься перевоспитать меня, превратить в добропорядочную леди…

– И в мыслях не было, – признался я.

Глава 6

– Стало быть, хотите узнать про енота, который не енот, – сказал Эзра Гопкинс. – Что он не енот, я и сам не сразу понял, а как долго не понимал, это одному Богу известно.

– Уверены, что это не енот? – спросила Райла.

– Ну конечно уверен, мисс, но беда в том, что я не знаю, кто он. Мог бы старый Бродяга говорить, рассказал бы куда больше моего.

Эзра потянул за ухо костлявого пса, лежавшего рядом со стулом. Бродяга сонно моргнул: любил, когда его тянут за уши.

– Надо бы привести сюда Хирама, – предложил я. – Чтобы поговорил с твоим Бродягой. С Бубликом он постоянно беседует. Говорит, они друг друга понимают.

– Ну, – сказал Эзра, – с этим я спорить не стану. Раньше поспорил бы, но не теперь.

– Давайте не будем про Хирама с Бубликом, – попросила Райла. – Расскажите лучше про енота.

– Я с детства хожу по этим холмам, – начал Эзра, – полсотни лет с гаком. В других местах все меняется, но здесь не особо. Земля тут негодная, почти ничего не растет. Кое-где можно скотину пасти, но даже скот не забирается в горы дальше, чем ему нужно. Бывает, лес пробуют валить, но толку мало: потом надо вывозить бревна, а это недешево. Короче, много лет эти холмы считай что мои владения. И холмы, и все, что в них есть. По закону у меня пара бросовых акров, на которых мы сейчас сидим, а по факту – все холмы.

– Вы их любите, – заметила Райла.

– Ну да, наверно. Любовь приходит с познанием, а эти холмы я вдоль и поперек знаю. Могу такое показать, что вы ни в жизнь не поверите. Знаю, где растут розовые башмачки, – это цветок такой дикий. Желтые, они повыносливее, хоть и не сильно, но розовые очень нежные. Скотина потопчется пару лет, и все – нету их. Сорвешь больше, чем надо, и все – нету их. Считается, что в этих холмах не осталось розовых башмачков, но вот что я вам скажу, мисс: есть они тут, целая полянка. Я их не беру, не топчу и никому про них не рассказываю. Пускай себе растут. Иной раз постою, посмотрю, и аж сердце заходится. Раньше они по всем холмам росли, а теперь на одной полянке. И еще знаю тайное место, где лисья нора. Лисица там шесть пометов принесла, а щенята, как подрастут, вылезают из норы поиграть. Мелкие, неуклюжие, задирают друг друга – ну, балуются, – борьба у них, возня, а я сяду потихоньку и смотрю на них. Лисица небось знает, где я сижу, но против ничего не имеет. За все эти годы поняла, что я им не враг.

Хижина приткнулась у крутого склона прямо над каменистым руслом говорливого ручейка. Вокруг деревья, а чуть выше по склону – выход скальной породы. У стульев, на которых мы сидели близ крыльца, Эзра подпилил задние ножки, чтобы сравнять уклон. У открытой двери – ведро с умывальником, у стены – поленница, из трубы лениво тянется дымок.

– Уютно мне тут, – сказал Эзра. – Если у человека скромные запросы, уют – дело нехитрое. Городские скажут, что я никчемный. Так оно, наверно, и есть. Но кто они такие, чтобы меня судить? Скажут, что я выпиваю, и это истинная правда. Пару раз в год ухожу в запой, но никому зла не делаю. Если подумать, я в жизни никого не обманул. Не соврал ни разу. Да, есть у меня одна слабость – поговорить люблю, но только потому, что мне почти не с кем разговаривать. Если кто в гости зайдет, прямо не унимаюсь. Ну да ладно. Вы пришли послушать про дружка моего Бродяги.

– Эйза не говорил, что это существо водит дружбу с вашим псом.

– Да друзья они не разлей вода.

– Но вы с Бродягой охотились на него, так?

– В свое время, но не теперь. По молодости я и постреливал, и капканы ставил, но уже несколько лет как бросил это дело. Когда капканы в сарай относил, даже стыдно было, что раньше ими злоупотреблял. Сейчас, бывает, охочусь. Иногда подстрелю белку, кролика или рябчика, но только для еды, как индейцы, чтобы было что в котелок закинуть. А другой раз прицелюсь, но не стреляю. Хотя я хищник и у меня есть право охотиться, – по крайней мере, так я себе говорю. Но беспричинно стрелять лесной народ… Нет, такого права мне никто не выписывал. А больше всего я любил охотиться на енота. Охотились когда-нибудь на енота?

– Нет, – помотала головой Райла. – Я вообще ни на кого не охотилась.

– На енота ходят только осенью. Пес гонит его на дерево, а ты находишь его на ветке и стреляешь. В основном из-за шкуры. Или, что хуже, забавы ради, если убийство можно назвать забавой. Но я енотов не только из-за шкуры стрелял. Еще и для еды. Принято считать, что енот несъедобный, но вот что я скажу: это заблуждение. Дело тут, однако, не в охоте. Дело в прохладном осеннем вечере, прозрачном колком воздухе, аромате прелых листьев… В единении с природой. Еще и в охотничьем азарте: признаю, что охота – азартное дело.

Но пришел однажды тот час, когда я перестал убивать енотов. Бродяга тогда был щенок, а теперь он старый пес. Охотиться я продолжил, а убивать – нет. Ночами мы выходили на охоту, Бродяга загонит енота на дерево, а я прицелюсь, но курок не спускаю. Такая у меня охота: без стрельбы, без убийства. Бродяга сперва не понимал, а потом понял. Я боялся, что, если не убивать енотов, пес разучится их загонять, но ничего подобного. Собаки много чего понимают, если хорошо объяснить.

В общем, стали мы с Бродягой охотиться без стрельбы, и со временем я смекнул, что есть тут один бывалый енот и преследовать его гораздо труднее, чем остальных. Он знал все уловки преследуемого, и много ночей кряду Бродяга не мог загнать его на дерево. Мы из раза в раз бегали за ним, и такое чувство, что охота нравилась ему не меньше, чем нам. Этот енот был не глупее нас. Будто подсмеивался над нами, хитрец, в игры играл. Я им восхищался, конечно. Если противник достойный и играет не хуже твоего, а то и лучше, как тут не восхитишься? Но и сердился тоже: уж слишком он был хорош, на его фоне мы дурачками выглядели, честное слово. В итоге – не скажу, что это было спонтанное решение, скорее, я пришел к нему постепенно – я понял, что готов отказаться от своего правила и застрелить этого енота. Если Бродяга загонит его на дерево, а я найду его на ветке, то застрелю, чтобы раз и навсегда выяснить, кто ловчее – мы или он. Ну, вы помните, на енота охотятся только осенью, но с этим паршивцем все было иначе. И зимой, и весной, и летом Бродяга гонял его в одиночку, и все это превратилось в нескончаемую игру между Бродягой и енотом, а иной раз и я выходил поиграть, в любое время года.

– Почему вы так уверены, что это енот, а не другое животное? – спросила Райла. – Не лисица, не волк?

– Чтобы Бродяга погнался за другим зверем?! – Эзра аж подскочил от негодования. – Он же кунхаунд, охотник на енотов, вы бы видели его родословную!

– Эзра прав, – сказал я Райле. – Если кунхаунд гоняет лис или кроликов, какой же это кунхаунд?

– То есть вы так и не застрелили этого енота, – подытожила Райла. – Так и не видели его.

– Как же не видел, когда видел? Однажды ночью, несколько лет назад. Бродяга загнал его на дерево ближе к утру, часа в четыре, и я наконец увидел его силуэт на фоне неба, на самой верхушке. Он распластался на ветке. Думал, я не замечу. Я вскинул ружье, но задыхался после беготни и прицелиться не мог: руки тряслись так, что дуло кругами ходило, поэтому я опустил ружье и перевел дух, а он сидел на ветке; наверное, знал, что я на него смотрю, но не шевельнулся. Потом я наконец снова вскинул ружье и теперь уже прицелился по-нормальному, тронул спусковой крючок, но так и не выстрелил. Где-то минуту держал его на прицеле, стоял с пальцем на крючке, приготовился стрелять, но не стал. Не знаю почему. Если задуматься, я, наверное, вспомнил наши ночные догонялки и понял: сейчас спущу курок, и все это исчезнет, вместо достойного противника мне достанется пушистый трупик, и мы больше не порадуемся игре в охотника и жертву. Точно не помню, о чем я думал, но, наверно, об этом. Короче, думал-думал и придумал, что пора бы опустить ружье. А когда опустил, енот повернулся и посмотрел на меня.

И вот что странно. Дерево высоченное, он сидел на самом верху, ночь была не сильно темная, заря уже занималась, небо просветлело, но енот слишком далеко, а света не столько, чтобы разглядеть его морду. И все же, когда он повернулся, я увидел его лицо – именно что лицо, а не морду енота. Если оно и походило на морду, то на кошачью, но лишь слегка – с кошачьими усами, и даже оттуда, где я стоял, видно было каждую волосинку. Лицо толстое, круглое, неподвижное… ох, нелегко описывать, боюсь соврать… и в то же время костлявое, будто голый череп. Глаза большие, круглые, взгляд немигающий, как у совы. Даже не знаю, как я не испугался до чертиков, но не испугался: просто стоял и смотрел на это кошачье лицо. С удивлением, конечно, но не с таким уж сильным. Думаю, все это время я понимал, хотя себе не признавался и вслух не говорил, что мы гоняемся вовсе не за енотом. И тут он мне улыбнулся. Не спрашивайте, что это была за улыбка или как я понял, что он улыбается. Зубов я не видел, но знал – вернее, даже чувствовал, – что он улыбается. И не потому, что перехитрил нас с Бродягой, нет. Потому что мы сдружились. Он как бы говорил: «Ну скажи, славно мы побегали!» – и я сунул ружье под мышку и направился домой, а Бродяга следом.

– Кое-что тут не сходится, – сказала Райла. – По вашим словам, Бродяга не погнался бы ни за кем, кроме енота.

– Меня это тоже смутило, – согласился Эзра. – Временами я только об этом и думал. Вот почему, наверно, решил для себя, что это енот, хотя прекрасно знал, что никакой он не енот. Но после той ночи Бродяга не раз его гонял, да и я к ним присоединялся, чисто забавы ради. Видел этого чудилу с кошачьим лицом то на дереве, то в кустах. А он, когда знает, что я его вижу, всегда улыбается. Беззлобно, по-дружески. Ты видел его, Эйза?

– Иногда, – кивнул я. – Он бывает в яблоневом саду.

– Всегда только лицо, – продолжил Эзра. – С улыбкой Чеширского кота. Контуры тела нечеткие, если у него вообще есть тело. Не понять, какого оно размера, какой формы. Несколько раз я видел, как этот Чешир смотрит на Бродягу из кустов, а Бродяга встанет и стоит, вроде как общается с ним. Знаете, что я думаю?

– Что? – спросила Райла.

– Что в такие моменты они с Бродягой договариваются о ночной погоне. Чешир говорит: «Ну что, побегаем сегодня?» – а Бродяга отвечает: «Я не против». Потом Чешир спрашивает: «Может, и Эзру позовешь?» – а Бродяга ему в ответ: «Ладно, попробую».

– Чушь какая! – весело рассмеялась Райла. – Какая прекрасная чушь!

– Разве что для вас, – недовольно сказал Эзра. – Для меня это не чушь, а нормальный и совершенно логичный порядок вещей.

– Но что это за существо? Вы же думали на эту тему? Наверняка до чего-нибудь додумались.

– Думал, конечно. Ну, не знаю… Как тут объяснишь? Может, этот Чешир дожил до наших дней с доисторических времен или он призрак из далекого прошлого, хотя на призрака не похож. Что скажешь, Эйза, похож он на призрака?

– Иногда он какой-то тусклый, – сказал я. – Слегка расплывчатый. Но не настолько тусклый и расплывчатый, чтобы сойти за привидение. Так что нет, на призрака он не похож.

– А то остались бы на ужин, – предложил Эзра. – Хоть всю ночь можно сидеть разговаривать. Я еще не наговорился, много чего могу рассказать. Часами могу разглагольствовать. В печке у меня горшок черепашьего рагу здоровенный, нам с Бродягой и четверти не съесть. Тут рядом пруд, вот я и поймал пару каймановых черепах. Молодняк. Старые жестковаты, а молодняк во рту тает. Кроме черепашьего рагу, ничего предложить не могу, но, если есть черепашье рагу, больше ничего и не надо.

– Ну что, останемся? – взглянула на меня Райла, но я покачал головой:

– Предложение заманчивое, но нам пора. До машины две мили ходу. Не хотелось бы идти по темноте. Лучше выйти сейчас, покуда есть свет на тропинке.

Глава 7

Уже в машине по пути домой Райла спросила:

– Почему ты не рассказывал про Чешира?

– Рассказывал, – возразил я, – но без подробностей. Ты бы не поверила.

– А Эзре я, по-твоему, поверила?

– Скажешь, нет?

– Сама не знаю. Все это похоже на провинциальную небылицу. А Эзра… Философствующий отшельник. Даже не думала, что такие бывают на самом деле.

– Их не много. Принципиальные мужики, вымирающий вид. В детстве я пару-тройку таких видел, а в свое время их было гораздо больше. Бобыли, как их бабушка называла. Такие не заводят семью, сторонятся других, живут поодиночке. Сами готовят еду, стирают одежду, у каждого свой огородик, а для компании – пес или пара кошек. В страду подрабатывают у фермеров, зимой лес рубят. Почти все ставят капканы – на скунса, ондатру и так далее. По большей части живут на подножном корму: охотятся, рыбачат, собирают в лесу что-нибудь съедобное. Не жируют, но перебиваются и вполне довольны жизнью. Забот у них не много, ответственности никакой. С возрастом, когда слабеют и уже не могут добывать пропитание, переселяются в богадельню, или какой-нибудь сосед приютит в обмен на посильную работу. Бывает, кто-то зайдет в хижину, а бобыль уже неделю как на том свете. Они инертные люди, счетов в банке не имеют. Стоит появиться каким-то деньгам, пропивают все подчистую, потом возвращаются в хижину, а через несколько месяцев наскребают капитал для новой питейной интерлюдии.

– По-моему, это не жизнь, а недоразумение, – сказала Райла.

– По современным стандартам так и есть, – согласился я, – но не по меркам первопроходцев. Кое-кто из молодых тоже заразился этой идеей – кормиться от земли и жить как придется. В общем, не настолько все плохо.

– Значит, ты видел существо, о котором рассказывал Эзра, и еще говорил, что местные боятся кугуаров. То есть его видели и другие?

– Ну а чем объяснить эти страхи? Чешир и правда смахивает на кота, хоть и отдаленно.

– А как же его улыбка?

– При встрече с кем-то вроде кугуара улыбки ты, скорее всего, не заметишь. Потому что тебе страшно. А если заметишь, примешь ее за оскал.

– Ну, не знаю… – задумалась Райла. – Фантастика какая-то. С другой стороны, твои раскопки – тоже фантастика. Еще и фолсомский наконечник в лапе у Бублика. И свежие кости динозавра…

– Ты просишь объяснений, – сказал я, – но у меня их нет. Да, есть соблазн связать одно с другим, но я не уверен, что это детали одной головоломки. И не могу быть уверен. Если развернешься и уедешь, я не стану тебя винить, потому что в тутошних загадках мало приятного.

– Да, приятного мало, – подтвердила Райла. – Но все это очень важно. И увлекательно! Будь на твоем месте кто-то другой, я бы задумалась. Может, и правда уехала бы. Но я знаю, что на тебя можно положиться, потому что Эйза Стил – воплощение честности. Хотя мне страшновато. Такое чувство, что стою на пороге невероятного открытия, новой реальности и вот-вот увижу Вселенную под другим углом.

Я усмехнулся (пожалуй, вымученно) и предложил:

– Давай-ка не нагнетать. Будем действовать помаленьку, шаг за шагом. Так правильнее.

– Да, давай, – с облегчением согласилась она.

– Интересно, как там Бублик?

Через несколько минут мы приехали домой, и я увидел, что Бублик в полном порядке. Хирам устроился на крыльце, а пес растянулся у него в ногах. Завидев нас, он приветственно забил хвостом.

– Как он? – спросила Райла.

– Нормально, – ответил Хирам. – День прошел неплохо. Мы сидели, смотрели на дрозда и много разговаривали. Ранку я промыл. Уже зарастает: крови больше нет, а по краям образовалась корка. Бублик хороший пес. Когда я промывал ранку, лежал смирно, даже не дернулся. Знал, что ему это на пользу.

– Еду нашли? – спросил я.

– Да, в холодильнике было жаркое. Почти все мы с Бубликом съели на обед, остатки я отдал ему на ужин, а себе яичницу состряпал. Мы ходили в курятник за яйцами. Собрали одиннадцать штук. – Хирам встал и медленно выпрямился во весь рост. – Раз уж вы здесь, я домой пойду. А утром вернусь. Проверю, как тут Бублик.

– Если есть другие дела, возвращаться не обязательно, – сказал я. – Мы сами о нем позаботимся.

– Дела-то у меня есть, – с достоинством ответил Хирам. – Дел всегда полно. Но я уже пообещал Бублику, что буду ухаживать за ним, пока не поправится. – Он спустился с крыльца и свернул было за угол, но остановился. – Совсем забыл. Я же курятник не запер. Надо бы запереть, чтобы скунс не забрался или лисица.

– Ступай, – сказал я. – Сам запру.

Глава 8

Гвалт поднялся такой, что от неожиданности я едва не слетел с кровати.

– Что такое? – сонно пробормотала Райла.

– В курятнике что-то не так.

– Здесь вообще принято спать по ночам? – недовольно поерзала она. – Вчера Бублик, сегодня куры…

– Это лиса, чтоб ее черти драли, – объяснил я. – Троих уже стащила. В курятнике не стенки, а решето, дырка на дырке.

Ночь оглашали вопли перепуганных кур. Я свесил ноги с кровати, нашарил и надел шлепанцы.

– Что будешь делать? – привстала Райла.

– На сей раз я ее пристрелю, – пообещал я. – Только свет не включай, не то спугнешь.

– Ночь на дворе, – сказала Райла. – Как ты лису увидишь?

– Сегодня полнолуние. Если она там, увижу.

В кухонной кладовке я взял дробовик и коробку патронов. Достал две штуки, зарядил оба ствола. В углу заскулил Бублик.

– Побудь здесь, – велел я ему. – И давай-ка потише. Всех лисиц мне распугаешь.

– Осторожнее, Эйза, – предупредила Райла, уже стоявшая на пороге гостиной.

– Не переживай. Ничего мне не сделается.

– Ты хоть оделся бы, – сказала она. – Нельзя же бегать за лисой в шлепанцах и пижамных штанах.

– Там тепло, – отмахнулся я.

– Может, роса уже выпала, ноги промочишь.

– Ничего страшного, – успокоил я Райлу. – Я ненадолго.

Было светло как днем. Прямо над домом зависла громадная золотая луна, и в мягком свете двор казался эфемерным, словно японская гравюра. В воздухе висел густой аромат сирени.

Куры раскудахтались, словно умалишенные. Рядом с курятником разрослась столистная роза; к ней я и направился, осторожно ступая по холодной, влажной, отяжелевшей траве (Райла была права насчет росы). Почему-то мне представлялось, что лиса вовсе не в курятнике, а затаилась в розовых кустах.

Я крался к ним с ружьем на изготовку и говорил себе: ну что за дурь? Лиса или в курятнике, или удрала в лес. С чего бы ей прятаться в розах?

Но я не мог отделаться от чувства… даже от уверенности, что лиса именно там, и спрашивал себя: откуда она вообще взялась, эта уверенность? С чего бы мне знать, где затаилась лиса?

Не успел я об этом подумать, как мне стало не до размышлений. Я даже удивиться не успел. Из розового куста на меня смотрела кошачья морда – усы, улыбка, немигающие совиные глаза, – прежде я ни разу не видел ее яснее и не рассматривал дольше, чем в ту ночь. Раньше я по большей части видел Чешира краем глаза, но теперь он таращился на меня из кустов. В белесом лунном свете я различал каждую черточку его лица, каждую волосинку его усов и понимал, что впервые вижу эти усы. До сей поры мне лишь казалось, что они есть; теперь же я в этом убедился.

Зачарованный, испуганный, но скорее зачарованный, чем испуганный, и думать забывший о какой-то там лисе, я подбирался к нему, не опуская ружья, хотя понимал, что стрелять не стану. Был уже близко (чутье подсказало, что я ближе, чем надо), но сделал еще один шаг и вдруг споткнулся – или мне показалось, что споткнулся, – а когда поймал равновесие, не увидел ни курятника, ни розового куста.

Я стоял на замшелом склоне, поросшем невысокой травой. Глянул вверх, увидел березовую рощу. Была уже не ночь; солнце светило вовсю, но почти не грело. Что касается Чешира, он тоже исчез.

Тут я услышал за спиной шелест травы и размеренный топот, обернулся посмотреть, кто там топочет и шелестит травой, и увидел существо высотой футов в десять – со сверкающими бивнями и длинным хоботом, качавшимся из стороны в сторону, будто маятник. Нас разделяли каких-то двенадцать футов, и существо шло прямо на меня.

Я побежал. Испуганным кроликом рванул вверх по склону, а останься я на месте, этот мастодонт растоптал бы меня, будто так оно и надо, потому что он не обращал на меня внимания. Вообще на меня не смотрел. Вышагивал заданным курсом, топал и шаркал по траве, твердо вознамерившись попасть из пункта А в пункт Б.

Мастодонт, подумал я. Господи боже, мастодонт!

Меня заклинило на одном слове: мастодонт, Мастодонт, МАСТОДОНТ. Из-за умопомрачительных размеров этого слова в голове не осталось свободного места. Я вжался в березу и замер. В заевшем сознании крутилось слово «мастодонт», а чудище тем временем свернуло вниз, к реке.

Сперва Бублик, подумал я, прихромал домой с фолсомским дротиком в ляжке, а теперь настал мой черед. Каким-то образом я проделал тот же путь, что и Бублик, как бы невероятно это ни звучало.

Я представил, как выгляжу со стороны: в шлепанцах, пижамных штанах и с двустволкой в руке.

Сюда меня завел временной тоннель – или тропинка, или дорога, – и этот чертов Чешир, вне всяких сомнений, как-то связан с затруднительным положением, в котором я оказался. И конечно же, он связан с путешествиями Бублика, его странствиями во времени. Что самое странное, перед тоннелем не было никакого знака, предупреждавшего, что сейчас я отправлюсь куда-то не туда.

Какой знак надо было высматривать? Мерцание в воздухе? Нет. Я точно помнил, что никакого мерцания не было.

С этих мыслей я переключился на новые: надо было оставить в точке прибытия ту или иную отметину, чтобы у меня был хоть какой-то шанс вернуться в свое время. Хотя, возразил себе я, совсем не факт, что все так просто: вход в тоннель может оказаться в стороне от точки прибытия. Как бы то ни было, оставить отметину я уже не мог, ибо сбежал оттуда сломя голову (и не без причины, ведь меня чуть не задавил мастодонт), и теперь у меня не было совершенно никакой надежды выйти на прежнее место.

Я утешил себя мыслью, что Бублик тоже путешествовал во времени и всякий раз возвращался домой, так что и человек вернется – почему бы и нет?

Вернулся Бублик, вернусь и я. Хотя, если подумать, не спешу ли я с выводами?

Бублик мог унюхать вход в тоннель, а у людей нет собачьего чутья.

С другой стороны, как-то глупо стоять, бояться и ждать, что проблема рассосется сама собой, а решение материализуется из воздуха. Если не найду путь в наше время, надо будет перекантоваться здесь, поэтому я сказал себе, что неплохо бы посмотреть по сторонам.

Для начала – в ту сторону, куда ушел мастодонт. Там, примерно в миле от меня, обнаружилось целое стадо: четверо взрослых и детеныш. К ним неспешно шествовал едва не растоптавший меня экземпляр.

Плейстоцен, подумал я. А поконкретнее? Нет, этого никак не узнать.

Рельеф не изменился, но местность выглядела совершенно иначе, поскольку тут не было лесов. Вместо них – безразмерное пастбище, чем-то похожее на тундру, с разрозненными березняками и рощицами вечнозеленых деревьев, а у реки я разглядел несколько туманно-желтых ив. Березы, возле которых я очутился, уже выкинули листья – вернее, молодые весенние листочки. Землю под ними устилала печеночница, нежные цветки самых разнообразных оттенков, цветущие вскоре после того, как сходит снег. Они выглядели знакомо. Почти так же, как в моем времени. В детстве я бродил по лесам – на этой самой земле – и возвращался с прогулок с огромными букетами цветов в перепачканных руках, а мать ставила их в приземистый коричневый кувшин посреди кухонного стола.

Я стоял чуть поодаль, но все равно казалось, что чувствую тонкий, узнаваемый, незабываемый аромат этих крошечных цветов.

Весна, подумал я, но для весны холодновато. Несмотря на солнце, я продрог – и пришел к выводу, что нахожусь в ледниковом периоде. Быть может, в нескольких милях к северу возвышаются сверкающие валы ледяного фронта. А я в шлепанцах, пижамных штанах и с ружьем в руке. С двустволкой, заряженной двумя патронами. И все. Такова моя полная и окончательная стоимость. Ни ножа, ни спичек… Ничего. Я глянул на небо и увидел, что солнце крадется к зениту.

Если в полдень так зябко, то к вечеру, наверное, подморозит. Костер, подумал я, но у меня не было возможности добыть огонь. Кремень, надо найти кремень… Я напряг мозги, пытаясь сообразить, видел ли я в этих местах кремень. Даже если видел, что с того? Допустим, ударю одним кремнем о другой, выбью искры, но для костра их будет недостаточно. Чтобы загорелся трут, нужны искры пожарче, какие бывают, если ударить кремнем по металлу.

Так, металл – это ружье. Но кремня у меня нет. Пока что.

Тут я окончательно понял, что ни разу не видел кремня в здешних краях. Может, выпотрошить один патрон, достать заряд, смешать немного пороха с трутом и поджечь эту смесь последним выстрелом? Теоретически пороховые газы, которые вырвутся из ствола, способны поджечь трут, смешанный с порохом. А если ничего не получится? И где искать трут? В недрах трухлявого бревна. То есть сперва надо найти трухлявое бревно, а потом каким-то образом раздербанить его, чтобы добраться до сухой мякоти. Или взять бересту с березы, разорвать ее на мелкие клочки… Может, и сгодится вместо трута, подумал я, но без особой уверенности.

Я стоял расстроенный, измотанный всеми этими размышлениями, чувствуя, что мне становится страшно, и вдруг заметил, что здесь есть птицы. Сперва цветы, потом птицы… Я все время слышал их голоса, но мозг отказывался воспринимать эти звуки. У него хватало других проблем.

Вот он, дрозд, сидит на каком-то растении, еще не ожившем после зимы. Что за растение? Похоже, коровяк. Я попробовал вспомнить, местный он или привозной. Если привозной, это не коровяк. В любом случае дрозд качался на стебле и горланил свою песню, а из травы вынырнул луговой жаворонок и с трелью безмятежного счастья взмыл в небо. По веткам берез прыгали птички, похожие на воробьев. В общем, чего тут было в избытке, так это птиц.

Теперь, когда я сориентировался на местности, рельеф выглядел все более знакомо. Пусть лысый, безлесный, но передо мной был все тот же Уиллоу-Бенд. Река сворачивала с севера, загибалась к западу, а потом к востоку. По берегам излучины росли желтые ивы. Да, все верно, ведь «уиллоу» – это ива, а «бенд» – излучина.

Мастодонты тем временем направились в дальнюю долину. Если не считать мастодонтов и птиц, других признаков жизни я не видел, но тут непременно водится кто-нибудь еще. Например, саблезубый тигр, ужасный волк, а то и пещерный медведь. Да, какое-то время я тут продержусь. Но недолго. Сделаю два выстрела, а потом ружье превратится в дубинку, и я останусь беззащитен.

Озираясь в поисках живности, я стал осторожно спускаться к реке. Она была значительно шире, чем в моем времени, и текла гораздо быстрее. Наверное, из-за талой воды с северного ледяного фронта.

Ивы казались туманно-желтыми из-за обилия пыльцы: громадные пушистые сережки покрывала золотистая пудра. Вода была чистой – настолько, что я видел, как по дну перекатываются камешки, а над ними снуют искристыми тенями стайки испуганных рыб. Вот оно, пропитание, подумал я. За неимением крючка и лески можно сплести сеть из лозы и скрепить ее кусочками ивовой коры. Да, получится не очень красиво и не вполне функционально, но для рыбалки сойдет. Я задумался, каково это – питаться одной сырой рыбой, и меня слегка замутило.

Если придется здесь жить, думал я, если не сумею вернуться в свое время, надо будет добыть огонь во что бы то ни стало, чтобы греться и готовить еду.

Стоя на берегу, я пробовал подвести итоги. Если реально смотреть на вещи, надо признать, что шансы вернуться в Уиллоу-Бенд моего времени ничтожно малы. А это значит, что у меня масса дел. Перво-наперво самое главное, напомнил себе я, – укрытие. Это важнее пищи. Если придется, можно и поголодать, но до темноты надо найти место, где я смогу спрятаться от ветра. Маленькое убежище, чтобы сберечь тепло моего тела. Но еще важнее не паниковать.

Пока что я не ударился в панику. Не мог себе этого позволить.

Итак, мне необходимы три вещи: укрытие, пища и огонь. Во-первых, укрытие, затем пища. Огонь может подождать. Пища – это в первую очередь рыба (надо только сплести сеть), но будут и другие кушанья: к примеру, клубни, коренья, даже листья и древесная кора, хотя тут я уже не сильно отличал съедобное от несъедобного. Надо будет посмотреть, чем кормятся медведи и другие животные. Если им годится, то и мне сойдет. Далее, дичь. Какие-нибудь мелкие и нерасторопные зверюшки, но тут уже не обойтись без дубинки. Если не найду подходящую палку, придется дубасить их ружьем, хотя это тяжело и неудобно.

Как ни крути, палка будет предпочтительнее. Есть же тут где-нибудь нормальная палка под мою руку, хорошая, деловая палка, чтобы не сломалась при первом ударе?

Палка – это неплохо, но лук и стрелы – гораздо лучше. Со временем смастерю. Надо будет найти острый камень. Или ломкий, который можно заострить. С его помощью срежу лозу и выточу из нее лук. Мальчуганом, помнится, я с луком и стрелами всю местную живность терроризировал. На тетиву сгодятся тонкие корни, тонкие и крепкие. Какими там корнями индейцы сшивали свои каноэ, кедровыми? Давненько я не перечитывал «Песнь о Гайавате», а в ней точно было что-то насчет кедровых корней и каноэ. Может, среди вечнозеленых деревьев здесь найдутся кедры и я смогу докопаться до корней?

С этими мыслями я побрел обратно к березняку. Свернул направо и забрался чуть выше берез, ибо смекнул, что пора бы поискать место для ночлега: в идеале какую-нибудь пещерку. Если же пещерки не найдется, заползу в вечнозеленую чащу. Ветви там опускаются к самой земле. От холода, конечно, не спасут, но от ветра – вполне.

Я шагал дальше, выискивая под ногами признаки, способные указать путь к пещере, и добрался почти до самой вершины, где наконец обнаружил дыру в земле. Остановился на краю, заглянул в нее… Но лишь через несколько секунд понял, на что смотрю.

Это был тот самый кратер, где я вел раскопки. Уже старый. Он появился тут не сегодня и не вчера. Чуть больше, чем когда я его нашел, но все равно древний, поросший травой, а у дальней стенки торчала березка, изогнутая под самым невероятным углом.

Я присел на корточки, вгляделся в кратер, и волна бесконечного ужаса – чудовищная громада времени – захлестнула меня. Будь кратер свежим, я нашел бы в этом какое-никакое успокоение, но по неведомой причине возраст этого кратера поверг меня в крайнюю печаль.

Тут в поясницу мне ткнулся холодный нос. Я инстинктивно дернулся, взвизгнул от испуга, сверзился в кратер и укатился на самое дно, а по пути выронил ружье.

Растянувшись на спине, я воззрился на обладателя холодного носа. Нет, это был не саблезубый тигр и не ужасный волк. Это был Бублик. Смотрел на меня с дурацкой улыбкой на морде и исступленно вилял хвостом.

На четвереньках я выбрался из кратера и заключил пса в объятия, а Бублик обслюнявил мне все лицо. Затем я нетвердо поднялся на ноги, дернул Бублика за хвост и крикнул:

– Дуй домой!

И тот, еще хромавший из-за фолсомской раны в одеревенелой лапе, послушно увел меня в настоящее время.

Глава 9

Я сидел за кухонным столом, укутанный в одеяло, и пытался изгнать стужу из костей, а Райла пекла оладьи.

– Хочется верить, – сказала она, – что ты не простудился.

– Там холодно было. – Я дрожал. Ничего не мог с собой поделать.

– Вот и дальше ходи во двор в одних пижамных штанах.

– Там ледниковый период, – объяснил я. – Лед прямо в воздухе чувствуется. Готов поспорить, я был в каких-то двадцати милях от ледяного фронта. Хотя этот участок не затронуло: лед шел с севера на юг, волна за волной, но здесь его не было. Никто не знает почему. В двух-трех десятках миль к северу однозначно был лед.

– Твоя двустволка, – сказала Райла, – куда она делась?

– Ну, пес подкрался со спины, и я чуть в обморок не хлопнулся от испуга. Подскочил, выронил ружье, а когда увидел Бублика, забыл поднять. Думал только, что он отведет меня домой.

Райла поставила блюдо с оладьями на стол и уселась напротив.

– Бред какой-то. Обсуждаем твое путешествие во времени, будто такое случается по сто раз на дню.

– Со мной такое впервые, – сказал я, – но с Бубликом вряд ли. Похоже, он много где побывал. В разных периодах. Сперва приволок домой кости динозавра, а потом его ранили фолсомским дротиком, а это значительно позже…

– Кстати, насчет дротика, – перебила меня Райла. – Это не больше двадцати тысяч лет назад. Вероятно, намного меньше. Ты точно не видел следов человека?

– Каких следов? Отпечатков на земле? Сломанных стрел под березами?

– Я про дым.

– Дыма не было. Единственная толковая зацепка – мастодонт, и он едва не растоптал меня к чертовой матери.

– Ты и правда побывал в прошлом? Не прикалываешься? Может, тебе это привиделось?

– Ну да, конечно. Я сбегал в лес, припрятал ружье, свистнул Бублика и дернул его за хвост…

– Прости, погорячилась. Только не обижайся. Думаешь, тут не обошлось без существа с кошачьим лицом? Ты ешь, пока не остыло. И кофе попей, хоть согреешься.

Я вооружился вилкой, набрал на тарелку сколько-то оладий, намазал их маслом и полил сиропом.

– Знаешь, – сказала Райла, – у нас тут что-то любопытное.

– Ну да. Двор, в котором небезопасно искать лисицу.

– Я не шучу, – возразила она. – Все это очень серьезно. Ты нашел способ путешествовать во времени. Только подумай, какие у нас открываются перспективы!

– Никаких, – отрезал я. – Со временем шутки плохи. С меня хватило одного раза. Если снова увижу Чешира, развернусь и уйду, да побыстрее. Что, если застрянешь в прошлом? А это запросто. Нельзя же рассчитывать, что Бублик всякий раз придет на помощь!

– Допустим, ты сможешь взять эти путешествия под контроль.

– Каким образом?

– Можно договориться с Чеширом.

– И как предлагаешь с ним разговаривать?

– Я не про нас с тобой. Пусть Хирам с ним поговорит. Он же разговаривает с Бубликом, верно?

– Ему так кажется. И еще Хираму кажется, что он беседует с дроздами.

– Кажется? С чего ты так решил?

– Райла, умоляю, приди в себя. Давай мыслить здраво.

– Это вполне здравая мысль. Почему нельзя допустить, что Хирам действительно разговаривает с Бубликом? Ты же ученый…

– Несколько иного профиля.

– Тем не менее ты ученый и прекрасно понимаешь, что нельзя делать выводы, не имея на то достаточных оснований. Помнишь, Эзра рассказывал, что Чешир договаривается с Бродягой насчет охоты?

– Эзра спятил. Слегка, но тем не менее спятил.

– А Хирам? Он тоже спятил?

– Хирам не спятил. Он дурачок.

– Допустим, слегка спятившие люди, дурачки и собаки способны на такое, что нам и не снилось. Может, у них есть уникальные способности…

– Ну и как предлагаешь свести Хирама с Чеширом?

Тут скрипнула дверь, и я обернулся. В дом неуклюже ввалился Хирам:

– Я все слышал. Вы говорили про меня и какого-то Чешира.

– Чешир – это существо с кошачьим лицом, – объяснила Райла. – Скажи, ты с ним разговаривал? Ну, как с Бубликом?

– Вы про того, который по саду шастает?

– Значит, ты его видел?

– Много раз. Он чем-то похож на кота, но никакой он не кот. У него одна голова, а туловища не видать.

– Разговаривал с ним?

– Бывало. Но толку-то… Мне не понять, о чем он говорит.

– То есть тебе непонятны его слова?

– Слова-то я понимаю… Ну, почти все. А вот мысли – не особо. Он о таком говорит, чего я не знаю. Странное дело… У него нет рта, и он не издает звуков, но слова я слышу. Если подумать, с Бубликом то же самое: я слышу слова, хотя он даже пасть не раскрывает.

– Возьми-ка стул, Хирам, – велел я, – присядь и позавтракай с нами.

– Даже не знаю, стоит ли, – застенчиво помялся он. – Я уже завтракал.

– У меня тесто осталось, – сказала Райла. – Горяченьких испеку.

– Ты никогда не отказывался со мной позавтракать, – напомнил я. – И не важно, сколько завтраков ты до этого съел. Не стоит менять привычки из-за Райлы. Она моя подруга, приехала в гости и поживет здесь, так что привыкай.

– Ну, если вы не против… – протянул Хирам. – Я, мисс Райла, люблю, когда на оладушках побольше сиропа.

Райла вернулась к плите и стала лить тесто на сковородку.

– Дело в том, – сказал Хирам, – что я так и не подружился с этим котомордым. Иной раз даже побаиваюсь: какой-то он странный, на куклу похож. Башка здоровенная, а туловища нет, будто взяли воздушный шарик и морду на нем нарисовали. Он всегда смотрит прямо на меня. Не припомню, чтобы хоть раз моргнул.

– Райла считает, что надо бы с ним поговорить, – объяснил я. – Вот только никто, кроме тебя, не умеет с такими разговаривать.

– Что, совсем никто?

– Вообще никто. Только ты. Это как с Бубликом. С ним тоже не умеет разговаривать никто, кроме тебя.

– Если согласишься поговорить с Чеширом, – добавила Райла, – это будет наш секрет. Никто, кроме нас, не должен знать, что ты с ним разговаривал. И о чем вы говорили.

– А как же Бублик? – возразил Хирам. – От Бублика у меня секретов нет. Он мой лучший друг. С ним я обязан буду поделиться.

– Ну хорошо, – согласилась Райла, – с Бубликом поделиться можно. Но больше ни с кем.

– Могу обещать, – сказал Хирам, – что Бублик никому не расскажет. Ни единой живой душе. Если попрошу, он и словечком не обмолвится.

– Эйза, ты не против, что Хирам выдаст Бублику наш секрет? – спросила Райла, стараясь не улыбнуться.

– Только в том случае, – ответил я, – если Бублик точно не проболтается.

– Не проболтается он, – пообещал Хирам. – Я скажу, чтобы держал язык за зубами.

После этих слов он переключился на еду, стал запихивать в рот громадные куски оладий и весь перемазался в сиропе.

Девятью оладьями позже разговор возобновился.

– Так что надо обсудить с этим вашим Чеширом? Что-то важное?

– Да, важное, – подтвердила Райла. – И непростое. Сейчас постараюсь объяснить…

– Лучше я перескажу ему ваши слова, послушаю и передам, что он ответит. И об этом будем знать только мы четверо…

– Четверо?

– Ты забыла про Бублика, – напомнил я. – Четвертый – это Бублик.

– Ах да, – спохватилась Райла, – как же я могла забыть про старину Бублика.

– Только мы четверо, – продолжил Хирам, – а для остальных это секрет.

– Вот именно, – сказала Райла.

– Люблю секреты, – расцвел Хирам. – Они мне важности добавляют.

– Ты же знаешь, что такое время? – спросила Райла.

– Время, – ответил Хирам, – оно на циферблате часов. Глянешь на часы, и сразу видно, что сейчас полдень. Или три часа дня. Или, к примеру, шесть вечера.

– Да, так и есть, – согласилась Райла, – но время – это нечто большее. Сейчас мы живем в настоящем, а с течением времени оно превратится в прошлое.

– Как вчерашний день, – подсказал Хирам. – Вчерашний день – это прошлое.

– Вот именно. А сто лет назад – тоже прошлое. Как и миллион лет назад.

– Не вижу разницы, – растерялся Хирам. – Прошлое, оно прошлое и есть.

– Никогда не думал, как здорово было бы отправиться в прошлое? В то время, когда тут жили одни индейцы? Когда здесь еще не появился белый человек? Или туда, где вовсе не было людей?

– Не задумывался, – сказал Хирам. – А знаете почему? Потому что вряд ли можно взять и вернуться в прошлое.

– Мы думаем, что Чешир умеет путешествовать во времени. И хотим поговорить с ним. Узнать, как он это делает, и попросить о помощи.

Какое-то время Хирам молчал, переваривая ее слова. Наконец спросил:

– Вы хотите отправиться в прошлое? Зачем это вам?

– Знаешь, что такое история?

– Ну да, конечно. Я же в школу ходил, и меня пытались научить этой вашей истории, но без особого успеха, потому что у меня нет памяти на даты, а в истории все больше про войны и кто был президентом, ну и так далее.

– Есть такие люди, – сказала Райла, – которых называют историками. Их работа – изучать историю. Но в истории полно пробелов, потому что другие историки – из прошлого – что-то упустили, а где-то добавили отсебятины. Если вернуться в прошлое и посмотреть, как все было, поговорить с людьми тех времен, наши историки сумеют заполнить эти пробелы и записать все как положено.

– То есть можно вернуться и узнать, что было давным-давно? Просто вернуться и посмотреть своими глазами?

– Да, именно так. Тебе хотелось бы вернуться в прошлое?

– Честно говоря, не знаю, – засомневался Хирам. – По-моему, в прошлом можно нарваться на неприятности.

– Вообще-то, – вмешался я, – тебе не обязательно отправляться в прошлое. Разве что сам того захочешь. Нам лишь надо узнать, умеет ли Чешир путешествовать во времени. А если умеет, может ли показать нам, как он это делает.

– Надо будет по саду побродить, – пожал плечами Хирам. – Ночью. Может, встречу его. Днем он тоже показывается, но чаще ночью.

– Поброди, если можно, – попросил я. – А днем отоспишься. Согласен?

– Конечно, если Бублик со мной пойдет. Ночью бывает тоскливо, но с Бубликом я не затоскую.

– Почему бы и нет, – согласился я. – Только возьми его на поводок и охраняй как зеницу ока. И еще, как увидишь Чешира, не подходи к нему. Замри на месте и начинай разговор.

– К нему что, нельзя подходить? Почему, мистер Стил?

– Этого я тебе сказать не могу. Просто прими мои слова на веру. Мы неплохо знакомы, и ты знаешь, что я дурного не посоветую.

– Знаю, – покивал Хирам. – Можете не объяснять. Я вам верю. Мы с Бубликом к нему и близко не подойдем.

– Ну что, по рукам? – спросила Райла. – Поговоришь с Чеширом?

– Сделаю, что в моих силах, – сказал Хирам. – Не знаю, получится или нет, но постараюсь.

Глава 10

Уиллоу-Бенд – даже не городок, а городишко, его деловая часть занимает всего один квартал: на углу скромный супермаркет, через дорогу аптека, а дальше по улице скобяная лавка, парикмахерская, обувной магазин, пекарня, магазин готового платья, агентство недвижимости (оно же туристическое бюро), склад электротоваров с сервисом по ремонту всевозможной техники, почтовое отделение, кинотеатр, банк и пивная.

Я припарковался в свободном кармане у аптеки, обошел машину и открыл дверцу для Райлы, но нас тут же перехватил Бен Пейдж.

– Эйза, – сказал он, – сто лет тебя не видел. Нечасто ты здесь появляешься.

Он протянул мне руку. Я пожал ее.

– Не чаще чем надо. – Я повернулся к Райле. – Мисс Эллиот, знакомьтесь, это Бен Пейдж, мэр и банкир нашего городка.

Бен тут же полез к ней с рукопожатием:

– Добро пожаловать в Уиллоу-Бенд. Вы надолго?

– Пока не знаю, – ответила Райла.

– Райла – моя подруга, – сказал я. – Несколько лет назад мы проводили раскопки на Ближнем Востоке.

– Вы из Нью-Йорка? – спросил Бен. – Ходят слухи, что вы из Нью-Йорка.

– Какие, к черту, слухи? – ощетинился я. – Кроме тебя, мы ни с кем не встречались!

– Их распускает Хирам, – сказал Бен. – Говорит, судя по номеру, машина из Нью-Йорка. И еще говорит, что Бублика подстрелили из лука. Это правда?

– Да, было дело, – ответила Райла.

– Давно пора найти управу на местных пацанов, – посетовал Бен. – Только и делают, что хулиганят, оторвы. Никакого уважения к старшим.

– Может, его не пацан подстрелил, – сказал я.

– Ну а кто еще? Они же постоянно с луками бегают. Говорю же, не дети, а шайка чертенят. На днях спустили мне колеса. Выхожу из кино, а машина на ободьях стоит.

– Интересно, с чего бы это… – заметила Райла.

– Понятия не имею. По-моему, они просто всех ненавидят. В детстве мы с тобой, Эйза, так не хулиганили. Помнишь, как рыбу удили? Как охотились по осени? А однажды ты уговорил всех раскопать ту воронку.

– И до сих пор ее раскапываю, – сказал я.

– Знаю. И что нашел?

– Ничего особенного, – ответил я.

– Что ж, мне пора на деловую встречу, – сказал Бен. – Приятно было познакомиться, мисс Эллиот. Надеюсь, вам у нас понравится.

И он убежал по тротуару, а мы проводили его взглядом.

– Старый приятель? – спросила Райла. – Из детской компании?

– Да, из нее, – подтвердил я.

Мы перешли дорогу и нырнули в супермаркет. Я взял тележку и покатил ее вдоль полок.

– Надо купить мыла, картошки, сливочного масла и, пожалуй, еще всякого-разного.

– Ты что, без списка по магазинам ходишь?

– Я не самый дисциплинированный хозяин, – сказал я. – Держу все в голове, но вечно забываю то одно, то другое.

– Многих ты знаешь в этом городке?

– Кое-кого знаю. Некоторых с детства – тех, кто так и не уехал отсюда. С другими, новенькими, познакомился, когда приехал.

Мы понемногу нагружали тележку. Я кое о чем забыл, и Райла, сверившись с гипотетическим списком, напомнила мне об этих вещах (и других, тоже вылетевших у меня из головы). Наконец я подкатил к кассе. Перед нами стоял Герб Ливингстон с охапкой покупок.

– Эйза! – Герб всегда говорит так, словно у него дух захватило от радости. – Я уж хотел звонить тебе насчет новостей. Говорят, ты теперь не один.

– Райла, знакомься, – сказал я, – это Герб Ливингстон, еще один парень из старой компании и владелец городского еженедельника.

– Как хорошо, что вы приехали нас навестить! – просиял Герб. – Слыхал, вы из Нью-Йорка. В смысле, из города, а не штата. Нью-йоркские у нас нечастые гости. – Он опустил покупки на транспортерную ленту, достал из кармана ветровки блокнот, а из кармана рубашки – огрызок карандаша. – Позвольте узнать вашу фамилию?

– Эллиот, – сказала Райла. – С двумя «эл» и одним «тэ».

– Итак, вы остановились у Эйзы. То есть приехали к нему в гости…

– Мы давние друзья, – лаконично пояснила Райла. – В конце пятидесятых трудились на археологических раскопках в Турции.

Герб нацарапал что-то в блокноте.

– Чем сейчас занимаетесь?

– Бизнесом. Импортом и экспортом.

– Понятно. – Герб лихорадочно черкал карандашом. – И решили пожить у Эйзы на ферме?

– Именно так, – сказала Райла. – Я приехала к Эйзе и намерена у него пожить. – А когда мы вернулись в машину, призналась: – Честно говоря, не нравятся мне твои друзья.

– Не обращай внимания на Герба, – посоветовал я. – У него плоховато с чувством такта. Газетчик, что с него взять…

– Понять не могу, почему мной все интересуются. Ну приехала, и что с того? Разве это новости?

– Для «Уиллоу-Бенд рекорд»? Еще какие. Здесь ничего не происходит, вот Гербу и приходится забивать номер заметками о том, кто приехал, а кто уехал. У миссис Пейдж карточная вечеринка на три стола? Это натуральный светский раут, и Герб опишет его во всех подробностях, расскажет читателям об игроках и победителях.

– Эйза, ты точно не против? Может, мне уехать?

– Против? С какой стати? – озадачился я. – Из-за того, что я бросаю вызов местным правилам приличия? Поверь, таким вызовом будет любой поступок. А уехать, когда я только что побывал в ледниковом периоде, а Хирам согласился побеседовать с Чеширом, – это форменное дезертирство. Мы с тобой просто обязаны довести это дело до конца. Без тебя мне не обойтись.

Она поудобнее устроилась на сиденье, а когда я сел за руль, заявила:

– Я надеялась это услышать, потому что хочу здесь остаться, и вовсе не из-за путешествий во времени. Я то и дело думаю, что такие путешествия и правда возможны, но тут же одергиваю себя: Райла, не дури. Кстати, насчет Хирама… Неужели он просто Хирам? Без фамилии?

– Его зовут, – сказал я, – Хирам Биглоу, но фамилию мало кто помнит. Для всех он просто Хирам. Родился в Уиллоу-Бенде. Когда-то у него был старший брат, но тот сбежал из дому и с тех пор, насколько мне известно, не давал о себе знать. Семья была старинная, из первых жителей городка. Отец – его звали Гораций – приходился внуком одному из основателей Уиллоу-Бенда. Семья жила в старом фамильном доме – викторианской громадине поодаль от дороги, с железным забором и поросшей деревьями лужайкой. Помню, в детстве я забирался на тот забор и думал, каково это – жить в таких хоромах. Мы были относительно бедными, ютились в обычном доме, и обиталище Биглоу казалось мне настоящим дворцом.

– Ты же говорил, что Хирам живет в хижине у реки?

– Так и есть. Слушай дальше. Отец Хирама был местным банкиром – в партнерстве с отцом Бена Пейджа…

– Кстати, Бен Пейдж нравится мне не больше, чем этот Герб.

– И тебе, и почти всем остальным, – сказал я. – Таким людям мало кто доверяет. Ими редко восхищаются, хотя нельзя исключать, что за последние годы он изменился. Но некоторые буквально молятся на него. Как бы то ни было, когда Хираму было лет десять, его отец утонул во время охоты на уток. К тому времени Тео – так звали старшего брата, он обогнал Хирама лет на семь-восемь – уже удрал в неведомые края. Дома остались только Хирам с матерью. Та отгородилась от внешнего мира, не выходила в город и отказывалась принимать гостей. Хирам, сколько его помню, был странным пареньком, отставал в школе и не очень ладил с другими мальчишками, но об этом никто не задумывался. С годами мать, наверное, поняла, что Хирам не вполне нормальный, и поэтому стала прятать его от окружающих. Гордыня и без того страшная штука, а в маленьком городке она смерти подобна. Оба выпали из жизни. Местные, конечно, знали, что Биглоу существуют, но с трудом вспоминали, как они выглядят. Думаю, миссис Биглоу именно этого и хотела. К тому времени я давно уже уехал, поэтому дальше рассказываю с чужих слов: когда вернулся, меня ввели в курс дела.

Не успели разобраться с наследством, как оказалось, что отец Хирама не так уж крепко держался в банке. Должность и несколько акций – вот, собственно, и все. Люди, с которыми я говорил, уверены: тут не обошлось без отца Бена, – но доказательств, конечно же, никаких. Да, у Биглоу имелись какие-то деньги, но немного. Хирам с матерью кое-как сводили концы с концами, пока старушка не умерла. В тот момент Хираму было лет двадцать пять. Когда он занялся материнским наследством, оказалось, что дом заложен. В банке заявили, что больше не могут поддерживать семью Биглоу, и отказали Хираму в праве выкупа закладной. К тому времени отец Бена ушел на пенсию, передал дела сыну, а тот уговорил горожан скинуться, вложился сам, и на эти деньги Хираму построили домик у реки. С тех пор он живет в этой лачуге.

– То есть город усыновил его, – подвела итог Райла. – Потому что он свой, местный. Сегодня его сдали бы в какое-нибудь учреждение, государственное или благотворительное.

– Усыновил? Можно и так сказать, – согласился я. – Горожане присматривают за ним, но особой добротой не отличаются. Да, некоторые относятся к Хираму более или менее нормально, но он превратился в некое подобие муниципального козла отпущения. Над ним потешаются, подшучивают. Думают, это в порядке вещей, потому что Хирам не знает, что над ним смеются. Но все он знает. Понимает, кто друг, а кто насмешник. Да, у него не все дома, но он не настолько глуп, как многим кажется.

– Хотелось бы верить, что он сейчас спит, – сказала Райла. – Ведь ночью ему предстоит искать Чешира.

– И не факт, что только сегодня. Повадки Чешира непредсказуемы.

– Ты только послушай, о чем мы говорим, – усмехнулась Райла. – Нет, я все понимаю, но постоянно думаю: неужели это происходит на самом деле? Это же безумие, Эйза. Все это чистой воды безумие. Кто, кроме нас, стал бы об этом думать и разговаривать?

– Понимаю, – кивнул я, – но у меня больше доказательств, чем у тебя. Я побывал в плейстоцене, где меня едва не затоптал мастодонт. А Бублик на самом деле притащил домой кости динозавра.

– Почему мы ограничиваемся костями динозавра, фолсомским наконечником и мастодонтом, но не позволяем себе выглянуть за пределы этих фактов? Почему не говорим вслух, что Чешир – инопланетное существо, выжившее при крушении космического корабля? Что ему много тысяч лет и он умеет создавать тоннели во времени?

– Может, и до этого дойдем, – сказал я. – Но давай сперва посмотрим, что получится у Хирама.

Глава 11

На третью ночь я, очумелый со сна, подскочил из-за оглушительного стука в дверь спальни, не соображая, что это за чертобесие. Рядом недовольно заворочалась Райла.

– Что происходит? – гаркнул я. – Кто там?

Хотя мог бы и сам догадаться. Стоило лишь включить мозги.

– Это я, Хирам!

– Это Хирам, – сообщил я Райле.

Стук не прекращался.

– Черт возьми, хватит уже стучать! – крикнул я. – Проснулся я, проснулся! Сейчас на кухню приду!

Нашарив в темноте шлепанцы, я сунул в них ноги и стал искать халат, но не нашел, поэтому на кухню явился в традиционном облачении: шлепанцах и пижамных штанах.

– Хирам, что стряслось? Надеюсь, что-то важное…

– Я с ним поговорил, мистер Стил. И теперь Чешир хочет поговорить с вами.

– Но как с ним разговаривать? – изумился я. – Я же не умею. И никто не умеет, кроме тебя.

– Он сказал, я непонятно выражаюсь, – объяснил Хирам. – Обрадовался, что мы хотим побеседовать с ним, но не понимает, о чем я говорю.

– Он сейчас там, во дворе?

– Да, мистер Стил. Сказал, что подождет, пока я вас не приведу. Надеется, что вы все проясните.

– Как считаешь, есть у меня время одеться?

– Думаю, да, мистер Стил. Он сказал, что дождется.

– Стой здесь, – велел я, – и без нас из дома не выходи.

В спальне я отыскал одежду. Райла уже сидела на краю кровати.

– Это Чешир, – сказал я. – Хочет поговорить с нами.

– Через минутку буду готова, – подскочила она.

Когда мы вышли, Хирам ждал на кухне.

– Где Бублик? – осведомилась Райла.

– Во дворе, с Чеширом, – ответил Хирам. – Они добрые друзья. Наверное, не первый день дружат, хоть мы того и не знали.

– Расскажи, как все было, – попросил я. – С ним трудно разговаривать?

– Не труднее, чем с Бубликом, – ответил Хирам. – И проще, чем с дроздом. С дроздом сложно бывает, если ему неохота говорить. А Чеширу охота.

– В таком случае, – сказала Райла, – пойдемте говорить с Чеширом.

– И каким же образом? – уточнил я.

– Все очень просто, – сказал Хирам. – Скажете, что ему передать, и я передам, слово в слово. А потом скажу, что он ответил. Хотя не факт, что все пойму.

– В общем, сделаем все, что от нас зависит, – заключила Райла.

– Он на яблоне прямо за углом, – добавил Хирам. – Бублик его стережет.

Я распахнул заднюю дверь и подождал, пока остальные не выйдут во двор.

Обогнув угол дома, мы без труда заметили Чешира: он смотрел на нас из гущи яблоневых ветвей. В лунном свете я четко видел его лицо с кошачьими усами. Бублик – он кособочился на здоровой ляжке, оберегая больную, – не сводил с него глаз.

– Скажи ему, что мы пришли, – сообщил я Хираму, – и готовы к разговору.

– Он говорит, что тоже готов, – сказал Хирам.

– Так, минуточку. Ты же не успел передать мои слова!

– А мне и не надо, – ответил Хирам. – Он вас понимает, но сам ответить не может, потому что вы его не услышите.

– Ну хорошо, – выдохнул я, – так даже проще. – И обратился к Чеширу: – Если верить Хираму, ты готов поговорить о путешествиях во времени.

– Не только готов, но и хочет, причем сильно, – подтвердил Хирам. – Он много чего сказал, вот только я не понял.

– Попробуем не усложнять, – сказал я Чеширу. – Говори по одной мысли зараз. Самым простым языком.

– Он согласен, – сообщил Хирам. – Говорит, ему не терпится пустить в ход свои навыки. Говорит, он инженер временны́х дорог. Такие вообще бывают?

– Ну, наверное…

– Говорит, ему надоело открывать дороги для одного Бублика.

– Для меня он тоже дорогу открыл.

– Да, он говорит, что так и было. Но вы не видели той дороги. Вы случайно на нее вышли.

– Он что, может открыть дорогу в любое место и время на нашей планете?

– Говорит, что может.

– И в Трою? И в Древнюю Грецию?

– Сможет, если вы объясните, где эти места. В нашем мире – куда угодно. Он говорит, это несложно.

– Объясню? Но как?

– Он говорит, с помощью меток на карте. Говорит о каких-то линиях. Что это за линии на карте, мистер Стил?

– Наверное, широта и долгота.

– Вот-вот. Про них он и говорит.

– Ему известно, как мы измеряем время? Он понимает, что такое год, столетие, миллион лет?

– Говорит, что понимает.

– У меня тоже вопрос, – сказала Райла. – Он пришелец из другого мира?

– Да. Из очень далекого мира.

– Как давно он здесь?

– Почти пятьдесят тысяч лет.

– Он что, так долго живет?

– Говорит, что он бессмертный.

– Он открывает дороги во времени, а сам умеет по ним путешествовать?

– Говорит, что да.

– Но, как видно, не путешествует. Сейчас он в нашем времени. Прилетел сюда пятьдесят тысяч лет назад, но прожил эти годы в соответствии с нашей временно́й шкалой. Обосновался тут и жил в обычном времени. В ином случае его бы здесь не было.

– Он говорит, спасатели.

– Спасатели? В смысле?

– За ним прилетят спасатели. Чтобы его нашли, надо оставаться на одном месте и в обычном времени.

– Он еще надеется на спасение?

– Уже не очень. Но делает все, что может. У нас он начал новую жизнь. Вот почему он такой счастливый.

– Но он должен знать, где находится его родной мир. Если умеет открывать дороги сквозь время и пространство, почему не может отправиться домой?

– Когда он здесь, ему непонятно, где дом. Он не знает, как туда попасть. Если подсказать, то узнает. Но по пути сюда не знал. Знал кое-кто другой. Но теперь этот кое-кто мертв. Погиб при крушении корабля.

– А Чешир не погиб, потому что он бессмертен?

– Он говорит, что бессмертный может погибнуть при несчастном случае, и только. Говорит, ему повезло. Перед крушением он спасся с корабля.

– Как он спасся?

– Говорит, в спасательной капсуле.

– Спасательная капсула? Сфера? – уточнил я. – Круглый полый шар, который распался надвое, чтобы Чешир мог выбраться наружу?

– Он говорит, что да. И спрашивает, как вы об этом узнали.

– Я ее нашел, эту капсулу, – объяснил я. – Она в сарае лежит.

– Он сможет открыть нам дороги во времени? – спросила Райла. – В любое место и время на Земле? И держать их открытыми, сколько потребуется?

– Чешир говорит, что да. Откроет дорогу, куда вам надо, и она будет открыта, пока не скажете, что можно закрывать.

– Сколько дорог? Больше одной?

– Сколько понадобится.

– Когда он готов начать?

– Прямо сейчас. Говорите, куда вам надо и в какое время.

– Передай, что мы пока не готовы, – попросила Райла. – Что нам требуется время на подготовку и надо будет поговорить с ним снова. Быть может, несколько раз.

– Он говорит, спешить ему некуда, мисс, так что он останется здесь и будет ждать нового разговора.

Глава 12

Мы сидели за завтраком, Хирам доедал вторую тарелку яичницы с ветчиной, а Бублик дремал на одеяле в углу.

– Вопрос в том, – сказала Райла, – можно ли ему доверять.

– Можно, мэм, – закивал Хирам. – Прежде чем я пришел к вам в спальню, мы с ним долго разговаривали. Он славный парень. Такой же, как вы и мистер Стил.

– Это радует, – ответила Райла, – но нельзя забывать, что он пришелец, и весьма своеобразный.

– Не факт, – возразил я. – Может, по сравнению с другими пришельцами он самый обычный. Мы же не знаем, как выглядят остальные инопланетяне.

– Ты понял, о чем я. Голова без туловища… Или он попросту прячет свое тело, и мы видим только лицо на дереве или в кустах.

– Эзра и тело видел. Той ночью, когда Бродяга загнал Чешира на дерево, а Эзра прицелился, но стрелять не стал.

– Было темно, – сказала Райла. – Эзра вряд ли рассмотрел что-то, кроме лица. Что касается доверия, у Чешира – возможно и даже скорее всего – совсем другой моральный кодекс. Он иначе смотрит на жизнь. Что недопустимо для нас, для него может оказаться в порядке вещей.

– Уиллоу-Бенд появился какую-то сотню лет назад, когда Чешир уже давно был здесь. Вероятно, он вступал в контакт с индейцами, бесконечно долго наблюдал за людьми и видел, что мы собой представляем. Он же высокоразвитый пришелец, поэтому собрал огромный массив информации. Знает, чего ожидать от людей. И наверное, понимает, чего мы от него ждем, – хотя бы отчасти.

– Эйза, ты готов довериться ему? Целиком и полностью?

– Целиком? Нет. С некоторыми оговорками? Вполне.

Хирам встал из-за стола, надел кепку и объявил:

– Мы с Бубликом пошли гулять.

Бублик не без труда поднялся с подстилки.

– Неужто спать не хочется? – спросил я. – Ты же всю ночь не ложился.

– Позже посплю, мистер Стил.

– И смотри не проболтайся.

– Не проболтаюсь, – сказал Хирам. – Я же обещал. Честное слово дал.

Потом он ушел, а мы какое-то время молча пили по второй чашке кофе. Наконец Райла сказала:

– Если это правда, если все получится, считай, что дело в шляпе.

– Отправимся путешествовать?

– Не мы. Другие люди, которые заплатят за такое развлечение. Бюро путешествий во времени… Скоро будем путевки продавать.

– Ты не думала, что это опасно?

– Разумеется, это опасно! Но мы составим контракт, снимающий с нас любую ответственность. Рисковать будет путешественник, а не мы.

– Нам понадобится юрист.

– Я знаю именно того, кто нам нужен. В Вашингтоне. Он поможет разобраться с правительством.

– Думаешь, правительство захочет вмешаться в наши дела?

– Вне всяких сомнений. Когда откроем бюро, вмешаться захотят все без исключения. Помнишь, как ты боялся, что университет сунется в твои раскопки?

– Помню. Я же сам об этом говорил.

– Нельзя допустить, чтобы кто-то сунулся в этот проект. Он наш, и только наш.

– Думаю, мы сумеем заинтересовать университеты и музеи, – сказал я. – В прошлом масса неоднозначных событий, и нам охотно заплатят, чтобы заполнить всевозможные пробелы. Но тут возникнут проблемы, и не обойтись без свода правил поведения. Нельзя же отправляться на осаду Трои с кинокамерой на плече! И еще надо знать язык и обычаи того периода, чтобы слиться с толпой. Понадобится соответствующая одежда. Если хоть как-то вмешаться в ход событий, неприятности неминуемы; можно повлиять на предмет изучения и даже изменить ход истории.

– Здесь ты прав, – согласилась Райла. – Надо составить кодекс поведения в прошлом и обозначить моменты, когда путешественнику разрешается вступать в контакт с местными. Но в периодах, когда не существовало человека, можно делать что угодно.

– Например, охотиться на крупную дичь?

– Эйза, это самое прибыльное направление. У музеев и университетов не хватит денег, чтобы компенсировать наши хлопоты, но охотники – совсем другое дело. Раньше охотник уезжал в Африку – или, допустим, в Азию – на сафари и возвращался навьюченный разнообразными трофеями, но теперь эта лазейка закрыта. Тебе выдают лимитированную лицензию. Существуют так называемые фотосафари, но для истинного фаната охоты это так себе развлечение. Только представь, сколько нам заплатят за возможность застрелить мастодонта или саблезубого тигра!

– Или динозавра, – подхватил я.

– Вот-вот, я именно об этом. Но надо аккуратно выбрать профиль бизнеса, – продолжила она. – Не обязательно заниматься только охотой. Можно импортировать из прошлого аттическую посуду – самостоятельно или с чьей-то помощью: тетрадрахмы с совой Афины для нумизматов или первые почтовые марки для филателистов. Ты хоть понимаешь, сколько сейчас стоят подобные вещи? Или отправиться в Южную Африку за алмазами. В свое время они буквально под ногами валялись. Именно так и нашли первые алмазы: просто подняли с земли.

– Алмазов там было не так уж много, и встречались они далеко не везде. Да, в шахте «Премьер» нашли Куллинанский алмаз, из которого выточили «Африканскую звезду», но это была случайность, причем единичная. Можно годами бродить по Африке и смотреть под ноги в поисках алмазов…

– Может, мы – я имею в виду нас из будущего – побывали там раньше остальных и собрали все алмазы, а другим досталось лишь то, что мы проглядели…

– Ну ты и жадина, Райла! – рассмеялся я. – Одни деньги на уме. Только и думаешь, как бы монетизировать нашу находку, как бы продать услугу тому, кто предложит лучшую цену. Я же считаю, что этой возможностью надо пользоваться для научной работы, ведь в истории столько темных пятен, столько геологических периодов, о которых мы почти ничего не знаем!

– Позже, – сказала Райла. – Первым делом прибыль, иначе как проводить твои исследования? На какие шиши? Говоришь, у меня одни деньги на уме? Не спорю. Деньги – это моя жизнь. Сколько себя помню, я строила бизнес, и он приносил доход. А этот проект… Для начала понадобятся серьезные вложения. Юрист, о котором я говорила, берет недешево. Надо огородить участок и нанять охрану, чтобы сдерживать наплыв посетителей: когда огласим новости, народ сюда валом повалит. Придется возвести административный корпус и набрать персонал, еще понадобятся рекламщики, специалисты по связям с общественностью…

– Райла, где мы возьмем столько денег?

– Найду.

– На днях мы уже поднимали эту тему, помнишь?

– Это разные вещи. Тогда я предлагала помощь, чтобы ты мог продолжить раскопки. Теперь же у нас деловое предприятие, и для его запуска осталось лишь деньги собрать. – Она посмотрела на меня поверх столешницы. – Или ты не хочешь? Не хочешь, чтобы я совалась в твою жизнь? В конце концов, это твой участок, твой Чешир, твой Хирам. Если не хочешь, просто скажи, что я вконец обнаглела.

– Может, так оно и есть, – признался я, – но мне по-любому нужна твоя помощь. Дело серьезное, и без тебя я непременно облажаюсь, но ты не говоришь ни о чем, кроме выгоды, а меня от этого оторопь берет. Нет, я все понимаю, но некоторые путешествия должны быть чисто научными, чтобы у нас появилось хоть какое-то моральное оправдание.

– Даже не верится, как легко мы смирились с новым положением вещей, – произнесла она. – Спроси любого, и он скажет, что путешествовать во времени невозможно, но мы уже строим планы, не основываясь ни на чем, кроме веры в Чешира и Хирама…

– Не только веры, – заметил я. – Все-таки я побывал в прошлом. Скажешь, это была галлюцинация? Ничего подобного. Я провел в плейстоцене где-то час… хотя трудно сказать, сколько я там пробыл. Достаточно долго, чтобы дойти до реки и вернуться. К тому же не забывай про Бублика, фолсомский наконечник и свежие кости динозавра. Да, умом я понимаю… вернее, склоняюсь к тому, что путешествия во времени невозможны, но по опыту знаю, что это не так.

– У нас есть слабое звено, – сказала Райла, – и это Хирам. Если он нас обманул, затеял какую-то игру…

– Это вряд ли. Я всегда относился к нему по-доброму – лучше, чем многие, – и он обожает Бублика. Еще до всей этой катавасии Хирам заходил ко мне почти каждый день. К тому же он попросту не способен на обман – с его-то интеллектом. В общем, я готов за него поручиться.

– Но если он проболтается раньше времени…

– Умышленно он ничего не расскажет. Случайно – да, может. Начнет философствовать и брякнет лишнего. Или кто-то привяжется к нему с расспросами и выудит частичку информации. Как ни крути, Хирам не самый смышленый парень.

– Что ж, это неизбежный риск. К тому же вскорости эта тайна перестанет быть тайной. – Райла встала и начала убирать со стола. – Надо сделать пару звонков. Кое-каким людям в Нью-Йорк и юристу в Вашингтон. Через день-другой съезжу на восток. Поехали со мной, если хочешь.

– Эти вопросы решай сама, – покачал головой я. – А мое место здесь. Нельзя оставлять ферму без присмотра.

Глава 13

После ужина я взялся мыть посуду, и тут в кухню заглянул Бен Пейдж:

– Как вижу, ты опять один.

– Райла подалась на восток. Через пару дней вернется.

– Говоришь, когда-то вы с ней были на раскопках?

– Да, в Турции. На развалинах домика из бронзового века. Так себе раскопки: ни открытий, ни достойных находок. Спонсоры остались недовольны.

– Бывает, наверное, что и крупные раскопки не дают результата.

– Бывает, – согласился я, убрал последние тарелки, вытер руки и сел за стол напротив Бена, а Бублик в углу взволнованно заскулил и задергал лапами. Должно быть, гонялся во сне за кроликами.

– А нынешние раскопки? – спросил Бен. – Нашел что-нибудь интересное?

– Интересное? Не сказал бы. Так, мелочь.

– Но это не обычный провал в земле, верно?

– Нет, это не провал. Понятия не имею, что это такое. Может, кратер от метеорита. Иногда в нем попадаются металлические осколки.

– Эйза, – с осуждением взглянул на меня Бен, – ты чего-то недоговариваешь. Здесь определенно творится нечто странное.

– С чего ты так решил, Бен?

– Из-за Хирама. Он такой загадочный стал, будто знает какой-то секрет. Говорит, что пообещал никому не рассказывать. Еще и шутит: мол, у Бублика спрашивайте.

– Хираму кажется, что он разговаривает с Бубликом.

– Знаю. Он со всеми разговаривает.

– Хороший он парень, – сказал я, – но я не стал бы верить его болтовне. Иногда он несет откровенную чушь.

– По-моему, это не чушь. Ситуация действительно странная: ты вернулся, купил ферму, стал копаться в этом провале, потом объявляется Райла, а она тоже археолог, как и ты…

– Бен, было бы что рассказать, рассказал бы. Но пока что хвастаться нечем. И не факт, что это изменится.

– Пойми, – наседал Бен, – я имею право спросить. Я же как-никак мэр. Если твои находки как-то повлияют на жизнь города, я должен знать об этом наперед. Чтобы подготовиться.

– Не понимаю, к чему ты клонишь.

– Ну, к примеру, есть у меня участок, десять акров земли на окраине города. Несколько лет назад забрал за неуплату и с тех пор отстегиваю за него налоги. Отличное место для мотеля. Да, мотель у нас уже есть, но это не мотель, а гадючник. Уважающий себя человек там селиться не станет. А хороший мотель с нормальными условиями – это денежная штука, солидное деловое предприятие. Если к нам потянутся туристы, он и окупится, и прибыль даст.

– Что такого наплел тебе Хирам, что ты задумался о туристах?

– Толком ничего. Но ходит важный и загадочный, как сам черт с рогами, и так балдеет от своего секрета, что я смекнул: намечается нечто крупное. А однажды проговорился, хоть и сам того не понял. Эйза, скажи мне, может ли такое быть, что на дне кратера лежит разбитый космический корабль?

– Не исключено, – согласился я. – Такая мысль приходила мне в голову, но доказательств пока никаких. Если там и есть корабль, он инопланетный – то есть на нем прилетели разумные существа. Из глубокого космоса, из другой планетной системы. Если отыскать фрагменты такого корабля и предъявить публике достоверные доказательства… Что ж, это была бы очень важная находка. Первое свидетельство, что во Вселенной существует еще одна разумная раса и ее представители однажды побывали на Земле.

– Если так, сюда тьма народу съедется, – негромко присвистнул Бен. – Что ученые, что зеваки. А чем дальше, тем больше. Такие места гарантированно притягивают туристов, причем из года в год!

– Ну, пожалуй, – сказал я.

– Одному тебе, наверное, медленно работается, – предположил Бен. – Хочешь, ребят пришлю? Быстрее дело пойдет.

– Спасибо за предложение, но не надо. Быстрее не получится. Для таких раскопок нужна подготовка. Надо знать, что искать, не спешить и аккуратно помечать, где что нашел, а не то что спрыгнул в яму и давай землю из нее выкидывать. Бригада с кирками и лопатами мне всю работу испортит. Подготовленный человек приметит каждую мелочь, а твои ребята на нее и не глянут.

Бен мрачно кивнул:

– Да, так оно и будет. Ну, за спрос не бьют в нос.

– Нет-нет, спасибо за заботу, – сказал я. – И еще, Бен. Буду признателен, если все это останется между нами. А то неловко выйдет, если пойдут слухи, что я выкапываю космический корабль. В городе решат, что я совсем рехнулся, а как новость дойдет до ученой братии, шум по университетам будет такой, что мало не покажется. Кто-нибудь непременно приедет взглянуть на раскопки, и в результате меня поднимут на смех.

– Понял, – кивнул Бен. – Никому ни слова. Ни единого. Но ты и правда думаешь, что там…

– Никакой уверенности нет и быть не может. Только предчувствие, основанное на косвенных доказательствах. Может, это и не доказательства вовсе, а я тут дурака валяю. Пиво будешь?

Когда Бен удалился, я долго сидел за столом и думал, не зря ли заговорил на эту тему. Как бы этот разговор мне боком не вышел. Хотя от Бена подлянки ждать не стоит. Он парень ушлый, поэтому будет держать рот на замке, ведь ему надо узнать обо всем в первую очередь, чтобы опередить остальных и построить свой мотель, а то и провернуть другие делишки, о которых он смолчал.

Надо было что-то сказать, чтобы сбить его со следа. Простое «нет» его не устроило бы. Хирам странно себя ведет, да и проговорился… Ясное дело, Бен что-то заподозрил.

По факту я не соврал, ведь на дне кратера действительно лежит космический корабль.

В общем, на какое-то время я отделался от Бена, и это хорошо, потому что на данном этапе слухи и домыслы надо свести к минимуму. Как начнем ставить ограду, уже ничего не скроешь. И Райла права: без ограды не обойтись.

Я взял из холодильника еще одно пиво. Пил и думал: господи, это же чистой воды безумие. Теперь я точно знал, что человек способен путешествовать во времени, хотя в моменты просветлений убеждал себя в обратном, и ярчайшим из всех моих воспоминаний стал образ громадного мастодонта, идущего к стаду, с его плавной, едва ли не скользящей походкой и маятником хобота, качавшимся промеж бивней, и ужас, когда я понял, что заблудился в прошлом.

Я снова прокрутил в голове наши с Райлой решения, принятые за этим самым столом, не в силах отделаться от тревожного предчувствия и смутного ощущения нереальности происходящего. О чем мы забыли? Что проглядели? Какие нежданные обстоятельства, способные свести на нет самый блестящий план, обрушатся на нас, словно стихийное бедствие?

Перво-наперво меня беспокоила коммерциализация путешествий во времени. Нет, я не против подзаработать, но Райла вела себя как натуральная хищница; мне же непросто было отказаться от мысли, что путешествия во времени не из тех вещей, что продаются на базаре, и в первую очередь эту возможность надо использовать для научно-исследовательских целей.

Но Райла, несомненно, права: любой, узнав этот секрет, в первую очередь думал бы о собственной выгоде. Коммерческие путешествия в прошлое принесут прибыль, благодаря которой мы сможем заняться научной работой.

Спавший в углу Бублик нервно повизгивал: наверное, уже почти догнал воображаемого кролика. Я допил пиво, бросил бутылку в мусорное ведро и отправился спать. Завтра прилетит Райла. Надо встать пораньше, чтобы доехать до Миннеаполиса и встретить ее в аэропорту.

Глава 14

Райла шагала по пандусу с угрюмой сосредоточенностью, но, завидев меня, расцвела, бросилась навстречу, и я поймал ее в объятия.

– Ну наконец-то! Казалось бы, каких-то три дня, но я страшно соскучился.

Она подняла лицо для поцелуя, а потом прижалась щекой к моему плечу и прошептала:

– Как же я рада тебя видеть, Эйза. Как же рада вернуться домой. Это была не поездка, а сущий кошмар!

– В смысле?

Отпрянув, она заглянула мне в глаза:

– Мне обидно. И я сержусь. Вернее сказать, я в бешенстве, потому что мне никто не верит!

– Никто – это кто?

– Для начала – Кортни Маккаллан. Тот юрист, о котором я говорила. Мы давно дружим. Я и представить не могла, что он меня развернет. Но тут он ставит локти на стол, прячет лицо в ладонях и хохочет так, будто у него истерика. Потом смотрит на меня – ему даже пришлось снять очки, чтобы слезы утереть, – но от смеха так выдохся, что не может и двух слов связать. Всхлипывает, заикается и наконец говорит: «Райла, мы сто лет друг друга знаем, а я и не подозревал, что ты на такое способна». На какое «такое», спрашиваю я, а он отвечает: «на подколку, на розыгрыш, но я тебя прощаю, потому что давно так не смеялся». Я, конечно, наседаю на него, говорю, что это не розыгрыш и что я предлагаю ему стать нашим юрисконсультом, ведь нам не обойтись без человека, который будет охранять наши интересы, правильно? А он отвечает – да, правильно, но только в том случае, если я говорю правду, а верить мне отказался. По-моему, в конце концов он понял, что я не шучу, хотя черт его знает, но все равно не поверил, как я ни старалась. Наконец сводил меня поужинать и угостил шампанским, но этот смех я ему припомню.

– Он согласен стать нашим представителем?

– Безусловно. Сказал, если я предъявлю доказательства, он такую возможность ни за что не упустит, отдаст текущие дела партнерам и перейдет к нам на полную ставку. По его мнению, нам понадобится штатный юрист. Но он все еще посмеивался, когда провожал меня в гостиницу и желал доброй ночи.

– Но, Райла, доказательства…

– Погоди, это еще не все. В Нью-Йорке я переговорила с верхушкой компании «Сафари инкорпорейтед». Они, конечно же, сделали заинтересованный вид и не хохотали в голос, но отнеслись к моему рассказу весьма скептически. С ходу решили, что я мошенница, хотя слегка напряглись: мол, непонятно, в чем подвох. Директор конторы – старик-англичанин, воспитанный, чопорный и невероятно вежливый. Говорит: «Мисс Эллиот, мне трудно уловить смысл ваших слов, но, если все это не плод воображения, смею заверить, что нам это крайне интересно». А потом: «Не знай мы, кто вы такая, я бы не стал слушать ни минуты».

– Он тебя знает?

– Англичанин – нет, а его подручные – да. Несколько лет назад я купила у них кое-какое залежавшееся барахло: слоновую кость, туземные скульптурки, страусиные перья и прочий хлам. Они не знали, куда его девать, но я все забрала, и они, как видно, приняли меня за лохушку. Но я знала, что через год все это с руками оторвут, и отлично наварила на сделке. Об этом пронюхали ребята из «Сафари», и я выросла в их глазах. Позже интересовались, не планирую ли я взять еще одну партию. Сами они не занимаются розничной торговлей, а посему нуждаются в посреднике…

– Стоп! – перебил я. – Им, как и твоему Кортни, требуются доказательства?

– Естественно. Причем британцу и его свите не интересны ни мастодонты, ни мамонты, ни саблезубые тигры, ни пещерные медведи, ни даже бронтотерии. Им динозавров подавай, больших и злобных. Когда я спросила, можно ли найти клиентуру для охоты на динозавров, у них прямо слюнки потекли.

Еще я спросила, с каким ружьем правильнее ходить на крупного динозавра, и мне посоветовали взять самый большой калибр. В «Сафари» как раз завалялась парочка таких ружей, из них никогда не стреляли, и неизвестно даже, производят их сейчас или нет. Изначально их купили для охоты на слонов, но теперь, когда у оружия увеличилась начальная скорость пули, слона можно застрелить из винтовки гораздо меньшего калибра, хотя слонов уже почти не стреляют. В общем, я сказала, что хочу купить оба слонобоя, и после некоторых колебаний их согласились продать. Не сомневаюсь, что к тому времени англичанин пришел к выводу, что по мне дурдом плачет. Заломил по тысяче долларов за штуку. Клялся и божился, что продает себе в убыток, а чтобы подсластить сделку, добавил несколько десятков патронов. Не исключаю, что он и правда потерял какие-то деньги, зато сбагрил ружья, которые не купил бы никто другой. Это реально монстры: каждое весит фунтов двадцать, а патроны размером с банан.

– Погоди-ка, – остановил ее я. – Хочешь сказать, мне надо смотаться в прошлое и пристрелить пару карнозавров? Чтобы было что показать юристу и охотникам? Черта с два! Да, с двадцать вторым калибром я сущий дьявол, но старинные слонобои – совсем другое дело. С таким ружьем управится только крупный мужчина.

– А ты что, мелкий? – возмутилась Райла. – Да и не факт, что придется стрелять. Это исключительно для самообороны. На тот случай, если карнозавры пойдут в атаку, пока я буду снимать кино. Кстати, камеру я тоже купила: цветная пленка, телеобъектив, все как положено.

– Но зачем два ружья? Больше одного мне не унести, а ты будешь с камерой…

– Затем, – сказала она, – что я не собираюсь отправляться в прошлое вдвоем. Неизвестно, чего там ждать. Как по мне, это слегка рискованное дельце и два ружья лучше, чем одно. Может, уговоришь кого-то из старых приятелей?

– Райла, это же секрет. До поры до времени. К тому же слухи уже поползли: Бен Пейдж докопался до Хирама – мол, чего ходишь такой загадочный – и теперь что-то подозревает…

– Да, это секрет, и его надо хранить, – сказала Райла, – но еще нам надо вернуться из прошлого живыми, иначе от доказательств не будет никакого толку.

Мне это не понравилось, но с логикой не поспоришь.

– Ладно, попробую уломать Бена, – согласился я. – Из него выйдет хороший напарник. Бен считает себя классным охотником, да и на самом деле неплохо обращается с ружьем. Каждую осень, когда открывают сезон охоты на оленей, он ездит на север, в Канаду и на Аляску. Кого он только не стрелял: лосей, снежных баранов, гризли… Несколько лет назад добыл медведя кадьяка. И карибу. Этого карибу он до сих пор вспоминает. Давно хотел съездить в Африку, но не сложилось, а теперь охоты там считай что нет.

– То есть он согласится пойти с нами и какое-то время помалкивать о том, что увидит?

– Думаю, да. Пришлось рассказать, что в нашем кратере может оказаться космический корабль, и Бен поклялся держать язык за зубами, причем с большой охотой, потому что в этом деле у него свой интерес.

– Два ружья лучше, чем одно, – повторила Райла. – Не знаю, каково это – оказаться в стране динозавров, но…

– И я не знаю, – сказал я. – Может, там сущий ад – или, наоборот, мирная пастораль. Там будет полно травоядных, а они относительно безвредные создания. Но без хищников не обойдется, и трудно предсказать, насколько они сообразительные и агрессивные.

– Надо заснять на пленку хотя бы парочку свирепых тварей, чтобы убедить «Сафари инкорпорейтед». Не знаю, что нам сулит это сотрудничество, но внакладе мы точно не останемся: представь заядлого охотника и прикинь, сколько он готов выложить, чтобы первым застрелить кровожадного динозавра!

Мы подошли к эскалатору, ведущему в багажное отделение.

– Дай билет, – сказал я. – Схожу за вещами.

Райла порылась в сумочке и протянула мне конвертик с билетом.

– Надо бы носильщика нанять. Вдвоем мы все не утащим.

– Два ружья? – усомнился я.

– И кинокамера со всеми причиндалами.

– Значит, найму носильщика.

– Наверное, надо было соврать, – сказала Райла. – Дескать, мы изобрели машину времени. Тогда мне поверили бы, ведь люди безоглядно верят в магию механизмов. Надо было выдумать какую-то дурацкую теорию, написать пару уравнений, и я добилась бы своего. Но я почему-то не смогла, а если завела бы речь о Чешире, сделала бы только хуже. Поэтому сказала, что мы изобрели технологию путешествий во времени. Надеялась, что слово «технология» наведет их на мысль о механизме, но нужного эффекта, увы, не добилась: меня все равно спросили о машине, а когда пришлось сказать, что никакой машины нет, они чуть со стульев не попадали.

– Ну да, – кивнул я, – если нет машины, слишком многое надо принимать на веру.

– Итак, Эйза, где лучше снять наше кино?

– Я много думал, – сказал я, – но к однозначному выводу пока не пришел. Наверное, в позднем юрском или раннем меловом. В этих периодах фауна разнообразнее, чем в других, – хотя судить можно лишь по окаменелостям, потому что больше у нас ничего нет. Допускаю, что нам известно гораздо меньше, чем кажется: лишь разрозненные фрагменты и никакой общей картины. Но в раннем меловом периоде не будет самой лакомой добычи для любителей сафари, старины-тираннозавра, тирекса…

– Да, о нем упоминалось, – подтвердила Райла.

– …а это поздний юрский, – продолжил я. – По нашим сведениям. Возможно, там были хищники покрупнее, но их костей не нашли. Противостоять тираннозавру – чистой воды безумие: рост – восемнадцать футов, общая длина – пятьдесят, вес – восемь тонн, а то и больше, плюс безжалостный охотничий инстинкт. К тому же мы не знаем, сколько их было. Вероятно, не так уж много, поэтому выследить тираннозавра нелегко: для прокорма ему требовалась громадная территория, много квадратных миль. Он же здоровенный.

– Скоро сами все увидим, – сказала Райла.

Глава 15

Ближе к вечеру я позвонил Бену и спросил:

– Ну, готов начинать строительство мотеля?

– То есть ты уже нашел, что искал?

– Почти, – ответил я. – Мы с Райлой напали на след и хотим с тобой поговорить. Не по телефону. Заедешь?

– Как раз закончил на сегодня. Сейчас подскочу.

Я повесил трубку и сказал Райле:

– Не нравится мне все это. Думаю, Бен не подведет: ему надо побыстрее начать строительство мотеля. Наверняка у него и другие дела на уме, но мне все равно как-то неуютно. Рановато раскрывать наш секрет.

– Мы по-любому не сможем долго его хранить, – сказала она. – Начнем ставить ограду, и все поймут, что дело нечисто. Чтобы обнести сорок акров земли десятифутовой оградой, нужна серьезная причина. И нам нужен второй стрелок. Идти с одним ружьем туда, где водятся динозавры, попросту самоубийство. Говоришь, Бен не подведет?

– Лучшей кандидатуры я не вижу. Он охотник. Знает, как обращаться с оружием. Крупный, сильный, выносливый, не расклеится в критической ситуации. Но все это может обернуться против нас, так что поплюй и постучи.

Я достал из шкафчика бутылку, водрузил ее на стол, нашел три стакана и убедился, что в морозилке хватает льда.

– Собираешься принять его за кухонным столом? – удивилась Райла.

– Если сядем в гостиной, этот балбес не будет знать, как себя вести. Формальная обстановка может его спугнуть. Здесь ему будет удобнее.

– Если так, – сказала она, – я только за. Мне тут тоже нравится. Атмосфера как в баре.

Во дворе послышались шаги. Человек приближался к кухонной двери.

– Быстро он, – заметила Райла.

– Извелся. Денежки почуял, – растолковал я, открыл дверь и впустил Бена; тот был похож на пса, напавшего на кроличий след.

– Нашелся корабль? – спросил он.

– Бен, присядь, – пригласил я. – Надо поговорить о делах.

Разлив виски по стаканам, мы расселись вокруг стола.

– Эйза, что ты задумал? – осведомился Бен.

– Для начала, – сказал я, – надо признаться, что на днях я тебя обманул. Вернее, сказал полуправду и утаил самое важное.

– То есть никакого корабля нет?

– Еще как есть.

– В таком случае о какой полуправде речь?

– Космический корабль – лишь незначительная деталь. Что гораздо важнее, мы нашли способ путешествовать во времени. В прошлое, а то и в будущее. Про будущее мы не спросили. Так разволновались, что забыли спросить.

– Спросить? У кого? – У Бена даже челюсть отвисла, словно его треснули чем-то тяжелым по макушке.

– Думаю, лучше начать с самого начала, – сказала Райла, – и рассказать, как все было. Спрашивать и отвечать – пустое дело.

Бен одним глотком осушил стакан и потянулся к бутылке.

– Ага. Давайте рассказывайте.

Похоже, он нам не верил.

– Лучше ты расскажи, – попросил я Райлу. – Мне есть чем заняться. И без того уже отстал. – И я кивнул на стакан Бена.

Райла заговорила выверенными скупыми фразами, без лишних слов изложила всю историю, начиная с покупки фермы и заканчивая сегодняшним днем. Не забыла и о поездке в Вашингтон и Нью-Йорк.

Бен был нем как рыба, сидел с остекленевшими глазами и слушал затаив дыхание. Даже несколько минут после того, как Райла закончила, он все еще молчал. Наконец поерзал и признался:

– Одного не пойму. По-вашему, Хирам умеет говорить с этим Чеширом. То есть он и с Бубликом умеет говорить? На самом деле?

– Этого мы не знаем, – ответила Райла.

– Осмыслить вашу историю весьма непросто, – покачал головой Бен. – Нельзя же взять и вернуться в прошлое. Это невозможно.

– Все так говорят, – сказала Райла, – и поэтому без доказательств не обойтись. Надо отправиться в прошлое, которого никто не видел, и снять там документальный фильм. Об одном вы еще не знаете, Бен: мы с Эйзой планируем вернуться во времена динозавров и хотим, чтобы вы отправились с нами.

– Я? Хотите, чтобы я отправился с вами в прошлое? К динозаврам?

Я встал и пошел в гостиную, где мы хранили покупки Райлы, а вернувшись, положил на стол одно из двух ружей:

– Знаешь, что это за штука?

Бен взял его, поднял повыше, прикинул вес. Развернулся, навел ружье на кухонное окно, переломил стволы и заглянул в них с казенной части.

– Слонобой. Двустволка. Слышал о таких, но ни разу не видел. Ты глянь, какой калибр! Слона с ног собьет. – Он вопросительно покосился на меня. – А динозавра? Причем крупного?

– Это никому не известно, – сказал я. – Думаю, меткий выстрел его остановит, а вот собьет ли с ног – не знаю. У нас два таких ружья. Одно будет у меня, когда мы отправимся в страну динозавров; Райла будет снимать кино, и мы надеемся, что второе возьмешь ты. Непонятно, чего там ожидать, но при любом раскладе два ружья лучше, чем одно.

– Динозавры! – охнул Бен. – Вы предлагаете мне пойти с вами? С этим ружьем?

– Не совсем так, – поправила его Райла. – Мы не предлагаем. Мы умоляем вас пойти с нами.

– Умолять не обязательно, – сказал Бен. – Я всегда хотел съездить в Африку, а динозавры в сто раз лучше. Так что попробуйте меня остановить.

– Там может быть опасно. Или нет. Эйза правильно сказал: это никому не известно.

– Но вы пойдете?

– Должен же кто-то кино снимать, – самодовольно ответила Райла.

– Кино! – возопил Бен. – Господи, за такую пленку киношники поубивают друг друга! Миллион баксов, пять миллионов, только цену назовите!

– Этим займемся позже, – сказала Райла. – Может, киношники захотят сделать собственные съемки. Профессиональные.

– И вы продадите им права, – предположил Бен. – Задорого.

– Это уж точно, – кивнула Райла.

– А я-то перевозбудился из-за вшивого мотельчика… – не унимался Бен. – Однако в таком предприятии без капитала не обойтись. Можно вложиться? Хотя бы по мелочи? О серьезном пакете акций, понятно, речь не идет…

– Обсудим это позже, – отрезала Райла. – Для начала надо снять кино про динозавров. Без доказательств нет перспектив и ставки обнуляются.

– Далеко вы собрались?

– По меньшей мере на семьдесят миллионов лет назад, – ответил я. – А то и дальше. Надо как следует оценить возможности проекта.

– Спасибо, что согласились пойти с нами, – добавила Райла. – Там не обойтись без хорошего стрелка, бывалого охотника, знающего, чего остерегаться.

– Ты уже опробовал его в деле? – кивнул на ружье Бен.

Я отрицательно помотал головой.

– К ним особый подход нужен, – продолжил он. – Такое ружье запросто башку оторвет. У него страшная отдача. Перед выходом надо потренироваться.

– Здесь негде, – сказал я. – Слишком много людей вокруг. Рисковать нельзя: выстрелы будут слишком громкими, и начнутся лишние вопросы. Это недопустимо. Какое-то время надо держать наши дела в секрете.

– Патроны есть?

– Пара десятков. Должно хватить.

– Думаешь, такой выстрел остановит динозавра?

– Смотря какого он размера. Некоторых громадин разве что пушка остановит, но, если держаться от них подальше, проблем не будет. Опасность представляют только хищники.

Бен снова заглянул в стволы:

– Состояние неплохое. Какой-то налет… Наверное, пыль. Ржавчины нет. Надо бы пройтись внутри промасленной бархоткой. Для начала разобрать и смазать. Негоже, если в критический момент ружье даст осечку. – Он похлопал ладонью по стволам. – Сталь хорошая. Такого ружья я в руках еще не держал. Наверное, кучу денег за него отвалили?

– Купила у компании, организующей сафари, – сказала Райла. – Мне сделали скидку. Эти люди намерены сотрудничать с нами, но только если докажем, что оно того стоит.

– Главное, помнить, – добавил я, – что мы отправляемся не на охоту. Наша задача – не добыть динозавра, а снять убедительный фильм для «Сафари» и юриста Райлы, так что мы с тобой, Бен, не палим во все, что движется, а прикрываем Райлу на случай неприятностей. Понятно?

– О да, понятно, – подтвердил Бен. – Ну а позже…

– Как только покончим с подготовкой, – пообещал я, – устроим тебе охотничью вылазку.

– Что ж, это вполне справедливо, – кивнул он. – Как прибудем на место, надо опробовать ружья. Посмотреть, как они стреляют, как с ними обращаться. Узнать, чего вообще ожидать от такой штуковины, прежде чем появится серьезный повод открыть огонь.

– Так и сделаем, – согласилась Райла. – Но здесь стрелять нельзя.

Бен вернул ружье на стол.

– Когда выступаем?

– В самом скором времени, – ответила Райла. – Через день-другой.

– Это лишь первый этап, – сказал Бен. – Самое начало. Вам много чего понадобится. Когда заговорят о путешествиях во времени, сюда хлынет публика, поэтому вам нужна какая-никакая охрана. Нельзя же, чтобы люди заполонили весь участок: не ровен час, попадут во временны́е колодцы, или как вы их там называете. Так что не забывайте о безопасности.

– Мы хотим обнести участок оградой, – кивнула Райла. – Чем выше, тем лучше. С ночным освещением и круглосуточным патрулированием.

– Все сорок акров? – присвистнул Бен. – Такая ограда – недешевое удовольствие.

– Еще понадобится административный корпус, – продолжила Райла, – и служебный персонал. Хотя бы несколько человек.

– Знаете что? Давайте я открою вам банковский кредит, – предложил Бен. – Для начала пятьдесят тысяч, а при необходимости поднимем планку. Распоряжайтесь этими деньгами, как сочтете нужным, выписывайте чеки, а мы все обналичим.

– Это чертовски щедрое предложение, – заметил я. – Куда подевался прежний Бен, банкир с каменным сердцем?

– Он перед тобой, – объяснил Бен. – Кредит вам будет, только если путешествие пройдет успешно. Ясное дело, мне надо знать, что у вас за душой.

– То есть у тебя остались сомнения?

– Сомнения? Не сказал бы. Когда мы расстанемся, я вернусь в машину и, конечно, задумаюсь, во что ввязался. Всю ночь буду убеждать себя, что зря я, дурак, вам поверил, что путешествовать во времени невозможно, но сейчас сижу у вас на кухне, потягиваю ваш виски, слушаю вас и ни в чем не сомневаюсь. Более того, у меня уже руки чешутся. Эйза, будь на твоем месте кто-то другой, я не поверил бы ни единому слову. Вспомни детство. Да, меня приняли в вашу компанию, но я оставался сыном банкира, и многим это не нравилось. Парни думали, что мои родители богаче других, хотя это было не так, но поди объясни… Подкалывали при всяком удобном случае. Люди питают стойкую неприязнь к банкирам из маленьких городков – если уж на то пошло, к банкирам в целом, – и давай посмотрим правде в глаза: биография моего старика не внушает особого доверия. О своей биографии могу сказать то же самое. Но ты… Ты ни разу меня не подколол. Бывало, вступался за меня. Относился ко мне не хуже, чем к остальным.

– Да ну тебя, – сказал я. – Тоже мне, великая добродетель… Чем ты отличался от других? В маленьком городке все мальчишки одинаковые.

– Видите? – повернулся Бен к Райле. – Потому-то я и доверяю этому парню.

– Очень рада, что это так, – ответила Райла, – и мы будем признательны за любую помощь. Двоим такое дело не по плечу.

– Давайте-ка я поспрашиваю насчет ограды. Найду рабочих, скажу, что кое-кто собрался норок разводить, а я помогаю. Говорить буду уклончиво, и это не вызовет лишних вопросов, ведь именно таких повадок от меня и ждут. Все подготовлю, соберу нормальную бригаду, и по вашей команде начнем строительство. Дело в том, что ограду надо ставить по-быстрому, чтобы местные не успели спохватиться. Страда уже закончилась, и фермеры не откажутся от возможности заработать лишний доллар. Но первым делом надо вызвать геодезистов, чтобы не оттяпать ненароком кусок чужой земли. С охраной будет посложнее, но и здесь я смогу помочь. В полицейском департаменте Миннеаполиса недавно было сокращение: урезали бюджет, и человек двадцать-тридцать оказались на улице. Может, кто-то до сих пор без работы сидит. Еще смотаюсь в Ланкастер, поговорю с шерифом и послушаю, что он скажет. В подробности вдаваться не стану. Кроме того, понадобятся таблички «Посторонним вход воспрещен». Если не ошибаюсь, есть какие-то правила насчет размера и точной формулировки. Это я тоже уточню.

– Как вижу, у вас все схвачено, – сказала Райла.

– Если взялся, надо делать как следует. Чем лучше план, тем меньше будет проблем. – Бен взглянул на часы. – Мне пора. Иначе опоздаю к столу, и Майра шкуру с меня спустит. Сегодня идет на какое-то мероприятие и меня с собой тащит, поэтому ужинаем раньше обычного. – Он встал. – Будем на связи. Дайте знать, когда выступаем. Только заранее, чтобы я мог выдумать отговорку: мол, надо уехать на какое-то время.

– Думаю, путешествие займет пару дней, – сказала Райла.

– На пару дней я отпрошусь без проблем, – пообещал Бен, а когда он ушел, Райла заметила:

– Не человек, а паровой каток.

– Ты же его слышала, – напомнил я. – Бен хочет выкупить часть наших акций.

– Продадим ему пять процентов, – согласилась Райла. – Деньги у него водятся?

– Он парень прижимистый, – сказал я. – Заработанного почти не тратит. Плюс семейный капитал – пусть не самый большой, но, думаю, вполне приличный.

Глава 16

Хирам важничал: еще бы, ведь сегодня он был за главного.

– Видите столбики? – Он указал на три красных колышка, вбитые в землю рядком, один за другим. – Они отмечают дорогу. Пройдете вдоль столбиков и окажетесь в прошлом. – Он протянул мне охапку колышков, окрашенных в тот же цвет. – Как окажетесь на месте, никуда не уходите. Сперва поставьте там столбики – так же, как я эти три штуки поставил. Чтобы знать, где выход, когда придет время возвращаться.

– Но ты поставил всего три штуки, – заметил я, – так что и мне трех хватит.

– Вам надо больше, – возразил Хирам, – чтобы было лучше видно. Здесь столбикам ничего не грозит, а там… Мало ли, вдруг их динозавры сшибут. Ваши я сделал подлиннее и потяжелее, чтобы вбить поглубже в землю.

– Хирам, – спросила Райла, – ты сам все это придумал?

– Ну да. Что тут придумывать? Главное, не волнуйтесь. Если не вернетесь через несколько дней, я отправлю к вам Бублика, а он найдет вас и приведет домой. Как в прошлый раз – помните, мистер Стил?

– Да уж, не забыл, – сказал я. – Спасибо тебе, Хирам.

– Главное, будь здесь, – велел ему Бен. – Присматривай за фермой. У Эйзы полный холодильник еды, так что в магазин бегать не надо.

– А в туалет ходить можно?

– Можно, – разрешил Бен, – но по-быстрому. И не говори никому, что тут происходит. Даже если будут спрашивать. Например, если придет Герб. Он что-то подозревает и уже весь иззуделся. Если кто спросит про столбики, отвечай, что не знаешь, зачем они тут.

– Или даже убери, когда мы уйдем, – добавила Райла.

– Нет, убрать не могу, – сказал Хирам. – Вдруг вас спасать придется?

– Не придется, – ответил Бен. – Если запоздаем, не волнуйся. Сам не ходи и Бублика не посылай.

– Если что, – не унимался Хирам, – я поисковый отряд соберу.

– Проклятье, нет! – рассердился Бен. – Вообще ничего не делай! Просто сиди на ферме.

– Ну ладно, мистер Пейдж, – сдался Хирам.

Я оглядел спутников и не увидел причин тянуть кота за хвост. Райла нагрузилась кинооборудованием, а мы нацепили рюкзаки и взяли здоровенные ружья. Кроме того, у Бена на плече болталась винтовка калибра 7.62 – по его словам, чтобы добывать пропитание.

– Не бывало такой охоты, – сказал он чуть раньше, – чтобы я никого не подстрелил. На природе без свежего мяса не обойтись.

– Но там одни ящерицы, – возразил я, – и динозавры, и прочие несъедобные твари.

– Почему это несъедобные? – осведомился Бен. – Ящериц вполне можно есть. И динозавров, наверное, тоже. Ящериц много кто ест. Говорят, на вкус как курятина.

Итак, мы выстроились в шеренгу: во главе отряда встал я, за мной – Райла, а Бен замыкал строй.

– Ну, вперед, – сказал я. – Не забывайте, там может быть глубокая ночь. За миллионы лет длина светового дня изменилась. И не факт, что Чешир не промахнулся: при путешествии в столь глубокое прошлое – а мы, напомню, заказали семьдесят миллионов лет – погрешность в два-три года неминуема, так что сами понимаете…

– Эйза, – пресек мои разглагольствования Бен, – хватит лекции читать. Пошли уже.

Не оглядываясь (и без того было ясно, что остальные следуют за мной), я прошел вдоль ряда ярко-красных колышков, а когда миновал последний, поначалу запнулся, но на следующем шагу восстановил равновесие и понял, что нахожусь в другом месте.

– Всем стоять! – приказал я спутникам. – Не вертеться, смотреть туда же, куда смотрели. Ставим колышки, чтобы не вышло беды.

Напомнить об этом надо было раньше, перед выходом, и теперь я слегка растерялся: мало ли, вдруг мы сбились с направления или сделали лишний шаг? Мне вспомнилось то чувство бесконечного ужаса, когда я понял, что застрял в плейстоцене. В общем, лишь после этих запоздалых инструкций я стал смотреть, куда мы попали.

Нет, здесь была не ночь. Здесь был ясный день. Даже не зная, где мы оказались, я непременно понял бы, что нахожусь в позднем меловом периоде.

Выглядело все примерно так же, как в нашем мире. Да, деревьев тут было побольше, но все знакомые: клены, березы, дубы, а кое-где – вечнозеленая растительность, но прямо перед нами росло что-то вроде громадного ананаса, утыканного множеством папоротниковых ветвей. Саговник, причем более примитивный, чем я ожидал, но факт остается фактом: в этих широтах саговник мог соседствовать с привычными нам деревьями только в меловом периоде.

– Давайте-ка вобьем метки, – напомнил Бен.

Не оборачиваясь, я сунул за спину один колышек (его подхватила Райла), после чего вбил второй, отцепив с ремня топорик. Сделал пару шагов вперед и поставил третий.

Когда мы закончили, на земле выстроилась линия из шести колышков. Бен прошелся вдоль них и пристукнул каждый следующий, чтобы тот сидел глубже предыдущего.

– Вот, – подытожил он, – теперь будем знать, в каком направлении идти. Чем они выше, тем ближе к дому.

– Саговник, – сказала мне Райла. – Обожаю эти растения. Несколько лет назад даже купила партию окаменелостей.

– Саговник? Что это? – спросил Бен.

– Вон тот невероятный ананас с хохолком наверху.

– Ананас? Ага, вижу. Это что, и правда ананас?

– Нет, – помотала головой Райла, – это не ананас.

Мы с Беном скинули лямки с плеч и опустили рюкзаки на землю, но Райла не спешила расставаться со своим кинобарахлом.

– Нет, вы только гляньте, – проворчал Бен. – Обманули меня, получается. Обещали динозавров – и где они?

– Повсюду, – ответила Райла. – К примеру, посмотрите вон на тот холм. Там целое стадо.

Бен прищурился:

– Они же маленькие! Не больше овечек!

– Динозавры бывают всякие, – объяснила Райла. – Самые мелкие – с курицу размером. Эти – травоядные. С такого расстояния не видать какие…

Наверное, они с Беном отличались острым зрением, поскольку я едва видел вышеупомянутое стадо – микроскопические точки на травянистом склоне. Хорошо хоть они двигались, иначе я вообще ничего не заметил бы.

Солнце прямо над головой, воздух теплый, но не слишком, легкий западный ветерок – у нас так бывает в раннем июне, перед летней жарой.

Сперва я увидел знакомые деревья, затем саговник, а теперь подмечал и остальное: почти всю землю покрывали низкорослые кусты кальмии и сассафраса. Травы (жесткой, крепкой) оказалось немного, и она росла островками, вовсе не похожая на траву плейстоцена, стремившуюся завоевать каждый дюйм. Удивительно. Не ожидал, что здесь будет трава. Если судить по учебникам, она появилась много позже – несколько миллионов лет спустя.

Теперь я видел, насколько мы ошибались.

Тут и там меж привычных глазу кленов и берез виднелись скудные рощицы пальметты, и я понял, что мы находимся в точке смешения, на грани между зарождением лиственных деревьев и отмиранием старой, более примитивной флоры. Поскольку напочвенный покров был не столь богат, как миллионы лет спустя, когда власть над ним захватила известная нам трава, земля оказалась плотной, испещренной множеством канавок там, где почву размыли внезапные летние ливни (если в этом мире вообще были другие времена года, кроме лета). Коварная почва – придется смотреть под ноги. Кустарники затрудняют ходьбу, а на бороздчатой поверхности легко оступиться.

Бен наклонился за рюкзаком и закинул его на плечо.

– Надо поискать место для лагеря. Лучше бы поближе к воде. Где-нибудь непременно найдется ручей. Когда мы были мальчишками, тут было полно ручейков – помнишь, Эйза? – но, как лес вырубили, а землю пустили под пастбища, почти все они пересохли.

– Воду найти не трудно, – кивнул я. – Давай-ка осмыслим географию. Река по-прежнему вон там, течет с юго-запада, но русло другое. Глянь, никакой излучины. Идет прямо через будущий Уиллоу-Бенд.

– Вижу, – подтвердил Бен. – Все какое-то заросшее, но холмы и низины примерно те же, что у нас, так что разберемся.

– Земля – древняя планета, – сказала Райла. – С нынешнего момента до времен Уиллоу-Бенда тут не происходило ничего особенного: не разливались эпиконтинентальные моря, не свирепствовал ледник. Канзас-сити на западе, до него много миль. Если не считать вероятных озер, в этих краях нет крупных водоемов, поэтому вряд ли здесь водятся завроподы.

Я поднял рюкзак, просунул руки в лямки, а Райла поудобнее перехватила камеру, и мы двинулись вперед: на сей раз Бен впереди, а я сзади. Справа из кустов донесся писк, потом шорох в подросте. Наверное, какая-то млекопитающая мелочь пустилась наутек. Шустроногой живности здесь должно быть много, размером от мыши до кролика. Тут, наверное, водятся кролики. Опоссумы? Сто процентов. Может, даже белки. Прячутся от рыщущих повсюду злобных тварей, одержимых вечным голодом, а через десять миллионов лет унаследуют мир, опустевший после массового вымирания рептилий.

Бен свернул к западу и повел нас к реке. Идти было трудно, приходилось нащупывать дорогу, постоянно хотелось опустить голову, чтобы видеть, куда ступаешь, но, когда смотришь под ноги, затруднительно обозревать окрестности, а инстинкт подсказывал, что в подобном месте надо бы озираться по сторонам.

Ружье тяжелело с каждой минутой. Нести его было все неудобнее, я никак не мог приладиться к нему и постоянно думал, что стану делать, если в поле зрения объявится голодный хищник – и, конечно же, мигом рванет к долгожданной добыче. Рюкзак и без того портил жизнь, но ружье совсем меня доконало.

В паре сотен футов от нас из березовой рощицы высунулась черепаха (причем огромная, голова размером с бочонок). Заметив нас, остановилась и поморгала; мы же застыли на месте (Бен – с наполовину вскинутым ружьем).

Да, это создание напоминало черепаху, но лишь отчасти. Вместо панциря у него была броневая пластина, и оно продолжало выбираться из березняка, помаргивая глазными мембранами, шагало вразвалочку, а лапы у него были такие короткие, что брюхо едва не волочилось по земле.

Справа я услышал стрекот камеры, но оглядываться на Райлу было недосуг, ибо я продолжал рассматривать это чудище. Наконец сказал (в надежде, что не ошибаюсь):

– Ничего страшного. Это анкилозавр. Он не хищный.

К тому времени существо явило нашему взору все свои пятнадцать футов. За туловищем волочился хвост, увенчанный не кисточкой, а массивной костяной дубинкой.

Камера стрекотала без остановки. Древний броненосец остановился, рыкнул на нас, поднял дубинку своего хвоста и грохнул ею оземь.

– Будь я проклят! – охнул Бен. – Он хочет нас отпугнуть.

– Этот зверь нас не боится, – сказал я. – Он вообще никого не боится. Если на него сдуру попрет карнозавр, получит дубинкой по зубам.

Анкилозавр демонстративно отвернулся от нас и уковылял прочь. Райла опустила камеру, а Бен напомнил, что мы ищем место для лагеря.

Получасом позже мы отыскали ручей на склоне холма, прятавшийся за дубами и кленами – могучими деревьями, напомнившими мне иллюстрации к первому изданию Теннисона, где были изображены старые английские леса.

– Идеально! – восхитился Бен. – И безопасно. Здесь, в роще, к нам никакой хищник не подкрадется.

– Кстати, нельзя исключать, что мы переоцениваем кровожадность карнозавров, – предположил я. – Совсем не факт, что они с ходу бросятся в атаку, ведь мы отличаемся от их привычной добычи. Может, они побоятся к нам подойти. К тому же не сказал бы, что они тут повсюду.

– Все равно, – настаивал Бен, – лучше не рисковать. Держимся вместе, никто никуда не уходит, все проверяем и перепроверяем. Кстати, как разобьем лагерь, надо пристрелять ружья.

Мы по-быстрому устроили стоянку (простенький лагерь с двумя палатками под сенью деревьев), выкопали яму для костра, наломали сухих веток, сложили их в подобие поленницы и разобрали рюкзаки.

– Ночью дежурим по очереди, – сказал мне Бен. – Чтобы нас никто не затоптал.

Закончив с лагерем, мы занялись ружьями.

– Главное, – посоветовал Бен, – не суетись. Не напрягай мышцы сильнее, чем надо. Поднеси приклад к плечу, но слишком крепко не упирай, оставь пространство для отдачи и контролируй его, иначе приклад отскочит от плеча и вмажет тебе по подбородку. И подайся вперед, совсем чуть-чуть.

У Бена проблем не возникло: он уже охотился с крупнокалиберным ружьем, хоть и не с такой громадиной. Я же чувствовал себя несколько иначе, поскольку раньше стрелял только из мелкашки, но, памятуя советы Бена, справился вполне прилично. Первый выстрел чуть не отшиб плечо, и я попятился, чтобы устоять на ногах. Второй дался проще. Третий показался довольно обычным. Делая четвертый и последний выстрел, я даже не заметил отдачи. Мы целились в одинокую березу, и после пристрелки от нее мало что осталось.

– Неплохо, – похвалил меня Бен. – Нельзя, чтобы ружье причиняло тебе боль. Если не укротить его, если приклад сильно лупит в плечо, стрелок начинает бояться ружья и вздрагивает при каждом выстреле, а в таком случае проще запустить ружьем в того, кто на тебя бежит. Вздрогни – и с двадцати шагов промажешь по широкой стенке амбара.

– Эйза, – тихонько позвала Райла откуда-то сбоку.

Я обернулся и увидел, что она сидит на земле по-турецки: локти на коленях, чтобы не дрожал бинокль.

– Иди посмотри, – сказала она. – Здесь кого только нет. И группами, и поодиночке, но они сливаются с местностью так, что заметить непросто. Глянь вон туда, левее четырех деревьев на склоне у реки..

Она передала мне бинокль, но он был такой тяжелый, что я еле удержал его, поэтому пришлось сесть и, подобно Райле, поставить локти на колени.

Я не сразу понял, что она хотела мне показать, но в итоге увидел четыре дерева, глянул левее и повозился с настройкой резкости. Существо отдыхало, присев на задние лапы и упершись в землю тяжелым хвостом. Громадное туловище возвышалось почти вертикально, а уродливая голова поворачивалась из стороны в сторону, будто ящер обозревал окрестности.

– Что скажешь? – спросила Райла. – Тираннозавр?

– Не знаю, – ответил я. – Не уверен.

Проблема, разумеется, была в том, что никто не мог сказать, тираннозавр это или нет. Все мы видели только кости и пару-тройку окаменелых мумий с частично сохранившейся шкурой. Визуальные впечатления мы черпаем в работах художников – кстати говоря, весьма неплохих, но с громадным количеством домыслов и упущений.

– Нет, это не тирекс, – наконец сказал я. – Длинноваты передние лапы. Однозначно теропод. Может, неизвестный нам вид тираннозавра: нельзя же полагать, что были найдены окаменелости всех его разновидностей. Как бы то ни было, внушительная зверюга. Сидит, отдыхает и высматривает достойного кандидата на ужин.

Я продолжал наблюдение. Если не считать его покачивающейся головы, динозавр не шевелился.

– Передние лапы слишком развиты, – согласилась Райла. – Меня это тоже смутило. Окажись мы на несколько миллионов лет раньше, я бы сказала, что перед нами аллозавр, но в этом периоде они не водятся. Давно вымерли.

– Может, и не вымерли, – возразил я. – Мы ведем себя так, будто по найденным окаменелостям восстановили историю динозавров, а если после какого-то слоя фоссилии уже не попадаются, мы склонны считать, что этот вид вымер, – хотя, быть может, плохо искали в более молодых слоях. Не исключено, что аллозавры исчезли гораздо позже.

Я протянул бинокль Бену и указал на четыре дерева:

– Глянь левее.

– Эйза, – сказала Райла, – надо его заснять. Это же первый крупный хищник, которого мы встретили.

– Так возьми телеобъектив, – посоветовал я. – Он и отсюда добьет.

– Уже взяла, но изображение страшно размытое. По крайней мере, в видоискателе. Наверное, и на пленке тоже. Чтобы заинтересовать ребят из «Сафари», нужны четкая картинка и крупный план.

– Давай подберемся ближе, – сказал я. – Да, он далеко, но почему бы не попробовать…

– Уходит, паршивец, – сообщил Бен. – На ту сторону холма. Причем быстро. Наверное, добычу засек.

– Черт, – огорчилась Райла, – это все ваша пристрелка. Динозавра мне спугнули!

– Не сказал бы, что он испугался, – возразил я. – Сидел себе на месте. Да и вряд ли он слышал выстрелы: далеко же.

– Но мне нужен кто-то крупный! – настаивала Райла.

– Найдем, найдем тебе крупного, – пообещал я.

– Мелких тут полно, – продолжила она. – Целые стайки струтиомимов и прочей мелюзги размером с индейку, несколько анкилозавров, какие-то рогатые малыши, всевозможные ящерицы, у реки – большие черепахи, но кому они нужны? Сколько-то летающих рептилий – наверное, это птерозавры, – и еще птицы, но ничего по-настоящему зрелищного.

– Не вижу смысла гоняться за этим гигантом, – сказал Бен. – Слишком уж быстро он умотал, будто знал, куда идет. Когда доберемся до холма, его и след простынет. Нет, прогуляться-то можно, если оно вам надо. Главное, не слишком далеко. Дело к вечеру идет, и хотелось бы вернуться в лагерь до темноты.

– Ночью оно, пожалуй, безопаснее, – объяснил я. – Вряд ли рептилии сохранят активность после заката. Они же холоднокровные. По идее, должны впадать в летаргию из-за узкого диапазона температурной толерантности. В полдень, когда жарко, они прячутся, а ночью, когда холодно, сидят на месте.

– Ты, наверное, прав, – сказал Бен. – Даже не наверное, а несомненно, ведь ты ученый, но лично мне комфортнее ночевать в лагере, у яркого костра.

– Нельзя утверждать, что по ночам динозавры не двигаются, – добавила Райла. – Во-первых, мы не можем быть уверены, что с заходом солнца сильно похолодает. А во-вторых, существуют доказательства против холоднокровности, и некоторые палеонтологи утверждают, что на самом деле динозавры были теплокровными.

Насчет доказательств она, разумеется, была права: я читал некоторые работы, но меня они не впечатлили, хотя об этом я решил умолчать. Как видно, Райла придерживалась другого мнения, и сейчас было не время вступать в академические споры.

С севера донесся чей-то рев.

Мы застыли и прислушались. Звук не становился ни громче, ни тише. Кто-то размеренно порыкивал, оставаясь на месте. Весь мир умолк, и в промежутках между рыками я совершенно ничего не слышал. До этого я не улавливал фоновый шум – негромкую гоготню, хрюканье, мириады всевозможных вспискиваний, – но теперь заметил его отсутствие.

– Не наш ли это приятель по ту сторону холма? – спросил Бен.

– Может, он, – ответила Райла. – А может, и не он. Не знала, что динозавры способны рычать.

– Никто не знал. До сих пор считалось, что они молчаливые создания. Зато теперь мы выяснили, что они довольно шумные.

– Забраться бы на холм, – предложил Бен. – На самую верхушку, чтобы увидеть этого крикуна.

На холм мы забрались, но крикуна не увидели. Когда оказались на вершине, он уже перестал порыкивать. Мы повозились с биноклем, но так и не заметили зверя, способного издать подобные звуки.

Зато взбудоражили массу живности. Повсюду носились стайки струтиомимов – точь-в-точь ощипанные куры, разве что шестифутовые. На крошечной лужайке копалось стадо миниатюрных рогатых монстров – наверное, в поисках клубней и кореньев. Эти с поросячьим хрюканьем удрали в кусты. Из-под ног расползались змеи. Мы спугнули стаю птиц размером с куропатку или чуть больше, нелепых и неуклюжих, и эти забавные создания протестующе захлопали крыльями. Мне показалось, что перья у них растут снизу вверх, да и летать эти птицы толком не умели. Чуть дальше мы увидели нескольких игуанодонов, шестифутовых или около того. Предполагалось, что они гораздо крупнее, а если судить по окаменелостям, здесь вообще не могло быть этих обрюзгших тварей злобного вида. Когда они разевали пасть, я видел ряды превосходных зубов. Плотоядные – это как пить дать: травоядным такие зубы ни к чему.

Мы приблизились. Бен изготовился стрелять. Я последовал его примеру, но игуанодоны оставались невозмутимы. Какое-то время взирали на нас с сонным подозрением, а потом развернулись и убрели прочь.

До темноты камера не переставала жужжать. Райла отсняла множество катушек, делая паузы лишь для того, чтобы сменить пленку. Однако, если не считать игуанодонов, никого крупного нам не попалось.

По пути к лагерю Бен указал на небо:

– Гляньте!

Я увидел вдалеке стаю птиц, штук сто черных точек, летевших на восток. Навел на них бинокль и, хотя в окулярах птицы остались относительно маленькими, с полной уверенностью заявил:

– Птерозавры. Где-то рядом большая вода.

Когда мы повернули обратно, до заката оставалось около часа. На полпути мы встретили группу из шестерых струтиомимов. Завидев нас, они замерли и приготовились к бегству.

– Подержи-ка.

Бен сунул мне крупнокалиберное ружье и скинул с плеча охотничью винтовку. Струтиомимы уже дали деру и удалялись от нас размашистыми прыжками, слегка покачиваясь на бегу. Бен поднял оружие, прицелился, винтовка щелкнула сухо и зловеще, и один из бегущих динозавров сделал сальто, шлепнулся на спину и засучил в воздухе длинными и стройными лапами.

– Ужин, – усмехнулся Бен, закинул на плечо охотничью винтовку и потянулся за слонобоем. – Сняли?

– Сняла, – торжественно подтвердила Райла. – Все на пленке. Первый динозавр, погибший от пули.

– Да что вы говорите! – Бен усмехнулся шире прежнего.

Мы приблизились к туше. Бен прислонил к ней здоровенное ружье, выхватил из поясного чехла охотничий нож и велел мне:

– Тяни его за ногу.

Держа в одной руке ружье, другой я схватил убитого динозавра за лапу и потянул, а Бен сделал несколько хирургически точных надрезов вокруг ляжки, после чего сказал: «Сойдет», ухватился за нее обеими руками и резко крутанул. Лапа отделилась от туши, но все еще держалась на мышечных лоскутах. Дважды взмахнув ножом, Бен довершил начатое.

– Я понесу окорок, – сказал я, – а ты бери мое ружье.

– Могли бы и вторую ногу прихватить, – хмыкнул он, – но хватит нам одной. Не вижу смысла запасаться мясом. Только испортится.

– С чего ты решил, что оно съедобное? – спросил я.

– Не отравимся, – ответил он. – Если будет невкусно, выбросим и поджарим бекона.

– Ничего мы не выбросим, – сказала Райла. – Из этого окорока выйдет отличный ужин.

– Откуда такая уверенность? – спросил я.

– Ну… ты же не станешь спорить, что курятина нас вполне устраивает?

– Я, наверное, чего-то не понимаю, – сказал Бен, – но разве куры как-то связаны с динозаврами?

– Они близкие родственники. Самые близкие, если говорить о нашей эпохе. Прямые потомки, хотя с некоторой натяжкой.

Действительно с натяжкой, мысленно согласился я, но вслух ничего не сказал. В конце концов, отчасти Райла права. Раз уж я возложил свое мнение насчет теплокровности на жертвенный алтарь всеобщей гармонии, то и о курах, наверное, лучше помалкивать.

Выбрасывать мясо не пришлось. На вкус оно оказалось неплохим, чем-то напоминало телятину, но с оригинальным сладковатым привкусом, и мы наелись до отвала.

Покончив с готовкой, подкинули в огонь дровишек и сели у костра. Бен открыл бутылку виски и плеснул по паре капель в кофейные чашки.

– По чуть-чуть. Охотничий коктейль, чтобы погреть нутро и расслабиться.

Он раздал нам чашки, а бутылку предусмотрительно спрятал.

Мы потягивали кофе, и мир был прекрасен: уютный костер, отснятая пленка… Полный порядок. Даже говорить не хотелось: за целый день беготни мы слишком устали, чтобы разговаривать.

В подросте кто-то шуршал и попискивал.

– Млекопитающие, – сказала Райла. – Бедняжки-шуршунчики, весь день прятались от ящеров…

– Почему это «бедняжки»? – осведомился Бен. – Все у них будет хорошо. Динозавры вымрут, а шуршунчики останутся.

– Это как посмотреть, – ответила Райла.

– Так, пора на боковую. Первый караул с меня, – расщедрился Бен. – Эйза, разбужу тебя… – Он глянул на хронометр. – Проклятье! Показывает четыре часа. Ну да, конечно, наше время тут не годится. Ладно, разбужу, когда на часах будет восемь.

– Про меня не забудьте, – напомнила Райла.

– Вы лучше спите, – сказал Бен, – а мы с Эйзой посторожим лагерь.

Погода стояла славная, и ночевать решили не в палатках, а на свежем воздухе. Расправили спальники и улеглись. Довольно долго мне не спалось, хоть я и старался уснуть: завтра предстоял трудный день. Бен какое-то время сидел у костра, а потом взял тяжелое ружье и направился к опушке рощи, где продолжалась какая-то возня. Млекопитающих пискунов, подумал я, тут гораздо больше, чем можно представить.

– Эйза, ты спишь? – спросила Райла.

– Пока нет. А ты спи, – посоветовал я. – Набирайся сил.

Больше она ничего не сказала. Я же старался задремать и наконец преуспел в этом начинании, а потом, наверное, глубоко уснул, поскольку в следующий миг Бен уже тряс меня за плечо. Я отбросил одеяло, встал и спросил:

– Что-то не так?

– Все нормально, – ответил он. – Скоро рассвет.

– Засиделся ты в дозоре. Почему раньше не разбудил?

– Я бы не заснул, – сказал Бен. – Столько впечатлений! Но теперь усталость накатила. Может, и посплю. В твоем спальнике, если ты не против. Не вижу смысла раскатывать третий.

Он сбросил ботинки, залез в спальный мешок и накрылся одеялом, а я подошел к ярко пылавшему костру. Должно быть, Бен подбросил дров, прежде чем разбудить меня.

Ночь стихла: ни шорохов, ни попискиваний. Было темно, но в воздухе пахло скорым рассветом. Неподалеку от рощи кто-то зачирикал. Наверное, птица – вернее, птицы, поскольку чирикали они на разные голоса.

Я сунул ружье под мышку, вышел из рощи и стал обозревать окрестности, едва освещенные бледным серпом луны.

Все вокруг замерло, но спустя несколько минут я разглядел на узкой полосе прибрежной низины какое-то движение. Пауза, снова движение. Я не мог разобрать, что там происходит, но знал, что глаза вот-вот привыкнут к темноте.

Минут десять спустя мне показалось, что по низине бродят какие-то темные сгустки. Я смотрел во все глаза. Образы остались прежними, но к ним добавились мимолетные отблески, краткие отражения скудного света луны на движущихся пятнах. Чириканье не утихало – напротив, становилось все громче и разнообразнее; и мне подумалось, что звук идет из прибрежной низины, а потом я понял, что это вовсе не чириканье, а какой-то новый незнакомый звук, не имеющий названия. Я готов был поклясться, что его издают те самые темные сгустки.

Присел на корточки, напряг зрение, но почти ничего не видел – одни лишь темные пятна, которые то двигались, то замирали, но в целом оставались на том же месте.

Не знаю, сколько я так просидел, но довольно долго: никак не мог насмотреться на шевеление в низине. На востоке занялась зарница, за спиной подала голос заспанная птаха, и я обернулся взглянуть на рощу, а когда снова посмотрел в низину, темные кляксы обрели очертания, и теперь я видел, что они крупнее, чем представлялись. Существа бродили у реки – не все сразу, но парами или поодиночке, делали два-три шага и замирали, а позже их соседи тоже переходили с места на место.

Глядя на них, я подумал, что так пасется скот, и немедленно смекнул, чем заняты эти создания, кем бы они ни оказались: передо мной было стадо динозавров, и они преспокойно паслись в прибрежной низине, будто самые обыкновенные коровы.

То ли из-за этой догадки, то ли из-за того, что невидимое до сей поры солнце засветило чуть ярче, я сообразил, что смотрю на гурт трицератопсов, а чуть позже различил характерные костяные воротники и белые нацеленные вперед рога, росшие прямо над глазницами.

Я встал – медленно, осторожно, даже осторожнее, чем надо, поскольку вряд ли спугнул бы их с такого расстояния, – и вернулся в лагерь; опустился на колени подле Райлы, потряс ее за плечо, и она сонно пробурчала:

– Ну что еще?

– Проснись, – сказал я. – Только тихо. Не шуми. Там стадо трицератопсов.

Она, до конца не проснувшись, выбралась из-под одеяла:

– Трицератопсы? С рогами и так далее?

– Говорю же, их там тьма-тьмущая. Целое стадо в низине у реки. Пасутся, словно бизоны.

Бен уселся и стал тереть кулаками глаза:

– Что стряслось?

– Эйза заметил трицератопсов, – сообщила ему Райла.

– Это у которых рога изо лба растут?

– Вот именно, – подтвердил я.

– Здоровенные, – сказал Бен. – В Музее наук в Сент-Поле есть такой скелет, видел его пару лет назад. – Он поднялся на ноги и взял ружье. – Ну что ж, пойдемте смотреть трицератопсов.

– Слишком темно, – возразил я. – Подождем до утра. И для начала позавтракаем.

– Ну, не знаю, – сказала Райла. – Вдруг они уйдут? Говоришь, там целое стадо? Настоящие трицератопсы, а не та мелочь рогатая, которую мы уже видели?

– Большие, – кивнул я. – Насколько большие, я не рассмотрел, но приличные. Ступайте поглядите, а я пожарю яичницу с беконом. Как будет готова, принесу вам поесть.

– Только осторожнее, – предупредила Райла. – Не греми посудой.

Потом они ушли, а я поставил на угли кофейник, откопал в запасах провианта бекон и яйца и занялся готовкой. Пока ходил туда-сюда с тарелками и чашками кофе, заметно посветлело, но трицератопсы оставались в низине.

– Ты хоть раз в жизни видел такую красоту? – спросила Райла.

И не поспоришь. Зрелище было завораживающее. Вся низина длиной в пару миль была покрыта трицератопсами, деловито жующими траву и приземистый подрост: некоторые – совсем юные, не больше кабанчика, другие – покрупнее (наверное, годовики), а остальные – взрослые особи. С нашего места казалось, что они не меньше пяти футов ростом, а длиной футов двадцать, если считать вместе с хвостом. Из-за массивных костяных воротников их головы выглядели не то что большими – огромными. Трицератопсы не переставали умиротворенно чирикать.

– Как бы к ним подобраться? – спросил я.

– Идем, но помедленнее, – ответил Бен. – Не делая резких движений и не издавая ни звука. Если они нас заметят, остановимся. Как перестанут смотреть в нашу сторону, двинем дальше. Так что наберитесь терпения. Райла посередине, мы с тобой по бокам. Если они ломанутся в нашу сторону, Райла отступает, а мы держим оборону.

Мы доели яичницу, побросали на месте тарелки с кофейными чашками, не трудясь отнести их обратно в лагерь, и стали подкрадываться к реке, хотя в наших действиях не было никакой секретности, поскольку мы шли в полный рост.

– Ничего не понимаю, – сказал я. – Мы же как на ладони.

– Если подберемся тайком и застанем этих тварей врасплох, они испугаются, – возразил Бен, – а так рассмотрят нас хорошенько и, хотелось бы верить, придут к выводу, что у нас не слишком опасный вид.

Поэтому мы медленно, по нескольку шагов зараз, шли к реке и замирали, когда трицератопсы отвлекались от поедания травы и смотрели в нашу сторону. Похоже, Бен оказался прав и динозавров не беспокоило наше присутствие.

Пару раз мы останавливались, чтобы Райла могла заснять панорамный вид, а когда оказались в пятидесяти ярдах от стада, нас наконец заметили. Две громадины перестали жевать, развернулись, вскинули голову, наставили на нас страшные рога и грозно защелкали кривыми клювами.

Мы остановились. Я слышал, как слева стрекочет камера, но не отводил глаз от динозавров. На всякий случай приподнял ружье: одно движение – и приклад взлетит к плечу. Странное дело: поначалу оружие было непомерно тяжелым, но теперь казалось невесомым.

Чириканье стихло. Ни звука. Динозавры, стоявшие ближе к реке, подняли голову и уставились на нас. Стадо перешло в режим боевой готовности.

– Пятимся, – тихо скомандовал Бен. – Потихоньку. По шагу зараз. И осторожнее, не споткнитесь.

Мы попятились.

Одна из громадин ринулась к нам, я вскинул ружье, но зверюга тут же остановилась и свирепо затрясла чудовищной башкой.

Мы продолжали отступать.

Вторая громадина рванула вперед и замерла, в точности как первая.

– Блефуют, – сказал Бен, – но лучше не нарываться. Не останавливайтесь.

Слева от меня урчала камера.

Двое динозавров смотрели на нас, не сходя с места. Когда мы отступили на сотню ярдов (может, чуть больше), звери развернулись и потрусили обратно к стаду, а остальные переместились к кормежке.

– Пронесло, – с облегчением выдохнул Бен. – Мы подобрались слишком близко.

– Но кадры отменные, – опустила камеру Райла. – То, что нужно.

– Ну что, интересное получится кино? – спросил я.

– Похоже на то, – сказала она.

– В таком случае давайте возвращаться.

– Но спиной не поворачивайтесь, – напомнил Бен, – продолжайте пятиться.

Поэтому еще какое-то время мы шагали задом наперед, а потом все же пошли нормально по направлению к лагерю под дружное чириканье трицератопсов. Все вернулось на круги своя: чужаков отогнали и стадо занялось своими делами.

– Откуда ты знал, что к ним можно подойти в полный рост? И как предсказал их поведение?

– Не предсказал, а предположил, – поправил меня Бен, – что они поведут себя примерно как животные нашего времени.

– Но ни к лосю, ни к горному козлу так запросто не подойдешь, – возразил я.

– Конечно. Может, к ним вообще никак не подойдешь. Они уже знают, кто мы такие, и не подпускают к себе людей. Но в непуганом прошлом к стадным животным можно было приблизиться вплотную. К примеру, первые охотники за слоновой костью без проблем подходили к африканским слонам, а на Диком Западе, пока охота за шкурами не стала массовым явлением, можно было подступиться к стаду бизонов. Но существует невидимая черта, которую лучше не пересекать. Старые охотники умели рассчитать, где она проходит.

– И мы пересекли ее?

– Вряд ли, – покачал головой Бен. – Приблизились к ней, и нам дали понять, что будет дальше. Переступи мы эту черту, все стадо пошло бы в атаку.

Райла издала предупреждающий возглас, и мы замерли.

– Слышите? – спросила она. – Чириканья как не бывало.

Обернувшись, мы поняли, в чем причина столь внезапной тишины.

В четверти мили от нас к стаду спускалось страшилище, и у меня перехватило дух, ибо нам явился старина-тирекс собственной персоной. Художники двадцатого века изображали его несколько иначе, но вполне сносно, не оставляя пространства для сомнений.

На груди у него болтались жалкие, нелепые сморщенные передние лапки, а задние лапы, огромные, мускулистые, заканчивающиеся широкими когтистыми ступнями, двигались с тщательно продуманной неторопливостью, пожирая пространство, толкая тяжеловесное злобное существо вперед с неудержимой силой. Но ужаснее всего была голова: она покачивалась в двадцати футах над землей и по большей части состояла из челюстей с шестидюймовыми клыками, блестевшими в свете раннего утра. Под нижней челюстью имелся замысловатый подгрудок, о котором не подозревали наши художники, и этот радужный вырост был чудовищно красив, переливался на солнце всевозможными цветами: фиолетовым, желтым, голубым, красным, зеленым – эти оттенки беспрестанно сменяли друг друга, и мне вспомнился витраж, однажды увиденный в старой церкви, но что это была за церковь, я припомнить не мог и даже рассердился на себя за столь вопиющую забывчивость.

Заурчала камера. Я, шагнув вперед, встал между Райлой и страшилой-великаном и краем глаза заметил, что Бен сделал то же самое.

– Тираннозавр, – приговаривала Райла себе под нос, будто читала молитву, – батюшки-светы, настоящий тираннозавр!

Трицератопсы отвлеклись от поедания прибрежных трав. Перед стадом выстроились крупные самцы: стоя едва ли не плечом к плечу, они образовали живой щит, набычились, подняли костяные воротники, выставили рога и смотрели, как к низине приближается хищник.

Тираннозавр двигался под углом к нам и теперь оказался гораздо ближе, чем когда мы впервые увидели его. Он остановился и замер в нерешительности – должно быть, понял, что трицератопсы готовы дать отпор. Самые крупные особи были вполовину меньше тирекса, но костистые отростки достали бы ему до брюха. Да, он успеет искалечить одного-двух рогачей безжалостными челюстями, но его выпотрошат, прежде чем он доберется до остальных.

Тираннозавр балансировал на мощных задних лапах, помахивал над землей массивным хвостом и поводил тяжелой мордой, словно выискивая безопасный угол атаки.

Затем, должно быть, приметил нас: крутанулся на одной лапе, выбросил вперед вторую и с разворота помчался в нашу сторону, с каждым шагом приближаясь футов на двенадцать. Я вскинул ружье и не без удивления понял, что руки мои не дрожат. Когда требуется сделать дело, мы зачастую справляемся лучше, чем рассчитывали. Сперва я прицелился выше передних лап, этих крошечных грудных отростков, но по размышлении чуть опустил ружье и навел его туда, где, по моему разумению, находилось сердце. Приклад ударил в плечо, но выстрела я не слышал. Нащупал пальцем второй спусковой крючок, но оказалось, что в новом выстреле нет никакой надобности, поскольку тираннозавр уже пятился и одновременно заваливался на спину. Краем глаза я увидел Бена и его ружье, ствол которого курился пороховым дымком, и понял, что мы выстрелили почти одновременно и две тяжелые пули покончили с чудищем раз и навсегда.

– Берегись! – крикнула Райла, и одновременно с этим возгласом я услышал грохот слева, развернулся и увидел, что на нас прет второй тираннозавр.

Он был гораздо ближе, чем хотелось бы, и уже развил нешуточную скорость. Рявкнуло ружье Бена, зверь оступился и соскользнул по склону, но пришел в себя и вернулся на прежний курс, а я нутром почуял, что теперь все зависит только от меня: Бен отстрелялся, а у меня остался только один патрон. Тираннозавр уже пригнулся и отвесил нижнюю челюсть, так что в корпус не попасть…

Времени на раздумья не оставалось. Даже не знаю, как я справился, – по всей видимости, то был примитивный рефлекс, естественный оборонительный инстинкт. Я прицелился в центр раззявленной пасти и спустил курок. Голова динозавра (она была прямо передо мной и чуть выше) разлетелась на куски, а тело шмякнулось оземь: я отчетливо услышал гулкий шлепок и ощутил ногами вибрацию, когда восьмитонная туша завалилась на бок в каких-то тридцати футах от меня.

Бен (спасаясь от верной смерти, он бросился на траву) уже вставал, одновременно заряжая ружье. За спиной у меня стрекотала камера.

– Ну, – сказал Бен, – теперь хоть знаем, что эти сволочи охотятся парами.

Второй динозавр был мертв, что неудивительно, ведь его голова рассталась с телом. Он еще бился в конвульсиях, исступленно рассекая воздух когтистой задней лапой. Первый пробовал встать, но всякий раз падал на спину. Бен подошел, пустил третью пулю ему в грудь, и тирекс обмяк, превратившись в груду мяса.

Райла медленно спускалась с холма, снимая мертвых тварей крупным планом и под разными углами, после чего выключила и опустила камеру. Я перезарядил ружье и сунул его под мышку.

Бен поднялся ко мне:

– Осмелюсь доложить, давно я так не нервничал. Еще немного – и тот, второй, растоптал бы меня, если бы ты не выстрелил ему в голову. Если бы не отстрелил его дурацкую башку.

– Ну а что оставалось делать? – спросил я.

Я не хотел показаться самодовольным, но не мог объяснить ему, что мною овладел первобытный инстинкт самосохранения, что именно этот инстинкт, а не человек по имени Эйза Стил отстрелил тираннозавру его дурацкую башку. Я не мог объяснить этого даже самому себе.

– У второго, однако, голова в целости и сохранности, – продолжил Бен. – Надо бы оттяпать ее и принести домой. В качестве доказательства.

– Доказательств у нас хватает, – сказал я. – Вернее, не у нас, а у Райлы.

– Ну, наверное, – засомневался Бен, – но все равно жалко. Если согласишься продать, такая голова, да на красивой подставке, принесет кучу денег.

– Она весит несколько сот фунтов, – заметил я.

– Вдвоем мы…

– Нет, – отрезал я. – До колышков шагать две мили, а то и больше. Пора уходить.

– Но почему?

– Потому что здесь пятнадцать тонн мяса, – я кивнул на мертвых динозавров, – а к вечеру останутся одни кости. Вот-вот сбегутся падальщики, каждый чертов мясоед с площади в несколько миль, и я не горю желанием оказаться в эпицентре событий.

– Получилась бы неплохая запись…

– Что у нас с пленками? – спросил я у Райлы. – Ты довольна?

– Сняла каждую секунду, – кивнула она. – Если ребята из «Сафари» посмотрят, как вы застрелили этих монстров, и скажут, что этого мало, я уж и не знаю, как их убедить.

– Вот и хорошо, – сказал я тоном человека, которому не до шуток. – В таком случае пора домой.

– Что, струсил? – усмехнулся Бен.

– Да, струсил. Мы сделали все, что собирались, и уходим, пока есть такая возможность.

– Я тоже думаю, что нам пора, – сказала Райла. – У меня от страха все поджилки трясутся.

Глава 17

Мы вернулись из мелового периода ранним утром понедельника; нынче же была пятница, и за эти четыре дня произошла уйма событий. Вокруг фермы начали ставить ограду, бетонировать высокие железные столбы и приваривать к ним толстую проволочную сетку. По внутреннему периметру копали траншею под кабель для питания прожекторов. Залили фундамент административного здания и начали подвозить пиломатериалы. Мотель Бена рос как на дрожжах. Днем раньше Райла отправилась в Нью-Йорк с рулонами отснятой пленки. Туда же вылетел вашингтонский адвокат Кортни Маккаллан, пожелавший быть на просмотре в «Сафари инкорпорейтед». Пленку собирались проявить в лаборатории «Сафари», дабы новости не покинули офисных стен.

Я в поте лица решал хозяйственные вопросы, и Бен очень мне помогал: связывался с нужными людьми, умолял, выкручивал руки, собирал бригады работяг – по большей части шабашников с окрестных ферм – и подбирал компетентных прорабов. В общем, дело сдвинулось с мертвой точки.

– Смысл в том, – говорил Бен, – чтобы как можно быстрее поставить ограду и административный корпус, пока к нам не лезут толпы любопытных. Когда будет ограда, пусть спрашивают сколько душе угодно, а мы будем показывать им нос из-за сетки.

– Но, Бен, – возражал я, – у тебя своих дел полно. Мотель строить, банком управлять… К тому же у тебя нет прямого интереса в нашем проекте.

– У вас серьезный кредит, и банк наживается на процентах, – отвечал он. – Ты дал мне наводку насчет мотеля, и у меня множество других предприятий. В этих местах я скупил каждый акр свободной земли. Буквально на днях приобрел ферму к востоку от твоей. Старый Джейк Колб заломил цену выше рыночной, но я все равно согласился, и теперь он держит меня за простака, ведь он не знает, что, когда вы запустите проект, стоимость фермы умножится десятикратно. И еще ты сводил меня поохотиться на динозавров. Ту стычку с тирексами я не сменял бы на все сокровища мира и даже приплатил бы за такое приключение. К тому же, насколько я понял, в качестве компенсации за труды вы поделитесь со мной скромным процентом от сделок.

– Давай сперва начнем, – говорил я. – Мало ли, вдруг наш проект загнется на старте?

– Проклятье! – отвечал Бен. – Разве на то есть причины? Это же крупнейшее событие! Весь мир с ума сойдет, от клиентов отбоя не будет! Так что не горячись и посматривай за ходом дел. Понадобится помощь, звони. Поверь, друг мой, все у нас будет хорошо.

Теперь же мы с Хирамом сидели на кухне, разговаривали и попивали пиво. Впервые за неделю мне выдался случай присесть, поэтому я пил пиво, стеснялся, что бездельничаю, и рылся в памяти, выискивая, чем бы еще заняться.

– Чешир, – сказал Хирам, – в восторге от всей этой кутерьмы. Спрашивал про ограду, и я попробовал объяснить: сказал, что, когда ее закончат, надо будет открыть множество дорог во времени. Он очень обрадовался. Ему не терпится начать.

– Но Чешир умеет открывать дороги, когда ему заблагорассудится, разве нет? Может развлекаться со временем хоть круглые сутки – кто ему мешает?

– Если я правильно понял, мистер Стил, он не может открывать дороги ради забавы. Ими надо пользоваться, иначе от них мало радости. Он открыл несколько дорог для Бублика, но удовольствия почти не получил.

– Оно понятно… Хотя Бублик развлекся на славу. Помнишь, как он притащил домой кости динозавра? – Я отправился к холодильнику за следующим пивом. – Тебе взять?

– Нет, спасибо, мистер Стил. Мне пиво не очень нравится. Так, пью за компанию.

– Ты узнавал у Чешира о диаметре тоннелей? Охотникам, наверное, понадобятся грузовики…

– Он говорит, в его тоннели пролезет что угодно.

– А нашу дорогу он закрыл? Не хотелось бы, чтоб на ферму пробрались динозавры.

– Закрыл, – подтвердил Хирам, – как только вы вернулись, и с тех пор эта дорога закрыта.

– Что ж, неплохо.

Я глотнул пива. Приятно было просто сидеть и выпивать.

Кто-то взошел на крыльцо и постучал в дверь.

– Войдите! – крикнул я.

Оказалось, это Герб Ливингстон.

– Бери стул, – скомандовал я. – Сейчас пива принесу.

Хирам встал:

– Мы с Бубликом пойдем осмотримся.

– На здоровье, – разрешил я, – но с фермы не уходите. Позже ты мне понадобишься.

Бублик встал с подстилки в углу и проследовал за Хирамом, а Герб сорвал с банки пива петельку, бросил ее в мусорное ведро и сказал:

– Эйза, ты чего-то недоговариваешь.

– И не только тебе, – ответил я. – Я всем чего-то недоговариваю.

– Здесь творится нечто странное, – продолжил Герб, – и мне надо об этом знать. Да, «Уиллоу-Бенд рекорд» не самая популярная газета на свете, но другой у нас нет, и я уже пятнадцать лет рассказываю людям о событиях местного масштаба.

– Придержи коней, Герб, – сказал я. – Ничего ты от меня не узнаешь. Хоть голос повышай, хоть кулаком по столу стучи, я все равно ничего не скажу.

– Почему это? – осведомился он. – Мы же друзья детства. Знакомы с незапамятных времен. Мы с тобой, Бен, Ларри и остальные. Кстати, Бен в курсе твоих дел. Ему ты что-то рассказал.

– Вот у него и спрашивай.

– Он тоже молчит. Сказал, что с вопросами надо обращаться к тебе. Насчет ограды сперва говорил, что ты надумал норок разводить, но я-то понимаю, что вряд ли тебя интересует норковый мех. Стало быть, причина в чем-то другом. Кое-кто думает, ты нашел на дне провала космический корабль, разбившийся тысячу лет назад. Это так?

– Ты прямо как на рыбалке, – сказал я, – но не надейся что-то выудить. Да, у меня тут деловое предприятие, но преждевременная огласка похоронит весь проект. В свое время ты все узнаешь.

– То есть когда понадобится реклама?

– Можно и так сказать.

– Пойми, Эйза, нельзя, чтобы куш сорвали крупные газеты из больших городов. Нельзя, чтобы кто-то опередил меня с рассказом об этой истории. Чтобы я проиграл на домашнем поле.

– Ты и без того вечно проигрываешь, – заметил я. – Тебя опережают со всеми мало-мальски важными новостями. Ну а чего ты ждал от еженедельника? Ведь события происходят не раз в неделю! Твой профиль – не крупные истории, ведь их не так уж много. Люди читают твой «Рекорд» ради мелочей, чтобы узнать о жизни соседей и местных происшествиях. Взгляни на это под другим углом: если дело выгорит, Уиллоу-Бенд наконец-то появится на карте, а это всем на руку. Откроются новые предприятия, да и ты неплохо заработаешь, потому что в «Рекорд» потекут рекламные доллары, а преждевременной статьей ты запорешь этот шанс – и твой, и мой. Неужели тебе этого хочется?

– Предлагаешь молчать? Не могу. Надо написать какую-нибудь статью.

– Так напиши. Напиши про ограду, мотель Бена, про все остальное. Догадывайся, строй гипотезы – я же не могу тебе запретить, да и не стал бы, ты ведь в своем праве. Напиши, что говорил со мной, а я лишь отнекивался. Извини, Герб, ничего другого предложить не могу.

– Пожалуй, – согласился Герб, – у тебя есть право на молчание. Но я должен был спросить. Должен был слегка надавить на тебя, понимаешь?

– Конечно. Ну что, еще по одной?

– Нет, спасибо. Время поджимает. Вечером номер идет в печать, а статьи еще нет.

Когда он ушел, я какое-то время сидел и стыдился своего поведения. Увы, я действительно не мог ничего рассказать. Понятно, каково ему и каково было бы на его месте любому газетчику. Самое неприятное, что Герб действительно опоздает: следующий номер «Рекорда» выйдет через неделю, а к тому времени новость уже будет во всех газетах.

Но, сказал я себе, чему быть, того не миновать.

Встал, швырнул пустую банку в мусорное ведро и вышел во двор. День клонился к вечеру, но рабочие трудились не покладая рук, и я удивился скорости, с которой росла ограда, потом поискал глазами Чешира, ожидая, что он смотрит на меня с какой-нибудь яблони. В последние дни я часто его видел.

Его поведение изменилось: раньше он прятался, но теперь держался поближе к нам. В тот момент, однако, я не увидел ни Чешира, ни Хирама, ни Бублика, поэтому прогулялся вдоль ограды до того места, где возилась бригада. Постоял, посмотрел, а потом вернулся к дому.

У входной двери был припаркован автомобиль шерифа. В одном из шезлонгов ждал человек в форме. Когда я подошел, он встал и протянул мне руку:

– Шериф Амос Редман. А вы, наверное, Эйза Стил. Бен говорил, что я, скорее всего, застану вас дома.

– Спасибо, что заехали, – поблагодарил я, – но по какому поводу?

– Пару дней назад Бен сказал, что вам нужна охрана, чтобы патрулировать периметр. Не введете ли меня в курс дела?

– Лишь одно скажу, шериф: все в рамках закона.

Он едва заметно усмехнулся неудачной шутке:

– Иного я не предполагал. По-моему, в детстве вы жили в здешних местах. Давно вернулись?

– Чуть меньше года назад.

– И как вижу, планируете остаться.

– Надеюсь.

– Итак, насчет охраны, – сказал он. – Я переговорил с полицейским профсоюзом Миннеаполиса. Ребята сказали, что смогут вам помочь. Когда срезали бюджет, несколько человек лишились работы и готовы поступить к вам на службу.

– Очень рад. Нам не обойтись без обученного персонала.

– У вас тут что, проблемы? – спросил шериф.

– Проблемы? А, вы про зевак…

– Да, про них. По округе расползаются престранные слухи. К примеру, о разбившейся летающей тарелке. – Он внимательно следил за моей реакцией.

– Да, шериф, – подтвердил я, – не исключено, что здесь космический корабль. В лесу, под несколькими тоннами почвы.

– Чтоб меня… – не сдержался он. – Если так, сюда нахлынут туристы. Теперь понятно, зачем вам забор. Скажу заместителям, чтобы присматривали за вашей фермой, как будут мимо проезжать. Если понадобится помощь, вы знаете, как со мной связаться.

– Спасибо. И я предпочел бы, чтобы слухи о космическом корабле покамест не получали официального подтверждения. Надеюсь, вы меня понимаете?

– Ясное дело, – со значением произнес он. – Этот разговор останется между нами.

Телефон зазвонил, когда я входил в дом.

– Где тебя носит? – осведомилась Райла. – Почему трубку не берешь?

– Выходил прогуляться. И не ждал столь скорого звонка. Все в порядке?

– Эйза, не то слово. Сегодня смотрели отснятый материал. Он просто чудо. Особенно тот эпизод, где вы с Беном кокнули двух тираннозавров. Его чуть ли не стоя смотрели, такая прелесть. А чириканье трицератопсов – такое потустороннее, первобытное… Господи, слов не хватает. Неземное, что ли. От него по спине мурашки бегут. Люди из «Сафари» уже на низком старте, но мы не готовы с ними договариваться.

– Не готовы договариваться?! Бога ради, Райла, все затевалось ради этих переговоров, мы ведь жизнью рисковали…

– У Кортни появилась безумная мысль. Он велел мне помалкивать. Сказал, что обсудим все чуть позже. Завтра мы возвращаемся.

– Мы?

– Я и Кортни. Он хочет с нами поговорить. Сегодня улетел в Вашингтон, но утром будет в Нью-Йорке и заберет меня.

– Заберет?

– Да, у него свой самолет. Я что, не рассказывала?

– Нет, не рассказывала.

– Приземлимся в Ланкастере. Самолет маленький, тамошней полосы ему хватит.

– Я за вами заеду. В котором часу?

– Пока не знаю. Наверное, до полудня. Уточню и дам тебе знать.

Глава 18

Бывает, наши представления о незнакомцах идут вразрез с реальностью; вот и Кортни Маккаллан оказался моложе и крупнее, чем я ожидал. Наверное, свою роль сыграла фамилия: Маккаллан виделся мне учтивым круглолицым гномом с обходительными манерами и снежно-белой шевелюрой, но, как выяснилось, был рослым парнем, уже не юношей, но и не стариком. Волосы его поседели до стального оттенка, а лицо было грубым и морщинистым, будто его вырезали из неструганой деревянной чурки, причем не самым острым топором. Руки у него были толщиной с мои ноги, и я интуитивно понял, что найду с ним общий язык.

– Как дела с оградой? – спросил он.

– Ставят, – ответил я. – Работают без выходных.

– Суббота и воскресенье оплачиваются по двойной ставке?

– Не знаю, – сказал я. – Надо Бена спросить.

– Этот Бен – он надежный человек?

– Мы с ним дружим, – ответил я. – Почти всю мою жизнь.

– Кстати говоря, вы с Беном просто красавцы. Завалить двух тираннозавров… Для такого требуется немалое мужество. Я бы, пожалуй, не смог.

– По счастью, у нас имелись подходящие ружья, – сказал я, – да и бежать было некуда.

Мы уселись в машину, Райла – на переднее сиденье. Обеими руками она крепко стиснула мое предплечье.

– Я тоже очень рад, – признался я.

– Забыла рассказать про пленки, а ты забыл спросить. Они в безопасности, в хранилище одного нью-йоркского банка.

– Не успеем мы огласить новости, – добавил Кортни, – как за этот фильм начнут торговаться агенты кинокомпаний, и торговаться по-крупному.

– Не уверен, что мы захотим его продать, – усомнился я.

– Если дадут хорошую цену, – сказала Райла, – продадим все, что купят.

Я выехал задним ходом с парковки. Автомобилей тут было не много. На взлетной полосе стояли два самолета – Маккаллана и чей-то еще, – но я знал, что в обветшалом ангаре прячутся несколько местных кукурузников.

В паре миль от аэродрома, на окраине города, находился скромный торговый центр: супермаркет, хозяйственный отдел, небольшой универмаг, отделение банка, магазин мужской одежды и что-то еще.

– Давайте остановимся здесь, – предложил Кортни. – Подальше от других машин.

– Не вопрос, – сказал я, – но зачем?

– Прошу, сделайте мне такое одолжение.

Я встал на ближнем краю парковки, где не было других автомобилей, заглушил мотор и откинулся на спинку сиденья.

– Намечается заговор, – объяснил Кортни, – и при мысли, что нас подслушают, меня бросает в дрожь.

– Выкладывайте. – Глянув на Райлу, я понял, что она тоже ничего не понимает.

Кортни поерзал, устраиваясь поудобнее, и начал:

– Я ночами не спал, все раздумывал о вашей ситуации и нашел массу уязвимых мест. Нет-нет, скажу сразу: юридически к проекту не подкопаться. Он, конечно, уникальный, но все в рамках закона. Меня, однако, беспокоит Служба внутренних доходов. Эти парни от вас живого места не оставят. Если все сложится – а я склонен считать, что все сложится, – вы заработаете кучу денег, а я всегда говорю, что большие деньги надо прикрыть со всех сторон.

– Кортни, – перебила его Райла, – я не вполне понимаю…

– Вы хоть представляете, сколько налоговая откусит от миллиона долларов? – спросил он.

– В общих чертах, – сказал я, – но не более того.

– Беда в том, – продолжил он, – что вы не крупная корпорация и у вас не будет возможности защитить доходы с помощью налоговых вычетов и других стандартных лазеек. Да, можно и корпорацию создать, но это не быстро, и у корпорации имеется ряд неотъемлемых недостатков. Хотя один вариант все же есть. Он мне нравится, и я хочу узнать, что вы о нем думаете. Если вести дела за пределами США, проблем не возникнет. Иностранный бизнес не облагается подоходным налогом.

– Но мы не можем уехать из Уиллоу-Бенда, – возразила Райла. – Наш бизнес здесь, и только здесь.

– Не спеши с выводами, – сказал Кортни. – Давай подумаем. Допустим, вы отправитесь на тысячу – или миллион, или сколько угодно – лет в прошлое и устроите там штаб-квартиру. Думаю, подойдет любое время до возникновения США, но лучше выбрать эпоху, когда в Европе еще не знали о существовании Северной Америки. Если найдете уединенный остров, не принадлежащий никакому государству, это тоже сгодится, но мне о таких островах неизвестно, и я сомневаюсь, что они существуют, а если и существуют, то явно в значительном отдалении от Уиллоу-Бенда. Но если сделать, как я предлагаю – то есть переселиться в другое время, – до фермы вам будет рукой подать.

– Ну, не знаю, – сказал я. – Все равно мы останемся на земле, которая со временем станет частью США.

– Да, верно, – согласился Кортни, – и налоговая попробует обернуть это в свою пользу. Подаст в суд, но, думаю, мы сумеем доказать, что национальный суверенитет не распространяется на прошлое.

– Но на самом деле наш бизнес будет неразрывно связан с фермой, – сказала Райла.

– Нет, если переселитесь в другое место. Надо устроить так, чтобы вы не вели никаких дел и не оказывали услуг в Уиллоу-Бенде. Вы сможете забрать в прошлое Хирама и этого Чешира?

– Не знаю, – сказал я.

– Но ферма останется за нами, – заметила Райла.

– Только как ваше представительство в США, – сказал Кортни. – И вам придется нанять агента. К примеру, вашего друга Бена. Тоннель во времени – или дорога, называйте как хотите, – станет точкой входа в ваше место жительства, откуда вы будете вести дела и оказывать услуги. То есть предоставлять доступ к путешествиям во времени. Агент получит комиссионные – допустим, один процент с каждого клиента. Это самый безопасный вариант. По сути, Бен станет представителем зарубежной организации. И правильнее всего продать ему ферму, чтобы Служба внутренних доходов не отняла ее за неуплату налогов. Бен, разумеется, должен быть чист перед налоговой, и ферма – то есть точка входа в ваш мир – останется в его собственности. К тому же это придаст Бену веса в вашем предприятии.

– Допустим, ферму все равно попробуют отобрать… – задумался я.

– Попробуют? Несомненно. Но с учетом всех фактов вряд ли сумеют, особенно если Бен выкупит ее по рыночной цене перед началом проекта. Это ключевой момент: если будете вести дела в США, вам никак не избежать нападок со стороны налоговой. Вот почему я вчера отказался вести переговоры с компанией «Сафари». Если хотят разговаривать, пусть приезжают к вам в прошлое.

– Но я уже говорила с ними, – напомнила Райла, – и мы показали им кино.

– Это слегка усложняет дело, – сказал Кортни, – но я, пожалуй, справлюсь. Мы не заключали деловых сделок, а вчера отказались от переговоров, и оба факта доказуемы в суде.

– А как же контракты? – спросила Райла.

– Будут составлены и приведены в исполнение в Нью-Йорке или других городах, где находится штаб-квартира подрядчика. Обычное соглашение между американской фирмой и зарубежной компанией. С юридической точки зрения все чисто, проблем не вижу. Но вам понадобится адрес… Куда вы хотели бы переселиться?

– Куда-нибудь в недавнее межледниковье, – сказал я. – К примеру, сангамонское. Климат там неплохой, а окружающая среда – примерно как у нас.

– Что насчет рисков?

– Мастодонты, – ответил я. – Саблезубые тигры. Медведи. Ужасные волки. Ничего, справимся. Все они, пожалуй, не так опасны, как принято думать.

– Можно назвать это место Мастодонией, – предложила Райла.

– Идеально! – воскликнул Кортни. – Отличное слово. Сразу ясно, что речь идет о другом месте и времени.

– И что, придется постоянно там жить? – спросила Райла. – Не хотелось бы.

– Не постоянно, – сказал Кортни, – но достаточно, чтобы Мастодония могла считаться вашим домом. Можете сколь угодно часто посещать Уиллоу-Бенд и даже путешествовать, но все дела необходимо вести из Мастодонии. Я даже покрутил в голове мысль, не стоит ли вам провозгласить себя отдельной нацией и подать заявку на признание в Госдепартамент и соответствующие органы других стран, но с парой-тройкой резидентов такой вариант не прокатит, да и вряд ли у него есть преимущества. Если же возникнет такая необходимость… Сумеете уговорить каких-нибудь соседей по Уиллоу-Бенду перебраться в Мастодонию?

– Возможно, – ответил я, – но не уверен.

– Там будет масса преимуществ: бесплатная земля, никаких налогов, бескрайние просторы, охота, рыбалка…

– Все равно не уверен, – сказал я.

– Что ж, вернемся к этому позже.

– Как насчет денег и банковских операций? – спросила Райла. – Куда принимать оплату за наши услуги? Где хранить эти, по твоим словам, крупные суммы? Ясно, что не в американских банках, где налоговая запросто приберет их к рукам.

– Это проще простого, – сказал Кортни. – Откроете счет в Швейцарии. К примеру, в Цюрихе. Клиенты будут переводить оплату в швейцарский банк. Разумеется, кое-что отдадут наличкой, чтобы вы могли расплатиться с Беном и компенсировать другие расходы. Однако надо открыть счет прямо сейчас, до любых транзакций, связанных с путешествиями во времени, чтобы комар носа не подточил. В таком случае мы отобьемся от любого обвинения в сокрытии средств. Но первоначальный взнос должен быть значительным, чтобы никто не смог заявить, что счет символический.

– На днях я продала свою долю в импорте-экспорте нью-йоркскому партнеру, – сказала Райла. – Первый транш – сто тысяч долларов – поступит через пару дней, но ждать не обязательно. Перенаправлю деньги в банк Уиллоу-Бенда, а Бен заранее выдаст нам сотню тысяч. Мы, правда, прилично ему задолжали, но не думаю, что он откажет.

– Отлично, – похвалил ее Кортни. – Сто тысяч – в самый раз. Откройте счет до переезда, но в графе «Адрес» укажите «Мастодония». Насколько я понял, мои советы приняты?

– Какие-то они сомнительные, – заметил я.

– Ну конечно. Вся эта затея весьма сомнительная, но в общем и целом законная. Конечно, нам могут что-нибудь предъявить – и, скорее всего, предъявят, – но у нас имеются твердые основания для противоборства.

– Добрую половину всех бизнес-проектов реализуют окольными путями, – поддакнула Райла.

– Даже если в какой-то момент будем судиться и проиграем, – продолжил Кортни, – вы, пожалуй, останетесь в прибытке. При необходимости найдем пространство для сделки с прокуратурой, но я бы рассчитывал на победу. Мы только что об этом говорили: у неамериканского резидента масса преимуществ. Никакого государственного регулирования, ни отчетов, ни деклараций…

– С учетом всего сказанного предложение дельное, – согласилась Райла. – Если честно, налоговый вопрос не давал мне покоя.

– Ты, в отличие от меня, разбираешься в подобных вещах, – добавил я.

– Итак, вам надо перебраться в Мастодонию, – сказал Кортни. – И чем скорее, тем лучше. Думаю, на первое время сойдет передвижной дом…

– Этим займусь я, – перебила его Райла, – а Эйза тем временем сгоняет в Цюрих. – Она повернулась ко мне. – Насколько я помню, ты говоришь по-французски.

– В достаточной мере, чтобы объясниться, – сказал я, – но, по-моему, открыть счет должна ты…

– Я не знаю французского, – возразила она. – Лишь испанский и чуть-чуть немецкого. Совсем чуть-чуть. Поэтому ты полетишь в Цюрих, а я останусь и прослежу, чтобы дела не стояли на месте.

– Как вижу, у вас все путем, – сказал Кортни. – Поэтому флаг вам в руки. Звоните по любым вопросам, даже мелким. Крупных не дожидайтесь. Предположу, что счет в Цюрихе будет совместным. Если так, Эйза, непременно возьмите с собой нотариально заверенную подпись Райлы. И не ставьте Бена на должность агента, пока не переедете в Мастодонию.

– Еще одно, – спохватился я. – Если в достаточной мере рассердить правительство, не объявят ли нас персонами нон грата? Не запретят ли перемещаться между Мастодонией и Уиллоу-Бендом? Не закроют ли, чего доброго, временной тоннель в Мастодонию?

– Такого исключать нельзя, – сказал Кортни, – но мы будем биться как львы. До самой ООН дойдем, если придется. Нет, не думаю, что к нам полезут.

– Ну что ж, – подытожил я, – решение принято. Даже удивительно, как быстро мы справились.

– Потому что план хорош, – сказала Райла, – и спорить с резонной аргументацией бессмысленно.

– В таком случае везите меня обратно на аэродром, – велел Кортни.

– Что, даже на ферму не заедешь? – удивилась Райла. – Мне казалось, ты хочешь познакомиться с Беном.

– В другой раз, – отказался он. – Я сказал все, что хотел, и нас никто не подслушал. Деньки грядут жаркие, и не стоит терять время. – Он радостно потер руки. – Черт возьми! Сто лет так не веселился!

Глава 19

Из Цюриха я летел через Лондон. Купил газету – и вот он, броский заголовок: «Таинственные американцы ПУТЕШЕСТВУЮТ ВО ВРЕМЕНИ».

Я купил еще несколько газет. Степенная «Таймс» излагала эту историю без особых эмоций, а остальные издания кричали о нас на всю Англию – самым жирным шрифтом.

Несмотря на путаницу в отдельных фактах, статьи не грешили против истины. Нас представляли как загадочную пару. Райлу никто не видел; поговаривали, что она живет в некоем месте под названием Мастодония. Где она находится, эта Мастодония? Неизвестно, но отдельные догадки звучали вполне правдоподобно. Почти все сходились на том, что я убыл за границу, хотя куда именно, никто не знал. Однако это не помешало репортерам делать самые невероятные предположения. У Бена взяли интервью. Он признал, что является нашим агентом в США, но больше почти ничего не сказал. В газетах цитировали Герберта Ливингстона (помощника Бена по связям с общественностью): в довольно резких выражениях он объяснил, что любые объявления преждевременны, а в надлежащее время вся информация станет доступна публике. Читая эти строки, я подумал: с какого перепугу Герб стал нашим пиарщиком? В статьях говорилось, что сведения получены от компетентного источника, пожелавшего остаться неизвестным, но представители «Сафари инкорпорейтед» (компании, имеющей какое-то отношение ко всей этой истории) признают существование пленки, на которой запечатлена охота на динозавров, отснятой около семидесяти миллионов лет назад. Одна из кинокомпаний проявила к этому документальному фильму, как минимум, косвенный интерес, а представители «Сафари» утверждают, что намерены тесно сотрудничать с загадочной парой. Не заметив в статьях имени Кортни, я догадался, кто спланировал и организовал эту утечку информации.

Четверо видных физиков (включая лауреата Нобелевской премии) с разной степенью ерничества заявили, что путешествия во времени невозможны.

Во всех статьях предполагалось, что речь идет о машине времени, и это вполне понятно: ведь никто, кроме пятерых (а включая Герба – наверное, шестерых) человек, не знал, что никакой машины не существует. Так называемые научные эксперты терзались предположениями, как она выглядит, эта машина, и по какому принципу функционирует. Лишь в одной из прочитанных мною статей не упоминалось имя Герберта Уэллса.

Увидев первый заголовок, я напрягся, а по прочтении остальных статей основательно раскис. Пока о возможности путешествий во времени не знал никто, кроме нескольких человек, наша затея оставалась для меня чем-то вроде мальчишеского секрета; теперь же, когда все изменилось и тайна обрела всемирную огласку, я поймал себя на том, что озираюсь по сторонам (не узнал ли меня кто), и это было довольно-таки глупо, поскольку в лондонских газетах не опубликовали фотографий (ни моих, ни Райлы). Но я знал, что в самом скором времени наши портреты растащат по всем таблоидам. В первых статьях даже не намекалось, кто мы такие, но уже к вечеру газетчики все узнают и найдут соответствующие фото.

Страшно хотелось побыстрее вернуться в относительно безопасный Уиллоу-Бенд, и я с тихим ужасом думал о предстоящем многочасовом перелете. Зашел в магазинчик аэропорта, где сдуру обзавелся темными очками, в которых чувствовал себя последним идиотом, ибо никогда прежде – и даже во время раскопок – не защищал глаза от солнца, но мне надо было за чем-то спрятаться. Хотя бы символически.

Поначалу хотел бросить купленные газеты в зале ожидания, поскольку не имел ни малейшего желания обозначать, пусть даже обиняком, свой интерес к путешествиям во времени, но подумал, что Райла с Беном просто обалдеют от этих статей, а посему свернул газеты в стопку, которую зажал под мышкой.

Сосед по месту в самолете, чванный американец средних лет (для себя я обозначил его как банкира, хотя не исключаю, что был далек от истины), сидел с газетой, заткнутой в карман пиджака, и не проявлял желания заговорить со мной, за что я был чрезвычайно ему благодарен, но, когда стюардесса принесла ужин, банкир (или не банкир) расслабился и соизволил заметить мое присутствие.

– Читали этот бред о путешествиях во времени?

– Просматривал, – ответил я.

– Сами знаете, такое невозможно. Удивительно, что газетчики купились на эту замануху. Они ведь неглупые люди. Как же это допустили?

– В погоне за сенсацией, – сказал я. – Купятся на что угодно, лишь бы продать тираж.

Он промолчал, и я было решил, что разговор окончен, но несколькими минутами позже сосед заговорил снова – так, словно обращался не ко мне, а ко всему миру:

– Это, знаете ли, опасное дело. Если шутковать со временем, можно натворить немало бед. Даже изменить историю, а этого нельзя допустить. Жизнь и без того не малина.

За весь перелет он не сказал больше ни слова и вел себя как образцовый сосед.

Я же, сам того не желая, пребывал в перманентном волнении, и оно вовсе не шло мне на пользу. Стоит ли ограда? Работают ли прожекторы? Хватает ли патрулей? Хотя Кортни Маккаллан (если это он слил информацию репортерам) непременно все проверил бы, прежде чем отпустить такие новости на волю.

Тянулись часы. Наконец я уснул, а проснулся только перед посадкой в аэропорту Кеннеди.

Подспудно – и без всякой на то причины – я побаивался, что у трапа толпятся репортеры, но, как видно, никто понятия не имел, что я прилечу этим рейсом.

Я сразу же схватил номер «Нью-Йорк таймс» – и да, на первой полосе красовались наши физиономии, моя и Райлы. Обе фотографии были сделаны несколько лет назад, но, полагаю, по ним нас могли бы узнать.

Я подумал, не позвонить ли Райле, Бену или даже Кортни в Вашингтон, но решил не делать этого. Раз в Нью-Йорке меня не встретили журналисты, в Миннеаполисе их и подавно не будет. Райла с Беном знали, каким рейсом я прилечу, и кто-то из них наверняка будет ждать меня в аэропорту.

Однако ни Райлы, ни Бена на месте не обнаружилось. Вместо них меня встретил Элрод Андерсон – управляющий единственным супермаркетом Уиллоу-Бенда. Я бы прошел мимо, поскольку мы были едва знакомы, но Элрод схватил меня за руку и представился (тут-то я его и признал), после чего пустился в объяснения:

– Бен не вырвался, и Райла тоже. Уиллоу-Бенд наводнили газетчики, и с фермы выезжать нельзя: за машиной тут же пристроится хвост, поэтому Бен звякнул мне и попросил вас забрать. Сказал, что так будет шанс проскользнуть за ограду неузнанным. Я захватил кое-какую одежду, в которую вы можете переодеться, и накладные усы.

– Пожалуй, обойдусь без усов, – сказал я.

– Так я и думал, – отозвался Элрод, – но все равно их захватил. Хорошие усы, точь-в-точь как настоящие. У фермы собралась толпа, и люди все прибывают. Не знаю, что они хотят увидеть. Многие уже разочарованы, потому что смотреть особо не на что. Некоторые приехали с жилыми прицепами. Похоже, планируют остаться на какое-то время. Бен сдает им места на ферме к востоку от вашей, которую только что купил. Еще у него там огромная парковка для автомобилей. Но самолично он этим не занимается. Помощников нанял. Парковкой заведует Хромой Джонс. Этот старик не работал уже лет тридцать – сачок, каких мало, – но теперь вдруг устроился к Бену. Говорит, ему по душе вся эта кутерьма. Не удивлюсь, если часть денег оседает у него в карманах. Но ему это с рук не сойдет. Бен его поймает, ведь Бену палец в рот не клади.

– Насколько я понимаю, ограда уже готова? – спросил я.

– Ага, – ответил Элрод. – Пару дней как закончили. И здание уже стоит, а по всему фасаду вывеска: «Бен Пейдж, агент фирмы „Время и компания“». Это к чему вообще? Я уже понял, что вы открыли способ путешествовать во времени. Но как вышло, что Бен оказался у руля?

– Бен – наш агент, – сообщил я. – В Соединенных Штатах, а то и во всей Северной Америке.

– Но вы тоже здесь – вернее сказать, скоро будете на месте. И эта ваша женщина, Райла, она же на ферме! Зачем вам понадобился Бен?

– Дело в том, что мы здесь больше не живем, – сказал я.

– Да ну! И где же вы живете?

– В Мастодонии.

– Будь я проклят! – воскликнул он. – Да, слышал что-то краем уха. А где эта Мастодония?

– В прошлом. Примерно сто пятьдесят тысяч лет назад. Там обитают мастодонты. Отсюда и название.

– Ну и как, приятное место?

– Не знаю, – сказал я. – Еще не видел.

– Как это – не видели? Вы же там живете…

– Пока я был в Европе, туда переехали Райла и Хирам.

– Хирам? – изумился Элрод. – Он же лентяй. Сколько его помню, всегда был туповат. Какое он имеет отношение к вашей Мастодонии?

– Самое прямое, – сказал я.

Стоянка сияла в свете утреннего солнца. День был прекрасный. Куда ни глянь – ни облачка.

Элрод уселся за руль и сдал назад.

– Бен велел высадить вас на парковке возле фермы, – сказал он. – Чтобы вы смешались с толпой туристов и подошли к воротам. Их караулят заместители шерифа. Заодно и за порядком присматривают. Представитесь, они вас ждут и впустят. У меня тут старые рабочие штаны, джинсовая куртка и поношенная фетровая шляпа. Можете надеть. Если сделать все по-быстрому, вас не узнают. Сойдете за любопытного фермера. Но я все-таки советую приклеить усы.

Миль через пять мы свернули на дорогу, ведущую к Уиллоу-Бенду, и вскорости затормозили на парковке. Я переоделся, но усы приклеивать не стал. Не смог себя заставить.

Глава 20

Меня ждали Райла и Бен, а Герб Ливингстон маячил на заднем плане. В зале офисного здания пахло свежими опилками, а за рабочими столами сидели человек шесть бездельников.

Райла бросилась мне навстречу, я поймал ее и стиснул в объятиях. Даже не припомню, когда я был так рад встрече.

Картина снаружи была пугающая: тесный ряд машин на обочине, забитая под завязку парковка Бена, ларьки с хот-догами, гамбургерами и всевозможными сувенирами, кто-то продает воздушные шарики; повсюду люди, по большей части группами, таращатся на ограду, и всех переполняет необъяснимое возбуждение, как на деревенской ярмарке или на карнавале.

– Я так за тебя волновалась, – сказала Райла. – Только посмотри на свой наряд. А где нормальная одежда?

– В машине у Элрода, – ответил я. – Он заставил меня напялить эти тряпки.

Бен торжественно пожал мне руку:

– За последние дни тут много чего изменилось.

Подошел Герб, тоже с протянутой рукой.

– Как дела у специалиста по связям с общественностью? – спросил я. – Читал о тебе в лондонских газетах.

– Ну, – сказал Бен, – потребовался человек, чтобы поскорее разобраться с ордой журналюг, и наш выбор пал на Герба. Он неплохо справляется.

– С нас требуют пресс-конференцию, – подхватил Герб, – но мне не хватило смелости выйти за ограду. Решили ничего не делать, пока ты не вернешься. Я тем временем выдал несколько пресс-релизов. Так, по мелочи. Никакой информации, лишь намеки для новостных колонок. Что сказать насчет твоего возвращения?

– Скажи, – предложил Бен, – что Эйза вернулся и тут же отправился в Мастодонию. Надо из раза в раз подчеркивать, что их с Райлой тут нет. Они живут в Мастодонии.

– Как увидишь ее, обалдеешь, – пообещала Райла. – Там так красиво! Девственное местечко. Позавчера мы отвезли туда передвижной дом, и все уже готово для жизни. Включая два внедорожника с полным приводом.

– Хирам? – спросил я.

– Они с Бубликом уже в Мастодонии.

– А Чешир?

– Перебрался вместе с ними. У вершины холма есть роща диких лесных яблонь, и Чешир обосновался там. Хирам сказал, ему нравится в Мастодонии. Он даже удивляется, почему все это время торчал здесь и не путешествовал во времени.

– Пойдемте ко мне в кабинет, – позвал Бен. – У меня там удобные кресла и бутылка, которая так и просится, чтобы ее открыли. Надо обмыть это дело.

Мы расселись по креслам – действительно удобным, – и Бен наполнил стаканы.

– Нормально съездил? – спросил меня Герб.

– Вроде да, – ответил я. – Французский мой слегка запылился, но не смертельно. В Цюрихе проблем не возникло. К такому я непривычный, но все прошло гладко.

– Эти швейцарцы, – сказал Бен, – никогда от денег не откажутся.

– Но хотелось бы узнать, – продолжил я, – кто дал наводку прессе. Новости появились гораздо раньше, чем я рассчитывал.

– Это Кортни, – сказала Райла. – Вернее, не сам Кортни, а его знакомый. Специалист по новостным утечкам. На самом деле все произошло из-за «Сафари». Они надавили на Кортни. Им не терпится прощупать перспективы охоты на динозавров. Хотят все выяснить, а потом уже вести переговоры. Ясно, что мало какой охотник упустит шанс добыть динозавра, но ребята из «Сафари» хотят быть уверены на все сто, собрать очередь из желающих, а потом уже обсуждать с нами вопросы лицензирования.

– Предположу, что пока все вилами по воде писано.

– Кортни уже пару дней как не звонил, но с ним свяжутся.

– Двое уже приходили на разведку, – сказал Бен. – Утром один спрашивал, нельзя ли закинуть его в империю инков до прибытия конкистадоров – мол, надо бы изучить древнюю культуру, – но я сразу понял, что его интересуют сокровища, и прогнал в шею. Еще заходил горный инженер: просился в Блэк-Хилс Южной Дакоты – понятно, до золотой лихорадки – и не скрывал своих намерений. Хочет снять сливки с золотых жил. Денег у него нет, но обещал поделиться золотишком. Мне он понравился, и я велел ему подождать. Сказал, что сам ничего не решаю, но с тобой переговорю.

– Ну, не знаю, – покачал головой я. – Именно таких ситуаций мне и хотелось избежать. В прошлом надо вести себя крайне осторожно, иначе такая каша заварится, что вовек не расхлебаем.

– Ты же понимал, что эти проблемы неизбежны? – спросил Герб.

– В том-то и дело, – сказала Райла. – Поэтому наш ценник мало кому по карману. А туристов надо отгонять, даже если они готовы заплатить, иначе у нас добавится проблем.

– Думаю, в процессе разберемся, – заметил Бен. – Мошенников – вроде этого любителя инков – будем разворачивать, но к разумным предложениям я бы прислушался.

Мы не спеша обговорили другие дела, не забывая про выпивку. Мотель уже построили (причем он был больше, чем планировалось изначально); номера подготовили к заселению, и Бен подумывал о возведении второго корпуса. Парковка приносила деньги. Почти все в городе сдавали свободные комнаты. Охранников для патрулирования не хватало; на первое время шериф выставил у ворот своих людей, но требовалось подыскать им замену. Герб передал бразды правления еженедельником своему помощнику, а сам планировал выпускать рекламный ежедневник – для начала на четырех-шести страницах – и раздавать его туристам, а что наплыв ожидается нешуточный, было уже понятно. Кого-то из городских огорчало обилие публики – дескать, раньше было лучше и жизнь больше не вернется в прежнее спокойное русло, – но различные организации (в особенности женские кружки) уже планировали званые обеды с куриными окорочками, фестивали земляничного мороженого и прочие мероприятия для сбора средств на всякие нужды.

Когда бутылка опустела, Райла сказала:

– А теперь в Мастодонию. Я умираю от желания показать ее тебе.

Глава 21

В весенней Мастодонии было волшебно. Передвижной дом стоял на вершине невысокого холма в полумиле от дороги, по которой мы пришли из будущего. Чуть ниже по склону я увидел рощицу яблонь-дичков в розовом цвету, а за холмом начиналась бескрайняя долина, кое-где поросшая кустарником, такими же яблонями и другими цветущими деревьями; на открытых пространствах бушевали моря и океаны весенних цветов, и повсюду пели птицы.

Возле дома стояли два внедорожника. У входной двери – навес, а сразу за навесом – внушительных размеров садовый стол с веселым полосатым зонтиком в центре.

В общем и целом у нашего нового дома был самый праздничный вид.

– Купили самый большой, – сказала Райла. – Шесть спальных мест, уютная гостиная и прекрасно оборудованная кухня.

– Тебе нравится? – спросил я.

– Нравится? Эйза, разуй глаза! Все о таком мечтают: хижина у озера, охотничий домик в горах! Но это – гораздо, гораздо лучше, потому что здесь никого нет. Здесь пахнет свободой, понимаешь? Вообще ни души, кроме нас с тобой. Первые люди приплывут из Азии в Северную Америку через тысячу веков, не раньше. Да, на планете уже есть люди, но не на этом континенте. Здесь мы совершенно одни.

– Ты уже походила по окрестностям?

– Нет, одной страшновато. Тебя ждала. Ну, что скажешь? Нравится?

– Конечно, – сказал я, и это была правда: мне действительно нравилось в Мастодонии. Но чувство полной независимости, когда рядом ни души… я знал, что к нему надо привыкнуть, надо научиться ценить это чувство.

Впереди кто-то крикнул, я пошарил глазами по склону и увидел неподалеку от яблоневой рощи Хирама с Бубликом. Оба неслись к нам: Хирам – неуклюжим размашистым галопом, а Бублик – радостными прыжками, то и дело погавкивая от счастья.

Забыв о манерах (в этом мире не было нужды соблюдать приличия), мы бросились им навстречу. Бублик подскочил, лизнул меня в щеку и закувыркался вокруг в припадке щенячьей радости. Чуть позже подбежал запыхавшийся Хирам.

– Мы вас высматривали, мистер Стил, – сообщил он, отдуваясь, – но ушли гулять и разминулись. Ходили за холм – слона смотреть.

– Слона? В смысле, мастодонта?

– Ну, наверное, – сказал Хирам. – Если эти слоны так называются. Я правильное слово забыл. Пробовал вспомнить, но не получилось. Короче, мы видели первоклассного мастодонта, и он подпустил нас вплотную. Как видно, мы ему понравились.

– Не вздумай лезть к мастодонтам, Хирам, – предупредил я. – По всей вероятности, они мирные создания, но не надо искушать судьбу. И к большим кошкам тоже не приближайся – в особенности если из пасти у кошки торчат длинные зубы.

– Но этот мастодонт – сама милота, мистер Стил, и у него такой грустный вид! Мы с Бубликом прозвали его Стоячий, потому что он еле ходит, шаркает по траве и ног почти не поднимает.

– О-хо-хо, – сказал я. – Старый самец, которого прогнали из стада… Это тебе не шуточки. Думаю, у него прескверный характер.

– Вот именно, Хирам, – подхватила Райла, – держись подальше от этого зверя. И от остальных здешних зверей. Не пробуй с ними подружиться.

– Что, мисс Райла, даже с сурками дружить нельзя?

– С сурками можно, – ответила она, и мы вчетвером направились к мобильному дому.

– У меня тут отдельная комната, – сообщил Хирам. – Мисс Райла говорит, она моя, и больше ничья, но Бублику тоже можно в ней спать.

– Входи, – сказала Райла, – осмотрись. Потом покажу тебе двор.

– Двор?

– Место с садовым столиком, я называю его «двор». Как посмотришь дом, посиди во дворе, а я соберу перекусить. Бутерброды устроят?

– Вполне.

– Поедим на свежем воздухе, – сказала Райла. – Хочется сидеть и разглядывать эти просторы. Никак не могу насмотреться.

Я прошелся по передвижному дому. Раньше я в таких не бывал, хотя слышал множество лестных отзывов, причем из первых уст. Особенно мне понравилась гостиная – относительно просторная, с удобной мебелью, панорамными окнами, ворсистым ковровым покрытием на полу, книжным шкафом (Райла уже заполнила его томиками из моей скромной библиотеки) и ружейной стойкой у двери, и я неохотно признал, что это жилище выглядит побогаче, чем домик на ферме.

Потом вышел и прогулялся к подножию холма. Хирам шагал рядом, а Бублик трусил впереди.

Холм был не особенно высокий, но и не самый низенький, и с него открывался хороший вид на окрестности. Справа протекала речушка, которую мы видели и в меловом периоде, и в Уиллоу-Бенде двадцатого века. За миллионы лет ландшафт почти не изменился. Мне показалось, что холм был несколько выше, чем в меловой период, – возможно, выше, чем он будет в двадцатом веке, но я не был уверен.

Приречная низина была относительно открытой, если не считать разрозненных цветущих кустов и низкорослых деревьев, но ближние холмы (за исключением того, на котором мы находились) густо поросли лесом. Я высматривал стада диких животных, но никого не увидел. За исключением пары крупных птиц высоко в небе – вероятно, орлов, – тут не было признаков жизни.

– Вон он, Стоячий! – взволнованно крикнул Хирам. – Видите, мистер Стил?

Проследив за его пальцем, я разглядел внизу мастодонта. Он стоял на краю зарослей, срывал хоботом листики с карликовых деревьев и отправлял их в рот. Даже с этого расстояния было видно, что шкура у него потертая, будто молью траченная. Мастодонт, похоже, был один, – по крайней мере, других я не заметил.

Потом нас позвала Райла, и мы вернулись. На садовом столе нас ждали тарелки с грудами бутербродов и горками печенья, блюда с маринованными овощами, банка оливок и пузатый графин холодного кофе, а Бублику перепала большая миска жареного мяса, порезанного на удобные мелкие кусочки.

– Я сложила зонтик, – сказала Райла, – чтобы солнышко не закрывал. Оно тут такое ласковое.

Я взглянул на часы. Пять вечера, но судя по солнцу – полдень.

– Забудь о часах, – рассмеялась Райла, – в этом мире они ни к чему. Свои я оставила на тумбочке в первый же день. Наверное, они уже остановились.

Я удовлетворенно кивнул. Меня это устраивало. Не так уж много на свете мест, где человек может вырваться из-под тирании хронометров.

Мы не торопясь поели под ласковым солнцем, а вторую половину дня провели в праздности, наблюдая, как тени западных холмов наползают на прибрежную низину.

– Здесь, наверное, хорошая рыбалка, – кивнул я на речку.

– Завтра все узнаем, – сказала Райла. – Возьмем машину, проедемся по округе. Мы же почти ничего тут не видели.

Ближе к вечеру мы услышали далекий трубный глас – это явно был мастодонт. Посреди ночи меня разбудил какой-то звук. Сжавшись в постели, я ждал, что он повторится, – приглушенный, но весьма неприятный рык с северного холма. Вне всяких сомнений, крупная кошка. Может, саблезубый тигр или кто-то еще. Я посоветовал себе не зацикливаться на саблезубых тиграх. Да, эти удивительные существа вызывают у меня безмерное любопытство, но пора бы выкинуть эти мысли из головы: в сангамонском периоде определенно хватает и других кошек. От этого рыка в жилах стыла кровь, но вдруг я понял, что бояться нечего. Я был в безопасности. Рядом мирно посапывала Райла. Ее не потревожил шум с севера.

После завтрака мы упаковали ланч, сложили в машину рыболовные снасти и пару семимиллиметровых винтовок и отправились в турне по Мастодонии: я за рулем, Райла рядом, а сзади Хирам и Бублик. Проехав по долине несколько миль, встретили с десяток мастодонтов; они подняли голову, навострили уши, стали поводить хоботами, но остались на месте. В полдень остановились у реки. За пять минут рыбалки я выудил три приличные форели, которых мы зажарили на костре из плавника. Пока обедали, с противоположного берега, крутого и почти лишенного растительности, за нами наблюдали шесть довольно крупных волков – крупнее обычных, и я подумал, не ужасные ли это волки. Позже мы вспугнули оленя, и какое-то время он мчался перед машиной. На каменистом склоне заметили крупную рыжевато-коричневую кошку, но она походила на кугуара и не имела знаменитых клыков.

Домой вернулись перед самым закатом, усталые, но довольные. Тот день показался мне самым восхитительным в жизни.

Назавтра и днем позже были новые вылазки, оба раза в новых направлениях. Мы видели множество мастодонтов и небольшое стадо гигантских бизонов – гораздо крупнее тех, что в свое время водились на западных равнинах, и с огромными ветвистыми рогами. Обнаружили заболоченный участок, с которого при нашем приближении поднялись стаи гусей и уток, а сразу за болотом нас ждало самое невероятное открытие: колония бобров размером с медведей. Они трудились над дамбой, благодаря которой и появилось болото – родной дом для множества птиц, – а мы завороженно следили за ними с почтительного расстояния. Наконец Райла сказала:

– С бобра по шубе…

Я потерял счет времени и обо всем забыл, представляя бесконечные дни, полные удивительных находок и блаженного ничегонеделания.

Но на третий день, когда мы вернулись домой, идиллия закончилась. За садовым столом нас ждал Бен, а на столешнице – стаканы и бутылка.

– Вот, промочите горло, – сказал Бен. – Мы в деле. Завтра Кортни привезет сюда ребят из «Сафари». Они готовы к переговорам. Более того, по словам Кортни, они жаждут этих переговоров, хоть и делают вид, что это не так.

Глава 22

Следующим утром я проснулся, обуреваемый непонятно откуда взявшейся смутной тревогой, предчувствием из тех, что временами накрывают тебя без всякой на то причины. Выполз из постели, стараясь не разбудить Райлу, но все же разбудил; когда я крался к выходу, она спросила:

– Что случилось, Эйза?

– Думаю, ничего, – ответил я, – но надо выйти посмотреть.

– Только не в пижаме, – сказала она. – Вернись и оденься. Сегодня приезжают люди из «Сафари». Не исключено, что с самого утра, а их время опережает наше на пять часов.

Я сделал, как было велено, не в силах отделаться от леденящего кровь чувства, что зря теряю время, после чего вышел – как можно быстрее, но делая вид, что никуда не спешу.

Стоило открыть дверь и выглянуть во двор, как я нырнул обратно в дом и схватил со стойки одну из семимиллиметровок. Чуть ниже по склону – в каких-то пяти сотнях футов – стоял старый мастодонт, которого Хирам нарек Стоячим.

Узнать его было несложно, ибо шкура его казалась побитой молью – даже сильнее, чем при нашем первом знакомстве, когда мастодонт находился гораздо дальше от меня.

Теперь же он стоял с видом плакальщика, горестно свесив хобот меж двух великолепных бивней, и, несмотря на рост (а было в нем футов девять), вовсе не казался могучим зверем.

Футах в пятидесяти перед ним расположился Хирам, а рядом с ним виляющий хвостом Бублик – воплощение доброты и дружелюбия. Хирам говорил с огромным мастодонтом, а тот в ответ поводил ушами – вернее, одним ухом, которое я видел; оно не походило на развесистое ухо африканского слона, но все же отличалось немалым размером.

Я окаменел с винтовкой в руках, не отваживаясь ни окликнуть Хирама, ни подозвать Бублика. Делать было нечего: я мог лишь изготовиться к выстрелу, коли тот будет необходим.

Я смутно помнил, что в девятнадцатом веке – то есть в далеком будущем – старый добрый Карамоджо Белл в погоне за слоновой костью настрелял сотни африканских слонов из винтовки не мощнее той, что была у меня в руке, но все равно надеялся, что до стрельбы дело не дойдет, поскольку Карамоджо почти всегда бил в мозг, а я в некоторой степени сомневался, что сумею проявить подобные чудеса меткости.

Поначалу мастодонт стоял на месте, а потом шевельнулся; я вскинул винтовку, решив, что сейчас он пойдет на Хирама, но Стоячий остался, где был: лишь поднял переднюю ногу, а за ней вторую (с еще большей неуклюжестью), словно чтобы дать отдых разболевшимся конечностям, после чего вновь опустил их на землю. Проделывая этот цирковой номер, мастодонт едва заметно покачивался, и эта картина – Хирам, перед которым топчется придурковатый слон, – выглядела чрезвычайно глупо.

Я тут же сделал шаг вперед и хотел было сделать второй, но передумал. Ситуация, пусть рискованная, пока не перешла в разряд опасных, и мне не хотелось накалять обстановку.

Хирам тем временем сделал короткий шаг вперед, затем еще один. Я сдержал желание наорать на него, потому что знал, что лучше этого не делать. На крайний случай у меня имелась винтовка, и я знал, что при необходимости всажу в старину Стоячего три-четыре пули так быстро, что вы их сосчитать не успели бы, но по-прежнему надеялся обойтись без стрельбы.

Хирам приближался к мастодонту – осторожно, шажок за шажком, – но Бублик не последовал за ним. Богом клянусь, этот пес вел себя разумнее, чем Хирам. Когда все закончится, я из Хирама всю дурь выбью, честное слово, обещал я себе; говорил же, не лезь к мастодонту, и вот пожалуйста: этот полоумный, пока я спал, улизнул из дому и отправился на поиски приключений. Но таков уж наш Хирам. На ферме он беседовал с дроздами и сурками, а забреди в наши края медведь гризли, мой простодушный товарищ и с ним не преминул бы перекинуться словцом, а в меловом периоде сдружился бы с динозаврами.

Теперь он был совсем близко от мастодонта и тянул к нему руку, а тот перестал раскачиваться из стороны в сторону.

Бублик стоял на прежнем месте, но хвостом уже не вилял – как видно, беспокоился не меньше моего. Затаив дыхание, я наблюдал за ними и думал, что зря не окликнул Хирама, но теперь было уже поздно. Стоит мастодонту двинуть вперед – и Хираму придет конец.

Стоячий поднял хобот и вроде как привстал на цыпочки. Хирам замер. Мастодонт, тихонько пофыркивая, обнюхал его с головы до пят, а потом Хирам погладил, потер, почесал любопытный хобот, и тупоумная зверюга принялась постанывать (видать, мастодонту нравилось, когда его чешут); поэтому Хирам подступил еще на пару шагов и оказался прямо у него под головой. Стоячий вытянул шею, а Хирам погладил его вверх-вниз по хоботу, после чего поднял руку к до нелепого маленькой нижней губе своего могучего друга и почесал ему подбородок, а Стоячий заохал от удовольствия. По части слабоумия этот мастодонт явно перещеголял самого Хирама.

Я испустил вздох облегчения, искренне надеясь, что он не окажется преждевременным. Похоже, все было в порядке. Мастодонт стоял как вкопанный, Хирам чесал ему подбородок, а Бублик с некоторым недовольством развернулся, подбежал ко мне и сел рядом.

– Хирам, – позвал я так спокойно, как только мог, – ты меня слышишь?

– Не беспокойтесь, мистер Стил, – ответил Хирам, – мы с ним друзья.

Эти слова я нередко слышал с тех пор, как вернулся в Уиллоу-Бенд и возобновил знакомство с Хирамом. У него сплошь друзья и никаких врагов.

– Смотри не ошибись, – посоветовал я. – Это дикий зверь, и к тому же громадный.

– Я с ним разговариваю, – объяснил Хирам, – и он со мной разговаривает, поэтому я знаю, что мы друзья.

– В таком случае скажи ему, чтобы проваливал и больше не ходил на этот холм. Оглянуться не успеешь, как он перевернет наш домик. Передай, что, если такое случится, ему несдобровать.

– Отведу его в низину, – сказал Хирам, – и велю оставаться там, а сам пообещаю, что буду заходить к нему в гости.

– Так и сделай, – согласился я, – а потом дуй сюда. Есть для тебя поручение.

Хирам вскинул руки, толкнул Стоячего в плечо, и тот пришел в движение: мелкими шажками поплелся вниз по склону, шаркая по траве, а Хирам следовал рядом.

– Эйза! – крикнула от двери Райла. – Что происходит?

– К нам забрел Стоячий, – сказал я, – и теперь Хирам ведет его в низину. Туда, где ему место.

– Стоячий? Он же мастодонт!

– Угу, я в курсе. А еще он друг Хирама.

– Ступай в дом, побрейся, – сказала Райла. – И бога ради, причешись. У нас гости.

Я глянул вниз. На холм взбирались пятеро человек – гуськом, один за другим. Впереди Бен – в ботинках, брюках цвета хаки, охотничьей куртке и с винтовкой в руках. Все прочие в деловых костюмах, с портфелями и папками. Одним был Кортни, а остальные трое, видимо, люди из «Сафари», солидные бизнесмены с соответствующими знаками различия посреди вопиюще дикой местности. Смех, да и только.

– Эйза! – настойчиво повторила Райла.

– Поздно, – откликнулся я. – И минуты не пройдет, как они будут здесь. Но это новый рубеж, так что пусть принимают меня таким, какой есть.

Я провел ладонью по колючей щетине. Что тут скажешь… Я и впрямь основательно зарос и, наверное, имел не самый презентабельный вид.

Бен подошел к нам и поздоровался. Остальные выстроились в шеренгу и ждали. Наконец Кортни вышел вперед и сказал:

– Райла, ты уже знакома с этими джентльменами?

– Да, конечно, – ответила она. – Но вы еще не встречались с моим партнером. Его зовут Эйза Стил. Извините за его внешний вид. Утром возникли проблемы с мастодонтами и…

– Прошу прощения, мэм, – перебил ее пожилой джентльмен с военной выправкой, стоявший в конце шеренги, – но не подводит ли меня зрение? Насколько я понял, с холма спускаются человек и мастодонт и человек ведет мастодонта за хобот.

– Не обращайте внимания, – ответила ему Райла. – Это Хирам. У него свой подход к животным. Он утверждает, что способен разговаривать с ними.

– Быстро он освоился, – заметил Бен.

– Он тут уже несколько дней, – сказал я. – Этого более чем достаточно.

– Никогда такого не видел, – заявил пожилой военный. – Глазам не верю. Это в высшей степени удивительно.

– Эйза, – сказала Райла, – нашего недоверчивого друга зовут майор Хеннесси. Майор, знакомьтесь: это мой партнер Эйза Стил.

– Мое почтение, – кивнул Хеннесси. – Должен сказать, вы неплохо здесь устроились.

– Нам нравится, – подтвердил я. – Позже, если у вас найдется время, устроим экскурсию по окрестностям.

– Невероятно, – не унимался Хеннесси, – в высшей степени невероятно!

– А это мистер Стюарт, – продолжила Райла, – главный юрисконсульт компании «Сафари инкорпорейтед». И мистер Бойл. Если не ошибаюсь, мистер Бойл, вы старший менеджер…

– …по вопросам транспортировки, – подхватил Бойл. – Жду не дождусь охоты на динозавров. Заманчивое предложение!

Не то слово, подумал я. Этот мелкий прохвост не понравился мне с первого взгляда.

– Поскольку теперь все знакомы, – сказал Стюарт, – предлагаю обсудить дела. Дабы не расслабляться, я предпочту переговорить здесь, на природе.

– А воздух-то какой! – Хеннесси хлопнул себя по груди. – Чистейший! Никаких примесей. Я уж и не помню, когда дышал таким воздухом.

– Присаживайтесь, – пригласила Райла, – а я принесу кофе.

– Прошу, не трудитесь, – сказал Бойл, – мы уже завтракали. Перед выходом из Уиллоу-Бенда мистер Пейдж напоил нас кофе.

– Вы-то завтракали, а мы с Эйзой еще нет, – язвительно сообщила Райла, – и надеялись, что вы присоединитесь.

– Да-да, конечно, – закивал майор, – с превеликим удовольствием и большое вам спасибо.

Все расселись вокруг стола и поставили портфели возле стульев. За исключением Стюарта: тот положил портфель на стол и вытащил из него какие-то бумаги.

– Надо бы присматривать за Хирамом, – сказал мне Бен. – С мастодонтом он, может, и спелся, но тут хватает другого зверья…

– Я с ним уже поговорил, – ответил я. – И еще поговорю.

Тем временем Райла вынесла поднос с чашками, а я сходил в дом за кофейником. На рабочей столешнице обнаружился нарезанный сметанник. Его я тоже прихватил.

Когда вернулся во двор, все были готовы к переговорам. Мест за столом не осталось, поэтому я устроился на стуле в сторонке.

– Значит, вот она какая, ваша Мастодония, – сказал майор. – Должен признать, мне тут нравится. Не подскажете ли, как удалось найти столь восхитительное место?

– В первую очередь благодаря интуиции, – ответил я, – и нашим догадкам о прошлом. Вернее, не нашим, а геологов. Это сангамонский период, межледниковье. Иллинойское оледенение уже закончилось, а висконсинское еще не началось. Мы решили, что в этом времени природа более или менее привычная, да и климат идеальный. Хотя точно сказать не могу, ведь мы перебрались сюда совсем недавно.

– Потрясающе! – воскликнул майор.

– Вы готовы, мистер Маккаллан? – спросил Стюарт.

– Конечно, – ответил Кортни. – Выкладывайте, что у вас на уме.

– Вы прекрасно знаете, что у нас на уме, – сказал Стюарт. – Мы хотим приобрести права на сафари в меловом периоде.

– Никаких прав вы не получите, – отрезал Кортни. – Все права останутся у нас. Но можно сделать лицензию с ограниченным сроком действия.

– Ограниченным? Какого черта, Кортни?

– К примеру, на год. Само собой, возобновляемую.

– Но такая игра не стоит свеч! Это серьезные капиталовложения. Надо будет собрать персонал…

– Год, – повторил Кортни. – Для начала.

– Вы обеспечите нам всесторонние консультации…

– Так написано в ваших бумажках? – Кортни указал на документы, разложенные перед Стюартом.

– Да, таковы наши соображения. В меловом периоде мы новички и…

– И не получите ничего, кроме лицензии, – сказал Кортни. – Все остальное – ваша забота. Это не означает, что мы откажем в посильных консультациях, но дадим их не по контракту, а в качестве жеста доброй воли.

– Довольно пререкаться, – одернул их майор. – Мы хотим устроить сафари, и не одно сафари, а множество, пока не сгладился эффект новизны. Поверьте, я знаю охотников: каждому надо первым добыть динозавра, поэтому нежелательно, чтобы экспедиции пересекались друг с другом: зона охоты должна быть свободна от посторонних. То есть нам понадобится не один временной тоннель, а несколько.

Кортни вопросительно взглянул на меня.

– Это можно, – сказал я. – Откроем сколько угодно дорог с интервалом, допустим, десять тысяч лет – или меньше, если на то будет необходимость.

Кортни посмотрел на Хеннесси:

– Вы же понимаете, что за каждую дорогу придется доплатить?

– Мы готовы, – сказал Стюарт, – выложить целый миллион долларов за три тоннеля.

– Миллион за лицензию на первый год, – помотал головой Кортни, – и, допустим, пятьсот тысяч за каждый тоннель, кроме первого.

– Господи, так мы разоримся!

– Вряд ли, – сказал Кортни. – Не хотите ли рассказать присутствующим, сколько у вас стоит двухнедельное сафари?

– Этого мы пока не обсуждали, – ответил Стюарт.

– Так я вам и поверил. У вас было две недели на размышления. С учетом рекламы к вам, наверное, уже очередь выстроилась.

– С экономической точки зрения вы несете полную чушь, – заметил Стюарт.

– Следите за языком! – огрызнулся Кортни. – Вы прекрасно знаете, что «Сафари» на ладан дышит. Двадцатый век поставил крест на полноценной охоте. Что у вас осталось? Строго лимитированные вылазки за крупной дичью и новомодные фотосафари? Но теперь мы предлагаем вам шанс вернуться в дело, причем без каких-либо ограничений. Сотни лет охоты, новые и невероятные разновидности животных. Если клиент пожелает застрелить мамонта, бронтотерия или любого крупного и опасного зверя, достаточно будет слово сказать, и мы все устроим. Мы, только мы и никто, кроме нас.

– Ну, это как сказать… – протянул Стюарт. – Если мисс Эллиот и мистер Стил сумели построить машину времени…

– Об этом мы уже говорили, хоть и в двух словах, – сказала Райла. – Вы то ли не слушали меня, то ли не поверили. Суть в том, что никакой машины нет.

– То есть как это – нет? А что у вас вместо машины?

– Этого, – самодовольно произнес Кортни, – мы раскрывать не станем. Коммерческая тайна.

– Как видите, Стюарт, нас загнали в угол, – сказал майор Хеннесси. – Они правы: никто другой не перенесет нас в прошлое. На первой встрече мисс Эллиот действительно говорила, что никакой машины нет, так что предлагаю поточить карандаши и сесть за арифметику. Быть может, наших друзей устроит доля от выручки – допустим, двадцать процентов.

– Раз уж речь зашла о процентах, – заметил Кортни, – мы согласны на половину валовой прибыли. Не меньше. И предпочли бы работать через лицензию. Так прозрачнее.

От этих переговоров у меня голова шла кругом; чужой миллион баксов – ничего особенного, очередное большое число, но твой собственный – совсем другое дело. Поэтому я встал и прогулялся вниз по склону. Думаю, мой уход остался незамеченным.

Из-под дома выполз Бублик и последовал за мной. Хирама не было видно, и я начал за него волноваться: говорил же, чтобы он шел к дому, а теперь его нигде нет.

По низине брел Стоячий, держа путь к реке – наверное, на водопой, – но Хирама с ним не было. Я расположился на склоне и смотрел во все стороны, но никого не увидел.

Шурша ботинками по футовой траве, ко мне подошел Бен, встал рядом, и мы уставились вдаль – туда, где виднелись какие-то точки. Наверное, мастодонты или бизоны.

– Бен, – спросил я, – миллион долларов – это вообще сколько?

– Это до черта денег, – ответил Бен.

– У нас за садовым столом говорят о миллионе долларов, – сказал я. – Для начала. Если честно, в голове не укладывается.

– И у меня не укладывается, – согласился Бен.

– Но ты же банкир!

– И деревенский парень, – усмехнулся Бен. – Как и ты. Не доросли мы до таких разговоров.

– Деревенский парень… – повторил я. – Помнится, бегали вместе по этим холмам, а теперь глянь, как все переменилось.

– Причем за последние несколько недель, – сказал Бен. – Эйза, тебя что-то беспокоит. Давай рассказывай.

– Это все Хирам, – объяснил я. – Должен был увести Стоячего в низину и сразу вернуться домой.

– Стоячего?

– Так зовут вон того мастодонта.

– Вернется, – сказал Бен. – Наверное, сурка нашел.

– Случись что с Хирамом, мы выйдем из игры, – растолковал я. – Понимаешь?

– Все я понимаю, – кивнул Бен, – но ничего с ним не случится. Хирам тут в своей стихии. Он и сам наполовину дикий зверь.

Какое-то время мы высматривали Хирама, но безрезультатно. Наконец Бен сказал:

– Пойду узнаю, до чего договорились.

– Давай, – ответил я. – А я поищу Хирама.

Часом позже я нашел его в яблоневой роще на склоне холма.

– Где тебя черти носили?

– Я разговаривал с Чеширом, мистер Стил. Последние дни много ходил по окрестностям и совсем о нем забыл. Вот и побоялся, что ему одиноко.

– Ну и как? Ему одиноко?

– Говорит, что нет, – ответил Хирам. – Но ему не терпится начать работу. Он хочет открыть новые дороги и спрашивает, в чем причина задержки.

– Хирам, – сказал я, – надо поговорить. Пойми наконец, что ты самый важный человек во всем этом предприятии. Никто, кроме тебя, не умеет говорить с Чеширом.

– Бублик умеет.

– Ну хорошо, Бублик умеет, но какой в этом толк? Я-то не умею говорить с Бубликом!

Я объяснил ему ситуацию, разложил все по полочкам, разве что диаграммы не рисовал, и в итоге Хирам пообещал, что не будет меня нервировать.

Глава 23

Когда мы с Хирамом вернулись домой, за столом сидели только Райла и Кортни, остальные исчезли, как и один из внедорожников.

– Бен увез всех кататься, – объяснила Райла, – а мы сидим и думаем, куда ты делся.

– Хирама выслеживал, – сказал я.

– Я остался, – начал Кортни, – поскольку нам троим надо обсудить пару моментов.

– Насчет налоговой?

– Нет. Налоговая пальцем о палец не ударит, пока не пронюхает о сделке с «Сафари».

– Как переговоры? – спросил я. – Хочется верить, вы пришли к консенсусу.

– Все решилось довольно быстро, – сказал Кортни. – Положение у них безвыходное, и нам оставалось лишь продиктовать условия.

– Миллион за лицензию, – подхватила Райла, – и четверть миллиона за каждую дорогу во времени. Им нужны четыре дороги, а это два миллиона, Эйза.

– За первый год, – добавил Кортни. – В следующем году цена вырастет. Сейчас они этого не знают, но через год будут у нас на крючке.

– И это только начало, – сказала Райла.

– Об этом я и хотел поговорить, – продолжил Кортни. – Бен рассказывал о церковной группе?

– Да, – ответил я. – Их интересуют времена Мухаммеда.

– На днях ко мне приходили двое фанатиков, – сообщил Кортни. – Бен велел им поговорить со мной, но будь я проклят, если понял, что у них на уме. Да, они заинтересованы, но ничего не объясняют. Даже не знаю, стоит ли с ними связываться.

– Мне это не нравится, – сказал я. – Религия – неоднозначная штука. Нам надо следить за имиджем и держаться подальше от сомнительных затей – тех, что могут вызвать раскол в стране или во всем мире.

– Верно, – кивнула Райла. – Прибыль в таких делах несерьезная, а головной боли хоть отбавляй.

– И я того же мнения, – согласился Кортни. – Короче, попробую охолонуть этих ребят, когда вернутся. И еще меня беспокоит сенатор Абель Фримор. Не помню, откуда он – то ли из Канзаса, то ли из Небраски. В общем, настаивает на встрече. Пока что секретарь его отшивает, но навсегда отделаться от этого Фримора невозможно, поскольку он не абы кто, а сенатор США, и в самом скором времени мы узнаем, что ему надо.

– Какие будут предположения? – спросила Райла.

– Вообще никаких. Он крупная фигура в сельском хозяйстве, за бедолагу-фермера душу рвет, да и в целом у него сердце кровью обливается – по любому поводу, – так что я не ждал бы ничего хорошего.

– Что-то еще? – спросил я.

– Пока нет. Слишком рано. Ясное дело, все заинтригованы, но настроены скептически, поэтому сидят и ждут, что будет дальше. Все завертится, когда охотники притащат в наше время первого динозавра, но до тех пор нам предстоит иметь дело с лицемерами и мошенниками – вроде того горного инженера, который хочет сгонять в Блэк-Хилс за халявным золотишком. Денег у него нет, но обещает нам половину всех находок – понятно, лишь задекларированных. Как ни странно, он мне нравится. Этакий обаяшка-буканьер, человек без принципов, а цифры… цифры для всех одинаковые. Помнишь, Райла, как ты хотела отправиться в Южную Африку, чтобы набрать алмазов?

– Признаю, было дело, – сказала Райла. – Наверное, ничего не получилось бы. Может, эти алмазы на земле – всего лишь сказки. Но звучит заманчиво.

– Охота на динозавров, – продолжил Кортни, – пожалуй, самая честная и наиболее однозначная из всех возможных сделок. Ни трудностей, ни сомнительных аспектов. Но странно, что к нам не лезут ученые и прочая интеллектуальная братия. Никто не спешит исследовать авторскую технику и творческий посыл доисторических пещерных художников, наблюдать за бытом неандертальцев или присутствовать при Марафоне или Ватерлоо.

– Ученым нужны доказательства, – объяснила Райла. – Сейчас они почивают на академических лаврах и твердят друг другу, что путешествовать во времени невозможно.

– Чуть не забыл, – сказал Кортни, – к нам принюхивается еще одна группировка – специалисты по генеалогии, обслуживающие тех, кто хочет отследить семейное древо, – разумеется, не бесплатно. Теперь эту услугу можно сделать более персонализированной и, конечно же, брать за нее больше денег – не просто поднять архивные записи, но побеседовать с чьими-то предками или даже сделать фотографии. Прапрапрадядюшку Джейка вздернули за конокрадство, ну и так далее. Пока эти ребята лишь прощупали почву, но непременно вернутся.

– Появятся и другие. По крайней мере, я так думаю. Сами понимаете, нельзя просчитать все наперед и предсказать, как широкая публика отнесется к путешествиям во времени и какие у людей будут запросы. Допускаю, что к нам подтянутся нефтехимики, представители сталелитейной и угольной промышленности и другие охотники за природными ресурсами.

– Я тоже об этом думала, – сказала Райла, – и меня это тревожит. Да, в прошлом полно ресурсов, и ничто не мешает их забрать, но вот в чем вопрос: не скажется ли это на девятнадцатом веке? Или тем более на двадцатом? Не исчезнут ли важнейшие ископаемые? Как ни странно, ответ просится утвердительный: ведь если разработать месторождения в прошлом, фактически ресурсы останутся на планете: классический пример для ценителя парадоксов.

– Райла, – осадил ее Кортни, – мы вообще ничего не знаем. Более того, рассуждаем в неверном ключе. Надо подстроить образ мышления под новые реалии, но сейчас не время забивать себе голову. Других дел хватает.

Глава 24

Так начался период ожидания. Люди из «Сафари» обещали привезти клиентов дней через десять. Максимум через две недели. Мы тем временем поездили по Мастодонии. Видели множество бизонов, мастодонтов, еще одну колонию гигантских бобров, сколько-то медведей и крупных кошек, но ни одного саблезубого тигра, и я начал думать, что они вымерли, хотя такое казалось маловероятным. Однажды Райле померещился глиптодонт – доисторический гигант-броненосец, – но когда мы прибыли на то место, где, как ей показалось, она его видела, то не смогли найти никаких его следов. Мы высматривали лошадей, но ни одной не увидели.

Выбрали место для сада (Райла сказала, что пора бы пустить девственную почву в дело), но деревьев так и не посадили. Зато проложили телефонный кабель, связавший Мастодонию с кабинетом Бена, чтобы потенциальные клиенты могли общаться с нами дистанционно, не перебираясь в прошлое. Кабель-то проложили, но работать телефон отказался: сигнал не проходил сквозь барьер, отделявший Мастодонию от девятнадцатого века. Бен привез мне стальных колышков, я выкрасил кончики в красный цвет и разметил дороги в меловой период (Чешир собирался открыть их в самом скором времени). Деревяшки Хирама тоже сгодились бы, но сталь – более надежная штука, и сломать ее не так-то просто. В общем, я наметил четыре дороги, а остальные колышки решил отдать охотникам, чтобы те обозначили выходы из мелового периода.

Что касается Хирама, он разрывался между Чеширом и Стоячим, беспрестанно разговаривал то с одним, то с другим и всегда брал с собою Бублика. Меня слегка тревожила его беспечность, я воображал себе картины всевозможных несчастий, но ничего не происходило. Рассудок подсказывал, что хватит уже волноваться, но я ничего не мог с собой поделать.

Однажды я сидел за садовым столом с банкой пива, а Райла ушла в дом готовить салат на ужин. Вокруг, как всегда, было тихо и спокойно. Я заметил, что на холм взбирается Хирам, поискал глазами Бублика и увидел его чуть поодаль: пес обнюхивал траву, будто нашел что-то интересное.

Вдруг Хирам испустил вопль ужаса, оступился, подался вперед, упал на колени и снова вскочил, размахивая ногой, будто та угодила в капкан. К нему, прижав уши, помчался Бублик. Я вскочил и побежал вниз по склону, призывая Райлу, но не оборачиваясь и потому не зная, услышала ли она мой зов.

Вновь закричал Хирам: один пронзительный вопль, а за ним второй, уже неуемный. Сгорбившись на траве, Хирам держался за ногу обеими руками, а Бублик вздернул морду, затряс головой, и я с первого взгляда понял, кого он выхватил из травы.

Подбежал к Хираму, взял его за плечи, попробовал уложить на спину и крикнул:

– Отпусти ногу! Лежи смирно!

Бессмысленные вопли прекратились, и Хирам крикнул мне в ответ:

– Цапнула! Она меня цапнула, мистер Стил!

– Лежи тихо, – велел я.

Наконец он улегся, но не затих – наоборот, стонал пуще прежнего.

Я вытащил из кармана нож и надрезал левую штанину Хирама; оттянув ткань, увидел наливающийся синяк и два прокола в коже; на каждом блестела яркая капля крови. Распорол штанину по всей длине и задрал до бедра.

– Эйза, – позвала из-за спины Райла, – Эйза, Эйза, Эйза!

– Найди палку, – сказал я. – Любую. Надо наложить жгут.

Расстегнул свой ремень, выдернул его из петель и обмотал вокруг ноги Хирама, чуть выше укуса. Райла, присев по другую сторону от Хирама, сунула мне сухую палку. Я продел ее под ремень, провернул и сказал:

– Держи. Крепко держи, чтобы ремень не ослаб.

– Знаю, – отозвалась Райла. – Это была гремучка. Бублик ее придушил.

Я кивнул, хотя уже понял все по виду укуса: в этих широтах нет других змей, способных нанести такую рану.

Хирам немного успокоился, но все еще стонал.

– Держись, – предупредил я (просто из честности и вовсе не для того, чтобы дать ему повод для возражений), – сейчас будет больно.

Надрезал кожу, соединив проколы от зубов, а Хирам взвыл и попытался сесть, но Райла удержала его свободной рукой; я же прильнул губами к надрезу и стал высасывать солоноватую теплую кровь, высасывать и сплевывать, высасывать и сплевывать, истово надеясь, что во рту у меня нет ранок, и понимая, что сейчас не лучшее время для размышлений о ранках во рту. К тому же, будь у меня такие ранки, я сделал бы то же самое.

– У него обморок, – сообщила Райла.

Я высасывал и сплевывал ядовитую кровь. Бублик подошел, сел и задумчиво уставился на меня.

– Он приходит в чувство, – сказала Райла.

После секундной передышки я вновь занялся раной. Наконец остановился: вне всяких сомнений, теперь концентрация яда в организме Хирама поуменьшилась. Опустившись на пятки, я перехватил палку, на пару мгновений ослабил жгут, снова затянул его и скомандовал Райле:

– Разверни машину в сторону Уиллоу-Бенда. Хираму нужна помощь. Донесу его на руках.

– Сможешь нести его и держать жгут?

– Думаю, да. – Я взглянул на Хирама. – Обними меня за шею, и как можно крепче. Придется нести тебя на одной руке.

Он сцепил пальцы у меня на загривке. Я кое-как оторвал его от земли и поплелся вверх по склону. Хирам оказался тяжелее, чем я думал. Райла убежала вперед, к одному из внедорожников. Когда мы добрались до места, машина была готова. Я сгрузил Хирама на заднее сиденье, сел рядом с ним, позвал: «Ко мне, Бублик», и тот запрыгнул в кабину, после чего внедорожник тронулся с места.

Райла остановилась позади офисного здания и нажала на кнопку клаксона. Из задней двери высыпали люди. Я вытащил Хирама из кабины. Первым к нам подоспел Герб, и я объяснил:

– Змея укусила. Гремучка. Вызывай «скорую».

– Давай его сюда, – сказал Бен. – В нижнем левом ящике стола у меня бутылка виски. Ты же не давал ему выпить?

– Не уверен, что…

– Зато я, черт возьми, уверен. Если не поможет, то не повредит. Но принято считать, что спиртное помогает.

Я сходил за виски и вернулся в приемную, где Хирам растянулся на диване. Герб повесил телефонную трубку:

– «Скорая» уже в пути. Хирамом займется парамедик. Я говорил с врачом. Он сказал: никакого виски.

Я поставил бутылку на стол.

– Хирам, ты как?

– Больно, – ответил Хирам. – Все тело ломит так, что сил нет терпеть.

– Сейчас поедем в больницу, – сказал я. – Там тебя мигом на ноги поставят.

Герб схватил меня за руку и отвел в сторонку:

– Не надо бы тебе уезжать.

– Но придется. Хирам мой друг, и я ему нужен.

– Только не сейчас, когда повсюду репортеры. Проследят за «скорой», а в больнице налетят на тебя как коршуны.

– Ну их к черту. Говорю же, Хирам мой друг.

– Эйза, не глупи! – взмолился Герб. – Я описал вас с Райлой как нелюдимых отшельников. Сейчас вы окутаны завесой тайны, и надо сохранять этот образ – по крайней мере, какое-то время.

– Обойдемся. Хираму нужна помощь.

– Чем ты ему поможешь? За руку будешь держать? Сидеть на диване, пока врачи спасают ему жизнь?

– Хотя бы, – подтвердил я. – Просто буду рядом.

К нам подошел Бен:

– Герб прав. С Хирамом поеду я. Как вариант – Райла, но лучше я.

– Райла расстроится, – сказал я, – у нее будет истерика…

– Истерика? У Райлы? – усомнился Герб.

– С женщинами газетчики обходятся помягче, чем с мужчинами, – добавил Бен. – Если Райла откажется давать интервью, от нее отстанут скорее, чем от тебя. Она сохранит неприступный вид, а ты…

– Сволочи! – взвился я. – Оба вы сволочи!

Но толку-то… В итоге Райла и Бен уехали с Хирамом, а я остался. Чувствовал себя премерзко (потерял не только контроль над ситуацией, но и собственное «я»), сгорал от гнева, изводился от страха, но остался, ведь теперь за меня все решали другие люди.

– Зато есть повод для свежего заголовка, – сказал Герб.

Я объяснил, куда он может засунуть этот свежий заголовок, обозвал его кровопийцей, забрал бутылку, из которой мы так и не напоили Хирама, и ушел в кабинет Бена, где угрюмо прикончил виски, но он мне не помог. Я даже захмелеть не сумел.

Позже я позвонил Кортни и все ему рассказал. Когда умолк, на линии наступила тишина. Наконец Кортни спросил:

– Он ведь поправится?

– Не знаю, – ответил я. – Жду новостей.

– Кроме Хирама, никто не умеет говорить с Чеширом, так?

– Так.

– Эйза, через несколько дней «Сафари» отправляет первую экспедицию в меловой период. Можно ли что-то сделать? Насколько я понимаю, эти дороги еще не открыты?

– Попробую поговорить с Чеширом, – сказал я. – Он понимает мои слова, но я не слышу ответов.

– Точно попробуете?

– Да, непременно, – пообещал я.

– Увидимся через пару дней. Сенатор, о котором я рассказывал… Он хочет с вами поговорить. Не со мной, а именно с вами. Я его привезу.

Я не стал спрашивать, чего хочет этот сенатор. Мне было плевать. Вместо этого сказал:

– Если Хирам не выживет, не надо никого привозить. Без Хирама всему проекту конец, но вы и сами это понимаете.

– Да, понимаю, – грустно подтвердил Кортни и повесил трубку, а Герб принес мне кофе с бутербродами.

Новостей не было – ни от Райлы, ни от Бена. Какое-то время мы с Гербом говорили ни о чем, а потом я удалился через заднюю дверь. Бублик ждал меня, и мы пошли через лужайку к дому, сели на ступеньки заднего крыльца. Бублик прижался ко мне. Он чувствовал, что случилась какая-то беда, и пытался меня утешить.

Сарай все еще стоял, просевшая дверь скособочилась сильнее прежнего. С курятником тоже ничего не случилось, и куры копались во дворе, выклевывая из земли червяков. Близ курятника рос тот самый розовый куст, где я увидел Чешира, когда отправился гонять лисицу и забрел в плейстоцен.

Вот, пожалуй, и все, что осталось тут знакомого. Из-за повсеместных изменений курятник, сарай и розовый куст выглядели как-то непривычно. К небу тянулась паутина ограды, за ней горбились стойки прожекторов, по периметру прогуливались охранники, снаружи толпились люди, стояли, рассматривали нас, их становилось все больше, и я понять не мог, зачем они собрались. На что тут смотреть?

Я погладил Бублика по голове:

– Помнишь, как было раньше? Как ты раскапывал норы, а я домой тебя забирал? Как по вечерам мы запирали курятник? Как Хирам каждый день приходил к тебе в гости? Помнишь дрозда, который жил во дворе?

Я задумался, здесь ли еще тот дрозд, но искать его не стал. Боялся, что не найду.

Я поднялся со ступенек, вошел в дом и придержал дверь для Бублика. Сел на стул у кухонного стола. Сперва хотел пройтись по дому, но решил не делать этого: слишком тихо в нем и пусто. На кухне, впрочем, тоже тихо и пусто, но здесь хотя бы сохранилась атмосфера домашнего очага. Это было мое любимое помещение, что-то вроде гостиной, и я провел тут немало времени.

Зашло солнце, на землю наползли сумерки, зажглись прожекторы, и мы с Бубликом вернулись на крыльцо. При свете дня ферма казалась непривычной и даже чужой; с наступлением ночи, залитая сиянием прожекторов, она превратилась в дурной сон.

Райла нашла нас у двери.

– Хирам выживет, – сказала она, – но какое-то время ему надо полежать в больнице.

Глава 25

Поутру я отправился искать Чешира, но без толку. Исходил всю дикую рощу у передвижного дома – и вдоль, и поперек, и по диагонали, – негромко окликал его, смотрел по сторонам, но Чешир так и не показался. Спустя несколько часов я прогулялся по другим рощам, а дома Райла сказала:

– Я бы пошла с тобой, да боюсь спугнуть его. Тебя он знает уже давно, а я тут новенькая.

Отчаявшись, мы устроились за садовым столом.

– Что, если он не найдется? – спросила Райла. – Может, ему известно, что стало с Хирамом, и теперь он прячется и не покажется, пока Хирам не вернется?

– Не покажется так не покажется, – сказал я.

– Но «Сафари»…

– Придется им подождать. Даже если найдем Чешира, не факт, что он согласится нам помочь.

– Может, он вернулся в Уиллоу-Бенд? – задумалась Райла. – На ферму, в яблоневый сад. Это было его любимое место, так? Если он знает про Хирама, то хочет быть поближе к нему – почему бы и нет?

В яблоневом саду я нашел его почти сразу. Чешир сидел на дереве неподалеку от дома и смотрел на меня круглыми кошачьими глазами. По-моему, даже улыбнулся.

– Чешир, – начал я, – Хирам болен, но выздоровеет и вернется через несколько дней. Ты умеешь моргать? Умеешь закрывать глаза?

Он закрыл глаза и открыл, закрыл и открыл снова.

– Отлично, – сказал я. – Мне надо с тобой поговорить. Ты слышишь меня, но я тебя не слышу. Давай придумаем способ общения. Я буду задавать вопросы. Если ответ утвердительный, моргни один раз. Если отрицательный – дважды. Понимаешь?

Он закрыл и открыл глаза.

– Очень хорошо. Ты понял, что я сказал насчет Хирама?

Он моргнул.

– Понял, что он вернется через несколько дней?

Чешир показал, что понял.

– Тебе удобно говорить со мной таким способом? С помощью глаз?

Да, ответил он.

– Но особого удовольствия в такой беседе нет, верно?

Нет, дважды моргнул Чешир.

– Ну да ладно. В Мастодонии… Ты же знаешь, где Мастодония?

Да, показал Чешир.

– Там, в Мастодонии, мы наметили четыре дороги. Четырьмя рядами красных колышков и красным флажком в конце каждого ряда. Флажок обозначает точку входа в прошлое. Понимаешь?

Чешир ответил, что понимает.

– Ты видел эти флажки и колышки?

Чешир ответил, что видел.

– Теперь слушай внимательно. Первая дорога должна вести на семьдесят миллионов лет в прошлое. А следующая – на десять тысяч лет позже. На семьдесят миллионов лет за вычетом десяти тысяч.

Не дожидаясь уточнений, Чешир показал, что понял меня.

– Третья дорога, – продолжил я, – на десять тысяч лет позже второй, а четвертая – на десять тысяч лет позже третьей.

Да, сказал Чешир.

На всякий случай мы повторили этот диалог.

– Откроешь нам дороги? – спросил я.

Он ответил, что откроет, и исчез, а я стоял и тупо пялился на опустевшую ветку. Должно быть, он понял меня буквально и был уже в Мастодонии, где занимался обустройством дорог. По крайней мере, я надеялся, что это так.

Бен сидел у себя в кабинете, закинув ноги на стол.

– Знаешь что, Эйза, – сказал он, – нравится мне эта работа. Лучше не придумаешь.

– А как же твой банк?

– Я тебе сейчас такое скажу, чего никому знать не следует. Банк сам собой управляет. Конечно, я в нем по-прежнему главный, но почти ничего не делаю, разве что разберусь с какой-то проблемкой или подмахну пару бумажек.

– Если так, хватит просиживать штаны. Глянь, какую задницу отрастил. Пойдем-ка лучше в меловой период.

– В меловой? Ты что, договорился с Чеширом?

– Вроде бы да, но точно не знаю. Надо проверить, а одному идти не хочется, потому что я трусоват, но ты и сам об этом помнишь.

– Те слонобои по-прежнему у тебя?

Я кивнул:

– Но охотиться будем в следующий раз. Сегодня только проверим, открыты ли дороги.

С нами пошла Райла. Сперва мы хотели взять внедорожник, но в итоге решили, что обойдемся без него. Шествуя вдоль первой линии колышков, я готовился к неудаче, но, как выяснилось, совершенно зря: шагнув за флажок, я оказался в меловом периоде, где моросил дождь.

Мы вбили в землю комплект колышков и прошлись вокруг, пока не убедились, что находимся там, где надо, спугнув стайку безмозглых струтиомимов.

Остальные дороги тоже были в полном порядке, да и погода там оказалась получше. На первый взгляд все четыре места выглядели одинаково. За сорок тысяч лет тут не произошло особых изменений. Конечно, если присмотреться, мы нашли бы множество отличий, но присматриваться было некогда: мы вбили колышки и вернулись в Мастодонию, хотя на четвертой дороге Бен все же подстрелил некрупного анкилозавра – наверное, годовика шести-семи футов длиной. Крупнокалиберная пуля перебила ему шею.

– Сегодня на ужин стейки из динозавра, – возвестил Бен, и мы в шесть рук донесли тушу до Мастодонии, где вскрыли броню топориком – рассекли по всей длине, а потом сняли, хоть и с немалым трудом; хвостовую дубинку Бен оставил себе в качестве трофея, а я вытащил из-под дома мангал и развел огонь.

Пока Бен жарил толстые ломти мяса, я спустился в яблоневую рощу, где отыскал Чешира, поблагодарил его и сказал, что дороги работают великолепно, а он моргнул пять или шесть раз, не переставая улыбаться.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросил я.

Нет, дважды моргнул он.

Хотя струтиомим, которого мы пробовали на первой разведке, оказался вкусным, от сегодняшней трапезы я не ждал ничего хорошего (должно быть, из-за чудовищной внешности анкилозавров), и совершенно зря: стейки я проглотил, будто голодный волк, и даже устыдился своего аппетита.

Позже мы разделали тушу, сунули несколько кусков в морозилку, а остальное мясо завернули, чтобы Бен забрал его с собой.

– Завтра вечером устрою барбекю, – пообещал он. – Может, позову журналистов. Пусть отведают динозаврятинки. Хоть будет о чем написать.

Остатки туши мы отволокли к подножию холма и закопали в землю. Бросать их рядом с домом было нельзя, иначе провоняла бы вся округа. Двумя днями позже я обнаружил, что какие-то падальщики разрыли захоронение и как следует потрудились над анкилозавром, оставив от него лишь несколько броневых пластин.

Итак, Бен ушел, а Райла и я жили в свое удовольствие, спали допоздна и подолгу сидели за садовым столом, обозревая свои владения. Однажды я взял дробовик и отправился с Бубликом искать гремучих змей, но не нашел. В другой раз на холм взобрался Стоячий, подходил все ближе, тянул к нам хобот, принюхивался и хлопал ушами. Я понимал: надо что-то делать, иначе он не оставит нас в покое, поэтому Райла вооружилась винтовкой, а я, холодея от страха, медленно приблизился к мастодонту. Тот обнюхал меня, а я в ответ почесал ему хобот, и Стоячий заурчал от удовольствия. Я подошел ближе и поскреб ему нижнюю губу. Мастодонту это понравилось. Всем своим видом он давал понять, что отныне мы с ним лучшие друзья. Я отвел его в низину, где велел оставаться на месте и не лезть, черт побери, к человеческому жилищу, а он похрюкивал так, будто понимал мои слова. Я боялся, что он снова пойдет за мной, но этого не случилось.

Тем вечером, когда мы любовались сумеречным пейзажем, Райла сказала:

– Эйза, тебя что-то тревожит.

– Волнуюсь за Хирама.

– Все будет хорошо. Он вернется через пару дней.

– И еще я понял, насколько тонок лед у нас под ногами, – сказал я. – Весь бизнес завязан на Хирама и Чешира. Случись с ними что-нибудь…

– Ты же договорился с Чеширом, и он впустил нас в меловой период. Даже если на этом все закончится, у нас будут четыре дороги и сделка с «Сафари» – то есть хребет нашего бизнеса. Со временем, конечно, освоим и другие направления, но именно охота на крупную дичь…

– Райла, тебя это устроит?

– Наверное, нет. Но уже хоть что-то. Больше, чем у нас было.

– Интересно… – задумался я.

– Что тебе интересно?

– Потерпи минутку, – сказал я, – и постарайся меня понять. Когда ты повезла Хирама в больницу, мы с Бубликом остались на ферме. Походили, посидели у кухонной двери. Как раньше. Даже в дом вошли, но дальше кухни не продвинулись. Я сел и задумался о том, как все было. И понял, что заблудился. Что бы я ни делал, куда бы ни шел, чувствую, что заблудился. Все так изменилось…

– Тебе что, не нравятся эти перемены?

– Не знаю. Вроде бы должны нравиться. Появились деньги, которых раньше не было. Теперь мы умеем путешествовать во времени, а раньше не умели. Наверное, дело в Хираме и неустойчивости нашего положения.

– Понимаю. – Она взяла меня за руку. – Понимаю…

– Ты тоже это чувствуешь?

– Нет, Эйза, – покачала головой она, – не чувствую. Не забывай, я же вконец обнаглела. Но ты… Представляю, каково тебе. А я втянула тебя во все это, и теперь мне немного стыдно.

– Я не особо сопротивлялся, – сказал я, – так что брось себя корить. У нас нет критериев для оценки чьей-либо вины. Дело в том, что я любил эту ферму, а недавно понял, что ее больше нет.

– Пойдем пройдемся, – предложила Райла.

Взявшись за руки, мы спустились к речке, и вокруг не было ничего, кроме безмятежной Мастодонии. Где-то в холмах подал голос козодой – впервые за все время, – и мы зачарованно остановились. Я не ожидал услышать козодоя (вопреки логике был уверен, что они здесь не водятся), и с его голосом ко мне вернулось ощущение родного дома, вернулись воспоминания о бесконечном лете с ароматом свежескошенного сена и позвякиванием колокольчиков, когда подоенные коровы возвращаются на пастбище. Я слушал козодоя, и меня переполняло неописуемое блаженство.

Мы вернулись и позвали Бублика в дом. Пес ушел в комнату Хирама. Какое-то время мы слышали, как он елозит по одеялу, устраиваясь поудобнее. Наконец улегся. Я сходил на кухню, приготовил кувшин «манхэттена» и принес его в гостиную, дабы расслабиться за культурной выпивкой, подходящей цивилизованным людям.

– Помнишь день, когда я приехала? – спросила Райла. – Через двадцать лет, как снег на голову?

Я кивнул. Конечно, я все помнил. Помнил каждую минуту того дня.

– По пути в Уиллоу-Бенд я все думала, не пожалею ли. И позже, бывало, задумывалась. Знаешь, Эйза, я не пожалела. И больше не думаю об этом. Дело не в деньгах, не в движухе, не в путешествиях во времени. Я не жалею, что вернулась к тебе.

Я отставил бокал, пересел на кушетку, обнял Райлу, и мы долго сидели, как пара глупых подростков, которые внезапно обнаружили, что любят друг друга. Я был благодарен ей за это признание. Хотел что-нибудь ответить, но не мог найти нужных слов, поэтому просто сказал от всего сердца:

– Я люблю тебя, Райла. И всегда любил, с первой нашей встречи.

Назавтра после полудня приехал Кортни на машине Бена. С ним был сенатор Абель Фримор.

– Предаю его в руки ваши, – сказал Кортни. – Этот старый хрыч согласен говорить только с вами, чтобы получить информацию из первых рук. Кстати, налоговики стали подавать признаки жизни. Уже приходили ко мне, но вряд ли это связано с визитом сенатора.

– Совсем не связано, – подтвердил сенатор. – Как и все разумные люди, я держусь подальше от налоговой.

Он был поджар и невысок, с редеющими седыми волосами, обветренным лицом и руками фермера. На фоне машины Фримор казался карликом.

– Так вот она какая, Мастодония, – огляделся он. – Кортни много о ней рассказывал. Когда начнете сдавать участки в аренду?

– Никогда, – сказала Райла. – Мастодония нам не принадлежит.

– Чуть не забыл, – повернулся к нам Кортни. – Завтра приезжают люди из «Сафари». Несколько дней назад Бен звонил им и сообщил, что дороги открыты. Молодцы, что справились.

– Это было нетрудно, – сказал я.

– Нам с сенатором хотелось бы задержаться и проводить первую экспедицию в меловой период. У вас найдется комната для гостей?

– Даже две, – ответила Райла, – так что добро пожаловать, но кому-то из вас придется спать в одной комнате с Бубликом.

– Нельзя ли мне присоединиться к охотничьей экспедиции? – спросил сенатор. – Осмотреться по-быстрому, а потом обратно в Мастодонию.

– Это должны решать люди из «Сафари», – сказал я. – Поговорите с их старшим.

– А вы? – Сенатор взглянул на Кортни. – Не желаете прогуляться, если нам позволят?

– Ну, не знаю, – ответил Кортни. – Судя по фильму, там полно кровожадных тварей, так что надо все обдумать.

Сенатор побродил по двору, рассматривая окрестности, и наконец приземлился за стол. Райла вынесла кофе. Фримор, не вставая, протянул ей чашку и сказал, когда Райла наполнила ее:

– Спасибо, милая. По сути, я лишь старый фермер и высоко ценю чашечку кофе.

Мы с Кортни тоже сели за стол. Райла наполнила наши чашки.

– Пора сказать то, что я собирался сказать, – начал Фримор. – Это не предложение и не предписание, мои слова никак не связаны ни с сенатом, ни с правительством, так что ничего обременительного – обычные вопросы, которые крутятся у меня в голове. – Сенатор пролил пару капель кофе на стол и не спеша стер их ладонью. – Боюсь, вы сочтете меня старым глупцом, испугавшимся собственной тени, но есть одна проблема, и она не дает мне спать по ночам. Вернее, две проблемы. Как бы выразиться пояснее и при этом не выставить себя круглым дураком?

Он задумался, хотя я знал, что у него нет нужды задумываться. Это был ораторский прием. За долгие годы сенаторства Фримор не раз выступал на публике.

– Итак, – сказал он, – я вижу две ключевые проблемы: состояние всемирного сельского хозяйства и огромная масса бедняков, многие из которых живут в нашей стране. Неимущие, безработные, обитатели социального дна.

Сейчас мы производим достаточно еды, чтобы накормить всех жителей планеты. Если где-то начинается голод, он вызван не нехваткой провианта, а логистическими проблемами. Но нехватка пищи уже не за горами. Метеорологи заявляют – должен сказать, весьма убедительно, – что северное полушарие, а то и весь мир входит в холодный и засушливый период. Как говорят, последние шестьдесят лет у нас была благоприятнейшая погода – лучшая за много столетий. Теперь же начинается засуха. Огромным площадям пахотных земель не хватает дождя. Средняя температура идет на снижение. Если эта тенденция продолжится, вегетационный период неминуемо сократится, то есть наши закрома оскудеют. Если производство продовольствия сократится даже незначительно – скажем, на десять процентов или около того в течение нескольких лет, – во многих регионах начнется массовый голод. За десятилетия беспримерно благоприятной погоды мир шагнул вперед – как в социальном, так и в экономическом смысле, – но население тоже выросло, и замедлить этот рост невозможно. Да, экономический бум компенсировал человеческие страдания, но далеко не везде.

Вы определенно понимаете, к чему я клоню. С наступлением эпохи путешествий во времени – должен признать, поначалу я отнесся к этой идее весьма скептически – у нас появляется доступ к новым сельскохозяйственным угодьям, таким богатым, что они с лихвой возместят спад в производстве еды, неизбежный при климатических изменениях, о которых, повторюсь, предупреждают наши метеорологи.

Такова одна из проблем. Как помните, я говорил, что их две, и вот вторая: у широкого сегмента населения нет перспектив, кроме бедности до гробовой доски. Громадные массы этих несчастных ютятся в гетто крупных городов, остальные разбросаны по сельской местности, и почти в каждом уголке страны можно видеть примеры невезения и тяжкой судьбины. Думается, какую-то часть этих людей можно переправить в девственные регионы прошлого, где у них будет шанс встать на ноги. Мне представляется поколение новых пионеров в неизведанных землях, где можно застолбить собственные участки и пустить нетронутые природные ресурсы на создание приемлемых условий жизни. Как ни горько это признавать, достойный первопроходец получится не из каждого. Бедность, подчиненное положение, обида на общество, привычка жалеть себя – все это, пожалуй, помешает таким людям встать на ноги. Допускаю, что в любой эпохе и на любой земле они будут влачить прежнее существование…

– Но вы хотя бы уберете их с глаз долой, – подхватил я.

– Юноша, – вскинул глаза сенатор, – это несправедливая и даже недостойная реплика.

– На словах все гладко, – сказал Кортни, – но на деле будет иначе. Во-первых, это неимоверные затраты. Нельзя же просто привести людей в прошлое и сказать, что теперь они сами по себе. Правительству и обществу придется взять на себя какую-то ответственность, обеспечить этим бедолагам достойную стартовую площадку. Многие не захотят сниматься с насиженных мест, а другие примут ваше предложение в штыки. Разумеется, есть и преимущества: к примеру, вы снизите нагрузку на бюджет. Думаю, это ваш главный козырь и залог поддержки вашего плана. Но, положа руку на сердце, это не дело. Нельзя отправлять людей в дикие места и говорить, что вы умываете руки, только ради того, чтобы не платить им пособие.

– Кортни, – возразил сенатор, – разве я похож на людоеда? Неужели вам кажется, что я не обдумал эти вопросы? Программу переселения – если она вообще будет, эта программа, – мы разработаем в самых мельчайших подробностях. Думаю, ее первоначальная стоимость в несколько раз превысит сумму пособий. Гуманитарному аспекту будет уделено не меньше внимания, чем экономическому. Я пока не обсуждал эту тему ни с кем, кроме вас троих. Прежде чем сделать первый шаг, мне нужны ответы на кое-какие вопросы. Как вижу, вы ребята себе на уме, и пока что к вашему бизнесу не подкопаешься. Но вы предлагаете услугу и оказываете ее за деньги. Лично я убежден, что путешествия во времени следует рассматривать как отдельную хозяйственную отрасль с соответствующим сводом правил и нормативов, но вы ведете дела из так называемой Мастодонии и тем самым улизнули от любых обязательств. Не знаю, согласится ли суд с таким положением вещей…

– Мы уверены, что согласится, – сказал Кортни. – Думаю, никто и никогда не рискнет оспаривать наш статус.

– Вы блефуете, – ответил сенатор. – Говорите как юрист. Я же склонен считать, что вы заблуждаетесь, но это не имеет значения ни в нашем, ни в вашем мире. Мне лишь надо выяснить, сколь благосклонно вы отнеслись бы к подобному проекту и какую помощь готовы оказать.

– Ответа мы дать не можем, – произнес Кортни скучнейшим адвокатским тоном. – Сперва надо изучить конкретные предложения. Вы просите предоставить вам обширные периоды времени, тем самым вынуждая нас дать лицензию на их использование третьей стороной.

– Да, понимаю, – согласился Фримор. – И это главный камень преткновения. Быть может, вы рассмотрите предложенную мною программу как вклад в дело национальной важности? Как дар обществу? Само собой разумеется, если запросите ту же плату, которую берете с других, мой план будет обречен, вы срежете его на взлете, ведь он и без того ударит по казне – даже если не считать лицензионных выплат фирме «Время и компания».

– Вы взываете к нашей совести, – сказал Кортни, – и мы охотно с ней проконсультируемся, но на данном этапе не готовы брать на себя новые обязательства.

– Если решение будет принято, – повернулся ко мне сенатор, – где бы вы рекомендовали разместить этих людей? Прямо здесь? В Мастодонии?

– Только не здесь, – ответила за меня Райла. – Мастодония – наш дом, и мы не намерены ни с кем делиться.

Глава 26

Первая экспедиция прибыла вскоре после полудня: два тяжелых грузовика, три внедорожника и команда из двадцати пяти человек плюс-минус. Снаряжение доставили из Миннеаполиса грузовым бортом в сопровождении нескольких сотрудников «Сафари»; остальные, включая троих клиентов, прилетели на самолете компании, а до Уиллоу-Бенда добрались на автомобилях. У ворот фермы их атаковали газетчики и тележурналисты.

– Пресс-конференция – если ее можно так назвать – задержала нас на целый час и вымотала совершенно, – говорил руководитель экспедиции Перси Эспинуолл. – Но ускорить ход событий я не мог. Пришлось вести себя предельно мило: парням из Нью-Йорка нужна всесторонняя реклама.

– На обратном пути, – сказал я, – сегодняшний прием покажется вам детской шалостью. Особенно если привезете несколько трофеев.

– Рад возможности поговорить с вами, Стил, – признался Эспинуолл. – Предлагаю устроить что-то вроде совещания. Расскажите, чего ожидать на той стороне, ведь вы – один из троих людей, повидавших меловой период.

– Мы провели там чуть больше суток, – объяснил я. – Фауна очень богатая. Эти места кишат невероятной живностью, опровергающей догадки палеонтологов. Вы смотрели фильм Райлы?

– Да. Отличный, но местами страшноватый.

– В таком случае считайте, видели то же, что и мы. Какие у вас винтовки?

– Шестисотки. Примерно такие же, как были у вас.

– И еще… – вспомнил я. – Не ждите, пока клиент пристрелит добычу: если кто-то бежит в вашу сторону и у вас появляется хоть тень сомнения, сразу открывайте огонь на поражение. Что у вас за клиенты?

– Надежные ребята, – сказал Эспинуолл. – Чуть старше, чем хотелось бы, но все как один бывалые стрелки. Прошли Африку, когда там еще была охота. У каждого практический опыт, такие люди не дрогнут и доведут дело до конца. Джонатон Фридли и его жена Джессика. Эта дама завалила самого крупного слона на моей памяти, а Фридли – директор сталелитейной компании. Третий – Хорас Бриджес, президент химического конгломерата. Солидные люди, все трое.

– В таком случае проблем не будет.

– Нет. Если придется помешать охоте, меня поймут.

– Сенатор Фримор просился с вами. Еще не подходил?

– Насел на меня почти сразу, но я отказал. Без вариантов. Только не под мою ответственность. Я бы уважил старика, но не могу рисковать. Сенатору это не понравилось. Начал грубить. Но попутчиков мы не берем. Разве что вас…

– Нет, спасибо, – отказался я, – мне надо встретить остальные экспедиции. К тому же в меловом я уже бывал.

– Так, слышу моторы, – сказал он. – Мне пора. Приятно было пообщаться.

Я протянул ему руку:

– Удачи, Эспинуолл.

Потом стоял и смотрел, как машины одна за другой едут вдоль разметки и исчезают в прошлом. Райла повезла Кортни и недовольного сенатора в Уиллоу-Бенд, а я отправился к диким яблоням искать Чешира. Он примостился на ветке у западного края рощи. Я рассказал, что одной из дорог уже пользуются, а через несколько дней в дело пойдут и остальные. Спросил, приятно ли ему об этом знать, и Чешир ответил, что приятно. Говорить с ним было как-то странно (я задавал вопросы, а он только и делал, что моргал), поэтому через некоторое время я умолк. Просто смотрел на Чешира и чувствовал, что мы подружились, а он глазел на меня в ответ и сдержанно улыбался – как мне казалось, по-приятельски.

Я пытался понять, кто он такой, и по некой причине у меня сложилось впечатление, что его нельзя называть существом в обычном смысле этого слова. У него не было тела, он не состоял из плоти и крови, и в итоге я так и не понял, что он собой представляет.

Зато узнал кое-что новое. До сего момента я считал его пришельцем, непостижимым и чуждым созданием, но теперь воспринимал его как личность, давнего знакомца и, пожалуй, старого друга. Я задумался о пятидесяти тысячах лет, проведенных Чеширом у нас на планете, и попробовал вообразить, как он воспринимает все эти годы, представить, как их воспринял бы я (что невозможно, поскольку люди не живут по пятьдесят тысяч лет), и наконец понял, что мыслю в неверном направлении: нельзя ставить знак равенства между мной и Чеширом, ведь мы – совершенно разные формы жизни. Я вспомнил о его поведении, контактах последних лет, бессмысленной игре в охотника и жертву с Эзрой и Бродягой, о создании тоннелей во времени для Бублика (сколько же раз мой пес побывал в прошлом?), о периодических разговорах с Хирамом (вернее, о попытках завести разговор, ведь Хирам не понимал, о чем говорит Чешир, и не сразу с ним подружился). Но все это длилось лишь несколько лет. Безусловно, Чешира видели и другие люди (те, кому он показывался), видели и боялись его. Интересно, задавался я вопросом, контактировал ли он в прошлые века с индейцами, а еще раньше – с протоиндейскими племенами? Может, кочевники считали его богом или духом?

Мог ли он быть известен мамонту, мастодонту и древнему бизону?

Мне надоело стоять, и я сел подле дерева. Чешир соскользнул ниже и замер перед моим лицом.

Я услышал, как на холм взбирается внедорожник: вернулась Райла. Встал и сказал Чеширу:

– Приду через пару дней, и мы поговорим снова.

Райла привезла новости: на какое-то время Хирам останется в больнице. Несколькими днями раньше Бен ездил проведать его в Ланкастер и сказал, что выглядит он неважно, спрашивает о Бублике, обо мне, Райле и Чешире и еще о том, как дела у Стоячего, но больше почти ничего не говорит.

Прибыли еще две экспедиции – и почти сразу отправились в меловой период. Четвертая последовала за ними через пару дней.

Однажды Стоячий забрел к нам в гости. Райла угостила его салатом и морковками из холодильника. Морковки он слопал, а салат лишь попробовал, но есть не стал. Я отвел его в низину, а он всю дорогу косился на меня, похрюкивал и бурчал что-то невнятное.

Потом я снова ходил к Чеширу. В Мастодонии его не обнаружилось. В тот день он обретался в саду на ферме. Мы почти не разговаривали, поскольку говорить было непросто. По большей части сидели рядом и по-приятельски улыбались друг другу. Чешира, похоже, это вполне устраивало. Как ни странно, меня тоже. От такого общения почему-то становилось приятно на душе. У меня появилось странное чувство, что Чешир пытается со мной заговорить. Не знаю, с чего у меня возникли такие мысли, но я почти не сомневался, что он пробует говорить со мной.

Помню, как в детстве ходил купаться в Форелевом ручье – забавное название, ведь форели в нем отродясь не было. Впрочем, может, во времена первопроходцев, когда в эти места пришел белый человек, здесь и водилась форель. Ручей (а местами просто ручеек) вливался в реку сразу за Уиллоу-Бендом, но было перед их воссоединением что-то вроде заводи.

Мы, малыши, которым родители не разрешали купаться в ручье, барахтались в этом лягушатнике: три фута глубиной, никакого течения, и, чтобы утонуть, надо было очень постараться. Мы с приятелями от души веселились там в дни летней праздности, но ярче всего мне запомнилось, как я, уставший от всеобщей возни «на глубине», ложился на мелком краю заводи, опускал голову на каменистый берег, а тело оставалось едва покрыто водой. Приятно было так лежать. Иной раз я забывал, что у меня вообще есть тело, – оно зависало в воде как бы отдельно от меня. В заводи было полно гольянов, трехдюймовой мелюзги, и, если долго лежать и не шевелиться, они подплывали и начинали покусывать тебя за пальцы ног, даже не покусывать, а скорее целовать крошечными губами. Наверное, находили отмершие чешуйки кожи и корки на мелких порезах, а таких ранок у нас было предостаточно, ибо ходили мы босиком и то и дело обзаводились царапиной-другой, а для гольянов эти чешуйки кожи и пятнышки засохшей крови были лакомой поживой. Как бы то ни было, я лежал в воде и чувствовал, как они толкутся возле ног (в особенности у пальцев), скользят по моей коже и запечатлевают на ней мимолетные поцелуи. Помню тихий смех внутри себя, бурлящее счастье оттого, что я могу быть так близок с гольянами.

Так же было с Чеширом. Я чувствовал, как его мысли толкутся у меня в голове и целуют клеточки моего мозга, в точности как давным-давно гольяны толклись у моих ног. Ощущение было непривычное, но тревоги не вызывало, и меня переполнял счастливый детский смех при мысли о том, что мы с Чеширом настолько сблизились.

Позже я убеждал себя, что мне это примерещилось, но в тот момент отчетливо чувствовал его мысли у себя в голове.

Посидев в саду, я отправился в кабинет Бена. Тот повесил телефонную трубку, взглянул на меня и ухмыльнулся от уха до уха:

– Звонил Кортни. У киношников с побережья есть серьезное предложение. Хотят снять фильм об истории Земли, начиная с докембрия и далее по всем периодам.

– Проект нешуточный, – сказал я. – Они хоть понимают, сколько времени это займет?

– Похоже, да, – ответил Бен. – Прямо-таки вцепились в эту идею. Хотят сделать все как надо и никуда не торопятся.

– А знают ли они, что в начале времен не обойтись без дыхательных аппаратов? До силурийского периода – а это четыреста миллионов лет назад, а то и позже – в атмосфере было маловато кислорода.

– Думаю, знают. Упоминали об этом в разговоре с Кортни. Видать, прилежно готовились.

– Что говорит Кортни? Не сомневается в них? Главный интерес любой кинокомпании – снять дешевый фильмец на фоне доисторического периода, а не такое амбициозное полотно. Проект обойдется в миллиарды долларов, и еще понадобится научная группа – люди, объясняющие зрителю, что творится на экране.

– Насчет стоимости ты не ошибся, – подтвердил Бен. – Кортни говорит, мы отхватим изрядный кусок бюджета.

То была благая весть, и я принял ее с радостью, ведь на тот момент мы заключили только одну сделку – с компанией «Сафари инкорпорейтед».

Четырьмя днями позже, опередив график на несколько суток, вернулась первая группа – экспедиция номер три. Поохотились удачно: полдюжины крупных трицератопсов, три головы тираннозавров, россыпь других трофеев. Предполагалось, что группа проведет в меловом периоде полные две недели, но клиент сказался больным и пожелал вернуться.

– Сдрейфил, – объяснил мне сотрудник «Сафари». – Там ужас что творится. Он стрелял неплохо, но смалодушничал. Что греха таить, я и сам смалодушничал! Глядь, а на тебя прет монстрюга, сплошные зубы да когти, тут у любого сердце в пятки уйдет. Зато теперь хорохорится – еще бы, великий охотник, неустрашимый герой, железные нервы! Осталось только к репортерам выйти. Ну а мы мешать не станем, – усмехнулся он. – Пусть играет свою роль на всю катушку. От этого бизнесу сплошная польза.

Чуть позже Райла и я стояли у дома и смотрели, как охотничья экспедиция спускается с холма и исчезает на пути к Уиллоу-Бенду.

– Ну вот и все, – сказала Райла. – Когда в телевизоре и газетах замелькают фотографии трофеев, не останется никаких сомнений. Все поймут, что путешествия во времени – это новая реальность, и нам не придется ничего доказывать.

На следующее утро, когда мы еще спали, кто-то настойчиво заколотил в дверь. Я вышел (в халате и шлепанцах) и спросил у Герба:

– Какого черта?

Он помахал у меня перед носом миннеаполисской «Трибьюн».

Я выхватил у него газету – и вот она, на первой полосе: фотография охотника рядом с головой тираннозавра, поставленной на попа. Заголовок во всю страницу возвещал о триумфе первой охотничьей экспедиции.

Глава 27

Хирам все еще был в больнице, так что я снова отправился на поиски Чешира и нашел его в саду. Объяснил себе, что не хочу, чтобы ему стало одиноко. Хирам говорил с ним почти ежедневно, а поскольку Хирама тут нет, надо же кому-то навещать инопланетного гостя? Но в глубине моего сознания были гольяны, которые вкрадчиво прикасались к моему мозгу, и я все думал, возобновятся ли эти страшноватые, загадочные, но и многообещающие прикосновения при новой встрече. Быть может, убеждал я себя, так со мной говорит Чешир, хотя в этом случае я отчаянно нуждался в переводчике. Хирам, наверное, чувствовал то же самое, но благодаря особенностям сознания понимал этот язык. Быть может, эти особенности наделили его способностью говорить с Бубликом и дроздом – если Хирам вообще разговаривал с ними.

Обнаружив Чешира, я почти сразу получил ответ на свой вопрос – гольяны вновь затеребили мой мозг, и я спросил:

– Чешир, ты пытаешься говорить со мной?

Он моргнул: да, пытаюсь.

– Думаешь, получится?

Он моргнул трижды, очень быстро, и поначалу я не понял, что он имеет в виду, но поразмыслил и пришел к выводу, что новый сигнал означает «не знаю».

– Надеюсь, что получится, – сказал я. – Мне бы хотелось с тобой поговорить.

Он моргнул, намекая, что ему тоже хотелось бы со мной поговорить.

Такой возможности у нас, однако, не было. Мне подумалось, что гольяны ведут себя назойливее обычного, но в целом ничего не изменилось. Какое-то время я пробовал раскрыть сознание для этих рыбешек, но безуспешно. Наверное, решил я, помочь Чеширу не в моих силах и теперь все зависит только от него.

Мне казалось, Чешир не сомневается, что у него есть шанс, иначе и пробовать не стал бы. Но по размышлении я обнаружил в этой гипотезе множество слабых мест.

Когда мозгоцелование прекратилось, я пришел к выводу, что мы нисколько не продвинулись в новом способе общения, и сказал Чеширу:

– Вернусь завтра. Попробуем снова.

Райле я ничего не говорил. Боялся, она поднимет меня на смех за простодушие. Но в глубине души я верил, что никакое это не простодушие. Если Чешир способен научить меня своему языку, я только за, – это уж как Бог свят.

Я обещал ему прийти на следующий день, но не сдержал слова. Утром вернулась экспедиция номер два. Охотники добыли одного тираннозавра и нескольких трицератопсов, зато в числе трофеев обнаружились три гадрозавра (все с хохолками) и полакантус, бронированный динозавр с несоразмерно маленькой конусообразной головой и длинными шипами вроде рогов, торчавшими из спины по всей длине туши.

Кого я не ожидал встретить в нашем сегменте мелового периода, так это полакантуса – считалось, что эти динозавры вымерли гораздо раньше, а в Северной Америке и вовсе не водились, – но вот он, во всем своем гротескном уродстве.

Охотники привезли всю тушу целиком. Хотя ее тщательно выскребли, освободив от внутренностей, она уже начинала пованивать.

– Обязательно покажите ее палеонтологам, – посоветовал я охотнику. – Это заставит их на стену лезть.

Довольный клиент ответил мне зубастой ухмылкой. Совсем коротышка. Непонятно, как он сумел поднять ружье. Я попробовал вспомнить, кто он такой; вроде как аристократ откуда-то из Англии, один из немногих ловкачей, сумевших крепко вцепиться в семейное богатство в бурном море британской экономики.

– Что в нем такого особенного? – спросил он. – Их там предостаточно. Я выбрал самого крупного. Как вы, сэр, смотрите на то, чтобы сделать из него чучело? Не великоват ли он?

Я объяснил ему, что такого особенного в полакантусе, и клиент обрадовался возможности утереть нос палеонтологам.

– Некоторые ученые, – сказал мне он, – слишком много о себе думают.

Не успела охота исчезнуть в Уиллоу-Бенде, как вернулась экспедиция номер четыре: квартет тираннозавров, два трицератопса и куча мелких трофеев. Одного грузовика, однако, не хватало, а двое человек лежали на носилках.

– Чертовы рогачи. – Охотник снял шляпу и вытер пот со лба. – Те, что с попугайными клювами. Как вы их называете, трицератопсы? Испугались и поперли на нас, десяток крупных самцов, а то и больше. Ударили в борт грузовика и разбили его в труху. Повезло, что все живы остались. Пока вызволяли ребят из обломков, пришлось отгонять этих тварей; ухлопали их без счета, а они все прибывали и свирепели с каждой секундой. Натерпелись мы страху, доложу я вам. Наверное, надо было вернуться и собрать головы, но когда вырвались оттуда, провели голосование и решили не рисковать.

– Ужас какой, – сказал я.

– Это точно. В новой местности, пока не знаешь, чего ожидать, что-нибудь непременно пойдет не так. Одно я запомнил на всю жизнь: никогда не приближайтесь к стаду трицератопсов. Мощные звери, и характер у них сквернее некуда.

Четвертая экспедиция благополучно вернулась в Уиллоу-Бенд, после чего Райла сказала:

– Волнуюсь за первую. Они запаздывают.

– Всего лишь на день, – успокоил ее я. – Планировалось, что охота продлится две недели, но пара дней задержки не считается.

– У четвертой были неприятности…

– Они допустили ошибку, только и всего. Помнишь, как Бен велел остановиться, когда мы слишком близко подошли к трицератопсам? Объяснил, что есть невидимая черта, которую лучше не переступать. А эти парни переступили ее. В следующий раз будут умнее. – Тут на склоне показался Стоячий, и я сказал: – Надо бы увести его отсюда.

– Только по-хорошему, – попросила Райла. – Он такой милый.

Ушла в дом и вернулась с пучком морковки. Стоячий принюхался, грациозно подхватил угощение и прохрюкал нам что-то благодарственное. Через некоторое время я отвел его обратно в низину, после чего предупредил Райлу:

– Не надо его подкармливать, а то не отвяжется.

– Знаешь, Эйза, – сказала она, не обратив внимания на мои слова, – я определилась, где поставить нормальный дом. Чуть ниже яблоневой рощи. Воду проведем из реки, а склон защитит от северо-западного ветра.

О нормальном доме я слышал впервые, но не стал заострять на этом внимание. В самом деле неплохая мысль. Нельзя же вечно жить в передвижной хибарке.

– Ты уже определилась, какой он будет, этот дом? – спросил я.

– В общих чертах. Планировку еще не придумала. Что-нибудь одноэтажное, приземистое. Стены из булыжника. Да, это старомодно, но такой дом впишется в пейзаж. И еще это дорого, но мы потянем.

– Вода из реки, – сказал я, – а как насчет отопления? Как помнишь, телефон тут не работает, и я почти уверен, что газ мы тоже не проведем.

– Об этом я тоже подумала. Для крепкого дома с хорошей теплоизоляцией сойдет печное отопление. Поставим несколько каминов. Наймем людей, чтобы нарубили и принесли дров. На этих холмах полно деревьев. Главное, валить лес подальше, чтобы не было заметно. Ближние деревья трогать не будем. Нельзя портить такой вид.

За ужином говорили о доме. Чем больше я о нем думал, тем сильнее мне нравилась эта мысль. Хорошо, что Райла подняла эту тему.

– Завтра, пожалуй, сгоняю в Ланкастер и поговорю с подрядчиком, – сказала она. – Бен посоветует, к кому обратиться.

– Репортеры тебе проходу не дадут, – напомнил я. – Герб хочет, чтобы ты оставалась женщиной-загадкой.

– Ничего, справлюсь. Справилась же, когда мы отвозили Хирама в больницу. В худшем случае забьюсь на заднее сиденье и накроюсь одеялом, а Бен меня вывезет. Может, и тебе стоит поехать? Заодно проведаем Хирама…

– Нет, – ответил я. – Кому-то надо остаться дома. Я обещал встретиться с Чеширом, но некогда было. Завтра пойду его искать.

– Зачем? – спросила Райла.

– Ему нужен друг, – сказал я.

Следующим утром Чешир ждал меня, но не в старом саду, а на ветке дикой яблони в Мастодонии. Я опустился на корточки и сказал ему полушутя:

– Ну, давай продолжим.

Он поймал меня на слове. В сознании закопошились рыбешки, попробовали его на вкус, присосались к нему, но теперь они были мельче и их стало больше – маленьких, крошечных гольянчиков, – и я чувствовал, как они ввинчиваются все глубже в мозг и скользят по его извилинам.

На меня сошла сонная апатия, я попытался ее отогнать, но меня утягивало в мягкий серый сумрак, и я чувствовал себя насекомым, угодившим в тончайшую паучью сеть.

Попробовал сорвать эту паутину, подняться на ноги, но со странным спокойствием понял, что не знаю, где я. Более того, и знать не хочу. Это стало мне неинтересно. Я смутно помнил, что нахожусь в Мастодонии, что рядом Чешир, что Райла уехала в Ланкастер обсуждать с подрядчиком дом из булыжника, что нам понадобятся люди, которые заготовят дрова на зиму, но все это был фон, не связанный с происходящим, и я понимал, что этот фон не имеет для меня никакого значения.

Потом я увидел город, если это был город. Казалось, я стою на макушке высокого холма под сенью пышного дерева, погода хорошая, теплая, а небо голубое-голубое. Никогда не видел столь голубого неба.

Передо мной простирался город. Я посмотрел направо, налево и везде видел этот же город, он окружал меня и тянулся во всех направлениях до самого горизонта. Холм одиноко высился посреди города, приятный глазу холм, чьи склоны поросли темно-зеленой травой и прекрасными цветами, трепетавшими на легком ветру, а на самой макушке холма росло пышное дерево, под сенью которого был я.

Я понятия не имел, как оказался там; даже не думал, как я туда попал, потому что было вполне естественно, что я находился именно там, и еще я должен был узнать это место, но, Богом клянусь, я его не узнавал. Впервые увидев этот город, я задумался, а город ли это, но теперь точно знал, что это город, и еще я знал, что это больше чем город, что он имеет огромное значение, а какое именно, я попросту забыл, но вспомню с минуты на минуту.

Это не было похоже ни на один город, который я когда-либо видел. В нем были парки, эспланады и широченные улицы, и все это выглядело очень красиво, хотя вполне обычно, но здания… Они были совсем не такими, какими можно было бы ожидать их увидеть. Отсутствовала масса, у зданий почти не было формы – они были какие-то паутинные, кружевные, дымчатые, туманные, иллюзорные, но я вгляделся в них и понял, что не такие уж они иллюзорные, ведь если хорошенько присмотреться, то увидишь то, чего не видел раньше, когда окидывал их первым взглядом, увидишь их во всей полноте, а не в первоначальной разрозненности, увидишь не только фасад, но и самую суть этих сооружений. Что-то тревожило меня, и со временем я понял, что мне не дает покоя планировка этого города: здешние дома не стояли массивными прямоугольниками под диктатом межквартальных улиц, как это принято на Земле. Тогда-то я и понял, что это не земной город, и удивился, хотя не знаю, чему тут было удивляться, ведь я с самого начала знал, что это не земной город, а город Чешира.

– Это штаб, – сказал Чешир. – Штаб-квартира галактики. Если не показать, ты не понял бы.

– Спасибо, – поблагодарил я, – теперь и правда все понятно.

Я совсем не удивился его словам. Был в том состоянии, когда ничему уже не удивляешься.

Тут я понял, что мягкогубые гольяны уже не тычутся в мой мозг. По всей очевидности, они закончили работу, собрали все, что нужно было собрать, – хлопья мертвой кожи, комочки запекшейся крови – и уплыли восвояси.

– Здесь ты родился? – спросил я.

– Нет, – ответил Чешир, – начался я не здесь. Я начался на другой планете, очень далеко отсюда. Когда-нибудь покажу, если у тебя будет время посмотреть.

– Но ты был здесь, – сказал я.

– Пришел добровольцем, – подтвердил он. – Вернее, меня призвали добровольцем.

– Призвали? Как это – призвали? Кто тебя призвал? Какой же ты доброволец, если тебя призвали?

Я силился понять, действительно ли мы с Чеширом говорим словами, и мне казалось, что нет, словами мы не говорим, хотя разницы я не видел, ведь мы понимали друг друга не хуже, чем понимают друг друга все остальные.

– У вас есть концепция бога, – сказал Чешир. – В истории человечества люди поклонялись многим богам.

– Концепцию я понимаю, – ответил я, – но не уверен, что поклоняюсь кому-то из богов. Не в том смысле, в котором другие люди поклоняются своим богам.

– Я тоже, – сказал Чешир, – но если бы ты видел тех, кто призвал меня, и не только меня, но и многих других, ты пришел бы к выводу, что они боги. Многие считают их богами, хотя на самом деле это не так: они лишь форма жизни, биологическая или иная – точнее сказать не могу, – получившая интеллектуальную фору и в течение миллионов лет избегавшая – по везению или трезвому расчету – катастрофических событий, ведущих к низвержению и закату интеллекта. Когда-то эта форма жизни была биологической, – в этом я уверен. Но не знаю, кто они сейчас, ведь за многие миллениумы они могли изменить себя…

– Значит, ты их видел? Встречался с ними?

– С ними нельзя встретиться. Они не снисходят до общения с другими существами. Презирают нас или даже боятся – в свое время я, недостойный, думал именно так и был, наверное, одинок в этой мысли, ибо никто другой не заговаривал со мной на эту тему. Но однажды я видел бога, или мне показалось, что я его видел, хоть и смутно. Чтобы впечатлить добровольцев, они позволяют взглянуть на себя – но лишь мельком, сквозь некое подобие вуали, – или являют нам свою тень, и я не знаю, что именно мне показали.

– То есть ты не был впечатлен?

– В тот момент, наверное, был. Не помню. Столько времени прошло… По вашей нумерологии, наверное, миллион лет. Но я часто думал об этом и склоняюсь к выводу, что если и был впечатлен, то напрасно.

– Это их город? Город богов?

– Можно и так сказать, если хочешь. Они спланировали этот город, хотя не строили его. На самом деле это не город, а планета, покрытая зданиями и другими конструкциями. Если такое укладывается в определение города, пусть будет город.

– Ты назвал его штаб-квартирой галактики.

– Верно. Одной из штаб-квартир. Возможно, есть другие, о которых мы не знаем. Другие боги, о которых мы не знаем. Быть может, другие галактические альянсы функционируют в точности как этот город, но обходятся без центрального штаба, – я думал об этом, и такой вариант видится мне правдоподобным. Функционируют без этих формальностей, но по другому, гораздо более эффективному плану.

– Другой штаб – это лишь догадки? Ты о нем не знаешь?

– Галактика велика. Я не могу знать.

– Эти существа, эти боги… Они захватывают и эксплуатируют другие планеты?

– Эксплуатируют? Смысл я улавливаю, но само понятие туманно. Ты хочешь сказать, владеют ими? Пользуются?

– Да.

– Нет, дело не в этом, – сказал Чешир. – Дело в информации. В знаниях.

– То есть в сборе знаний?

– Да, так. Ты очень сообразительный. Они отправляют корабли со множеством исследовательских групп: одну сбрасывают здесь, другую там и так далее. Позже новый корабль забирает исследователей, всех по очереди. До нас высадили четыре группы. Я был в последней, пятой.

– И ваш корабль разбился?

– Да. Не понимаю, как это произошло. Каждый из нас – специалист. Знает свое ремесло, и только. Существа, управлявшие кораблем, тоже были специалистами. Они должны были все знать, должны были предвидеть. Корабль не мог разбиться.

– Ты сказал Хираму – или Райле? – в общем, сказал, что не знаешь местоположения своей планеты. Теперь я понимаю почему. Это не твоя специальность. Об этом знал только пилот – или пилоты.

– Моя специальность – путешествовать во времени. Фиксировать прошлое планеты.

– То есть вы наблюдали за планетами не только в настоящем, но и в прошлом? Изучали их эволюцию?

– Это необходимо. Настоящее – часть истории. Важно знать, как оно возникло.

– При крушении корабля остальные погибли. Но ты…

– Мне повезло, – сказал Чешир.

– Оказавшись здесь, ты не стал изучать прошлое. Вместо этого остался в Уиллоу-Бенде. Вернее, на том месте, где позже появился Уиллоу-Бенд.

– Я совершил несколько экскурсов, но мои наблюдения бесполезны. Моя специальность – открывать дороги для других. Кроме того, я знал, что за нами прибудет другой корабль. Его экипажу неизвестно о крушении, и нас надеются найти на этом месте. Я сказал себе: если прибудет другой корабль, я должен его встретить. Мне нельзя уходить. Если отправлюсь в прошлое, меня никто не хватится. Экипаж корабля найдет свидетельства крушения, предположит, что все мы погибли, и не станет меня ждать. Меня не заберут. Говоря твоим языком, не спасут. Я знал, что надо оставаться на месте крушения, чтобы меня нашли.

– Но ты открыл дороги для Бублика. И для всех нас.

– Сам я не могу ими пользоваться, но почему бы не помочь другим? Моим друзьям?

– Ты считаешь нас друзьями?

– Сперва моим другом стал Бублик, – ответил он, – а потом все остальные.

– Но теперь ты волнуешься, что за тобой не прилетят.

– Долго, – сказал Чешир. – Слишком долго. Но все же могут прилететь. Таких, как я, не бросают. Нас не много, и наша ценность высока.

– Еще надеешься?

– Надежда умирает последней.

– Так вот почему ты проводишь столько времени на ферме, в яблоневом саду? Чтобы быть там, когда за тобой прилетят?

– Да, поэтому, – сказал Чешир.

– Ты счастлив здесь?

– Что такое «счастлив»? Наверное, да, я счастлив.

Что такое «счастлив»? Притворяется, что не знает, но все он знает. Однажды он был счастлив, волновался, благоговел – в день призыва в галактическую штаб-квартиру, когда он присоединился к элитному отряду, легенде в тех уголках звездной системы, что относятся к великой конфедерации.

Не задавая вопросов, не спрашивая, как такое может быть, я гулял с ним по фантастическому городу, разинувший рот пентюх с захолустной планеты, удивляясь не тому, что я вижу, но самому факту, что я гуляю по этому городу. А потом отправился с Чеширом на другие планеты, но видел их лишь мельком, ненадолго погружаясь в прошлое, видел чудеса, от которых екало сердце, бегло взглядывал на беды, от которых душа утопала в печали, глодал тайны, как пес гложет древнюю кость, лихорадочно впитывал особенности наук и культур, выходящих за пределы моего разумения.

Потом все исчезло, и я снова был в роще диких яблонь, лицом к лицу с Чеширом, изумленный до глубин своего существа и потерявший счет времени.

– А Хирам? – спросил я. – Хирам тоже?..

– Нет, – сказал Чешир. – Хирам не понял.

Ну да, конечно. Хирам не сумел бы понять. Помню, он жаловался, что в его разговорах с Чеширом много непонятного.

– Никто не понял, – добавил Чешир. – Никто, кроме тебя.

– Но и мне это сложно, – ответил я. – И я понимаю далеко не все.

– Ты понимаешь больше, чем тебе кажется.

– Я вернусь, – пообещал я, – и мы поговорим снова.

Поднялся на холм, но дома никого не оказалось. Может, пока я беседовал с Чеширом, вернулась последняя экспедиция? Я не думал об этом, когда уходил, – знал, что непременно услышу гул автомобильных моторов, – но на время разговора с Чеширом отключился от внешнего мира. Поэтому спустился ко входу на дорогу номер один, но следов не увидел. Значит, экспедиция запаздывает уже на два дня. Если не вернутся завтра, сказал себе я, нам с Беном надо будет съездить и разобраться, что к чему. Не то чтобы я волновался (Перси Эспинуолл произвел на меня впечатление человека весьма компетентного), но чувствовал себя неуютно.

Вернулся, сел на ступеньки. Из-под дома выбрался Бублик, залез на крыльцо и прижался ко мне, почти как в старые времена, до приезда Райлы и всей этой катавасии с путешествиями во времени.

От нашего с Чеширом разговора я сперва оторопел, но теперь пришел в себя и задумался. Во время беседы казалось, что все это в порядке вещей, ничего удивительного, именно этого и следовало ожидать; теперь же, прокручивая в голове недавние события, я чувствовал, как по спине бегут ледяные паучьи лапки, и, хотя в точности знал, что случилось, во мне вздыбилась волна отрицания – извечная человеческая привычка говорить, что ничего не было, пока не убедишь себя, что и в самом деле ничего не было.

Несмотря на рефлекторное отрицание, я, черт возьми, прекрасно знал, что случилось, и сидел на ступеньках, пытаясь уложить все в голове, но не успел, поскольку на холм взобрался внедорожник: за рулем Райла, рядом с ней Хирам.

Не успела машина остановиться, как Хирам выскочил из нее и побежал к Бублику. Мне ни слова не сказал; сомневаюсь даже, что он заметил меня. Бублик спрыгнул со ступенек, Хирам упал на колени, заключил пса в объятия, и тот, поскуливая от счастья, облизал ему лицо.

Райла бросилась ко мне, повисла у меня на шее, и нас стало четверо: Хирам обнимался с Бубликом, а Райла со мной.

– Хорошо ведь, что он вернулся? – спросила она. – В больнице сказали, что готовы его выписать, но ему нельзя перенапрягаться, пока не наберется сил. Он очень ослаб. Так что никакой работы, а еще…

– Ничего страшного, – сказал я. – Не припомню, чтобы наш Хирам мешки ворочал.

– …а еще ежедневный моцион, – продолжила Райла. – Лучше всего прогулки плюс высокобелковая диета и какое-то лекарство. Хираму оно не нравится. Говорит, на вкус таблетки очень противные, но обещал принимать, если его выпишут. Эйза, ты бы видел наш будущий дом! Чертежей пока нет, но могу набросать эскиз. Полностью из булыжника, камины почти в каждой комнате, и очень много стекла: целые стены из термостекла, чтобы можно было разглядывать этот мир, будто мы не в доме, а снаружи, во дворе. Еще патио с жаровней, тоже каменной, под стать дому, и каменный дымоход, и бассейн, если тебе, конечно, захочется бассейн. Мне, наверное, захочется. Наполним его речной водой, она ужасно холодная, но подрядчик сказал, что за пару дней прогреется на солнышке, а еще…

Я смотрел, как Хирам с Бубликом идут вниз по склону. Окликнул их, но они то ли не слышали, то ли не обратили внимания на мой зов, поэтому я припустил вдогонку.

Поймал Хирама за плечо и развернул к себе:

– Куда это ты собрался? Райла сказала, тебе нельзя перенапрягаться.

– Мистер Стил, – рассудительно ответил Хирам, – мне надо проведать Стоячего, а то он не знает, что я вернулся.

– Не сегодня, – сказал я. – Может, завтра. Возьмем машину и попробуем его отыскать.

И я, невзирая на протесты Хирама, препроводил их с Бубликом обратно к дому.

– Ну а ты чем занимался? – спросила Райла.

– Разговаривал с Чеширом.

– И что, у вас были темы для разговора? – весело рассмеялась она.

– Предостаточно, – кивнул я.

Тут она снова заговорила про дом, да так увлеченно, что я слова вставить не мог, и говорила, пока мы не легли спать. Я впервые видел Райлу такой взволнованной и счастливой.

Решил, что утром расскажу ей про Чешира, но не тут-то было. Разбудил меня Бен: колотил в дверь и кричал, что пора вставать.

Я, заспанный и неодетый, кое-как приплелся на крыльцо:

– Что за проклятье? Подождать нельзя, что ли?

– Людям из «Сафари» шлея под хвост попала, – объяснил Бен. – Нервничают. Хотят, чтобы мы сгоняли в меловой период и выяснили, куда подевались Эспинуолл и его шайка.

Глава 28

Кроме запоздавшей экспедиции, у Бена хватало и других забот.

– Власти никак не могут решить, относится ли Мастодония к Соединенным Штатам, – сообщил он, когда мы собирались в путь.

– Если решат, что относится, подадим на них в суд, – сказал я, – и наши аргументы будут не хуже, чем их.

– Знаю, – согласился Бен, – но, если дело дойдет до суда, хорошего мало. Не нравится мне все это, Эйза. Совсем не нравится.

Мне тоже все это не нравилось, но в тот момент я не особо убивался по этому поводу.

Райла твердо вознамерилась ехать с нами, и я потратил немало времени, убеждая ее, что кому-то надо остаться в Мастодонии. Она страшно разозлилась и все приговаривала, что у нее есть полное право делать что вздумается.

– Это не обсуждается, – отрезал я. – Однажды ты уже рискнула жизнью, хватит с тебя. В тот раз у нас не было выбора, мы пошли ва-банк, но сегодня все иначе. Жди здесь. Скоро вернемся.

Во время нашей перепалки Хирам удрал к Стоячему. Райла хотела, чтобы я нашел его и привел домой, но я сказал, что ну его к чертовой матери, поскольку если я его найду, то пристрелю, да и дело с концом.

Короче, мы с Беном выехали в довольно скверном настроении, а погода в меловом периоде не добавила нам радости: бушевала гроза, в душном воздухе клубились исходившие от земли испарения, жгучий ветер хлестал по машине, по небу метались громадные рваные тучи, то и дело проливаясь пятиминутным кипящим дождем. Из-за этих взрывных ливней трава осклизла, но Бену не впервой было гонять по грязи, и его джип неплохо держал дорогу.

Из-за дрянной погоды фауна присмирела. Звери, должно быть, попрятались по кущам. Некоторых мы вспугнули, и они (включая мелкого тираннозавра) спаслись бегством. Пришлось объехать стадо трицератопсов: они стояли, повесив голову, и не утруждали себя поеданием травы в ожидании нормальной погоды.

Следовать за экспедицией было проще простого: тяжелые грузовики проложили в почве глубокую колею. Местами отпечатки колес смыло недавним дождем, но найти их снова не составляло труда.

Проехав миль пять по прибрежной низине, мы обнаружили первую стоянку. Судя по обилию пепла в кострищах и множеству автомобильных следов, охотники пробыли здесь несколько дней. Осмотревшись, мы увидели колею, ведущую к западу, на ту сторону холма и в прерию.

Миль через двадцать местность круто спускалась к низине реки Ракун, а след, по которому мы шли, змеей уползал за горбатый холм. Мы объехали его и увидели лагерь. Бен затормозил. Какое-то время мы молча сидели в машине. Палатки трепетали на ветру, почти все они были раскурочены. Один грузовик лежал на боку, другой в канаве – глубокой рытвине, характерной для мелового периода, – под острым углом, уткнувшись капотом в стенку размыва.

Никакого движения, если не считать разорванных тентов. Никакого дыма: костры давно прогорели. По всему лагерю в беспорядке валялись какие-то белые предметы.

– Спаси и сохрани, – прошептал Бен, отпустил педаль тормоза, джип покатился под горку и въехал в замусоренный лагерь: кухонная утварь вокруг мертвых костров, втоптанный в землю брезент, брошенные винтовки и повсюду кости, человеческие кости, добела обглоданные падальщиками.

Бен остановил машину, и я вышел, держа на сгибе локтя тяжелое ружье. Довольно долго стоял, озирался и не мог осмыслить всю бесчеловечность этого зрелища: мозг упрямо отказывался воспринимать увиденное и редактировал картинку так, чтобы она уложилась в голове. Я слышал, как хлопнула дверца машины Бена, как заскрипели его ботинки, как он встал рядом и надсадно заговорил, стараясь, чтобы не дрогнул голос:

– Думаю, это случилось неделю назад, если не больше. Может, через день после того, как они разбили лагерь. Глянь на кости. Совершенно чистые, а для такого требуется время.

Я хотел ответить, но не смог. Как оказалось, я крепко стиснул зубы, чтоб не застучали.

– Никто не спасся, – сказал Бен. – Как вышло, что никто не спасся?

– Может, кто-то сбежал в холмы, – выдавил я.

– Если так, побрел бы домой по следам грузовиков, и мы нашли бы его по дороге. У одиночки, тем более раненого, не было шансов. Если не сожрали в первый день, сожрали бы во второй. Ну а в третий – тем более.

С этими словами Бен направился в лагерь, а я пошел следом.

– Эйза! – Он замер, уставившись в землю. – Ты только глянь на этот след.

Его размыло дождем. В оставленных когтями вмятинах стояла вода. След был огромный. Из-за неровных контуров он казался крупнее, чем на самом деле, но я прикинул, что в ширину он как минимум два фута. Позади и чуть левее был еще один похожий отпечаток.

– Это не тирекс, – заявил Бен. – Зверь покрупнее тирекса. Мы и представить себе не можем, какой он крупный. Глянь, вон еще следы.

Теперь мы видели, что чудовище истоптало весь лагерь.

– Трехпалый, – сказал Бен. – То есть ящер. Пожалуй, двуногий.

– Судя по следам, тут орудовала целая стая, – добавил я. – Одному – да и двоим – столько не натоптать. Помнишь тираннозавров? Мы решили, что они охотятся парами. А до этого думали, что тирексы добывают пищу поодиночке. Может, на самом деле они охотятся стаями – прочесывают местность, как волки, и хватают все, что попадется. Стая добудет больше еды, чем одинокий охотник или даже пара.

– Если так, – заключил Бен, – если они и правда охотятся стаями, у Эспинуолла и остальных не было надежды на спасение.

Мы обошли лагерь, отводя глаза от наиболее жутких подробностей. Как ни странно, внедорожники (за исключением одного перевернутого) остались на своих местах. В полутьме пасмурного дня тускло поблескивали стреляные гильзы. Тут и там лежали брошенные винтовки, и повсюду виднелись отпечатки громадных лап с тремя когтями.

В холмах, спускавшихся к речной низине, замогильно стонал ветер. Небо, затянутое рваными тучами, бурлило адским варевом. Вдали грохнул гром. Из рощицы мне усмехнулся череп с остатками волос и клочком бороды, приставшим к нижней челюсти. Сдержав рвотный позыв, я понял, что с меня хватит, и повернул к джипу, но меня окликнул Бен. Когда я оглянулся, он стоял на краю глубокой промоины, шедшей по южному краю лагеря, и кричал:

– Эйза, сюда!

Нетвердо ступая, я подошел к нему и увидел в яме груду исполинских костей с редкими лоскутами чешуйчатой шкуры, зияющую грудную клетку, вытянутую лапу со скрюченными когтями и череп с отвисшей нижней челюстью, словно готовый схватить добычу.

– Видишь лапу? – показал Бен. – Это передняя. Хорошо развитая, сильная. Не такая, как у тирекса.

– Аллозавр, – сказал я. – Вне всяких сомнений, это аллозавр, вымахавший до гигантских размеров. Просто мы не находили таких окаменелостей.

– Ну что ж… По крайней мере, парни укокошили хотя бы одну такую тварь.

– Может, и не одну. Если поискать…

– Нет, – сказал Бен. – Я уже насмотрелся. Поехали отсюда.

Глава 29

Бен говорил с Кортни, а Райла и я слушали их по параллельному телефону. Все мы были относительно трезвы.

– Плохие новости, Корт, – начал Бен, когда Кортни взял трубку. – Как помните, первая экспедиция задержалась.

– Да, на пару дней или около того. Не вижу причин для беспокойства. Наверное, охота пошла лучше, чем ожидалось, или их занесло дальше, чем надо. Может, сломалась машина.

– Мы тоже так думали, – сказал Бен, – но сегодня утром мне позвонили из «Сафари». Занервничали и попросили проверить, все ли в порядке. Мы с Эйзой съездили к месту охоты. Кстати, он и Райла тоже на проводе.

– Ну и как? Все нормально? – В голосе Кортни мелькнула тревожная нотка.

– Напротив, – ответил Бен, – экспедиция погибла. Все мертвы.

– Мертвы? Все?

– Выживших мы не нашли. Тел не считали, да их там и нет, одни кости остались. В общем, кошмар. Мы посмотрели-посмотрели да и уехали.

– Но как это – мертвы? Почему…

– Кортни, – сказал я, – на них напала стая карнозавров.

– Не знал, что карнозавры охотятся стаями.

– Я тоже. И никто не знал. Но два-три ящера не оставили бы столько следов.

– Следов?

– И не только. Мы нашли скелет огромного карнозавра. Скорее всего, аллозавра, причем гораздо крупнее тирекса.

– Как вы сказали? Кости? Одни кости остались?

– Корт, это произошло довольно давно, – объяснил Бен. – В самом начале охоты. У падальщиков было достаточно времени, чтобы потрудиться над телами.

– Мы хотим знать, – добавила Райла, – как все это выглядит с юридической точки зрения и что нам делать дальше.

– С юридической точки зрения, – сказал Кортни после долгого молчания, – мы ни в чем не виноваты. Компания «Сафари» подписала отказ от претензий, и это касается каждой экспедиции. В контракте четко и ясно сказано, что мы ни за что не отвечаем. Если вопрос в том, могут ли нас засудить, – нет, не могут. Для этого нет оснований.

– Что насчет клиентов?

– То же самое. Вся ответственность лежит только на «Сафари». Думаю, клиенты тоже подписали отказ от претензий. Это стандартная процедура. Волноваться следует лишь за деловой имидж «Сафари». Не растеряют ли они клиентов, когда все всплывет? Каков будет удар по общественному мнению? Не вылезет ли какой-нибудь идиот с требованиями запретить охоту на динозавров? Кстати, не забывайте, что «Сафари» выплатила лишь половину суммы. Следующий транш через полгода, и его могут задержать или вообще не заплатить вторую половину.

– Все зависит от того, – сказал Бен, – как они отреагируют на новости.

– Эти люди – расчетливые бизнесмены, – напомнил Кортни. – Да, случилась трагедия, но такое бывает. В шахтах гибнут шахтеры, но это не повод остановить добычу угля. Но если охотники отменят бронь, а приток новых клиентов иссякнет, в «Сафари», конечно, напрягутся.

– Кто-то отыграет назад, – согласился Бен, – но далеко не все. Я знаю охотничью породу. Новости лишь добавят азарта: мол, там водится кто-то большой и опасный и пора его пристрелить. О таком трофее мечтает любой охотник.

– Хочется верить, что вы правы, – сказал Кортни, – потому что сделка с «Сафари» у нас первая и пока единственная. Ни черта не понимаю: мы рассчитывали, что к нам очередь будет стоять, но пока что никто не торопится. С другой стороны, мы волновались насчет налоговой, а эти парни тоже как воды в рот набрали.

– Может, просчитывают стратегию нападения? – предположил Бен.

– Может быть, – сказал Кортни.

– Что с киношниками? – спросила Райла. – Их-то погибшая экспедиция не отпугнет?

– Думаю, нет, – ответил Кортни. – Другие периоды менее опасны, чем меловой. Я прав, Эйза?

– В юрском тоже неприятно, – сообщил я. – Эти два периода самые худшие, но в каждой неизведанной земле есть свои опасности, так что зевать не стоит.

– Главное, переговорить с «Сафари», – сказал Бен. – Могу им позвонить. Но решил сперва обсудить все с вами, а потом уже что-то предпринимать.

– Давайте лучше я позвоню, Бен. Я знаю их лучше, чем вы все. За исключением, пожалуй, Райлы. Что скажешь, Райла?

– Звони, – сказала Райла. – Такие новости лучше доносить через юриста.

– А если они захотят связаться с вами? Будете на месте?

– Я буду, – ответил Бен.

Глава 30

Ближе к вечеру Бену позвонили из «Сафари». Сказали, что пришлют на место эвакуационную группу, чтобы забрать останки.

Мы с Райлой вернулись в Мастодонию. По пути почти не разговаривали. Настроение у обоих было паршивое.

На ступеньках крыльца нас ждали Хирам и Бублик. Хирама распирало от новостей: он нашел Стоячего, а потом выследил Чешира и всласть наговорился с обоими. И мастодонт, и пришелец были рады видеть его, а Хирам рассказал им, каково это – лежать в больнице. Что касается Бублика, тот нашел сурка, загнал его в нору и попробовал выкопать. Хирам сделал ему выговор, и Бублику стало стыдно. На обед была яичница, но, пожурил нас Хирам, Бублик ее не жалует, и надо оставлять ему холодное жаркое.

После ужина мы с Райлой уселись в патио, а Бублик с Хирамом так вымотались, что ушли спать.

– Волнуюсь я, Эйза, – призналась Райла. – Нам перевели только половину средств, положенных по контракту, и деньги скоро закончатся. Мы выплатили Бену комиссионные от сделки, хотя он не имел к ней никакого отношения.

– Он заработал эти деньги, – заметил я. – Да, со сделкой он не связан, но пахал как проклятый.

– Я не жалуюсь. Только не подумай, что во мне алчность говорит, но если сложить все траты… Ограда – целое состояние, офис – тоже недешево, охранникам мы платим несколько сот в день. Нет, деньги пока есть, но быстро съедаются. Если «Сафари» выйдет из игры, а киношники надумают обождать, у нас будут проблемы.

– Никуда оно не денется, твое «Сафари», – сказал я. – Разве что притормозит, пока не уляжется волна. Но Бен прав. Чем опаснее ситуация, тем сильнее охотничий азарт. Насчет киношников не знаю, но у этих ребят сплошные доллары в глазах, так что они своего не упустят.

– И еще Кортни, – продолжила Райла. – Его услуги – дорогое удовольствие. Одному Богу известно, какой счет он нам выставит.

– Не беги впереди паровоза, – посоветовал я. – Все образуется.

– Ты, наверное, думаешь, что я жадная?

– Жадная? Ну, не знаю. Ты деловая женщина, не первый год в бизнесе…

– Дело не в бизнесе, – сказала она. – И не в жадности. Дело в благополучии, в чувстве безопасности. Женщине это надо сильнее, чем мужчине. Как правило, женщины обретают это чувство в семье, но семьи у меня нет, поэтому я нашла спокойствие в деньгах. Хочешь безопасности? Заработай побольше денег. Вот почему я так ухватилась за путешествия во времени, ведь перед нами открывались грандиозные возможности…

– Разве они куда-то делись, эти возможности?

– Теперь к ним добавилась головная боль, а основание у нас весьма шаткое: Чешир да Хирам. Если кто-то из них подведет…

– Ну, без Хирама мы уже справились.

– Ну да, наверное. Но было непросто.

– Дальше будет проще, – объявил я. – Уже пару дней как хочу рассказать, но случая не выдалось: разговоры про новый дом, возвращение Хирама, беда с экспедицией… Короче, теперь я умею говорить с Чеширом.

– Как это – говорить? – изумилась Райла. – По-настоящему? Как Хирам?

– И даже лучше.

Тут я ввел ее в курс дела, а она смотрела на меня с легким недоверием и наконец сказала:

– Жутковато. Я бы испугалась.

– А я настолько обалдел, что было не до страха.

– Как думаешь, почему он говорит с тобой?

– Из-за нехватки общения.

– Нехватки? А как же Хирам?

– Не забывай, его тут не было, причем довольно долго. Вряд ли Чешир осознал, что с ним случилось. К тому же Хирам – неважный собеседник, он почти ничего не понял бы, ведь мы с Чеширом обсуждаем не самые простые темы. Есть в нем что-то человеческое…

– Человеческое?

– Да, он пришелец, инопланетянин, но я, как ни странно, вижу в нем человеческие черты. Может, он скрывает от меня инопланетную сущность своей натуры и подчеркивает, так сказать, гуманоидное начало…

– Если так, – сказала Райла, – он очень умен и опыта ему не занимать.

– Если живешь миллион лет, по-любому наберешься опыта.

– Однажды он сказал, что бессмертен, помнишь?

– Об этом мы не говорили. О себе он мало что рассказывает.

– Как вижу, он тебе симпатичен, – сказала Райла.

– Так и есть. Только подумай: я общаюсь с внеземным разумом! Громкий заголовок, сенсационная статья, горячая новость для любой газеты – и не без причины, ведь тему контактов с инопланетянами муссируют уже много лет. Одни ли мы во Вселенной? Что, если человек встретит пришельца? Каков он будет, этот первый контакт? Но на деле – никакой сенсации. Обычный разговор двух приятелей.

– Странный ты парень, Эйза, – сказала Райла. – И всегда был странным. Наверное, за это я тебя и люблю. Держишься своих принципов, и плевать тебе на чужое мнение.

– Спасибо, дорогая моя Райла, – ответил я и задумался о Чешире.

Представил, как он сидит в сгущающихся сумерках, то ли в дикой роще, то ли на ферме, в старом яблоневом саду, и вдруг понял, что знаю о нем гораздо больше, чем он рассказал. Знаю, к примеру, что он – не биологическое существо, а какая-то странная комбинация электронно-молекулярной жизни, недоступная моему пониманию. Будь на моем месте инженер-электронщик, он бы сообразил, что представляет собой Чешир… да и то не факт. Еще я знал, что для Чешира время не является частью пространственно-временно́го континуума, клеем, скрепляющим Вселенную; для него время – независимый фактор, объяснимый через сложные уравнения, коих я никогда не пойму (потому что вообще не понимаю уравнений); время для него – лишь фактор, которым можно управлять, если разобрался с этими уравнениями. И еще я знал, что он, бессмертный, верит в жизнь после смерти, верит и надеется на нее, что крайне странно, ведь у бессмертных нет потребности в такой надежде, а в вере – тем более.

Почему же я так много знаю о нем? Чешир определенно не рассказывал о себе… хотя, быть может, рассказывал, ведь надо признать, что во время нашей с ним беседы я соображал хуже обычного.

Райла встала:

– Пойдем спать, и пусть завтра будет хороший день.

Но завтрашний день оказался ни хорошим, ни плохим. Обычный день без особых происшествий.

Вскоре после завтрака Хирам позвал Бублика, и оба куда-то делись, а позже мы с Райлой уехали в Уиллоу-Бенд, даже не пытаясь найти их и загнать домой. Нельзя же все время с ними нянчиться. Да, в больнице Хираму велели не перенапрягаться, но я не знал, как его утихомирить, разве что связать по рукам и ногам.

Бену сообщили, что назавтра приедут люди из «Сафари», но не сказали, когда ждать новую охоту и ждать ли ее вообще.

В газетах трубили о несчастье в меловом периоде. В статьях говорилось, что официальные представители «Сафари инкорпорейтед» почти сразу раскрыли информацию об инциденте – во всех ужасающих подробностях, – но подчеркнули, что в прошлом охота унесла немало человеческих жизней. С одной лишь разницей: в меловом периоде погибла целая экспедиция. Райла осталась в офисе, чтобы обсудить все с Беном и Гербом, ну а я по-быстрому смотал удочки и отправился в сад искать Чешира, где и нашел его.

О случившемся рассказывать не стал. Подумал, что такие новости ему неинтересны. К тому же у нас хватало тем для разговоров, за которыми мы провели следующие два часа. Вернее, это были не столько разговоры, сколько демонстрация. Как в прошлый раз, я будто стал частью Чешира, и он одолжил мне свои глаза, чтобы я мог видеть галактическую штаб-квартиру и работавших в ней специалистов: насекомоподобные историки изучали не события, но эволюционные тенденции и рассматривали историю как точную науку, а не сомнительную вереницу дат; шарообразные социологи корпели над выявлением расовых характеристик и исторических трендов, приводящих к появлению разумных существ; змеевидные футурологи не предсказывали, а скорее экстраполировали будущее цивилизаций, пытаясь заранее выявить потенциальные точки кризиса.

Кроме того, Чешир показывал, как он оперирует уравнениями и управляет определенными силами для создания тоннелей во времени. Я не понял ни того ни другого. Задал множество вопросов, но все они были настолько неуместны, что Чешир запутался, а когда стал отвечать, я запутался еще сильнее, чем он.

Наконец я подумал, что меня уже хватились, распрощался с Чеширом и вернулся в административный корпус, где Райла, Бен и Герб оживленно спорили и, наверное, даже не заметили моего отсутствия.

На следующий день ранним утром прибыла группа из «Сафари». Мы с Беном проводили их в меловой период, и на сей раз Райла отправилась с нами.

Неприятная работа. Я в ней не участвовал, лишь стоял в сторонке и смотрел, как работают другие, собирают человеческие кости в пластиковые мешки и пытаются угадать, где чей скелет (что было непросто, поскольку кости растащили по всей стоянке, и я не был уверен, что догадки соответствуют действительности). На некоторых фрагментах сохранились идентификационные браслеты или цепочки, но большинство мешков остались безымянными.

В отдельный грузовик поместили скелет гигантского аллозавра (если это был аллозавр): на него пожелал взглянуть какой-то гарвардский палеонтолог.

Через пару-тройку часов лагерь очистили от костей, ружей, патронов, палаток и прочих следов человека. Скажу откровенно: я рад был вернуться в Мастодонию.

Прошло десять дней, но гибель экспедиции по-прежнему вызывала повышенный интерес. Против «Сафари» подали пару исков. В конгрессе заявили, что путешествия во времени должны регулироваться государством. Министерство юстиции созвало пресс-конференцию, где объяснило, что такие меры трудноосуществимы, поскольку фирма «Время и компания» находится за пределами Соединенных Штатов, хотя подчеркнуло, что статус Мастодонии в рамках международного права остается весьма расплывчатым. Число газетчиков и телерепортеров у ворот фермы в Уиллоу-Бенде заметно уменьшилось.

Пару раз к нам забредал Стоячий, но мы откупались от него морковкой, после чего прогоняли обратно к реке, невзирая на гневные протесты Хирама. Бублик подрался с барсуком, и тот хорошенько его отделал. Два дня Хирам просидел у подстилки раненого, пока укусы и царапины не стали затягиваться. Толпа туристов поредела, но Бен продолжал неплохо зарабатывать на мотеле и парковке.

Райла сгоняла в Ланкастер (пряталась на заднем сиденье машины Бена, пока они не выехали из Уиллоу-Бенда), где поговорила с подрядчиком. Домой вернулась с комплектом предварительных чертежей. Несколько вечеров подряд мы раскладывали их на кухонном столе и обсуждали, что изменить, а что оставить как есть.

– Очень дорого, – жаловалась Райла, – вдвое дороже, чем я думала, но даже в самом худшем случае нам хватит денег на стройку, и ты не представляешь, Эйза, как сильно я хочу этот дом, как хочу жить в Мастодонии в таком прекрасном доме!

– Я тоже хочу, – сказал я. – И приятно знать, что этот дом не облагается налогом.

Несколько раз я говорил с Чеширом. Узнав о наших беседах, Хирам разобиделся, будто его щелкнули по носу, но через пару дней пришел в себя.

Бен принес приятную новость: Кортни звонил сказать, что киношники вернулись к переговорам. Компания «Сафари» объявила, что через неделю (максимум дней через десять) пришлет новые охотничьи экспедиции.

А потом все рассыпалось.

Кортни позвонил Бену и сказал, что летит в Ланкастер и его надо встретить на аэродроме.

– Причину узнаете на месте.

Об этом нам сообщил Герб, заглянув в Мастодонию, и когда Бен привез Кортни в Уиллоу-Бенд, мы уже сидели у него в кабинете.

Бен достал бутылку и бумажные стаканчики.

– Хорошая мысль, – кивнул Кортни. – Не мешало бы выпить для храбрости, потому что теперь у нас реальные проблемы.

Мы уселись, и он начал:

– Подробностей пока не знаю, но надо выработать стратегию. Вас поместили в карантин. Сегодня утром Госдепартамент издал запрет на посещение Мастодонии гражданами США.

– Но разве так можно? – изумилась Райла.

– Я не готов ответить на этот вопрос, – сказал Кортни. – Госдепу, наверное, можно, но факт в том, что это уже сделано. Без оглашения причин. Думаю, Госдеп не обязан оглашать причины. Если уж на то пошло, он может устроить такое в любой точке мира: просто указать пальцем на какую-нибудь страну и заявить, что гражданам США туда нельзя.

– Но зачем? – спросил Бен.

– Не знаю. Может, из-за бойни в меловом периоде: мол, из Мастодонии открываются врата в миры, небезопасные для путешественников. Шум стоит на весь свет, страна разрывается на части, а конгресс долго ждал, прежде чем поднять этот вопрос. Появляются мощные группы влияния. Самая непримиримая полемика, которую когда-либо разжигали – или пытались разжечь – в Вашингтоне. Очевидный выход – нанести удар по Мастодонии. Если запретить путешествия во времени, вопрос перейдет в теоретическую плоскость.

– Это значит, что «Сафари» не сможет пользоваться нашими дорогами, – сказал Бен. – Что ими вообще никто не сможет пользоваться. По всей вероятности, киношники включат заднюю, и мы вылетим из бизнеса.

– На нынешний момент дело обстоит именно так, – подтвердил Кортни. – Можно запросить временный судебный запрет: тогда продолжим работу, пока суд не рассмотрит обстоятельства дела. Затем временный запрет станет постоянным – то есть мы навсегда останемся в бизнесе – или его отменят, приказ Госдепа останется в силе, и у нас не окажется клиентов.

– Еще можно переехать в другую страну, – предложила Райла.

– Как вариант, – согласился Кортни, – но придется вести переговоры с правительством этой страны, а они займут существенное время. Не удивлюсь, если с нас потребуют ощутимые денежные суммы.

– Взятки? – спросил Бен.

– Думаю, обойдутся без этого слова. После решения Госдепа нас вряд ли встретят с распростертыми объятиями. Сперва надо найти подходящее государство. Предупреждаю, оно будет не самым развитым. Скорее всего, там правит какой-нибудь диктатор. После переезда может статься, что с тамошними чиновниками не так-то просто будет найти общий язык. С другой стороны, в приказе Госдепа есть и положительный момент: Мастодонию автоматически признали отдельной страной. То есть у налоговой теперь связаны руки.

– Когда вы запросите судебный запрет? Скоро? – спросил Бен.

– Немедленно, – ответил Кортни. – Попробую уговорить «Сафари» и киношников, чтобы поддержали нас: к примеру, заявили о неправомерном ограничении свободной торговли. Пожалуй, можно выкатить массу других претензий, но тут мне надо подумать.

– Как вижу, всем нам предстоит затянуть пояса и как-то перекантоваться, – сказал Бен. – Вы уверены, что сумеете добиться судебного запрета?

– Честно говоря, не знаю. Обычно это плевое дело, но сейчас мы бодаемся с Госдепартаментом. Нельзя исключать, что появятся проблемы. – Кортни помолчал. – Может, рановато об этом говорить, но почему бы и нет. Допускаю, что есть еще одна лазейка. Не уверен. Могу ошибаться. В общем, ко мне заходили из ЦРУ, намекали на сотрудничество и патриотический долг. Разговор был неофициальный, так что я не связан документами о неразглашении – хотя на вашем месте держал бы язык за зубами. Насколько я понял, церэушники хотят забросить в прошлое своих людей, чтобы разрулить какие-то щекотливые ситуации. Напрямую об этом не упоминалось, но с чего еще ЦРУ интересоваться путешествиями во времени? Я, конечно, прикинулся дурачком, но вряд ли сумел их провести.

– То есть, если пустить их в прошлое, Госдепартамент ослабит гайки, – подытожил Бен, – и этот карантин – лишь рычаг давления.

– Не уверен и не могу быть уверен, – возразил Кортни. – Да, мне послали сигнал, но недостаточно отчетливый. Дай я понять, что мы готовы сотрудничать с ЦРУ, Госдеп тоже влез бы в наши дела, причем в полный рост.

– Ну, попытка не пытка, – заметил Бен. – Какая нам разница, кто и с какой целью путешествует во времени?

– Огромная, – сказала Райла.

– Почему это? – спросил Бен.

– Пусти правительство на порог, и оно подомнет под себя весь бизнес, – объяснила Райла.

– Согласен, – кивнул Кортни. – Как бы то ни было, советую придержать сделку с ЦРУ для будущего рассмотрения. На крайний случай в качестве спасательного круга.

– Ну хорошо, – сказал Бен, – спорить не стану.

– Поймите, я не знаю, как ЦРУ вписывается в общую картину. Могу лишь догадываться. – Кортни встал. – Бен, не подбросите до аэродрома? Дел невпроворот.

Мы с Райлой отправились в Мастодонию, где с ходу увидели, что дом наш лежит на боку, рядом переминается Стоячий, а чуть поодаль исступленно лает Бублик. Хирам лупцевал Стоячего палкой, но старый мастодонт не обращал на него внимания.

– Проклятая морковь! – Я вдавил педаль газа в пол. – Это за ней он приперся. Говорил же, нельзя его прикармливать!

Подъехав ближе, я увидел, что Стоячий не просто требовал угощения, но уже добрался до него: разворотил кухонный угол, каким-то образом открыл холодильник и невозмутимо хрустел морковками.

Я затормозил, мы выскочили из машины, я метнулся было вперед, но Райла схватила меня за руку:

– Ты куда? Если хочешь прогнать его…

– Прогнать?! – взревел я. – Ни черта подобного! Я хочу взять ружье и пристрелить этого сукина сына, что и надо было сделать, причем давным-давно!

– Не вздумай! – остановила меня Райла. – Пристрелить такого симпатягу? Ни за что!

Хирам тем временем дубасил Стоячего, выкрикивая единственное слово: «Плохой, плохой, плохой!» – но мастодонт не интересовался ничем, кроме моркови.

– К тому же как ты достанешь винтовку? – спросила Райла.

– Как-нибудь достану, если подобраться к дому и открыть дверь. Стойка у самого входа.

Хирам не умолкал, палка гуляла по шкуре Стоячего, а тот лениво помахивал хвостом. Судя по довольному виду, он был в восторге от происходящего, и я понял, что уже не злюсь на него, – сперва усмехнулся, потом расхохотался, а Хирам все голосил и колошматил невозмутимого мастодонта, и Сальвадор Дали остался бы в восторге от этой картины.

Райла заплакала. Отпустив мою руку, она стояла совершенно прямо, как солдат в почетном карауле, и содрогалась от рыданий. По щекам ее катились слезы, и я понял: еще немного – и у нее будет истерика. Поэтому обнял ее и увел назад к машине.

– Эйза, – всхлипывала она, – это просто ужас. Ну что сегодня за день такой, все наперекосяк…

Я усадил ее в машину, после чего вернулся за Хирамом. Схватил его за руку, отобрал палку и приказал:

– Хорош ругаться. Толку-то от твоих криков.

Хирам обернулся и удивленно заморгал. Наверное, не ожидал меня увидеть.

– Но, мистер Стил, я ему кричал-кричал, чтоб он не хулиганил, а он все равно нахулиганил!

– Ступай в машину, – велел я, и он послушно побрел вниз по склону.

– Пойдем, – сказал я Бублику; тот сообразил, что можно уже не охранять хозяйский дом, перестал лаять и радостно потрусил следом за мной. – В машину, – сказал я, и он запрыгнул на заднее сиденье, где устроился рядом с Хирамом.

– Что же теперь делать? – растерялась Райла. – Что тут можно сделать?

– Вернуться на ферму, – объяснил я, – и пожить там какое-то время.

– Эйза, я влюбилась в Мастодонию, – призналась она позже вечером. – Хочу, чтобы там был наш дом.

– Будет тебе дом, – пообещал я. – Большой и крепкий, чтобы никакой мастодонт не разломал.

– И еще, Эйза, я так хочу разбогатеть…

Тут я ничего обещать не стал, и Райла плакала в моих объятиях, пока не уснула.

Глава 31

Бен и Герб вернулись с нами в Мастодонию. Вооружившись полиспастом, мы поставили дом на место, а потом угробили почти весь день на его починку. Когда закончили, в нем снова можно было жить. Даже холодильник работал, хотя Стоячий изрядно над ним потрудился.

На следующее утро (вопреки протестам Хирама и Райлы) мы взяли два внедорожника и отправились на поиски Стоячего. Нашли его в низине и отогнали подальше от дома. Мастодонту это не понравилось, и пару раз он грозил перейти в атаку, но мы постреливали в него из ружей, заряженных безобидным дунстом, Стоячий при этом недовольно ворчал и охал на каждом шагу.

Отшуганув его миль на двадцать, мы поехали к дому.

Несколькими днями позже Стоячий вернулся в прежние угодья, но с тех пор не беспокоил нас, хотя предположу, что ему нередко снилась морковь. Хираму я строго-настрого приказал не подходить к нему; в кои-то веки он послушал меня и сделал, как было велено.

Мы не получали известий от Кортни уже несколько дней. Когда он наконец связался с нами, мы с Беном беседовали в кабинете. Бен указал на параллельный телефон: мол, возьми трубку.

Кортни сказал, что «Сафари» и киношники поддержали прошение о временном судебном запрете, но из-за множества неоднозначных аргументов с обеих сторон процедура займет больше времени, чем ожидалось. Одно из высказываний в поддержку Госдепа особенно возмутило Кортни: дескать, путешествия во времени представляют угрозу для здоровья людей. По словам Кортни, он был бы готов согласиться с тем, что путешествие в относительно недавние исторические времена может представлять такую опасность, но чиновники настаивали на том, что и миллионы лет тому назад существовали вирусы и бактерии, способные адаптироваться к человеческому организму и вызвать эпидемии, которые могут стать пандемией.

Что касается ЦРУ, новых вводных не поступало.

– Нельзя исключать, что их осадил Госдеп, – сказал Кортни.

Тем временем сенатор Фримор сообщил, что внесет в обе палаты конгресса билль об эмиграции обездоленных (или любых желающих) в доисторические времена. По словам Кортни, он интересовался, какой период будет наиболее благоприятным.

– С нами на линии Эйза, – сказал Бен. – Вопрос к нему.

– Какие будут соображения, Эйза? – спросил Кортни.

– Миоцен, – сказал я.

– Почему не Мастодония? По-моему, идеальное место.

– Временной промежуток маловат, – объяснил я. – Прежде чем создавать популяцию в прошлом, надо обеспечить достаточный запас времени, чтобы иммигранты не повлияли на развитие человечества.

– Но Мастодония находится в довольно глубоком прошлом, разве нет?

– Нет. Чуть больше ста пятидесяти тысяч лет назад, а этого мало. Можно вернуться на триста тысяч лет, и все равно окажетесь в сангамонском периоде, и это недостаточно далеко. В то время на планете уже появились люди – первобытные, но тем не менее. Нельзя допустить, чтобы наши современники столкнулись с ними.

– А как же вы и Райла?

– Нас лишь двое, и мы не собираемся пускать в этот период кого-то еще. Разве что транзитом. К тому же первые люди появятся в Америке не раньше чем через сто тысяч лет.

– Понял. Этот ваш миоцен – он далеко?

– Двадцать пять миллионов лет назад.

– Считаете, этого достаточно?

– Что-то хотя бы отдаленно напоминающее человека появится на планете не раньше чем через двадцать миллионов лет. А через двадцать миллионов лет от сего момента – то есть при первом потенциальном контакте иммигрантов с местными – на Земле уже не останется людей, если считать по нашей временно́й шкале.

– То есть к тому времени человечество вымрет?

– Или переселится куда-то еще.

– Пожалуй, вы правы, – сказал Кортни. Помолчал и спросил: – Эйза, но почему именно миоцен? Почему не чуть раньше? Или чуть позже?

– Там уже есть трава, похожая на нашу, значит можно будет разводить домашний скот. Кроме того, трава делает возможным существование стад диких животных. Для поселенцев было бы важно иметь стада дичи; в первое время они обеспечивали бы их продовольствием. К тому же в миоцене неплохой климат.

– Почему?

– Завершился долгий сезон дождей. Стало суше, но влаги все равно хватит для сельскохозяйственных культур. Бескрайние леса, что покрывали почти весь материк, начали отступать под натиском пастбищ. Поселенцам не придется вырубать деревья под пахотную землю, но дров и пиломатериалов все равно будет предостаточно. В миоцене нет по-настоящему опасных хищников. По крайней мере, мы о таких не знаем. Это не меловой период с его динозаврами. Да, там водятся титанотерии, динохиусы, протослоны, но это не проблема, если под рукой есть крупнокалиберная винтовка.

– Звучит заманчиво. Расскажу обо всем сенатору. И еще…

– Да?

– Эйза, как вам эта мысль? Насчет переселения в прошлое?

– Ничего не выйдет, – сказал я. – Мало кто рискнет на такую авантюру. Эти люди – не первопроходцы и не захотят ими стать.

– То есть предпочтут остаться здесь и прозябать на пособие? Ведь других вариантов нет. Они угодили в ловушку бедности, а из нее так просто не выберешься.

– Думаю, большинство предпочтет остаться, – сказал я. – Здесь они хотя бы знают, чего ждать, а в прошлом нет никакой определенности.

– Боюсь, вы правы, – согласился Кортни. – План Фримора еще не приняли, но я надеялся, что он сыграет нам на руку, если суд откажет во временном запрете.

– Я бы на это не рассчитывал, – сказал я.

После этого Кортни какое-то время говорил с Беном – по большей части ни о чем, – а я выслушивал их напутствия и думал о том, как быстро меркнут радужные представления о будущем. Пару недель назад казалось, что нас не остановить: контракт с «Сафари», сделка с киностудией… Мы не сомневались, что бизнес пойдет в гору. Но теперь, если Кортни не совладает с Госдепартаментом, мы останемся у разбитого корыта.

Лично меня это не особо тревожило. Нет, я вовсе не против того, чтобы пополнить ряды миллионеров, но деньги и успех в бизнесе для меня не главное. Однако для Райлы дела обстояли иначе, и хотя Бен отмалчивался, я понимал, насколько важен для него финансовый вопрос, и еще я понимал, что мое разочарование – лишь отзвук эмоций Бена и Райлы, чьи потери были куда болезненнее моих.

Наконец я вышел из кабинета, прогулялся к яблоневому саду, отыскал Чешира, и мы завели разговор. В основном говорил не я, а он. В тот раз он показал мне родную планету, кардинально отличавшуюся от галактической штаб-квартиры: скудное население, отсталая экономика, почва бедновата для земледелия, природных ресурсов раз-два и обчелся, крупных городов нет, жители едва сводят концы с концами, и все отличаются от Чешира – они существа определенно биологические, хотя было в них что-то призрачное, будто они балансируют на пороге нематериального мира.

Должно быть, Чешир почувствовал мое удивление, ибо сказал мне:

– Я был, как вы это называете, белая ворона. Уродец. Возможно, мутант. Не похож на остальных. Я изменился, и все устыдились меня и слегка испугались, и мое начало не было счастливым.

Не детство, не отрочество… Начало.

Я обмозговал его слова и спросил:

– Ты не думал, что тебя призвали именно из-за этой непохожести? Что, если в штаб-квартире нужны существа вроде тебя – те, кто способен измениться?

– Уверен, что так и есть, – подтвердил Чешир.

– Ты говоришь, что бессмертен. А твои сородичи? Они тоже бессмертны?

– Нет. Это одно из моих отличий.

– Скажи, почему ты уверен в своем бессмертии?

– Просто знаю, и все, – ответил Чешир. – Это внутреннее знание.

И его достаточно, подумал я. Если это внутреннее знание, Чешир, наверное, прав.

Я расстался с ним в смятении, нараставшем после каждого нашего разговора. Какое-то время казалось, что по некой странной причине я знаю Чешира лучше, чем любое другое существо, и в то же время я чувствовал в нем непостижимые глубины, и еще меня сбивало с толку алогичное ощущение, что мы давние друзья, ведь я говорил с ним – по-настоящему говорил с ним – не больше десяти раз, но мы, казалось, были знакомы с самого детства. Я знал о нем такое, чего мы никогда не обсуждали, – может, потому, что наши сознания не раз сливались воедино, когда Чешир вбирал мой разум и на какое-то время окутывал его своим, чтобы я мог осознать то, чего нельзя облечь в слова? Может, в моменты такого единения я впитал частицу его личности и оказался посвящен в мысли и стремления, коих он не планировал раскрывать?

К тому времени в Уиллоу-Бенде почти не осталось ни газетчиков, ни тележурналистов. Иногда их не было вовсе, а временами кто-то заезжал к нам на день-другой. Мы по-прежнему мелькали в новостях, но былая магия развеялась, и наша история иссякла, а вместе с ней иссяк поток туристов: да, на парковке Бена стояло несколько машин, но несравнимо меньше, чем пару недель назад, а в мотеле появились свободные номера – чем дальше, тем больше, и я понимал, что, если ситуация не изменится, Бен неминуемо потеряет кучу денег.

Мы все же платили охранникам, а по вечерам включали прожекторы, но это выглядело довольно глупо, ведь мы стерегли то, что уже не надо было стеречь. И охранники, и ночной свет обходились нам недешево, и мы не раз обсуждали, не пора ли отказаться и от того и от другого, но не спешили делать этого – в первую очередь чтобы не признать поражения, ведь пока что мы не были готовы сдаться.

В конгрессе бушевали дебаты по вопросу эмиграции: одни утверждали, что неимущих бросят на произвол судьбы, другие заявляли, что беднота получит шанс начать все с нуля в девственном мире, не подверженном стрессам мира сегодняшнего. Экономическая сторона вопросов вызвала бурю эмоций: стоимость переселения в новый мир сопоставлялась с ежегодной суммой пособий для малоимущих. То и дело подавали голос сами получатели пособий, но их реплики тонули в фоновом шуме. В воскресных номерах газет публиковали пространные статьи, а по телеканалам крутили спецвыпуски новостей, в которых объяснялось (с иллюстрациями), каково жить в миоцене. Капитолий пикетировали противоборствующие группировки, а в Уиллоу-Бенде объявились сектанты с плакатами и речами о долгожданном отказе от цивилизации и бегстве в миоцен, а если не в миоцен, то в любое место, где можно укрыться от вопиющей несправедливости и неравенства, присущих нынешней системе. Сектанты маршировали вдоль ограды, а лагерь разбили на парковке Бена. Как-то раз Герб вышел к ним на разговор.

Надолго они не задержались, ведь тут не было ни репортеров, которым можно давать интервью, ни фотокорреспондентов, перед которыми можно позировать, ни насмешливых толп, ни докучливых полицейских. Поэтому сектанты ушли.

Обе палаты конгресса приняли билль об эмиграции, несмотря на вето, наложенное президентом.

На следующий день суд вынес решение не в нашу пользу. Прошение о временном запрете отклонили, приказ Госдепартамента остался в силе, а мы потеряли бизнес.

Глава 32

Днем позже вспыхнули массовые беспорядки. Словно по команде (нельзя исключать, что действительно по команде) вскипели трущобы – в Вашингтоне, Нью-Йорке, Балтиморе, Чикаго, Миннеаполисе, Сент-Луисе, на Западном побережье… Короче говоря, повсюду. Толпы людей вышли на улицы, но теперь, в отличие от событий 1968 года, полыхали не гетто, а ухоженные деловые районы. Разбитые вдребезги зеркальные витрины модных бутиков, грабежи и поджоги, перестрелки бунтовщиков с полицией и (реже) с нацгвардией; по улицам разбросаны плакаты с надписями «Мы требуем миоцен!», «Свободу неимущим!», «Дайте нам новый шанс!», вымокшие под дождем, а иногда и запятнанные кровью.

Все это продолжалось пять дней. Счет убитых с обеих сторон перескочил за тысячи. Деловая жизнь остановилась. Затем, к вечеру пятого дня, правоохранители и разъяренные смутьяны отпрянули друг от друга, насилие пошло на убыль и начались переговоры – робкие, не быстрые, переговоры на ощупь.

Уиллоу-Бенд оказался практически отрезан от внешнего мира. Почти все внутриконтинентальные телефонные линии прекратили работу. Телеканалы продолжали вещание, хотя в некоторых случаях их тоже глушили. Однажды до нас дозвонился Кортни (сказал, что рассматривает возможность оспорить решение суда, хотя сперва надо изучить кое-какие моменты), но после этого перестал выходить на связь.

Каждый вечер (а иногда и днем) мы собирались в кабинете у Бена и смотрели телевизор. В любое время суток, когда поступали новые сведения о беспорядках, телеканалы давали соответствующую врезку; в сущности, все каналы превратились в новостные, и новости ввергали нас в оцепенение. В 1968 году все, бывало, задавались вопросом, устоит ли республика; теперь же мы были уверены, что не устоит. Лично я (подозреваю, что и остальные тоже) изводился от чувства вины, хотя мы не затрагивали эту тему. В голове пульсировала единственная мысль: все это происходит из-за нас.

Зато мы говорили о собственной слепоте, самодовольстве, наивной вере в то, что эмиграционный билль – лишь пустой политический жест и неимущие не ринутся в неведомые земли. Я грешил на собственную халатность: ведь именно я первым высказал мысль, что затея с переселением лишена всякого смысла. Гнев бунтарей, однако, продемонстрировал, что в трущобах приветствуют «закон о втором шансе», но трудно было судить, чем спровоцировано это насилие: то ли стремлением в новый мир, то ли застарелой горечью и подавленной злобой, на которых ловко сыграли организаторы и лидеры протеста.

Поползли слухи, что в Уиллоу-Бенд направляется армия повстанцев из городов-побратимов, желавшая, по всей видимости, взять под контроль путешествия во времени. Шериф второпях бросил клич добровольцам, призывая заблокировать шествие, но, как оказалось, никакого шествия не было; всего лишь один из многих слухов, что время от времени просачивались в СМИ. До сих пор не понимаю, почему эти бузотеры не захватили ферму: с их точки зрения, это был бы логичный ход (ведь мятежники, наверное, представляли себе некую машину времени, которую можно присвоить физически, после чего разобраться, как она работает), хотя он не привел бы к желаемым результатам. Но время показало, что об этом никто не подумал. Вероятно, лидеры бунта сосредоточили внимание на кровопролитной конфронтации, дабы поставить федеральную власть на колени.

Прошло пять дней, и на почерневшие города сошло относительное спокойствие. Начались переговоры, но имена участников не разглашались, и для средств массовой информации тишина оставалась непроницаемой. Мы пробовали дозвониться до Кортни, но междугородние линии по-прежнему не работали.

Затем однажды вечером Кортни вошел в ворота фермы:

– Из Ланкастера звонить не стал. Быстрее было поймать такси и приехать. – Усталый, растрепанный, он схватил предложенный Беном стаканчик и рухнул в кресло. – Господи, надеюсь, такого никогда не повторится. Трое суток без продыху, что днем, что ночью.

– Были на переговорах? – спросил Бен.

– Вот именно. Похоже, мы достигли консенсуса. В жизни не видел таких упертых мерзавцев – с обеих сторон, что правительственной, что протестующей. Снова и снова приходилось объяснять, что фирма «Время и компания» играет по-крупному, что нам надо защитить свои интересы и что без нас никто не попадет ни в какое прошлое. – Кортни проглотил содержимое бумажного стаканчика и протянул его Бену за добавкой. – Но мы вышли на результат. Документы уже почти готовы. При создавшемся положении, если никто из этих сволочей не передумает, мы откроем бесплатную дорогу в миоцен. Я вынужден был пойти на эту уступку. По словам правительства, переселение обойдется так дорого, что любая выплата фирме «Время и компания» похоронит весь проект. Я, конечно, не поверил, но возразить не мог. Стоило отказаться, и мы уперлись бы в тупик; по-моему, правительство выискивало причину выйти из переговоров. Короче, нам надо обеспечить дорогу для переселенцев, только и всего. Говорим: «Вот, пожалуйста», а остальное уже не наша забота. Взамен Госдепартамент навсегда отзывает запрет на путешествия во времени, а правительство отказывается от любых попыток регулировать деятельность нашей фирмы на государственном, федеральном или ином уровне. Более того – и это едва не поставило крест на переговорах, – Мастодонию признают независимым государством.

Я глянул в другой конец комнаты, на Райлу. Она улыбалась – впервые за много дней, и я понял, о чем она думает – о том, что мы все же построим дом в Мастодонии.

– По-моему, весьма неплохо, – сказал Бен. – Вы славно поработали, Корт. А насчет денег… даже будь все иначе, сомневаюсь, что правительство стало бы нам платить.

Открылась дверь, и вошел Хирам. Все обернулись. Он прошаркал к столу и объявил:

– Мистер Стил, Чешир просит вас прийти. Увидеться хочет. Говорит, это важно.

Я встал.

– Я с тобой, – сказала Райла.

– Спасибо, не надо, – отказался я. – Лучше я сам. Думаю, ничего серьезного. Скоро вернусь.

Но внутри весь похолодел, понимая, что все не так просто. До этого Чешир никогда не звал меня к себе.

– Он вон там, где курятник, – показал Хирам, когда мы вышли во двор.

– Побудь здесь, – велел я. – Схожу один.

Приблизился к курятнику, свернул за угол – и вот он, Чешир, сидит на яблоне. Я тут же почувствовал, как он нащупывает мое сознание, а когда он это делал, мы словно оказывались в укромном месте, где были только он и я, а остального мира не было.

– Рад, что ты пришел, – сказал он. – Я отбываю и хотел сказать…

– Отбываешь? – вскричал я. – Чешир, куда ты собрался? Только не сейчас!

– Это не в моей власти, – сказал он. – Я снова меняюсь. Помнишь, я рассказывал, как изменился на родной планете после моего начала…

– Как это – меняешься? – не понял я. – В каком смысле меняешься? Зачем тебе меняться?

– Повторяю, это не в моей власти и происходит самопроизвольно, без моего участия.

– Ну а сам ты хочешь меняться?

– Пожалуй. Еще не думал об этом. Но я счастлив, потому что возвращаюсь домой.

– Домой? На родную планету?

– Нет. В галактическую штаб-квартиру. Теперь мне известно, что там мой дом. Знаешь, о чем я думаю, Эйза?

– Нет. – Я похолодел сильнее прежнего, обмяк, ослаб и лишился всякой надежды.

– По-моему, я превращаюсь в бога. Когда вернусь, стану одним из них. Думаю, так они и появились – эволюционировали из других форм жизни. Быть может, только из моей. Быть может, из остальных тоже. Не знаю. Но чувствую, что однажды узнаю. Мое ученичество подошло к концу. Я вырос.

Вдруг я очутился в пустоте, в пустой черной бездне, и на душе заскребли кошки, ведь пустота окутала меня не потому, что Чешир больше не откроет для нас дорог во времени, но из-за того, что я расстанусь с ним и больше никогда его не увижу.

– Эйза, – сказал Чешир, – я возвращаюсь домой. Прежде я не знал пути, но теперь знаю и возвращаюсь домой.

Я молчал. Затерявшись в пустоте, я утратил дар речи.

– Друг мой, – продолжил он, – пожелай мне удачи, чтобы я унес твое пожелание с собой. Мне это необходимо.

Я собрался с силами и произнес нужные слова, отрывая их от сердца, будто комки окровавленной плоти; мне хотелось их произнести, я должен был произнести их, но боль была почти невыносимой.

– Желаю тебе удачи, Чешир. От всей души желаю тебе удачи. Я буду по тебе скучать.

Но его уже не было. Я не видел, как он ушел, но знал, что его уже нет. Из ниоткуда налетел порыв зябкого ветра, пустота из черной сделалась серой, а потом растаяла, а я остался в саду – стоял за углом курятника и глазел на осиротевшую яблоню.

Смеркалось. С минуты на минуту сработает автоматика, вспыхнут прожекторы, и ферма превратится в ослепительный кошмар, оберегаемый патрулями по эту сторону ограды. Но к счастью, на несколько минут я канул в сумерки – и, Бог свидетель, я в этом нуждался.

Затем щелкнуло реле, зажегся свет, и я зашагал к административному корпусу, с прямой спиной и на негнущихся ногах, словно заводная игрушка. Боялся, что споткнусь, но не споткнулся. Хирама не было видно, а Бублик, по всей вероятности, гонял сурков, хотя для сурков было уже поздно: как правило, они уходят в норы сразу после заката.

Я вошел в кабинет. Все умолкли и уставились на меня.

– Ну? – спросила Райла.

– Он ушел, – ответил я.

Бен вскочил. Сидел, а потом – раз! – и стоит.

– Ушел?! Куда?!

– Отправился домой, – сказал я. – Хотел попрощаться. Только этого и хотел – попрощаться.

– Ты что, не мог ему помешать?

– Ему нельзя помешать, Бен. Его нельзя остановить. Он вырос. Повзрослел. Его ученичество…

– Минутку, – перебил меня Кортни, пытаясь сохранять спокойствие. – Он же вернется?

– Нет, не вернется, – ответил я. – Он изменился. Стал другим существом…

– Проклятье какое-то! – Бен грохнул кулаком по столу. – А у нас что осталось? Я скажу, что у нас осталось! Ни черта у нас не осталось!

– Погодите, – осадил его Кортни. – Не надо торопиться с выводами. Да, все плохо, но не смертельно. Не исключаю, что мы выкрутимся.

– Вы о чем вообще? – осведомился Бен. – Говорите нормальным языком, без этих адвокатских штучек!

– У нас по-прежнему есть контракт с «Сафари», – объяснил Кортни, – а это два миллиона баксов в год.

– Ну а миоцен? Что с миоценом?

– С миоценом ничего, Бен. Зато у нас есть Мастодония.

– Только не Мастодония! – возопила Райла. – В Мастодонию я никого не пущу, иначе ее загадят, а она наша, моя и Эйзы, и только наша!

– Чешира больше нет. То есть никто не откроет новых дорог, – безжалостно объяснил Кортни. – Придется отдать поселенцам Мастодонию, или потеряем все подчистую. – Он повернулся ко мне. – Уверены, что он исчез навсегда?

– Уверен.

– И новых дорог не будет?

– Нет. – Я помотал головой. – Новых дорог не будет.

– Точно?

– Абсолютно, – подтвердил я. – Зачем мне врать? Думаете, это шутка? Нет, это не шутка. И еще: в Мастодонии не должно быть никаких переселенцев. На днях я говорил про недостаточный временной разрыв. Во времена Мастодонии уже существует человек, в Испании люди охотятся на мастодонтов, а во Франции обрабатывают кремень.

– Ты что, спятил?! – возмутился Бен. – Хочешь потерять то немногое, что у нас есть?

– Да! – крикнул я. – Лучше уж все потерять! К черту ваши два миллиона в год! К черту правительство! К черту мятежников!

– А нас? – вкрадчиво спросил Кортни. – Нас тоже к черту?

– Да, – ответил я, – и вас к черту. Отправьте этот сброд в Мастодонию – и уничтожите все, что у нас есть. Все, что есть у человечества.

– Ты же знаешь, что он прав, Кортни, – еле слышно произнесла Райла. – Мы оба по-своему правы – и я, и Эйза. Мастодония принадлежит нам двоим, и больше никому. Сейчас она чистая, незапятнанная, непорочная, и мы не допустим, чтобы ее затоптали и замусорили. Кроме того…

Дальше я слушать не стал. Развернулся и побрел к двери, потом по коридору, толком не понимая, куда иду, потом во двор, потом к воротам, где сказал охраннику «пропустите» и тот пропустил меня.

Сумерки сгустились: вот-вот наступит ночь. Я видел лишь темные силуэты деревьев вдоль дороги, ведущей в Уиллоу-Бенд. На обширной парковке Бена было пусто, и я направился к ней. Сам не знал, куда иду, да и плевать мне было, куда идти.

Просто идти куда-то, да и все.

Что бы мы с Райлой ни делали, что бы ни говорили, нам не победить: на нас будут давить все сильнее, и в итоге у фирмы «Время и компания» не останется вариантов, кроме как впустить эти орды в Мастодонию. Что неприятнее всего, давить на нас будут не только чужие люди, но и Кортни с Беном.

Я дошел до середины парковки, а потом развернулся, и вот она, ограда, сетчатое марево в лучах прожекторов. До тех пор я видел ее снаружи лишь однажды, когда приехал из Европы, но в тот день мне хватило других впечатлений – толпы людей, битком набитая стоянка, лотки с хот-догами, продавцы воздушных шариков – и ограду я, считай, не заметил.

Теперь же я разглядел эту конструкцию во всей ее нелепости, во всей ее чужеродности, разглядел хорошенько и вспомнил, как все было, когда здесь не было ограды, и на меня обрушилось одиночество заблудшего человека, у которого нет больше дома – не только фермы, но и Мастодонии, потому что я знал, что Мастодонии не станет, это лишь вопрос времени, и не вырастет на холме каменный дом со многими дымоходами, чью планировку мы с Райлой обсуждали из ночи в ночь.

Райла, думал я, пусть ты вконец обнаглела, пусть ты хочешь разбогатеть, но совсем недавно тебе пришлось выбирать между Мастодонией и двумя миллионами баксов в год – и ты не задумываясь выбрала Мастодонию.

Выходит, вся эта сучья поза – сплошной обман, говорил я воображаемой Райле, но в критический момент ты сбросила эту маску и сделала тот же выбор, что сделала бы девчонка, в которую я влюбился на раскопках, девчонка с физиономией, опаленной безжалостным солнцем, вечно чумазая, потому что натирала зудящий, обгорелый, облезший нос пальцами, перемазанными в ближневосточной земле.

Миоцен, думал я, почему же мы не открыли дорогу в миоцен, почему я не попросил Чешира открыть эту дорогу пару дней назад, чтобы она ждала своего часа? Будь у нас дорога в миоцен, мы сохранили бы Мастодонию – с Чеширом или без, а теперь он больше не улыбается мне с дерева, теперь ему известно, кто он и кем станет, и от него не осталось ничего, кроме воспоминаний.

Прощай, старый друг, подумал я, доброй тебе удачи, и не выразить словами, как мне тебя не хватает… И в тот же миг мне показалось, что мы снова вместе, слились воедино, как сливались уже не раз, когда он показывал мне то, что видел, и учил меня тому, что знал.

Учил тому, что знал?..

Учил вещам, о которых не говорил ни слова, даже если я не до конца понимал их и не способен был осмыслить то, что он мне показывал.

Например, уравнения, с помощью которых он открывал дороги во времени.

Я задумался, и уравнения всплыли в памяти – в том же виде, в котором их показывал Чешир, – и, глядя на них его глазами, я понял, что они безупречны, и сообразил, как ими пользоваться.

Миоцен отстоит от нас на двадцать пять миллионов лет, подумал я, подставил в безупречные уравнения нужные переменные, сделал необходимые подсчеты и, похоже, сумел открыть дорогу в миоцен.

Тут я понял, что больше не смотрю на мир глазами Чешира, а уравнения… уравнения… что же они значили?.. Но уравнения сгинули, утратили форму, я позабыл, как ими пользоваться, хотя, наверное, и не знал никогда. Я снова был один, скудоумный человечишка, который осмелился вообразить, что открыл дорогу во времени – машинально, с помощью знаний, переданных от сознания к сознанию, дарованных человечишке звездным божеством.

Оказалось, я весь дрожу. Чтобы унять дрожь, я сгорбился и обхватил себя руками, приговаривая: дурак ты, дурак, накрутил себя до нервного срыва. Соберись, болван, дурь-то свою не показывай!

И все же… ну а вдруг?..

Давай, вперед, злился я, сделай пару шагов, ступи на эту идиотскую дорогу и убедись, что она существует лишь в твоем воображении!

Так я и сделал.

В миоцене было ясно. Солнце клонилось к закату, буйные травы волновались на северном ветру. В четверти мили от меня высился холм. У его подножия пасся нескладный титанотерий. Он поднял морду с нелепым рогом на носу – этот рог прямо-таки бросался в глаза, – взглянул на меня и издал предупредительный рев.

Я осторожно развернулся, сделал пару шагов и возвратился в свое время. Разулся и поставил ботинки там, где открылась дорога в прошлое. В одних носках прогулялся по парковке и собрал охапку пронумерованных столбиков, размечавших карманы для автомобилей. На обратном пути подхватил камень размером с кулак и вбил им столбики, чтобы обозначить вход в миоцен, после чего сел на землю и принялся обуваться. Оказалось, что я до смерти устал.

Прислушался к себе в поисках ликования, но ликования не было, лишь покой, благодарность и осознание, что теперь все будет в порядке – ведь я все-таки сумел открыть дорогу в миоцен. Нет, не самостоятельно. И не в нынешней своей ипостаси. Но стоило мне слиться с Чеширом…

Обувался я долго. Пальцы были как чужие. Наконец встал и направился к воротам.

У меня появилось срочное дело.

Надо сказать Райле, что Мастодония наша, – и чем скорее, тем лучше.

Пришельцы

Глава 1

Лоун-Пайн, Миннесота

Джордж, парикмахер, яростно щелкнул ножницами.

– Послушай, Фрэнк, – обратился он к человеку, сидевшему в кресле, – я не понимаю, что с тобой происходит. Я читал твою статью про этих защитников природы, о том, что они собираются устроить в резервации. Но тебя это, похоже, не слишком волнует, а?

– На самом деле не слишком, – спокойно ответил Фрэнк Нортон. – Это не так уж и страшно. Если кому-то не хочется платить за лицензию в резервации, он может ловить рыбу в другом месте, только и всего.

Нортон был издателем, редактором, управляющим и распространителем лоун-пайнской газеты «Сентинел» – един в четырех лицах – и работал напротив парикмахерской, через улицу.

– А меня это бесит, – не унимался парикмахер. – Ни к чему разрешать этим краснокожим распоряжаться охотой и рыбалкой в резервации. Как будто эта земля не часть штата Миннесота, не часть наших Соединенных Штатов. Теперь белому человеку нельзя пойти на рыбалку с обычной лицензией штата; надо, видите ли, купить лицензию у племени в резервации. И этому племени позволено будет устанавливать собственные правила, да? Нет, зря это придумали.

– Нам-то с тобой все равно, – сказал Нортон. – Если захочется порыбачить, вон форельный садок в реке за городом. В омуте ниже моста такие рыбины попадаются – закачаешься!

– Нет, тут дело в принципе! – ответил парикмахер. – Эти чудаки заявляют, что краснокожие, видите ли, хозяева этой земли. Хозяева! Каково! Это не их земля. Просто мы позволили им жить там. Теперь, если пойдешь в резервацию, они заставят тебя платить за рыбу или за дичь; много платить заставят. Их лицензия наверняка будет дороже государственной. Они установят свои правила, ограничения… И нам придется жить по их законам – а что ты им докажешь? Вот увидишь, как они будут куражиться над нами.

– Зря ты себя заводишь, Джордж, – сказал Нортон. – Не думаю, что они станут куражиться над кем-нибудь. Ведь они заинтересованы в том, чтобы к ним приходило побольше людей. Они постараются сделать все, чтобы привлечь побольше рыбаков. Ведь это же их деньги…

Джордж снова щелкнул ножницами.

– Эти чертовы краснокожие! Вечно талдычат о своих правах. И важные такие стали! Называют себя коренными американцами. Они, видите ли, больше не индейцы, а коренные американцы, не иначе! А мы, видите ли, отобрали у них землю!..

Нортон рассмеялся:

– Ну, раз уж ты заговорил об этом, то, по-моему, мы на самом деле отобрали у них землю. И не важно, что ты по этому поводу думаешь, – они на самом деле коренные американцы, Джордж. Если им нравится называть себя именно так, то у них есть все права на это. Они жили здесь испокон веков, а мы пришли и отобрали их землю; так было, и ты сам это знаешь.

– Мы имели право на это, – сказал Джордж. – Эта земля пропадала. Они ее не использовали. Разве что собирали иногда дикий рис или подстреливали какую-нибудь утку или бобра, чтобы шкуру содрать. А по-настоящему не использовали. Да они и не умели этого. А мы – умели! Поэтому мы пришли и нашли этой земле применение. Я тебе точно говорю, Фрэнк! Мы имели право взять землю и использовать ее. Мы имеем право на любую землю, которая пропадает без толку. Но сейчас нам этого не позволяют. Ты глянь, что у нас за рекой. Какие деревья! Громадные, прямые! Они же там стоят с тех пор, как Христос младенцем был; стоят и ждут, что кому-то пригодятся. Когда-то лесорубы их прозевали – и они так и стоят, как стояли с сотворения мира. Тысячи акров леса стоят и ждут! Миллионы кубических футов ждут, чтобы их распилили! И есть лесопромышленные компании, которые хотели бы этим заняться. Они обратились в управление округа, чтобы им дали право снять этот урожай. Думаешь, дали? Черта с два! Судья сказал, что это первозданная природа и с топором туда – ни-ни! Лесное ведомство постановило, что эти тысячи акров леса, видите ли, национальное достояние и должны быть сохранены для потомков. Наследие, потомки!.. Как мы до этого дошли?

– Не знаю, – сказал Нортон. – По-моему, это нормально. Ведь хорошо стоять здесь и смотреть на дикую природу за рекой. И выбраться туда, побродить – тоже хорошо. Тишина, покой, торжественность какая-то… Хорошо, что у нас есть такое место.

– А мне плевать на это! – сказал парикмахер. – Я тебе говорю, все это мура: нас попросту дурят. Дурят все эти занюханные благодетели. У них, видите ли, душа болит; вечно они вопят, что мы должны, мол, помогать бедным, угнетенным краснокожим, должны беречь леса, не загрязнять воздух… Мне плевать на все, что они там болтают; краснокожим нужно обижаться только на себя. Они же все лентяи. Они все вместе не отработали честно ни одного нормального рабочего дня; ни одного на всех, это я тебе говорю. Только лежат и стонут. И вечно с протянутой рукой. Вечно кричат, что мы им должны. И сколько им ни дай – все мало; все кричат, что должны еще. А я говорю, что мы им ничего не должны, кроме хорошего пинка в их ленивую задницу. У них был шанс – они его не использовали. Слишком тупы были или слишком ленивы. Им же принадлежала вся эта чертова страна, до того как белые пришли, а они ничего хорошего не сделали из нее. А теперь мы заботимся о них; но чем больше для них делается – тем больше они хотят. Теперь уже не просят – требуют… Каждый из них только этим и занимается: требует что-нибудь такое, чего у него нет. А какое право они имеют требовать? Что они о себе возомнили? Вот запомни. Еще с этим делом не успеют покончить, как краснокожие из резервации потребуют отдать им всю северную Миннесоту, а может, и кусок Висконсина в придачу. Вот увидишь. В точности как сейчас в Блэк-Хилсе. Мол, Блэк-Хилс и Бигхорн принадлежат им; какие-то там, мол, договоры есть столетней давности или того больше. Мол, мы отобрали у них землю и никаких прав на нее у нас нет. В конгресс бумагу какую-то накатали, в суд подали – отдавайте, мол, Блэк-Хилс и Бигхорн. И теперь, чего доброго, какой-нибудь судья скажет, что у них и в самом деле есть права на те земли; а в конгрессе полно умников, которые работают на них и твердят, что у них, мол, законные права… А белые вложили в эти земли годы труда и миллионы долларов, чтобы сделать из них что-нибудь стоящее! Когда там краснокожие хозяйничали, там только бизоны паслись. – Он взмахнул ножницами и добавил: – Вот погоди, увидишь. У нас то же самое будет.

– Беда с тобой, Джордж, – сказал Нортон. – Ты же фанатик.

– Можешь называть меня как хочешь, – ответил парикмахер. – Мы старые друзья, я не обижусь. Но я знаю, что прав. И не боюсь говорить вслух, что думаю. Когда ты называешь кого-нибудь фанатиком – это значит только, что вы с ним думаете по-разному. Тебе просто больше нечего сказать, и ты начинаешь обзываться.

Нортон не ответил. Парикмахер тоже умолк и принялся за работу.

Два квартала магазинов и деловых контор городка Лоун-Пайн дремали в предвечернем тепле. День был ясный, из тех, что бывают ранней осенью. Вдоль улицы стояло несколько автомашин. Три собаки исполняли ритуал взаимного приветствия, словно трое старых друзей, встретившихся на перекрестке. Стиффи Грант, оборванный местный бродяга, сидел возле дверей единственной в городке скобяной лавки на бочонке из-под гвоздей и старательно курил сигару; ему повезло – он нашел ее в канаве почти целой. Салли, официантка из «Пайн-кафе», не спеша подметала тротуар перед своим заведением – так не хотелось уходить из-под теплого осеннего солнца. В конце восточного квартала показалась машина Кермита Джонса, банкира; он торопился на станцию обслуживания.

…Джерри Конклин, студент-лесоустроитель, оканчивавший Миннесотский университет, припарковывался у въезда на мост, который соединял берега Пайн-Ривер ниже городка. Джерри достал зачехленную удочку и начал ее собирать. Несколько месяцев назад он останавливался на станции обслуживания в Лоун-Пайне по дороге в лесничество, и ему сказали, что в заводи ниже моста попадаются форели – размеров невероятных. Будучи заядлым рыболовом, он не забыл разговора, но до сих пор ему не удавалось проверить, так ли это. Но сегодня, по дороге из лесничества, где он провел несколько дней, изучая экологию девственного соснового леса, он сделал крюк в несколько миль и завернул к этой заводи.

Взглянув на часы, он обнаружил, что времени осталось совсем мало, всего полчаса. У Кэти было два билета на симфонический концерт. Дирижировал какой-то гастролер – он забыл его имя, – и Кэти уже несколько недель с ума сходила, дожидаясь концерта. Он не очень любил такую музыку, но Кэти – другое дело; если он опоздает в Миннеаполис, к ней потом не подойдешь – обидится.

…А в парикмахерской Джордж говорил Нортону:

– Ты уже сдал на почту свои газеты? Хорошо, когда впереди свободная неделя.

– Ошибаешься, – ответил Нортон. – Это ж не просто – щелкнул пальцами, и газета готова, даже если она выходит раз в неделю. Надо собрать рекламные объявления, написать тексты, отредактировать, набрать, сверстать… Чтобы выпустить газету раз в неделю, всю неделю надо крутиться.

– Я все время удивляюсь – и чего ты здесь торчишь? – недоумевающе сказал Джордж. – Неужто некуда податься молодому газетчику вроде тебя? Да хоть бы в Миннеаполис подался; тамошние газеты за тебя ухватятся, только слово скажи.

– Ну, не знаю… – протянул Нортон. – Мне и здесь хорошо. Сам себе хозяин, собственное дело. Доход, правда, невелик, но хватает… У меня в Миннеаполисе есть друг, редактор, завотделом репортажа в «Трибьюн». Молод для этой должности, но управляется. Джонни Гаррисон…

– Могу спорить, что он бы тебя взял, – сказал Джордж.

– Может быть. Не знаю. Но первое время было бы трудно. Ведь надо же знать, как делается газета в большом городе. Но я про Джонни. Так вот, зарабатывает он, конечно, гораздо больше меня – завотделом, понятное дело, – но у него там свои трудности. Он, например, не может закрыть контору с обеда и пойти на рыбалку, как бы ему ни хотелось. Он не может взять выходной и наверстать недоделанное потом. У него дом заложен, куча долгов, семья уж больно дорого обходится. Ему приходится каждый день подолгу трястись в общественном транспорте, чтобы добраться на работу, – и так же назад, домой. И ответственность у него большая… И пьет больше нашего. Ему приходится делать очень много такого, чего делать не хочется; приходится встречаться с людьми, которых он не хочет видеть. Вкалывает с утра до ночи и еще тащит свои заботы домой…

– Конечно, тут есть свои недостатки, – кивнул парикмахер. – А в какой работе их нет?

…В стекло с тупой настырностью колотилась жужжащая муха. Стойка позади кресла была уставлена разнообразными бутылками; ими редко пользовались, и они давно превратились в украшение витрины. На стене над стойкой висело ружье тридцатого калибра.

Служащий бензоколонки вставил заправочный пистолет в бак подъехавшей машины и, обернувшись, взглянул на небо:

– Боже мой! Кермит, гляньте-ка, что это такое?!

Банкир посмотрел вверх.

Очень низко в небе висела какая-то большая черная штуковина. Она бесшумно парила в воздухе, медленно снижаясь и закрывая уже полнеба.

– Наверное, НЛО, – сказал служащий. – В первый раз вижу. До чего громадное. Боже мой! Никогда не думал, что они такие огромные.

Банкир не ответил. Он так испугался, что не мог ни говорить, ни пошевелиться.

Вдруг раздался крик Салли, официантки. Она бросила свою щетку и, беспрерывно вопя, кинулась бежать, сама не зная куда.

Стиффи Грант, удивленный криком, кое-как поднялся с бочонка, с трудом выбрался на улицу – и увидел черную громаду, висевшую в небе. Он так задрал голову, что потерял равновесие, которое было не слишком устойчивым: он только что прикончил бутылку самогона, который Эйб Паркер гнал где-то в лесу. Еще вчера бутылка была полной. Стиффи сделал несколько шагов назад – и уселся на середине улицы; потом ценой неимоверных усилий вернулся в вертикальное положение и тоже побежал. Сигара выпала у него изо рта, но он не стал подбирать ее – он о ней попросту забыл.

Парикмахер Джордж прервал работу и подскочил к витрине. Мимо в панике промчались Салли и Стиффи. Он бросил ножницы, подбежал к стене за стойкой, схватил ружье, зарядил его и кинулся к двери. Нортон поднялся с кресла:

– Что случилось, Джордж? В чем дело?

Парикмахер не ответил. Дверь за ним захлопнулась. Нортон распахнул дверь и вышел на тротуар. Джордж бежал вниз по улице, а заправщик с бензоколонки мчался ему навстречу.

– Туда, Джордж! Туда! – закричал он на бегу. – Оно там, возле реки!

Джордж ринулся напрямик через пустырь. За ним побежали Нортон и служащий бензоколонки, а Кермит Джонс, банкир, поспешал сзади, пыхтя и отдуваясь.

Нортон выбежал с пустыря на низкую насыпь из гравия, тянувшуюся вдоль берега. Черный ящик свалился прямо на мост. Он был огромным и закрыл собой весь мост, от одного берега до другого. В ширину ящик был поменьше. Черной громадой он высился над рекой… На первый взгляд совершенно гладкая продолговатая конструкция. Просто ящик. Такой черный, что подобного цвета Нортон никогда не видел.

Бежавший впереди парикмахер остановился, поднял ружье и прицелился.

– Стой, Джордж! – закричал Нортон. – Стой! Не надо!

Раздался выстрел – и почти в тот же миг из ящика, лежавшего поперек реки, возник луч ослепительного света. Он попал в Джорджа, тот вспыхнул, потом пламя пропало, и парикмахер мгновенно превратился в головешку, гротескный черный пень в форме человека. Ружье в его руках стало вишнево-красным и согнулось, ствол повис, словно вареная макаронина… А потом парикмахер Джордж упал на землю и рассыпался. Из кучки, уже не имевшей никакого сходства с человеком, потянулись кверху струйки вонючего дыма.

Глава 2

Лоун-Пайн

У Джерри Конклина клевало. Он дернул удочку, но на ней ничего не оказалось. Форель – а судя по всплеску, рыба была очень крупная – в последний момент сорвалась с крючка.

«Да, – подумал Джерри, – рыба здесь большая. Тот парень на бензоколонке правду сказал: в заводи форель что надо».

Сквозь деревья, растущие вдоль реки, ярко светило солнце. На воде, испещренной пятнами теней от листвы, плясали крошечные блики, отражаясь от мелкой ряби на поверхности заводи.

Конклин снова насадил муху и опять забросил удочку, целясь чуть дальше того места, где его только что постигла неудача.

Внезапно стало темно. Заводь поглотила тень, словно между ней и солнцем появился какой-то крупный объект.

Конклин инстинктивно пригнулся. Что-то ударило сверху по удочке; он ощутил рукой вибрацию и услышал треск ломающегося бамбука. «Бог ты мой, – подумал он, – восемьдесят долларов удочка, первая и единственная роскошь, какую я мог себе позволить».

Он оглянулся и увидел черный прямоугольник, падавший прямо на него. Прямоугольник ударил в берег позади, и он услышал звук ломающегося металла; это была его машина.

Выбираясь на берег, он споткнулся и упал на колени. Зачерпнул воды в болотные сапоги, выронил удочку… А потом, не понимая, что делает, бросился бежать по воде вдоль берега вниз по течению, спотыкаясь и скользя на гладких камнях. В сапогах было полно воды.

Одним концом черный прямоугольник обрушился на дальний берег. Заскрипели и затрещали деревья, раздался скрежет металла – это развалился мост. Оглянувшись назад, Джерри увидел, что в омуте плавают сломанные стволы.

Он не удивился происшедшему. В инстинктивном порыве поскорее убраться отсюда, в сумасшедшей сумятице мыслей не оставалось места удивлению. Он выбрался на солнечный свет и понял, что невредим. Высокие берега спасли его. А черный предмет лежал поперек реки, упираясь в берега, но не мешая течению.

Глубокое место кончилось, и Джерри шагнул в поток: ниже омута течение было быстрым. Здесь он оглянулся и впервые смог оценить размеры того, что упало поперек реки. Оно возвышалось над водой, словно многоэтажное здание. «Футов сорок, – подумал он, – а может, и все пятьдесят, а в длину раза в четыре больше».

Откуда-то издалека донесся резкий хлопок, вроде выстрела, и в тот же миг из одной точки на этой громадной черной массе вспыхнул ослепительный свет и погас.

«Боже мой, – подумал он, – удочка пропала, машину раздавило, я здесь застрял… А Кэти!.. Надо как-то выбраться отсюда и позвонить ей».

Джерри повернулся и стал карабкаться на крутой берег. Это оказалось нелегко. Сапоги мешали ему, но снять их он не мог: туфли были в машине, а машина, судя по всему, лежала теперь расплющенная под этой громадной штуковиной, упавшей на мост.

Что-то со свистом рассекло воздух, и его грудь обвило что-то похожее на удавку. Непонятно, откуда взялась эта гибкая, тонкая штуковина – не то проволока, не то веревка. Джерри в панике попытался сбросить ее, но не успел ухватиться за нее, как его подняло вверх. Он увидел под собой реку и зелень вдоль берегов. Он хотел крикнуть, но веревка – или проволока, или что это было – так сжимала грудь, что он не мог вздохнуть.

Вдруг он очутился в темноте, и на груди уже не было той штуки, что тащила его. Он стоял на четвереньках. Под ним было что-то плотное – плотное, но не твердое, словно толстый, мягкий ковер.

Он стоял на четвереньках, скрючившись, стараясь побороть охвативший его страх. Во рту было горько, и он старался сглотнуть, затолкать горечь обратно. Казалось, кишки скрутились в твердый круглый клубок; он тщетно пытался немного расслабиться.

Поначалу вокруг было совсем темно, но вскоре Джерри стал различать слабый, странный, жутковатый свет, голубоватый, призрачный. Освещение, конечно, не из лучших, мутноватое, приходилось напрягать зрение, пытаясь хоть что-нибудь увидеть. Но все-таки здесь оказалось не совсем темно, а это означало, что он не ослеп.

Джерри поднялся на колени и попытался понять, куда попал. Это было не так просто: на фоне голубого мерцания беспрерывно сверкали какие-то вспышки, так быстро и мимолетно, что он не мог определить ни какого они цвета, ни откуда исходят. При свете вспышек появлялись какие-то очертания, каких он никогда прежде не видел. «И самое странное, – подумал он, – что это только очертания». Между вспышками он все время видел нечто такое, что мог сопоставить с виденным прежде, – это были ряды каких-то круглых предметов. Поначалу он принял их за глаза; они поворачивались, следя за ним фосфоресцирующим взглядом, словно глаза зверей в ночной темноте, когда луч света застает их врасплох. Однако он почувствовал, что это не глаза и не из них исходил слабый, голубой, постоянный свет. Но глаза это были или нет – они непрерывно следили за ним.

Воздух вокруг был сухой и горячий, но в нем было необъяснимое ощущение влажной затхлости; быть может, дело было в запахе. Странный запах. Не сильный, не удушающий – но неприятный. Джерри никак не мог определить его. Казалось, он проникает сквозь кожу и пропитывает тело, становится частью существа. Это был не аромат и не запах гнили… Совершенно не похоже ни на что, с чем приходилось сталкиваться раньше.

«Дышать можно, но кислорода маловато», – подумал он. Он заметил, что дышит очень глубоко и часто.

Сначала он подумал, что попал в какой-то туннель. Почему это пришло ему в голову, он и сам не знал; должно быть, потому, что, оглядевшись, он увидел вокруг обширное пространство, похожее на мрачную пещеру. Он попытался увидеть, что там вдали, но из этого ничего не получилось; голубой свет был тускловат, а непрерывное мерцание мешало смотреть.

Джерри медленно и осторожно поднялся на ноги, почти уверенный, что ткнется головой в потолок. Но оказалось, что можно стоять во весь рост.

Где-то в глубине сознания возникло слабое-слабое подозрение – но ему уж очень не хотелось с этим мириться, и он изо всех сил заталкивал это чувство назад, стараясь избавиться от него. Но мало-помалу, пока он стоял, оцепенев, в этом голубоватом мерцающем свете, подозрение росло и все больше овладевало им, он почувствовал, что вынужден будет его принять.

Внутренний голос говорил ему, что он находится внутри огромного черного ящика, упавшего поперек реки. Веревка – проволока, щупальце – вылетела из этого ящика. Схватив его, щупальце закинуло его сюда, пронеся каким-то образом сквозь стену, – и вот он здесь, внутри.

Сбоку раздался какой-то странный звук; не то глотал кто-то, не то шлепал… Вглядываясь в темноту, он понял, что звук доносился снизу. Он нагнулся, чтобы разглядеть получше, – это оказалась рыба; судя по форме и размеру, радужная форель. В длину она была дюймов шестнадцать, крупная… Он попытался взять ее, но она выскользнула из рук и снова забилась на полу.

«Ну, – сказал он себе, – давай-ка посмотрим на вещи трезво. Давай отойдем в сторонку и посмотрим, пристально и внимательно. Давай не будем спешить с выводами, а попробуем быть объективными.

Первое. С неба упало нечто большое и черное, свалилось на мост и, судя по звуку, который он слышал, раздавило его машину.

Второе. Он находится в месте, которое может оказаться внутри этой упавшей штуки. Скорее всего, так оно и есть. Это место не похоже ни на что, когда-либо виденное.

Третье. Здесь не только он, но и рыба».

Он заложил эти пункты один за другим в компьютер своего мозга и постарался сопоставить их. Получалось, что он каким-то образом оказался внутри космического пришельца, который собирает и исследует фауну неизвестной ему планеты.

Сначала он, потом рыба… А через какое-то время появятся, наверное, кролик, белка, енот, медведь, олень, рысь… «Скоро здесь соберется множество всякой живности, – подумал он, – повернуться негде будет».

Светящиеся кружочки, следившие за ним, могли быть рецепторами. Они, наверное, следили за ним и регистрировали каждое его движение, каждое колебание в мозгу, каждую эмоцию; они извлекали из него информацию и складировали где-то в ячейках памяти, с помощью какого-нибудь кода, описывали его химическими уравнениями, определяли, что он собой представляет и каковы его вероятный статус и предназначение в экологии этой планеты.

А может быть, этим занимаются не только те кружочки? Быть может, вспыхивающие огни и механизмы за ними тоже входят в ту же систему?

«Я могу и ошибаться», – подумал он. Когда он сможет как следует подумать обо всем случившемся, он обязательно поймет, что ошибался… Но все-таки было лишь одно объяснение тому, что произошло. Он видел, как опустилась эта черная громада, его схватили и выдернули из реки, он помнил, как под ним бежала вода, когда его подбросило в воздух, помнил деревья вдоль берегов, помнил, как увидел городок Лоун-Пайн над рекой. Он четко помнил все это – а потом темнота, какое-то помещение, похожее на пещеру, – и больше ничего он не знал. Невозможно было представить ничего иного, кроме того, что он внутри черной штуковины, упавшей с неба на мост.

Если все на самом деле так, если он не ошибся, это значит, что объект, упавший с неба, живой или по крайней мере управляется кем-то живым; и не только живым, но и разумным.

Он с удивлением обнаружил, что изо всех сил инстинктивно сопротивляется этой мысли, потому что в контексте человеческого опыта было совершеннейшим безумием поверить, что какие-то пришельцы высадились на Земле и тотчас поймали его.

Джерри удивился, когда обнаружил, что весь его страх исчез. Вместо него в душе появился какой-то мрачный холод, который был, пожалуй, хуже, неприятнее страха.

«Разум, – подумал он. – Если здесь есть разум, то должен быть какой-то способ установить связь, взаимопонимание…»

Он попытался заговорить, но слова не шли с языка. Он постарался снова, на этот раз получилось, но только шепотом. Он попробовал еще раз – и его голос зазвучал громко, загудел в пустоте пещеры.

– Хелло! – кричал он. – Есть здесь кто-нибудь? Есть кто-нибудь вокруг?

Он подождал, ответа не было. Он закричал снова, на этот раз громче, взывая к разуму, который должен был его услышать. Слова отдавались эхом, постепенно затихая. По-прежнему за ним следили кругляши, похожие на глаза. По-прежнему струился слабый свет. Но ответа не было. Ни от кого, ни от чего.

Глава 3

Миннеаполис, Миннесота

Кэти Фостер сидела за машинкой в отделе новостей и печатала очерк. До чего бестолковый очерк, до чего бестолковый народ! И какого черта Джонни послал ее туда? Ведь были же другие задания, где не пришлось бы иметь дела ни с придурочной чушью, ни со слащавым мистицизмом, от которого ее тошнило. «Любящие»… Так они называли себя. У нее до сих пор стояла перед глазами их дремотная невинность во взгляде, а в ушах звучали мягкие, вкрадчивые, напыщенные слова.

Любовь – это все, любовь все побеждает, любовь всеобъемлюща… Тьфу! Все, что должен делать человек, – это любить кого-нибудь или что-нибудь долго и сильно, и тогда любовь вернется. Любовь – величайшая сила Вселенной, вообще единственное, о чем стоит говорить, любовь – альфа и омега всего сущего. И отзываться на любовь должны не только люди, не только живое. Если ты полюбишь что бы то ни было – будь то вещество какое-нибудь или энергия, – оно вернет тебе твою любовь и сделает для тебя все, что ты захочешь, вплоть до нарушения всех эмпирических законов – на самом деле этих законов, может быть, и не существует, сказали они ей, – сделает все, что захочешь: пойдет куда угодно, останется где угодно. Независимо от того, возможно это или нет с обычной точки зрения. Но чтобы достичь этого, надо постараться понять живое существо, или вещество, или энергию и полюбить так, чтобы тебя заметили, чтобы могли ответить на твою любовь.

Все это ей рассказывали торжественно, излучая глазами невинность. Сейчас вся беда в том, объясняли они, что нет достаточного понимания. Но понимание можно приобрести через любовь. Если любовь будет достаточно сильна и глубока, чтобы принести понимание, то человек на самом деле станет властелином Вселенной. Но такое владычество не должно быть самоцелью, оно должно усовершенствовать понимание и усилить любовь ко всему, из чего состоит Вселенная.

«Чертов университет, – подумала Кэти, – настоящий инкубатор для таких вот чокнутых – или жуликов? – которые изо всех сил ищут какой-то смысл в совершеннейшей бессмыслице. И занимаются этим, чтобы просто уйти от реальности».

Она посмотрела на настенные часы. Уже почти четыре, а Джерри до сих пор не позвонил. Он обещал, что позвонит, когда поедет в город. Если они опоздают на концерт по его вине, она с него скальп снимет. Ведь он же знает, как она ждала этого концерта, несколько недель о нем мечтала. Конечно, Джерри не очень любит такую музыку – но ради нее может он хоть раз сделать то, что ей хочется, даже если ему придется мучиться весь вечер? Она для него многое делала; ходила туда, куда вовсе не хотелось. Но она же ходила, раз он так хотел… Боже праведный, даже на соревнования по борьбе ходила, по борьбе!

«Странный он человек, – думала Кэти, – странный, временами просто невыносимый… но все равно славный парень. Вечные его деревья! Джерри просто живет ради них. Господи, как может взрослый человек так зациклиться на деревьях? Бывает страсть к цветам, к зверям, к птицам… У Джерри это деревья. Малый просто спятил от своих деревьев. Он их любит, он их как будто понимает; иногда даже кажется, что он с ними разговаривает».

Она выдернула из машинки законченную страницу, вставила чистый лист и снова забарабанила по клавишам, кипя от негодования. Когда она сдаст очерк, то попросит Джонни засунуть его в ящик поглубже, а еще лучше – выкинуть в мусорную корзину, не то кто-нибудь его разыщет, когда для газеты будет не хватать материала.

У противоположной стены сидел за столом Джон Гаррисон, завотделом репортажа, и оглядывал кабинет. Большинство столов пустовало, и он вспоминал кто где. Фримен – на собрании комиссии по делам аэропорта; там, скорее всего, ничего интересного не произойдет, но из-за всей этой суматохи вокруг новых взлетно-посадочных полос редакция новостей просто обязана была послать туда своего человека. Джей – в Рочестере, в клинике Майо, где разработали какой-то новый способ лечения рака. Кэмпбелл до сих пор торчит в муниципалитете, в комиссии по благоустройству; там сегодня разговор о парках; тоже, наверное, ничего интересного, как и в аэропорту. Джонс в Южной Дакоте, по поводу индейских требований в отношении Блэк-Хилса, собирает материал для воскресного выпуска. Найт на суде по поводу убийства Джонсона. Уильямс в пригородном поселке Уэйзате, интервьюирует ту старую деву, которая хвасталась, что ей 102 года (наверное, все-таки поменьше). Слоун увяз в Уиноне, там у них нефть разлилась.

«Боже, – подумал Гаррисон, – что я буду делать, если вдруг появится что-нибудь стоящее, на большой материал?» Впрочем, он знал, что это маловероятно. С самого утра день был неудачный, и улучшения не предвиделось.

– Что получается из бюджета, Джим? – спросил он у своего помощника Джима Гоулда.

Гоулд посмотрел на лист бумаги в своей машинке.

– Маловато, – сказал он. – Здесь немного, Джонни. Действительно, совсем немного.

Зазвенел телефон. Гоулд взял трубку.

– Это тебя, Джонни. Вторая линия.

Гаррисон поднял трубку и нажал кнопку:

– Гаррисон.

– Джонни, это Фрэнк Нортон. Из Лоун-Пайна, помнишь?

– Конечно, Фрэнк! – обрадовался Гаррисон. – Хорошо, что ты позвонил. Я только вчера разговаривал здесь с друзьями о тебе. Рассказывал, как ты замечательно устроился. Сам себе хозяин, форель под боком, почти прямо в городе… Если я на днях подрулю к тебе порыбачить – как ты?

– Джонни, – сказал Нортон, – кажется, у меня есть кое-что для тебя.

– Похоже, ты взволнован, Фрэнк. Что случилось?

– Очень может быть, что к нам тут пришелец из космоса прилетел. Я пока не уверен…

– Кто к вам прилетел?! – Гаррисон подпрыгнул в кресле.

– Не знаю, – сказал Нортон. – Что-то свалилось с неба, очень большое. Упало поперек реки. От моста ничего не осталось, снесло начисто.

– Оно еще там?

– Там. Сидит, где село десять-пятнадцать минут назад. Огромное. Огромное и черное. Город на ушах стоит, все в панике. Один человек убит.

– Убит? Как – убит?

– Он выстрелил в эту штуковину. А она выстрелила в него. Спалила его дотла. Я видел, как это случилось. Он еще стоял, а из него дым валил.

– Боже мой! – воскликнул Гаррисон. – Вот это материал! Как снег на голову.

– Джонни… – сказал Нортон. – Я еще не знаю, что происходит. Это произошло недавно, тут пока трудно что-нибудь понять. Я думал, может, ты захочешь прислать кого-нибудь, сфотографировать.

– Слушай, Фрэнк, – сказал Гаррисон, – я тебе скажу, что собираюсь делать. Я сразу же этим займусь. Но сначала ты расскажешь кому-нибудь из моих ребят все, что знаешь, со всеми подробностями. Все, что произошло. А потом трубку не вешай. Я раздобуду фотографа и еще чего-нибудь придумаю.

– Хорошо. Буду на проводе.

Гаррисон прикрыл ладонью трубку и протянул ее Гоулду.

– Это Фрэнк Нортон, – сказал он. – Хозяин и редактор еженедельной газеты в Лоун-Пайне, мой старый друг, вместе в школе учились. Он говорит, у них там что-то свалилось с неба. Один человек погиб. Свалилось минут пятнадцать назад или около того. Ты сейчас запиши все, что он расскажет, а потом попроси, чтобы подождал меня у телефона. Мне надо еще с ним поговорить.

– Хорошо, – сказал Гоулд. – Запишу. – Он взял трубку. – Мистер Нортон, я Джим Гоулд, помощник редактора…

Гаррисон повернулся на стуле к Энни Даттон, секретарю редакции:

– Энни, свяжись с ребятами в аэропорту. Узнай, можно ли заказать спецрейс, вылет немедленно. Лететь – куда же лететь, черт возьми, чтобы попасть в этот Лоун-Пайн?

– Бемиджи, – сказала Энни. – Это ближе всего.

– Отлично. Значит, потом свяжешься с Бемиджи и закажешь машину напрокат. Попозже мы им еще раз позвоним и уточним время, а пока организуй в принципе.

Энни принялась крутить телефонный диск.

Гаррисон поднялся со стула, оглядел редакцию и ужаснулся тому, что увидел.

В одном углу, углубившись в свою писанину, сидел Финли – совершеннейший щенок, в худшем смысле этого слова, у него еще молоко на губах не обсохло. Сэндерсон – немногим лучше, и никак ее не отучить от манеры вечно острить, где не надо. «Господь свидетель, – подумал он, – в один прекрасный день ей придется поменять свое поведение или оказаться на улице». Джемисон? Нет, слишком туго соображает. Когда надо глубоко копать – незаменимый человек, но для горящего материала не годится.

– Кэти! – закричал он.

Удивленная Кэти прекратила печатать, поднялась и пошла к редакторскому столу, стараясь выглядеть спокойной. Джерри до сих пор не позвонил, а очерк казался ей чем дальше, тем глупее. Если придется пропустить концерт!..

Гоулд «висел» на одном телефоне – слушал, иногда вставлял словечко, беспрерывно стучал на машинке, делал пометки, Энни занимала другой… Гаррисон снова сел за стол и поднял трубку, набрал номер.

– Это Гаррисон, – сказал он. – Нам нужен хороший фотограф. Кто у вас там под рукой? Где Аллен? Это командировка. Важная. Срочность чрезвычайная. – (Какое-то время он слушал.) – О, черт побери! Значит, Аллена нет? У нас такая работа, что нужен как раз он. Где он? Вы можете с ним связаться? – (Снова пауза.) – Ой, верно, я забыл, что он в отпуске. Ладно. Присылайте его.

Он положил трубку и повернулся к Кэти:

– У меня есть кое-что для тебя.

– Не сейчас, – сказала она. – Не сегодня. Сегодня никаких сверхурочных, я уже почти весь день отработала. И у меня билеты на концерт. Симфонический.

– Боже мой, девочка, это может быть очень важно! Самое важное задание в твоей жизни! Может быть, это первый пришелец из космоса…

– Пришелец из космоса?

– Ну, может быть. А может, и нет. Мы пока не знаем…

Гоулд протянул ему трубку.

– Минутку, Фрэнк. Подожди. Я сейчас.

– Самолет будет ждать, – сказала Энни. – Готовый к вылету. И машина в Бемиджи.

– Спасибо, – сказал Гаррисон и повернулся к Гоулду. – Что у тебя?

– Отличный материал. Солидный. Масса фактов, море подробностей. Звучит очень впечатляюще. Что-то у них там спустилось с неба.

– Стоит туда поехать?

– По-моему, да, – сказал Гоулд.

Гаррисон повернулся к Кэти:

– Мне очень не хочется тебя просить, Господь свидетель, но больше никого нет. Нет никого, все заняты. Ты с Уайтом полетишь в Бемиджи. Там вас будет ждать машина. Очерк свободный, это я тебе обещаю. Пиши что хочешь. Вы должны быть в Лоун-Пайне часам к шести, даже раньше. До восьми позвони. Тогда мы успеем сделать первый выпуск с твоим материалом.

– Хорошо, – сказала Кэти. – Если ты купишь мои билеты на концерт. Ни за что не соглашусь туда лететь, да еще и платить за это.

– Ладно, я их покупаю, – сказал Гаррисон. – Как-нибудь спишу эти деньги на расходы редакции. Сколько?

Он вытащил из кармана кошелек.

– Тридцать.

– Не многовато? Ведь ты заплатила меньше.

– Это как раз столько, сколько ты заплатил бы сегодня. Места хорошие.

– Ладно, ладно, – согласился он, отсчитывая банкноты.

– А если позвонит Джерри Конклин, пусть кто-нибудь ему расскажет, что произошло. Мы с ним должны были встретиться вечером. Обещаешь?

– Обещаю, – сказал Гаррисон, отдавая ей деньги. Он взял со стола трубку. – Извини, Фрэнк, у меня тут были срочные дела. Ты слушаешь? Мои люди будут у тебя около шести. Я им велел найти тебя. Но как это получилось? Ведь у тебя своя газета. Зачем отдавать все это нам?

– Моя газета сегодня вышла, – сказал Нортон. – Следующий номер только через неделю, а такие новости ждать не могут. Я хочу, чтобы ты был здесь первым. Несколько минут назад в город прибыли две патрульные машины полиции штата. Больше ничего нового.

– Ты сможешь держать нас в курсе дел, пока мои не доберутся? – спросил Гаррисон. – Если что-нибудь случится, позвони.

– Обязательно, – ответил Нортон.

Глава 4

Вашингтон, федеральный округ Колумбия

День выдался трудный. На послеобеденном брифинге газетчики накинулись на него, словно хотели сожрать живьем. Вопросы главным образом касались требований Ассоциации коренных американцев вернуть объединенным племенам Блэк-Хилс в Южной Дакоте и район Бигхорн в Монтане, хотя было довольно много шума и по поводу энергетической ситуации, особенно в связи с предложениями правительства о развитии солнечной энергетики в юго-западной пустыне и его запросом о выделении крупных сумм для разработки криогенных систем передачи электроэнергии. Журналисты бушевали, возмущенные неудовлетворительными ответами. «Но это, – сказал себе Дейвид Портер, – в порядке вещей». В последние несколько месяцев он внушал представителям прессы то ярость, то отвращение. И теперь он каждый день ждал, что какие-нибудь объединения прессы потребуют его отставки.

…В телетайпном зале висела тишина, почти не нарушаемая стрекотанием аппаратов, стоявших вдоль стены. Они словно переговаривались между собой, беспрерывно выплевывая мировые новости. Маршия Лэнгли, его помощница, уже собиралась уходить: рабочий день кончался. На селекторе впервые за весь день погасли мигающие лампочки. Было время сбора информации. Последние вечерние газеты уже ушли в типографии, в редакциях утренних готовили материал.

В помещение стали вползать тени. Портер протянул руку и включил настольную лампу. При ярком свете на столе обнаружилась такая груда бумаг, что он застонал. Настенные часы показывали почти 5:30. Он обещал заехать за Элис в 7:30, так что времени на бумажную работу оставалось совсем немного. Кто-то из подруг Элис нашел в Мэриленде новый ресторан, и Элис вот уже несколько недель время от времени вспоминала об этом. Нынче вечером они собирались поехать туда. Он потянулся в кресле и подумал об Элис Дэйвенпорт. Ее старик, сенатор, никогда не проявлял к Портеру особой симпатии, но и не возражал, чтобы они встречались. «Ну что ж, молодец старый сыч, – подумал Портер, – это его украшает». А Элис – замечательная девушка, даром что у нее такой отец. Красивая, умная, веселая, образованная, много знает, собеседница отличная… Один только недостаток: вечно она влезает в какие-нибудь общественные проблемы, и тогда у нее нет других тем для разговора, кроме очередного увлечения. Как раз сейчас она носилась с требованием индейцев вернуть Блэк-Хилс и Бигхорн и страстно доказывала, что надо их отдать объединенным племенам. Несколько месяцев назад были черные в Южной Африке. «Все это, – угрюмо подумал Портер, – от слишком прилежного изучения никудышных дисциплин». Впрочем, она не всегда садилась на своего конька, может быть, и сегодня не будет. В последние несколько месяцев они провели вместе не один хороший вечер; когда она снимала свой плащ крестоносца, становилась отличной подругой, лучшей не пожелаешь.

«Так, – подумал он, – если сейчас навалиться, то где-то через полчаса удастся хоть чуть-чуть разгрести этот завал на столе». Быстрее не выйдет. Но полчаса – нормально. Еще останется время заехать домой, принять душ, побриться и переодеться. Хоть раз в жизни он приедет к Элис вовремя. Но прежде всего надо выпить кофе.

Портер встал и пошел через зал.

– Ты не знаешь, – спросил он Маршию, – у нас кофе не остался?

– Должно быть, остался, – ответила она. – Там и сэндвичи могут быть, но уже зачерствели, наверное.

– Кроме чашки кофе, мне ничего не надо, – проворчал он.

Он дошел до середины зала, как вдруг один из телетайпов ожил. Громко и требовательно зазвенел звонок, словно требуя внимания.

Портер повернулся и быстро пошел назад. Это был телетайп Ассошиэйтед Пресс. Он подошел к телетайпу и склонился над ним, опершись на аппарат руками. Принтер тянул по бумаге линию сводки новостей. Потом пошло:

«Экстренное сообщение. В Миннесоте с неба спустился крупный неизвестный объект».

Телетайп умолк, принтер еще дрожал.

– Что это такое? – спросила Маршия; она стояла у него за спиной.

– Не знаю, – ответил Портер. – Должно быть, метеорит.

– Ну давай, давай, пиши дальше! – обратился он к телетайпу. – Расскажи, что там такое.

На его столе заверещал телефон.

Маршия подошла и взяла трубку.

– Хорошо, Грейс, – сказала она. – Я ему передам.

Телетайп снова ожил.

«Может быть, что сегодня у городка Лоун-Пайн в Северной Миннесоте приземлился первый пришелец из дальнего космоса…»

Рядом раздался голос Маршии:

– Грейс звонила. Президент хочет тебя видеть.

Портер кивнул и отвернулся от машины. В это время застучали остальные телетайпы, но он вышел из зала, спустился по лестнице и пошел дальше по коридору.

Когда он вошел в приемную, Грейс показала головой на дверь:

– Заходи. Он тебя ждет.

– В чем дело, Грейс?

– Я толком не знаю. Он сейчас разговаривает с начальником штаба. Что-то о новом спутнике, который только что обнаружили.

Портер прошел через приемную к двери, постучал, потом повернул ручку и вошел.

Президент, Хэрберт Тэйн, только что положил телефонную трубку. Он указал Портеру на кресло.

– Это был Уайтсайд, – сказал он. – Рвет и мечет. Похоже, что станции слежения обнаружили на орбите что-то новенькое. Если верить генералу, оно такое огромное, что просто жуть берет. Он говорит, это не наше. И очень не похоже на советское. Слишком велико. Ни нам, ни им вытащить такое на орбиту не под силу. Нет таких носителей. Седой на ушах стоит.

– Что-нибудь из космоса? – спросил Портер.

– Этого Седой не сказал. Но именно это у него на уме. Он уже готов заварить страшную кашу. Он появится у нас, как только доберется сюда.

– Что-то не то упало, не то приземлилось – я пока не знаю – на севере Миннесоты, – сказал Портер. – Когда вы позвонили, как раз пошла информация по телетайпу.

– Ты думаешь, это как-то связано?

– Не знаю. Об этом еще рано говорить, мы еще не знаем, что произошло в Миннесоте. Я видел только начало сообщения. Может быть, это всего лишь крупный метеорит. В любом случае что-то там с неба свалилось.

– О боже! Дейв, у нас и без того забот хватает, – сказал президент.

– Совершенно с вами согласен, сэр, – кивнул Портер.

– Как прошел брифинг?

– Они обложили меня, как волка. В основном Блэк-Хилс и положение в энергетике.

– Но ты удачно отделался от них?

– Сэр, у меня работа такая. Я честно зарабатываю свои деньги.

– Да, – сказал президент. – Я в этом не сомневаюсь. И думаю, это нелегко.

Раздался стук, дверь приоткрылась, и в кабинет заглянула Грейс, размахивая листом бумаги, сорванным с телетайпа:

– Маршия принесла мне вот это…

– Дай сюда, – приказал президент.

Она подошла к шефу и отдала ему бумагу. Он быстро прочитал и перебросил лист через стол Портеру.

– Совершеннейшая бессмыслица, – пожаловался он. – Большой черный ящик находится на мосту. Метеорит может быть большим и черным ящиком, как ты думаешь?

– Вряд ли, – сказал Портер. – Метеорит рухнул бы с ужасным шумом. И кратер вырыл бы огромный.

– И все, что угодно, – заметил президент, – тоже рухнуло бы с шумом и вырыло бы кратер. Что бы ни упало. Скажем, сломавшийся спутник.

– Я себе именно так и представляю, – сказал Портер. – Они должны падать быстро и делать воронку. Если большие, конечно.

– Этот вроде большой…

Они смотрели друг на друга через стол.

– Так ты думаешь… – начал президент, но замолчал, не договорив.

На президентском столе загудел аппарат внутренней связи. Президент нажал кнопку:

– В чем дело, Грейс?

– Это генерал Уайтсайд.

– О’кей, соедини.

Прикрыв трубку рукой, он сказал Портеру:

– Должно быть, Седой услышал об этом происшествии в Миннесоте.

Он произнес в трубку несколько слов, потом сидел слушал. Человек на том конце линии говорил быстро и возбужденно.

Наконец президент сказал:

– Ну хорошо. Давайте не будем паниковать. Если появится что-нибудь новое, дайте мне знать. – Он положил трубку и повернулся к Портеру. – Он в это верит. Ему позвонил кто-то из Национальной гвардии Миннесоты. Сказал, что штуковина опустилась и села. Это не авария, а приземление. Она еще там, размером с порядочное здание, совершенно черная, похожа на большой ящик.

– Интересно, – сказал Портер. – Все называют ее большим ящиком.

– Дейв, – спросил президент, – что мы предпримем, если окажется, что это на самом деле пришелец из космоса?

– Будем импровизировать, – ответил Портер. – Будем действовать по обстоятельствам. Только не паниковать и не дергаться.

– Позарез нужны факты. И срочно.

– Конечно. Кое-что мы узнаем из информационных телеграмм. Надо забросить туда исследовательскую группу, и как можно скорее. Связаться с ФБР в Миннеаполисе.

– Район надо оцепить, – добавил президент. – Нельзя допустить, чтобы туда хлынули толпы любопытных. – Он нажал кнопку внутренней связи. – Грейс, дайте мне губернатора в Сент-Поле. – Потом посмотрел на Портера. – Чего я боюсь, так это паники.

Портер взглянул на часы:

– Через час, даже меньше, пойдут первые вечерние информационные программы по телевидению. Может быть, уже сейчас дают экстренные сообщения. Новость разлетится очень быстро. У меня, наверное, все телефоны трезвонят. Всем нужно знать реакцию Белого дома. Хотя они сами, наверное, знают больше нас.

– Маршия еще там?

– Она чуть не ушла, но теперь наверняка там. И не уйдет, на нее можно положиться, профессионал.

– Нам может понадобиться какое-нибудь заявление.

– Пока нет, – сказал Портер. – Не надо торопиться, не будем стрелять навскидку. Надо сначала узнать побольше…

– Надо сказать что-нибудь людям. Чтобы они знали: мы делаем все возможное.

– Сейчас им будет не до нас, – сказал Портер. – Их пока будет интересовать не то, что делаем мы, а что происходит там. Слишком ошеломляющая новость.

– Может быть, собрать брифинг?

– Может быть. Если к утру будет что сказать. Если я правильно понял, об этом непонятном объекте никто не знает, кроме Уайтсайда и нас с вами. Ну и наблюдатели, разумеется; но они болтать не станут.

– Все равно это станет известно, – сказал президент. – Рано или поздно все вылезает.

– Я бы хотел, чтобы люди узнали о происшедшем от нас, – сказал Портер. – Ни к чему создавать впечатление, будто мы что-то утаиваем. Об этом уже много лет кричат поклонники НЛО. Что от них информацию засекречивают.

– Согласен, – сказал президент. – Наверное, лучше, чтобы ты созвал брифинг. Иди и начинай. А потом приходи назад. У меня могут быть люди, но ты заходи сразу, как только освободишься. К тому времени может появиться еще какая-нибудь информация.

Глава 5

Лоун-Пайн

Рыба куда-то пропала. Кролик ускакал было в темноту, а теперь возвращался, осторожно, не спеша, принюхиваясь. «Бедный кролик озадачен, – подумал Джерри, – наверное, размышляет, куда он попал и что за лужайка такая странная». Енот пытался раскопать пол, шумно нюхал его… Ондатра исчезла.

Джерри уже предпринял осторожное исследование, стараясь не слишком удаляться от того места, куда его забросило, чтобы иметь возможность возвратиться. Однако он ничего не обнаружил. Стоило приблизиться к одной из теней, что возникала в мерцающем свете, – и тень тут же исчезала, отодвигаясь от него и растекаясь по плоскому полу. Он присмотрелся к кругляшам, которые принял за глаза. Поначалу ему показалось, что они расположены на какой-то стене, но теперь выяснилось, что это не так: они словно висели в воздухе. Он попробовал коснуться их рукой – не получилось. Рука прошла насквозь, ничего не ощутив при этом, а «глаза» по-прежнему висели, излучали все тот же мягкий свет и следили за ним.

Джерри показалось, что он видит немного лучше; быть может, потому, что глаза уже привыкли к слабому неровному освещению.

Несколько раз Джерри пытался заговорить. С кем – он и сам не знал. Но ощущал чье-то невидимое присутствие. Однако никакого ответа не было. Не было ни малейшего признака, что его услышали, что кто-нибудь или что-нибудь вообще знает о его присутствии. Вот только это чувство, что за тобой непрерывно следят… У него не было ощущения, что предполагаемый наблюдатель враждебен, угрожает чем-то, – любопытствует, не более. Загадочный запах не исчезал, но он уже успел привыкнуть и почти не обращал внимания на него.

Как ни странно, страха он больше не испытывал и дурные предчувствия оставили его. Вместо них пришли фаталистическое оцепенение и удивление, что такое могло произойти. «Почему, – спрашивал он себя, – это невероятное происшествие случилось именно со мной?» Время от времени он вспоминал о Кэти и концерте, но изменить что-либо был не в силах, и тогда эти мысли вытеснялись более насущными, о его нынешнем положении.

Временами он ощущал какое-то движение, словно вся конструкция, ставшая его тюрьмой, куда-то перемещалась. Пару раз она закачалась и задергалась, будто пришла в движение. Однако Джерри остался спокоен. «Вероятно, – думал он, – это просто реакция организма на непривычные условия».

Но самое главное, он не мог определить, что это – конструкция или организм? Это было непонятно как в тот момент, когда «оно» свалилось с неба, так и теперь. Может быть, это машина, запрограммированная на приспособление к любым условиям и ситуациям. Но что-то в ней казалось живым. Он не знал почему, но инстинктивно чувствовал.

Несмотря на то что никаких доказательств не было, Джерри все больше и больше утверждался в мысли, что за ним наблюдает живое существо, некий разум. Едва приземлившись, пришелец из космоса тут же начал исследовать жизнь на незнакомой планете; человек, кролик, рыба, енот, ондатра… Джерри не сомневался, что по этим пяти экземплярам можно получить какую-то предварительную информацию, а может быть, даже общее представление о принципах эволюции земной жизни.

«Да, „оно“ живое, – решил он. – Огромный черный ящик – живое существо». Почему он так решил, он и сам не знал; такая убежденность показалась ему странной. Он пытался разобраться, откуда это пришло, – и вдруг словно чей-то голос прозвучал, точно в мозгу сверкнула молния прозрения – пришло и новое знание: «это» похоже на дерево. «Да, – подумал он, – в нем ощущается то же самое, что я чувствую в любом дереве». Мысль была нелепой, черный ящик не имел ничего общего с деревом, но ощущение не проходило: штуковина, в которую он попал, чем-то похожа на дерево.

Он постарался избавиться от этой мысли, выкинуть ее из головы – уж больно дурацкой, даже сумасшедшей она казалась, – но не смог. Мало того, к ней присоединилась еще одна, тоже ниоткуда: какая-то расплывчатая мысль о доме. Что означала сия новая идея, он не понимал. Значит ли это, что здесь он дома? Такое предположение возмутило его. Ну уж нет! Что угодно, только не дом.

Он стал размышлять, каким образом возникла такая странная мысль. Может быть, некая чужая жизнь – если это жизнь – пытается связаться с ним? И внушает ему разные представления, пытаясь навести мост между разными интеллектами? Если дело обстоит так – а в это трудно было заставить себя поверить, – что имел в виду пришелец? Какая связь между деревом и домом? На что «оно» рассчитывает, внушая такие идеи? Какие ассоциации ему нужны?

Размышляя, он заметил, что все больше и больше свыкается с мыслью, что черный ящик – пришелец из космоса, причем не только живой, но и разумный.

Почва для такого предположения была подготовлена давно. Уже много лет говорили и писали о том, что в один прекрасный день на Земле может появиться какой-нибудь представитель внеземной цивилизации; гадали, что произойдет при этом, какова будет реакция серой, безграмотной толпы. Так что идея была не нова; за долгие годы она успела овладеть общественным сознанием.

Прыг, прыг… кролик приблизился вплотную. Прижавшись к полу, вытянул шею и понюхал носки болотных сапог. Енот прекратил свои попытки расковырять пол и вразвалочку убежал. Ондатра не возвращалась.

«Братья наши меньшие, – подумал Джерри, – братишки мои, попали вы вместе со мной в утробу к этому чужому существу, которое считает нашу Землю чужой планетой – и вот изучает нас…»

Внезапно что-то обвилось вокруг него. Его оторвало от пола и швырнуло в стену, но он не ударился о нее. В стене приоткрылась щель, и он вылетел наружу.

Теперь он падал. В темноте почти ничего не было видно, но он различил под собой что-то темное и закрыл лицо руками. Он рухнул на дерево; ветви торчали кверху, но оказались гибкими и смягчили падение. Он вытянул одну руку, пытаясь за что-нибудь ухватиться, а другой по-прежнему закрывал лицо. Под руку попалась какая-то ветка, он схватился за нее, но она согнулась. Тогда он вытянул другую руку, уцепился за толстый сук и смог удержаться.

Какое-то время Джерри висел, раскачиваясь, на суку и жадно вдыхал знакомый аромат соснового леса. Дул несильный ветер, и вокруг слышалось нежное шептание хвои.

Он был счастлив: наконец-то ему удалось выбраться из этой штуковины. «Хотя, – подумал он, – „выбраться“ – это совсем не то слово». Ведь его попросту выкинули. Они – или оно – взяли от него все, что было нужно, и вышвырнули его вон. Наверное, еще раньше точно так же выкинули рыбу, а скоро выкинут и всех остальных: кролика, енота и ондатру.

Глаза немного привыкли к темноте, и он осторожно пополз по суку к стволу дерева. Обхватив ствол руками и ногами, он решил немного отдохнуть. Ветви были так густы, что Джерри не имел ни малейшего представления, на какой высоте находится, земли не было видно. «Не очень высоко, – подумал он, – ведь я падал из ящика высотой около сорока футов, еще сколько-то пролетел по воздуху, пока не свалился на дерево».

Он начал медленно спускаться. Это оказалось нелегко, особенно в темноте, приходилось пробираться между многочисленными ветвями. «Дерево, – решил он, – не слишком большое, невысокое. Ствол около фута в диаметре, хотя книзу становился потолще».

Наконец он коснулся ногами чего-то твердого, от неожиданности колени у него подогнулись. Он пощупал ногой поверхность, чтобы убедиться, что это на самом деле земля, потом отпустил ствол и стал пробираться сквозь чащу.

Он пытался увидеть хоть что-нибудь, но темнота была слишком густая. Он помнил, что оставил машину где-то рядом, недалеко от дороги, и очень удивился, даже испугался, обнаружив, что понятия не имеет, куда идти.

Он прошел чуть-чуть, надеясь выбраться на открытое место, где можно было бы хоть что-нибудь увидеть. Но не прошел и нескольких футов, как снова запутался в ветвях какого-то дерева. Попробовал в другом направлении – то же самое. Он припал к земле и стал всматриваться вверх, надеясь разглядеть очертания штуковины, упавшей с неба, но ничего не увидел.

Он подумал, что отсюда должны быть видны огни городка. Но как ни старался, не заметил ни единого огонька, хоть Лоун-Пайн не мог быть далеко. Он решил сориентироваться по звездам – но их тоже не было: то ли небо затянуло, то ли лес был слишком густой.

«Боже, – подумал он, – это ж надо заблудиться в лесу в какой-нибудь миле от города! Какой-никакой, но все-таки город…» А он сидит тут, скрючившись от холода, и не знает, куда идти.

Стало холодно. И к утру еще похолодает, так что ночевать в лесу, дожидаясь рассвета, – удовольствие небольшое. «Можно было бы разжечь костер», – подумал он, но вспомнил, что у него нет спичек. Он не курил, а потому никогда не носил с собой спички. «Однако холод – это еще не все, – сказал он себе. – Надо как-то добраться до телефона, и как можно скорее. Надо позвонить Кэти и объяснить, что меня задержало. Она там, наверное, с ума сходит».

Он вспомнил правило для заблудившихся: двигайся под уклон. Двигаясь под уклон, обязательно доберешься до какой-нибудь воды, а вода рано или поздно приведет к людям. Отсюда он может выйти к реке, а по берегу реки – на дорогу. Или можно попробовать перебраться через реку – тогда он окажется совсем рядом с Лоун-Пайном. В этом было мало привлекательного – реку он не знал, и попытка может оказаться опасной, если он попадет в омут или на стремнину.

А вдруг он сможет найти штуковину, в которой сидел? Если это удастся, можно найти дорогу, ведущую к мосту. Да, но реку все равно не удастся перейти, ведь моста больше нет. А может быть, это чудо так и лежит на мосту? Ему казалось, что он ощущает ее присутствие, но он не был в этом уверен.

«Я должен быть совсем рядом с этим ящиком», – подумал Джерри. Его не могло выкинуть оттуда слишком далеко. Он был твердо уверен, что ящик где-то совсем рядом, не дальше тридцати футов.

И он пошел – точнее, попытался пойти. И никуда не пришел. Он натыкался на деревья, путался в ветвях и кустарнике, спотыкался о валежник… Он не мог пройти в одном направлении больше нескольких футов. Он совершенно заблудился и понятия не имел, где находится.

Устав от бесплодных попыток, он сел на землю, прижавшись спиной к стволу ели. Ее нижние ветви росли совсем рядом с землей, и он сидел, словно в низкой палатке. «Боже, – подумал он, – никогда бы не поверил, что можно так заблудиться в темноте».

Отдохнув немного, он встал и снова двинулся наугад. Временами он спрашивал себя: не пора ли бросить это бесполезное занятие, устроиться где-нибудь под елью и дождаться рассвета? Но не мог заставить себя сделать это: ведь каждая попытка могла оказаться счастливой… Вдруг он найдет черную штуковину, или дорогу, или что-нибудь еще, что подскажет ему, где он находится.

И тут он обнаружил тропинку. Он не рассчитывал найти тропинку, но это было лучше, чем ничего, и он решил держаться ее. Тропинка – или чей-то след – наверняка выведет его куда-нибудь, если только он не потеряет ее в темноте.

Он не увидел тропинку, а нашел ее случайно, когда, споткнувшись обо что-то, упал прямо на нее. Лесная дорожка была утоптанной – он убедился в этом, ощупав ее руками. По обе стороны плотно росли деревья и кусты.

Был единственный способ не потерять тропу – двигаться по ней на четвереньках, все время нащупывая руками. Джерри так и сделал: он медленно пополз по ней на четвереньках, не зная, где находится и куда идет.

Глава 6

Лоун-Пайн

– Я не знаю, где они, Джонни, – говорил в телефон Фрэнк Нортон. – Они не появлялись. Ты сказал – в шесть, и я с тех пор жду их. Может быть, пробка на дороге?

– Какого черта? – заорал Гаррисон. – С каких это пор у вас появились пробки на дорогах?

– Хуже, чем в день открытия рыболовного сезона, – ответил Нортон. – После того как радио и телевидение дали экстренные сообщения, все бросились к нам. Дороги, ведущие в город, забиты машинами. Полиция пытается заблокировать нас, и патрулям приходится нелегко.

– Сейчас уже поздно фотографировать, – сказал Гаррисон. – Так ты говоришь, эта штуковина куда-то поехала?

– Совсем недавно. Двинулась через мост по дороге, что ведет в лес. Сейчас уже темно. Нет никакой возможности хоть что-нибудь отснять. Но я сделал несколько снимков, пока она еще была здесь.

– У тебя есть снимки? Так какого черта ты молчишь?

– Джонни, их немного. И не такие, как получились бы вашими камерами, профессиональными. Обыкновенный туристский аппаратик. Я отснял две пленки, но не уверен, что там есть на что посмотреть.

– Послушай, Фрэнк! Есть ли какая-нибудь возможность переправить пленки нам? Ты вообще согласен продать их мне?

– Продать? Если они тебе нужны, Джонни, они твои. Я хотел бы только получить несколько фотографий, вот и все.

– Не валяй дурака, – сказал Гаррисон. – Эти пленки стоят денег. Больших денег. Если ты отдашь нам пленки, я пришлю тебе отсюда все, что только можно привезти. Есть ли возможность доставить их? Быть может, кто-нибудь согласится смотаться к нам на машине? Я не хочу, чтобы ты сам срывался с места. Мне бы хотелось, чтобы ты оставался там, пока не появятся Кэти и Чет.

– Тут есть паренек, который работает на заправочной станции. У него мотоцикл. Он довезет быстрее, чем кто-либо другой, если только не свернет себе шею по дороге.

– Ему можно доверять?

– Абсолютно, – сказал Нортон. – Он у меня иногда работает, разные поручения выполняет время от времени. Мы с ним друзья.

– Скажи ему, что, если он привезет нам пленки до полуночи, получит сотню. Мы придержим выпуск, чтобы фотографии пошли в утренних газетах.

– По-моему, сейчас парнишка как раз на заправке. Я с ним свяжусь. Он найдет кого-нибудь – или я найду, – чтобы его подменить. Да, черт подери, я сам его подменю, если надо будет.

– А газетчики в городке не появлялись? Или ребята с телевидения?

– Не думаю. Телевизионщиков я бы увидел. Дулут наверняка кого-нибудь послал, и когда они появятся, скорее всего меня будут искать. Но пока никто не показывался. Дорожная полиция нас надежно заперла, в город удалось пробраться не многим. В основном тем, кто побросал свои машины на шоссе возле постов и пришел пешком, но сейчас подходят все новые. Дороги забиты машинами. Так что в этой ситуации мотоцикл даже лучше машины. Паренек, о котором я говорил, и по кювету поедет, даже по полю, если надо будет.

– Так ты это сделаешь?

– Сразу же. Если не найду того парня, то пошлю кого-нибудь другого. Только одно, Джонни. Как население воспринимает это происшествие?

– Пока не знаю, – сказал Гаррисон. – Слишком рано. Я послал своего человека поговорить с людьми. В барах, у театральных входов, просто на улицах – узнать, что они думают об этом. Он собирает материал для очерка о реакции первого встречного. А почему ты спрашиваешь?

– Мне звонили из Вашингтона. Начальник штаба сухопутных сил, так он сказал. Назвался, но имя я не расслышал. Однако генерал. Это я слышал точно.

– Пока реакция Вашингтона неизвестна, – сказал Гаррисон. – Им нужно время, чтобы сориентироваться. Ты все-таки считаешь, это может быть чем-нибудь из космоса?

– Оно сдвинулось с места и поехало, – сказал Нортон. – Перебралось через реку и заехало в лес, довольно далеко. Может быть, оно живое, или очень сложная, совершенная машина, или машина, управляемая каким-то интеллектом. У нас здесь никто не сомневается. Все уверены, что это пришелец из космоса. Тебе самому надо было бы увидеть, Джонни. Если бы увидел, тоже поверил бы.

Дверь в комнату отворилась, и на пороге показалась незнакомая женщина, за ней следовал мужчина, увешанный фотографическим снаряжением.

– Минутку, – сказал Нортон. – Кажется, это твои. Только что вошли. – Он обратился к женщине: – Вы Кэти Фостер?

Кэти кивнула.

– А вот этот навьюченный парень – Чет Уайт, – сказала она.

– Фрэнк, – позвал Гаррисон.

– Да?

– Дай мне поговорить с Кэти, будь добр.

– Конечно, – сказал Нортон. – А я займусь пленками. – Он протянул Кэти трубку. – Джонни на проводе.

– Вы что-то сказали про пленки? – спросил Чет.

– Ага. Я тут две пленки успел отщелкать, пока эта штуковина не уехала за мост. Пока ее еще было видно.

– Так ее больше нет?! – взвыл Чет.

– Она укатила. Через мост и по дороге в лес. К ней сейчас не добраться. И слишком темно, чтобы рассмотреть отсюда.

– Вы посылаете пленки Джонни?

– У меня тут есть человек с мотоциклом. Он их отвезет.

– Это хорошо, – сказал Чет. – На машине не пробраться. Черт бы побрал ваши дороги. В жизни не видел такого столпотворения. Пришлось идти пешком мили две, наверное, не меньше. А машина где-то там осталась.

– До скорого! – сказал Нортон, выскакивая за дверь.

Тем временем Кэти говорила по телефону:

– Джонни, это ужасно! Все стараются попасть сюда. Полиция не пропускает. Машин скопилось столько…

– Ладно, – сказал Гаррисон. – Вы добрались. Там и оставайтесь. Раздобудьте, что сумеете. Поговорите с людьми, узнайте их впечатления. Как принял это город? Что это такое, по их мнению? Ты знаешь, что нам нужно.

– Джонни, Джерри не звонил?

– Какой Джерри?

– Черт возьми, Джонни, я же говорила тебе перед отъездом! Джерри Конклин, я с ним должна была встретиться сегодня. Я же все тебе объяснила.

– Теперь вспомнил. Извини. Я сейчас спрошу, подожди минутку.

В трубке было слышно, как он орал: «Кто-нибудь говорил по телефону с парнем по имени Джерри Конклин?! Приятель Кэти». Ему что-то отвечали, но Кэти не разобрала. Гаррисон взял трубку:

– Нет, Кэти. Он не звонил.

– Черт бы его побрал!

– Смотри, – сказал Гаррисон, тотчас забыв о Джерри Конклине, – сейчас четверть восьмого. Для первого выпуска нам придется обойтись тем, что у нас уже есть. Фрэнк держал нас в курсе, и мы знаем, что эта штуковина уехала за реку. Позвони мне через пару часов. Жаль, что вы застряли на шоссе. Хорошо, что добрались.

– Джонни, что еще происходит? Расскажи.

– Губернатор загнал в Лоун-Пайн чуть ли не половину полиции штата. Объявил мобилизацию Национальной гвардии. Пока никто не знает, что происходит. Похоже, это на самом деле какой-то корабль из космоса, но никто не может сказать наверняка.

– Если Джерри позвонит, ты объясни ему все.

– Конечно, – сказал Гаррисон.

– Я тебе позвоню… Постой! Мне кажется, что все линии будут забиты, по телефону на дозвонишься. Посади кого-нибудь на релейную связь, и пусть позвонят сюда в девять тридцать или около того. Если с первого раза не получится, пусть пробуют еще и еще. У тебя есть номер этого телефона?

– Прекрасно. Там найдется кто-нибудь, чтобы сидел у телефона и держал линию для тебя?

– Кого-нибудь найду, – сказала Кэти. – Сколько я могу заплатить им? Какой суммой мы вообще располагаем?

– Чем меньше, тем лучше. Но трать, сколько потребуется.

– Хорошо, – сказала Кэти. – До связи.

Едва она повесила трубку, вошел Нортон.

– Джимми уехал с пленками, – сообщил он. – Его приятель подменил.

– Быстро вы управились, – сказал Чет.

– Мне повезло. Джимми был на месте, а его приятель как раз болтался рядом.

– Вот что, – сказала Кэти. – Джонни будет звонить около половины десятого, и надо, чтобы кто-нибудь был у телефона и держал линию, пока я не вернусь. Может оказаться, что прорваться будет трудно.

– Пожалуй, я знаю такого человека, – сказал Нортон. – Я только что видел его на улице. Старый чудак Стиффи Грант. Он что угодно сделает, чтобы заработать на бутылку.

– На него можно положиться?

– Если пообещаете на бутылку – конечно.

– Сколько я должна буду ему заплатить?

– Да пару долларов.

– Передайте ему, что он получит пять. И велите, чтобы никого не подпускал к телефону. Ни за что, ни при каких обстоятельствах.

– Вы можете на него положиться. Дед сообразительный, если объяснить – усвоит. К тому же сейчас он трезв, так что все поймет.

– Не знаю, что бы мы без вас делали, – сказала Кэти.

– Все нормально, – сказал Нортон. – Мы с Джонни старые друзья, вместе в школе учились.

– Эта штуковина раздавила автомобиль, – сказал Чет. – Он еще там?

– Насколько я знаю, там, – ответил Нортон. – Его полицейский стережет. Приказано не убирать, пока кто-нибудь не появится.

– А кто должен появиться?

– Не знаю, – сказал Нортон.

– Ну, пошли, – сказала Кэти. – Я хочу посмотреть на эту машину. Может, сделаем пару снимков.

– Идите прямо по улице, – сказал Нортон, – к реке. Это недалеко. Увидите полицейскую машину с красными фонарями – там и найдете то, что вам надо. А я пока займусь Стиффи, приведу его сюда, а потом догоню вас.

Пройдя всего квартал, они увидели впереди красные мигалки полицейской патрульной машины. Когда подошли поближе, из тени навстречу шагнул полицейский.

– Мы из газеты, – сказала Кэти. – «Трибьюн», Миннеаполис.

– Можно ваше удостоверение?

Кэти достала из сумки бумажник и протянула полицейскому пресс-карточку. Он вытащил из кармана фонарик и направил луч на нее.

– Кэтрин Фостер? Я читал ваши репортажи.

– Со мной Чет Уайт, – сказала Кэти. – Наш фотограф.

– О’кей. Только смотреть тут не на что. Эта штуковина убралась за реку.

– А что с машиной? – спросил Чет.

– Машина еще здесь.

– Что, если мы сделаем несколько кадров?

Полицейский заколебался. Потом сказал:

– Я думаю, можно. Только не трогайте ее. Ребята из ФБР просили оставить все как было.

– А что им нужно? – спросила Кэти. – При чем здесь ФБР?

– Этого я не знаю, мэм, – ответил полицейский. – Но так мне сказали. Их тут несколько человек.

Они обошли патрульную машину и прошли немного вперед по дороге. Смятая машина лежала возле моста. Точнее, там, где когда-то был мост. Она была сплющена так, словно побывала под прессом.

– В ней кто-нибудь был? – спросила Кэти.

– Нам кажется, нет, мэм, – ответил полицейский.

Чет лазил вокруг машины, щелкая вспышкой.

– Что за машина? – продолжила Кэти. – Не установили? А номерные знаки?

Полицейский пожал плечами:

– Наверное, есть, но их не видно. Это «шевроле». Не новая. Насчет модели я не уверен.

– Не представляете, кто мог в ней приехать? Что с ним могло случиться?

– Наверное, кто-нибудь остановился порыбачить в омуте у моста. Здесь встречаются огромные форели. Говорят, люди часто сюда приезжают.

– Но если так, – сказала Кэти, – вам не кажется, что водитель уже должен был бы объявиться и рассказать, что приключилось?

– Как раз это и странно, – ответил полицейский. – Но может быть, он в реке? Когда эта штуковина упала, мост развалился. Человека могло ударить бревном.

– А его кто-нибудь искал?

– Наверное, – сказал полицейский. – Я не знаю.

– А вы видели то, что упало? – спросила Кэти.

– Очень недолго, пока не стемнело. Когда я сюда прибыл, оно уже было за рекой. Вон там. Несколько сот футов от того берега. Стояло там неподвижно. Большое.

– Оно стояло на дороге?

– Вообще-то, на дороге. Только оно широкое, в несколько раз шире дороги. Оно снесло несколько деревьев.

– А сейчас? Так там и стоит?

– Я почти уверен. Если бы оно поехало дальше, то повалило бы еще деревья, было бы слышно. А с тех пор как я здесь, все тихо.

– А что там выше? Выше по дороге, я имею в виду.

– Лесной заповедник, мэм. На том берегу нетронутый лес, древние сосны. Громадные. Иным по нескольку сот лет. Эта штуковина застрянет там. Она не пролезет между деревьями. Ей просто там не поместиться.

– А вы не заметили в ней признаков жизни?

– Нет, этого не видел. Просто громадный черный ящик. Вроде большого неуклюжего танка, только еще больше. Но гусениц у нее вроде нет. Не могу представить, как она двигается.

– Значит, у вас такое впечатление? Большой танк?

– Знаете, нет. Скорее похоже на большой черный ящик. Большущий продолговатый ящик, который кто-то покрасил в невероятно черный цвет.

– Как можно перебраться через реку?

– И не пытайтесь, мэм. Тут у моста глубоченный омут, а выше и ниже его страшное течение.

– А на лодке?

– Можете поспрашивать местных. Вероятно, через омут можно перебраться на лодке. Если только лодка найдется.

– Да здесь у каждого есть лодка, – вмешался Чет.

– Но лучше не пытаться, – сказал полицейский. – Мне надо спросить по рации. Вероятно, мне не разрешат вас пропустить.

– Но как же попасть туда?

– Только не по дорогам. Дороги все перекрыты.

– А что будет с теми, кто живет за рекой?

– Там никого нет. Только лес, девственный лес. На много миль вокруг. Там никто не живет.

– Сержант, – сказала Кэти, – могу я узнать ваше имя? Можно мне процитировать что-нибудь из того, что вы мне сказали?

Сержант с явным удовольствием назвался.

– Но с цитатами поаккуратней, пожалуйста, – попросил он.

Глава 7

Вашингтон, федеральный округ Колумбия

Портер смотрел, как журналисты входят в зал. Сегодня они выглядели не такими агрессивными, как обычно. Несмотря на то что время для брифинга было позднее, их оказалось больше, чем он ожидал.

Они вошли и расселись в безмолвном ожидании.

– Я должен извиниться перед вами за столь поздний час, – начал он, – быть может, нам стоило подождать до утра. Но я подумал, что многие из вас хотят узнать то, что известно нам. Хотя может оказаться, что мы с вами знаем практически одно и то же. Итак, мы знаем, что у городка Лоун-Пайн на севере Миннесоты с неба спустился какой-то объект. По северной окраине городка течет Пайн-Ривер; данный объект опустился таким образом, что перекрыл реку от одного берега до другого. Примечательно, что он в точности сел на мост, соединявший эти берега. Мост оказался разрушен, и раздавлена автомашина, припаркованная возле моста. По-видимому, в тот момент в машине никого не было. Незадолго до наступления темноты объект переместился на другой берег реки, где, насколько нам известно, и находится в настоящий момент. Очевидно, надо сказать еще об одном. Имеет ли это отношение к объекту, упавшему в Миннесоте, или нет – мы не знаем, но станциями слежения на околоземной орбите обнаружен неизвестный объект очень внушительных размеров. Это все.

Первый вопрос задал представитель «Таймс» из Нью-Йорка:

– Господин секретарь, вы сказали «внушительных размеров». Можете ли вы уточнить эти размеры и охарактеризовать орбиту?

– Мистер Смит, – ответил Портер, – пока точные размеры неизвестны, но речь может идти о нескольких милях в диаметре. Что до орбиты, я полагаю, это так называемая синхронная орбита. Она расположена на высоте около двадцати тысяч миль, ее скорость соответствует скорости вращения Земли. В настоящий момент, насколько я знаю, объект висит где-то над штатом Айова.

– Дейв, – спросил журналист из чикагской «Трибьюн», – что значит «станциями слежения обнаружен»? Значит ли это, что станции слежения обнаружили объект, когда он уже был на орбите, или его заметили еще до того, как он вышел на нее?

– Если я правильно понял, его обнаружили уже на орбите. Всего несколько часов назад.

– Верны ли наши предположения, что это космическая база, с которой прилетел объект, упавший возле Лоун-Пайна?

– Я думаю, что ваши предположения, – сказал Портер, – ваше личное дело. Я считаю, что пока слишком мало информации для выводов подобного рода. Если развить вашу догадку, то следует предположить, что и новый объект на орбите, и тот, что упал в Миннесоте, появились из дальнего космоса. А этого мы пока не знаем.

– Но если оценить массу объекта на орбите, судя по его размерам, по-видимому, можно исключить вероятность запуска его с Земли.

– Мне тоже так кажется. Но, как я уже сказал, это нуждается в уточнении.

Вашингтонская «Пост»:

– Вы сказали, что миннесотский объект переместился. Если я правильно понял, он упал поперек реки. А потом переместился на другой берег.

– Именно так.

– Не можете ли вы объяснить, как он переместился? Как бы вы описали его способ движения?

– Мне нечего сказать, Джо. Как он движется, я не знаю. Единственное, что мы знаем, – что он каким-то образом двигался. Именно так. Очевидно, он двигался без помощи извне, сам. Вы должны иметь в виду, что в момент перемещения там не оказалось ни одного квалифицированного наблюдателя. Вся наша информация основана на свидетельствах нескольких горожан, которые утверждают, что видели то-то и то-то.

– Вы можете дать нам более подробное описание объекта? Более конкретное, чем то, которое мы уже получили? Что-нибудь еще, кроме большого черного ящика?

– Боюсь, что не могу. На сей счет у нас нет никакой новой информации. Насколько нам известно, ни одной фотографии пока не сделано. Он упал вечером. И через несколько часов стало совсем темно.

Ассошиэйтед Пресс:

– Вы все время говорите «не знаю», и я прекрасно понимаю, что сейчас на самом деле никто ничего не может знать наверняка. Но из всего того, что уже известно, можно сделать вполне оправданный вывод, который просто напрашивается и состоит в том, что мы имеем дело с инопланетным разумом. У вас нет никаких комментариев?

– Я постараюсь ответить вам честно, – сказал Портер, – не прибегая к обычному «не знаю». Эта штуковина опустилась на шоссе, отсюда можно заключить, что она сумела выбрать удачное место приземления. Она переместилась, по всем данным, самостоятельно. Следовательно, на борту есть либо какой-то интеллект, либо какая-то машина, управляемая сенсорными датчиками. Как вы все знаете, один человек выстрелил в нее из ружья – она ответила выстрелом, и человек был убит. Значит, она способна защищаться. Все эти факты вы, без сомнения, сопоставили сами, их просто невозможно проигнорировать. Но, кроме этого, мне больше нечего сказать. Все сказанное еще не дает оснований для каких-либо окончательных выводов. С выводами придется подождать, пока не наберется достаточно информации.

– У меня сложилось впечатление, что вы исключаете возможность земного происхождения объекта на орбите, – сказал представитель Эн-би-си. – А он не может быть каким-нибудь новым экспериментальным космическим кораблем?

– Я полагаю, при нынешних обстоятельствах можно допустить все, что угодно. Мне очень жаль, если у вас создалось впечатление, будто я вообще что-либо исключаю. Но меня заверили, что объект не наш.

– А если чей-нибудь еще?

– Очень сомнительно.

– Значит, вы утверждаете, что это космический пришелец.

– Нет, Карл, это вы утверждаете. Я этого не сказал.

– Можно мне вмешаться еще раз? – спросил представитель «Нью-Йорк таймс».

– Разумеется, мистер Смит.

– Вы не могли бы вкратце сообщить, что делает правительство? Проводились ли какие-либо переговоры с другими правительствами? Как я понял, район Лоун-Пайна блокирован. Это сделано федеральными властями?

– Насколько я знаю, пока никакие переговоры ни с кем не проводились. Позже, возможно, такие переговоры будут проведены, но прежде всего нам надо понять, с чем мы имеем дело. Район блокирован властями штата. Губернатор советовался с президентом, но президент не имеет никакого отношения к оцеплению района. Я предполагаю, что некоторые федеральные организации пошлют туда своих наблюдателей, но до сих пор никаких сведений по этому поводу у меня нет.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Смит.

– Но вы, наверное, согласитесь, – вступил в разговор корреспондент «Лос-Анджелес таймс», – что если данный объект или объекты – один на земле и другой на орбите – окажутся внеземными, то дело коснется не только нас, но и всего международного сообщества?

– Я не могу позволить себе подменять государственного секретаря, – заметил Портер. – Но должен признать, что в вашем вопросе есть определенная логика.

– Позвольте мне несколько развить эту тему, – подхватил представитель «Канзас-Сити стар». – Если будет установлено, что объект, опустившийся у Лоун-Пайна, на самом деле корабль из дальнего космоса или хотя бы из Солнечной системы – давайте предположим такое, – какова будет позиция нашей страны? Будет ли предпринята какая-то попытка установить контакт с тем разумом, который может оказаться на борту?

– Мы не пытались заглядывать так далеко, – сказал Портер. – Поскольку пока нет никаких свидетельств…

– Но если в течение ближайших дней такие свидетельства появятся – разработана ли программа нашего поведения?

– Если вы спрашиваете, собираемся ли мы избавляться от любых пришельцев любыми способами, то я так не думаю. Я высказываю неофициальную точку зрения, это моя позиция, но она основана на том, что я знаю о подходах нашего правительства к любым проблемам. Да, действительно, кто-то выстрелил в объект, когда тот приземлился. Но это была единичная акция какого-то безответственного гражданина, вероятно ошеломленного тем, что он увидел. Я надеюсь, что остальные будут себя вести разумнее.

– И как, по-вашему, должны вести себя разумные люди?

– Я думаю, – ответил Портер, – что разумный человек мог бы попытаться установить какой-то разумный контакт. Скорее всего, поначалу весьма ограниченный. Но после того как такой контакт был бы установлен, мы могли бы перейти к чему-то еще. Однако мне кажется, что вы меня вынудили выйти за пределы моих полномочий. У меня нет никаких оснований для формулировки официальной точки зрения по данному вопросу. До сих пор такая возможность даже не обсуждалась. По крайней мере, насколько мне известно.

– Вы, конечно, понимаете, – сказал журналист Эн-би-си, – что, если все это действительно так и мы действительно вступили в контакт с интеллектом откуда-то из космоса, это может оказаться наиболее значительным событием во всей истории человечества?

– Я полагаю, что вы правы, – ответил Портер. – Но снова я выступаю только от своего имени. Как я уже сказал, данная проблема пока не обсуждалась. Наша оценка ситуации еще не продвинулась настолько далеко.

– Мы поняли, Дейв, – сказал представитель Эн-би-си. – Мы просто задаем вопросы, которые приходят в голову.

– Спасибо, – поблагодарил Портер.

– Давайте перейдем к более конкретным вопросам, – предложил корреспондент «Балтимор сан». – Скажите, какие шаги может предпринять администрация? Ближайшие.

– Я полагаю, это будет наблюдение. В течение ближайших двадцати четырех часов мы задействуем как можно больше квалифицированных наблюдателей. Вероятно, среди них будет много ученых со всей страны, а не только представители правительства. Что до всего остального – все будет зависеть от развития событий. Я сомневаюсь, что кто бы то ни было может предсказать события, которые произойдут даже в ближайшие часы.

– И снова об объекте на орбите, – сказали из «Детройт ньюс». – Не может ли оказаться, что эта крупная масса, которую там увидели, – всего-навсего скопление космического мусора? Ведь мы набросали туда очень много всякого хлама. Не могла ли она каким-то образом сконцентрироваться в результате взаимного притяжения?

– Такое объяснение в принципе не исключено, – ответил Портер. – К сожалению, в физике я не силен и не могу сказать, возможно ли это. У нас данный вопрос не поднимался. Вероятно, космическое агентство имеет какие-то соображения на сей счет.

– А мы не могли бы послать туда кого-нибудь, чтобы посмотреть на объект поближе? Это не обсуждалось?

– По-видимому, пока еще нет. Возможно, будет послан один из космических челноков с орбитальной станции. Технически это осуществимо, тут сомнений нет. Такая возможность будет рассмотрена в дальнейшем.

– Если бы выяснилось, что нас на самом деле посетили инопланетяне, – сказал комментатор Си-би-эс, – как, по-вашему, это может повлиять на нас, на человечество? Само осознание, что там, наверху, кто-то есть…

– Повлияет, надо полагать, весьма существенно, – ответил Портер, – но здесь я вынужден воздержаться от комментариев. Это вопрос к социологам.

– Господин секретарь, – снова взял слово корреспондент «Нью-Йорк таймс», – мы чрезвычайно признательны вам за то, что вы сочли возможным встретиться с нами в столь поздний час. Вы, конечно же, будете держать нас в курсе событий.

– Разумеется, мистер Смит, – подтвердил Портер.

Он смотрел, как журналисты выходят из зала. Маршия поднялась из-за своего стола и подошла к нему.

– Мне кажется, все прошло удачно, – сказала она.

– Сегодня они не за скальпами приходили, – ответил Портер. – Все это дело может стать политическим чуть погодя. Но пока оно слишком новое, чтобы иметь политическую окраску. Подожди. Дай этим ребятам на Холме несколько дней – начнется и политика.

Он подошел к своему столу и сел, наблюдая, как Маршия собирается и уходит. Стало тихо. Только где-то далеко звонил телефон да чьи-то гулкие шаги раздавались в пустом коридоре.

Он поднял трубку и набрал номер Элис.

– Я так и думала, что ты сейчас позвонишь, – сказала она. – Не отходила от телефона. Ну, как прошло?

– Неплохо. Как видишь, цел. Сегодня меня не грызли.

– Бедный Дейв! – сказала она.

– Да нет, все нормально. Я сам на это напросился. Мне же платят.

– Врешь ты все. Ни на что ты не напрашивался.

– Ну, может, и не напрашивался. Но подпрыгнул, как только появился шанс поработать.

– Ты не заскочишь к нам? Я бы приготовила чего-нибудь выпить.

– Боюсь, что нет, Элис. Мне сейчас надо быть здесь. По крайней мере, какое-то время.

– Ну ладно. Потом. Подожди минутку, там батюшка руками машет. Он хочет с тобой поговорить.

– Давай. Я всегда рад возможности побеседовать с сенатором.

– Доброй ночи, дорогой. Вот папа.

В трубке загудел голос сенатора:

– Дейв, что там происходит? Телевидение только об этом и говорит, но – черт их дери – они сами не знают, в чем дело. Кажется, вообще никто не знает, в чем дело. К нам на самом деле из космоса пожаловали?

– Мы знаем об этом не больше, чем на телевидении, – ответил Портер. – Только еще одна новость: станции слежения нашли кое-что новое на орбите.

И он рассказал сенатору о загадочном объекте.

– Так, может быть, в этом на самом деле что-то есть, – сказал сенатор. – Не похоже на то, что показывали в кино и по телевизору, в их дурацких фильмах. Пока никаких карликов, верно?

– Да, никаких карликов. Нам придется привыкнуть к мысли, что если там кто-нибудь и есть – они могут оказаться совершенно непохожими на людей.

– Если там кто-нибудь есть.

– Именно так.

– Мы, американцы, слишком быстро делаем выводы. У нас много воображения и мало здравого смысла.

– Пока страна воспринимает это спокойно. Никакой истерии. Никакой паники.

– Но пока, – сказал сенатор, – не случилось ничего такого, из-за чего можно впадать в истерику. Но очень скоро какие-нибудь кретины начнут распускать дурацкие слухи. Еще одно, Дейв.

– Да?

– Мы не собираемся вмешивать в это дело других?

– Простите, я не понял.

– Мы будем обращаться к другим странам? Мы собираемся делиться с ними?

– Не пойму, о чем вы, сенатор. Пока ведь нечем делиться.

– Боже мой, Дейв! А если появится? Раз пришельцы сели у нас в Миннесоте – мы должны хвататься за них! Подумай, новый разум, новая технология!..

– Теперь понял, – пробормотал Портер.

– Мы, по крайней мере, должны первыми увидеть, чему можно у них научиться. Быть может, это нечто такое, что перевернет все вверх дном.

– Вы представляете себе, каким трудным может оказаться общение с ними? Если там вообще кто-нибудь есть, в этой упавшей штуковине.

– Конечно. Я это прекрасно знаю. Я все понимаю. Но у нас же лучшие в мире ученые, у нас есть мозги!

– Это пока не обсуждалось, – сказал Портер.

– Ты там подкинь идею. Я постараюсь сам увидеться с президентом, но если бы ты мог замолвить словечко…

– Замолвлю, – согласился Портер. – Только не знаю, как его примут.

– Словечко, – сказал сенатор. – О большем я не прошу. Только одно слово, пока вы там не разбежались во все стороны. Будешь еще разговаривать с Элис?

– Если она хочет.

Элис взяла трубку, поболтали еще немного, потом попрощались. Портер повернулся в кресле и увидел, что в дверях стоит человек.

– Хелло, Джек! – сказал он. – Давно ты там стоишь? Заходи, присаживайся.

– Только несколько минут, – ответил Джек Кларк; Кларк был помощником президента по военным вопросам.

– Только что разговаривал с сенатором Дэйвенпортом, – сообщил Портер.

– Что его интересует?

– Любопытство одолело, – усмехнулся Портер. – Необходимо было с кем-нибудь поговорить. Нынче ночью много таких, кто ищет, с кем бы поговорить. Боюсь, что в стране может стать неспокойно. Пока волноваться не из-за чего, но ощущение противное. Ощущения – настроения – размышления… Люди станут задавать вопросы, начнутся поиски души.

– К тому же до сих пор нет никаких доказательств, что это просто-напросто кусок космического хлама или какая-нибудь безобидная железяка.

– Нет, Джек. – Портер покачал головой. – Эта чертовщина двигается.

– Может быть, машина?

– Может быть. Но и этого вполне достаточно. Даже более чем.

Кларк подошел и сел рядом.

– Как президент? – спросил Портер.

– Пошел наверх. Спать. Не думаю, что ему хорошо спится сегодня. Взволнован. Его неизвестность угнетает. Да, наверное, она всех угнетает.

– Ты только что сказал, что это всего лишь машина. Почему ты так упорно отрицаешь возможность присутствия интеллекта, Джек?

– Убей, не знаю. Наверное, ты прав: просто упорствую. Эта идея интеллекта меня пугает. В последние годы было столько ажиотажа по поводу НЛО, столько болтовни… Наверное, сейчас практически у каждого есть какое-то свое представление о них.

– Но эта штуковина – не НЛО. В привычном смысле слова. Никаких признаков, связанных с обычными представлениями. Никаких огней, никакого шума, никакого вращения…

– В том-то и дело, – сказал Кларк. – Если появятся доказательства, что эта штука живая или там есть кто-то живой, – половина населения сойдет с ума от страха, а другая половина будет уверена, что наступил золотой век. Очень мало найдется здравомыслящих людей, способных к адекватному восприятию.

– Если окажется, что мы имеем дело с внеземным разумом, – сказал Портер, – у федерального правительства, особенно у военных, будет много хлопот. Придется отчитываться. Ведь уже столько лет твердят, что военные засекречивали сведения о НЛО.

– Боже мой, – вздохнул Кларк. – Неужто ты думаешь, что мне это не пришло в голову? Первым делом об этом подумал, едва услышал.

– Скажи, только правду. Засекречивали?

– Откуда я знаю?

– А кто знает? Черт возьми, Джек, если я представляю администрацию в этом деле, я должен знать.

– Я полагаю, разведка, – сказал Кларк. – ФБР или ЦРУ.

– Скажет мне кто-нибудь правду при нынешних обстоятельствах?

– Сомневаюсь, – ответил Кларк.

Глава 8

Миннеаполис

– Кэти еще не подошла? – спросил Гаррисон Джима Гоулда.

– Нет, – сказал Гоулд. – Стиффи Грант сидит на телефоне. Поначалу он много рассказывал, но теперь уже иссяк, все рассказал, что знал. Подробно описал этот объект, рассказал, как его восприняли в Лоун-Пайне. Я передал все это Джексону. Он уже сдал очерк, только что.

Гоулд поднял трубку:

– Мистер Грант, вы еще здесь? – Послушал несколько секунд, потом положил трубку на стол. – Сидит. Никуда не делся.

Гаррисон сел к столу и взял верстку, оставленную дежурным редактором на пишущей машинке. Развернув первую полосу, он увидел броский заголовок: «КОСМИЧЕСКИЙ ОБЪЕКТ ПРИЗЕМЛИЛСЯ В МИННЕСОТЕ».

Вся страница была посвящена космическому объекту. Передовая, заметка о том, как отнеслись к событию в Лоун-Пайне, продиктованная Нортоном, материал из офиса губернатора штата, объявление начальника дорожной полиции, информация из вашингтонского бюро газеты, большая статья Джея Келли с рассуждениями о возможности существования разумной жизни во Вселенной и о том, насколько вероятно – или невероятно – появление одной из таких живых форм на Земле, и, наконец, карта с изображением Лоун-Пайна.

«Для начала неплохо, – подумал Гаррисон. – Теперь бы еще что-нибудь от Кэти и эти фотографии Фрэнка…»

– Что слышно о парне с пленками? – спросил он Энни.

– Он звонил десять минут назад. Из Аноки. Он там останавливался, чтобы заправиться.

Гаррисон посмотрел на настенные часы напротив – 10:05. Чтобы проявить пленки и сделать пару отпечатков, оставалось еще много времени.

– Приятель Кэти не звонил? – спросил он. – Когда она подойдет к телефону, первым делом о нем спросит.

– Еще нет, – сказала Энни. – Я только что заглядывала в ее почтовый ящик. Думала, может, кто-нибудь говорил с ним и оставил ей записку. Но там ничего нет.

– А может, ты сама ему позвонишь? Ты знаешь, как его зовут?

– Да. Джерри Конклин. Он в университете учится. Должен быть в студенческом справочнике.

Гаррисон оглядел редакцию. Теперь здесь было полно народу, не то что днем. Большинство из сотрудников, судя по всему, уже закончили все дела и готовы были разойтись по домам. Джей, к примеру, с утра уехал в Рочестер за материалом о лечении рака, вернулся, написал репортаж, потом еще эту статью о возможности жизни во Вселенной – и до сих пор торчал в редакции. Да и остальные болтались тут же, явно без дела, но на всякий случай – вдруг понадобятся. «Хорошая команда», – подумал Гаррисон. Но черт побери, это они зря; сделали всю работу – пора по домам.

– Я забыл одну вещь, – сказал он помощнику. – Мы не позаботились о ночлеге для Кэти и Чета. Куда они денутся ночью? В Лоун-Пайне есть что-нибудь?

– Небольшой мотель, – ответил Гоулд. – Энни заказывала комнаты.

– Энни обо всем думает, молодец.

– Когда она позвонила, ей ответили, что комнаты уже заказаны. Нортон позаботился.

– Хорошо, – успокоился Гаррисон. – Значит, с этим порядок.

К его столу подошел Хэл Рассел из редакции новостей:

– Джонни, из Вашингтона передали новый материал. Белый дом объявил, что на орбите обнаружен неизвестный объект. Очень больших размеров. Есть подозрения, что он имеет касательство к Лоун-Пайну. Может быть, космическая база.

Гаррисон уронил голову на руки.

– Эта ночь когда-нибудь кончится? – трагически спросил он. – Нам же для этого материала надо место на полосе освобождать! Уберите с первой страницы губернаторский материал, все остальное переставьте и сократите. Новой информации отведите столько же места, сколько первой. А в той надо переписать начало, чтобы увязать их друг с другом.

– Там только что началось, – сказал Рассел. – Семьсот пятьдесят слов. Нам места не хватит. Придется выкидывать что-нибудь еще или допечатывать второй вкладыш.

– Смотри, Хэл, тут масса хлама, без которого можно обойтись. Выкидывай. Прогонишь новую верстку – сразу неси мне.

– Конечно, Джонни, – сказал Рассел.

– Я пробовала дозвониться до Джерри Конклина, – вмешалась Энни. – Телефон не отвечает. Странно… Что с ним могло случиться?

– Когда Кэти вернется, она с него шкуру спустит, – заметил Гоулд. – Не хотел бы я быть на месте того, кто ее разозлит. Даже если она далеко.

По проходу между рядами столов ковылял длинный неуклюжий Эл Лэтроп, главный редактор. Он держал верстку, вид у него был озабоченный. Подойдя к столу Гаррисона, он остановился и посмотрел на Джонни с высоты своего роста.

– Не знаю, – громыхнул он басом. – Мне это не нравится. Мы ведем себя так, словно та штуковина в Лоун-Пайне на самом деле прилетела из космоса. Что-то вроде пришельца.

– Но она и впрямь прилетела из космоса, – сказал Гаррисон. – Спустилась с неба и приземлилась. Мы же об этом говорили.

– Я представлял себе наши материалы несколько иначе. Тут явно подразумевается, что это инопланетный разум. Какое-то НЛО.

– Перечитай еще раз, – сказал ему Гаррисон. – Внимательно перечитай. Нами об этом нигде не сказано. Мы только передаем то, что слышали от других. Если они верят в НЛО или что-то вроде того – мы так и пишем. Но кроме того…

– А очерк Джея?

– Это вообще. Отвлеченные рассуждения. У Джея так и сказано. Если в космосе существует интеллект, то на что он может быть похож, какова вероятность, что они прилетят к нам… Такие статьи пишутся уже много лет. В журналах, в газетах… И на телевидении, и на радио было много похожего. У Джея оговорки почти в каждом втором абзаце. «Если это случится… – пишет он. – Если объект в Лоун-Пайне окажется связан с внеземной цивилизацией. Если…»

– Джонни, нам необходимо быть осторожными. Мы можем вызвать панику.

– Мы и так осторожны. Мы дали объективный репортаж, ни на дюйм лишнего…

Зазвонил телефон, Энни взяла трубку.

– Ну ладно, – сказал Лэтроп. – Давай и дальше будем осторожными. Давай держаться в рамках репортажа.

– Это из фотолаборатории, – сказала Энни. – К ним только что пришел этот парень с пленками.

Гоулд протянул Гаррисону трубку своего телефона.

– Только что подошла Кэти, – сказал он.

Гаррисон взял трубку:

– Кэти, подожди минутку. – Он прикрыл трубку рукой и сказал Гоулду: – Скажи ребятам на выпуске, что у них будут фотографии. Пара на первую полосу и, может быть, несколько внутрь. Загляни в лабораторию, посмотри, что там у них. Если снимки хорошие, скажи ребятам, чтобы освободили для них целый разворот. В газете много мусора, его можно выкинуть, но чтобы для фотографий место нашлось.

Он посмотрел, как Лэтроп уходит по проходу между столами, сжимая в руке газету, и сказал в трубку:

– Все в порядке, Кэти. Я тебя слушаю. Что у тебя?

– Прежде всего Джерри. Он не звонил?

Глава 9

Лоун-Пайн

Просыпаться было очень трудно. Кто-то стучал в дверь. За окнами едва занималась ранняя заря; ее слабый свет пробивался сквозь занавески. Кэти на ощупь отыскала незнакомую лампу на незнакомом ночном столике у кровати. Даже в темноте было видно, как неуютна эта мерзкая комната. «Где я, черт побери?» – подумала Кэти. И вспомнила: Лоун-Пайн.

Лоун-Пайн, и кто-то колотит в дверь.

Она нашла выключатель и повернула его. Потом сбросила одеяло, нащупала ногами тапочки на полу, подхватила халат, лежавший в изножье кровати, и торопливо надела его.

Стук не прекращался.

– Успокойтесь! – крикнула она. – Уже иду!

Запахнув халат поплотнее, чтобы согреться, она зашаркала к двери, потянула задвижку, открыла…

На пороге стоял Фрэнк Нортон.

– Мисс Фостер… – сказал он. – Мне ужасно не хотелось будить вас в такую рань, но у меня новость для вас. Эта штуковина, что упала с неба вчера, валит деревья и пожирает их.

– Ест деревья?

– Именно так, – кивнул он. – Валит и заглатывает. Большие деревья.

– Будьте добры, разбудите Чета, – попросила она. – Он в соседней комнате, номер три. Я сейчас выйду.

Нортон направился к фотографу, и Кэти закрыла дверь. В комнате было до ужаса холодно. При дыхании изо рта вырывались облачка пара.

Дрожа от холода, она сбросила халат, оделась и подошла к зеркалу, чтобы наскоро причесаться. Да, выглядит она не блестяще. Ну и черт с ним. Как еще может выглядеть человек, когда его выдергивают из постели в такой час!

«Нортон, наверное, свихнулся, – подумала она. – Не может быть, чтобы та штуковина за рекой пожирала деревья. Это, должно быть, шутка – однако Нортон не похож на человека, который стал бы тратить время на розыгрыш. Но с какой стати чудо за рекой стало жевать деревья?»

Когда она вышла в коридор, Чет уже ждал ее, весь увешанный снаряжением.

– Ты прекрасно выглядишь, – сказал он. – Даже в такой ранний час.

– Пошел ты!..

– Извините меня, – вмешался Нортон, – что поднял вас до рассвета. Но мне показалось, что вас надо было предупредить. Я не сразу решился – сомневался, наверное, целых полминуты.

– Все в порядке, – успокоила его Кэти. – У нас работа такая.

– В городе появились еще журналисты, – сказал Нортон. – Прибыли ночью. Траубридж из миннеаполисской «Стар», кто-то из «Канзас-Сити стар» и пара из Де-Мойна, из «Реджистер» и «Трибьюн». Все привезли с собой фотографов. Наверное, днем еще кто-нибудь появится.

– Как они сюда добираются? – удивился Чет. – Ведь дороги-то забиты.

– Дорожная полиция их разгрузила, – объяснил Нортон. – Они развернули и отослали всех любопытных. На дороге осталось несколько машин. Ваша, наверное, тоже среди них. Полицейские сдвинули их на обочину. Всюду патрули, но журналистов пропускают и еще кое-кого. А прочую публику гонят.

– С телевидения кто-нибудь появился?

– Несколько бригад, – сказал Нортон. – Такой тарарам устроили. Хотят попасть на ту сторону реки, но туда никак не добраться.

– А лодки?

– Они ищут. Но здесь мало у кого есть лодки. А какие есть – те на озерах; на реке ими никто не пользуется.

По дороге к реке им встретилось всего несколько человек. «Все, наверное, там, на берегу, – подумала Кэти. – Смотрят, как та штуковина жует деревья».

Не успели они выйти к реке, как вдалеке раздался треск упавшего дерева, потом какой-то хруст, который усилился и стих.

– Это та штуковина жует деревья? – спросила Кэти.

– Именно, – ответил Нортон. – Она валит дерево, хватает…

– Но там же деревья огромные! – перебил его Чет.

– Она и сама немаленькая. Подождите, сейчас сами увидите.

У разрушенного моста собралась порядочная толпа. На дороге расположились три бригады телевизионщиков. Сплющенной машины уже не было. На обочине стоял автомобиль полиции штата, на капот лениво облокотились двое полисменов. Вчерашнего сержанта Кэти не заметила.

А за рекой лежал загадочный «объект». Кэти изумленно ахнула. Ей рассказывали, что он большой, но такой громадины она не ожидала увидеть. Большинство деревьев было выше ящика, но он доходил им до половины и даже больше. Громадный и черный. Никогда в жизни Кэти не видела такого черного цвета. Но, кроме этого, ничего особенного в нем не было. Он был абсолютно гладким, и никаких антенн из него не торчало. Ничего похожего на то, что показывали в телевизионных программах о НЛО и летающих тарелках. Просто длинный, громадный черный ящик. Странно, но он не вызывал чувства опасности. Ошеломляли только размеры, но страха не ощущалось.

Одно из деревьев медленно наклонилось и с треском рухнуло. Образовался уже целый завал из упавших деревьев. Из ящика доносился непрерывный шум. Вероятно, там древесина перемалывалась, пережевывалась, усваивалась. Упавшее только что дерево словно ожило и задвигалось взад-вперед. А потом потихоньку стало подтягиваться к машине.

– Эта чертова штуковина засасывает их и сгрызает, – сказал Нортон. – С тех пор как это началось, примерно с полчаса назад, она уже продвинулась вперед почти на свою длину. Мне кажется, футов на триста, даже больше.

– А зачем она это делает? – спросила Кэти. – Пытается прогрызть дорогу через лес?

– В таком случае ей придется поработать, – сказал Нортон. – Лес тянется миль на двадцать, если не больше, и повсюду такой же густой.

Кэти стояла и наблюдала. Однако смотреть было, собственно, не на что. Огромный черный ящик валил и заглатывал деревья, и больше ничего не происходило. В этом медленном, целеустремленном движении Кэти почудилось что-то зловещее. Казалось, штуковина ощущает свою силу и совершенно уверена в том, что воспрепятствовать ей невозможно.

Кэти подошла к полицейской машине.

– Да, мисс? – сказал один из дежурных. – Можем ли мы вам чем-нибудь помочь?

– Машина, – произнесла она. – Здесь лежала смятая машина. Куда она делась?

– Приехал грузовик и забрал ее. Документы у водителя были в порядке, так что мы ему отдали. Мы уточнили по рации – нам сказали, что все в порядке.

– А кто отдал такое распоряжение?

– Этого я не могу вам сказать, мисс.

– ФБР?

– Простите, мисс, на эту тему я разговаривать не могу.

– Ладно, – сказала Кэти, – нет так нет. А вы можете сказать, что будет дальше?

– Скоро прибудут армейские инженеры и наведут временный мост. Мы их ждем с минуты на минуту. Один из этих сборных мостов, если я правильно понял.

Подошел Чет:

– Я снял все, что можно было снять отсюда. Надо бы подобраться поближе. Мы с Траубриджем и еще с несколькими это дело обговорили. Похоже, что реку можно перейти вброд. Течение ниже омута быстрое, но там не слишком глубоко. Во всяком случае, так говорят местные. Возьмемся за руки, построимся цепью и будем друг друга страховать.

– Реку переходить нельзя, – сказал один из полицейских. – У нас приказ. Чтобы через реку никто не переправлялся.

– Если вы пойдете, – заявила Кэти, – то я с вами.

– Черта с два! – отрезал Чет. – Ты останешься здесь и будешь караулить снаряжение; его придется оставить на этом берегу. Я возьму только одну камеру и несколько запасных кассет.

– Чет Уайт… – сказала Кэти. – Я пойду с вами. Если другие пойдут, то пойду и я.

– Задницу промочишь. А вода холодная.

– Я уже промачивала. И мерзла. Мне не привыкать.

– Кроме того, – продолжил Чет, – эти сопляки с телевидения намереваются тащить с собой все свое железо. И хотят, чтобы мы им помогли. А барахло их очень тяжелое.

Полицейский подошел к ним вплотную.

– Вы не пойдете через реку, – сказал он. – У нас приказ.

– Покажи-ка мне свой приказ! – потребовал Чет.

– Письменных приказов у нас нет, – ответил полицейский. – Только устные, по рации. Через речку никто не пойдет.

Подошел Траубридж, из миннеаполисской «Стар».

– Я слышал, о чем вы говорили, – сказал он полицейскому. – Чтобы нас остановить, вам придется применить силу. Но вы же не станете этого делать, верно?

К первому полицейскому присоединился второй.

– Черт бы вас побрал, газетчиков, – сказал он. И обратился к напарнику: – Свяжись по рации. Скажи им, что тут происходит.

Подошел еще один из журналистов.

– Я Дуглас, из «Канзас-Сити стар», – представился он полицейскому. – Мы понимаем, у вас приказ. Но и вы нас поймите: нам необходимо на тот берег. Это наша работа. Там федеральная земля. Вы – полиция штата. Так что без постановления суда…

Полицейский не ответил.

Дуглас повернулся к Кэти:

– Вы твердо решили идти с нами?

– Вы правы, черт возьми, – сказала Кэти. – Твердо.

– Тогда будьте рядом со мной. И держитесь крепко.

– Благодарю вас, сэр.

– На, держи, – сказал Чет, протягивая ей свой фотоаппарат. – Повесь на шею. Я буду помогать этим соплякам с их железом.

– А куда ты денешь остальное барахло? – спросила она.

– Все, что не сможем взять с собой, оставим тут на дороге. Полиция присмотрит.

– Еще чего захотел! – отозвался полицейский.

Он отвернулся и пошел к своей машине, где его товарищ разговаривал по рации.

– Зря вы полицейских обидели, ребята, – сказал Нортон.

– Мы потом извинимся, – ответил Чет. – Черт их дери, нам работать надо.

– Существуют правила пересечения противопожарных полос и всякого такого.

– Но это же не полоса, – возразил Чет. – Это речка.

– О’кей, – сказал Нортон. – Я пойду с вами. Возьму Кэти за другую руку. Мы с «Канзас-Сити» присмотрим, чтобы она не утонула.

Один из полицейских вернулся.

– Можете переходить, – сказал он. – С нашей стороны больше никаких возражений не будет. Но на вашу ответственность. Ищете приключений на свою задницу! – Он посмотрел Дугласу в лицо. – Это тоже можете написать.

– Благодарю вас, сэр, – ответил Дуглас. – Непременно напишу, с превеликим удовольствием. Спасибо.

Они начали строиться в цепь на берегу. Кто-то кричал, толкался. Траубридж сбежал с дороги вниз и принялся командовать.

– Кончай базар! – закричал он. – В цепь становись! Беритесь за руки. Не спешите. Вдохните поглубже. Вода холодная, так что яйца прихватит… – Вдруг он обратил внимание на Кэти. – Извини, Кэти.

– Не бери в голову, – сказала она. – Ничего такого, что я не слышала раньше, ты сказать не сможешь.

Цепь вошла в воду.

– Боже! – простонал один из телевизионщиков. – Вода просто ледяная!

– Спокойно, – ответил кто-то. – Не обращай внимания, дружище.

Они медленно двигались вперед. На самом глубоком месте вода доходила до пояса высокому мужчине.

Войдя в воду, Кэти заскрипела зубами. Но постепенно она забыла о холоде: все ее внимание было поглощено каменистым дном. Одна рука Кэти утонула в огромной ладони Дугласа, другую, словно клещами, сжимал Нортон.

Те, что первыми добрались до противоположного берега, стали помогать остальным.

Стуча зубами, Кэти вскарабкалась на берег. Фотоаппарат Чета болтался у нее на шее. Чет помог ей преодолеть последние футы и забрал у нее камеру.

– Побегай маленько, – велел он. – Побегай, попрыгай – подвигайся. Согреешься. Ты похожа на крысу-утопленницу.

– Ты тоже, – ответила Кэти. – Да и все остальные не лучше.

Некоторые уже бежали вверх по пологому склону. Она побежала вслед за ними. Слева возвышался этот непонятный объект; казалось, что огромная черная стена уходит прямо в небо. Треск падавших деревьев и шум внутри объекта, жевавшего их, здесь слышались громче, чем на том берегу.

Фотографы разбежались вокруг ящика, нацелив свои камеры.

Вблизи ящик впечатлял еще больше. Здесь обнаружились его истинные размеры. Покачиваясь, он медленно двигался вперед, не обращая никакого внимания на людей, суетившихся вокруг. Во всяком случае, было незаметно, чтобы он обращал на них хоть какое-то внимание. То ли не замечал, то ли игнорировал. «Как будто нас нет, – подумала Кэти. – Словно мы не стоим того, чтобы нас заметили. Суматошатся там какие-то букашки…»

Она осторожно подошла к задней стене ящика и попыталась рассмотреть, как он движется. Ни гусениц, ни колес – ничего такого, на чем он мог бы двигаться. Казалось, что у него вообще нет никаких движущихся частей, более того, создавалось впечатление, что он даже не касается земли. Кэти решила подкрасться поближе и попробовать просунуть под него руку, но в последний момент испугалась. Этак можно и без руки остаться.

Она обнаружила, что ящик – на самом деле не совсем ящик. Боковая стена поднималась отвесно кверху. Но задняя (она подумала, что, может быть, и передняя тоже) слегка изгибалась наружу, так что в нижней части, возле самой земли, получалось нечто вроде округлого выступа. Почему-то – Кэти не могла понять почему – эта штуковина напомнила ей черепаху.

Кэти потихоньку пошла следом, но вдруг обо что-то споткнулась и чуть не упала. Что бы это могло быть? Приглядевшись, она увидела, что зацепилась за что-то белое, гладкое, торчавшее из земли. Она присела на корточки, смахнула с его поверхности землю, мох и хвою – это оказался пень. Низкий, не выше двух дюймов, очень ровный, свежий пень.

Ошеломленная, она провела по нему ладонью. Капельки выступившей смолы запачкали ей руку. Значит, ящик не ломает деревья, а срезает их возле самой земли и сталкивает своим весом, так чтобы они падали перед ним.

«А это означает, – сказала она себе, – что машина занята не прокладкой лесной дороги. Значит, она специально создана для такой работы». Пока Кэти размышляла, задний край черепахоподобного панциря вдруг вздрогнул и подался кверху, словно автоматическая дверь гаража в ответ на сигнал.

Он приподнялся на пять-шесть футов, и из-под него выпали три белых… тюка? Что-то непонятное, похожее на тюки хлопка. И вместе с ними вылетело облако опилок и сосновых игл, похожих на массу, которую выбрасывает газонокосилка.

Потом заслонка в задней стене объекта снова опустилась.

«Что бы это могло быть? – подумала Кэти. – Мусоропровод?» Однако ей не доводилось видеть мусоропровод, из которого вылетают спрессованные белые тюки и сыплются опилки.

Она осторожно подошла к одному из тюков, протянула руку – но сразу отдернула, вдруг испугавшись чего-то. Страшно было его касаться. Обругав себя за трусость, она снова протянула руку. Белая масса была плотно упакована, спрессована, но не перевязана ни проволокой, ни вообще чем бы то ни было. Кэти попробовала расковырять ее пальцами. Масса оказалась упругой и не поддавалась. Но Кэти удалось оторвать маленький кусочек непонятного материала.

Материал оказался очень похожим на хлопок. Совсем как вата. «Забавно, – подумала Кэти. – Эта штуковина глотает деревья и выплевывает хлопковые тюки».

Из-за реки донесся металлический скрежет. Оглянувшись, она увидела, что к остаткам моста задним ходом подъехал большой грузовик, оборудованный подъемным краном. Стрела подняла с его платформы какую-то длинную деревянную конструкцию. На платформе лежало еще несколько таких же. «Наверное, это те самые армейские инженеры, – подумала Кэти. – Со сборным мостом. Быть может, нам не придется идти назад вброд, уж очень это неприятно. Интересно, сколько времени им надо, чтобы навести мост?» Она надеялась, что не слишком много. Снова лезть в ледяную воду совершенно не хотелось.

Она услышала за спиной шаги, обернулась и увидела Чета. Тот бежал к ней во весь дух, а за ним мчались другие.

– Это что за чертовщина? – спросил он задыхаясь. – Откуда взялись эти тюки?

– Наше чудо только что их выплюнуло, – ответила Кэти.

Чет быстро поднял камеру и начал фотографировать, остальные последовали его примеру. Телевизионные бригады работали как бешеные, торопливо устанавливая технику. У некоторых были небольшие ручные камеры, а другие возились с треногами и электрооборудованием.

Кэти потихоньку отошла. Ей совершенно нечего было здесь делать. «Чертовски обидно», – подумала она. Дневные газеты здесь обанкротились. Все это появится в вечерних и в телевизионных новостях, раньше чем «Трибьюн» выйдет в свет. «Так случается, – философски сказала она себе. – Где-то выигрываешь, где-то проигрываешь. И тут ничем не поможешь».

«Что все это значит? – размышляла она. – Чудовище, похожее на ящик, пожирает деревья, а потом с другого конца из него вываливаются тюки чего-то непонятного, похожего на хлопок. И еще груды мусора, который, по всей видимости, является не чем иным, как побочным продуктом такого древоедства. Похоже, тюки получились из съеденной древесины. Но что в них? Что это за белый материал?» Ей казалось, что она должна это знать, и она лихорадочно рылась в памяти, пытаясь отыскать в ее глубинах нужную информацию. Где-то там оно должно быть; должно было застрять с того времени, когда она отчаянно сражалась с биологией в колледже, терпя одно поражение за другим. Да, естествознание и математика не были ее любимыми предметами и всегда ей не давались.

И вдруг ее озарило. Целлюлоза! Может быть, это целлюлоза? Ей смутно припомнилось, что деревья частично состоят из целлюлозы. Вероятно, все растения включают в себя целлюлозу. Но сколько? Достаточно для того, чтобы стоило трудов жевать деревья и извлекать из них целлюлозу? А целлюлоза похожа на хлопок? И если это на самом деле целлюлоза, на кой черт она громадному черному ящику?

Размышляя, Кэти шаг за шагом отступала назад, закинув голову и не отрывая взгляда от черной громады, стараясь лучше рассмотреть ее и оценить размеры и вес.

Внезапно она уперлась спиной в дерево. Опустив голову и оглядевшись, она обнаружила, что стоит на краю просеки, которую выгрызла в лесу черная громада. И оттуда из-за спины, из лесных зарослей, донесся тихий голос:

– Кэти? Кэти, это ты?

Она сразу узнала голос и мгновенно обернулась с бьющимся сердцем:

– Джерри? Джерри, что ты тут делаешь?

Проклятый идиот, стоит и радуется, что подкрался и напугал! Улыбается!.. Он почему-то был в болотных сапогах, лицо поцарапано, шерстяная рубаха изодрана в клочья.

– Джерри!.. – повторила она, не веря своим глазам.

Он прижал палец к губам:

– Тихо! Иди сюда.

Она бросилась в его крепкие объятия.

– Тихо! – шепнул он. – Тихо. Давай отойдем подальше.

И потянул ее вглубь леса, под укрытие зарослей.

Она подняла на него глаза, чувствуя, как по щекам текут слезы.

– Почему «тихо», Джерри? Я так рада тебя видеть, я так тебя ждала, я в редакции просила тебе передать, меня сюда послали…

– Тихо, – повторил он. – Нельзя, чтобы меня видели.

– Я ничего не понимаю! – запротестовала она. – Почему нельзя, чтобы тебя видели? Как ты вообще здесь очутился?

– Я оставил машину у моста и пошел ловить рыбу в омуте. А эта штуковина свалилась и раздавила машину.

– Так это была твоя машина?

– А ты ее видела? Я думал, что ее раздавило.

– В лепешку. Ее увезли.

– Кто увез?

– Не знаю. Просто увезли, и все. Может быть, ФБР.

– Ах, черт!

– Почему?

– Как раз этого я и боялся. Они найдут номерные знаки. И выйдут на меня.

– Джерри! Почему ты прячешься? Что случилось?

– Я был внутри этой штуковины. Меня что-то схватило и затянуло к ней в брюхо.

– Внутри? А как же ты выбрался?

– Она меня выкинула. Я упал на дерево, это меня и спасло.

– Ничего не понимаю. Зачем она тебя схватила?

– Может быть, хотела выяснить, что я собой представляю. Не уверен. Я вообще ни в чем не уверен. Я ночевал в лесу, выбраться не мог. Замерз чертовски, до полусмерти. Сидел под елочкой и думал.

– И до чего же ты додумался? Расскажи.

– Я понял, что мне нельзя становиться одним из психов, побывавших на летающей тарелке.

– Это не тарелка, Джерри.

– Нечто вроде тарелки. Оно из космоса. И оно живое. Я это точно знаю.

– Ты знаешь…

– Да, знаю. Сейчас некогда рассказывать.

– Но почему бы тебе не пойти сейчас со мной? Я не хочу, чтобы ты мотался по лесу один.

– Те люди на просеке – журналисты, не так ли?

– Конечно.

– Они меня на части разорвут. Начнут допрашивать.

– Нет. Я им не позволю.

– А возле моста полицейские.

– Да. Двое.

– Скорее всего, они ждут меня. Они, наверное, поняли, что кто-то оставил машину, а сам пошел рыбачить. А я в болотниках – видишь? Они меня по сапогам сразу узнают.

– Ладно, – сказала она. – Ладно. Но что ты собираешься делать?

– Я уже кое-что разведал. Когда я увидел, что у моста стоит полиция, то понял: здесь переправляться нельзя. Но ниже по течению есть мелководье, примерно в четверти мили отсюда, там можно перейти вброд. Как раз у дальней окраины города. Ты могла бы там меня встретить.

– Если ты так хочешь, Джерри, – встречу. Но мне все-таки кажется, что ты мог бы пойти вместе со мной.

Он покачал головой.

– Я об этом тоже думал. И представляю, что произойдет, если хоть кто-нибудь узнает, что я был внутри этой штуковины. Так что давай встретимся попозже. А сейчас – иди, пока тебя не хватились.

– Сначала поцелуй меня, – сказала Кэти. – Бревно несчастное! Ты меня даже не поцеловал…

Глава 10

Вашингтон, федеральный округ Колумбия

Дейв Портер вошел в зал заседаний и увидел, что все уже собрались. Некоторые только что зашли и рассаживались по местам. Во главе стола сидел президент. Генерал Уайтсайд, начальник штаба армии, – справа от него. Джон Хэммонд, шеф канцелярии, – слева.

Джек Кларк, помощник президента по военным вопросам, сидел у другого конца длинного стола напротив президента. Он выдвинул один из свободных стульев, приглашая пресс-секретаря сесть рядом.

– Что у вас нового, Дейв? – спросил президент.

– Ничего, сэр. Наверное, все уже знают, что наш пришелец жрет деревья и превращает их в тюки целлюлозы.

– Да. Эту новость, я полагаю, знают все. Ее сообщили рано утром. Больше ничего?

– Поступает масса материалов, – ответил Портер, – но ничего существенного. Большое внимание привлекает новый объект на орбите.

– Ну ладно, – сказал президент. – Попробуем обмозговать все, что нам известно о ситуации. Если не возражаете, начните вы, генерал.

– Пока все как будто спокойно, – произнес Уайтсайд. – Публика проявляет большой интерес, но паники нигде не наблюдается. Пока. Однако любая мелочь может вызвать панику, поскольку все взвинчены. Я бы сказал, напряжение нарастает, и очень быстро, но пока под контролем. Несколько эксцессов с душевнобольными… В некоторых колледжах состоялись демонстрации, но вполне мирные, даже веселые. Детвора пар выпускает. В Миннесоте дорожная полиция штата контролирует ситуацию. Лоун-Пайн охраняется. Похоже, что население воспринимает это вполне лояльно. Кое-кто требует, чтобы их туда пропустили, но таких немного. Губернатор привел в готовность Национальную гвардию, но нужды в ней пока нет. Патрульная служба допустила в Лоун-Пайн прессу. Несколько фотографов и репортеров с утра перешли вброд реку и крутились возле пришельца. Ничего не произошло. Он занимался своим делом. Должен признаться, мы были весьма озабочены вчерашним убийством парикмахера. Но больше никаких проявлений враждебности не отмечалось. Насколько мне известно, сейчас там задействована бригада агентов ФБР из Миннесоты. Возможно, директор имеет какие-нибудь сведения от них?

– Только предварительные данные, Генри, – ответил Тимоти Джексон, директор ФБР. – У них сложилось впечатление, что пришелец не несет на себе никакого вооружения. Ничего такого, в чем можно было бы распознать оружие. На его поверхности вообще ничего нет, ни сверху, ни с боков.

– Но как же он убил парикмахера? – спросил президент.

– Это мы и сами хотели бы знать, – сказал Уайтсайд. – Но пока ни малейшей зацепки.

– Стив, вы послали туда своих людей, не так ли? – спросил президент.

– Сейчас уже должны быть на месте, – ответил доктор Стивен Аллен, советник по науке. – Я с минуты на минуту жду вестей от них. Но должен вас предостеречь от чрезмерных надежд. Скорее всего, никаких потрясающих открытий или объяснений в ближайшее время не предвидится. По-видимому, мы имеем дело с чем-то таким, что далеко выходит за пределы нашего обычного опыта.

– Вы полагаете, – вступил в разговор Маркус Уайт, государственный секретарь, – что мы имеем дело с чем-то из космоса? Быть может, с внеземной цивилизацией?

– Любая новизна всегда провоцирует преувеличения, – ответил Аллен. – Должен признаться, что такое искушение есть. Хочется сказать, что это внеземной разум. Однако у нас нет никаких доказательств, что так оно и есть на самом деле. Нельзя отрицать, что он прибыл из космоса, и, как я сказал, это нечто, по-видимому, не вписывается ни в какие наши представления. Но мне, как ученому, не хотелось бы делать каких-либо выводов, по крайней мере до того, как появятся хоть какие-нибудь достоверные данные.

– Вы заняли возмутительную позицию, – промолвил госсекретарь.

– Вы ошибаетесь, Маркус. Я просто воздерживаюсь от окончательных выводов. Непохоже, чтобы эта штука имела земное происхождение, но пока мы попросту ничего не знаем. Но что бы то ни было, меня радует, что до сих пор оно не проявило стремления причинить какой-либо вред. Пока, во всяком случае, ведет себя вполне дружелюбно.

– Уничтожение леса не так уж дружелюбно, – возразил Уильям Салливен, министр внутренних дел. – Поймите, господин президент, земли, которые разоряет пришелец, – заповедные. Район первобытного, девственного леса. Один из немногих, где сохранилась нетронутая природа, один из самых обширных. Несколько тысяч акров, на которых деревья – главным образом белая сосна – стоят, как стояли еще до появления европейцев в Америке. Поверьте, это настоящая трагедия.

– Мне кажется, – сказал Хэммонд, – что, если кто-то или что-то валит деревья и извлекает из них целлюлозу, это можно рассматривать как проявление интеллекта.

– Хорошо запрограммированная машина вполне способна управиться с такой работой, – заметил советник по науке.

– Но кто-то – или что-то – должен был машину запрограммировать.

– Это верно, – вставил Аллен.

– По-моему, гибель нескольких деревьев – мелочь по сравнению с происходящим, – сказал госсекретарь. – Не стоит их оплакивать.

– Это вы так думаете, – ответил министр внутренних дел, – и, может быть, вы правы. Но с моей точки зрения, это не мелочь. Я не могу с вами согласиться. Дело даже не в деревьях, а в том, что пришелец ведет себя как хозяин, и это меня тревожит. Представьте себе, что кто-то зашел в сад и рубит яблоню, которую хозяин заботливо выращивал много лет, или снимает весь урожай. И это не акт вандализма, вот в чем ужас! Этот кто-то действует так, словно имеет законное право рубить яблоню и грабить сад.

– Мы зря тратим время, дискутируя о таких пустяках, – сказал госсекретарь. – Мы должны выработать позицию – позицию государства. Мы должны заложить основы какой-то политики. Если наш пришелец, лесоруб миннесотский, окажется представителем внеземной цивилизации, нам совершенно необходимо иметь политику, определяющую наше отношение к нему. Ведь мы не можем быть уверены, что он один. Вероятно, он только разведчик, а остальные ждут его сведений, чтобы прилететь следом. Если это произойдет, то выработка политики приобретает первоочередную важность. Мы должны иметь какое-то представление, как вести себя по отношению к ним. Я не предлагаю немедленно приняться за детальную разработку, хотя бы потому, что мы пока не знаем, что может произойти. Но какие-то общие контуры мы просто обязаны наметить. Если мы этого не сделаем, то выяснится, что в каждом отдельном случае мы реагируем на конкретную, единичную ситуацию, и не всегда в наших наилучших интересах.

– Вы говорите так, словно эта штуковина в Миннесоте олицетворяет собой новое государство, – заметил Уайтсайд. – Новую нацию. Но это не нация и не государство. Мы даже не знаем, что это такое. И как прикажете определять нашу политику, если мы не знаем, что это такое? Меня, как военного, главным образом занимает наша способность защититься от него.

– Защититься? – переспросил Уайт. – Пока у нас нет никаких оснований защищаться.

– Есть еще одна сторона дела, о которой стоит поговорить, – вступил в разговор Лесли Лоуган, представитель ЦРУ. – Безопасность.

– Что вы имеете в виду? – спросил госсекретарь.

– Если миннесотский объект как-то связан с внеземным разумом, – ответил Лоуган, – если мы обнаружим, что он явился с другой планеты, где условия совершенно не похожи на земные, если факторы его эволюции существенно отличаются от всего того, что мы знаем на Земле, – то, вероятно, мы сможем узнать от него очень много нового. Может случиться, что нам придется иметь дело с неизвестной цивилизацией и с неизвестными технологиями. Если бы мы смогли перенять что-либо у этой цивилизации, то, несомненно, нашли бы этому применение для наших собственных нужд, в интересах национального процветания и национальной безопасности. Принимаясь за изучение загадочного объекта – что бы мы ни делали, – мы постоянно должны помнить об этом. По моему мнению, было бы чрезвычайно неразумно делиться любым таким знанием со всем миром. Мы должны немедленно предпринять шаги, исключающие утечку полученной нами информации. То, что мы можем узнать, не должно послужить чужим интересам.

– Пока, – сказал госсекретарь, – приземлился только один пришелец. Могут приземлиться и другие. Если это произойдет, то не исключено, что другие приземлятся в других государствах. И если ситуация будет развиваться именно так, мне кажется, что нам не удастся скрыть что-либо существенное. Я полагаю, лучше было бы поделиться с миром всем тем, что нам удалось бы приобрести. Если мы поделимся своими знаниями, то сможем рассчитывать на более сильную позицию для участия в тех открытиях, которые могут быть сделаны другими. Разумеется, при условии, что пришельцы появятся и у них.

– Прежде всего мы не знаем, – заявил Лоуган, – будут ли приземляться новые пришельцы. Такое предположение заводит нас слишком далеко. А если и будут – то не так уж много в мире стран, обладающих таким же научным потенциалом, как мы, необходимым для получения знаний.

– Может быть, вы и правы. Но позиция, которую вы предлагаете, произвела бы чрезвычайно отрицательное впечатление в мире; если, делясь полученной информацией, мы проявим чрезмерную избирательность, если откажемся публиковать ее – впечатление будет очень плохое. Если мы вообще хоть что-нибудь обнаружим.

– Что-нибудь наверняка обнаружим, – заметил советник по науке.

– Какие-нибудь общие сведения можно и обнародовать, – согласился представитель ЦРУ. – Жест в сторону общественного мнения, если вы считаете, что это нам на пользу. Но я убежден, что торопиться с этим не следует и необходимо проявлять крайнюю избирательность.

– Весь мир уже заинтригован, – сказал госсекретарь, – и я уже получил несколько осторожных запросов. Сегодня утром звонил сэр Бэзил из британского посольства. Завтра можно ждать звонка от Дмитрия. А потом и от остальных. По моему мнению, международный климат будет гораздо здоровее, если мы будем действовать открыто с самого начала. Надо полагать, очень скоро будет высказано мнение, что это дело не наше внутреннее и касается всего международного сообщества. Я за то, чтобы послать приглашение ученым с мировым именем из разных стран принять участие в наших наблюдениях, исследованиях и оценках.

Представитель ЦРУ покачал головой.

– Абсолютно не согласен, – сказал он. – Абсолютно.

– Энди, а что вы можете сказать по этому поводу? – спросил президент.

– Так сразу – ничего, – ответил Эндрю Роллинз, министр юстиции. – Насколько я помню, в международном праве нет ничего, что было бы приложимо к данному случаю. Может быть, где-нибудь, в каком-нибудь из международных договоров что-то похожее упрятано. Вы должны дать мне несколько дней.

– Вы говорите как законник, – заметил госсекретарь.

– А я и есть законник, Маркус.

– В таком случае вы просто сошли с ума. Не как законник – как человек. Что вы сами-то думаете? Если ваши мысли окажутся не в ладах с вашими драгоценными кодексами, мы не станем вас к ним привязывать.

– Меня поражает, – сказал Роллинз, – что мы с вами говорим тут о наших интересах, о мировых интересах, о том, какой должна быть наша политика… Но никто даже на минуту не задумался об интересах нашего гостя. Он прилетел к нам. Не знаю, хорошо это или плохо – но прилетел. И пока мы не знаем, с чем он прилетел, пока он не вынуждает нас вести себя иначе – я думаю, что мы должны вести себя как радушные хозяева и оправдать его за недостаточностью улик.

– Энди, – улыбнулся госсекретарь, – это как раз то, что я все время хотел сказать. Но у вас получилось лучше.

– Но он же пиратствует в заповеднике! – воскликнул Салливен.

– Я согласен, мы обязаны быть гостеприимными хозяевами, – сказал Уайтсайд, – но я по-прежнему настаиваю на том, что нельзя терять бдительности. Мы должны быть настороже, готовы ко всему. Мы не знаем, с чем имеем дело.

– Вы все еще думаете, что мы будем вынуждены обороняться? – спросил госсекретарь.

– Этого я не сказал, Маркус. Я сказал, что мы должны быть готовы ко всему.

– На брифинге сегодня было несколько вопросов по поводу нового объекта на орбите, – заговорил Портер. – Хотели знать, собираемся ли мы послать к нему космический челнок с орбитальной станции, чтобы исследовать. Я ответил, что данный вопрос рассматривается. А как сейчас? Решили что-нибудь? Я помню, такой разговор был.

– Челнок может стартовать в течение часа, – сказал Джон Крауэлл из НАСА. – Нужен только приказ президента. На станции все подготовлено, и экипаж уже ждет.

– Насколько трудным может оказаться это предприятие? – спросил президент.

– Трудностей никаких, – ответил Крауэлл. – И станция, и объект находятся на синхронных орбитах, а расстояние между ними меньше тысячи миль. Использовать челнок, чтобы посмотреть на объект поближе, конечно, стоит. На станции есть телескоп, но – сами понимаете – маломощный, не то что настоящие астрономические стекла. Однако и с его помощью оказалось возможным получить кое-какую информацию. Объект гораздо крупнее, чем предполагалось: около двадцати миль в диаметре и порядка пяти в толщину. Имеет форму диска. И похоже, что это не сплошное, не монолитное тело, а скорее скопление каких-то более мелких элементов.

– У всех на уме, конечно, одно и то же, – снова заговорил Портер. – Что объект на орбите связан с нашим пришельцем. Что он может быть какой-то базой, космическим крейсером…

– Я думаю, надо послать челнок, – сказал президент. – Послать и узнать, что это такое. – Он обратился к Крауэллу: – Как по-вашему, опасность есть?

– Никакой особой опасности я себе представить не могу, – ответил Крауэлл. – Но когда имеешь дело неизвестно с чем, конечно, ничего нельзя исключить полностью.

– Как относятся к этой идее остальные? – спросил президент. – Кто-нибудь видит какие-либо осложнения?

– Осложнения могут возникнуть, – сказал министр юстиции, – но сделать это все равно нужно. Мы должны знать, что там такое и как нам с ним обойтись. Я думаю, пилоту следует приказать соблюдать чрезвычайную осторожность. Чтобы ничего там не потревожить. И никаких подвигов.

– Согласен, – сказал госсекретарь.

– Я тоже, – сказал министр внутренних дел.

И все сидевшие вокруг стола выразили свое согласие.

Глава 11

Лоун-Пайн

Когда Кэти спустилась с холма за мотелем, Джерри уже перебрался через реку и ждал ее. Он сидел возле сливовых деревьев, росших небольшой группкой, расположившись так, чтобы за густыми ветвями его нельзя было заметить со стороны моста, примерно в четверти мили выше по течению.

Кэти обошла деревья, увидела его и бросила на землю пару туфель.

– Ну, можешь скинуть свои сапоги, – сказала она. – Надеюсь, купила подходящий размер.

– Я ношу восьмой, – отозвался Джерри.

– А эти восемь с половиной. Я не могла вспомнить размер, а может, и не знала никогда. Но лучше большие, чем маленькие. Тут полно зевак, возле полицейских все время кто-нибудь слоняется. Без сапог на тебя никто не обратит внимания.

– Спасибо, – поблагодарил Джерри. – Сапоги меня просто замучили.

Она подошла и села рядом. Он обнял ее за плечи, притянул к себе и наклонился, чтобы поцеловать.

– Слушай, тут чудесное местечко, – сказала она. – Давай никуда не пойдем. Посидим, поговорим. У меня к тебе куча вопросов. Утром ты не дал мне и слова сказать. Ну а теперь давай рассказывай.

– Ну, я говорил, что был внутри этой штуковины. Но я там был не один. Были еще рыба, кролик, енот и ондатра.

– Ты сказал, что они хотели изучить тебя. И всех остальных они тоже изучали?

– Я так думаю. Представь себе, что ты чужак и спускаешься на незнакомую планету. И тебе хочется узнать, что там за жизнь…

– Почему бы тебе не начать с самого начала и не рассказать мне все по порядку, подробно.

– Ты же меня перебивать будешь. Вопросами своими.

– Не буду. Я сижу, молчу и слушаю.

– Но ты не будешь писать обо мне статью?

– Это зависит от того, что ты мне расскажешь. И можно ли будет об этом написать. Но если ты скажешь «нет» – не буду. Я, конечно, могу с тобой поспорить, но если ты все равно скажешь «нет» – честное слово, не буду.

– Прекрасно. Вчера я приехал сюда, потому что мне сказали, что в омуте у моста попадаются радужные форели. Я знал, что у меня всего полчаса на рыбалку, потому что концерт, на который ты собиралась…

– Так ты помнил о концерте?

– Еще бы не помнить! Ведь ты меня столько терроризировала…

– Ну ладно. Рассказывай дальше.

Он рассказал все с начала до конца, и она на самом деле почти не перебивала.

– Почему же ты не вернулся в Лоун-Пайн вчера вечером? – спросила она, когда Джерри закончил свой рассказ. – Ты же знал, что реку можно перейти вброд.

– Вчера не знал. Я это выяснил уже утром. А вечером я заблудился и всю ночь не знал, где нахожусь. Когда меня выкинуло, было уже темно, и я совершенно дезориентировался. Я даже не мог найти ту штуковину, которую ты называешь пришельцем. Нашел что-то похожее на тропинку, но идти по ней можно было только на четвереньках, нащупывая ее руками. Когда пытался идти по-человечески, все время натыкался на деревья. Так и полз. Надеялся, что она меня куда-нибудь выведет. А она взяла да и кончилась посреди леса. И тогда я понял, что придется дожидаться утра, и забрался под елочку. У нее ветви до земли доставали, так что ветра под ней не было, но все равно холодно. А костер развести спичек не было.

– И там ты просидел до рассвета?

– Ну да. А потом услышал, что деревья валятся, и этот шум, когда пришелец грызет деревья. Я, конечно, не знал, что он пришелец. Я вообще ничего не знал, что там происходит. Ведь лес заповедный, деревья трогать нельзя. Но в тот момент я об этом не думал, честно говоря. Думал только, что там окажется кто-то, кто объяснит мне, как добраться до Лоун-Пайна.

– А потом ты увидел полицейских возле моста и испугался?

– Точно. Так что я разведал речку вниз по течению и нашел брод. А потом услышал голоса на берегу и пошел посмотреть. И встретил тебя.

– Но я до сих пор так и не поняла, – сказала она, – почему ты не хочешь, чтобы кто-нибудь знал о том, что ты был внутри пришельца.

– Так и не поняла? А ты подумай – у меня же нет ни малейшего доказательства, что я на самом деле там был. И пришлось бы мне стать еще одним придурком, который старается нажиться на истории с приземлением летающей тарелки. Мало таких, что ли? Сейчас, наверное, по всей стране народ взбаламучен.

– Это верно, – согласилась Кэти. – Быть может, в Вашингтоне больше всего. Я тебе говорила, что здесь люди из ФБР. А сегодня днем еще и научные наблюдатели появились, целая команда.

– Если кто-нибудь узнает, что я был там, внутри, – продолжил Джерри, – они меня поймают и начнут допрашивать. Я, конечно, мог бы все им честно рассказать, но мне же нечем доказать, что не вру. Я буду чувствовать себя дураком, а они, скорее всего, мне не поверят, а потом, рано или поздно, история попадет в газеты, и одни будут уверены, что я все это выдумал, а другие – что еще хуже – поверят.

– Да, я тебя понимаю, – сказала Кэти.

– То, что я мог бы сказать, никому не поможет. А уж если они уцепятся, то не отпустят. Начнут допрашивать, переспрашивать, пытаясь поймать на каком-нибудь вранье. Чего доброго, еще в Вашингтон потащат, а мне над диссертацией работать надо.

– Да, – согласилась Кэти, – ты прав, наверное. Не знаю. Я думаю, что, возможно, ты принял правильное решение.

– Ты имеешь в виду, что не будешь спорить, писать обо мне или нет?

– Пожалуй, я бы и не решилась, – сказала она. – Получилась бы чистейшая ерунда – голая сенсация без капли доказательств. Ничего, на что можно опереться, кроме твоих слов. Представляю, что сказал бы Эл Лэтроп.

– Кто такой Эл Лэтроп?

– Наш главный редактор. Он верит только документам. Такой материал он бы ни за что не пропустил. Скорее всего, даже Джонни не пропустил бы. Сам-то восхитился бы, конечно, но он же знает, что Лэтроп…

– Ну и слава богу, – сказал Джерри. – Я думал, мне с тобой драться придется.

– Но обидно до чертиков, – сказала Кэти. – Такой бы материал получился! Боже, какой это был бы материал! Его бы по всей стране разнесли, все газеты напечатали бы, миллионы людей прочитали бы, и ты бы сразу стал героем.

– А может, и вруном?

– Может, и так, – согласилась она.

Она прижалась к нему, положив голову ему на плечо. «До чего же здесь хорошо», – подумала она. Солнце уже опускалось к западу, но еще пригревало, на небе не было ни облачка. Впереди журчала вода, перекатываясь через каменистую отмель, а на том берегу осиновая роща сияла золотом осенних листьев на фоне мрачноватой зелени сосен.

– Но ты понимаешь, что рано или поздно они до тебя доберутся? – спросила она. – Как только расковыряют твою машину и найдут номерные знаки или определят номер мотора.

– Да, конечно, – ответил он. – Но я должен выиграть время. Мне надо успеть подумать. Как-то сориентироваться, чтобы знать, что делать. А может быть, к тому времени вопрос, кому принадлежала машина, уже не будет никого интересовать.

– Но даже когда они узнают, что она твоя, – сказала Кэти, – не стоит упоминать, что ты был внутри пришельца. Никто никогда и не спросит об этом. Никому в голову не придет, что такое возможно. Все, что тебе нужно, – выждать, пока шум поутихнет, хоть немножко. Вполне вероятно, что пришелец задаст им всем работу для ума. В ближайшие дни тебе надо подать заявление о выплате страховки. К тому времени мы, быть может, узнаем, кто забрал автомобиль и зачем.

– Это может и подождать. У меня другая проблема. Мне надо как-то попасть в университет.

– Где-то через час Чет поедет в Бемиджи. У него есть несколько готовых пленок; он их хочет передать на самолете в Миннеаполис. Паренек с автозаправочной станции сегодня утром пригнал нашу машину. Она осталась на шоссе, когда мы попали в пробку, полиция никого в Лоун-Пайн не пропускала, доехать было невозможно – и наша машина так и стояла на обочине с тех самых пор. Ты можешь доехать с Четом до Бемиджи и сесть на самолет.

– Так у меня же нет денег на билет!

– Ерунда. У меня есть. Мне в «Трибьюн» целую пачку дали на командировку.

– Я их тебе, конечно, верну, но, может быть, придется подождать. Ничего?

– Не надо. Я как-нибудь спишу их на командировочные расходы. Если не все сразу, то часть при следующей поездке куда-нибудь.

– Ужасно не хочется уходить, – сказал он. – Здесь так хорошо, спокойно… Как только вернусь – буду сидеть и ждать, что вот-вот зазвонит телефон или кто-нибудь хлопнет по плечу.

– Ну, это сразу. Может быть, у них будут другие дела, поважнее.

– Когда Чет уедет?

– Не сейчас. Мы побудем здесь какое-то время.

– А когда ты вернешься в газету?

– Понятия не имею. Надеюсь, слишком долго здесь торчать не придется. Я все время думаю о том, что ты сказал. Ощущение дома… Ты сказал, что пришелец внушил тебе мысль о доме. Что это, по-твоему?

– Я тоже все время об этом думаю, – сказал он. – Интересно и непонятно. И совершенно неожиданно. У меня это все время вертится в голове, но я ничего не могу придумать.

– На самом деле странно.

– Тут все достаточно странно. Если бы это случилось не со мной, я бы сказал, что такого быть не может.

– А какое-нибудь общее впечатление у тебя создалось? Ты догадываешься, что такое этот пришелец?

– Ты знаешь, я был сбит с толку. Я пытался выяснить, что это такое: то ли машина, управляемая неким интеллектом, то ли что-то живое. То так кажется, то этак… И ничего в голову не приходит. Но эти мысли меня преследуют. Вот если бы рассказать обо всем, что я увидел и почувствовал, кому-нибудь из ученых, экзобиологу – подробно, во всех деталях, – может быть, он заметил бы нечто такое, что я упустил.

– Но как раз этого ты не хочешь, – вздохнула Кэти. – Ни с кем не хочешь разговаривать, прячешься.

– Я не прячусь, – возразил Джерри. – Я не хочу, чтобы на меня глазели, не хочу, чтобы меня допрашивали в правительственных инстанциях, чтобы надо мной потешались. Не хочу уподобиться ребенку-фантазеру, которого насмерть забивают взрослые, не имеющие воображения и не способные себе ничего представить.

– Может быть, через пару дней наш пришелец просто-напросто возьмет и улетит. – Кэти старалась его утешить. – И мы его больше не увидим. Ведь он мог остановиться у нас по дороге куда-нибудь.

– Не думаю, – покачал головой Джерри. – Не знаю почему, но не думаю.

– В университете есть один человек, – сказала Кэти. – Доктор Альберт Барр, экзобиолог. Его не очень знают, но несколько статей он напечатал. Может быть, ты поговоришь с ним? Примерно год назад Джей писал очерк о нем. Похоже, он толковый малый.

– Может быть, я разыщу его, – ответил Джерри.

Глава 12

Космос

– Ты что-нибудь видишь? – спросил командир челнока второго пилота. – Приборы говорят, что мы совсем близко, но я ничего не вижу. Должно же хоть что-то быть – блик, отсвет… Солнце прямо за нами, видимость отличная.

– Ничего не вижу, – отозвался второй. – Минуту назад показалось, будто что-то есть, но теперь снова ничего.

– Чертовски не хочется столкнуться с этой проклятой штукой, – сказал командир. – Свяжись-ка со станцией, проверь, где мы.

Второй пилот взял микрофон:

– Станция, Станция, я Челнок. Вы можете сказать, где мы находимся?

– Челнок, – раздался голос в наушниках, – на нашем экране вы прямо перед объектом. Вы его не видите? Вообще не замечаете?

– Абсолютно.

– Измените курс, – приказала Станция. – Возьмите левее. Вы слишком близко. Попробуйте подойти с другой стороны.

– Меняю курс, – ответил командир. – Обойдем и попробуем зайти против солнца.

Внезапно второй пилот схватил его за плечо.

– Боже мой! – воскликнул он. – Ты видишь? Ты только посмотри!

Глава 13

Вашингтон, федеральный округ Колумбия

Снова, как всегда, Дейв Портер ощущал гордость. Его радовало, что это чувство не проходит. Он гордился, что Элис Дэйвенпорт рядом, что их видят вместе, что эта блестящая, прекрасная женщина находит время для него. Они сидели друг против друга за столиком в одном из дальних уголков уютного вашингтонского ресторана со свечами на столах и с тихой музыкой, доносившейся откуда-то издали. Она подняла свой стакан и посмотрела сквозь стекло на Дейва.

– Наверное, все не так уж плохо, – сказала она. – Ты выглядишь не таким измотанным, как в последнее время. Сегодня все в порядке?

– Брифинг прошел отлично, – ответил он. – Никто на меня не набрасывался – мы теперь друзья. Почти. Не было ни одного неприятного момента, хорошо бы и дальше так. Я сказал президенту, что на этот раз мы не должны ничего скрывать, ни о чем не умалчивать. Вот на встрече с президентом и его командой было порой неприятно. Некоторые из этих негодяев настоящие параноики.

– Хотят придержать информацию о происходящем?

– Не совсем так. Хотя я подозреваю, кое-кто из них был бы счастлив, если бы я на это пошел. Но дело в другом. Салливен расшумелся из-за нескольких поваленных деревьев – будто эти деревья так уж много значат. Госсекретарь все время твердил, что надо немедленно выработать политику по отношению к пришельцу, ЦРУ рекомендовало держать в тайне все, что мы можем от него узнать, а Уайтсайд беспокоился, сможем ли мы защититься от него.

– Дейв! Ты сказал «президент и его команда» – будто ты сам не в команде президента. Ты их не любишь? Тех, кто вокруг президента.

– Дело не в том, люблю я их или нет. Мне приходится с ними работать. Но я буду работать так, как считаю нужным. Чем дальше, тем яснее, что иначе нельзя. А некоторых я люблю. Скажем, Джек Кларк, помощник по военным вопросам, мне очень нравится. Мы с ним часто беседуем с глазу на глаз.

– Фактически мы совершенно не знаем, что собой представляет наш гость в Миннесоте, – сказала Элис.

– Не знаем, – согласился он. – Не имеем ни малейшего понятия. Совершенно ясно, что он явился из космоса, но это все, что мы знаем. Однако некоторые, включая советника по науке, отказываются признать даже это. В том, что никто ничего не знает, удивительного нет. Он приземлился чуть больше суток назад. Будет большой удачей, если нам станет хоть что-то известно, скажем, через неделю. А ведь может понадобиться и несколько месяцев.

– Если он пробудет здесь до тех пор.

– Разумеется. Он может и исчезнуть через пару дней. Если это случится – нам будет о чем рассуждать и спорить в течение многих лет. Будем строить догадки. Высказывать запоздалые предложения по поводу того, как нам следовало бы его принять!.. Но я надеюсь, он пробудет здесь достаточно долго, так что мы успеем узнать хоть что-нибудь.

– Знаешь, чего я боюсь? – сказала Элис. – Боюсь, что, если он не улетит, мы разозлимся на него из-за этих деревьев или из-за чего-нибудь еще. Дейв, мы не можем позволить себе возненавидеть эту штуковину. Нельзя допустить, чтобы ненависть ослепила нас. Мы можем ее не любить, но должны уважать как новую, неизвестную нам форму жизни.

– Так сказал бы настоящий антрополог, – заметил Портер.

– Можешь меня подкалывать, но именно так должно быть. Ради нашего же блага. Возможно, во Вселенной есть другая жизнь. А если есть жизнь, то должен быть и разум, но маловероятно, что таких разумов много.

– Элис, ведь мы еще не знаем, живая ли эта штуковина, о разуме пока и речи нет.

– Должен быть разум. Она опустилась на дорогу – значит выбирала посадочную площадку. Она валит деревья и вырабатывает целлюлозу. Все свидетельствует о том, что разум есть. Должен быть.

– Запрограммированная машина…

– Не верю, – возразила Элис. – Для этого нужно слишком многое. Машина должна быть запрограммирована на миллионы самых разнообразных условий и ситуаций. Вряд ли такое возможно. Когда пришелец приземлился, у него не могло быть представлений о неизвестной планете. Разве что весьма общие, не более того. Но даже если он всего лишь машина – хоть и трудно в это поверить, – кто-то должен был заложить в нее программу действий. Так что без разума тут не обойтись.

– Я знаю. Теперь ты будешь твердить об этом без конца.

– Ты никуда не денешься от того, – сказала Элис, – что здесь присутствует разум. Мы шарахаемся от этой мысли из-за предубеждений – и только. Этот большой черный ящик живым быть не может, говорим мы. На Земле такого существа нет, следовательно, он не может быть живым… совершенно нелогично. Далее. Он вырабатывает целлюлозу – а зачем ему целлюлоза? Мы из нее делаем бумагу, может быть, еще что-нибудь, не знаю, я в бумажном деле не специалист. Но раз он не собирается делать бумагу, то в его действиях тоже нет смысла. Так нам кажется. Но это нам только кажется, Дейв. Кто-нибудь подумал, что ему целлюлоза, может быть, нужна для других целей? Быть может, для него целлюлоза – сокровище, деревья – дар божий, как для нас золото или алмазы. Быть может, он скитался в космосе несколько световых лет, пока не нашел планету, где есть целлюлоза. В Галактике, должно быть, не так уж много планет, на которых растут деревья или что-нибудь похожее.

– Мне кажется, что ты меня к чему-то подводишь, – заметил Портер.

– Да, подвожу, – согласилась Элис. – К исторической параллели, из которой можно извлечь очень ценный урок. Нечто свалилось нам на голову и берет что хочет, не спрашивая у нас разрешения, не обращая на нас никакого внимания, – точно так же вели себя белые, появившись в Америке, в Африке или где бы то ни было. Так же самонадеянно, так же бесцеремонно, как мы.

– Боюсь, то же самое скажут и другие. Ты сказала первой, но появятся и другие. Индейцы прежде всего.

– Коренные американцы, – поправила она.

– Хорошо, будь по-твоему. Коренные американцы.

– И еще одно, – продолжила она. – Мы должны приложить все усилия, чтобы наладить контакт с нашим пришельцем. Он может столько нам поведать! Быть может, такое, о чем мы никогда не задумывались и не имеем ни малейшего понятия. Новые точки зрения, новые перспективы… Быть может, это изменит нашу жизнь, даже перевернет. Мне все время кажется, что когда-то где-то мы свернули на неверную дорогу. Быть может, пришелец вернет нас на правильный путь?

– Я согласен с тобой. Но как ты представляешь себе разговор с ним? Чтобы объясниться – тут пальцами не обойтись. Наши переговоры должны быть содержательными. А это может оказаться нелегко – если мы вообще сможем как-то с ним заговорить.

– Это потребует времени, конечно! Но надо запастись терпением. Мы должны дать ему – и себе – шанс. Главное – не делать ничего такого, чтобы он улетел. Мы должны постараться задержать его здесь, что бы он у нас ни брал.

– Пока никто его не гонит, Элис. Да если бы нам и захотелось – как это сделать?

Глава 14

Лоун-Пайн

Посреди ночи Кэти проснулась. Она лежала, скрючившись под одеялом и стараясь спрятаться от мрака и холода, которые словно давили на нее в неуютной комнате мотеля.

«Холод, – подумала она. – Холод и мрак». И с удивлением поняла, что думает не о тех холоде и мраке, что царят в крохотной комнатке, а о мраке и холоде, которые преодолел пришелец, чтобы добраться до Земли.

Приснился он ей, что ли? И сон превратился в первую мысль при пробуждении? Если так, то больше из того, что снилось, она не помнила ничего.

Однако мысли о пришельце и леденящей пустоте дальнего космоса не отступали. «Из каких далей он явился? – спрашивала она себя. – Через световые годы, сквозь всепоглощающую тьму с неясными светлячками далеких неизвестных солнц. Что его заставило пуститься в путь? Душевная пустота, такая же безграничная, как пустота межпланетного пространства? Голод, не похожий на голод обитателей планеты Земля? А может быть, желание отыскать Землю или другую планету, похожую на Землю? Почему именно Земля или планета, похожая на Землю? Потому что на ней растут деревья? – Она покачала головой. – Нет. Должно быть что-то другое, что-то большее.

А может быть, он просто исследует Галактику? Составляет карту? Или летит по какой-нибудь не очень точной схеме, которую вычертил другой путешественник; летит, выполняя какую-то миссию, которую человеческий разум даже не в состоянии понять?..»

«Холод и мрак», – снова подумала Кэти. И удивилась – отчего эти два слова неотступно крутятся в голове? Ведь там не только холод и мрак. Там еще одиночество. Ощущение своей затерянности и ничтожности в бесконечном пространстве, у которого нет и не может быть не только сочувствия, но даже внимания. Великое, беспредельное безразличие, не замечающее, что кто-то движется сквозь него. «Какое же существо, – думала Кэти, – способно выстоять перед лицом великого безразличия? Какое существо могло бы броситься в эту бездну небытия? Какие причины могли заставить его устремиться в бесконечную пустоту? Наверное, у него была какая-то цель. Но если этой целью была Земля, то, отправляясь в путь, он не мог знать, что достигнет ее. Никто, даже в самом ближайшем космосе, не может знать о Земле или хотя бы подозревать о ней».

«Бедный, одинокий, – думала она. – Бедный, испуганный древоед. Бедное создание, прилетело из такого далека!.. На Землю. Из Великого Безразличия».

Глава 15

Вашингтон, федеральный округ Колумбия

Портер уже надел пижаму и стал стелить постель, когда вдруг зазвонил телефон. Он взглянул на часы на ночном столике – было почти два.

– Это Джек, – раздался голос с того конца провода. – Джек Кларк. Я тебя не разбудил?

– Через минуту уже разбудил бы.

– Дейв, по-моему, это важно. Ты не можешь приехать в Белый дом? Мы будем ждать в твоем кабинете.

– Кто это «мы»?

– Я, НАСА, советник по науке и Уайтсайд.

– Президента не будет?

– Он спит. Мы не хотим его будить. Надо кое-что обсудить.

– Что именно?

– Это не телефонный разговор. Повторяю, это важно.

– Я буду через десять минут. Может, через пятнадцать.

– Вот еще что. Быть может, стоит позвать и шефа канцелярии? У тебя нет возражений?

– Хэммонда? Конечно. Обязательно пригласи его.

– Ну хорошо. Ждем тебя.

Портер повесил трубку. Что за чертовщина, что там случилось? Кларк был взволнован и озабочен – это было слышно по голосу. Быть может, другой этого и не заметил бы, но он заметил. Он знал Джека Кларка достаточно давно.

Он взглянул на постель. Сейчас бы залезть под одеяло – и ну его к черту, этого Кларка и всех остальных вместе с ним. Бог свидетель, ему необходимо отдохнуть. За последние двадцать четыре часа он почти не спал… Но он прекрасно знал, что только примеряет эту мысль. Через пятнадцать минут он будет идти по коридору к пресс-бюро, так что надо снимать пижаму. Что он и сделал – и пошел к шкафу за носками.

Прежде чем сесть в машину, он немного постоял, глядя в небо. Где-то к северу, не слишком близко, слышался гул самолета, шедшего на посадку. Он попытался разглядеть мигающие огни на борту, но их не было видно. На улице шуршали опавшие листья, ветер гнал их вдоль тротуаров.

Когда он вошел в пресс-бюро, все уже собрались и ждали его. Не было только Хэммонда. У стены потихоньку стрекотали телетайпы. Из кухни принесли кофе, на одном из столов сверкал кофейник и аккуратно выстроились белые чашки.

Уайтсайд занял место за столом Портера и раскачивался в его кресле, Крауэлл из НАСА и доктор Аллен сидели на небольшом диване. Кларк разливал по чашкам кофе. Быстрым размашистым шагом в комнату вошел Хэммонд.

– Что произошло? – спросил он. – Судя по вашему голосу, Джек, что-то важное.

– Я не знаю, насколько важное, – ответил Кларк. – Это надо обсудить. Челнок вышел на связь с орбитальной станцией, и оттуда мы получили сообщение.

– Что там?

Кларк показал на Крауэлла. Все повернулись к нему.

– Новый объект в космосе, – сказал Крауэлл, – как многие из нас, наверное, предполагали, но не хотели говорить вслух, совершенно очевидно связан с пришельцем, опустившимся в Миннесоте.

– И какая между ними связь? – спросил Хэммонд.

– Это вообще не объект в буквальном смысле слова. Это скопление пришельцев – сотни, может быть, тысячи. Никто не подсчитывал, сколько их там может быть.

– И скопление имеет форму колеса?

Крауэлл кивнул.

– Мы знали это и без челнока. Изображения телескопа свидетельствовали об этом. Наблюдатели видели не монолитный объект, а скопление дискретных частиц.

– Это не дискретные частицы, – сказал Кларк.

– С расстояния в тысячу миль они казались именно такими.

– Они по-прежнему сохраняют ту же форму? – спросил Хэммонд. – Я имею в виду, скопление не рассыпается? Они не начали разлетаться?

– Уверенности в этом нет, – сказал Крауэлл. – Экипаж челнока говорит, что на краю там что-то происходит. Пришельцы – слово очень неуклюжее, но я не знаю, как их называть по-другому, – так вот, пришельцы на краях диска вроде бы расположены уже не так плотно, как раньше. Означает ли это, что «рой» начал распадаться, мы не знаем. Если предположить аналогию с пчелиным роем, то такая ситуация нормальна. В пчелином рое основная масса пчел располагается плотно друг к другу, но всегда есть какое-то количество особей, которые летают вокруг основной массы в поисках места, куда можно было бы пристроиться. То же самое может происходить и с нашим «роем» на орбите. Ребята на челноке не уверены. Им было плохо видно.

– Плохо видно? – удивился Уайтсайд. – Что же им могло помешать?

– В космосе вообще трудно обнаружить объект, – сказал Крауэлл. – Нет фона, на котором его можно рассмотреть. Виден лишь отраженный свет.

– Но там же солнце, – упорствовал Уайтсайд. – Рой должен отражать солнечные лучи.

– Ничего подобного, генерал. Никаких отражений. И это наталкивает меня на мысль, что мы имеем дело с черными телами.

– Черные тела? Я где-то об этом слышал, но…

– Тела, которые поглощают всю энергию, в данном случае – солнечную. Абсолютно черное тело поглощает всю энергию без остатка, ничего не отражая.

– Разумеется! – воскликнул Аллен. – Я должен был догадаться. Более того, должен был знать! При полете в пространстве нужно немало энергии. И вот таким образом эти штуковины ее добывают. В космосе энергии немного, но они извлекают ее отовсюду. Они используют излучение далеких солнц, как бы слабо оно ни было. Кое-что они могли получить от столкновений с микрометеоритами. Это кинетическая энергия, но, возможно, они способны преобразовывать ее в другие формы. Еще космические лучи – в них очень много энергии… Другие типы радиации… Они поглощают все. Своего рода энергетические губки.

– Вы в этом уверены, доктор? – сухо спросил Хэммонд.

– Ну… Не совсем, конечно… Конечно же, я в этом не уверен. Но гипотеза разумная. Может быть, именно так они и работают. Машина, летящая во Вселенной, должна иметь какие-то источники энергии, достаточной, чтобы продолжать полет. – Аллен повернулся к Крауэллу. – Еще до того, как вы сказали, что представляет собой объект на орбите, я предполагал, что мы обнаружим нечто подобное. Мои люди в Лоун-Пайне сообщают, что пришелец посылает модулированные сигналы, а это должно означать, что он с кем-то поддерживает связь. Я подумал, с кем он может общаться. Наиболее вероятный ответ – с кем-то из себе подобных. Никто другой не смог бы расшифровать галиматью, которую он посылает.

– Это значит, – сказал Уайтсайд, – что он рассказывает родственничкам на орбите, какие замечательные леса он здесь нашел. Приглашает их не стесняться и разделить с ним трапезу. В ближайшее время должны появиться и другие. Свалятся к нам в леса, повяжут салфетки – и поехали!

– Опять ты торопишься с выводами, Генри, – сказал Хэммонд. – Мы не можем быть уверены в этом.

– Но такое очень даже вероятно, – угрюмо возразил генерал. – И нельзя закрывать на это глаза. Бог ты мой, ну и дела! Ситуация просто ужасная.

– Что еще обнаружили ваши люди? – спросил Аллена Портер.

– Не много. Пришелец не из металла – в этом мы уверены. Что за материал, мы не знаем. Пытались взять образцы…

– То есть ваши люди подошли прямо к нему и стали его корябать?

– Черт возьми, дружище, да они его всего облазили! Они осмотрели каждый дюйм его поверхности. Он не обращает на них ни малейшего внимания. Даже ухом не ведет. Пасется себе и пасется… Валит лес.

– Боже милостивый, что же это такое? – воскликнул Кларк.

Никто не ответил.

– Меня поражает другое, – сказал Крауэлл. – Каким образом «рой» попал на орбиту? Чтобы разместить объект на орбите, требуется какое-то время. Пока он попадет именно туда, куда надо, и приобретет именно ту скорость, какую надо, он успеет сделать несколько витков вокруг Земли. Если бы новый объект, этот «рой», проделывал какие-нибудь маневры, перед тем как обосноваться на орбите, наши станции слежения поймали бы его гораздо раньше. Но ведь не поймали! Когда они его обнаружили, он уже был на орбите. И тут еще одно. Чтобы вот так сразу попасть на орбиту, он должен был иметь представление о планете, вокруг которой собрался крутиться. Очень многое должен был знать: скорость вращения, период обращения, гравитационные параметры… Это относится к любой орбите вообще, а для синхронной орбиты точность предварительных расчетов должна быть и вовсе немыслимой. Но он, очевидно, прилетел и сел – на нужной высоте, при нужной скорости. Как это можно было сделать – представить себе не могу. По-моему, вот так, экспромтом, это попросту невозможно.

– Итак, все дурные новости мы знаем, – заключил Хэммонд. – Что же теперь делать? Мы ведь ради этого и собрались, не так ли? Чтобы наметить какой-то план действий. Утром я хотел бы иметь возможность сказать президенту, что у нас есть какие-то идеи.

– Первое, что надо сделать, – сказал Уайтсайд, – предупредить всех губернаторов, чтобы привели в готовность Национальную гвардию.

– И вся страна сойдет с ума от страха, – возразил Хэммонд.

– А соседи за рубежом начнут нервничать, – добавил Кларк.

– Что, если разослать распоряжение тайно? – спросил Уайтсайд. – Чтобы губернаторы были готовы поднять гвардию в любой момент.

– Это просочится, – сказал Портер. – Секретность – вещь немыслимая, когда в дело вмешаются сорок восемь губернаторов. Даже пятьдесят, если вы собираетесь привлечь и Аляску с Гавайями; а если их обойти, то они, пожалуй, возмутятся. Губернаторы же политики, и среди них немало болтунов, к тому же у них штат сотрудников…

– Дейв прав, – заметил Хэммонд. – Начнется утечка информации.

– Если до этого дойдет, – сказал Портер, – населению следует не только сказать, что мы делаем, но и объяснить, почему мы это делаем. Через несколько дней так или иначе все станет известно, поэтому лучше нам сказать все сразу. Чтобы информация исходила от нас, а не от кого-нибудь другого.

– Ну а если не Национальная гвардия, что мы можем сделать? – спросил Уайтсайд.

– Вы упорно считаете их врагами, – сказал Аллен.

– В любом случае это потенциальные враги, – ответил генерал. – Пока нам известно о них недостаточно, мы можем считать их потенциальной угрозой. Но если они вторгнутся к нам, то автоматически станут противником.

– Может быть, следует ознакомить с ситуацией кое-кого из наших зарубежных друзей? – спросил Хэммонд. – До сих пор мы от этого воздерживались; но если «рой» начнет садиться на Землю, то дело коснется не только нас. Пожалуй, мы просто обязаны известить остальных о том, что происходит.

– Президенту следовало бы присутствовать при нашем разговоре, – сказал Уайтсайд.

– Нет, – ответил Хэммонд. – Пусть поспит. Ему необходимо отдохнуть. День будет трудный.

– А почему мы думаем, что только мы послали челнок исследовать этот «рой»? – спросил Портер. – У Советов тоже есть орбитальная станция. Они тоже могли послать челнок. Мы объявили о новом объекте уже больше суток назад, у них было достаточно времени.

– Не уверен, конечно, – покачал головой Хэммонд, – но, по-моему, это маловероятно. Их станция далеко от нашей, полет челнока занял бы больше времени. Принципиальной роли это, конечно, не играет, но я все-таки не думаю. Хотя бы потому, что у них меньше оснований реагировать подобным образом. Пришелец все-таки в нашей стране, а не у них.

– А что это меняет? – спросил Кларк.

– Не хотелось бы прийти к ним со словами: «Послушай, приятель, у нас там какие-то штуки над головой повисли», – ответил Портер, – если есть хоть какие-то основания думать, что они знают столько же, сколько мы, а может быть, и больше.

– По-моему, твои возражения чисто теоретические, – заметил Хэммонд.

– Может быть, – согласился Портер. – Но все-таки не хочется выглядеть глупее, чем на самом деле.

– Давайте вернемся к проблеме обороны, – заговорил Уайтсайд. – Национальную гвардию вы отвергли. Тогда надо готовить подразделения регулярной армии.

– Если только это можно сделать без огласки, – заявил Хэммонд. – Если ты гарантируешь, что утечки не будет.

– Постараюсь.

– Меня беспокоит возможность паники, – сказал Хэммонд. – До сих пор все было хорошо, но тронь нечаянно не ту кнопку – и страна может пойти вразнос. Все эти годы было столько разговоров, столько споров об НЛО, что все уже созрели.

– Мне кажется, все разговоры об НЛО теперь нам как раз на руку, – ответил Портер. – Идея о возможном посещении Земли посланцами других миров успела превратиться в банальность. Многие привыкли к мысли, что рано или поздно это произойдет. И соответственно более или менее готовы к этому. Шок будет не таким уж сильным. Некоторые полагают, что нам было бы на пользу, если бы они прилетели… У нас уже нет той психологии, как в «Войне миров» Уэллса. Или, во всяком случае, та психология уже не так сильна. Философски мы уже подготовлены…

– Может быть, ты и прав, – перебил Кларк. – Но стоит только какому-нибудь идиоту сказать что-нибудь не то – и может паника подняться.

– Согласен, – сказал Хэммонд. – Может быть, твой подход верен, Дейв. Скажи людям все, что мы знаем. Пусть у них будет время обдумать ситуацию. И тогда, если появятся другие пришельцы, люди будут уже как-то подготовлены, привыкнут к этой мысли. Время от времени вставляй что-нибудь утешительное, пару слов – только не переиграй. Тогда у всех нас будет время серьезно подумать. Подумать и поговорить.

– Значит, договорились, – заключил Кларк. – Извещаем о ситуации военные круги. В отношении Национальной гвардии пока ничего не предпринимаем, но готовы поднять ее по всей стране в любой момент. Всерьез обсуждаем, не пора ли поставить в известность другие правительства и провести с ними консультации. Людям скажем все, что только сможем. Как насчет ООН?

– Давайте пока ООН в это дело не вмешивать, – сказал Хэммонд. – Они очень скоро сами заявятся с требованиями. Ну и конечно, хозяин должен одобрить наши решения. Через пару часов он встанет, так что долго ждать не придется. А когда начнем действовать, надо будет делать это быстро.

– Джон, я хотел бы связаться со своими ребятами сразу же, – сказал Уайтсайд. – Думаю, никто из вас возражать не будет. Это все свои люди – моя семья, так сказать.

– Никаких возражений, – ответил Хэммонд. – Это твое дело.

– Я полагаю, станция продолжает наблюдение, – обратился Аллен к Крауэллу. – Они дадут нам знать, если что-нибудь начнется? Или покажется, будто что-то начинается.

– Разумеется. Мы будем знать в ту же минуту.

– Что, если кто-нибудь из наших друзей проявит воинственность и предложит закинуть туда атомную бомбу и взорвать ко всем чертям этот «рой»? – спросил Уайтсайд. – Или, еще хуже, сделает это сам?

– Генри, у тебя на уме ужасные вещи, – сказал Хэммонд.

– Но это может случиться, – настаивал генерал, – с перепугу.

– Будем надеяться, что этого не произойдет, – заметил Портер.

– По-моему, это маловероятно, – поддакнул Хэммонд. – Но может быть, стоит разбудить госсекретаря? Надо ему обо всем доложить. Может быть, он будет завтракать с президентом. Он и еще кое-кто. Министр юстиции, к примеру. Я их вызову.

– Так у нас все? – спросил Крауэлл.

– Пожалуй.

– Едва ли стоит возвращаться и ложиться спать, – сказал Кларк. – Через пару часов утро.

– А я и не собираюсь, – ответил Портер. – У нас в курилке очень даже уютный диванчик, есть где вытянуться. Точнее, не один, а два. Хочешь ко мне присоединиться?

– Пожалуй, – сказал Кларк.

Глава 16

Лоун-Пайн

Стиффи Грант прошаркал в «Пайн-кафе» и взгромоздился на табурет у стойки. На стук двери из кухни выглянула Салли.

– Так это ты с утра? – спросил Стиффи. – Я думал, с утра Джуди работает.

– Джуди простыла. Я ее подменяю.

Кроме них двоих, в кафе никого не было.

– А где все? – спросил Стиффи. – Сейчас в городе столько народу…

– Дрыхнут еще, – ответила Салли. – Те, что здесь. А многие остановились в Бемиджи и теперь ездят взад-вперед. Здесь им места не хватило.

– Те двое из «Трибьюн» здесь, – сказал Стиффи. – Парень с фотоаппаратом и девчонка, которая пишет.

– Так они ж рано приехали, когда в мотеле еще были места.

– Хорошие ребята, – сказал Стиффи. – Настоящие белые ребята. Девчонка дала мне пять долларов только за то, что по телефону ответил, а после трубку подержал, чтобы линию не заняли. А вчера фотограф выставил мне бутылку за то, что я посмотрел, что творится за рекой, пока он спал. Мы с ним так договорились: если вдруг что – я сразу бегу и поднимаю его, бужу, значит… Только ничего не случилось, так я и просидел. А бутылка классная, не то что ваша дешевка.

– Хорошие люди эти приезжие, – сказала Салли. – Мелкую сдачу почти никто не берет. Не то что наши – чаевых никогда не дождешься.

– Однако они не много узнали, – рассуждал Стиффи. – Похоже, они толком ничего и не знают про ту штуковину. Эти парни из Вашингтона крутятся вокруг нее, крутятся – и ни фига. Я с одним намедни говорил. Он копался в мусоре, который выкидывает эта штуковина после белых тюков. Уж так он разволновался. Говорит, нашел там что-то важное, но я не шибко понял. В том мусоре, говорит, нету сосновых семян. Шишки, мол, все поразломаны, а семян нету вовсе, куда-то подевались. Это, мол, неестественно, говорит. Он думает, что штуковина зачем-то собирает семена. Я ему говорю – может, она их ест, как белки. А он головой качает. Не верит.

– Что тебе принести, Стиффи?

– Наверное, несколько оладий.

– Сосиски, бекон?

– Не-е! Это мне не по карману – слишком дорого. Просто оладьи. И сиропа побольше. Я люблю, когда много сиропа.

– Вот он, сироп, в кувшине. Лей сколько хочешь.

– А, ну хорошо. И масла побольше. Плесни чуток лишнего. Только не бери с меня денег за это.

Салли сходила на кухню, передала заказ повару и вернулась.

– А пришелец уже далеко в лес забрался? – спросила она. – Я его давно не видела.

– Больше чем на милю, однако. Идет и идет, день и ночь. И все выплевывает белые тюки, каждые несколько минут. Они так и валяются на просеке. Я все удивляюсь, на фига ему это надо. Не понимаю. И вообще ничего не понимаю.

– Должна быть какая-то причина.

– Может, и есть. Только я не понимаю. И еще удивляюсь, почему он выбрал нас, почему именно к нам прилетел.

– Ну куда-то он должен был прилететь. Прилетел к нам… Если он искал деревья, то выбрал хорошее место.

– Должно быть, лесничие не слишком-то обрадовались, – пробурчал Стиффи. – Они с этим лесом носятся как курица с яйцом. Не понимаю, чего в нем такого. Деревья как деревья, лес как лес…

– Это же заповедник, – сказала Салли. – Островок первобытной природы!

– Да знаю. Дурость все это.

Глава 17

Лоун-Пайн

Пришелец начал пухнуть. Со всех сторон появились какие-то бугры и шишки, но он по-прежнему валил лес и жевал деревья – и все так же, через определенные промежутки времени из него вываливались тюки целлюлозы и вылетали кучи мусора.

– Мы не знаем, что происходит, – пожаловался Кэти один из полицейских. – Может быть, кто-нибудь из вашингтонских знает, но я сомневаюсь. Они ничего не говорят, так что не поймешь, знают они что-нибудь или нет. Эти бугры мы увидели сегодня утром. Наверное, еще с ночи стали расти, да они и теперь растут и стали гораздо больше.

– Я хочу подойти поближе. Вы меня пропустите? – спросила Кэти. – Некоторые из наших уже там.

– Только будьте поосторожнее, – ответил полицейский. – Слишком близко не подходите. Нам бы не хотелось, чтобы с людьми что-то случилось.

– Пришелец никому не сделал ничего плохого, – сказала Кэти. – Мы тут с тех самых пор, как он появился, – а он нас даже не замечает.

– Кто знает, что у него на уме? – произнес полицейский. – На вашем месте я бы судьбу не испытывал. Он же убил человека, помните?

– Так тот же стрелял в него.

– Так-то оно так, но я ему все равно не доверяю. Не слишком доверяю, так скажем. Чужак он.

Кэти с полицейским стояли на полдороге между пришельцем и рекой. Теперь через реку можно было перейти: армейские инженеры навели временный мост. На длинной просеке, сделанной пришельцем, очень аккуратно, на одинаковом расстоянии друг от друга лежали белые тюки и кучи опилок.

– Мы держим зевак на том берегу, – сообщил полицейский. – Пропускаем только официальных представителей и прессу. Вы-то сами за себя отвечаете. Вам это объяснили.

– Конечно.

– Не понимаю, – сказал полицейский, – как они сюда попали. Человек двести собралось, наверное. Мы же все дороги перекрыли, но они все равно каким-то образом пробираются.

– Бросают машины перед вашими постами и идут лесом, – сказала Кэти. – Чтобы задержать всех, надо устроить сплошное оцепление.

– Наверное, – согласился полицейский. – Надоедливый народ.

– Вон идут Фрэнк Нортон и Чет, мой фотограф, – сказала Кэти. – Как только подойдут, мы с ними подберемся к нему поближе.

Полицейский пожал плечами:

– Пожалуйста! Но будьте осторожны. Что-то должно произойти, и мне это не нравится. Носом чую – что-то будет.

Кэти подождала Нортона и Чета, и они втроем пошли по просеке.

– Джерри попал на самолет? Все нормально? – спросила Кэти.

Чет кивнул:

– Успел. Мы приехали за несколько минут до отлета. Пленку я ему отдал. Он обещал передать. Я все хотел тебя спросить – как он здесь оказался? Мне помнится, что он вроде потерялся и ты его разыскивала.

– У него машина сломалась, и он пришел в Лоун-Пайн, чтобы позвонить. И тут мы встретились. Он не знал, что я здесь, и я ничего не знала.

– Славный парень.

– Это точно.

– Однако не слишком разговорчивый. Всю дорогу молчал.

– Он всегда молчит, – сказала Кэти.

Они подошли к группе журналистов, собравшихся под боком у пришельца.

– Ты с Джонни сегодня разговаривал? – спросила Кэти.

– Да, – ответил Чет. – Интересовался, как там моя пленка. Он сказал, что ее уже понесли в лабораторию, что времени еще уйма.

– Он не говорил, что пришлет кого-нибудь вместо меня?

– Ни слова. А ты думала, пришлет?

– Не знаю, – сказала Кэти. – Ведь есть и другие, кто мог бы сделать эту работу лучше. Джей, например. Джонни ткнул в меня пальцем, потому что в тот момент в редакции больше никого не оказалось.

– Думаю, тебе не стоит тревожиться. Джонни порядочный парень. Пока ты делаешь свое дело, он тебя отсюда не заберет.

– Если он кого-нибудь пришлет, я пошлю его к черту! Это мой материал, Чет, и я хочу, чтобы он моим и остался.

– Будешь драться за него?

– Да, черт побери!

– Смотри-ка, – сказал Нортон. – Кто-то написал на пришельце номер. Сто один. Ну вон, на боку, спереди.

Кэти пригляделась. Зеленая краска, цифры около фута в высоту, чуть побольше.

– Интересно, кто это сделал?

– Кто-нибудь из этих вашингтонских чудаков, – фыркнул Чет. – Тоже мне наблюдатели, ученые. Все им надо пронумеровать для отчета.

– Смешно выглядит.

– Мы же не знаем, как они работают, – сказал Нортон. – Быть может, у них были серьезные основания, чтобы его написать.

– Наверное, – согласилась Кэти.

– Что вы думаете про эти шишки? – спросил Нортон. – Что это может быть – есть какие-нибудь идеи?

Кэти покачала головой:

– Представления не имею. А жаль, обидно. Он был такой аккуратный, гладкий, симметричный… А теперь весь какой-то шишковатый.

– Ты так говоришь, будто он раньше был красивым.

– Не красивым, а симпатичным. Такие и должны прилетать из космоса: аккуратные, гладкие, четкие – ничего лишнего.

– Боже милостивый! – воскликнул Нортон. – Вы только посмотрите!

Один из самых крупных бугров на боку у пришельца вдруг раскрылся, и оттуда показалась маленькая копия пришельца. Она была трех-четырех футов в длину, но, кроме размеров, это была абсолютная копия большого черного ящика. И стенки у него были гладкие, без бугров. У всех на глазах отверстие становилось все больше, и вдруг оттуда выскочил маленький черный ящик – ящичек – и свалился на землю. Упал, покатился, встал прямо… Он был не такого черного цвета, как большой пришелец, и блестел, словно мокрый. Какое-то время он постоял неподвижно, потом покрутился на месте – и поехал к задней стене пришельца, словно поплыл, плавно и бесшумно.

Люди расступались, чтобы дать ему дорогу.

– Ложись! Убирайтесь из кадра! – бешено вопил оператор с телевидения. – Ложись, черт побери! Вы мне дадите снимать?!

Уступая дорогу малышу, Кэти подумала: «Так вот оно что! Теперь все ясно. Она живая. Не машина, а живое существо. Живое существо, детишек рожает!»

Стал лопаться еще один пузырь, и оттуда показался очередной малыш. А пришелец не обращал ни малейшего внимания на происходящее и по-прежнему валил лес.

Первый малыш объехал пришельца сзади и направился к целлюлозному тюку. Приподнявшись, он набросился на него, разрывая на куски и поглощая целлюлозу точно так же, как его «мама» глотала деревья.

Чет бросился туда с камерой. Остановился, чуть присел и начал щелкать, время от времени передвигаясь, ища удобный ракурс. Фоторепортеры бегали, толкались, пытаясь снимать с наиболее выгодных точек. Вокруг новорожденного создания образовалось почти сплошное кольцо.

– Как я сразу не догадался? – сказал человек, стоявший рядом с Кэти. – Увидел пузыри, сразу должен был сообразить, что это почки. Следовательно, вопрос, который все мы себе задавали…

– Верно, – перебила Кэти. – Она живая.

Он посмотрел на нее, словно только что заметил. И поднял руку к виску, приветствуя ее.

– Квин, – сказал он. – «Нью-Йорк таймс».

– Фостер, «Миннеаполис трибьюн», – представилась Кэти.

– Так, значит, это вы появились здесь раньше всех?

– Вечером в тот день, когда она приземлилась.

– Вы понимаете, – сказал он, – что мы пишем репортаж века? Если не всех времен.

– Я об этом не думала, – ответила Кэти. Немного помолчала и призналась: – Извините, мистер Квин, я вам соврала. Конечно же, я об этом думала.

На просеке было уже несколько младенцев. Они бешено носились в поисках тюков – есть хотели, – а следом за ними бегали репортеры.

Но один из новорожденных никуда не бежал. Он лежал, дрожа и дергаясь, как животное, которое судорожно пытается подняться на ноги. Он лежал возле пришельца, но тот, казалось, не обращал на него никакого внимания.

«Он упал на бок, – догадалась Кэти. – Бедный малыш упал на бок и не может встать на ножки». Как она до этого додумалась, ей самой было непонятно. По правде сказать, додуматься было непросто, даже невозможно, потому что никаких ножек не было, коробочка была со всех сторон одинаковая, и никто не смог бы сказать, где у нее бок, где верх, где низ.

Она быстро шагнула вперед, нагнулась, подхватила малыша и повернула его на другую грань. Он дернулся, будто встряхнулся, и побежал к тюкам.

Выпрямившись, Кэти вытянула руку и похлопала пришельца по боку, по этой огромной амбарной стене.

– Мать, – сказала она тихонько. Сказала, собственно, самой себе, ведь не могла же стена ее слышать. – Мать, я помогла твоему малышу встать на ножки.

Вдруг под ее ладонью что-то шевельнулось, на поверхности стены, ставшей теплой и мягкой, образовалась складка и сжала ей руку, сильно, но бережно. Потом складка исчезла и стена снова стала гладкой и твердой.

Кэти стояла как громом пораженная, не в силах поверить тому, что произошло.

«Она меня заметила! – подумала Кэти с восторгом. – Она знает, что я здесь. Она знает, что я сделала. Она хотела пожать мне руку. Она благодарила меня!»

Глава 18

Вашингтон, федеральный округ Колумбия

– Что ты знаешь об этих щенках? – спросил президент.

– Щенках, сэр? – удивился Портер.

– Да, пришелец в Миннесоте как будто ощенился.

– Я знаю только то, что знают все, – сказал Портер. – Пока четырнадцать и еще несколько на выходе.

– Ничего себе семейка!

– Может быть, вы знаете об этом больше, чем я, – сказал пресс-секретарь. – У доктора Аллена там свои люди, так что он, вероятно, вам докладывал.

– Да, конечно. Но доктор Аллен – старая баба, а его наблюдатели – ученые зануды. Они ничего не скажут, пока не разложат все по полочкам. Потому что стоит им ошибиться – и их любимые коллеги поднимут их на смех, житья не дадут. А когда наконец скажут – ничего нельзя будет понять, потому что в докладе будет полно ученой терминологии, разных «если» и «может быть» и всяческих двусмысленностей. Так и не поймешь, что они имеют в виду.

– Но невозможно предположить, что доктор Аллен недостаточно компетентен, – возразил Хэммонд. – Это ученый высочайшего класса, у него репутация…

Президент махнул рукой:

– О, конечно же, он компетентен, и его коллеги преисполнены всяческого почтения к нему, но он не тот человек, с которым мне хотелось бы иметь дело. Я люблю людей прямых, которые четко и прямо говорят все, что думают. А Аллен часто говорит так, что я вообще не понимаю, о чем идет речь. Мы с ним разговариваем на разных языках.

– Ну а если отвлечься от его терминологии и двусмысленностей? – спросил Хэммонд. – Что он думает по этому поводу?

– Он озадачен, – ответил президент. – Поражен. Мне кажется, что, когда все это началось, он был уверен, что пришелец – машина, а теперь ему, по всей вероятности, придется признать, что он все-таки не машина, а живое существо. История с кутятами изнасиловала его бедную научную концепцию. По правде сказать, меня не слишком занимает его мнение, потому что еще на этой неделе он успеет пару раз его изменить. Меня гораздо больше интересует, что говорит по этому поводу население.

– Слишком рано, – сказал Портер. – Пока еще нет достоверных сведений, и мы не можем оценить реакцию. Волнений не замечено. Если что-нибудь и происходит, то пока подспудно, в душах. Люди еще переваривают все это, еще не разобрались – и не проявят своих чувств, пока не разберутся. Но у меня такое ощущение…

Он умолк и посмотрел на Хэммонда и госсекретаря.

– Ну! Давай дальше, – сказал президент. – Какое ощущение?

– Это, может быть, глупо… Или прозвучит глупо…

– Давай, не стесняйся. Пусть будет глупо. Я выслушиваю чертовскую уйму глупостей, и некоторые из них идут мне на пользу. Во всяком случае, это останется между нами. Джон и Маркус возражать не станут, они свои глупости уже высказали.

– Ощущение вот какое, – начал Портер. – Я, конечно, не уверен, но у меня такое чувство, что эти кутята, как вы их называете, могут сделать пришельца более близким людям. Наша страна весьма неравнодушна к материнству.

– Об этом судить не берусь, – вмешался Маркус Уайт, госсекретарь, – но мне по-настоящему страшно. Мало того что у нас сотни, быть может, тысячи тварей висят над головой, так еще и эта начала плодиться. Что, если все они прилетят и начнут плодиться?

– Об этом никто сейчас думать не станет, – заметил Портер. – Не сейчас. Не сразу. Благодаря детенышам мы выиграем время.

– Маркус, – сказал президент, – я знаю, вы разговаривали с русским. Что он сказал?

– Не много. Впечатление такое, что он ждет инструкций из Москвы. А Москва еще, может быть, и сама не знает, какой линии придерживаться. Говорил он много, но все вокруг да около, ничего конкретного. Намекнул, что его правительство может потребовать, чтобы их допустили к исследованиям нашего пришельца. Я не стал ему говорить, какой может быть наша политика. Но для начала, на всякий случай, сказал, что пока мы считаем это нашим внутренним делом. Лично я по-прежнему думаю, что нам стоит пригласить зарубежных специалистов. Это нам ничем не угрожает, зато могло бы способствовать созданию лучшего международного климата.

– То же самое вы говорили и вчера, – сказал президент. – С тех пор я тщательно обдумал ваше предложение. Мне не хочется его принимать.

– Иван боится, что с помощью пришельца мы обнаружим нечто такое, что даст нам оборонное преимущество, – объяснил Хэммонд. – Потому посол и добивается, чтобы с ними тоже считались. По-моему, мы должны воздерживаться от каких-либо обещаний, пока не будем иметь хоть какое-то представление о том, что можем получить.

– Я говорил с Майком в ООН, – сообщил президент, – как раз перед вашим приходом. Он предупредил, что нам придется выдержать тяжелый бой, чтобы удержать ООН от объявления всей этой истории международным делом. Наши младшие братья в Африке и Азии и некоторые добрые друзья в Южной Америке полагают, что данное событие выходит за рамки национальных интересов. Утверждают, что появление космического пришельца касается всего человечества.

– Ну, какое-то время мы сможем от них отбиваться, – сказал Хэммонд. – Они мало что могут сделать – разве что общественным мнением пригрозят. Ну, будут принимать резолюции, пока не посинеют, но провести их в жизнь у них никаких возможностей нет.

– Какое-то время мы эту линию выдержим, – сказал президент. – Но если на нас начнут валиться новые пришельцы, ситуация может измениться.

– Господин президент, вы даже не станете рассматривать мое предложение о международном сотрудничестве в изучении пришельца? – спросил госсекретарь.

– Пока нет, – ответил президент. – Пока, Маркус. Эта тема не закрыта, нам еще придется вернуться к ней. Но надо подождать: посмотрим, что будет дальше.

– Для нас жизненно важно, – сказал Хэммонд, – узнать намерения пришельцев. В чем их задача? Почему они здесь? На что рассчитывают? Что собой представляют? Это банда кочевников, ищущих, где и чем поживиться, или исследовательская экспедиция? Может быть, они посланцы какой-то далекой цивилизации, уполномоченные вступить в контакт с земным разумом, а может быть, пиратская эскадра. Мы должны это выяснить, чтобы выработать соответствующую линию поведения.

– Это будет не так-то просто, – заметил Портер.

– Придется постараться, – ответил Хэммонд. – Я не знаю как, но придется. В ближайшие дни ребята Аллена могут раздобыть какие-нибудь факты, что-нибудь существенное… Все, что нам нужно, – это немного времени.

На столе загудел телефон внутренней связи, президент снял трубку. Послушал секунду, сказал: «Соедините», снова стал слушать… Лицо его постепенно мрачнело.

– Спасибо, – сказал он наконец. – Держите со мной постоянную связь.

Он положил трубку и оглядел присутствующих.

– Похоже, что мы уже опоздали, – сказал он. – Это Крауэлл из НАСА. У него донесение со Станции. Похоже, что «рой» на орбите начал распадаться.

Глава 19

Лоун-Пайн

– А они симпатичные, – сказала Кэти.

– Не вижу ничего симпатичного, – ответил Чет. – Маленькие черные ящички носятся вокруг.

Они на самом деле носились от тюка к тюку и аккуратно заглатывали их до последнего клочка целлюлозы. Они не ссорились, не дрались, потому что с рождения были хорошо воспитаны. Если один из них трудился возле тюка, то другой не пытался пристроиться рядом, а искал следующий тюк. Малыши уже съели несколько тюков, но их оставалось еще очень много. Тюки аккуратно лежали на просеке, сделанной взрослым пришельцем, длиной более мили, а он уходил в лес все дальше, время от времени выбрасывая очередные порции «корма».

– Мне кажется, что они растут, – заметила Кэти. – Такое может быть? Они кажутся больше, чем какой-то час назад.

– Вряд ли, – сказал Чет. – Они же пасутся всего несколько часов.

– Мне тоже кажется, что они подросли, – поддержал Кэти Квин из «Нью-Йорк таймс». – Я думаю, это возможно. У них, должно быть, чрезвычайно эффективная система метаболизма. Гораздо более эффективная, чем у любого из земных обитателей.

– Если они уже растут, – рассудила Кэти, – то не пройдет и нескольких дней, как они тоже смогут валить лес и заготавливать целлюлозу.

– Тогда скоро здесь будет пустыня, – добавил Нортон.

– Я полагаю, – сказал Квин, – нашим лесникам есть о чем подумать. Им придется как-то отреагировать. В настоящее время эта штуковина как бы наш гость. Но сколько можно терпеть гостя, который съедает все, что попадается на глаза?

– Или щенится на полу у вас в гостиной, – подхватил Нортон.

– Проблема в том, – сказал Чет, – что мы не знаем, как себя вести. Ведь эту штуковину не шуганешь из лесу, как свинью из огорода.

– Что бы вы ни говорили, – заявила Кэти, – а малыши мне нравятся. Они так торопятся, им так хочется есть.

Она попробовала узнать того малыша, которому помогла «встать на ножки». Но попытка не увенчалась успехом: они выглядели совершенно одинаковыми и отличить одного от другого было невозможно.

Она все время вспоминала тот момент, когда, подняв малыша, протянула руку, чтобы погладить его мать. В памяти сохранилось ощущение мягкого прикосновения невероятно твердой шкуры, ласкового пожатия, почти поцелуя, когда руку обволокла неожиданно возникшая складка.

«Я не могу поверить, – говорила она себе, – что такое создание способно причинить кому-то вред. Чем бы оно ни было, но если оно так реагирует… Однако что это было? Жест одобрения? Благодарность за оказанную услугу? Проявление дружелюбия одной жизни по отношению к другой? Или оно просило прощения за причиненные неприятности?»

«Вот если бы можно было, – думала она, – включить это в репортаж, который через пару часов придется диктовать по телефону в „Трибьюн“. Но нельзя, ни в коем случае. Если Джонни не выбросит этот эпизод, то на выпуске все равно не пропустят, ни за что не пропустят. Это считается вмешательством репортера в материал. И нет никаких доказательств, никаких документов… Интересно, как можно задокументировать рукопожатие с внеземным существом?..»

– Кому-нибудь удалось хоть что-то узнать у правительственной комиссии наблюдателей? – спросил Нортон у Квина.

– Не много, – ответил тот. – Они измерили наружную температуру пришельца. По-моему, пытались нащупать пульс, но не признаются в этом. Они установили, что поверхность не из металла, но из чего – неизвестно. Как он движется, тоже непонятно: нет ни колес, ни гусениц. Просто плывет в нескольких дюймах над землей, словно гравитации для него не существует. Один из наблюдателей сказал было, что пришелец, наверное, умеет контролировать и использовать гравитацию, так коллеги его чуть не растерзали за вольнодумство. И еще они обнаружили, что он посылает какие-то сигналы. Вот, пожалуй, и все.

– Я не уверен, – сказал Чет, – что им удастся узнать еще что-нибудь. Я не могу себе представить, за что там можно зацепиться.

– У них свои методы, – возразил Квин. – Что-нибудь еще они, конечно, узнают, но, вероятно, далеко не все, что нам нужно. Может быть, мы имеем дело с чем-то таким, что совершенно не укладывается в наши представления. Может быть, нам придется изменить образ мыслей, чтобы хоть что-нибудь понять.

Вдруг стало тихо. Грохот и хруст, с которыми пришелец пожирал деревья, прекратились. И снова возникли привычные звуки: птичье щебетание в лесу, шум ветра в вершинах деревьев, журчание и плеск речной воды.

Репортеры и фотографы на просеке разом повернулись. Ничего не происходило. «Может быть, – подумала Кэти, – она решила отдохнуть? Но почему? С тех пор как началась эта странная жатва, она ни разу не останавливалась, а продолжала неустанно косить деревья…»

Внезапно пришелец начал подниматься в воздух. Сначала медленно, потом все быстрее. Он поднялся над соснами и повис – и все это без единого звука. Ни рева моторов, ни шума пропеллеров. Ни пламени, ни дыма – никаких признаков действия какого-либо двигателя. Он просто всплыл над деревьями и повис, так же бесшумно, как и поднялся. В лучах заходящего солнца ярко выделялись цифры – «101», – написанные зеленой краской на черном-черном боку.

Медленно – казалось, что его просто сносит ветром, – он начал двигаться к востоку, одновременно поднимаясь все выше и выше. Набрав скорость, он изменил направление и полетел на юг.

«Итак, она улетела, – подумала Кэти, – и оставила нас. Прилетела, побыла немножко, припасла еды для детишек – и снова в путь. Цель достигнута, задача исполнена…»

Она стояла и смотрела, пока крошечная точка не исчезла из виду. Потом взглянула на просеку, показавшуюся ей опустевшей, словно рядом не стало любимого друга.

Малыши, оставленные пришельцем, по-прежнему носились вокруг и жадно поедали целлюлозные тюки. Один из наблюдателей деловито писал на них номера. На этот раз краска была не зеленая – красная.

Глава 20

Миннеаполис

Было уже далеко за полночь, когда Джонни Гаррисон наконец ушел с работы. Он ехал по 12-й автостраде домой, на запад, и старался расслабиться. Оказалось, что расслабиться не так-то легко. Он убеждал себя, что беспокоиться больше не о чем. Последний выпуск готов, Гоулд будет в редакции, пока не начнут печатать, и сможет просмотреть первые оттиски. Хороший парень этот Гоулд, на него можно положиться: если случится что-нибудь неожиданное, он справится. Впрочем, ничего неожиданного случиться не должно. В самый последний момент они сократили материал на первой полосе, чтобы поместить бюллетень НАСА, в котором говорилось, что новый объект на орбите, по-видимому, начал распадаться. Кроме бюллетеня, ничего так и не появилось. Никаких официальных сообщений.

Когда Гаррисон позвонил в вашингтонское бюро газеты и застал там Мэттьюса (такое случалось, когда ждали срочных и важных новостей), тот был взволнован и зол.

– Эти ублюдки обо всем знали уже несколько часов назад, – раздраженно сказал он. – Я уверен, что знали, но придерживали сообщение. Ждали, пока этот вышивальный кружок в Белом доме сообразит, каким образом его преподнести. В конце концов они решили, что информация должна исходить из НАСА, а не из Белого дома. В Белом доме просто не знают, что делать. Все до смерти перепуганы. Я пытался найти Дейвида Портера, но он неуловим. И его сотрудники тоже. Я думаю, что у Дейва хлопот полон рот. последние два дня он потратил на то, чтобы убедить нас, будто у Белого дома никаких секретов нет и не будет.

– Что там происходит? – спросил Гаррисон.

– Они не справляются, Джонни. Они боятся ошибиться. У меня такое чувство, что в президентской команде идет беспрерывная грызня: они без конца спорят и не могут прийти к общему мнению. Ситуация совершенно новая и необычная, она не имеет прецедентов. Все весьма непросто. Это тебе не положение в энергетике.

– Положение в энергетике тоже непростое.

– Ну тебя к черту, Джонни! Ты же знаешь, что я имею в виду.

– Да, пожалуй, знаю, – согласился Гаррисон.

Движения на шоссе почти не было, изредка мимо проносились случайные машины. В некоторых придорожных кафе еще горел свет, да слабо мерцали огоньки бензоколонок. А к северу от шоссе, раскачиваясь на ветру, тускло светили уличные фонари, обозначая контуры пригородного района.

«Мы все сделали правильно», – думал Гаррисон, перебирая в памяти события последних двух дней. То, что послали Кэти с Четом в Лоун-Пайн сразу после приземления, было верным шагом – это уже окупилось. Кэти молодец. Он вспомнил, что у него было поползновение послать туда Джея, – теперь он радовался, что не сделал этого. Быть может, Джей сделал бы работу чуть получше, но не настолько, чтобы это оправдало потерю доверия Кэти. «Редактор должен не только добывать материалы для газеты, – напомнил он себе, – он должен еще и коллектив создавать».

«Ну а кроме того, – думал он, – мы держались в рамках объективности. Мы писали о том, что видели, мы играли честно. Мы не допускали никакой сенсационности – только строгий, ответственный отчет о происходящем. А ведь бывали моменты, когда было трудно не перейти границу между ответственностью и сенсационностью».

Небо было безоблачным. Яркая полная луна уже прошла половину пути. Здесь, за пределами освещенного городского центра, на небосклоне светились мириады звезд. Холодный, резкий ветер задувал в машину через опущенное стекло слева. Гаррисон размышлял, не выпить ли чего-нибудь крепенького перед сном. Джейн, конечно, не спит. Наверное, лежит в постели и ждет звука подъехавшей машины на дорожке у дома. А потом она обязательно встанет и встретит его на пороге. Он растрогался, подумав, что все эти годы Джейн ждала его в любой поздний час. Детишки уже давно спят, и дом кажется пустым без их беготни… Было бы неплохо посидеть немного с Джейн в гостиной и выпить.

Луна перед ним вдруг исчезла. «Облако?» – подумал он, удивленно всматриваясь в ветровое стекло. По спине побежали мурашки. Облако было какое-то не такое. Облако не может опускаться сверху, оно не может двигаться так быстро. У облаков неясные очертания, облака не бывают такими черными, такими отчетливыми, такой правильной формы… Он убрал ногу с акселератора и начал притормаживать. Мрак, поглотивший луну, заслонил звезды, сиявшие над горизонтом прямо перед ним. Гаррисон съехал на обочину и остановился. Впереди, примерно в полумиле, черный предмет – он не мог быть облаком! – опустился на дорогу.

Он открыл дверь машины и вышел. Подъехала еще одна машина и остановилась рядом. В правое окно высунулась женская голова.

– Что случилось? – взволнованно спросила женщина. – Что это там впереди?

– Я думаю, еще один пришелец, – ответил Гаррисон. – Такой, как на севере.

– О боже мой! – закричала женщина. – Едем отсюда, быстрее!

– Успокойся, Глэдис, – сказал мужчина за рулем. – Может быть, это не пришелец.

Он выбрался из машины и подошел к Гаррисону, который стоял впереди, освещенный фарами обеих машин. Они посмотрели на темную махину на дороге.

– Вы уверены? – спросил мужчина.

– Не совсем, – ответил Гаррисон. – Но похож. Мне вдруг пришло в голову, что это может быть один из них.

– Большущий какой! – удивился мужчина. – Я читал и фотографии видел, но и представить себе не мог, что он такой громадный.

Он действительно был громадный. Опустившись на дорогу, он перегородил обе полосы движения и зеленую зону между ними. Черный, прямоугольный, неподвижный, он смутно вырисовывался на фоне темного неба, закрывая звезды.

Женщина тоже вышла из машины и приблизилась к ним.

– Поворачивай – и поехали отсюда! – велела она. – Не нравится мне это.

– Черт возьми, Глэдис! – возмутился мужчина. – Прекрати свой кошачий концерт! Бояться совершенно нечего. Тот, на севере, ни разу никого не обидел.

– Он человека убил – этого тебе мало?

– Но человек в него выстрелил. Мы же не стреляем… Мы вообще не собираемся его тревожить.

«Это пришелец», – подумал Гаррисон. Прямоугольный, массивный, как на фотографиях, он выглядел точь-в-точь как описывала Кэти. Только вот размеры… Гаррисон не ожидал, что он так велик.

Подъехали еще две машины и остановились, люди высыпали на дорогу и подошли к троице. Еще один автомобиль проехал мимо, но останавливаться не стал, а, развернувшись, с ревом умчался назад по встречной полосе.

Заявление НАСА утверждало, что объект на орбите, по-видимому, начал распадаться. «Он не просто распадается, – подумал Гаррисон. – Черт побери, пришельцы начинают спускаться с орбиты на Землю. Вон, расселся поперек дороги – наверняка это один из многих. Должно быть, они разлетелись по всему миру. Первое приземление в Лоун-Пайне было, наверное, лишь пробной попыткой, разведкой». Лоун-пайнский пришелец все время посылал какие-то сигналы собратьям, остававшимся в космосе, а теперь началось массовое вторжение. Если это можно назвать вторжением. Гаррисон подумал, что это, может быть, не вторжение в буквальном смысле слова. Разведка? Или просто визит, посещение? Разумные инопланетяне залетели поздороваться?

Он пошел по дороге в сторону пришельца. Оглянувшись, он увидел, что за ним следует еще один любопытный. В темноте Гаррисон не рассмотрел, кто именно. Он подумал, что надо подождать попутчика, но потом решил, что не стоит. Ему не хотелось вступать в бессмысленную болтовню, отвечать на дурацкие вопросы. Как вы думаете, почему он сел именно здесь? Чего ему надо? Что это вообще такое? Как вы думаете, откуда он прилетел?

Гаррисон пошел быстрее, почти побежал. Не доходя нескольких ярдов до громадной черной массы, он свернул направо, вышел на обочину и пошел вдоль стены. У него не было никаких сомнений в том, что это пришелец. Огромный, черный, совершенно гладкий продолговатый ящик. Пришелец не двигался. И не издавал ни единого звука. Подойдя поближе, Гаррисон коснулся его ладонью. Шкура оказалась твердой, но это не была твердость металла. Она была теплой, словно кожа живого существа. «Будто человека потрогал, – подумал Гаррисон. – Словно погладил кота или собаку. Шкура жесткая, но теплая – значит это живое существо».

Он постоял, приложив ладонь к теплому боку пришельца, – и вдруг ощутил какой-то странный холод. По всему телу пробежал омерзительный озноб, он почувствовал, что лицо у него словно окаменело. Но одновременно с этим ощущением в голове лихорадочно заметались мысли: что это за холод, откуда он и почему? Это не страх, понял он, не ужас, не паника, не стремление бежать отсюда, не желание закричать, не слабость в коленях – а просто ужасный холод, не только телесный, но и душевный, холод в мозгу, который мозг не в силах осознать.

Он медленно убрал руку – ее ничто не держало.

Он опустил руку, но с места не сдвинулся. И почувствовал, что холод уходит. Он медленно вытекал из тела, пока не исчез совсем; осталось только воспоминание о нем.

«Прикосновение к неизвестности, – подумал он, – нет, тут нечто большее». Скорее, столкновение с чем-то таким, чего он не в силах понять, чего, наверное, не смог бы понять никто. Прикосновение, в котором слились холод и бесконечность глубокого космоса, сияние дальних солнц и тьма планет, не похожих на Землю, и непостижимость жизни, рожденной во тьме тех планет. Казалось, он очутился в таком месте, которого не знал и, наверное, никогда бы не узнал, сколько бы времени ни провел там. «Непостижимость, вот что это такое», – подумал он.

Однако проклятая штуковина выглядела так обычно, в ней не было ничего захватывающего – кроме размеров.

Он отошел назад, чтобы получше рассмотреть громадную черную стену, возвышавшуюся над головой. Но черт возьми! – он вдруг обнаружил, что ему хочется снова приблизиться к ней и коснуться ладонью, чтобы снова ощутить то тепло и тот холод.

Но он не подошел к пришельцу и не положил на него ладонь. Он сделал еще несколько шагов назад, потом повернулся и пошел обратно. Не бегом, нет – он был твердо уверен, что бежать нет смысла, – а широким быстрым шагом, стараясь уйти как можно скорее.

На шоссе неподалеку от пришельца остановилось еще несколько машин, и кучка людей, стоявших на дороге, заметно выросла. Человека, шедшего за ним, он не увидел. Впрочем, если бы и увидел, все равно бы не узнал, потому что посмотрел на него тогда лишь краем глаза.

Один из мужчин шагнул ему навстречу.

– Что вы видели? – спросил он. – Там что-нибудь происходит?

– Почему бы вам не взглянуть самому? – резко ответил Гаррисон и быстро пошел к своей машине.

«Странно, совсем не заметно паники», – подумал он. Если кто-то и боялся, то не показывал виду. Почему эти пришельцы совершенно не возбуждают страха? Может быть, потому, что большой черный ящик совсем не похож на космического пришельца. Он совершенно не совпадал с общим представлением о том, что должно прилететь из космоса. Для людей, выросших на идиотских выдумках телевидения и кино, происходящее должно выглядеть слишком обыденным.

Его автомобиль стоял с выключенными фарами и работающим мотором. Он сел в машину, проехал чуть-чуть вперед, потом свернул налево, перебрался через зеленую полосу на другую сторону шоссе и поехал назад, на восток. Примерно через милю свернул на вспомогательную полосу и подъехал к придорожной телефонной будке.

Гоулд ответил почти сразу, голос у него был взволнованный.

– Хорошо, что ты позвонил, – сказал он. – Я сам хотел тебе звонить, но боялся, что ты уже спишь.

– А зачем ты хотел звонить?

– Ты знаешь, еще один пришелец приземлился. На этот раз к нам. Сидит на одной из взлетных полос в аэропорту.

– Тут еще один, – сказал Гаррисон. – Опустился на двенадцатую автостраду, примерно в миле к востоку от Ридждейлского торгового центра. Перекрыл дорогу.

– Так ты сейчас там?

– Да. Он приземлился примерно в полумиле впереди меня. Я лучше приеду в редакцию. Может быть, это не единственные приземления в нашем районе. Ты можешь кого-нибудь послать сюда для наблюдения?

– Не знаю. Сейчас поищу. Здесь был Джей, но я послал его в аэропорт. И фотографа с ним.

– Что происходит в аэропорту?

– Пока ничего. Пришелец дремлет, никого не беспокоит, но диспетчеры чувствуют себя неуютно. Сейчас полетов почти нет, но через несколько часов будет много. А пришелец на полосе означает, что на эту полосу самолеты садиться не смогут.

– А что сообщают? Больше никто не прилетал?

– Отдельные сообщения есть. Ничего конкретного, никаких подтверждений. В Техасе кто-то позвонил в полицию и сказал, что пришелец приземлился… Еще одно сообщение из Нью-Джерси… Только свидетельства очевидцев, ничего официального пока не поступало.

– Я боюсь, что это «рой» начал опускаться к нам с орбиты.

– Послушай, Джонни, почему бы тебе не поехать домой и не отдохнуть хоть немного? Можно же как-то объехать этого пришельца. Мы пойдем в печать не раньше чем через двадцать часов.

– Нет. Если понадобится, я пойду вниз к медикам и прилягу у них на кушетке на пару часиков. Но это потом. От Кэти есть что-нибудь?

– Ничего. А почему ты решил, что она станет звонить? Она, наверное, давно спит.

– Я думаю, когда позвонит, надо сказать ей, чтобы возвращалась. В Лоун-Пайне уже все кончилось. Теперь главное начнется здесь. Если в Лоун-Пайне снова появится что-нибудь интересное, Нортон даст знать. А Кэти нам нужна здесь. Она единственная что-то знает об этих штуках.

– О’кей. Я передам ей, если позвонит.

– До встречи.

Гаррисон повесил трубку, порылся в кармане, нашел еще одну монету, бросил в автомат и набрал номер.

– Джонни, я жду тебя, – сказала Джейн. – Когда ты приедешь?

– Я ехал, но случилось непредвиденное.

– Так ты приедешь?

– Пока нет. Прямо передо мной на дорогу приземлился пришелец. Мне надо вернуться в редакцию. Джим говорит, что еще один сел в аэропорту.

– Ты сказал, что он сел прямо на автостраду?

– Именно так. Чуть к востоку от Ридждейла.

– Джонни, так это же всего четыре-пять миль от нас!

– Да, я знаю. Но тут совершенно нечего…

– Джонни, – сказала она, – это так близко. Я боюсь.

Глава 21

Соединенные Штаты

Пришельцы приземлялись всю ночь, словно птицы в гнезда, но они не были птицами и садились на совершенно незнакомую, чужую для них местность. Они искали в темноте – хотя для них темноты не существовало – и находили удобные посадочные площадки. Им никто не мешал, потому что среди ночи им никто не мог помешать. Они поддерживали связь друг с другом, и о впечатлениях одного сразу становилось известно остальным.

Они приземлялись в болотистой дельте, где Миссисипи впадает в залив, и на просторных равнинах Техаса, в пустынях американского Юго-Запада и на песчаных пляжах Флориды, на пшеничных полях Запада и на кукурузных – Центральных штатов, на общинных лугах Новой Англии, на хлопковых плантациях Юга. Они садились на бетон крупных аэропортов и на асфальт автомобильных дорог, пересекающих континент. На Западном побережье и в лесах Орегона, в Вашингтоне и Мэне, Огайо и Индиане.

Они опускались совершенно бесшумно, только ветер посвистывал. Они мягко садились, потом приподнимались на пару дюймов и повисали над поверхностью. Они не потревожили почти никого из тех миллионов людей, над которыми пролетели. Их видели только те, кто случайно оказался рядом, когда пришельцы попадали в аэропорты или на автострады.

На экранах локаторов командования стратегической авиации они выглядели как снег: пушистые, мерцающие хлопья. Но наблюдатели у экранов были готовы увидеть такое, и единственная их забота состояла в том, чтобы не прозевать за этими хлопьями какие-нибудь другие объекты.

Когда они приземлялись в лесу, то тотчас же принимались вырабатывать целлюлозу. В Виргинии, неподалеку от Вашингтона, один из них вместо деревьев начал поедать дома. Другой, в Орегоне, упал прямо на лесопромышленный склад и набросился на штабеля бревен. Но большинство приземлилось не в столь благодатных местах; те просто стояли и ждали.

Глава 22

Миннеаполис

Когда Гаррисон вошел в редакцию, Гоулд говорил по телефону. Кроме него, в комнате были три корректора и два сонных, замученных младших редактора.

Гоулд повесил трубку и сказал:

– Звонил какой-то сумасшедший. Сказал, что группа «Любящих» – так они себя называют – собирается в аэропорт. Они усядутся перед пришельцем и будут его любить до посинения. Это не те психи, о которых писала Кэти?

– Они самые. Отчет Кэти уже перепечатан?

– Я его не видел. Знаю только, что она над ним работала.

– Наверное, он у нее в машинке. Она как раз печатала его, когда я послал ее в Лоун-Пайн. Но раз уж я здесь – почему ты не уходишь?

– Ни за что, – ответил Гоулд. – Такого я не пропущу даже за миллион долларов.

– Ладно. Раз уж ты так настроен, давай подумаем, что нам надо сделать. Быть может, в ближайшие часы придется вызвать кого-нибудь из наших. Кого, как ты думаешь?

– Джей сейчас в аэропорту, – начал перечислять Гоулд. – Я поймал Слоуна – он собирался уходить – и послал его на двенадцатую автостраду. Джонс только что вернулся из Южной Дакоты, ему надо написать отчет о Блэк-Хилсе, эту историю с индейцами, для воскресного номера.

– Давай отложим все индейские дела, – сказал Гаррисон. – Это может подождать – и без них хлопот предостаточно. Джонс отлично пишет, так что может понадобиться. Он уже отоспался, вызови его через пару часов.

– Еще Фримена можно задействовать, – сказал Гоулд. – Тем более что у него связи в администрации штата. Скорее всего, губернатор поднимет гвардию. Надо, чтобы кто-нибудь сидел здесь за столом и следил за действиями администрации штата. Я позвонил в дорожную полицию, они уже действуют. Наверное, выставят посты в три ряда вокруг пришельца на двенадцатой. И в аэропорту тоже, но там собственная служба безопасности, так что много помощи им не потребуется.

– У них возникнут серьезные проблемы в час пик, верно?

– У них уже сейчас проблемы. Не так-то просто управляться с воздушными перевозками, когда одна полоса вышла из строя.

– Как ты думаешь, почему эта штуковина села в аэропорту?

Гоулд покачал головой.

– А почему другая села на автостраду? И вообще, почему они садятся, где им вздумается? – Он протянул руку и взял лист бумаги, вырванный из телетайпа. – Вот смотри. Сводка по всей стране. В основном заявления очевидцев, но некоторые уже проверены и подтверждены. Отовсюду. Шоферы грузовых автомобилей, люди, ехавшие ночью домой, сторожа – короче, разные ночные совы.

– Вроде нас с тобой, – усмехнулся Гаррисон.

– Верно. Вроде нас.

– Надо, чтобы кто-то занимался официальными инстанциями, – сказал Гаррисон. – И местными, и федеральными. Хорошо бы охватить все, но уж во всяком случае те, которые могут быть вовлечены в это дело. Уильямс может связаться с местным ФБР. От них трудно чего-то добиться, но если кто и добьется, то только Уильямс. Он умеет с ними разговаривать, как никто другой.

– А Кэмпбелл мог бы поговорить с кем-нибудь в университете, – добавил Гоулд. – Физики, психологи, инженеры, народ, связанный с космонавтикой… Может быть, кто-нибудь из них объяснит, что происходит. Может быть, кто-то из социологов или психологов расскажет, как случившееся подействовало на людей – или подействует… И нельзя забывать о Церкви. Это событие как-нибудь влияет на религиозное мышление? По-моему, должно.

– Наверное. Но надо быть поосторожнее с источниками. Некоторые из церковников готовы трепаться на любую тему, не задумываясь нести что попало.

– Этим мог бы заняться Робертс, – предложил Гоулд.

Зазвонил телефон, Гаррисон поднял трубку.

– Это ты, Джонни? – раздался голос Кэти. – Что ты там делаешь в такое время?

– У нас тут несколько твоих пришельцев появилось. А как ты? Мы собирались тебе звонить, но решили, что ты спишь.

– Я и спала. Но Стиффи стал колотить в дверь и разбудил.

– Какой Стиффи?

– Ну, тот старик, что дежурил у телефона в первый день. Помнишь?

– Теперь вспомнил. А зачем он колотил в дверь?

– Он, бедняга, проснулся и увидел их.

– Кого?

– Новых пришельцев. Штук двенадцать или больше, целая эскадрилья. Они сели за рекой, в заповеднике. Выстроились в шеренгу, валят деревья и делают целлюлозу.

– А почему Стиффи?

– Я дала ему пять долларов за услуги, а Чет подарил бутылку. Он теперь наш на всю жизнь.

– Вы с Четом нужны здесь, Кэти. Мне кажется, рано утром из Бемиджи полетит самолет. Вы сможете на него успеть?

– Он улетает в шесть или около того. Времени еще вагон. Мы успеем взглянуть на новых пришельцев. Стиффи сейчас поднимает Чета.

– О’кей. Если успеете. Но не опоздайте на самолет. Похоже, у нас тут такая каша заваривается.

– Я дам Стиффи еще пять.

– Дай ему десять, – сказал Гаррисон. – Нортон будет присматривать за пришельцами, чтобы в случае чего сообщить нам, и Стиффи может ему понадобиться.

Глава 23

Соединенные Штаты

Просыпаясь, люди включали приемники, чтобы узнать, какая сегодня будет погода. Но прогнозов погоды не было. По всем программам передавали репортажи: наполовину новости, наполовину изумленные комментарии.

Люди слушали и ощущали первые слабые уколы страха. Миннесотский пришелец – это была новость, принесшая с собой легко подавлявшееся волнение. Но он был один, побыл немножко и улетел, и, если не считать новорожденных, на том все дело и кончилось. А теперь вдруг на Землю спустилась целая орда. Вели они себя прилично, не причиняли никому особых хлопот – но теперь всех занимал вопрос: кто они такие и что им нужно на Земле?

Люди пошли на работу, но целый день проговорили с коллегами о загадке пришельцев. Слухи накапливались, и беспокойство все нарастало по мере того, как различные предположения добавляли все новые основания для этого беспокойства, а иной раз и для настоящего страха. Работалось плохо.

Один фермер в Айове, не потрудившийся включить с утра радио, вышел на заре из дому, чтобы заняться своими обычными делами, и едва не окаменел, увидев громадный черный ящик, лежавший у него на поле. Придя в себя, он бросился в дом, взял двенадцатизарядное ружье и насыпал полные карманы патронов. Потом завел небольшой трактор, подъехал к полю, оставил трактор за оградой, а сам перелез через нее и пошел к пришельцу. Тот никак не отреагировал на его появление. Фермер осторожно обошел вокруг пришельца. Тот ничего не делал, просто лежал, и все. Фермер дважды прицеливался, но так и не решился стрелять. Неизвестно, чего можно ожидать от этой штуки. В конце концов, обойдя вокруг пришельца еще раз, он забрался на трактор и укатил.

…Оглянувшись, пилот авиалайнера увидел в нескольких милях от себя пришельца. Он толкнул в плечо напарника:

– Глянь-ка!

– Параллельным курсом идет, – сказал тот.

– Я думал, они все внизу. На земле.

Черный ящик двигался с той же скоростью и в том же направлении: не приближался и не удалялся, не обгонял и не отставал. Будто приклеился.

…В одном из негритянских кварталов на перекрестке стоял человек и, подняв руки над головой, кричал:

– Наши братья из космоса пришли спасти нас! Они нисходят, чтобы восстать против тех, кто держит нас в оковах! Воспрянем, братья! Ибо помощь пришла наконец!..

Вокруг него собралась толпа; все слушали проповедь сумасшедшего. Одни ухмылялись, другие хмурились – но никто не верил, ибо люди с улицы вообще никому не верили. Однако они ощущали в нем первобытную ярость и заражались этим чувством, приходили в отчаяние от безысходности своей жизни; через час там начались грабежи и поджоги.

…В одной из деревень Новой Англии кто-то (потом его так и не нашли) забрался в церковь и зазвонил в колокол. Любопытные пришли узнать, в чем дело. И многим из них показалось, что это хорошо и правильно, что надо быть именно в церкви, когда на Землю спускаются пришельцы. И они вошли в церковь, и пастор, тоже поспешивший к храму, застал их уже там. Ему тоже показалось, что сейчас следует быть в церкви, и он собрал прихожан к молитве. И в других деревнях, в других церквах тоже звонили колокола и собирался народ, чтобы быть вместе и молиться. По всей стране к церквам сходились люди, вдруг вспомнившие о Боге.

…В одном районе национальные гвардейцы окружили пришельцев. Собрались тысячи зевак, чтобы посмотреть на них, и дорожной полиции пришлось нелегко. А в некоторых местах, словно патрулируя, пришельцы летали над дорогами всего в нескольких сотнях футов. Чтобы взглянуть на них, водители останавливались где попало, в результате возникали пробки… Было много аварий.

Глава 24

Вашингтон, федеральный округ Колумбия

– Уайтсайд полагает, мы должны провести эксперимент, – сказал президенту Уинстон Мэллори, министр обороны. – Как эти твари реагируют на огонь. При сложившихся обстоятельствах я бы рекомендовал дать ему добро. Пока пришелец был один, особого смысла в такого рода эксперименте не было – но теперь, когда они вторглись…

– Я не согласен с термином «вторжение», – перебил госсекретарь. – Их приземлилось довольно много, но нет ни одного случая какого бы то ни было насилия. Они не убивают наших граждан и не жгут города.

– Они сожрали новостройку за Потомаком, – вмешался Уильям Салливен, министр внутренних дел. – Один из них проглотил лесоторговый склад на Западном побережье. Они поедают наши леса: в Мичигане, в Мэне, в Миннесоте, в Вашингтоне, в Орегоне…

– Но они же никого не убили, – возразил госсекретарь. – Единственное, что они сделали, украли немножко целлюлозы. Они же не…

– Минуточку, Маркус, – сказал президент. – Я хочу побольше узнать об эксперименте с оружием. Что предлагает Уайтсайд? Двинуть против них танки?

– Ничего подобного, – ответил Мэллори. – Просто эксперимент, только и всего. Нам надо знать, как они среагируют. Вы помните, в Миннесоте человек стрелял в тамошнего пришельца и был убит ответным выстрелом. У него было охотничье ружье тридцатого калибра. Дело в том, что мы не имеем ни малейшего представления, как это произошло. На пришельце нет никакого вооружения, вообще ничего снаружи нет. Но когда человек в него выстрелил…

– Так вы хотите еще раз выстрелить из тридцатого калибра с дистанционным управлением и попытаться определить, каким образом пришелец реагирует на выстрел?

– Так точно. Мы будем использовать высокоскоростные камеры. Некоторые из них делают до тысячи кадров в секунду. Таким образом мы сможем проследить пулю в полете, зарегистрировать момент попадания и увидеть, что при этом происходит. Исследование пленки…

– Ясно, понял, – сказал президент. – Если вы уверены, что генерал ограничится тридцатым калибром…

– Он ограничится тридцатым калибром. Единственное, чего хотим и мы, и он, – это получить хоть какое-то представление о том, как пришелец стреляет в ответ. Когда мы узнаем это, нам будет за что уцепиться.

– Это необходимо?

– Так точно. Это необходимо.

– Но ради бога, скажите Генри, чтобы не зарывался. Пусть примет все меры предосторожности, какие только возможны. И только один выстрел – чтобы получить необходимые данные.

– Зарываться он не станет. Я с ним уже говорил.

– Маркус сказал очень важную вещь, – продолжил президент. – Ведь на самом деле, кроме случая с целлюлозой, ничего не произошло. Конечно, происшествие с новостройкой в Виргинии неприятно…

– Могли быть жертвы, – добавил Салливен. – Просто по счастливому совпадению получилось так, что в домах в тот момент никого не было – люди вовремя выбрались. А они же спали, и многие могли погибнуть. А аэропорты! Уселись, понимаешь, на полосах, заблокировали их… Если произойдет какая-нибудь авария – сколько будет пострадавших? И еще, насколько я знаю, они летают около самолетов, словно изучают. До сих пор ничего не случилось, но в любую минуту может случиться.

– Так что ж мы должны делать, по-вашему? – спросил госсекретарь. – Артиллерию выкатывать?

– Нет, конечно. Но что-то делать надо. Не можем же мы сидеть сложа руки.

– Мы подняли Национальную гвардию, – сказал президент. – Каждый пришелец окружен пикетами, публику к ним не подпускают. Таким образом, вероятно, удастся предотвратить инциденты.

– А что, если наши пришельцы примутся за другие новостройки? – спросил Салливен. – Что, если они въедут в дачные поселки, в пригороды и начнут сносить дома, чтобы переработать их в целлюлозу? Что мы тогда будем делать? Что станем делать с бездомными?

– Но ничего такого пока не произошло, – возразил Маркус Уайт. – Виргиния – единичный случай. И пришелец, проглотив несколько домов, прекратил свое занятие, словно понял, что совершил ошибку.

– Мы должны быть готовы ко всяким неожиданностям, – сказал президент. – Сейчас самое главное – сделать все возможное, чтобы побольше узнать о них.

– Меня удивляет, – сказал Уайт, – что они приземляются только в Соединенных Штатах. Лишь в Канаду залетели несколько. В Европе – ни одного. В Африке – ни одного. Только у нас. Почему? Почему именно у нас?

– Позволю себе высказать предположение, – вступил в разговор Стивен Аллен, советник по науке. – Давайте поставим себя на место пришельцев. Ну, скажем, мы послали экспедицию на какую-то планету. Полдюжины кораблей или сотню – не важно. Мы ищем что-то конкретное, как эти создания, по-видимому, ищут целлюлозу. Мы не слишком много знаем о планете, к которой летим. Что-то нам известно по инструментальным наблюдениям с некоторого расстояния, но это все. Тогда мы посылаем один корабль вниз, на планету, чтобы исследовать на месте, как там и что. На планете несколько материков – мы выбираем для начала один из них, наудачу. Корабль опускается и находит как раз то, что нам нужно. И при этом обнаруживает, что местное население настроено дружественно. На первый взгляд на исследуемом материке ничего опасного нет, а это нам и нужно. Мы выяснили, что данный материк безопасен, о других же мы просто ничего не знаем…

– Что ж, вполне правдоподобно, – сказал президент. – Вы не согласны, Маркус?

– Согласен. Такая мысль не приходила мне в голову. Я полагал, что пришельцы должны были бы захотеть обследовать всю планету.

– У вас есть еще что-нибудь? – спросил президент советника по науке.

– Потрясающая загадка, – ответил Аллен. – Как бы противно мне ни было даже думать об этом, но, по-видимому, не исключено, что пришельцы каким-то образом управляют гравитационным полем. Они парят в нескольких дюймах над земной поверхностью. Тот, что улетел вчера из Миннесоты, похоже, поднялся в воздух без помощи каких бы то ни было двигателей. Они подлетают к земле медленно, словно планируют перед приземлением, но, чтобы планировать, нужны крылья, а крыльев у них нет.

– У вас такой тон, будто вы сердитесь на них за это, – заметил министр обороны.

– Я на самом деле рассержен, – ответил Аллен. – Любой ученый был бы взбешен на моем месте. Мы говорим о гравитационных волнах, подразумевая, что они сродни электромагнитным. Мы ищем эти волны, но до сих пор никто не мог сказать, как же их искать. Мы и сейчас не уверены, что используем нужные методы для их обнаружения. И до сих пор так ничего и не обнаружили. Многие ученые утверждали – а некоторые и сейчас утверждают, – что гравитационных волн вообще не существует. При нынешнем положении вещей, даже если бы мы сумели их обнаружить, это представляло бы исключительно теоретический интерес. Ни у кого нет ни малейшего представления, как их можно было бы использовать практически.

– Ваши люди сейчас работают с пришельцами, не так ли? – спросил министр обороны. – Еще есть надежда что-нибудь выяснить. Ведь они появились всего пару дней назад.

– Там не только мои люди, – сказал Аллен. – Я задействовал в исследованиях всех квалифицированных специалистов, каких только смог найти. Я в контакте с целым рядом университетов и институтов. Через несколько дней в нашем распоряжении будет колоссальный научный потенциал. Беда в том, что нам практически не с чем работать. Все, что мы можем, – только наблюдать. Стоим рядом и смотрим. Если бы можно было поработать хотя бы с одним как следует, быть может, нам и удалось бы обнаружить что-нибудь существенное. Но в настоящее время это совершенно немыслимо. К тому же может оказаться в высшей степени опасным предприятием. Было предложение попытаться работать с одним из новорожденных в Миннесоте. Но я решительно отказался. Слишком опасно. Если младенец запищит, что ему больно, взрослые могут прийти ему на помощь. Уверенности, правда, нет, но лучше не рисковать.

– Вы сказали, университеты и институты… – произнес Уайт. – Я полагаю, что вы имели в виду только нашу страну. А нельзя ли все-таки пригласить ученых из других стран?..

– Маркус, – резко перебил президент, – давайте не будем возвращаться к этой теме. В настоящее время это наше внутреннее дело. И пришельцы помогли нам оставить его таковым, поскольку прилетели только к нам.

– В Канаде тоже несколько приземлилось, – вставил Уайт.

– С Канадой мы договоримся. До сих пор у нас это получалось. Мне известно, что русские хотят присоединиться к исследованиям, но я против.

– Небольшое русское представительство, для видимости, могло бы быть полезно, – сказал министр обороны. – Если мы будем держать их на расстоянии, если мы оградим их от…

– Надеюсь, Уинстон, у вас на уме не то, чего я боюсь? – спросил президент.

– Мне пришло в голову, – начал Мэллори, – если нам покажется, что мы обнаруживаем нечто такое, что может нарушить баланс…

– А если мы на самом деле обнаружим нечто такое, что нарушит баланс, как вы говорите, и поделимся с ними, это будет означать лишь новый виток гонки вооружений. Кто-нибудь думает иначе?

– Я не сказал «поделимся», – возразил Мэллори. – Я сказал «для видимости». Чтобы спасти их национальную гордость.

– Я согласен с Уинстоном, – сказал Уайт. – Мы можем помочь сохранить лицо нашим друзьям.

– То, о чем вы сейчас рассуждаете, – это покровительство, – заговорил Хэммонд, до сих пор сидевший молча. – Они это сразу же почувствуют и откажутся. Это хуже, чем совсем ничего. Они ничего не смогут понять, потому что, если бы ситуация была обратной, они вели бы себя с нами точно так же. Так что ваш план никуда не годится. Мы должны либо играть в открытую, либо не играть вовсе. Или приглашаем их как равных, или все оставляем себе. Но надо иметь в виду: может оказаться, что делиться будет нечем. Вообще нечем. При всем моем уважении к доктору Аллену я смею предположить, что мы не найдем в чертовой штуковине ничего полезного.

– В таком случае, – рассудил Уайт, – не будет никакого вреда, если мы допустим к исследованиям русских. Наши взаимоотношения значительно улучшатся, а если ничего не обнаружим – это нам ничего не будет стоить.

– Маркус, – сказал президент, – вы предлагаете сыграть на преимуществах – а вам не кажется это опасным?

– Давайте не будем об этом, – предложил Мэллори. – Я сожалею, что вообще заговорил на эту тему. Просто мысль мелькнула в голове.

– Меня смущает, – сказал Уайт, – что наши друзья и союзники предлагают помощь, обещают сделать все, что только смогут. По-видимому, они вполне искренни…

– Я в этом не сомневаюсь, – перебил Хэммонд.

– Единственное, что я могу им сказать, – продолжил Уайт, не отреагировав на замечание Хэммонда, – что, может быть, мы обратимся к ним позже, поскольку в данный момент просто не представляем себе, с чем имеем дело.

– Я полагаю, – сказал президент, – надо все так и оставить. Давайте не будем пока о других странах и поговорим о нашей. Были небольшие волнения. Грабежи и поджоги в Чикаго, Нью-Йорке, Сент-Луисе. Есть еще какие-нибудь новости, Дейв?

– Ничего серьезного, – ответил Портер. – Нам повезло. Надо было подготовить страну. Надо было созвать прессу, когда «рой» на орбите начал распадаться. Надо было предупредить население.

– Ты все еще переживаешь из-за этого?

– Да, господин президент, переживаю, очень. Мы оплошали. Позволить НАСА обнародовать то скудное сообщение было попросту трусливо.

– Дейв, мы это обсудили…

– Да, знаю. И вы были не правы.

– Но ты же согласился с нами.

– Нет. Я был против. И даже несколько человек присоединились ко мне.

– Их было немного.

– Сэр, нельзя руководить работой прессы, опираясь на большинство при голосовании. Все вы знаете свою работу, но и я знаю свою. Ничего страшного еще не произошло, нам повезло. Очень надеюсь, что и завтра в этот же час я смогу сказать то же самое. Я боюсь религиозных волнений. Каждый сумасшедший сейчас проповедует. Евангелисты созывают молитвенные собрания. Каждая деревенская церквушка полна поющих и пляшущих людей. В Миннеаполисе группа хиппи второго поколения пыталась прорваться через полицейские кордоны. Они собирались сесть на взлетной полосе и устроить для пришельца, который там приземлился, демонстрацию своей любви.

– Не думаю, что стоит слишком тревожиться из-за таких мелочей, – сказал Хэммонд.

– Вокруг кипят страсти, – возразил Портер. – Кипят вовсю, но пока не выплеснулись. Я надеюсь, что их удастся как-то сдержать. Страсти самые разные. Это и подспудные страхи, которые могут выйти наружу, и религиозный экстаз, который может стать совершенно неуправляемым. Мы на грани чего-то такого, что может привести к уличным беспорядкам. Достаточно того, чтобы какой-нибудь компании рабочих в пивной надоели пляски восторженных фанатиков, приветствующих пришествие золотого века…

– Вы преувеличиваете, – сказал Хэммонд.

– Хорошо бы, – вздохнул Портер.

– Мне не нравится это настороженное ожидание, – заговорил Салливен. – По-моему, мы должны действовать. Что-то предпринимать. Показать людям, что мы, по крайней мере, хоть что-то делаем.

– Мы подняли Национальную гвардию, – сказал президент. – Мы послали исследователей.

– Это пассивные действия, – возразил Салливен.

– Беда в том, – произнес президент, – что любое наше действие может оказаться неверным.

Глава 25

Миннесотский университет

– Мисс Фостер позвонила и сказала, что вы хотели встретиться со мной, но никаких подробностей не сообщила. Она только намекнула, что речь будет идти о пришельцах. – Доктор Альберт Барр отвернулся от Джерри Конклина и обратился к Кэти: – Вы меня уверяли, что это не интервью для вашей газеты.

– Да, – подтвердила Кэти. – Это не интервью. А в подробности я не вдавалась, потому что Джерри сам все должен рассказать.

– Это меня беспокоит с тех самых пор, как случилось… – сказал Джерри.

– Расскажите, пожалуйста, что же случилось, – попросил Барр. – Начните с самого начала.

Он откинулся на спинку кресла и стал рассматривать своих посетителей с каким-то лукавым выражением. Он был совсем седой, но выглядел гораздо моложе, чем думала Кэти, и сложен был как футболист. В открытое окно кабинета доносился шум студенческого городка: звонкий девичий смех, громкая перепалка студентов, звук заведенного мотора и визг шин по асфальту. Заходящее солнце пробивалось сквозь ветки березы, украшенные ярким осенним убранством, и на окнах плясали светлые зайчики.

– Может быть, вы читали о машине, которую раздавило, когда у Лоун-Пайна приземлился первый пришелец, – сказал Джерри.

– Уж не ваша ли это была машина? – спросил Барр.

– Моя. Я остановился у моста и пошел ловить рыбу. Мне говорили, что в омуте под мостом водятся радужные форели…

Пока Джерри рассказывал, Барр ни разу его не перебил. Временами казалось, что он вот-вот о чем-то спросит, но он молчал.

Когда Джерри закончил, экзобиолог сказал:

– Вы знаете, я хотел бы уточнить несколько моментов. Но прежде всего скажите, пожалуйста, почему вы решили прийти ко мне? Чего вы от меня ждете?

– Меня мучают две вещи, – ответил Джерри. – Ощущение дома. Пришелец думал о доме или меня заставил думать о доме – почему? Зачем?.. Я и так и сяк кручу – нет в этом никакого смысла, не вижу я его. Я убежден, что он внушил мне мысль о доме. Такая мысль не могла возникнуть у меня сама по себе. А мысль была настоящая – не мимолетное впечатление – и долго не проходила. Как будто пришелец – или кто-то внутри пришельца – заставлял меня думать о доме.

– Вы хотите сказать, что он использовал телепатию?

– Я не знаю, что он использовал. Если вы думаете, что он говорил со мной или пытался заговорить, – этого не было. Наоборот, я пытался с ним заговорить. Глупо, наверное, но в тех обстоятельствах мне это глупым не казалось. Ведь я был неизвестно где, я ничего не понимал – и, естественно, хотел получить хоть какую-то информацию и выяснить, что происходит. И я постарался заговорить с ним, установить какой-то контакт. Я подозревал, что никакого контакта не получится, но…

– Вы не замечали у себя телепатических способностей?

– Никогда в жизни. За мной такого не водилось. Я вообще на такие темы не задумывался. По-моему, я не телепат.

– И все-таки он говорил с вами. Или вам показалось, что говорил.

– Доктор Барр, этого я не утверждал, – возразил Джерри. – Не было момента, чтобы мне показалось, будто пришелец со мной говорит. Не было никаких содержательных сообщений, ни слов, ни картин – ничего такого не было. Ничего похожего. Только ощущение дома, непреодолимое чувство дома.

– Вы уверены, что это чувство шло от пришельца?

– Откуда ж еще ему взяться? Даю голову на отсечение, что само по себе такое чувство возникнуть не могло. Для этого не было ни малейших оснований. Там было о чем подумать.

– Но вы сказали – две вещи. Что еще?

– Мне показалось, что пришелец – дерево. Или очень похож на дерево.

– Это когда вы узнали о целлюлозе?

– Нет, целлюлоза здесь ни при чем. Дело в другом. Просто было какое-то ощущение чего-то знакомого, когда я спрашивал себя: что это такое? И вот…

– Вы оканчиваете лесоустроительный факультет. И должны знать о деревьях очень много.

– Он влюблен в них! – вмешалась Кэти. – Иногда мне кажется, что он с ними разговаривает.

– Она преувеличивает, – сказал Джерри. – Но я на самом деле знаю о них достаточно много, и, пожалуй, можно сказать, что я их люблю, хоть это не совсем то слово. Есть люди, которые сходят с ума по зверюшкам, некоторые любят цветы, некоторые – птиц… А я люблю деревья.

– Вы недавно употребили слова «знакомое», «ощущение чего-то знакомого» – что побудило вас сказать именно так?

– Ну, наверное, так оно и было… Вероятно, я ощущал что-то знакомое, хоть в тот момент и не осознавал этого. Когда я попал туда, то страшно испугался – до смерти, до крика, хотя и не кричал. Но очень скоро – гораздо скорее, чем можно было ожидать, – страх прошел. Во всяком случае, прошел животный страх. Я был напряжен, словно заморожен, но страх исчез. Я даже стал осматриваться, но он меня выкинул.

– Вы, наверное, знаете, – сказал Барр, – что экзобиолог – довольно странный зверь. На самом-то деле их вообще не существует. Скорее, это специалисты разных областей знания – по большей части биологи, – которые ради собственного любопытства задались вопросом: что за жизнь могла бы возникнуть в условиях, отличных от земных? Так что экзобиологию нельзя считать настоящей, точной наукой. Понимаете?

– Да, конечно, – ответил Джерри. – Но любой экзобиолог, по крайней мере, задумывается о том, что можно обнаружить в космосе и на других планетах.

– Да, – согласился Барр, – с такой оговоркой, как мы только что приняли, я согласен, что ваше предположение о разумном древообразном организме вполне правдоподобно. В последние двадцать лет или около того появились утверждения ботаников, что в определенных случаях растительная жизнь проявляет способность к ощущению, к восприятию и даже к выражению своих ощущений и чувств. Давно известно, что некоторые люди обладают особым даром общения с растениями: у них все цветет буйным цветом, а у других те же растения хиреют и гибнут. Так вот, эти люди утверждают, что с растениями нужно ласково говорить, тогда они и растут хорошо. Если растения на самом деле обладают такой чувствительностью, то отсюда недалеко и до настоящего разума и настоящего сознания. А вы бы не могли подробнее рассказать, каким образом вы пришли к тому, что пришелец может быть растениеподобным, сродни дереву?

– Не знаю, не уверен, – сказал Джерри. – Когда я смотрю на дерево или работаю с деревьями, у меня возникает какое-то особое чувство. Ощущение некоего родства, хоть это и странно звучит…

– И вы думаете, что у вас могло появиться то же чувство родства с пришельцем?

– Нет, не родства. Пришелец слишком чужой, чтобы почувствовать его родным. Быть может, я понял, что свойства, которые я чувствую в деревьях, присущи этому пришельцу. Но они как-то сдвинуты… Не как у земного дерева. Это чужое дерево, не с Земли.

– Кажется, я вас понимаю, – сказал Барр. – Вы говорили об этом с кем-нибудь еще?

– Нет. Кто-нибудь еще поднял бы меня на смех. Вы – нет. И я вам благодарен.

– Правительство хотело бы это знать. Федеральные наблюдатели и те, кто занят исследованиями пришельцев, были бы благодарны за любые данные.

– У меня же нет никаких данных, – возразил Джерри. – А раз нет, они станут их вытряхивать из меня, решив, что где-то в подсознании есть информация, о которой я сам не знаю… А то еще хуже – решат, что я еще один псих с летающей тарелки и пытаюсь заработать на пришельцах.

– Понятно, – сказал Барр. – Будь я на вашем месте, я тоже поостерегся бы.

– Так вы мне верите?

– А почему бы мне вам не верить? У вас нет причин сочинять подобную историю. Вам нужно было поделиться с кем-то, кто поверил бы вам и принял все так, как есть. Я рад, что вы пришли именно ко мне. Вряд ли смогу вам помочь, но я рад. А вот насчет ощущения дома, мыслей о доме… Я все время думаю об этом. Может быть, вы что-то неправильно поняли?

– Я уверен, что было мощное принуждение думать о доме.

– А я не уверен. Может быть, пришелец вообще не разговаривал с вами и не пытался ничего внушать. Вы могли подключиться к его собственным мыслям. Тут два варианта: либо вы все-таки немного телепат, хотя сами об этом не подозреваете, либо эмоциональный сигнал пришельца настолько мощный, что ни один человек не может не отреагировать. Мне кажется, что эта мысль – «в эфире», так сказать, – относилась не к вашему, а к его дому.

Кэти тихо охнула:

– Вы имеете в виду, здесь, на Земле? Что он думал о Земле как о доме?

– Посудите сами, – сказал Барр. – Он прилетел бог знает откуда, преодолел невообразимые расстояния в поисках планеты, где можно осесть, в поисках дома, который мог бы заменить прежний, по каким-то причинам утраченный. И может быть, Земля именно такая планета. Здесь он может почковаться и кормить малышей. Здесь он может жить так, как раньше. И он говорит себе: «Дом! Дом! Наконец-то я нашел дом!»

Глава 26

Соединенные Штаты

Пришельцы наблюдали. Некоторые из них, приземлившись, так и остались лежать. Другие через некоторое время поднялись в воздух и начали знакомиться со страной. Они летали над заводами, кружили над городами, над обширными пространствами фермерских земель… Всегда соблюдая безопасную дистанцию, они сопровождали самолеты… Они патрулировали автодороги, выбирая участки с наиболее интенсивным движением, двигались вдоль извилистых рек, наблюдая за лодками и судами.

Третьи отыскивали леса, чтобы подкормиться. Заодно они съели несколько лесопромышленных складов. В районе Сент-Луиса три пришельца приземлились на стоянку старых автомобилей, проглотили десяток-полтора развалюх и улетели. Однако кроме того, что они ели деревья, старые автомобили и пиломатериалы на складах, вреда от них не было. Большинству людей, которым пришлось с ними столкнуться, они причиняли только незначительные неудобства; ни один человек не погиб. Правда, пилоты продолжали нервничать, когда рядом с самолетом повисали пришельцы… Дорожные происшествия – как правило, несерьезные – пошли на убыль: водители привыкли к виду громадных черных ящиков, летавших над шоссе. В конце концов на них почти перестали обращать внимание.

И все-таки кое-какие хлопоты они причиняли. Национальная гвардия была приведена в состояние боевой готовности, были задействованы дополнительные патрули на дорогах, и вообще из-за пришельцев множество людей занимались не своими делами, и это стоило больших денег.

В некоторых крупных городах, где экономическая и социальная ситуация была весьма напряженной, возникли беспорядки. Как обычно в таких случаях, имели место грабежи и поджоги. Несколько человек были ранены, несколько убиты. В некоторых студенческих городках молодежь организовала демонстрации, которые прошли мирно, даже весело. Зато религиозные фанатики оккупировали перекрестки, парки, церкви и залы. В некоторых районах религиозный энтузиазм охватил значительную часть населения. Газеты и телевидение высказывали сотни самых различных предположений, большинство из которых не выдерживало мало-мальски серьезной критики.

Пошли слухи – всегда что-то происходило «где-то», а не здесь, причем индекс абсурдности был пропорционален расстоянию, – и уже начали принимать форму зародыши будущих легенд.

Все чаще возникал «феномен очевидца», их свидетельства приходили со всех концов страны, моментально подхватывались и использовались для новых культов, которые возникали как грибы после дождя. Многие заявляли, что «были там» – впрочем, никто не мог объяснить, как он туда попал, – и что там, внутри пришельцев, им показали «тако-ое!..» (или рассказали, или внушили – разумеется, каждый врал по-своему). И «это» они должны передать своим братьям-землянам. Приверженцы новых культов, да и не только они, верили этим россказням – одни больше, другие меньше, – но большинство принимало их с насмешкой. Вспоминали, что и раньше, когда появлялись НЛО – или считалось, что появлялись, – всегда находились такие, кто вступал в контакт с экипажами летающих тарелок.

Однако все это было явно выдумано, и население понемногу начинало осознавать факт, который отрицанию не поддавался. На Землю вторглись существа из космоса – и не происходило ничего такого, о чем долгие годы писали фантасты.

Как было написано в редакционной статье одной газетенки из Теннесси, то был своего рода космический пикник.

Один фермер из Восточной Айовы только что закончил вспашку поля, 160 акров, как вдруг появился пришелец. И начал летать вдоль поля, аккуратно разворачиваясь на противоположных концах, так низко, что почти касался свежевспаханной поверхности. Фермер стоял возле навеса для машин и наблюдал.

– Могу поклясться, – сказал он на следующий день журналисту, приехавшему взять у него интервью, – было похоже, что эта штуковина что-то сажает или сеет. Я вспахал, а она сеет. Может быть, она ждала, когда я кончу пахать? Потом она уселась рядом на лугу, а я пошел посмотреть, что она сделала. На самом деле она что-то сеяла или нет. Так она же меня не пустила! Чертова штуковина всплыла и двинулась на меня. Не нападала, нет, и даже двигалась не слишком быстро, но было ясно как день, что мне на поле делать нечего. Чтобы не подходил, значит. Я несколько раз пытался – и все время она меня отгоняла. Честно скажу вам, мистер, мне с ней спорить не хотелось: она гораздо больше меня. Весной, когда придет время сажать, попробую еще раз. Быть может, к тому времени она куда-нибудь улетит или потеряет к моему полю интерес. Придется подождать, там видно будет.

Репортер присмотрелся к черной громаде, лежавшей на пастбище.

– Мне кажется, на ней что-то нарисовано, – сказал он. – Вы подходили к ней ближе – не заметили, что это такое?

– Да! Ясно как день, – сказал фермер. – Номер «сто один» зеленой краской. Я удивляюсь, какому дураку это понадобилось?

В одном небольшом городе в Алабаме строительство стадиона вызывало множество споров в течение нескольких лет. Спорили, где строить стадион, каким он должен быть и так далее. В конце концов удалось договориться, и стадион был построен. И хотя многие были разочарованы, потому что получилось не так, как им хотелось бы, – стадион стал предметом гордости горожан. Все было готово к торжественному открытию. Гвоздем программы должен был стать футбольный матч. Стадион не просто убрали – вылизали. Зеленел ковер игрового поля (не искусственный, настоящий), автостоянки блестели чистеньким асфальтом, на флагштоках развевались разноцветные флаги… Красота!

Накануне торжественного открытия в небе появился громадный черный ящик и медленно, плавно и грациозно опустился в чашу стадиона, зависнув над поверхностью игрового поля, словно зеленый ковер был специально выращен и подстрижен для того, чтобы стать посадочной площадкой для черных ящиков, спускающихся с неба.

Когда поутихли первые страсти, официальные комитеты и группы заинтересованных горожан собрались на совещание: что делать? Кое-кто надеялся, что пришелец посидит на стадионе несколько часов и улетит. Но этого не случилось. Пришелец остался на стадионе. Торжественное открытие пришлось отменить, а игру перенести, что нарушило священный график футбольной лиги.

Люди все совещались, время от времени кому-нибудь приходила в голову какая-нибудь идея, но никто так и не придумал ничего толкового. Все пребывали в тихом отчаянии.

Помощники шерифа, охранявшие стадион, задержали и взяли под стражу группу футбольных болельщиков, которые хотели проникнуть на спортивную арену с ящиком динамита.

В Пенсильвании пришелец сел на картофельное поле. Хозяин натаскал к нему под бок громадную кучу дров, облил керосином и поджег. Пришелец не возражал.

Глава 27

Лоун-Пайн

Салли, официантка «Пайн-кафе», принесла Фрэнку Нортону яичницу с ветчиной и присела за его столик поболтать. Дверь открылась, и в кафе ввалился Стиффи Грант.

– Иди сюда, Стиффи, – позвал его Нортон. – Садись, я тебя завтраком угощу.

– Как это благородно с твоей стороны, – сказал Стиффи. – Если не возражаешь, я тебя послушаюсь. Я ходил в лес смотреть наших пришельцев. Далековато, конечно, к тому же я пошел туда до рассвета, чтобы успеть до прихода туристов. А то они так мешают. Я хотел поглядеть, может, пришельцы начали почки выпускать, как тот, первый.

– Ну и как? – спросила Салли.

– Пока нет. По-моему, у них это займет немножко больше времени, чем у того. Но со дня на день могут начать. Они уже много понаделали тюков с этой белой дрянью. Не могу вспомнить, как она называется.

– Целлюлоза, – подсказал Нортон.

– Верно, – согласился Стиффи. – Так она и называется.

– С каких это пор тебя пришельцы заинтересовали? – спросила Салли.

– Не знаю, – ответил Стиффи. – Наверное, с самого начала, когда еще первый прилетел. Можно сказать, оказался замешан в это дело. Там была девчонка-журналист из Миннеаполиса, и в первую ночь я дежурил у телефона, чтобы она могла поговорить со своим шефом, когда вернется из лесу. Потом я же ей сказал, когда второй прилетел. Я как раз глаза продрал – поддатый был, – гляжу, летят. Прилетели и сели. Ну, подумал я, надо ей рассказать. Правда, боялся будить среди ночи, старый негодяй. Думал, попрет она меня. Но все-таки пошел. Ничего, обошлось, не поперла… А потом даже десять долларов дала. Она и тот парень с фотоаппаратом – хорошие были ребята.

– Хорошие, – согласилась Салли. – Да они все хорошие были. Жаль, что уехали. Конечно, и сейчас многие приезжают на малышей посмотреть. Иногда и к тем новым ходят… Но они не такие, как репортеры. Просто зеваки, бездельники. Иногда зайдут – кофе с пончиком или бутерброд, вот и все. Обедать не приходят и сдачу никогда не оставляют. Наверное, им кажется, что в таком тихом месте это ни к чему, тем более что покупают мало.

– Поначалу я каждый день ходил смотреть на пришельцев, – сказал Стиффи, – потому что, если бы у них что-нибудь произошло, я бы тотчас пошел девчонке рассказать. Наблюдать, значит, ходил. Так мне тогда казалось. А теперь я думаю, что дело было вовсе не в этом. Не это главное. Мне просто нравится на них смотреть. Я раньше думал, что это чужие твари и нечего им тут делать. А теперь не думаю. Они ведь как люди. Я их больше не боюсь, как поначалу. Я прямо подхожу к ним и кладу руку на бок – а шкура теплая, живая…

– Если ты собираешься завтракать, – перебил его Нортон, – то скажи Салли, чего тебе принести. Я уже тебя обогнал.

– Ты сказал, что заплатишь?

– Сказал.

– Фрэнк, а с чего это вдруг…

– Считай, что это был внезапный порыв, о котором я уже пожалел. Так что если не поторопишься…

– Ну тогда много оладий, к ним глазунью из пары яиц, – сказал Стиффи. – И если есть, пару сосисок. И пожалуй, еще несколько кусочков бекона и пару кусочков масла…

Глава 28

Где-то в штате Юта

– Если эти ученые засранцы не поторопятся со своими дурацкими инструментами и не успеют поставить все как надо – солнце зайдет, и ни фига с их экспериментом не получится, – сказал сержант.

– Они хотят сделать все как надо, – ответил полковник. – Им нельзя ошибиться. Надо, чтобы получилось с первого раза, второй попытки не будет. Может быть, вам так не кажется, сержант, но это задание чрезвычайной важности. Из самого Вашингтона. Поэтому все должно быть тип-топ.

– Но, сэр, вы только посмотрите, что они делают! Нацелят свои камеры, поглядят в них, снова нацелят… И так уже несколько часов! Словно старые девы на прогулке. Нарисовали мелом крест у пришельца на заднице, прицелились… Я же сам это ружье наводил и знаю, что прицел точный. Пришелец ни разу не шевельнулся – чего ж тут еще проверять? И почему ружье? Почему не попробовать что-нибудь посерьезнее? Вряд ли будет толк, если кинуть пулю тридцатого калибра такой дуре. Это ж ей как укус комара!

– Если честно, сержант, – сказал полковник, – я сам удивляюсь. Но в приказе именно так. Даже точнее: тридцатый калибр со ста ярдов. Только это – и больше ничего. Должно быть ружье тридцатого калибра, сто ярдов и чтобы все камеры и приборы стояли так, как хочется этим джентльменам…

Он прервал разговор, увидев, что к ним подходит один из ученых, до сих пор возившийся с камерами.

– Можете начинать, полковник, – сказал он, подойдя ближе. – Только перед выстрелом проследите, пожалуйста, чтобы в радиусе по крайней мере двухсот ярдов никого из людей не было. Не исключено, что будет серьезный ответный удар.

– Надеюсь, ваш электронный прибор сработает? – спросил сержант. – Ружье выстрелит?

– Несомненно, – невозмутимо ответил ученый.

– Давайте, сержант, убирайте людей, – распорядился полковник. – Надо поскорее кончать с этим делом.

Сержант пошел, на ходу выкрикивая команды.

– Камеры готовы? – спросил ученый техника-оператора.

– Закрутятся по той же команде, по которой выстрелит ружье, – ответил оператор. – Чертову прорву пленки намотал. Эти камеры ее просто-таки жрут.

– Полковник, – сказал ученый, – нам тоже пора уходить.

Пришелец стоял неподвижно, как простоял уже много часов, на песке, согретом осенним солнцем. Крест, начерченный мелом, ясно выделялся на черной шкуре.

– Меня просто поражает, – сказал полковник, – как спокойно он стоял все время, пока мы тут вертелись, подготавливая выстрел. Он вообще знает о нашем присутствии?

– Я уверен, что знает, – ответил ученый. – Но у меня такое чувство, что это его совершенно не волнует. Он испытывает к нам что-то вроде пренебрежения.

Ученый повернулся лицом к пришельцу. Полковник последовал его примеру и крикнул:

– Сержант! Люди в укрытии?

– Так точно, сэр!

Сержант подал знак человеку из Вашингтона, тот поднял крошечный приборчик, зажатый в руке, и нажал кнопку.

Ружье выстрелило – и пришелец ответил ослепительной вспышкой, поглотившей ружье на треноге. Полковник прикрыл глаза ладонью – таким ярким был этот свет. Опустив руку, он увидел, что и ружье, и тренога раскалились добела. Вся конструкция медленно оседала на землю, а куст полыни возле нее рассыпался в пепел.

Полковник взглянул на пришельца. Тот стоял все так же, будто ничего не случилось, – только белого креста больше не было.

Глава 29

Вашингтон, федеральный округ Колумбия

Сенатор Дэйвенпорт расхаживал по комнате со стаканом в руке.

– Черт возьми, Дейв, – сказал он Портеру, – вы же там должны что-нибудь предпринять! Нельзя же сидеть и смотреть, как эти твари лезут нам на голову!

– Но, папа, – вмешалась Элис, – они вовсе не лезут на голову. Собственно, они вообще ничего еще не сделали.

Сенатор остановился, разглядывая дочь, потом рявкнул:

– Ничего не сделали!.. Они истребляют наши леса, они глотают лесные склады, они уже до автомобилей добрались…

– Ну да, – сказала Элис. – Старый, подержанный хлам, который какой-то торгаш собирался всучить не подозревающей подвоха публике…

– Этот торгаш заплатил за них немалые деньги, – перебил ее отец. – Он брал их для дела. Он освободил для них место на своей стоянке. Он, может быть, уже знал, кому их продаст, и рассчитывал на прибыль… Он честно заработал эту прибыль… А теперь?!

– Вы говорите, администрация должна что-то предпринять, – сказал Портер. – Но что, по-вашему, мы должны делать?

– Откуда я знаю, черт возьми! – заревел сенатор. – Я не президент и не советник президента. Если бы у меня и был для него совет, он бы меня все равно слушать не стал. Но я же не знаю, что происходит. И никто не знает. Вот ты пресс-секретарь – почему ты мне не говоришь, что происходит? Сколько информации ты придерживаешь?

– Нет у меня никакой информации, – возразил Портер. – Мне просто нечего сказать.

– А этот ваш советник по науке? Сколько у него людей, сколько миллионов он уже угробил на свои исследования!.. Как же это получается, что он до сих пор так ничего и не узнал? Я слышал, что сегодня армия проводила какой-то эксперимент с оружием. Ты мне можешь сказать, что из этого получилось?

– Я не знаю, – сказал Портер.

– Дейв, ну а если бы знал – хоть я уверен, что ты и в самом деле знаешь, – если бы знал, сказал бы?

– Может быть, и нет, – ответил Портер.

Сенатор повернулся к Элис:

– Вот видишь! Чего еще ждать от этой банды в Белом доме!

– Но Дейв сказал, что не знает, – возразила Элис.

– Он сказал, что, если бы и знал, все равно не сказал бы!

– Ты должен похвалить его за откровенность, папа.

– Откровенность! Какая это, к чертям собачьим, откровенность?! Это наплевательское отношение – вот что это такое! И самонадеянность!

– Мне очень жаль, что я показался вам самонадеянным, сенатор, – сказал Портер. – И жаль, что мне на самом деле нечего сказать. Постарайтесь простить меня. Дело в том, что вы сами знаете столько же, сколько и я. А что касается каких-то действий, которые надо предпринять, – Элис права. Эти твари, как вы выразились, не сделали пока ничего такого, что потребовало бы ответных действий. А если бы и сделали – что мы можем предпринять? Они, знаете ли, крупноваты для того, чтобы с ними ссориться. У меня есть подозрение, что попытка выгнать их может оказаться опасным предприятием, даже если бы и понадобилось их выгонять.

– Они разоряют страну, – пробурчал сенатор. – Эти пришельцы уже достаточно себя показали. Они пожирают наши лучшие леса, и строительная промышленность очень скоро это почувствует. Множество лесопромышленных складов уже истреблено, и это только начало. Пиломатериалы и так достаточно дороги, а теперь станут еще дороже. Новые дома станут расти в цене, а они и так уже не по карману большинству семей. Если пришельцы не прекратят пасти самолеты, авиакомпании начнут сокращать рейсы. Некоторые из них уже поговаривают об этом. Слишком велика вероятность аварий, страховые компании это понимают и собираются повысить стоимость страховки. А авиаторы уже вопят, что страховые сборы их разоряют, поэтому нового повышения они попросту не выдержат.

– Скорее всего, ситуация выправится, – сказал Портер. – В ближайшее время все образуется. В данный момент все это выглядит особенно страшно, публика взбудоражена и склонна преувеличивать возможные последствия. Дайте время…

– Я сомневаюсь, что со временем что-нибудь улучшится, – перебил его сенатор. – Ты думаешь, публика успокоится, а вот я в этом не уверен. Скорее наоборот. Эти новые культы, эти пророки на каждом углу… Черт с ними, с культами, – хоть это штука достаточно скверная, но мы их переживем: большинство понимает, что это психи, и знает, чего от них можно ожидать. Настоящая опасность – возрождение евангелизма, возврат к средневековому мышлению. Из истории известно, что в те времена бывали всплески религиозного помешательства. Крестьянин бросал землю, ремесленник бросал мастерскую – и уходили: у них, видите ли, духовное пиршество. То же самое начинается и теперь. Бизнес и промышленность уже страдают от массовых прогулов, а кто на месте – тот работает кое-как. Это дорого обходится.

– Ну вот, приехали, – сказала Элис. – В итоге все свелось к доллару. Наши бизнесмены и промышленники теряют деньги. Или боятся, что потеряют.

– А что в этом плохого? – спросил сенатор. – Деньги – основа нашего экономического строя. И хоть ты можешь думать иначе – нашего общественного строя тоже… Я тебе говорю, страна начинает скатываться в пропасть. А чудаки в Белом доме даже не понимают этого.

– Мы понимаем больше, чем вам кажется, сенатор, – возразил Портер. – Но мы настроены не так пессимистично, это верно. Кроме того, есть другие дела, требующие внимания в первую очередь.

– Какие другие?

– Ну, например…

– Стой! – торжествующе закричал сенатор. – Я знаю! Я же все время чувствовал, что ты чего-то недоговариваешь. Ты что-то скрываешь.

– Сенатор, уверяю вас…

– Но ты же что-то скрываешь, верно? Вы что-то скрываете! Вы узнали о пришельцах нечто такое, чего нельзя обнародовать.

– Мне ничего об этом не известно, – заявил Портер.

Сенатор сел в кресло и проглотил остаток своего коктейля.

– Ну и не говори, – сказал он. – Я и не хочу ничего знать, пока не придет время. Пока не будут знать все. Вы что-то прячете. Это хорошо. Не распространяете, бережете… Я знаю, наш прекраснодушный госсекретарь мечтает поделиться нашими открытиями с кем угодно, включая Ивана. Мы не можем себе позволить делиться…

– Сенатор, вы ошибаетесь. Жестоко ошибаетесь. Мы ни черта не знаем.

– Молодец, – обрадовался сенатор. – Именно так и должен говорить настоящий джентльмен. Я знал, что в тебе это есть. Я знал, что на тебя можно рассчитывать: ты не проболтаешься. – Он посмотрел на часы. – Уже поздно. Задержал я вас своими проповедями. Вы с Элис опоздаете в ресторан.

Глава 30

Лоун-Пайн

Один из пришельцев отстал от остальных. Он стоял неподвижно и ничего не делал. Остальные, по обе стороны от него, продолжали валить лес, оставляя за собой ровные ряды целлюлозных тюков.

Выйдя из-за деревьев на просеку и увидев такую картину, Стиффи Грант остановился как вкопанный. Он сдвинул шляпу на затылок и вытер пот со лба.

– Что за чертовщина?

Ответа не было.

Он с трудом сфокусировал глаза. Стоит… Он полез в задний карман брюк, достал бутылку, отвинтил колпачок и приложил ее к губам, запрокинув голову. Отхлебнув, он внимательно посмотрел, сколько осталось. Грустно: раза на два, не больше. Конечно, это не бог весть что – самое дешевое пойло, какое только можно купить, – но когда кончается, все равно грустно, и Стиффи огорчился. Он аккуратно завинтил колпачок, сунул бутылку обратно в карман и похлопал по ней, чтобы убедиться: бутылка в безопасности.

Потом, стараясь не упасть (упадешь – бутылку разобьешь), он пошел выяснить, в чем дело. «Может, он устал?» – подумал Стиффи. Хотя за все время, что Стиффи видел пришельцев, ни один из них ни разу не остановился отдохнуть и не проявил никаких признаков усталости.

Сегодня Нортон заплатил за его завтрак – это значит, что у него хватит денег на такую же бутыль. Это хорошо. Приятно знать, что впереди тебя ждет что-то хорошее. Нет, что бы вы ни говорили, Нортон хороший парень, свой.

Пришелец, который стоял на месте, оказался гораздо дальше, чем показалось Стиффи сначала, но Стиффи упорно пробирался к нему по просеке, осторожно обходя белые тюки, и наконец добрался.

– Ну, что с тобой, дружище? – спросил он, подойдя и положив ладонь на шкуру пришельца.

Чтобы удержать равновесие, Стиффи сильнее оперся о пришельца – и почувствовал что-то неладное. Что-то было не так, как всегда, и Стиффи не сразу понял, что именно.

Потом понял: пришелец был холодный. Не было того приятного, дружеского тепла, которое Стиффи всегда ощущал, прикасаясь к любому из них. Он изумленно покачал головой и убрал руку. Прошел с десяток шагов – метра три – и снова коснулся пришельца. Шкура была холодной, тепло не ощущалось.

Он поковылял дальше, время от времени прикладывая ладонь к шкуре. Везде все тот же каменный холод. Он прислонился к пришельцу спиной и сполз на землю.

Холодный и неподвижный. И не висит над поверхностью, а стоит на земле.

«Может быть, это смерть? – подумал Стиффи. – Может ли пришелец умереть? Холодный и неподвижный – это похоже на смерть. Если он умер – то почему? Что с ним случилось? И еще: если сейчас он мертвый, значит раньше был живой…» Впрочем, тут ничего нового для Стиффи не было. Ему всегда казалось, что пришельцы живые. Не только живые, но и друзья. Когда он задумывался об этом, то удивлялся: у него уже давно не было друзей. «Странно, – думал он, – что я нашел себе друга среди чужого народа».

Притулившись к холодному пришельцу, Стиффи не закрывал лица и не вытирал слез, стекавших по небритым щекам. Сидел и горько плакал: оплакивал ушедшего друга.

Глава 31

Миннеаполис

Эл Лэтроп, главный редактор, сидел за столом совещаний на месте председательствующего, лениво постукивая карандашом. «С чего это нас сюда позвали?» – удивилась Кэти. Их было трое: она, Джей и Джонни. То, что Джонни здесь, – естественно, но остальным-то что тут делать? За все время работы в «Трибьюн» ее никогда не приглашали в этот кабинет. Здесь заведующие разными редакциями собирались на ежедневные летучки, обсуждали материалы и решали, что с ними делать. Но совещания всегда проводились в конце рабочего дня, а сейчас было едва за полдень.

– Я пригласил вас, – начал Лэтроп, – чтобы поговорить о пришельцах. Нам надо выработать долгосрочный план освещения этой проблемы. С тех пор как она появилась, вы поработали, прямо скажем, неплохо. Взвешенно, объективно – хорошо поработали, молодцы. Я полагаю, так и надо продолжать. Но сейчас пора подумать, не стоит ли давать материал более развернуто. Джонни, ты был связан с этим с самого начала, с тех пор, как в Лоун-Пайне появился первый пришелец. У тебя нет каких-нибудь идей по поводу дальнейшей работы?

– Знаешь, Эл, может, следует не торопиться, а продолжать свою линию? То есть пока не пытаться выходить за рамки строгого репортажа: только факты, какие нам удастся установить, – сказал Гаррисон. – Сначала мы имели дело с такой информацией, которая сама по себе была сенсационной. Естественно, что наша установка состояла в том, чтобы не выходить за пределы точного репортажа. Сами новости, простое их изложение, уже имели достаточный заряд. По-моему – наверное, и остальные так думают, – не надо было разводить такую писанину, чтобы этот заряд увеличивать. В этом не было никакой нужды. Джей написал несколько обзорных статей, но и он не вдавался в рассуждения сверх того, что уже писалось раньше, до появления пришельцев. Его статьи были направлены только на то, чтобы как можно мягче напомнить читателям, что старые концепции могут оказаться кстати. Кроме этого – мы твердо держались в границах чистого репортажа.

– Но сейчас, – сказал Лэтроп, – публика в основном ситуацию освоила. Многим вся эта история не нравится, многим ее трудно принять. Почти все уже понимают, что от этого никуда не денешься, – пришельцы здесь и здесь останутся, по крайней мере какое-то время. И по-моему, пора приняться за более серьезную работу. Скажем, представить вероятные последствия…

– Чтобы дать нашим читателям пищу для размышлений, – добавил Гаррисон.

– Вот именно. Подбросить им несколько вопросов, над которыми стоит подумать.

– То, что ты говоришь, Эл, – сказал Гаррисон, – вполне логично. И время для этого придет. Но мне все-таки кажется, что пока рано за это приниматься. Такие вещи можно писать только после долгого и тщательного размышления. Без хорошей подготовки начинать нельзя. Надо иметь какую-то информацию, хотя бы какой-то намек на информацию, прежде чем начать писать что-либо в этом роде. Конечно, информация не обязательно должна быть стопроцентно достоверной, как факты, идущие в репортаж, – согласен, – но нельзя брать ее с потолка. Иначе мы можем такого насочинять… А потом окажется, что мы не угадали.

– А я и не сказал, что надо начинать тотчас же. Я вовсе не имел в виду, что вы приметесь писать, едва выйдете отсюда, и станете высасывать материал из пальца. Но об этом надо подумать, надо заранее представить себе, какие материалы нам могут понадобиться в ближайшее время. У нас в газете масса народу, потратившего уйму времени на наблюдение за пришельцами и писание о них. И кое у кого должно было сложиться впечатление о том, с чем мы имеем дело. Кэти, вы с Джеем, вероятно, знаете больше, чем все остальные из нашей газеты. У вас есть какие-нибудь соображения по поводу сложившейся ситуации? Прежде всего скажите, как вы относитесь к пришельцам? Какие чувства они у вас вызывают?

– Они мне симпатичны, – ответила Кэти.

– Вот как? Это несколько неожиданно, честно вам скажу. Но продолжайте, пожалуйста. Расскажите, чем они вам так симпатичны.

– Хотя бы тем, что они нам не докучают, – сказала Кэти. – Конечно, кое-где они натворили дел, но ничего плохого не сделали. По-настоящему плохого.

– В Лоун-Пайне был убит человек.

– Он напал первым. Он выстрелил в пришельца. А с тех пор ни одного подобного случая не было. Пришельцы оказались порядочными людьми.

– Людьми?!

– Конечно! Они на самом деле люди. Только не такие, как мы. Они разумны. И по-моему, у них есть нравственное чувство.

– Может быть, ты права, – сказал Джей, – но мне кажется, что нас они за людей не считают. Они нас игнорируют. И не демонстративно – они попросту уверены, что мы не заслуживаем их внимания. Иногда кажется, что они нас даже не видят.

Кэти открыла было рот, но вовремя спохватилась. «Если бы только можно было сказать им! – подумала она. – Но нет, нельзя. Не только о Джерри, но даже и о рукопожатии, которое мне довелось испытать. Хотя это было гораздо больше, чем рукопожатие: в простом рукопожатии не бывает столько понимания и тепла».

– Вы хотели что-то сказать? – спросил Лэтроп.

Она покачала головой:

– Только то, что мне они кажутся людьми. Мне хотелось бы объяснить это, но я не могу. Не могу точно определить, что именно чувствую.

– А я вот о чем думаю, – сказал Джей. – Эти создания прилетели из дальнего космоса. Почти очевидно, что целлюлоза им необходима для того, чтобы кормить молодняк, а потому они едят деревья. Вероятно, какую-то часть целлюлозы они усваивают сами, но этого мы не знаем. Однако я о другом. Скорее всего, они не из Солнечной системы. Ни на одной планете нашей системы нет деревьев и ничего похожего тоже нет. Это значит, что они прилетели из другой системы; с планеты, которая кормила их целлюлозой. Если так – им пришлось лететь несколько световых лет, а может быть, очень много световых лет: ведь маловероятно, что в каждой системе есть планета, которая могла бы обеспечить их целлюлозой, которую они искали. Такая планета должна была чем-то напоминать Землю, хоть сходство могло быть и не полным…

– Джей, – перебил его Гаррисон, – короче. Ты о чем?

– О многом, – сказал Джей. – Но самое главное, что меня занимает, – время. Они должны были лететь очень долго. Физики утверждают, что ни одно тело не может двигаться со скоростью, большей скорости света, и, скорее всего, не может к ней даже приблизиться. А это значит, что наши пришельцы летели к нам много тысяч лет. Пока они добрались до Земли…

– Чтобы решиться на такое путешествие, они должны были попасть в отчаянное положение, – сказала Кэти. – Что-то должно было заставить их броситься в космос на поиски другой планеты, хотя они не знали, где ее искать, а может быть, и вообще не надеялись найти. Но им нужна была целлюлоза, чтобы кормить малышей. Не будет целлюлозы – не будет потомства. Они стояли перед угрозой вымирания.

– Вы выступаете как защитник на процессе, – пошутил Лэтроп.

– Может быть, она права, – сказал Джей. – Сценарий, который она набросала, может оказаться близким к истине. Быть может, им пришлось исследовать несколько звездных систем, прежде чем они нашли такую, где есть планета, которая их устраивает. И если это так, то наши пришельцы – раса долгожителей. Они живут невероятно долго.

– Ты говорил, что надо развивать тему, – обратился Гаррисон к Лэтропу. – Кэти и Джей подали идею, которая может лечь в основу такой статьи. Может, пусть сами и напишут?

Лэтроп пожал плечами:

– Не вижу смысла. Это же сплошная теория, никаких фактов. Будет отдавать сенсационностью.

– Согласен, – сказал Гаррисон. – Но то же самое можно сказать обо всем, что мы могли бы написать. Все было бы основано исключительно на предположениях. У нас нет ничего, на что можно опереться. Поэтому самое лучшее – писать только о том, что можно увидеть. Если мы начнем теоретизировать, то сразу обнаружим, что наши теории не к чему привязать. Мы не можем претендовать на понимание происходящего, поскольку имеем дело с формой жизни, настолько не похожей на нашу, что у нас нет никакой основы для понимания. Кэти уверена, что пришельцам пришлось искать такое место, где они смогут выкармливать малышей. Вполне логично – но с нашей точки зрения. А какова точка зрения самих пришельцев? Может быть, их концепции не имеют ничего общего с нашими. Их интеллект, их мировоззрение, их стиль жизни – если позволить себе использовать эти термины – могут быть совершенно непостижимы для нас. Скорее всего, так оно и есть.

– Возможно, ты прав, – сказал Лэтроп. – Единственное, чего я хочу, – чтобы все мы были осмотрительны. Мы не можем позволить себе ни капли сенсационности. Кстати, Мэттьюс из вашингтонского бюро сегодня утром сказал мне, что ходят слухи о каком-то эксперименте, который военные якобы проводили с одним из пришельцев. Что-то с оружием. Есть что-нибудь об этом? Хоть что-нибудь?

Гаррисон покачал головой.

– Мэттьюс звонил полчаса назад. Сегодня этот вопрос был задан на брифинге в Белом доме, и Портер ответил, что ничего не знает.

– Ему можно верить?

– Трудно сказать. До сих пор казалось, что он честен. Говорят, что в Белом доме идет отчаянная война: Портер настаивает, чтобы вся информация о пришельцах была открыта, но несколько человек требуют ее придержать. Если эксперимент с оружием был, то проводили его военные. Не исключено, что результаты будут засекречены. Поэтому Портер вынужден молчать.

– А что еще?

– Не много. Ничего, кроме обычных новостей о пришельцах. Несколько дней назад один появился на ферме в Восточной Айове и начал летать взад-вперед над свежевспаханным полем, словно засеивал его. Потом уселся рядом на лугу и теперь никого к полю не подпускает. Отгоняет всех, кто пытается подойти. Похоже, это наш старый приятель.

– Что вы имеете в виду? Какой приятель?

– На нем номер зеленой краской: сто один.

Кэти вздрогнула и выпрямилась в кресле.

– Так это же она, та, что первой прилетела в Лоун-Пайн! Один из наблюдателей написал на ней номер. Это у нее родились малыши.

– Она?

– Ну детишки-то были, верно? Не «он» же их рожал! Так что в моей книжке это «она». Но как я пропустила этот материал?

– Его не было в газете, – сказал Гаррисон. – Завалялся и попал в мусорную корзину, а я нашел и вытащил. Сегодня вечером мы его дадим в набор. Не знаю, как это случилось.

– Ну нельзя же допускать таких вещей! – возмутился Лэтроп. – Это же отличный материал, мы должны были его использовать…

– Все бывает, Эл. Не часто, но бывает. Это как раз такой случай. Но я вот подумал, не слетать ли Кэти в Айову. Ознакомиться с ситуацией. Быть может, пришелец ее запомнил.

– Но это же смешно, – возразил Лэтроп. – Ни один из них ни разу не обратил внимания на людей.

– А откуда это известно? – спросил Гаррисон. – Конечно, ни один не подошел и не поздоровался, но это вовсе не значит, что они не замечают людей. Кэти провела в Лоун-Пайне несколько дней, так что…

– Ну а если «сто первый» ее запомнил, что толку? Едва ли у него можно взять интервью. Нет никакой возможности получить от них информацию. Никакой.

– Я знаю, – сказал завредакцией репортажа. – Но у меня предчувствие. Я думаю, что идея неплохая.

– Ну что ж, давайте. Репортаж – ваша епархия. Если у вас предчувствие…

Дверь распахнулась, и в кабинет ворвался Джим Гоулд.

– Джонни! – закричал он. – Фрэнк Нортон на проводе! Стиффи Грант только что нашел мертвого.

– Какого мертвого?

– Мертвого пришельца.

Глава 32

Вашингтон, федеральный округ Колумбия

Портер взял трубку.

– Дейв, – сказал президент, – ты можешь ко мне зайти? Я хочу, чтобы ты тоже послушал.

– Сию минуту, – ответил Портер.

Он положил трубку и поднялся с кресла. Маршия Лэнгли, его помощница, подняла голову от стола и вопросительно взглянула на шефа.

– Не знаю, – сказал Портер. – Скорее всего, какая-нибудь неприятность.

Войдя в приемную, он показал на дверь президентского кабинета:

– Кто там у него?

– Генерал Уайтсайд, – ответила Грейс.

– Только Уайтсайд?

– Только Уайтсайд. Пару минут назад зашел.

Портер постучался и открыл дверь. Президент стоял, опершись на угол стола, Уайтсайд сидел в кресле у стены.

– Заходи, Дейв, – сказал президент. – Тащи сюда кресло. У генерала чрезвычайно интересные новости для нас.

– Благодарю вас, сэр.

Президент обошел стол и уселся за него.

– Я слышал, тебе сегодня трудно пришлось с прессой, – обратился он к Портеру.

– Они хотели узнать об эксперименте с оружием. Я сказал, что ничего об этом не знаю.

Президент кивнул:

– Правильно. И как у тебя прошла эта ложь во спасение? Совесть не мучает?

– Сэр, – сказал Портер, – говорить можно и нужно почти обо всем. Но я полагал, что эксперимент в любом случае секретен, даже если речь не идет о безопасности страны…

– Хорошо, что вы об этом подумали, – буркнул Уайтсайд.

– Ну а раз так, я решил, что сказать об этом можно будет не скоро.

– Потому я тебя и позвал, – сказал президент. – Я тебя уважаю и не хочу, чтобы тебе приходилось работать в вакууме. Когда ты услышишь, что расскажет Генри, у тебя не останется возражений относительно секретности этой информации.

Он повернулся к Уайтсайду:

– Генри, вы не откажетесь рассказать еще раз?

Генерал устроился в кресле поудобнее и начал:

– Я думаю, вы оба знаете, в чем состоял эксперимент. Мы установили ружье тридцатого калибра и снимали траекторию пули, тысячи кадров в секунду.

– Да, знаем, – кивнул президент.

– Это было невероятно, – сказал Уайтсайд.

– О’кей, Генри. Продолжайте.

– Когда пуля ударилась в пришельца, шкура его вогнулась. Но пуля ее не пробила. Только ямку сделала. Как кулаком стукнуть в подушку. Как пальцем щеку надавить. Почти в тот же момент ямка выровнялась, и в том месте, где она была, возник ослепительный луч. Он попал в ружье и расплавил его. Забавно, что сама пуля назад не полетела, а отскочила, как мячик от стенки, и упала. Мы потом нашли ее на земле.

Генерал замолчал, переводя дыхание.

– Наши люди говорят – то есть наши ученые говорят, – что пришелец превращает кинетическую энергию снаряда в потенциальную. И делает это таким образом, что потом может ее использовать. Не совсем понятно, как это происходит, но впечатление такое, будто пришелец поглотил потенциальную энергию, подверг ее анализу и ответил более сильной вспышкой энергии – потому ружье и расплавилось. Он попал точно в ружье. Ученые говорят, это произошло потому, что вмятина имела параболическую форму, а ось параболоида совпала с траекторией снаряда. Вмятина тут же выровнялась, но форма ее была настолько точной, что он выбросил эту энергию в какой-то новой форме точно туда, откуда вылетел снаряд. Они что-то говорили о волновом импульсе, об отраженной волне – тут я ничего не понял. Но самое главное в том, что пришелец возвращает энергию снаряда – или больше энергии снаряда – оружию, из которого он вылетел. И при этом возврат энергии происходит по траектории снаряда. Даже если бы траектория была навесной – если, например, стреляли из мортиры, – ответный импульс энергии все равно в точности следовал бы траектории снаряда.

Он умолк, снова переводя дыхание и глядя то на одного слушателя, то на другого.

– Вы понимаете, что это означает?

– Идеальная защитная система, – сказал президент. – Ты кидаешь другому то, что он кинул в тебя.

Уайтсайд кивнул:

– И притом в другой форме. Вероятно, здесь имеют место разные формы энергии. Во всяком случае, так думают ребята из лаборатории. Это совсем не обязательно тепловой удар. Это может быть и какое-то излучение, например гамма-лучи. Пришелец умеет превращать кинетическую энергию в потенциальную, и у него широкий выбор дальнейших превращений.

– Кто, кроме нас троих, знает об этом? – спросил президент.

– Эксперимент видели многие. Техники, охрана и так далее. О том, что я вам сейчас рассказал, знают только трое, больше никто.

– Вашим людям можно доверять?

– Можно. Они не болтливы.

– Я думаю, что в целях безопасности, – сказал президент, – нам не следует распространяться об этом. Эксперимента не было! Будем твердо стоять на своем: его не было. Ты сможешь выдержать, Дейв? Я знаю, как ты себя чувствуешь, когда приходится лгать…

– Хоть это мне и не нравится, – сказал Портер, – придется с вами согласиться. Но нам трудно будет избежать огласки. Кто-нибудь обязательно проболтается: не солдаты, так технический персонал. Нельзя ли поступить как-то по-другому? Например, сказать: да, такой эксперимент был, но результаты его неясны…

– Мой вам совет, – произнес Уайтсайд, – похороните это дело.

– Дейв, – сказал президент, – я никогда не просил тебя покрывать нас. А сейчас прошу. Был, конечно, случай, когда «рой» на орбите начал разваливаться. Вероятно, тогда я ошибся. Ты хотел полной открытости… Конечно, лучше было тогда дать слово тебе, а не ограничиться заявлением НАСА. Моя вина. Но сейчас другое дело.

– У нас могло бы появиться преимущество, – сказал Уайтсайд. – То самое, которого сейчас нет. Если мы сможем понять, как он это делает.

– Можно обратиться к Аллену…

– Господин президент… – сказал Уайтсайд. – Мне бы не хотелось. Может быть, в конце концов он и помог бы нам получить ответ. Конечно, было бы хорошо, если бы при этом он не знал всех подробностей. Но еще лучше вообще не говорить ему ничего. Сейчас об эксперименте знают шесть человек. Это уже много, но тут ничего не попишешь. Давайте ограничимся этой шестеркой. Аллен тряпка и болтун. Он помешан на мысли, что всякое научное знание должно быть всеобщим. Люди, которых он собрал для своих исследований, работают без контроля со стороны спецслужб и…

– Не надо ничего объяснять, – перебил его президент. – Вы совершенно правы. Аллена будем держать в стороне.

– Мои люди считают, – сказал генерал, – что пришельцы вообще не представляют собой опасности. То есть не являются противником. Они считают, что пришельцы поглощают энергию из всевозможных радиационных излучений, из мельчайших частиц вещества или из крупных частиц, которые могут столкнуться с ними… В этом случае они превращают кинетическую энергию частиц в потенциальную, часть ее поглощают – сколько им нужно, – а лишнюю выбрасывают. Нечто вроде предохранительного клапана для сброса избыточной энергии.

– Вы использовали пулю тридцатого калибра, – сказал президент. – Ваши люди пробовали выяснить, снаряд какой мощности мог бы выдержать пришелец?

– Я думаю, ядерный заряд мог бы его уничтожить, – ответил генерал. – Похоже, что ничем иным его не взять. Вмятина от пули была совсем крошечной. При более тяжелом снаряде вмятина будет глубже, но и отдача окажется гораздо большей. Пришелец, с которым мы работали, по-видимому, вообще не заметил выстрела. Когда пуля ударила его, он даже не вздрогнул. Перед выстрелом он просто стоял и ничего не делал. Во всяком случае, ничего такого, что могли бы заметить. И после выстрела стоял точно так же. Мне бы хотелось попробовать что-нибудь потяжелее: постепенно наращивать калибр оружия.

– Этого делать нельзя, – предостерег Портер. – От вашей секретности ничего не останется. Сейчас у нас еще есть возможность откреститься от одного эксперимента. Но если их станет больше, у нас никаких шансов не останется.

– Это верно, – сказал президент. – Пока придется удовлетвориться тем, что есть. Главное сейчас – выяснить, что представляют собой пришельцы. Как они устроены. Как они действуют, если так можно сказать. Быть может, Аллен в ближайшее время обнаружит что-нибудь, что сможет пролить свет на эту тайну.

– Ему же не с чем работать, – сказал Портер. – Все, что могут его люди, – стоять рядом и наблюдать.

На президентском столе загудел телефон внутренней связи. Президент нахмурился и нажал кнопку:

– Грейс, я, кажется, предупреждал…

– Простите, сэр. Я подумала, что, может быть, вы захотите знать. Здесь доктор Аллен. Говорит, что должен немедленно вас видеть. Кажется, в Миннесоте кто-то обнаружил мертвого пришельца.

Глава 33

Миннеаполис

Потолок и стены словно давили на него – странное ощущение. Никогда прежде он не испытывал подобного. Впервые за все время, что он прожил здесь – долгие два года, – он заметил, как мала его комнатка, как убога и какой в ней кавардак. Заметил и грязные окна, и потеки на стенах.

Он отпихнул бумаги на угол стола и подошел к окну. Ребятишки играли в какую-то игру, состоявшую из крика и беготни и не имевшую никакого смысла ни для кого, кроме них… Какая-то старуха ковыляла по разбитому тротуару, волоча большущую сумку… На ступенях соседнего ветхого дома сидел ленивый пес… На обычном месте, прижавшись к бордюру, стояла старая колымага с помятыми крыльями…

«Что за чертовщина творится со мной?» – подумал Джерри. Но, задавая этот вопрос, он уже знал, в чем дело.

Все эта история с пришельцем. Она не давала ему покоя с тех самых пор, как произошла. С тех самых пор он постоянно чувствовал себя не в своей тарелке. Постоянная тревога не давала ему заниматься, изводила с утра до ночи. Он был сам не свой. Он не мог сосредоточиться на диссертации, а ее надо писать… Он просто обязан ее написать!

Может быть, лучше решиться и рассказать о случившемся соответствующим властям? Рассказать – и избавиться от всего… Может быть, тогда он освободится от наваждения, сможет отгородиться от воспоминаний, сможет работать… Но это было невозможно. Он убеждал себя, что отказывается от этого потому, что не хочет показаться смешным. Но возможно, существовала и другая причина. Хоть он и не мог понять, в чем она состоит. Раньше он думал, что ему станет легче, если он расскажет обо всем Барру. Не помогло. Экзобиолог и не думал потешаться над ним, но все равно не помогло. А он рассказал все-все, без утайки, как на исповеди, – все равно не помогло.

А теперь об этом просто невозможно рассказать. Теперь, когда прошло уже столько времени, он наверняка окажется в числе придурков, которые утверждают, что пришелец забирал их к себе. С тех пор как появились пришельцы, таких стало полным-полно… Нет. Раньше рассказать о происшедшем было трудно, а теперь и вовсе невозможно.

Хотя, по всей вероятности, ему все равно это предстоит. Ведь рано или поздно следователи, забравшие его машину, определят номерной знак или номер мотора и найдут его. Быть может, уже определили. Он не сделал ничего, чтобы отыскать машину, а, наверное, надо было. Наверное, надо было, но он не мог ни на что решиться. Надо было обратиться в страховую компанию. Но что бы он им сказал? Одно время он хотел заявить, что машину украли, но не поддался искушению. И правильно сделал, а то могло бы быть хуже.

Он отошел от окна и вернулся к столу. Сел, придвинул к себе бумаги. Как бы то ни было, но сегодня он должен что-то сделать. Хотя бы немного. Часов в шесть зайдет Кэти, и они пойдут куда-нибудь обедать.

«Кэти…» – подумал он. Интересно, что бы он без нее сейчас делал? Это ее сила и спокойствие, преданность, любовь и забота помогли ему прожить последние дни.

Зазвонил телефон, он взял трубку.

– Извини меня, Джерри, – сказала Кэти. – Я не приду к тебе сегодня. Я уезжаю. Снова в Лоун-Пайн.

– О черт! А я сижу и мечтаю, как увижу тебя вечером… Что там опять стряслось?

– Они нашли мертвого пришельца. Наверное, опять исследователи из Вашингтона набегут… Надо было кого-то послать, и Джонни выбрал меня.

– Мертвый пришелец? Что с ним случилось?

– Никто не знает. Его уже нашли мертвым. Стиффи Грант нашел. Ты его должен помнить, я вас знакомила.

– Конечно помню. А как Стиффи определил, что пришелец мертв?

– Он холодный. Они всегда были теплые, а этот холодный. И не висит над землей, а стоит на грунте.

– И теперь они собираются разрезать его на куски и посмотреть, как он устроен.

– Наверное, что-то в этом роде, – согласилась Кэти.

– Мне это противно.

– Мне тоже. Но это логично.

– Когда ты вернешься?

– Не знаю. Наверное, через день-два… Я сразу же дам тебе знать.

– Я так надеялся, что мы сегодня увидимся.

– Я тоже, Джерри. Очень надеялась. И мне очень жаль.

– Ничего не поделаешь! У тебя работа… У меня, кстати, тоже. Надо что-нибудь написать, а то диссертация стоит. Попробую.

– И еще, Джерри. Нашу «сто первую» нашли.

– Сто первую?

– Ну да! Ты что, не помнишь? Я тебе рассказывала, как один из вашингтонцев написал зеленой краской номер на самом первом пришельце. Сто один.

– Да, рассказывала. Так, значит, его нашли? Где?

– На ферме возле маленького городка в Айове. Дейвис Корнере. Фермер думает, что она что-то посадила или посеяла у него на поле и теперь караулит его. Когда фермер подходит к полю, она его отгоняет.

– Что же он там мог посеять?

– Может быть, и ничего. Но фермер так думает. Джонни собирался послать меня туда, но тут появилось это дело в Лоун-Пайне.

– А зачем он собирался тебя туда послать? Что ты смогла бы там сделать?

– У Джонни бывают предчувствия. Он руководит редакцией по наитию. И иногда его предчувствия сбываются. Знаешь, есть такое, что можно назвать интуицией журналиста. Это действительно предчувствие. Но мне пора. Самолет уже ждет, а Чет стоит рядом и переминается с ноги на ногу.

– Ты мне нужна, Кэти.

– Ты мне тоже. Давай работай. Чтобы к моему возвращению много-много сделал.

– Я постараюсь. Спасибо, что позвонила, Кэти.

Он положил трубку. И остался сидеть у стола; просто сидел и ничего не делал. Комната снова стала давить. И снова полезли в глаза грязные окна и потеки на стенах.

«„Сто первый“, – думал он. – Сидит где-то в Айове и караулит поле. А с какой стати в Айове? В Айове же нет деревьев, – во всяком случае, их там немного. Это не Миннесота, там нет лесов. Фермер подумал, что „сто первый“ что-то посадил или посеял у него на поле. А что он мог посадить?» Джерри помотал головой. Нет, наверное, фермер ошибся.

Он встал из-за стола и принялся ходить по комнате из угла в угол, с пугающей отчетливостью вспоминая те часы (или минуты?), что провел внутри «сто первого». Перед глазами снова возникли светящиеся диски, бледный голубой свет, странное мерцание… «Там было что-то, – думал он, – что я должен был понять. И понял бы, если бы пробыл там чуть подольше».

Если бы он пробыл там подольше, если бы мог снова с ним заговорить…

«Стоп! – сказал он себе. – А не дурак ли я? Называть это разговором просто идиотство. Я ведь с ним не разговаривал. Это он мне внушал, навевал какие-то впечатления, и только. Ощущение дома, ощущение чего-то связанного с деревьями… И нет никакой уверенности, что это на самом деле исходило от „сто первого“, а не возникло у меня в голове… Почему возникло?..»

Он снова сел за стол, подвинул к себе бумаги, взял ручку – но работать не мог. Из-под пера вместо букв лезли какие-то непонятные закорючки и спирали. Он стал всматриваться в них, пытаясь разобрать, что они означают, но не сумел. Это было так непонятно и неприятно, что он разозлился… В голове была полная каша.

«А может быть, – подумал он, – ответ как раз там, на ферме в Айове?» Но это же чистейшее безумие! Ну поедет он в Айову, придет на поле – а пришелец прогонит его так же, как фермера… Он фантазировал и прекрасно понимал это – но такое понимание не помогало: фантазия не отпускала его. Он должен попасть в Айову. Да, теперь он был уверен: надо ехать в Айову! Хотя у него не было ни малейшего понятия, что он будет там делать.

Он снова поднялся из-за стола и зашагал по комнате, стараясь избавиться от наваждения. Но оно не проходило, оно стучало в мозгу молотом. Ему надо понять, а это единственная возможность, какую он мог себе представить. Только так он может получить ответ. Конечно, может ничего и не получиться, но нельзя упускать такой шанс. Надо попробовать. Надо подчиниться предчувствию. Кэти сказала, что Джонни Гаррисон работает по интуиции и иногда его предчувствия оправдываются…

Он боролся с этой мыслью до самого вечера, но так и не смог одолеть ее. Ему надо ехать в Айову… Он хочет ехать в Айову, но ведь у него нет машины. Но если попросить у Чарли, тот, наверное, даст. Не может же он не позволить взять его машину на день-два!..

Вытерев со лба внезапно выступивший пот, он поднял трубку и начал набирать номер Чарли.

Глава 34

Лоун-Пайн

Через бинокль было видно, что на том берегу возле мертвого пришельца копошится кучка людей. Что они там делали, Кэти разобрать не могла. Единственное, что ей удалось рассмотреть, – они каким-то образом (пилами, что ли? – удивилась она) отрезали куски от мертвого тела. Наверное, брали образцы, чтобы отвезти в Вашингтон или еще куда-нибудь на исследование. Они возились с каким-то оборудованием, но на таком расстоянии невозможно было рассмотреть, что именно они делали. Кэти пыталась найти кого-нибудь, с кем можно было бы поговорить, но это ей не удалось. Меры безопасности были приняты строгие. Мост, построенный армейскими инженерами, перекрыли гвардейцы. Кроме того, гвардейцы патрулировали берега, задерживая всякого, кто пытался перебраться через реку.

Остальные пришельцы не обращали никакого внимания на то, что происходило возле их мертвого собрата. Они продолжали валить деревья и выплевывать целлюлозные тюки. Некоторые из них почковались, и уже около дюжины малышей носились вокруг, жуя целлюлозу.

Кэти опустила бинокль и положила его на колени.

– Видно что-нибудь? – спросил Нортон.

– Я ничего не могу разобрать. – Кэти подала ему бинокль. – Хочешь посмотреть?

– Даже если я что-нибудь и увижу, все равно, наверное, ничего не пойму, – сказал Нортон. – Я думал, что они постараются перетащить пришельца куда-нибудь. Хотя бы в университет в Миннеаполис. Но должно быть, эта штуковина слишком тяжела. Наверное, тонны и тонны весит.

– Может быть, когда-нибудь и перетащат… Если я не ошибаюсь, необходимо как можно быстрее получить образцы тканей – если это можно назвать тканями. То, что они там достают.

Нортон поднял бинокль к глазам и долго смотрел. Потом отдал его Кэти.

– Я никогда не видела такой секретности, – сказала Кэти. – И никогда не видела, чтобы меры принимались так быстро. Мы с Четом появились здесь всего через несколько часов после твоего звонка, но все уже было перекрыто. Обычно в таких случаях организуют хоть какую-то связь с общественностью, чтобы как-нибудь объяснять, что происходит. А здесь ничего. Даже нет никого, кто сказал бы, что никакой информации не будет. Просто заперли дверь и не пускают.

– Наверное, в Вашингтоне находят это важным. Совершенно секретно…

– Конечно, – сказала Кэти. – Ну а кроме того, еще и спешка. Кто мог ожидать, что пришелец умрет и появится такая возможность? Когда мы напишем, какие меры безопасности здесь приняли, правительство начнет возмущаться. Скажет, что мы преувеличиваем.

– Очень скоро Лоун-Пайн будет кишеть газетчиками, – сказал Нортон. – Как в прошлый раз. Может, кому-нибудь удастся что-то проведать.

– Я уже пробовала, – вздохнула Кэти. – Одни гвардейцы – морды кирпичом, – которые никого никуда не пускают. «Не положено!» – вот и весь разговор. Даже офицеров нет. Уж эти-то разговаривают, чтобы показать, какие они важные, если нет другой возможности. Хоть немножко, да скажут. Знаешь, Фрэнк, я удивляюсь, какого черта я здесь торчу. С тем же успехом могла бы сидеть у себя в редакции. Я же здесь ничего не делаю – и не сделаю. Не знаю, что я скажу Джонни, когда позвоню. Может быть, кто-то другой смог бы раздобыть информацию. Может быть, Джей…

– А что – Джей? Ты же сама говоришь, что здесь не с кем разговаривать.

– Зло берет, – сказала Кэти. – Хоть бы слухи какие-нибудь были! Когда такая секретность – всегда ходят слухи. Кто-нибудь что-нибудь услышит и начинает плести. А здесь даже этого нет. Стиффи тоже ничего не знает. Я надеялась, что хоть он что-то услышит и расскажет. Ну, присочинит, конечно… И Салли ничего не знает. Если бы знала, если бы хоть что-то услышала – обязательно рассказала бы, я уверена.

– Тебе надо подольше побыть здесь, – сказал Нортон. – Если проторчишь здесь достаточно долго…

– А мы с Джерри собирались сегодня пойти пообедать… – вздохнула Кэти. – Оба так мечтали об этом. Мы давно уже никуда не ходили – по-настоящему, не так, чтобы перехватить по-быстрому в какой-нибудь забегаловке. Бедняга Джерри, ему сейчас очень плохо. Шесть студенческих лет с хлеба на воду перебивался, за какую только работу не брался, чтобы хоть какие-то денежки водились, – сколько там ему нужно-то?.. И живет в какой-то конуре… Я думала, нам надо пожениться. Тогда у него, по крайней мере, было бы приличное жилье… Но ему этого не надо. Он не хочет, чтобы женщина его содержала. Гордость мужская. Это хорошо, что он такой, я его за это уважаю, но все равно мне его жалко… А если он узнает, что я его жалею, – это еще хуже, так что показывать нельзя… Вот я и не показываю. Мы могли бы, конечно, и так пожить. И может быть, это было бы легче для нас обоих… Но мы не хотим. Ничего плохого в этом нет, многие так живут, но нам не хочется. Даже не знаю почему. Это не для нас. Вот мы и договорились…

– Скоро все уладится, – сказал Нортон. – Еще чуть-чуть – и он станет доктором, получит работу…

– Не знаю, зачем я тебе это рассказываю. Ведь не надо, а оно само из меня лезет… Фрэнк, для чего я это тебе рассказываю?

– Не знаю. – Нортон пожал плечами. – Но я рад, что ты со мной поделилась. Если тебе хоть немного стало легче, я рад.

Какое-то время они сидели молча. Потом Нортон сказал:

– Через пару дней, в конце недели, я возьму несколько дней отпуска. Я так делаю каждую осень, обычно пораньше. Нынче меня пришельцы задержали. Закину каноэ на крышу машины и поеду в заповедник. Остановлюсь где-нибудь у речки, в красивом месте, и поплыву. Нечто вроде прощания с осенней природой, пока погода позволяет. Просто гребу и смотрю по сторонам. Любуюсь. Не суечусь, никуда не тороплюсь… И никакой работы, разве что порыбачу иногда. Но главное – любуюсь.

– Как хорошо… – вздохнула Кэти.

– Я вот о чем подумал. Почему бы тебе не позвонить Джерри и не пригласить его сюда? Скажи Джонни, что берешь отпуск, и составите мне компанию в походе. Отключитесь от всех дел, от всех забот… И вам откроется прекрасный мир.

– Это было бы замечательно, – согласилась Кэти. – Но мы не можем. Я уже использовала весь отпуск в июне, а у Джерри диссертация горит.

– Жаль, – сказал Нортон. – Было бы чудесно поехать с вами.

– Мне тоже жаль, – отозвалась Кэти. – Спасибо тебе.

Глава 35

Вашингтон, федеральный округ Колумбия

Президент вошел в пресс-бюро, когда Портер уже собирался домой. Пресс-секретарь удивился.

– Как поздно вы работаете, сэр, – сказал он, поднимаясь из-за стола.

– Ты тоже, – ответил президент. – Я увидел у тебя свет и решил заглянуть.

– Я вам нужен?

– Только для того, чтобы выслушать меня, Дейв. Мне нужен человек, с которым можно отвести душу.

Президент подошел к дивану у стены, уселся, вытянул ноги и положил руки под голову.

– Дейв, – спросил он, – все это на самом деле происходит или мне снится страшный сон?

– Боюсь, что происходит, – сказал Портер. – Хотя иногда я задаю себе тот же вопрос.

– Ты представляешь себе, к чему это идет? Каким должен быть логический конец?

Портер покачал головой:

– Нет, сэр. В данный момент ничего не могу вам сказать. Но у меня такое чувство… Я верю, что в конце концов все образуется. Самые скверные ситуации улаживаются рано или поздно.

– Ко мне с утра до ночи ломится разный народ, – пожаловался президент. – Советуют, что я должен сделать. Что я, по их мнению, должен предпринять. Много всевозможных глупостей, хотя тем, кто их предлагает, они, вероятно, таковыми не кажутся. У меня целая гора писем, призывающих объявить День молитвы. Звонят люди, которых я всегда считал вполне здравомыслящими, и тоже предлагают провести день молений. Разрази меня гром, если я сделаю это! Конечно, бывало, что президенты объявляли такой день, призывали народ к совместной молитве, но только в тех случаях, когда возникала настоятельная необходимость. Сейчас я такой необходимости не вижу.

– Причина в религиозной лихорадке, которая началась с появлением пришельцев, – сказал Портер. – Когда люди не знают, что делать, они обращаются к вере. Или к тому, что им кажется верой. Это мистический отход в царство ирреальности. Попытка хоть как-то объяснить необъяснимое, то, что мы объяснить не в состоянии. Поиск какого-то символа, который смог бы увязать наши понятия с явлениями, выходящими за их пределы.

– Я все прекрасно понимаю, – сказал президент. – И даже могу посочувствовать. Но сейчас объявить День молитвы – значит еще обострить проблему, с которой и так непросто. Честно говоря, я не знаю, что делать, но мне не страшно. Может, я не прав, Дейв? Я должен испытывать страх?

– Не думаю, – покачал головой Портер. – Бояться вроде бы нечего. На самом-то деле людьми, настаивающими на дне молений, движет потребность заставить всех остальных хотя бы притвориться, что и они переживают то же самое.

– Последний час или около того, – сказал президент, – я старался просто посидеть спокойно, наедине с собой, и попытаться понять, с чем мы имеем дело. Думал, что если сумею это понять, то смогу и решить, что делать. Первое, что я себе сказал: в настоящий момент нам не угрожает ни насилие, ни принуждение. Пришельцы – надо отдать им должное – до сих пор вели себя очень порядочно. Мне кажется, что они стараются понять, что представляет собой наше общество. Хотя многие его стороны им, конечно же, постичь нелегко. Но если я прав, если они на самом деле стараются понять, это должно означать, что они хотят вписаться в наше общество. Хотят действовать в рамках его, насколько им удастся. Я в этом, конечно, не уверен, но так, по крайней мере, все выглядит. И это меня несколько успокаивает. Конечно, в любой момент может произойти что-нибудь такое, что все изменит. В Алабаме полиция арестовала группу помешанных, которые пытались пробраться на стадион с ящиком динамита. Подозреваю, что они хотели взорвать пришельца.

– Даже если бы они и забрались на стадион, вряд ли у них что-нибудь получилось бы, – сказал Портер. – Судя по всему, чтобы потревожить пришельца, нужно что-нибудь посерьезнее, чем ящик динамита.

– Ты прав, Дейв. Если данные эксперимента у Уайтсайда точны, то ты прав, а я думаю, что они точны… Но дело в другом: это был бы обдуманный, целенаправленный агрессивный акт, который мог бы изменить отношение пришельцев к нам. Пока мы не узнаем больше, чем знаем сейчас, мы не можем позволить себе никакого насилия. Даже ненамеренного, неумышленного. У меня такое чувство, что если пришельцы будут отвечать насилием, то дадут нам сто очков вперед. Мне совсем не хочется конфликтовать с ними.

– Нам на самом деле надо узнать о них гораздо больше, – согласился Портер. – Что там Аллен делает с мертвецом? У вас есть какие-нибудь сведения от него?

– Только то, что работа ведется. Он проводит предварительные исследования на месте. Когда закончат, может быть, удастся перевезти покойника в другое место, где можно будет работать в более благоприятных условиях.

– Его перевезти – не шутка…

– Мне сказали, что это можно сделать. Армейские инженеры обещали помочь. Они все рассчитают и подготовят.

– А есть какие-нибудь данные о причине смерти?

– Забавно, что ты об этом спросил, Дейв. Этот вопрос одним из первых пришел мне в голову. Когда кто-то умирает, хочется спросить, почему это случилось. Мы все неравнодушны к вопросам жизни и смерти. Я сразу вспомнил Уэллса: у него марсиане погибли, потому что оказались беззащитными перед земными микробами. Я подумал – может быть, и пришельца погубил какой-нибудь вирус, бацилла, грибок… Но причина его смерти совершенно не интересует доктора Аллена. Похоже, он об этом вообще не подумал. Во всяком случае, ничего не сказал. Он был в восторге, что один из них попал-таки ему в руки. В этом парне что-то есть – меня иногда мороз пробирает, когда гляжу на него. Честное слово, иногда кажется, что он вообще не человек. Слишком уж он ученый. Для него ученые – особое братство, отделенное от всего прочего человечества. Опасная установка, она меня беспокоит. Не исключено, что Аллен со своими людьми обнаружит что-нибудь такое, чего совсем не надо рекламировать. Я постарался объяснить ему это, и он вроде понял, но я не уверен. Я знаю, что ты об этом думаешь, Дейв, но…

– Если информация засекречивалась в интересах национальной безопасности, – сказал Портер, – я никогда не был против. Я возражаю против секретности ради самой секретности. Я уверен, что данные о мертвом пришельце следует рассортировать. Конечно, что-то публиковать не надо. Но часть информации вполне можно обнародовать. И если таких сведений наберется достаточно много, средства массовой информации будут довольны. Кто-то может заподозрить, что мы сказали не все, но им не на что будет жаловаться. Кто меня беспокоит – так это люди, занятые в исследованиях. Пресса может добраться до кого-нибудь из них.

– Я предупреждал Аллена. Никого со стороны у него сейчас нет, там работают только его люди. Он клянется, что на них можно положиться. Маловероятно, что кто-нибудь сможет хотя бы подойти к ним близко, не то что заговорить. Лоун-Пайн заблокирован так, что туда и змея не проползет.

Президент встал с дивана и направился к двери, но потом вернулся и снова сел.

– Мне другое не нравится, – сказал он. – Эти чертовы Объединенные Нации. Они жмут на нас, чтобы заставить признать событие с пришельцами международным делом. Ты, разумеется, в курсе.

Портер кивнул.

– Сегодня мне на брифинге подкинули несколько острых вопросов. Был момент, когда я катался по тонкому льду.

– Собираются вынести на голосование резолюцию, – сказал президент. – И она наверняка пройдет, черт побери. У нас нет никакой возможности ее задержать. С нами будет полдюжины правительств, не больше. Мы, конечно, нажмем на все рычаги, но шансов почти никаких. Все наши младшие братья, за которых мы распинаемся, желая им помочь, будут голосовать против нас.

– Ну, принять резолюцию они могут. Но им трудно будет провести ее в жизнь.

– Конечно. Но вид у нас будет непрезентабельный. Престиж наш упадет, и весьма.

– Может быть, сейчас стоит наплевать на престиж. Это наше дело. Пришельцы к нам прилетели.

– Наверное, ты прав, Дейв. Но есть и другие точки зрения. Госсекретарь в ужасе от такой перспективы.

– Он всегда в ужасе.

– Знаю. Но не только он и не только резолюция ООН подпортят нам настроение. Тут еще зеленые поднялись на защиту наших заповедных лесов… Лесопромышленники вопят… Фермеры, у которых пришельцы сидят на полях, начинают беспокоиться… Весь деловой мир в шоке. На товарных биржах скачки сумасшедшие. Иногда я ловлю себя на мысли, что лучше бы они прилетели к кому-нибудь другому. Знаю, что не надо бы мне так думать, но все равно в голове вертится: почему мы? Почему не Европа, не Южная Америка или хотя бы, господи прости, не Советский Союз?

– Я вас очень хорошо понимаю, – сказал Портер. – Это слишком большая…

– Если бы я мог хоть когда-нибудь чего-нибудь добиться, – перебил его президент. – Если бы не приходилось драться за каждый дюйм прогресса. Взять хотя бы энергетический проект. Вполне разумный проект, все это можно сделать. Я мог бы привести сотни инженеров высочайшего класса, которые поклянутся, что этот план осуществим. Солнечная энергетика в пустынях Юго-Запада, несколько миллионов, чтобы довести до ума системы криогенной передачи и аккумуляции… Энергии хватило бы на всю страну, а система передачи способна распределять и хранить энергию практически без потерь. Но конгресс видит все в ином свете. Почему? А черт их знает! Да нет, я тоже знаю: половина сидит в кармане у энергетических корпораций, а другая половина такие тупицы, что можно только удивляться, как они до дому добираются из Капитолия.

– Когда-нибудь, – сказал Портер, – они все равно к этому придут. Рано или поздно, но им придется понять…

– Конечно, – сказал президент. – Когда-нибудь. Я могу тебе сказать, когда это случится. Когда бензин будет стоить пять долларов галлон и тебе придется выстаивать полдня в очереди, чтобы получить по норме свои три галлона. Когда ты начнешь замерзать зимой, потому что не сможешь себе позволить сжечь достаточно природного газа, чтобы обогреть дом. Когда у тебя на весь дом будет единственная лампочка в двадцать пять свечей, чтобы не платить за электричество так много…

Глава 36

Айова

Солнце уже село, на землю постепенно спускались сумерки, когда Джерри Конклин свернул на заправочную станцию.

– Залейте бак и масло проверьте, пожалуйста, – попросил он служащего.

Пока тот возился с машиной, Джерри вышел к дороге. Бензозаправка располагалась на окраине одного из тех маленьких поселочков, через какие он проезжал по дороге сюда. Небольшой, тихий торговый центр, обслуживающий окрестные фермы. Городок, такой же, как все другие, состоял из нескольких рядов небольших аккуратных домиков и крошечного делового квартала. В некоторых домах уже зажглись огни, движения на дороге почти не было. Поселок погрузился в вечернюю тишину, лишь изредка нарушаемую лаем собаки.

Джерри стоял возле дороги, оглядывая ее в обе стороны. Чувство боли не проходило. «Глупо, – говорил он себе, – глупо было сюда ехать». Его погнала в путь какая-то иррациональная сила, которую он сам не мог объяснить. Он должен был с самого начала знать, что из поездки ничего не выйдет. Глупо было думать, что «сто первый» его узнает – хотя, быть может, все-таки узнал?.. Но если и узнал, Джерри это ничего не дало.

…Несколько раз сбившись с дороги и отыскав ее только с помощью местных жителей, он подъехал наконец к той самой ферме.

Фермер был дома и бродил по двору с молотком и гвоздями, поправляя деревянную изгородь.

– Да-а! Так там и сидит, поле караулит, – сказал он Джерри. – Но тебе нет смысла туда идти. Можешь, конечно, попробовать, но я и так знаю, что будет. Я бы сам с тобой сходил, но у меня, видишь, работа. Чушки забор разнесли. Надо починить, а то их не удержишь – все норовят удрать.

Джерри пошел к полю. Старина «сто первый» сидел на лугу неподалеку от вспаханной полосы. Он не шевельнулся, чтобы прогнать Джерри. Просто сидел – и все. Джерри подошел к нему, обошел вокруг, глядя на него и пытаясь восстановить в памяти, как он выглядел, когда впервые опустился на мост. Воспоминание о том, как «сто первый» лежал поперек реки, как летели бревна и доски разбитого моста, было ярким и четким; но Джерри все равно трудно было узнать в этом пришельце того, прежнего. Теперь он казался как будто меньше, хотя – Господь свидетель – он был достаточно велик.

Джерри обошел вокруг него, потом подошел вплотную и положил на него ладони, ощущая приятное тепло. Потом похлопал по шкуре, легонько стукнул кулаком… Пришелец словно не замечал его.

– Скажи мне, – попросил Джерри, – скажи, что я должен узнать.

«Сто первый» не ответил. И вообще не обращал на него внимания. Но Джерри был уверен, что тот знает о его присутствии. Почему появилась такая уверенность – он сказать не мог.

Джерри провел около пришельца много времени. Разговаривал с ним, гладил – но тот не реагировал. В конце концов Джерри медленно пошел прочь, то и дело оборачиваясь. И всякий раз он видел, что «сто первый» по-прежнему неподвижен.

«Однако он меня не прогнал, – думал Джерри. – Ведь он прогонял всех, кто приближался, а меня не тронул. Даже не попробовал. Это уже само по себе может быть свидетельством того, что он меня узнал…»

– Мистер, – сказал служащий бензозаправки, вытащив щуп, – вам нужна кварта масла.

– Хорошо, залейте, – согласился Джерри. – Этому автомобилю всегда нужна кварта масла.

Он заплатил, сел в машину, выехал на дорогу и направился в сторону городка.

Но, добравшись до делового центра, он покружил по улицам – и повернул обратно.

Он снова поехал на ферму, хотя ему было совершенно непонятно, зачем он туда направляется. «Быть может, это простое упрямство, – думал он, – отчаянное нежелание сдаться, настырная, дурацкая уверенность, что от „сто первого“ все-таки удастся добиться ответа». Он повернул назад не потому, что так решил, – он ничего не взвешивал, не спорил сам с собой, он даже не знал, что едет назад, пока не обогнул деловой квартал и не увидел, что возвращается туда, откуда только что приехал. Будь что будет – он не пытался бороться с собой.

Он решил больше не заезжать на ферму. Хотя хозяин держался очень приветливо, Джерри заметил, что его слегка уязвило, когда пришелец не стал отгонять приезжего. Джерри показалось, что по лицу фермера пробежала тень мрачного подозрения.

«Собственно, – подумал он, – мне и не нужна ферма. Оставлю машину на проселочной дороге и прогуляюсь с полмили. Когда я туда приеду, будет уже темно, так что вряд ли попадусь кому-нибудь на глаза. Вечер ясный, скоро выйдет луна, так что будет достаточно светло, чтобы добраться до „сто первого“».

На пути к ферме ему несколько раз начинало казаться, что он заблудился. Однако он запомнил несколько ориентиров – ветхий железный мостик через ручей, одинокий дуб возле старого стога – и, увидев их, успокаивался. Вскоре после десяти вечера он нашел ту самую проселочную дорогу, проехал по ней примерно милю и остановился. По его расчетам, отсюда можно было добраться до пришельца, не сбившись с пути.

То ли ему повезло, то ли расчет оказался точнее, чем он думал, но очень скоро он рассмотрел в темноте и фермерский дом, и черную громаду «сто первого» на лугу. Однако он оказался дальше, чем предполагал Джерри. Конклин направился к нему, то и дело спотыкаясь на стерне. Пару раз пришлось перелезать через изгородь из колючей проволоки. В темноте это было довольно неприятно. К ночи стало прохладно. Джерри застегнул пиджак и поднял воротник, чтобы защититься от ветра. Слева, в овраге, временами ухала сова, словно проверяла голос, а когда ветер менял направление – слышался отдаленный собачий лай.

Вокруг не было ни души, но в самой пустоте, казалось, таилась какая-то угроза. У Джерри было ощущение, что из-под земли внезапно может что-то выскочить. Хотя он совершенно не представлял себе, что бы это могло быть.

Казалось, он шел уже целую вечность. Временами ему чудилось, что он вообще никуда не шел, а шагал на одном месте. Чтобы избавиться от ужасного ощущения, он заставил себя побежать, но, несколько раз споткнувшись, снова перешел на шаг. И вдруг неожиданно он очутился у цели; перед ним, озаренная лунным светом, возвышалась громада «сто первого».

Он проковылял последние несколько ярдов и привалился к пришельцу, прячась от холодного северо-западного ветра. У него возникло странное желание свернуться калачиком и никуда не уходить, словно он добрался до какого-то убежища, где ему надо остаться. Но он знал, что это глупо. И остался стоять, припав к пришельцу головой и переводя дыхание.

Немного постояв так, он поднял голову и посмотрел на звезды. Их спокойное мерцание резко обрезалось кромкой черной стены. Чувство одиночества не проходило. Одиночества и потерянности. Джерри надеялся, что оно исчезнет, когда он доберется до пришельца. Но вот добрался – а все по-прежнему.

«Ну вот я снова здесь, – подумал он. – Вернулся. Повторил ту же самую глупость, которую уже совершил сегодня. Такую же глупость я сделал и дома, когда позвонил Чарли и спросил, нельзя ли взять его машину».

Но ведь он был так уверен!.. Это чувство существовало вне логики, за пределами каких-либо резонов.

Наконец он отдышался. Потом отступил от пришельца, медленно повернулся к нему спиной и неохотно сделал первый шаг, собираясь вернуться к машине, стоявшей у проселка.

Но в тот момент, когда он сделал этот шаг, на него обрушилось нечто змееподобное, сжало ему грудь, словно железным обручем, и рвануло вверх. Он успел увидеть голые осенние поля, залитые бледным лунным светом, извилистый ручей, блеснувший меж деревьев, и свет окон фермерского дома поодаль…

А потом он снова очутился в странной темноте, не черной, а синей, снова ощутил запах влажной затхлости в сухом, горячем воздухе. Снова вокруг быстро мерцали какие-то неясные вспышки, освещая непонятные тени, мелькавшие так быстро, что он не успевал их рассмотреть. На него опять смотрели ряды круглых глаз. «Словно я и не уходил отсюда», – подумал он.

Упав на колени, он медленно поднялся на ноги – но чуть не рухнул снова: от потока ураганных чувств, навалившихся непонятно откуда, закружилась голова. Он снова опустился на колени и уперся в них руками, чтобы не упасть ничком.

И все это время в нем бились странные чувства, грохотали в мозгу. Их было так много и они были так сильны, что он не мог от них отгородиться и был не в состоянии понять, что они несут в себе.

«Ну, успокойся, – прошептал он. – Хватит. Отпусти меня».

В голове стало тихо, и он покачнулся, словно внезапно лишился какой-то опоры.

Потом те же чувства пришли снова, но на этот раз потише, крадучись, как кошка, подбирающаяся к птице.

Глава 37

Вашингтон, федеральный округ Колумбия

– Папа… – сказала Элис. – Мне не нравится то, что я слышала.

Сенатор Дэйвенпорт, развалившийся в кресле, посмотрел на нее поверх стакана с виски.

– И что же такого ты слышала, дорогая моя? – громыхнул он.

– Все эти разговоры на Холме – не громко, а так, по коридорам, – о том, что надо избавиться от пришельцев. Подлые разговоры. Что надо опрыскать деревья, которые они едят, какой-нибудь психодислептической заразой… Что стоит потратить миллионы, чтобы вывести какую-нибудь бациллу или грибок, которые были бы смертельны для них… Что гораздо полезнее истратить миллионы не на их изучение, а на то, чтобы избавиться от них и вернуть все на круги своя, словно их и не было…

– Ты знаешь, до меня доходили такие слухи, – произнес сенатор неожиданно мягко. – Это называется биологическое регулирование. Не война против них, а биологическое регулирование. – Он повернулся в кресле и посмотрел на Портера. – Быть может, наш друг из Белого дома что-нибудь расскажет нам об этом?

– Пожалуй, я лучше воздержусь, – сказал Портер.

– Ты знаешь, – сказал сенатор, – похоже, что некоторые из ребят слегка завелись. Пока они только болтают промеж себя, но скоро могут и перейти к делу.

– По-моему, об этом рано даже задумываться, – возразил Портер. – Все разговоры о том, чтобы уничтожить пришельцев, несколько преждевременны. Говорят, что надо, мол, вывести какую-нибудь болячку, которая будет избирательно поражать только их. Но я уверен, что они только болтают. Ни у кого нет ни малейшего представления, как к этому подступиться. Прежде всего надо знать, что представляют собой пришельцы и как функционируют их жизненные системы. Без такого знания невозможно подобрать ключ: совершенно непонятно, как они будут реагировать. Ну и с избирательностью тоже непросто. Кто поручится, что новая болячка окажется такой привередливой: станет кушать только пришельцев, а от нас с вами откажется? Может случиться, что человечество окажется истребленным вместе с пришельцами, а то и раньше их.

– В любом случае эта идея чудовищна, – вмешалась Элис. – Ведь пришельцы ничего плохого нам не сделали, нам не на что обижаться.

– Вот тут я не уверен, – возразил сенатор. – Поговори с любым защитником природы. Они все в панике. Они уверены, что если не будут приняты меры, то эти твари уничтожат последние заповедники. Вот тебе и жалоба. Или возьми президента какой-нибудь лесопромышленной компании, у которого побывал в гостях наш большой черный друг… Зашел этак и позавтракал: парочку складов, ням-ням – и нету… Или поговори с каким-нибудь работником авиакомпании, который поседел за последние дни: все время ждет, что его самолет столкнется в воздухе с пришельцем… Или с диспетчером аэропорта, которому некуда принимать рейсы, потому что на полосе гость сидит…

– Это все интересы меньшинства, – сказала Элис. – Отдельные группировки пытаются навязать свои интересы всем остальным.

– Странно слышать это от тебя, дочка, – сказал сенатор. – Мне всегда казалось, что ты болеешь за интересы меньшинства. Бедные угнетенные негры, бедные угнетенные индейцы…

– Это разные вещи, – возразила Элис. – Мои меньшинства – культурные меньшинства. А твои – экономические. Бедные угнетенные бизнесмены, которым вдруг причинили какой-то ущерб.

– Защитники природы вовсе не бизнесмены, – не согласился сенатор. – У них нет никаких экономических интересов, одни эмоции. И они по природе бузотеры, от рождения.

– Мне начинает казаться, – сказал Портер, – что отношение к пришельцам меняется. Поначалу они вызывали взволнованное любопытство. Теперь, когда к ним уже привыкли, они начинают раздражать. Теперь они превратились просто в черные глыбы. Торчат в ландшафтах там и сям или летают над головой… И хоть по мелочам, но мешают некоторым в их повседневных делах. Через несколько месяцев – может быть, даже недель – это раздражение, пока слабое, может перерасти в неприязнь, а потом и в ненависть. И не потому, что они затрагивают чьи-то интересы, а просто есть такая штука – общественное мнение. Если такое на самом деле произойдет, будет скверно. Нам просто необходимо запастись терпением и временем, чтобы выяснить, что они собой представляют и как нам следует вести себя с ними.

– В Миннесоте работает Аллен, – сказал сенатор. – У него что-нибудь получается?

– Я ничего не знаю, сенатор. Ничего определенного. Он до сих пор не дал даже предварительного отчета, если вы это имеете в виду. Но ходят слухи, что пришельцы – растения. Во всяком случае, принадлежат к царству растений.

– Растения? Боже мой, это же совершенно немыслимо!

– Совершенно с вами согласен, сенатор. Я пытался выяснить, откуда пошел такой слух, но мне не удалось.

– Говорят еще, что они умеют управлять силой тяжести, – сказал сенатор. – Это очень интересно. Этому мы могли бы найти применение.

– Эти разговоры возникли оттого, что они держатся в нескольких дюймах над землей, как бы плавают, висят, а когда перемещаются – не используют никаких движителей, – сказал Портер. – Во всяком случае, движителей в нашем понимании у них нет. На самом деле, конечно, никто ничего не знает. И потому идея о гравитационном контроле – соломинка, за которую ухватились в попытке хоть что-то объяснить… Ведь они опровергают все законы физики, какие нам известны.

– Вы оба все время говорите о том, что мы можем получить от пришельцев, – вмешалась Элис. – А вам не приходит в голову, что и они могут думать о нас точно так же: что они могут получить от нас?

– Разумеется, – сказал отец. – Они получают целлюлозу. Не такая уж большая плата за гравитационный контроль, если мы сможем научиться у них.

– Они еще несколько автомобилей съели.

– Ну, это ерунда. Всего несколько штук и только один раз. А больше такого не было. Больше они машин не трогали.

– Интересно, – сказала Элис, – зачем им понадобились те машины? И я не понимаю тебя, папа. Сначала ты набрасывался на них: леса уничтожают, страну разоряют и все такое.

– Я пересмотрел свою позицию, – заявил сенатор. – Я начинаю видеть весьма заманчивые перспективы, если мы сумеем правильно разыграть свои карты. – Он повернулся к Портеру. – Я все время слышу разговоры о каком-то эксперименте, который якобы проводили с пришельцем наши военные. Эта история все время плавает вокруг, но ничего толком не ясно. Ты об этом что-нибудь знаешь?

– То же, что и вы, – ответил Портер. – Тоже все время слышу эту историю и тоже ничего не могу понять.

– Ничего конкретного? Никаких деталей?

– Абсолютно.

– У этих созданий должна быть какая-то защитная система, – сказал сенатор. – В космосе они наверняка подвергались опасностям, хоть я не могу себе представить, каким именно. Хотелось бы узнать, как они защищаются.

Глава 38

Миннеаполис

Редакторы сидели на совещании в кабинете у главного. Через полуоткрытую дверь доносились стук пишущих машинок и голоса.

– У нас есть материал об индейцах в Блэк-Хилсе, Джей написал, – сказал Гаррисон. – Надо бы дать его поскорей.

– Я думал, ты его придерживаешь для воскресного номера, – удивился Лэтроп.

– Так оно и было. Но там уже места не осталось, а если задержать его дольше, он устареет. Есть еще энергетическая тема, Джемисон работал несколько недель. Выяснял, чем может обернуться для нас настоящий энергетический кризис. Хорошая работа. Он переговорил с массой людей. Докопался до всего. Статья длинная, но похоже, что сегодня ее можно поместить. Новостей сегодня немного, так что ее можно дать по верху первой полосы.

– О пришельцах ничего интересного нет?

Гаррисон посмотрел на Гоулда. Тот пожал плечами:

– Ничего особенного. Тема начинает приедаться.

– Это верно, – согласился Гаррисон. – Мне тоже кажется, что такого воздействия, как в первые дни, материалы о пришельцах уже не имеют. Читатель начал от них уставать. Мы тему разрабатывали вовсю, но это имеет смысл до тех пор, пока читатель заинтересован. Но если мы будем продолжать в том же духе, пришельцы ему поперек горла встанут.

– Что твоя Кэти? До сих пор в Лоун-Пайне торчит?

– Торчит, – подтвердил Гоулд. – Что из этого выйдет, пока неясно. До сих пор ничего не вышло. Никто ничего не может узнать ни там, ни в Вашингтоне. Никогда не видел, чтобы так аккуратно все скрывали.

– Похоже, там происходит что-то по-настоящему серьезное, – сказал Гаррисон. – Иначе к чему вся эта секретность? Но мы, по всей вероятности, так ничего и не узнаем, пока кто-нибудь не решит заговорить.

– А что в вашингтонском бюро?

– Они тоже ничего не могут разузнать, – сказал Хэл Рассел, работавший с корреспондентскими пунктами газеты. – Пару часов назад я разговаривал с Мэттьюсом. Он говорит, ничего. Абсолютно ничего. Или никто ничего на самом деле не знает, или молчат как рыбы. Ходят какие-то слухи, но ничего такого, о чем можно написать. Если кто-то что-то знает – то, наверное, лишь несколько человек. В Вашингтоне, если хотя бы десять человек что-то знают, кто-нибудь обязательно проболтается. Утечка всегда бывает.

– Так зачем же вы держите Кэти в Лоун-Пайне? – удивился Эл Лэтроп. – Если Вашингтон молчит, есть ли у нее какие-нибудь шансы?

– Кэти чертовски хороший репортер, – сказал Гаррисон. – У нее не меньше шансов раскопать что-нибудь, чем у вашингтонского бюро.

– По-моему, надо вызвать ее сюда, – сказал Лэтроп. – С этими отпусками, если вдруг что-нибудь возникнет, у нас может оказаться слишком мало людей. Здесь от нее будет больше пользы.

– Как вам угодно, – мрачно и с неожиданной злостью сказал Гаррисон.

– Если вас по-прежнему интересует проблемная статья о пришельцах, – сказал Гоулд, – у Джея есть интересная мысль. Он на днях разговаривал с одним парнем из университета, тот работает над проблемами коренных американцев. Так вот, этот парень проводил параллель: мы и пришельцы – индейцы и белые, когда белые впервые появились в Америке. Он сказал, что индейцы в итоге проиграли потому, что технологии белых опрокинули индейские технологии и в результате индейцы утратили свою культуру. Поражение индейцев началось в тот день, когда первый индеец захотел поменять свой каменный томагавк на стальной топорик. И уж так ему нужен был этот стальной топорик, что он готов был продать свои природные ресурсы, несмотря на явную несправедливость сделки.

– Такой материал был бы косвенной пропагандой, – сказал Лэтроп. – Вам с Джеем следовало бы это знать.

– Джей не собирался писать его только с индейской точки зрения, – возразил Гоулд. – Он намеревался поговорить с экономистами, с историками, с другими людьми…

Лэтроп покачал головой:

– Сейчас, когда муссируется эта история с индейцами в Блэк-Хилсе, нам лучше держаться подальше. Как бы хорошо ни было написано, при всей объективности, нас все равно обвинят в пристрастности.

– Ну ладно, – сказал Гоулд. – Это так, к слову. Просто мысль интересная.

Глава 39

Айова

Волны плескались и набегали на берег. Дикс-Лэндинг, расположенный на речной террасе в нескольких футах над водой, состоял из нескольких полуразвалившихся домиков. За ними высились утесы Айовы. Ближе к другому берегу находился остров. Он отгораживал рукав реки; точнее, один из многих ее рукавов, потому что здесь Миссисипи, разбежавшись по широкой пойме, превращалась в водяные джунгли. На востоке синели скалы висконсинского берега.

Джерри стоял на берегу и смотрел, как снизу подходит небольшая гребная лодочка, чихая маленьким подвесным мотором. Лодчонка неуверенно поднималась по протоке, с трудом преодолевая сильное течение. На корме сидел человек. Один.

У причала человек направил лодку к берегу, к шатким мосткам. Пока он вылезал из лодки и привязывал ее, Джерри рассмотрел, что он старше, чем показалось сначала. Буйная шевелюра была совсем седой, и плечи сутулые, но двигался он с веселой живостью, словно юноша.

Он прошел по мосткам, вышел на берег и поравнялся с Джерри.

– Вы Джимми Квин? – спросил Джерри.

– Да. А вы кто?

Джимми остановился и посмотрел на него яркими синими глазами. От глаз к вискам по загорелой коже разбегались светлые морщинки.

– Меня зовут Джерри Конклин. Мне сказали, что вы должны скоро появиться. Если я правильно понял, вы хорошо знаете эти места.

– Еще бы! Я здесь с самого младенчества лазил. Меня речной крысой прозвали – так оно и есть, наверное. С тех пор как ходить научился, я всю жизнь в этих дебрях. На самом деле дебри, доложу я вам. Озера, болота, протоки, острова… Я тут знаю все, на много миль вверх и вниз по течению. Я тут и охотился, и рыбачил, и капканы ставил – во всех уголках побывал. Ну а чем я вам могу быть полезен?

– Насколько я знаю, где-то здесь приземлились несколько пришельцев. Где-то в пойме.

– Пришельцы? Какие пришельцы? А-а, понял! Я это слово слышал. Вы о тех черных ящиках, да? Про них еще говорят, что они с неба опускаются.

– Да, я про них, – подтвердил Джерри. – Вы их видели, верно?

– На Гусином острове, – сказал Квин. – Большой остров, посреди поймы, мили четыре отсюда вниз по реке, может, пять. Там я их и видел, троих. Не знаю, может быть, там уже никого и нету. Я их видел только издали, только верхушки над лесом. Дело уже было к вечеру, так что я задерживаться не стал. Ну а если бы и не к вечеру – все равно, наверное, не стал бы. Жутковатые они, доложу я вам. Какие-то не наши. Смотришь на них – и мороз по коже. Я поначалу не сообразил, что это за чудо такое. А потом вспомнил, что это, должно быть, те самые пришельцы. А вы как узнали? Я никому про них не рассказывал. Надо мной бы смеяться стали. Люди и так думают, что я ненормальный. По правде сказать, может, они и правы. Слишком долго я пробыл на реке.

– А вы бы не согласились отвезти меня к ним?

– Не сейчас, – сказал Квин. – Не сегодня. Скоро ночь, а на нашей реке ночью делать нечего. Моторишко у меня – вы сами видели; на таком моторе до Гусиного быстро не доберешься. Нас в пути темнота застанет.

– Ну так завтра… Или даже послезавтра. Есть еще один человек, который захочет поехать с нами. Мне нужно время, чтобы найти того человека. А потом ей еще надо будет добраться сюда из Миннеаполиса.

– Женщина?

– Да, женщина.

– А чего надо женщине от этих пришельцев?

– Быть может, сегодня во всем мире нет человека, который знал бы о них больше, чем она.

– Черт побери! – удивился Квин. – Никогда не знаешь, чего можно ожидать от женщины. Ну а если я вас туда отвезу, что-нибудь мне перепадет?

– Мы вам заплатим.

– Наличными?

– Наличными.

– Так вы хотите подойти поближе к этим штуковинам? Если они еще там. Вы знаете, они ведь и улететь могли…

– Мы хотели бы подойти поближе.

– Знаете, мистер, я к ним близко не пойду. Я вас туда отвезу, а после подожду, чтобы назад отвезти. Но близко к ним подходить мне не хочется.

– Вам и не надо будет идти с нами. Только покажите их. Это все, больше от вас ничего не потребуется. И подождать, чтобы увезти нас оттуда.

– Так вы дайте мне знать, когда я вам понадоблюсь. Я обычно на реке весь день. К вечеру возвращаюсь.

– Договорились, – сказал Джерри.

Глава 40

Вашингтон, федеральный округ Колумбия

– Это только предварительный отчет, – сказал Аллен, советник президента по науке. – Скоро будут уточненные данные.

– Значит, вы кое-что выяснили, – сказал президент.

– Да, кое-что. Кое-что. Невероятно, трудно поверить… Мне нелегко было заставить себя поверить. Но вот анализы. Против фактов не попрешь. И нет никаких оснований сомневаться в полученных результатах.

– У вас не совсем здоровый вид, доктор, – сказал Уайтсайд.

– Есть от чего заболеть, – согласился Аллен. – Это опрокидывает все научные знания, которые у нас есть. Ничего подобного мы и представить себе не могли. Эти проклятые создания сделаны из целлюлозы.

– Целлюлозы? – спросил президент. – Белое волокнистое вещество?

– Когда пришельцы ее обрабатывают, она уже не белая и не волокнистая. – Аллен оглядел кабинет. – Нас здесь четверо. Кто-нибудь еще придет?

– Сейчас никого больше не будет, – сказал президент. – Попозже, когда мы будем знать больше, может быть, вам придется поговорить и с другими людьми. Пока нас только четверо. У генерала Уайтсайда особые интересы, он должен знать о ваших открытиях. А Дейв здесь потому, что он знает почти все, что знаю я сам. Все, что вы здесь сейчас расскажете, – строго конфиденциально. Я полагаю, ваши сотрудники тоже не проболтаются.

Аллен напрягся:

– Посвящены всего четверо моих сотрудников. Они все понимают.

– Почему всего четверо? – спросил Уайтсайд. – Ведь работало гораздо больше.

– Все остальные – вспомогательный персонал: отбирали образцы на миннесотском пришельце и так далее. А в лабораторных исследованиях было занято только четыре человека. Только они знают то, что я собираюсь вам рассказать сейчас.

– О’кей, доктор, – сказал президент. – Начинайте.

– Так вот. Это создание состоит из целлюлозы. Но целлюлоза совсем не та, которую мы знаем. Чтобы точно описать ситуацию, пришлось бы использовать сугубо специфическую терминологию.

– Мы бы ее все равно не поняли, – сказал президент. – Постарайтесь как-нибудь упростить, доктор.

– Постараюсь, как смогу. То, что я скажу, будет упрощено сверх меры, и за счет этого сверхупрощения, возможно, будут допущены кое-какие неточности. Но вы получите представление о том, что мы обнаружили. Итак, изнутри пришелец состоит из целлюлозы, сжатой до невероятной плотности. Плотность структуры такова, что выдерживает нагрузку на сжатие до нескольких тонн на квадратный дюйм. Это кажется совершенно невозможным, но вот цифры. Как это сделано, за счет какого процесса – мы не имеем ни малейшего понятия.

– Вы говорите «изнутри», – перебил Уайтсайд. – Значит ли это, что структура поверхности отличается от внутренней структуры?

– Да, генерал, отличается. Коренным образом. Это можно назвать целлюлозно-силиконовым полимером, в котором как-то – мы не знаем как – сочетаются кремнийкислородные и гидроксильные связи, то есть связи между атомами водорода и кислорода. В целлюлозе очень много кислорода. Кремнийкислородные связи бывают разных типов, и дело еще осложняется тем, что тут задействована смесь их обоих. В некоторых случаях доходит до тетраэдрической структуры, тут силикат сродни минералу: структура похожа на структуру полевого шпата и кварца… Трудно точно сказать, с чем мы имеем дело. Тут есть несколько связей разного типа, и в результате получается то, что мы предварительно назвали полимером.

– Если я правильно понял, шкура у этого создания должна быть твердой как камень, – сказал Портер.

– Если в обыденных терминах – я как раз об этом и говорю, – согласился Аллен. – Твердость камня, может быть, даже больше, но при этом она податлива, упруга и эластична. При нормальных условиях камень нельзя смять. А этот материал можно. Он может деформироваться, а потом восстановить прежнюю форму. В нем сочетаются твердость, эластичность и невероятная жаропрочность. Мы пытались представить себе, для каких условий необходимы такие качества. Это, разумеется, только теоретические построения, но они вполне правдоподобны. Если эти создания могут существовать в обширных пределах межзвездного пространства, им необходимо получать откуда-то какую-то энергию. Высокая термостойкость означает, что они в состоянии впитывать энергию, и очень много энергии, быть может, при столкновении с частицами космической пыли. Эти частицы, как бы ни были они малы, какую-то энергию в себе несут. Но энергию кинетическую. Нам кажется, что кожа этих созданий способна преобразовывать кинетическую энергию в потенциальную. Быть может, даже преобразовывать ее в любую форму, какая нужна в данный момент. Время от времени они могут сталкиваться с более крупными частицами вещества. Такое столкновение вызывает вмятину на коже, при этом кожа вбирает в себя столько энергии, сколько может воспринять, а что не может – отражает, когда вмятина выравнивается. По сути, она таким образом отсеивает ту энергию, которую не может усвоить. Вмятина на коже образует отраженную волну энергии, отбрасывает ее, как поверхность зеркала отбрасывает солнечный свет.

Портер украдкой посмотрел на Уайтсайда. Генерал застыл в кресле, и казалось, что у него вот-вот отвиснет челюсть.

Аллен тяжело вздохнул.

– У нас есть некоторые основания предполагать, – сказал он, – я не могу вдаваться в это так подробно, как мне хотелось бы, потому что в обыденных терминах это объяснить невозможно, – но у нас есть основания думать, что эта шкура устроена таким образом, что может изменять гравитационный поток. А из этого следует, что пришельцы, по-видимому, могут управлять силами тяготения: гравитация может не только притягивать их, но и отталкивать. Если дело обстоит так – тогда понятно, каким образом они могут висеть над поверхностью грунта. И такой гравитационный контроль может объяснить, хотя бы частично, каким образом они путешествуют в космосе. Включившись на источник гравитации в том направлении, куда им нужно двигаться, они движутся в нужном направлении. Включившись на другой позади себя, они отталкиваются от него.

Аллен умолк и оглядел всех по очереди. Потом заговорил снова:

– Вот такие дела. Звучит совершенно безумно. И мне все время кажется, что это безумие. Мы говорим, чужаки. Это все совершенно нам чуждо. Но мне вот что спать не дает по ночам: если они настолько чужды нам в плане физическом – что в плане ментальном? Есть ли надежда, что мы сможем когда-нибудь понять их? Есть ли надежда, что они смогут когда-нибудь понять нас?

– Быть может, интеллектуальный разрыв не так велик, как физический, – сказал Портер. – Похоже, что они уже немало успели понять. Они каким-то образом усвоили очень многое из того, чего не надо делать. И до сих пор строго придерживаются основных правил человеческого поведения.

– Надеюсь, что вы правы, – сказал Аллен. – Очень надеюсь. – Он обратился к президенту: – Через пару недель мы, вероятно, будем знать больше. Может выясниться, что некоторые из наших сегодняшних представлений неверны. Может быть, нам придется изменить некоторые предположения. Может быть, мы натолкнемся на какие-то новые важные данные. Все, что нам известно сегодня, я вам в общих чертах изложил. Конечно, тут еще можно было распространяться до бесконечности, но вряд ли это имеет смысл. – Он поднялся с кресла. Потом, чуть поколебавшись, сказал: – Есть еще одно дело. Вероятно, не особо важное, но интересное. Помогает понять пришельцев. Вы, конечно, слышали о «сто первом».

Президент кивнул:

– Самый первый, кто приземлился в Лоун-Пайне. Кажется, сейчас он в Айове.

– Совершенно верно, – подтвердил Аллен. – Стережет поле, которое фермер только что вспахал. Фермер утверждает, что пришелец летал над полем взад-вперед, словно что-то сеял. Если кто-нибудь приближается, пришелец его отгоняет. Однако одному из наших наблюдателей удалось пробраться на поле, и его не прогнали. Он обнаружил, что пришелец посадил семена сосны. Раньше он удивлялся, что в отходах, которые выбрасывают пришельцы, проглотив дерево, практически не было семян. Теперь мы знаем почему. Пришельцы отделяют семена и намерены их высаживать.

– Вырастить сосны, с самого начала… – сказал президент. – Это много времени займет. «Сто первый» надолго выйдет из игры, если будет охранять свои посадки.

– Может быть, и нет, – возразил Аллен. – Наш наблюдатель обнаружил, что некоторые семена уже проросли. Специалисты-лесники говорят, что так быстро это произойти не могло. Мы полагаем, что «сто первый» каким-то образом обработал семена, чтобы ускорить процесс прорастания, а может быть, и последующего роста.

– Это ставит перед нами новую проблему, – сказал Уайтсайд. – Сотни, может быть, тысячи пришельцев начнут захватывать поля, засевать их и сгонять законных владельцев. Фермеры этого не потерпят.

– Вы знаете, – сказал президент, – поначалу у меня пришельцы вызывали какую-то тошноту, вроде морской болезни. Наверное, отчасти, а может быть, и целиком это потому, что я, по сути, сугубо политическое животное. Так устроен. Все мои нервные окончания функционируют политически. Я вздрагиваю при каждой угрозе. Я и сейчас чувствую, что стоит мне допустить какую-нибудь ошибку – и история с пришельцами политически меня убьет. Но чем дальше, тем больше мне кажется, что мы с ними, с пришельцами, можем ужиться. Кажется, что они мыслят, как мы. Если бы только нам удалось войти в контакт с ними, я уверен, можно было бы достичь взаимопонимания. И тот факт, что «сто первый» сажает сосны, подтверждает мое впечатление. Раз он сеет, значит они одобряют сельское хозяйство и сохранение ресурсов. В этом плане их мышление тоже параллельно нашему.

Аллен хотел что-то сказать, но заколебался.

– Вы хотели что-то сказать, – заметил президент.

– Верно, – согласился Аллен. – Но я подумал, стоит ли, однако не нашел причин, почему бы не стоило. Быть может, это и несущественно, но меня заинтриговало. Вы помните, что первый пришелец, опустившись в Лоун-Пайне, сел на машину и раздавил ее?

– Помню. Слава богу, в машине никого не было. Мы думали, что стало с хозяином, почему он – или она – не объявился?

– Совершенно верно, – подтвердил Аллен. – Если помните, мы забрали машину.

– И это помню, – сказал президент.

– Ну так теперь мы знаем хозяина. По номерному знаку. Хозяин машины – молодой человек, студент лесоустроительного факультета Миннесотского университета. Его зовут Джерри Конклин. Через несколько дней после инцидента он снова появился в Миннесоте. Насколько нам известно, он никому не сказал о потере машины. Он даже заявления не подал в страховую компанию. Какое-то время он вел себя обычно, насколько нам известно, но теперь, когда мы узнали о нем, он исчез. ФБР его разыскивает.

– Что вы надеетесь узнать, когда найдете его? – спросил Уайтсайд.

– Понятия не имею. Но согласитесь, его реакция кажется несколько странной. Должна быть какая-то причина, почему он ничего не сказал. И странно, что он не заполнил страховое заявление. Он даже не поинтересовался, кто забрал его машину. Я не могу избавиться от ощущения, что он может знать нечто такое, что было бы нам полезно.

– Когда найдете его, – сказал президент, – а я не сомневаюсь, что найдете, – вы с ним полегче. По-моему, то, что он не хотел рассказывать, – не преступление.

Глава 41

Миннеаполис

Телефон разрывался. Не успев закрыть за собой дверь квартиры, Кэти с порога бросилась к нему:

– Джерри, это ты? Ты где? Ты так взволнован – или расстроен… Что с тобой? В чем дело?

– Я ищу тебя уже сто лет! – сказал Джерри. – Домой звонил, на работу звонил… В редакции мне сказали, что ты в Лоун-Пайне, я давай туда звонить, там говорят, что уже уехала…

– Я только что вернулась. Прямо сейчас из аэропорта. Ты в городе? Тебя плохо слышно, и какой-то шум на линии.

– Я в Айове. В местечке под названием Дикс-Лэндинг. Это на Миссисипи, напротив так называемых Уиннишикских долин. Слышала когда-нибудь?

– Дикс-Лэндинг точно не слышала. Уиннишик – вроде когда-то попадалось на слух, кто-то говорил. Но что ты там…

– Кэти, я был на той ферме в Айове. Я разговаривал со «сто первым». Он снова меня забирал внутрь…

– Она тебя запомнила?

– Наверное. Мы по-настоящему не разговаривали. Но он мне сказал. Показал. И у меня было впечатление, что это важно. Но для кого важно – для нас или для «сто первого» и остальных пришельцев, – тут я не уверен, не знаю.

– А при чем тут Дикс-Лэндинг? И Уиннишик?

– Он сказал мне, где это. Показал, куда надо ехать. Я не знаю, что здесь. То есть на самом деле, конечно, знаю, хотя бы частично. Здесь есть такое место – Гусиный остров. Там на острове три пришельца. Но я не знаю, почему это важно. Знаю только, что важно. Это мне «сто первый» внушил. Что я должен попасть туда. Я хочу, чтобы ты была со мной, Кэти. Если здесь что-то важное, надо, чтобы ты была в курсе с самого начала. Ты же с самого начала во всей этой истории с пришельцами.

– О’кей, – сказала Кэти. – Я выезжаю тотчас же. Расскажи, как добираться до этого Дикого Лэндинга. Я буду через несколько часов.

Глава 42

Миннеаполис

Четверо суток они просидели на полосе, и наконец бдение кончилось. «Любящие» – те, что прорвались на летное поле, когда туда приземлился пришелец, – стояли молча, потрясенные, и смотрели, как он медленно поднимается и уплывает в небо.

– Ничего у нас не вышло, – сказал один из них, худой юноша с длинными волосами и лицом аскета.

– Нет, получилось, – возразила тоненькая девушка, стоявшая рядом с ним. – Он почувствовал нашу любовь. Я знаю, он почувствовал.

– Но он не подал никакого знака. Он нас не взял. Других брали…

Охранник, один из тех, кто стоял в оцеплении вокруг пришельца, сказал, ни к кому не обращаясь:

– Все, ребята. Давайте расходиться, все кончилось. Почему бы вам не пойти по домам?

– Потому что мы и так дома, – торжественно ответил юный аскет. – Земля – наш дом. Вселенная – наш дом.

– Не понимаю я этих чудаков, – сказал охранник своему товарищу. – А ты понимаешь? Это ж надо – просидеть здесь столько дней с дурацкими мордами!..

– Нет, – ответил другой. – Я тоже не понимаю. Да и не старался понять.

– Ну ладно, братцы, давайте расходиться, – обратился первый к компании «Любящих». – Спектакль окончен, ребята. Вам тут больше делать нечего.

Толпа начала понемногу рассасываться, люди медленно брели к выходу с летного поля.

– Не надо было их сюда пускать, – сказал второй охранник. – Это против всех правил. Кого-нибудь и убить могло.

– Да нет, никакой опасности не было, – ответил первый. – Полоса была закрыта. А если бы их не пустили, нам пришлось бы с ними воевать все эти дни. Мы бы их отсюда, а они сюда. Комиссия правильно решила: так оно спокойнее. Надо отдать должное этим чудакам: как только их сюда пустили, они вели себя очень пристойно. Никаких хлопот с ними не было.

– Они были заняты, – сказал второй. – Они ж его любили, понимаешь ты это? Демонстрировали ему свою любовь. Ты когда-нибудь видел такую дурость?

Тем временем пришелец превратился уже в крошечную точку на западном горизонте…

В редакции новостей «Трибьюн» Гоулд положил телефонную трубку.

– Тот, что на двенадцатой автостраде, тоже снялся, – сказал он Гаррисону. – Поднялся и улетел примерно в то же самое время, что и тот, из аэропорта.

– Как по сигналу, – усмехнулся Гаррисон. – Интересно, что они затеяли?

– Начинается вторая фаза, – сказал Гоулд.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, первая фаза была, когда они прилетели и начали с нами знакомиться. Теперь это уже позади. Теперь будет что-нибудь новенькое.

– С чего ты взял?

– Не знаю, Джонни. Так, размышляю…

– А может быть, они закончили здесь свои дела и собираются куда-нибудь дальше? Может, поднимаются в космос, снова строятся и собираются лететь в дальние края? И мы их никогда больше не увидим.

В редакцию, шаркая, зашел Хэл Рассел:

– Свежие новости с телетайпа. Они улетают отовсюду. Не только от нас.

– Позвони-ка в Лоун-Пайн, – велел Гаррисон Гоулду. – Узнай, что там у них творится.

Гоулд принялся крутить телефонный диск.

– А что еще хорошего? – спросил Гаррисон у Рассела. – Какие-нибудь соображения? Намеки?

– Ничего. Только то, что они улетают. Все улетают. Отовсюду.

– Черт побери! – воскликнул Гаррисон. – И что прикажете с таким материалом делать? Здесь репортаж… Репортаж!.. Кто-то должен это раскопать, и я хотел бы, чтобы это были мы. Я знаю, что материал отличный, но как к нему подобраться?!

– Джей и Кэти, – подсказал Рассел. – Они знают о пришельцах больше всех. У них могут быть какие-нибудь идеи.

– Кэти нет. Уехала на какую-то охоту, дикие гуси. Звонила мне вчера вечером. Сказала, у нее что-то наклевывается, из чего может получиться отличный материал. Что именно, говорить не захотела. Сказала, что я должен ей верить. Эл наизнанку вывернется, когда узнает. Он практически приказал мне вызвать ее из Лоун-Пайна. А она опять исчезла. – Он оглядел редакцию. – Где Джей, черт побери? Его нет на месте. Кто-нибудь знает, куда подевался Джей? Энни, ты не знаешь?

Секретарша покачала головой:

– Он не отметился. Понятия не имею.

– Мало ли, может, в туалет вышел, – предположил Рассел.

Гоулд положил трубку.

– В Лоун-Пайне пришельцев тоже не осталось. Только малыши бегают, тюки подъедают.

– Что думает Нортон по этому поводу?

– Нортона нет, я со Стиффи разговаривал. А Нортон сегодня утром поехал в заповедник кататься на каноэ. Своя рука владыка, сам у себя отпуск взял.

Глава 43

Вашингтон, федеральный округ Колумбия

Портер подождал, пока журналисты рассядутся, и сказал:

– Никакого заявления я сделать не могу. Полагаю, большинство из вас знают, что пришельцы исчезли. Вероятно, бо́льшая часть ваших вопросов будет касаться этой темы. Я, конечно, постараюсь ответить, но сомневаюсь, что смогу хоть как-то удовлетворить вас.

– Мистер Портер, – начал представитель «Нью-Йорк таймс», – один из вероятных ответов состоит в том, что пришельцы ушли обратно в космос. Такой ответ, наверное, каждому приходил в голову. Возможно, они собираются лететь дальше. Вы не могли бы дать нам какие-либо сведения, подтверждающие такую вероятность?

– Нет, мистер Смит, – сказал Портер. – Та же мысль появилась и у нас. НАСА беспрерывно отслеживает ситуацию, но пока никаких сведений нет, ни о чем. Наша орбитальная станция работает круглосуточно, вероятно, советская тоже, но от них нет никаких вестей. Однако надо иметь в виду, что у них под контролем громадное пространство. Единственная возможность что-либо увидеть появится только в случае, если пришельцы снова соберутся в компактную массу, как это было при их появлении.

– А если советская станция что-нибудь обнаружит, они сообщат нам?

– Уверенности у меня, конечно, нет, но я думаю, сообщат.

– Дейв, – вступил в разговор корреспондент «Вашингтон пост», – вопрос может показаться каверзным, но я надеюсь…

– «Пост» никогда не задает каверзных вопросов, – сказал Портер.

Взрыв хохота заглушил недосказанный вопрос. Портер поднял руку, призывая к тишине:

– Продолжайте, пожалуйста. Я заранее заявляю, что вопрос не каверзный.

– Так я вот что хотел спросить. Я думаю, ни для кого не секрет, что появление пришельцев поставило перед правительством целый ряд неприятных проблем, политических и иных. Скажите, пожалуйста, их исчезновение облегчит вам жизнь?

– Я ошибся, – вздохнул Портер, – вопрос действительно каверзный. Однако я постараюсь ответить как можно откровеннее. Мне кажется, что исчезновение пришельцев вовсе не означает, что мы их никогда больше не увидим. Такое предположение явно преждевременно. Вероятно, они попросту перенесли базы своих операций в более удаленные и безлюдные места. Что до того, вздохнет ли администрация с облегчением, узнав, что они улетели, – тут я вам ничего сказать не могу. Не стану отрицать, что пришельцы доставили нам немало волнений. На нас свалилась проблема, с какой никто никогда не сталкивался. Прецедента, который мог бы помочь, как вы знаете, не существует. Мы не знали, как вести себя с ними… Мы испытывали некоторые затруднения в оценке того, как они повлияют на разные слои населения… Временами, позволю себе признаться, мы были в полной растерянности. Но в общем и целом, мне кажется, мы справлялись с ситуацией не самым худшим образом. Это первая часть моего ответа. А вторая состоит в том, что в течение последних дней мы пришли к достаточно твердому убеждению, что наш народ смог бы ужиться с пришельцами и что они могли бы принести нам кое-какую пользу. Если пришельцы на самом деле нас покинули – я лично буду считать, что мы стали беднее. Быть может, мы могли бы многому у них научиться.

– Вы сказали, мы могли бы многому у них научиться, – сказал журналист «Канзас-Сити стар». – Вы не разъясните, что имеете в виду?

– Только то, – ответил Портер, – что в их лице мы имели дело с неизвестной расой, которая могла бы научить нас новым для нас технологиям, открыть какие-то новые, свежие перспективы, могла бы, возможно, продемонстрировать новые подходы, новый способ мышления, о котором мы и понятия не имеем.

– А вы не могли бы поконкретнее? Доктор Аллен уже несколько дней работает с мертвым пришельцем. Может быть, он уже получил какую-нибудь конкретную информацию, которая будет нам полезна?

– Ничего достоверного у него пока нет, – сказал Портер. – Я уже рассказывал вам несколько дней назад, что структура этих созданий основана на целлюлозе, но в такой форме, которой мы не знаем и, по всей вероятности, в ближайшее время не узнаем. Если нам удастся разгадать секрет этой целлюлозы, если удастся воспроизвести тот процесс, посредством которого она образуется в организме пришельцев, – мы могли бы использовать целлюлозу в качестве заменителя многих невосстановимых сырьевых ресурсов.

– Чуть раньше вы предположили, что пришельцы, может быть, переместились в более удаленные районы. Вы имеете в виду, что они попрятались? – спросили из «Чикаго трибьюн».

– Этого я не говорил, Гарри. Вы же знаете, что не говорил.

– Но по-другому это понять невозможно. Как вы думаете, с какой стати они стали бы прятаться?

– Прежде всего я не говорил, что они прячутся. Но если они на самом деле прячутся, то мой ответ – понятия не имею.

– Мистер Портер, – сказал корреспондент «Нью-Йорк таймс», – кажется, по крайней мере на первый взгляд, вполне вероятным, что пришельцы перешли ко второй фазе своей операции. Сначала они посвятили какое-то время изучению нас. Теперь они сделали следующий ход, исчезли и, быть может, готовятся к…

– Мистер Смит, вы хотите, чтобы я теоретизировал по поводу теорий? – перебил его Портер. – Вы же прекрасно знаете, что на такие вопросы я не отвечаю. Действительно, ваша теория кажется вполне правдоподобной – во всяком случае, на первый взгляд, как вы сами сказали, – но у меня нет никакой информации, которая давала бы мне право ответить на ваш вопрос.

– Благодарю вас, сэр. Я полагал, что этот вопрос задать нужно.

– Я рад, что вы его задали, – ответил Портер.

– Дейв, по-моему, нам не надо уходить от данного вопроса, – сказал представитель «Милуоки джорнэл». – Вопрос хороший. Я собирался задать такой же. Эти твари нас изучили. Быть может, гораздо лучше, чем мы можем себе представить. Может быть, у них уже достаточно информации, чтобы решить, каким должен быть их следующий шаг.

– Я не ставил под сомнение ценность подобного вопроса, и мистер Смит это прекрасно знает, – ответил Портер. – Я согласен, что такое предположение мы должны иметь в виду. Но я не считаю себя вправе пытаться отвечать на него, поскольку не имею необходимой информации. И, кроме того, у меня есть одно возражение. Такая точка зрения предполагает, что пришельцы что-то замышляют против нас, что у них есть какие-то враждебные намерения и они разрабатывают стратегию проведения их в жизнь. До сих пор они никакой враждебности не проявляли.

– Но мы же не знаем, в чем состоят их намерения.

– Совершенно верно. Не знаем.

– Меня заинтриговали ваши слова – «более удаленные районы», – сказал журналист «Лос-Анджелес таймс». – Вы полагаете, господин секретарь, в Соединенных Штатах так уж много удаленных районов?

– Вы знаете, я уже жалею, что употребил эти слова, – сказал Портер. – Мне кажется, все вы слишком близко приняли их к сердцу. Я хотел сказать только то, что пришельцы могли покинуть наиболее заселенные районы. Может быть, они сейчас появляются где-то в других местах, но мы об этом пока не знаем. Что до вашего вопроса по поводу удаленных мест – я полагаю, их еще вполне достаточно. Еще существуют обширные лесные массивы в Новой Англии, в северной Миннесоте, в Висконсине и Мичигане… Такие же районы есть и в других штатах… Немало удаленных районов в горах, например в Скалистых, да и пустыни на юго-западе тоже забывать не стоит.

– Мне кажется, вы убеждены, что они на самом деле не исчезли, не улетели в космос, – сказал корреспондент «Вашингтон пост». – Почему вы так уверены в этом?

– Я не думал, что мое личное отношение проявилось так отчетливо, – сказал Портер. – Это не официальная позиция, и я прошу вас четко это оговорить, если вы будете ссылаться на меня. Мне лично кажется, что пришельцы вряд ли так скоро покинули бы планету, где они нашли естественные ресурсы, которые им, очевидно, нужны. По всей вероятности, во Вселенной не так уж много планет, на которых они могли бы найти столь богатый источник целлюлозы, как наши леса.

– Так вы полагаете, что, обнаружив такую планету, они должны побыть на ней подольше?

– Это моя личная точка зрения. Она может и не совпадать с точкой зрения администрации.

– Все эти дни администрация проявляла спокойствие и, пожалуй, даже оптимизм. Надо полагать, временами приходилось очень нелегко, но тем не менее нотка оптимизма сохранялась. Скажите, пожалуйста, если можно, этот оптимизм не был показным?

– Вы хотите спросить, было ли это политической игрой, или мы на самом деле испытывали оптимизм, не так ли?

– Спасибо, Дейв, вы очень верно уточнили мой вопрос.

– Я думаю, – сказал Портер, – что при любых обстоятельствах мы постарались бы сохранить оптимистическую ноту по сугубо политическим соображениям. Но могу сказать вам совершенно честно, что ситуация на самом деле не казалась нам чрезмерно угрожающей. Так что оптимизм не был наигранным. Пришельцы никакой враждебности не проявляли. Нам казалось, что они стараются определить, как им себя вести по отношению к нам. Они почти не нарушали наших основных правил поведения. Казалось, они стараются вести себя достойно. По-моему, в Белом доме сложилось впечатление, что они не стали бы умышленно вредить нам. Конечно, не исключено, что какой-то вред мог быть нанесен и неумышленно.

– Ваши слова звучат так, словно вы считаете это маловероятным.

– Да, – сказал Портер. – Я считаю это маловероятным.

Глава 44

Айова

Уже больше получаса они продирались сквозь заболоченные заросли: деревья, лианы и кустарник. Местность была коварной: сухие участки то и дело перемежались открытой водой и пятнами трясины. До сих пор не было никаких признаков травянистой степи, приподнятой над низменным периметром острова, о которой говорил им Квин. Он сказал, что как только они преодолеют заболоченный лес – увидят степь.

Иногда, когда деревья вокруг чуть-чуть расступались, становились видны неподвижные силуэты пришельцев. В первый раз путешественники увидели их, когда подъезжали к острову.

– Они еще там, – сказал Квин. – Я думал, может, уже улетели. Сегодня говорили по радио, что они отовсюду улетают.

Наконец начался пологий подъем. Идти стало легче. Под ногами больше не хлюпало, и кустарник стал пореже, хотя деревья вокруг по-прежнему стояли стеной.

– Похоже, мы почти пришли, – сказал Джерри.

И на самом деле они наконец пришли. Перед ними расстилалось пространство, поросшее травой. Выйдя из леса, оба остановились в изумлении.

На широкой поляне, на некотором расстоянии друг от друга стояли три пришельца – но не они привлекли внимание людей.

Между пришельцами аккуратными ровными рядами стояли автомобили – или то, что было похоже на автомобили. У них были двери, и сиденья, и рулевые колеса, и у каждого впереди горела фара – почему-то только одна… Но вот колес не было.

– Машины… – изумилась Кэти. – Джерри, это действительно машины, только у них нет колес.

– Что бы это ни было, – ответил Джерри, – они продолжают их делать. Делать, строить, рожать – называй как хочешь.

Длинные, ровные ряды автомобилей настолько захватили внимание Кэти, что она не успела присмотреться к самим пришельцам. Теперь, посмотрев на них, она увидела, что все три покрыты буграми, которые по форме отличались от тех, какие она видела, когда пришельцы рожали малышей. Эти были продолговатые и покрупнее.

На пришельце, стоявшем ближе к ним, один из бугров лопнул, и из него показалась очередная штуковина, похожая на автомобиль. Несколько секунд она сверкала влажным блеском, но вскоре высохла и оказалась желтой. Яркой, сияющей желтизны.

– Эта желтая, – сказал Джерри. – Ты заметила, что машины разных цветов? Красные, зеленые, серые – какие хочешь, на выбор.

Желтый автомобиль медленно вылез и упал вниз. Сначала он завис в нескольких дюймах над землей, потом развернулся и быстро заскользил к ближайшему ряду. Поравнявшись с ним, он встал в общий строй по соседству с зеленой машиной.

– Здорово! – восхитилась Кэти. – Погляди-ка, они разных цветов!

– Я тебе только что об этом сказал, – буркнул Джерри. – Ты не слышала.

– Это не могут быть машины, – сказала Кэти. – Я знаю, они выглядят как машины, но не может же быть, чтобы это были настоящие машины. Зачем пришельцам машины?

– Не знаю, – сказал Джерри. – Но выглядят как машины. Машины будущего. Голубая мечта автоконструктора, желающего привлечь внимание публики. У них, конечно, нет колес, но им они и не нужны – они ведь плавают, парят. Эти машины – если это на самом деле машины – должны работать на том же принципе, что и сами пришельцы. Ведь они дети пришельцев, хоть и несколько другой формы.

– А с какой стати они взялись рожать детей в форме машин? Зачем им машинообразные малыши?

– Быть может, – сказал Джерри, – это на самом деле машины, и предназначены они для нас.

– Для нас?

– Подумай, Кэти. Подумай как следует. Пришельцы прилетели сюда и нашли то, что искали. Они нашли деревья, из которых могут получать целлюлозу. Может быть, эти машины – плата за деревья?

– Но это же нелепо. С какой стати нам платить? Они пришли, нашли деревья и взяли. И могли бы продолжать в том же духе. А если они для нас, как ты говоришь, – зачем нам так много машин? Мы их за всю жизнь не используем. Здесь их, наверное, сотня, а то и больше.

– Так речь и не идет о нас с тобой. Я обо всех. О всей стране.

– Но они не могут сделать столько, чтобы всем хватило.

– Не скажи. Здесь всего три пришельца, и они здесь никак не больше недели. И за это время уже наплодили больше сотни машин. А если тысяча пришельцев или десять тысяч поработают с полгода…

– Пожалуй, ты прав, – согласилась Кэти. – Они могут понаделать массу машин. А ведь это «сто первая» велела тебе ехать сюда. Она знала, что ты здесь увидишь. Она хотела, чтобы ты нашел эти машины.

– Может быть, не только «сто первая». Пришельцы хотели, чтобы мы их нашли. И «сто первая» говорила от имени всех. Скорее всего, каждое из этих созданий знает, что делают остальные. Что-то вроде способа общения пчел. Когда «сто первая» впервые приземлилась, она стала посылать сигналы остальным. Они разговаривают друг с другом.

– Ты думаешь, пришельцы хотят, чтобы мы рассказали об этом?

– Нас используют, – сказал Джерри. – Очень может быть, что нас используют как рекламных агентов. Ну а еще мы можем быть для них командой испытателей. Я не знаю. Может быть, они хотят, чтобы мы посмотрели, можно ли использовать эти машины. Может, они сами не уверены. Они знают о нас очень много, но, может быть, не уверены, что достаточно. Когда на автозаводе выпускают новую модель, ее обязательно испытывают…

– И они выбрали тебя, потому что ты для них особенный, – предположила Кэти. – Ты самым первым побывал внутри одного из них, а может, и единственным. Все эти истории о других, которых брали…

– Но «сто первая» тебе руку пожимала, не забудь.

– Да, конечно. Но откуда она могла знать, что я буду здесь с тобой?

– Может, и не знала. А может быть…

– Что?

– Кэти, эти создания могут оказаться гораздо умнее, чем мы в состоянии представить себе. Быть может, они нас читают, как книгу.

– Ты знаешь, мне вдруг страшно стало, – сказала Кэти. – Все внутри дрожит. Раньше я никогда их не боялась, а теперь страшно. У меня такое чувство, что это ловушка. Какая-то волчья яма, в которую мы падаем – и сами не знаем, что падаем.

– Может быть, и ловушка, – согласился Джерри. – Но машины они делают для нас. Машины, которые парят над землей, а может быть, даже летают. Дороги не нужны, поезжай куда хочешь. Бензин не нужен. Они будут вечными, никаких ремонтов… И пришельцы дают их нам в уплату за деревья. В уплату за целлюлозу, которая дала им возможность снова иметь малышей и избавила от угрозы вымирания. Если бы тебе угрожало такое, ты не стала бы делать машины – или что-нибудь еще – для того, кто тебя спас?

– Я не могу за тобой угнаться, – сказала Кэти. – Никак не могу поверить, что это на самом деле машины и что они на самом деле для нас. Ты говоришь так, будто совершенно уверен в этом. Почему?

– Может быть, потому, что «сто первая» мне это внушила. В тот момент я просто не понял, а сейчас до меня доходит. Знаешь, похоже на правду. Получается вполне резонно. Они на нас посмотрели. И увидели, что нам нужно, чего мы хотим. Они нас читают, как книгу, Кэти. Они знают, что мы собой представляем. Знают, чем нас купить. Они знают, за что мы готовы душу продать, и…

– Жестокие слова, Джерри.

– Нет. Просто я понимаю, что происходит. И понимаю, что мы не в силах остановить процесс. Если мы сейчас повернемся и уйдем – это ничего не изменит. Кто-нибудь другой все равно обнаружит машины. А может быть, надо, чтобы их обнаружили? Может быть, в конце концов это к лучшему? Но уж больно они ловкие… Все человечество, по сути, торгаши, но тут мы нашли отличную для себя пару.

– Мы тут стоим болтаем, – сказала Кэти, – стараемся уговорить себя поверить в эту сказку. А я все равно не могу поверить, что это машины. Вот не верю, и все тут.

– Пойдем посмотрим, – сказал Джерри. – Посмотрим, что это такое.

Глава 45

Миннеаполис

У Гоулда сегодня был выходной, поэтому Джей, вернувшись с обеда, подошел к его столу и уселся в его кресло. Гаррисон бесцельно рисовал какие-то закорючки на старой газете. Энни сидела в углу и чистила апельсин. Бутерброд она уже съела и теперь священнодействовала с апельсином, превращая его кожуру в произведение искусства.

– Что-нибудь интересное есть? – спросил Джей у Гаррисона.

Гаррисон покачал головой:

– У нас ничего. И наверное, нигде ничего. Хэл сказал, сообщений о пришельцах никаких. Кто-то их вроде видел – в Техасе и Монтане, но данные не проверены.

– Подождем, – сказал Джей. – А что еще остается? Мы сделали все, что могли. Обзвонили дюжину разных людей в штате. Просили, чтобы нам дали знать, если что-нибудь появится. Редакторы еженедельников, шерифы, бизнесмены, мэры… Друзья. Если они что-нибудь услышат, то сообщат нам.

– А я все время стараюсь придумать что-нибудь, – сказал Гаррисон. – Должно же быть что-то, чего мы не сделали. Могли, но не сделали, не догадались.

– Это не твоя проблема, Джонни. Не только твоя.

– Да знаю!.. Но черт побери, я хотел бы быть тем человеком, который найдет ответ. Какой-нибудь маленький ключик: куда они подевались?

– И почему?

– Ну да, конечно. Но это могло бы и подождать. Прежде всего мы должны их найти. Что-нибудь на первую полосу. Мне кажется, это может быть северная Миннесота, где леса дикие. Они могли там спрятаться…

– Или в Канаде. Или на тихоокеанском побережье, на севере, – сказал Джей. – Таких мест, где они могли бы зарыться, очень много.

Зазвенел телефон. Энни отложила апельсин и подняла трубку.

– Джонни, это тебя. Кэти.

Гаррисон схватил трубку, сделав знак Джею, чтобы тот взял трубку Гоулда.

– Кэти! Где ты, черт побери? Что у тебя?

– Я в Айове. Место называется Дикс-Лэндинг. На Миссисипи. Я тут с Джерри.

– Какой еще Джерри?

– Да ты должен помнить! Большой ребенок, с которым я собиралась на концерт, ты еще билеты у меня купил.

– А-а! Вспомнил. И что же ты делаешь в Айове?

– Мы нашли трех пришельцев, Джонни. На Гусином острове…

– К черту все остальное, давай про пришельцев. Что они делают?

– Автомобили.

– Кэти, брось дурацкие шутки. При чем тут автомобили? Я тебя серьезно спрашиваю. У меня и так день сумасшедший, мне не до шуток. Давай рассказывай серьезно.

– Совершенно серьезно, Джонни. Они делают автомобили. Мы взяли два. Прилетели на них с Гусиного острова. У меня желтый, у Джерри красный. Ими очень просто управлять…

– Ты сказала «прилетели»? Вы что, на автомобилях прилетели?

– На них можно летать. Колес у них нету. Они парят, как пришельцы. На них ездить нетрудно, надо только чуть-чуть привыкнуть. Мы с Джерри потратили не больше часа, чтобы освоить их. Там такие штучки нажимаешь, и все. Ничего сложного. И летишь, как на самолете. И совершенно безопасно. Если вздумаешь воткнуться во что-нибудь, они сами поворачивают. Ты ничего не делаешь, они сами…

– Кэти, – сказал Гаррисон, – скажи мне правду, бога ради, у вас на самом деле есть эти машины?

– Кэти, это Джей, – сказал Джей в свою трубку. – Я на линии вместе с Джонни. Ты ведь не шутишь, правда? У вас на самом деле есть эти машины?

– Вы, как всегда, правы. Они у нас на самом деле есть.

– Кэти, возьми себя в руки, – попросил Гаррисон. – Сама подумай, что ты городишь. Для чего им автомобили?

– Этого мы не знаем, – сказала Кэти. – То есть наверняка не знаем, не уверены. Но нам кажется, что в уплату за лес, который они берут. Но мы не уверены, только предполагаем. Кажется, они не имели ничего против, когда мы улетели на этих двух.

– И теперь, когда они у вас…

– Мы летим к вам. Часа через три-четыре будем. Может быть, даже раньше. Мы еще не знаем, насколько они быстроходны. Дорога нам не нужна, мы полетим вдоль реки на север.

– О боже, Кэти, но ведь этого не может быть! Ты говоришь, они делают машины…

– Ну, может быть, это и не машины. Я не знаю, правильно ли их называть машинами…

– Кэти, не клади трубку, подожди, – сказал Джей.

Он положил трубку на стол и прикрыл ее ладонью, глядя на Гаррисона.

– Джонни, Кэти чертовски хороший репортер, – сказал он.

– Я знаю. – Гаррисон тоже прикрыл трубку ладонью. – Но боже мой, у меня в голове не укладывается! А что, если окажется, что все не так?

– У нас еще пять часов до верстки. К тому времени она уже будет здесь и напишет материал. Мы вызовем фотографа и сделаем снимки. Мы успеем.

Гаррисон кивнул. Он убрал ладонь с трубки и заговорил снова:

– Хорошо, Кэти, мы тебя ждем. Мы ничего не станем предпринимать, пока ты не появишься. Фотографы будут готовы. Вы сможете посадить эти штуковины на крышу?

– Не знаю. Наверное, сможем. Ими очень легко управлять.

– Кэти, а на чем они работают? – вмешался Джей. – Бензин вам нужен? Или что-то другое?

– Ничего. Их сделали пришельцы. Машины летают так же, как и они. Непонятно как. Джерри думает, что на самом деле они тоже пришельцы, только в форме машин. Там сейчас около сотни таких, может, больше. Мы взяли только две. Они их быстро рожают. Три пришельца пробыли на острове всего неделю и нарожали больше сотни машин. Может, даже меньше чем за неделю.

– Хорошо, – сказал Гаррисон. – Мы пока это придержим. Пока материал исключительно наш. Посмотрим, что будет дальше. Будьте осторожны. Не рискуйте. Ты нам тут нужна целой и невредимой.

– До скорого, – сказала Кэти.

Гаррисон положил трубку и ошалело посмотрел на Джея:

– Ну и что ты об этом думаешь?

– Думаю, что мы только что купили первый стальной топорик. Вместо каменного томагавка.

Гаррисон проворчал что-то невнятное, потом сказал:

– Да, помню. Помню, как ты говорил об этом. Нам надо было дать тот материал, когда ты его предложил.

– Я и сейчас могу его написать.

– Нет, – сказал Гаррисон. – Нет, черт побери! Теперь все будут писать что-нибудь в этом роде. Сейчас надо писать о другом. Что будет с автомобильной промышленностью, если пришельцы не угомонятся и понаделают своих автомобилей столько, что их хватит на каждого человека в стране? Что будет со всеми теми, кто потеряет работу в Детройте и на других заводах? Что будет с нефтяной промышленностью, когда никому не станет нужен бензин? Что будет с автосервисом, с людьми на заправочных станциях? Что будет, когда нам станет не нужно строить дороги? Что будет с финансовыми компаниями, которые живут за счет автомобиля и всего остального, что с ним связано? И что будет, когда пришельцы, понаделав достаточно автомобилей, чтобы хватило каждому, примутся плодить холодильники, кондиционеры, духовки? Как будут регистрировать эти бесплатные автомобили? Как будут за них брать налоги? И самое скверное то, что пришельцы делают все это не для того, чтобы нам навредить. Никакой враждебности к нам у них нет, только благодарность… Если бы они взялись работать с правительством, пошли бы по правительственным каналам…

– Скорей всего, – перебил его Джей, – они даже не подозревают о существовании правительства. Они могут вообще не знать, что такое правительство. По всей вероятности, у них нет политических понятий. Они посмотрели на нас и поняли, как наилучшим образом могут заплатить нам за съеденные деревья. Но они смотрели на людей, а не на правительство. Надо думать, они не представляют себе, что они с нами делают, потому что ничего не знают о сложной экономической структуре, которую мы создали у себя. Может быть, они не представляют себе иной экономической системы, кроме простого бартера. Ты даешь мне что-нибудь, я дам тебе что-нибудь взамен. И самое скверное – люди купятся на это. Как только люди узнают о бесплатных машинах, как только они начнут их получать, никто – ни в правительстве, ни где бы то ни было – не посмеет ни пальцем пошевелить, ни слово сказать против пришельцев.

– Теперь ясно, почему они попрятались, – сказал Гаррисон. – Они делают машины, и никто им не мешает. Иначе их осаждали бы толпы страждущих поскорее ухватить машину. А теперь тысячи пришельцев плодят автомобили в глухих местах. Как ты думаешь, сколько времени им может понадобиться, чтобы обеспечить нас машинами?

– Откуда мне знать? – пожал плечами Джей. – Я даже не уверен, что ты угадал; догадка, впрочем, хорошая… Но я очень надеюсь, что это будут только автомобили. Быть может, мы сумеем это пережить, если они ограничатся автомобилями.

Глава 46

Вашингтон, федеральный округ Колумбия

– Дейв, мы можем быть абсолютно убеждены в достоверности последних новостей? – спросил президент. – Это настолько фантастично… Просто невозможно поверить. То есть… сами факты, в отрыве от контекста.

– Я был в таком же состоянии, когда поступили первые сведения, – сказал Портер. – Так что я начал искать источник информации. Позвонил в «Трибьюн» в Миннеаполис, говорил с редакцией репортажа. Редактор Гаррисон мне все рассказал. Мне неловко было звонить ему – словно покушаюсь на неприкосновенность газеты. Но я чувствовал, что обязан это сделать. Гаррисон воспринял мой звонок спокойно.

– Так сведения верны?

– В принципе, да. Гаррисон рассказал, что поначалу сам не мог поверить – пока не приземлились те две машины. После того как позвонил его репортер, он сидел долго пораженный и повторял себе снова и снова, что этого не может быть, что там какая-то ошибка, что он что-то неправильно понял…

– Но теперь он больше не сомневается? Уверен?

– Теперь он уверен. У него есть те машины. У него есть фотографии.

– Ты видел фотографии?

– «Трибьюн» пошла в набор меньше получаса назад. Материал застал врасплох всех, включая их собственную службу новостей. Пока фотографии придут из «Трибьюн», пройдет какое-то время, их же еще надо передать… Но скоро они будут у нас.

– Но эти машины… – сказал президент. – Почему именно машины? Почему не что-нибудь фантастическое? Почему не бриллиантовые ожерелья? Не ящики шампанского? Не меховые шубы?

– Пришельцы хорошие наблюдатели, сэр. Они изучали нас несколько дней…

– И увидели массу машин. Почти у каждого. А у кого ее нет, тот о ней мечтает. У кого есть, но старая, тот мечтает о новой. Старые машины. Побитые машины. Изношенные машины. Аварии на дорогах – машины разбиваются, и люди гибнут. Пришельцы все это увидели. И вот они дарят нам машины, которые никогда не выйдут из строя, которым не нужен бензин, не нужны дороги, которые никогда не попадут в аварию, потому что сами сворачивают при опасности столкновения… Ни техобслуживания, ни ремонтов, ни покраски…

– Это еще не факт, сэр, а только предположение.

– Автомобиль для каждого?

– Это тоже еще не факт. Так кажется Гаррисону. Так кажется его репортеру. Однако, насколько я понял, публикация в «Трибьюн» старательно обходит эту тему, хотя та и напрашивается из контекста.

– Дейв, мы погибли. Если у каждого будет машина – это взорвет экономику ко всем чертям. Раз ты говоришь, что это напрашивается из контекста, я собираюсь объявить мораторий на всю финансовую деятельность. Устроим этакие каникулы: биржи закрыты, банки закрыты, все финансовые учреждения закрыты – чтобы вообще никаких сделок, никакого движения. Что ты об этом думаешь?

– Мы выиграем немного времени… Но может быть, больше ничего. Да и то всего несколько дней. Вы же не можете продержать такой мораторий больше нескольких дней.

– Но если завтра утром биржи откроются…

– Вы правы. Необходимо что-то предпринять. Быть может, вам стоит поговорить с министром юстиции, с директором Резервного фонда, еще с кем-нибудь…

– Кроме отсрочки, это нам ничего не даст, – сказал президент, – я с тобой полностью согласен. Но нам нужна отсрочка, нужно какое-то время, чтобы дух перевести. Чтобы дать людям время переварить новости. Чтобы поговорить между собой. Пару дней назад я сказал тебе, что у меня такое чувство – нет оснований для страха. Помнишь? Но черт возьми, Дейв, теперь я близок к панике!..

– Глядя на вас, этого не скажешь.

– Паника – такая вещь, которую мы не можем себе позволить. Я имею в виду ее внешние проявления. Политика – хорошая тренировка собственных чувств. У меня сейчас все кишки переворачиваются, но я не могу допустить, чтобы это было заметно. А мы скоро окажемся на кресте. Конгресс, пресса, деловой мир, профсоюзные лидеры – все будут кричать, что мы должны были предвидеть такую ситуацию и предотвратить ее.

– Страна это переживет, сэр.

– Страна-то переживет, а вот я не переживу. Скверно все обернулось. До сих пор я надеялся, что смогу претендовать на следующий срок.

– Вы и сможете.

– Для этого нужно чудо.

– Прекрасно. Мы сотворим это чудо.

– Вряд ли, Дейв. Постараться, конечно, надо. Прежде всего следует разобраться, что происходит. Скоро придут Аллен и Уайтсайд, Грейс пытается найти Хэммонда. Надо, чтобы он тоже принял участие. Он очень здравый человек, Хэммонд. Он может справиться с этими финансовыми каникулами. С Маркусом поговорим попозже, он тоже будет нужен. И другие тоже подключатся. Господь свидетель, мне сейчас нужен каждый человек, который может хоть что-нибудь посоветовать. И ты тоже, пожалуйста, держись поблизости.

– Мне скоро придется брифинг провести. Мои ребята уже стучатся в двери.

– Задержись немного, – попросил президент. – Быть может, через пару часов у нас уже будет что им сказать. Если сейчас выйдешь к ним с пустыми руками, они тебя до смерти заклюют.

– Они меня в любом случае заклюют. Но это хорошая мысль: подождать немного. Я совсем не рвусь на эту встречу.

На президентском столе загудел селектор. Раздался голос Грейс:

– Генерал Уайтсайд и доктор Аллен.

– Пусть заходят, – сказал президент.

Указав вошедшим на кресла, он тут же спросил:

– Вы уже слышали? Когда я разговаривал с вами, все было еще слишком запутанно, потому я не мог рассказать.

Оба кивнули.

– У меня радио в машине, – сказал Аллен.

– А я, – сказал генерал, – включил телевизор после вашего звонка.

– Стив, что вы об этом думаете? – спросил президент. – Похоже, нет уже никаких сомнений, что пришельцы делают автомобили. Что это за автомобили, по-вашему?

– Насколько я понял, – ответил советник по науке, – с помощью почкования. Таким образом они создают своих младенцев, придавая им собственную форму. Но вероятно, им ничто не мешает повторять форму автомобилей.

– Кто-то из них съел несколько автомобилей, – напомнил генерал. – В Сент-Луисе вроде.

– Я не уверен, что это как-то связано, – сказал Аллен. – Конечно, они могли проанализировать, исследовать те автомобили, раз уж переварили их; но новые, которые они делают, похожи на съеденные, очевидно, только внешне.

– Тогда зачем же они проглотили те, в Сент-Луисе? – спросил генерал.

– Не берусь объяснять, – сказал Аллен. – Все, что я знаю: автомобили, которые создают пришельцы, – тоже пришельцы. На самом деле это не автомобили, а пришельцы в форме автомобилей. Вероятно, их можно использовать в качестве автомобилей, но это дела не меняет. Это биологические, а не механические средства передвижения.

– Репортер, обнаруживший эти машины, – сказал президент, – по-видимому, считает, что их делают из благодарности. Добровольное пожертвование, дар народу планеты, которая дала им целлюлозу.

– Тут я ничего не могу сказать, – ответил Аллен. – Вы говорите так, будто знаете, как мыслят эти чертовы твари. Я бы не рискнул рассуждать подобным образом. Мы уже сколько времени возимся с мертвым – и до сих пор понятия не имеем о его анатомии, о том, как он функционировал. Даже в физическом плане, не говоря уж о ментальном. В таком же положении был бы человек из средневековья, пытающийся понять, как и почему работает сложный компьютер. У них нет ни одного органа, который можно было бы сопоставить с человеческим. Мы совершенно сбиты с толку, не за что ухватиться. Я надеялся, что нам удастся установить, от чего он умер. Это тоже не получилось. Пока мы не узнаем, как функционировал организм, нет никакой надежды установить ни причину смерти, ни что-либо еще.

– Значит, по-вашему, нет шансов установить с ними контакт? – спросил президент. – Если бы нам удалось поговорить с ними, хотя бы жестами, хотя бы…

– Шансов никаких, – твердо сказал Аллен. – Абсолютно никаких.

– Вот если бы пришельцы обратились к нам, – сказал президент. – И попробовали бы дать нам понять, что им нужно…

– Вы имеете в виду правительство? – спросил Аллен.

Президент кивнул.

– Никто не может осознать, – сказал Аллен, – подлинной, абсолютной чужеродности этих созданий. Они настолько не похожи на нас, что мы просто не в состоянии постичь эту разницу. По моим представлениям, все они – единый организм, как в улье или в муравейнике, в котором все знают – или видят, или ощущают – все, что знает-видит-ощущает любой другой, все они. Такому сообществу правительство не нужно. У них никогда и мысли о правительстве не возникало. Вероятно, они вообще не знают, что такое правительство, потому что у них никогда не было необходимости в таком образовании.

– Надо что-то делать! – воскликнул генерал. – Мы должны защищаться! Мы должны как-то действовать.

– Забудьте об этом, – сказал президент. – Здесь, в кабинете, несколько дней назад вы сказали мне, что пришельцы способны выдержать все, кроме ядерного взрыва. Так получалось по вашим расчетам. Но мы же не можем использовать атомные…

Аллен напряженно выпрямился в кресле.

– Так, значит, эксперимент все-таки был, – сказал он. – Я все время что-то слышал об этом, но полагал, что, если бы это было правдой, меня бы поставили в известность. Объясните, пожалуйста, почему меня не поставили в известность? Ваши открытия могли бы пролить свет…

– Потому что эксперимент – не ваше дело, – отрезал генерал. – Потому что он засекречен.

– Пусть так, – возразил Аллен, – но это может оказаться важным, вы должны были…

– Успокойтесь, джентльмены, – сказал президент. – Приношу вам свои извинения. Моя вина, проболтался. – Он посмотрел на Аллена. – Но вы ничего не слышали, разумеется.

– Конечно, господин президент. Я никогда не слышал того, что вы только что сказали.

– Но факт остается фактом, – продолжил президент, – мы не можем использовать атомные…

– Если бы мы могли собрать всех пришельцев вместе, – перебил его генерал, – то, может быть…

– Но этого мы сделать не можем, – возразил президент. – Мы даже не знаем, где они, кроме нескольких. Скорее всего, они рассеялись по всей стране и плодят проклятые автомобили…

– Это неизвестно, сэр.

– Разумеется. Но предположение вполне правдоподобное, – сказал президент, – что, впрочем, вполне понятно. Не могут же они сидеть у всех на виду и лепить свои машины. Люди бросились бы за машинами и затоптали бы их.

– А может быть, – сказал Уайтсайд с надеждой, – может быть, им не хватит леса, а? Ведь сколько леса надо съесть, чтобы понаделать автомобилей!

– Маловероятно, – ответил Аллен. – В Северной Америке очень много лесов. Ну а если они вдруг начнут испытывать недостаток в древесине, то остается еще весь остальной мир, включая экваториальные джунгли. И еще не забывайте, что они возобновляют леса: взамен съеденных сажают новые. Номер «сто первый» уже засадил участок в Айове.

– Меня другое волнует, – сказал президент. – Если они начнут использовать пахотные земли под лесопосадки, то мы можем столкнуться с продовольственным кризисом. Конечно, у нас громадные запасы зерна, но они быстро кончатся, если так пойдет.

– Здесь есть и другая опасность, – добавил Аллен. – Может случиться, что если возникнет продовольственный кризис, то пришельцы станут делать продовольствие. И мы все окажемся фактически на пособии.

– Разговор у нас получается очень интересный и, может быть, даже по существу, – сказал президент, – но мы так ни до чего и не договорились. А надо решать, что предпринять прямо сейчас.

– Я вот о чем подумал, – сказал Портер. – Когда я разговаривал с Гаррисоном, он назвал одно имя. Джерри Конклин, если не ошибаюсь. Этот Конклин первым узнал о машинах, но он просил его не раскрывать, потому его имя в репортаже не упомянуто. Мне кажется, я это имя уже слышал. Мне кажется, оно как-то связано с пришельцами.

Аллен насторожился.

– Конечно связано, – подтвердил он. – Это тот самый человек, чья машина была раздавлена, когда первый пришелец приземлился в Лоун-Пайне. Тот самый, который исчез, когда мы пытались его найти. И тут он опять объявился. Все это очень странно.

– Наверное, стоит пригласить его сюда и поговорить с ним, – предложил Уайтсайд. – Возможно, парнишка знает что-нибудь такое…

– Минутку! – перебил его Аллен. – Мы выяснили кое-что еще. Конклин – друг, кажется, близкий друг сотрудницы «Трибьюн». По-моему, ее зовут Кэти.

– Кэти Фостер, – сказал Портер. – Это она нашла машины, она писала репортаж.

– Наверное, надо позвать сюда обоих, – сказал Уайтсайд. – Пусть ФБР их доставит.

– Только не ФБР, – покачал головой президент. – Нам ни к чему такая неучтивость. Мы их пригласим в качестве гостей Белого дома. Пошлем за ними самолет.

– Но, сэр, – запротестовал генерал, – этот человек уже исчезал. Он может опять исчезнуть.

– Мы примем меры. Дейв, ты сделаешь приглашение?

– С удовольствием, – ответил Портер.

Глава 47

Миннеаполис

Паренек из типографии сгибался от груза бумаг, зажатых под мышкой. Он кинул на стол Гаррисону оттиск и заторопился дальше.

Гаррисон развернул газету на первой полосе и быстро просмотрел ее. Она была почти такой же, как при первом наборе, только теперь на ней красовался новый материал. Он положил газету на стол и залюбовался им. Материал состоял из двух колонок и сопровождался рисунком с изображением пульта управления пришельца-автомобиля. Гаррисон начал читать первый абзац:

«Если вы окажетесь в числе тех счастливцев, кто вскоре получит автомобиль-пришельца, – не ломайте голову над его устройством. Управлять им весьма легко. Чтобы включить его, вы нажимаете первую кнопку справа. (Кнопка „А“ на рисунке.) Чтобы сдвинуться с места, нажимаете кнопку „Б“. Скорость регулируется поворотом диска на пульте управления: по часовой стрелке быстрее, против часовой стрелки медленнее. Против часовой стрелки до упора – остановка. Подъем регулируется рычажком справа от панели. Хотите подняться – поднимите рычажок кверху. Хотите опуститься – опустите рычажок. Кнопки, диск и рычажок подъема никак не обозначены и не градуированы. Вы должны просто запомнить, для чего служит каждый из них. Но их так мало, что управление не составляет ни малейшего труда…»

Гаррисон пропустил середину и остановился на последнем абзаце:

«Быть может, вам стоит вырезать эту заметку вместе с рисунком. И положить ее в бумажник или кошелек. И тогда, если в одно прекрасное утро вы обнаружите один из этих автомобилей припаркованным возле вашего дома…»

– Это была отличная идея, – сказал Гаррисон Гоулду. – Это напрямую связывает читателя с машиной. Такое каждый прочтет. Здорово ты придумал.

– Конечно, черт возьми, – засмеялся Гоулд. – Пора мне отрабатывать зарплату.

По проходу между столами прошаркал Хэл Рассел. Остановился и сказал Гаррисону:

– Еще пришельцы нашлись. Одна группа в Айдахо, и еще одна в Мэне.

– И все лепят машины, – сказал Гоулд.

– И все лепят машины, – подтвердил Рассел.

– Они начинают проявляться, – сказал Гаррисон. – Завтра обнаружится, наверное, очень много.

– Дело в том, что люди кинулись их искать, – сказал Рассел.

– Еще бы! – сказал Гоулд. – Представляете себе, у каждого в гараже новая машина…

– Следующий материал у нас может быть про распределение машин, – предположил Гаррисон. – Люди просыпаются, а у них под окном автомобили стоят, новехонькие.

Гоулд покачал головой:

– Может быть и иначе. Будем жребий тянуть. Что-то вроде национальной лотереи. Или они просто выкинут машины куда-нибудь на поле или на городские пустыри – и мы будем за них драться. Автомобиль-пришелец – приз самому быстрому, самому сильному, самому подлому.

– У тебя чертовски странные идеи возникают, – вставил Гаррисон.

– Для себя я хочу голубую, – продолжил Гоулд. – Жена никогда не позволяла мне голубую. У нас всегда были только красные машины, она любит красное.

– А может быть, их будет столько, – предположил Рассел, – что вам обоим хватит: тебе голубую, а ей красную.

– В таком случае у нас будет две красные. Она ни за что не даст мне взять голубую. Этот цвет кажется ей слюнявым.

– Кто-нибудь из вас пробовал прикинуть? – спросил Гаррисон. – Могут ли пришельцы на самом деле изготовить столько машин? У нас когда-нибудь была достоверная цифра, сколько их может быть на Земле?

– Насчет достоверной цифры я не знаю, – сказал Рассел, – но несколько тысяч, по-видимому, есть. Кэти сказала, что три пришельца за неделю, даже меньше, сделали больше сотни машин. Ну, пусть неделя, пусть будет ровно сто. Больше тридцати в неделю получается на одного. Умножь на пять тысяч пришельцев – получается сто пятьдесят тысяч машин в неделю. Может оказаться даже больше, но и так полмиллиона в месяц набежит.

– У нас населения двести пятьдесят миллионов, – сказал Гаррисон.

– Так не каждому же нужна машина. Из двухсот пятидесяти миллионов младенцев сколько? И несовершеннолетних? Им никто машин не даст. А еще не забывай малышей-пришельцев, что подрастают у нас. Через год, а может, и через полгода они тоже смогут делать машины. Насколько я помню, ребятишек пришельцы рожали пачками. Скажем, у каждого пришельца в среднем по десять ребятишек. Где-то через год они станут выдавать по нескольку миллионов машин в месяц.

– Верно, – сказал Гаррисон. – Верно. Похоже, что это на самом деле может получиться.

– А потом, – сказал Гоулд, – они начнут делать пиво. С пивом им будет проще, чем с автомобилями. Скажем, по ящику в неделю на каждого взрослого мужского пола. Мне бы ящика в неделю хватило, пожалуй.

– А еще жареные сосиски и соленое печенье, – добавил Рассел. – Если уж пиво, то придется им и закуску делать. Иначе какое же пиво…

Зазвонил телефон, Энни подняла трубку.

– Джонни, это тебя. Ко второму аппарату.

Гаррисон нажал кнопку и взял трубку:

– Гаррисон. Редакция репортажа.

– Это Портер вас тревожит. Из Белого дома. Я уже звонил вам сегодня.

– Да, я помню. Чем могу быть полезен?

– Мисс Фостер, случайно, нет поблизости?

– Сейчас посмотрю.

Он поднялся и увидел Кэти за столом. Он помахал трубкой над головой и рявкнул:

– Кэти! Тебя! Возьми вторую трубку!

Глава 48

Лес

Нортон притормозил каноэ несколькими ударами весла, глядя на картину, открывшуюся за поворотом. Там, прямо перед ним, над густой сочной зеленью сосен вздымались пять прямоугольных черных башен.

«Пришельцы», – сказал он себе. Но что делать пришельцам в этом медвежьем углу? Однако, чуть подумав, он сообразил, что это вовсе не так уж и странно. Наверное, немало больших черных ящиков приземлилось в таких местах, где их трудно найти.

Он рассмеялся про себя и направил каноэ к берегу сильными резкими гребками. Солнце уже садилось, и он искал место для ночлега. «Это место ничуть не хуже любого другого», – подумал он. Сейчас он вытащит каноэ на берег и пойдет посмотреть на пришельцев. А потом разведет костер и устроится на ночь… Он с удивлением обнаружил, что присутствие пришельцев его радует. «Что-то в них есть симпатичное, – подумал он, – словно добрых соседей встретил, которых не рассчитывал застать».

Он вытащил каноэ на пологий галечный берег и направился через лес в сторону пришельцев. Теперь он думал о том, что неудивительно найти их в таком уединенном месте – удивительно другое. Удивительно, что нет никакого шума. Они явно не валили и не глотали деревья. Скорее всего, уже насытились целлюлозой, наделали малышей и теперь попросту отдыхают, закончив все дела.

Он вышел на открытое место, расчищенное пришельцами, и резко остановился в изумлении. Прямо перед ним стоял дом. Какой-то очень странный дом – кособокий, пьяно валившийся на одну сторону, как будто строитель схалтурил и бросил его, не доделав. Сразу за ним стоял еще один. У этого углы были ровные, но все равно что-то было не в порядке. Нортон не сразу сообразил, в чем дело, потом понял: окон не было.

А позади домов стояли пришельцы, так близко друг к другу, что производили впечатление группы зданий в деловом центре какого-нибудь города.

Нортон стоял в замешательстве. Ни один нормальный человек не стал бы забираться в такую глушь, чтобы построить два дома, а потом бросить их и уйти. Ни один строитель не стал бы лепить один дом кособоким, а другой без окон. Но даже если бы нашелся такой чудак – здесь же не было дороги, чтобы возить материалы на эту площадку!

Сосны тихо перешептывались на ветру. По ту сторону открытого пространства, на котором стояли эти странные домики и группа пришельцев, промелькнула на фоне густых зеленых крон небольшая, яркая птица. Кроме ветра, шумевшего в соснах, и этой мгновенной яркой вспышки – птицы, ничто не нарушало окружающего безмолвия и покоя. Тишина и гнетущая торжественность девственного леса подавляли все чувства, даже удивление по поводу присутствия пришельцев и этих непонятных домов.

Нортон с трудом заставил себя двигаться – и пошел к первому из домов, к кособокому. Передняя дверь была открыта, но он не сразу решился войти. Ему почудилось, что строение может рухнуть, стоит ему перешагнуть через порог. Но в конце концов он рискнул – и оказался в холле, откуда можно было пройти на кухню и в комнату, которая, по-видимому, должна была бы служить гостиной. Он пошел в кухню. Ступал очень-очень осторожно: боялся, что из-за любого резкого движения все может обвалиться. Хоть дом был чудной, кухня оказалась обычной. Возле одной стены стояли электрическая печь и холодильник. Вдоль другой были расставлены и развешены кухонные шкафы с ящиками и отделениями для посуды, кухонный стол. Все было на месте, вплоть до мойки и раковины.

Нортон включил плиту и подержал руку над конфоркой. Конфорка быстро нагрелась, он ее выключил. Потом отвернул кран над раковиной. Оттуда побежала тоненькая струйка, но почти тотчас прекратилась. Он открыл кран посильнее. В трубе захлюпало, забулькало, потом хлынула вода, но снова перестала. Он закрыл кран.

Он прошел в гостиную. Там все было в порядке, только окна как-то не на месте. Дальше располагались три спальни, и в них тоже все было обыкновенно, если не считать каких-то несообразностей в размерах, которые его удивили. Он попытался сообразить, что не так, но не сумел определить эту странность.

Выйдя из дома, он испытал облегчение. И по дороге к следующему – тому, что без окон, – все пытался понять, что же не так в этом доме, что ему показалось таким странным. Окна косые, и спальни какие-то необычные, и кран на кухне не работает – это все не то. Должно быть еще что-то важное. И вдруг вспомнил: там ванны нет. В этом кривом доме нет ванны! Он остановился и стал вспоминать каждый свой шаг. Не может ли быть, что он ошибся? Совершенно невероятно, чтобы кто-то построил дом без ванной комнаты. Но нет, так оно и было. Он осмотрел дом очень внимательно, не мог он не заметить ванной комнаты. Если бы она была – он бы ее увидел.

Дверь второго дома была закрыта, но отворилась мягко и бесшумно, стоило ему повернуть ручку. Из-за отсутствия окон внутри было темно, но не настолько, чтобы нельзя было осмотреться. Он быстро осмотрел дом. В нем были четыре спальни, небольшой кабинет, кухня, гостиная и столовая – и две ванные комнаты, одна из них возле хозяйской спальни. В первом доме полы были деревянные, а здесь покрыты коврами. На стенах, там, где должны быть окна, висели гардины. Он проверил оборудование кухни. Все работало. Плита сразу нагрелась, едва он включил конфорки; вода из крана текла; когда он открыл холодильник, в лицо ему дохнуло морозом. В обеих ванных краны тоже работали и унитазы ополаскивались.

Все было в идеальном порядке. Но почему кто-то построил идеальный дом без окон? Кому это нужно? Забыл, что ли?

И вообще, кто его строил?

Строил ли его кто-нибудь вообще?

А что, если пришельцы…

При этой мысли он похолодел, дыхание перехватило.

Если это пришельцы – все становится на свои места. Ни один человек не стал бы строить два дома посреди дремучего леса. Да это и невозможно практически.

Но пришельцы? Зачем пришельцам строить дома? Или учиться строить дома? Ведь было совершенно ясно, что дома странные, что их строил кто-то такой, кто не вполне знает, как это делается. Наверное, тот кривой дом был первой попыткой. Этот, где он находится сейчас, – уже вторая. Здесь все гораздо лучше получилось, только что окон нет.

Он стоял посреди кухни, потрясенный, боясь поверить, все еще сомневаясь. Действительно, единственный разумный ответ состоял в том – как бы ни трудно было принять его, – что домики сделали пришельцы. Но отсюда следовал другой вопрос, на который ответить было еще труднее. Зачем пришельцам строить дома?

Он на ощупь пробрался через гостиную в холл и вышел наружу. На поляну легли длинные тени. Верхушки сосен, словно зубья пилы, врезались в багровое вечернее солнце. Нортон поежился от подступившего холода.

Он провел ладонью по стене – ощущение было неожиданное. Присмотревшись, он увидел, что это не сруб: тут не было отдельных брусьев, вся стена казалась единым, монолитным куском, словно из пластмассы.

Он начал медленно отходить от дома, не отворачиваясь от него. Внешне, если не считать отсутствия окон, дом был в полном порядке. Это была почти точная копия тех домов, каких полно в любом пригороде.

Он внимательно рассматривал дом от крыши до фундамента – фундамента не было. С самого начала он этого не заметил; никакого фундамента вовсе не было. Дом висел над землей на высоте в полфута.

«Висит, – сказал себе Нортон. – Висит, в точности как пришельцы. Теперь уже не осталось никаких сомнений в происхождении этих домов».

Он зашел за угол дома. Вон они стоят, пришельцы, словно группа затемненных зданий на центральной площади какого-то футуристического города; нижняя часть погрузилась в сумеречную тень леса, верхняя освещена слабеющими лучами заходящего солнца.

И от них приближался еще один дом, паря примерно в футе над землей, призрачно белея в наступавших сумерках.

Нортон испуганно подался назад, готовый броситься бежать. Дом подплыл и остановился, словно подыскивая место для себя. Потом медленно, величественно придвинулся к двум уже стоящим и замер. Теперь они, все три, стояли в ряд; чуть ближе друг к другу, чем на обычной улице, но очень похоже на улицу.

Нортон медленно шагнул по направлению к третьему дому, и в этот момент в нем зажегся свет. Через окно он увидел внутри стол в столовой, уставленный посудой. Там были стекло и фарфор и два подсвечника со свечами: подходи и зажигай. В гостиной мерцал экран телевизора, а напротив стояла тахта; по комнате расставлено множество стульев, а возле стены – антикварный шкаф с изящными фигурками под стеклом.

Изумленный, он хотел отвернуться – и в этот момент заметил тени на занавесках кухонного окна. Словно там кто-то двигался, словно кто-то собирал обед, чтобы отнести в столовую, к накрытому столу.

Вскрикнув от ужаса, он бросился бежать к реке, к своему каноэ.

Глава 49

Вашингтон, федеральный округ Колумбия

Когда Портер позвонил, дверь открыла Элис. Она схватила его за руку, втащила внутрь и закрыла за ним.

– Я знаю, – сказал он, – что время совсем неподходящее, и мне некогда, но мне очень хотелось тебя увидеть, а увидеть сенатора я просто обязан.

– Папа уже и стаканы наполнил, – сообщила Элис. – Он тебя ждет. Дрожит от нетерпения, хочет узнать, что тебя заставило выскочить к нам посреди ночи. Ты ведь, наверное, по горло в делах государственной важности.

– Дел на самом деле много, – ответил Портер. – Разговоров много. А что из этого получается, честно говоря, не знаю. Ты слышала о моратории на деловую деятельность?

– В последних новостях по телевизору. Папа возмущен.

Но сенатор, когда он вошел к нему в комнату, вовсе не казался возмущенным и встретил его весело и радушно, протянул стакан и сказал:

– Вот видите, молодой человек, мне даже спрашивать не надо. Я уже успел изучить ваши вкусы относительно выпивки.

– Благодарю вас, сенатор. Это мне сейчас очень кстати, – сказал Портер, принимая стакан.

– У тебя было время поужинать? – спросила Элис.

Он посмотрел на нее, словно удивился вопросу.

– Ну так как же? Ужинал?

– Ты знаешь, забыл, – сказал Портер. – Мне было не до того. Из кухни что-то приносили наверх, но в тот момент я был занят с прессой, а когда вернулся, все уже съели.

– Так я и думала, – вздохнула Элис. – Как только ты позвонил, я сразу сэндвичей приготовила и кофе сварила. Сейчас что-нибудь принесу.

– Сядьте, Дейв, – сказал сенатор. – Сядьте и расскажите, что у вас на душе. Неужели я чем-то могу помочь Белому дому?

– Вероятно, можете, – сказал Портер. – Но это вам решать. Заставлять вас никто не намерен. Захотите или нет – вам решать, это дело вашей совести.

– Вам, наверное, нелегко пришлось, – предположил сенатор. – Да и сейчас несладко. Не скажу, что согласен с президентским мораторием, но что-то делать надо, я понимаю.

– Мы не очень представляли себе, какова может быть мгновенная реакция, и побаивались ее, – сказал Портер. – Эта передышка даст здравомыслящим людям время подумать, чтобы не впадать в панику.

– Доллар полетит к чертям на всех иностранных биржах, – произнес сенатор. – К завтрашнему вечеру он может превратиться в бумажку, что бы мы тут ни предпринимали.

– С этим мы ничего поделать не можем, – сказал Портер. – Но если у нас будет шанс выиграть пару раундов здесь, дома, то доллар снова пойдет вверх. Так что настоящая опасность не на заморских биржах, а у нас: конгресс, пресса и общественное мнение.

– И вы хотите с ними управиться, – добавил сенатор. – По-моему, здесь годится только один способ. Не отступать. Не поддаваться.

– А мы и не собираемся, – угрюмо сказал Портер. – Мы не намерены жалеть, что неправильно себя вели. И никаких извинений не будет.

– Это мне нравится, – кивнул сенатор. – Я могу не одобрять многое из того, что у вас происходит, но такое проявление мужества – это хорошо. В том положении, в котором мы очутились, правительству нужна крепкая сердцевина.

Элис принесла тарелку с сэндвичами и чашку кофе, поставила их на стол перед Портером:

– Ешь. Даже не пытайся разговаривать. Разговорами займемся мы с папой. Их у нас много.

– Особенно у моей дочери, – уточнил сенатор. – Из нее так и сыплется. Для нее подобное положение дел вовсе не бедствие, не то что для нас. Ей кажется, что в этом шанс для нового начала. Вряд ли надо говорить, что я с ней совершенно не согласен.

– Ты ошибаешься, – сказала она отцу. – А ты, – обратилась она к Портеру, – наверное, думаешь так же? Вы оба ошибаетесь! Быть может, это самое лучшее из всего, что когда-либо случалось с нами. Это может нас встряхнуть. Влить струю здравого смысла в наше национальное сознание. Избавить нас от технологического синдрома, который управляет нашей жизнью вот уже больше ста лет. Покажет нам, что наша экономическая система слишком чувствительна, слишком неустойчива, потому что основана на фундаменте, который с самого начала никуда не годился. Что есть и другие ценности, кроме бесперебойной работы машин…

– Ну, допустим, это нас перевернет, – перебил сенатор, – допустим, освободит от того, что ты называешь тиранией технологии, даст тебе шанс нового начала – и что ты будешь делать с этим шансом?

– Мы бы перестали быть крысами, – сказала она. – Ведь социально и экономически – мы крысы, крысиная раса. И стали бы людьми и смогли бы работать ради общих целей. Мы бы положили конец бешеной конкуренции, которая нас убивает. Без возможности персонального успеха, к которому толкает наша технология и построенная на ней экономическая система, нет повода резать другому глотку, чтобы продвинуться самому. Вот что сейчас делает наш президент, вводя мораторий, хотя сам, быть может, и не знает об этом. Он дает деловому миру и вообще всем людям страны передышку, за время которой можно нащупать дорогу назад к здравому смыслу. Хоть шаг назад к здравому смыслу. А если бы времени было побольше…

– Давай отложим этот спор, – перебил ее сенатор. – Мы все обсудим как-нибудь попозже. Я тебе все объясню.

– Со своим обычным помпезным изяществом, да? Со всегдашней убежденностью в собственной правоте…

– Дейв должен возвращаться, – сказал сенатор. – Он нужен в Белом доме. И у него какой-то груз на душе.

– Извини, дорогой, – обратилась она к Портеру. – Мне не надо было вмешиваться. Мне можно услышать то, что ты собираешься сказать сенатору?

– Ты никогда не мешаешь. – Портер прикончил второй сэндвич. – И конечно, я хотел бы, чтобы ты услышала, что я скажу сенатору. Только ты возненавидишь меня за это. Не надо, ладно? Я буду говорить откровенно. Белый дом хочет использовать сенатора.

– Звучит как-то гнусно, – поморщился сенатор. – Мне не хочется, чтобы меня использовали, хотя это, конечно, составная часть политики: чтобы ты других использовал и чтобы использовали тебя. Ну а конкретно?

– Мы продержимся, – сказал Портер, – во всяком случае, думаем, что продержимся, если нам удастся хоть на время избавиться от Холма. Время – единственное, что нам нужно. И не так уж много – всего несколько дней.

– У вас же там свои люди, – удивился сенатор. – С какой стати вы пришли ко мне? Вы же знаете, что я не очень расположен к вам.

– Наши люди сделают, что смогут, – сказал Портер. – Но как раз это дело им поручить нельзя. Если оно будет связано с ними, то станет припахивать грязной политикой. Если вы возьметесь – не станет.

– А скажите на милость, с какой стати я должен вам помогать? Я сопротивлялся почти всем законопроектам, какие вы вносили в сенат. Бывали времена, когда Белый дом говорил обо мне в очень неприятных тонах. Я просто не вижу, какие у нас могут быть общие интересы.

– Надо думать об интересах страны, – сказал Портер. – Один из результатов сегодняшнего происшествия будет состоять в том, что на нас снова надавят, еще сильнее, чем прежде, требуя, чтобы мы обратились за помощью со стороны. На том основании, что ситуация касается не только нас, что она международная, что все прочие государства должны быть привлечены и должны работать вместе с нами. ООН кричит об этом с самого начала…

– Я знаю, – сказал сенатор. – И не согласен с ООН. Это не их собачье дело.

– У нас слишком много поставлено на карту, – продолжал Портер, – чтобы позволить этому произойти. Я должен затронуть тему сугубо конфиденциальную, совершенно секретную. Вы хотите это услышать?

– Не уверен. А почему вы хотите, чтобы я услышал?

– Нам нужно, чтобы пошел слух.

– По-моему, это низко, – вмешалась Элис.

– Я не стал бы реагировать так резко, как моя дочь, – сказал сенатор, – но ощущение у меня примерно такое же. Правда, тебя лично я не обвиняю, Дейв. Вероятно, ты говоришь не от своего имени.

– Вы же знаете, что это действительно так, – согласился Портер. – Во всяком случае, не только от своего. Хотя я бы…

– Так вы хотите сообщить мне что-то такое, что я потом должен распространить, верно? Вы полагаете, что я смогу организовать как раз такую утечку информации, какая вам нужна; в нужных местах и нужным людям, чтобы от нее было как можно больше пользы. Не так ли?

– Ну, вы это изложили несколько грубовато… – начал Портер.

– Дейв, весь наш разговор в принципе грубоват.

– Я не имею ничего против слов, к которым вы прибегли, – сказал Портер. – Я не хочу их смягчать и не хотел бы, чтобы вы смягчали. Если вы скажете «нет» – я поднимусь и уйду. Ни спорить, ни убеждать не стану. И потом не буду иметь никаких претензий к вам. Мне было специально поручено не настаивать, не требовать от вас каких-либо действий. У нас нет никаких возможностей давить на вас, а если бы и были – к ним не стали бы прибегать.

– Папа, – сказала Элис, – хоть это и низко, но он очень честен с тобой. Он разыгрывает свою грязную политику очень откровенно.

– Пару дней назад мы говорили о преимуществах, которые могли бы дать нам пришельцы. Меня увлекла тогда идея гравитационного контроля. Я сказал, что если бы мы могли овладеть им…

Портер покачал головой:

– Нет, сенатор, дело не в этом. Я не хочу вводить вас в заблуждение. Я хочу быть с вами совершенно честным. Я уже сказал, что мы хотим использовать вас для утечки информации. Чтобы вы нечаянно обронили словечко на Холме определенным людям. Случайное словечко – и все…

– Ты называешь это случайным словечком?

– Именно так, сенатор. И все. Чтобы услышали два-три человека – разумеется, не кто попало. Называть имена мы не хотим. Вы сами знаете, кого выбрать.

– Пожалуй, знаю, – согласился сенатор. – Вам не надо ничего мне говорить. Но ответь мне на один вопрос.

– Да, конечно.

– Был эксперимент с оружием?

– Был. Результаты засекречены.

– Значит, нам надо сохранить контроль над пришельцами.

– Я полагаю, сэр.

– Ну что ж… – сказал сенатор. – По здравом размышлении мне кажется, что совесть у меня вполне чиста. И задача моя совершенно ясна. Ты мне, естественно, ничего не говорил. Просто проговорился нечаянно, я даже и внимания не обратил поначалу.

Глава 50

Соединенные Штаты

В одном доме, за завтраком, шел такой разговор:

– Слушай, Герб, я ведь всегда тебе говорила, что пришельцы могут что-нибудь хорошее сделать. Я тебе всегда говорила, а ты не соглашался. А вот теперь они будут нам бесплатные машины давать!

– Бесплатного ничего не бывает. В нашем мире ничего не бывает бесплатно. Так или иначе – все равно придется платить.

– Но в газете так написано!

– Ничего не знает твоя газета. Она так только думает. В статье написано, что, может быть, это так. Может быть… И я не стану рассчитывать ни на какую бесплатную машину, пока не увижу, что она стоит под окном.

– И бензин ей не нужен… Даже дорога не нужна. Можешь летать на ней, если захочешь.

– Там обязательно будут какие-нибудь недоделки. Подожди, увидишь. Во всех новых моделях всегда так бывает. А тут еще летать… Только попробуй – шею свернешь.

– Ты никогда ничему не веришь. Ничему хорошему. Ты просто циник. Ты веришь только плохому. А в газете написано, что пришельцы делают это из благодарности.

– Но скажи, Лиза, что я такого сделал для пришельцев? С какой стати они должны быть мне благодарны? Я ради них и пальцем не пошевелил.

– Они не тебе благодарны, Герб. Не тебе лично. Да если бы ты вдруг кому-нибудь помог – тот бы от изумления сразу окочурился. Никто и не ждет от тебя никакой помощи. От тебя дождешься… Легче подохнуть… Пришельцы благодарны всем нам. Потому что мы живем на этой планете, просто потому, что мы здесь. Они хотят что-нибудь сделать для нас. Не для тебя, а для всех людей.

А на улице негритянского квартала был разговор таким:

– Эй, послушай, ты слыхал про машины?

– Какие машины?

– Те, что пришельцы собираются нам раздать.

– Никто никаких машин нам раздавать не собирается.

– А в газете написано.

– Это не про нас, друг. Быть может, кому другому они и достанутся. А нам ни фига. Нас, как всегда, надуют.

– А вдруг на сей раз получится? Эти-то, пришельцы, они же другой народ. Может, они нас облапошивать не станут.

– Послушай, дорогой, выкинь это из головы. Нас всегда облапошивают.

В Детройте, в семье сборщика автомобилей:

– Джо, ты думаешь, это правда? Я про машины…

– Не знаю. Откуда мне знать? Так в газете написано, но она может и ошибаться.

– Ну а если не ошиблась? Что, если машины на самом деле появятся?

– Боже мой, Джейн, ну откуда мне знать?!

– Да ты же работу потеряешь. Масса людей работу потеряет. «Форд», и «Крайслер», и другие компании не смогут работать, если появятся бесплатные машины.

– Да может, машины-пришельцы никуда не годятся. Чуть проедут и остановятся, а уж если остановятся, то их и с места не сдвинешь. Как ты их чинить станешь? Скорее всего, это просто треп, рекламная выдумка. Сомневаюсь, чтобы их делали пришельцы. Их кто-то другой мастерит, а ребята из рекламы состряпали эту историю, чтобы привлечь внимание. Иногда рекламную братию так заносит… Быть может, это как раз такой случай.

– Тебе нельзя терять работу, Джо. Мы не можем себе этого позволить. Надо платить за дом, за машину, и ребятишкам нужна одежка на зиму…

– Да не расстраивайся ты так, Джейн. Сколько уже было модных иностранных машин, а конвейер все крутится.

– Но они не иностранные. И к тому же бесплатные.

– Ничего бесплатного не бывает, – сказал Джо.

На биржах, в банках, в деловых конторах царила паника. На иностранных валютных рынках доллар заметно упал в цене. Правительства Англии и Франции проводили срочные консультации. Западная Германия официально призвала страны мира оказать Соединенным Штатам общую поддержку. Что происходило за стенами Кремля, было неизвестно; иностранные корреспонденты, даже те, кто проработал в Москве уже много лет, не имели ни малейшего понятия, что там происходит.

На Капитолийском холме в Вашингтоне, среди всеобщей сумятицы, начало формироваться мнение, что следует провести закон, который запрещал бы гражданам страны принимать какие-либо подарки от внеземных субъектов. И расходились слухи.

– Что вы знаете о слухах по поводу какого-то эксперимента? – спросил сенатор Нокс сенатора Дэйвенпорта, когда они встретились за пределами палаты. – Как будто военные стреляли в пришельца…

– Очень мало, – ответил Дэйвенпорт. – До меня тоже только слухи дошли.

– Интересно, каким образом информация просочилась? – сказал Нокс. – Такие вещи должны быть строго секретными.

– Быть может, за этим ничего и нет, – предположил Дэйвенпорт.

– Мне что-то трудно поверить, – возразил Нокс. – Скорее, эксперимент на самом деле проводился. Я начинаю склоняться к мысли, что нам следует поддержать правительство в вопросе о пришельцах. Независимо от того, что в других вопросах мы его не поддерживаем. Если мы хоть что-то от пришельцев получили…

– Пожалуй, вы правы, – сказал Дэйвенпорт. – Мне тоже кажется, что надо поддержать. Хотя я и не уверен, что слухам можно доверять.

– Но если есть хоть малейшая вероятность, что они небезосновательны, – сказал Нокс, – этого достаточно, чтобы сделать все, что в наших силах. Нельзя подводить страну, когда речь идет о национальной безопасности.

А на маленькой речке в дремучих лесах Миннесоты Фрэнк Нортон изо всех сил гнал свое каноэ. Он торопился к мосту, возле которого оставил машину.

Глава 51

Вашингтон, федеральный округ Колумбия

– Мистер Конклин, вы рассказали нам невероятную историю, – сказал советник по науке.

– Я пришел сюда с этой историей не по своей воле, – ответил Джерри. – Если бы не Кэти и не Гаррисон из «Трибьюн», я бы отказался. Они убедили меня, что приехать к вам – мой гражданский долг. Потому я приехал и рассказал все, что мог, а верите вы мне или нет – ваше дело.

– Мистер Конклин, – сказал президент, – никто из присутствующих не проявил к вам недоверия. Что до меня, я готов поверить всему, каждому вашему слову.

– Я хотел бы заметить, что история гораздо больше чем просто невероятная, – сказал Портер. – По-моему, доктор Аллен, вы чрезвычайно неудачно выбрали слово. То, что рассказал нам мистер Конклин, объясняет, каким образом он смог попасть именно в то место, где пришельцы делают автомобили. Никто другой этого не знал и рассказать ему не мог. Та старая речная крыса знала, что пришельцы приземлились на Гусином острове, но он не знал, что они там делают. И ни за какие деньги не согласился бы пойти туда и разузнать. Он их боится до смерти.

– Я не хотел, чтобы у вас сложилось впечатление, будто я вам не верю, – сказал Аллен Конклину.

– Но мне показалось, что не верите, – ответил Джерри.

– Вы знаете, молодой человек, – обратился к Джерри Уайтсайд, – я бы сказал, нужна изрядная смелость, чтобы вот так сидеть и рассказывать, как вы нам. Вы собирались держать язык за зубами, и я вас очень хорошо понимаю. Думаю, я на вашем месте вел бы себя так же.

– Самое главное, о чем он нам рассказал, – заговорил президент, – возможность какого-то контакта с пришельцами. Коммуникация возможна, но это односторонний разговор и на условиях пришельца. Пришелец – когда у него возникает необходимость – может говорить с нами. Мы с ним заговорить не можем.

– Я просил «сто первого» что-нибудь мне сказать, – возразил Джерри. – И по-видимому, он меня понял.

– А вы не пробовали говорить с ним и дальше? – спросил президент.

– Конечно пробовал, сэр. Я спрашивал, почему он показал мне, куда идти, что я там найду, почему он хочет, чтобы я туда пошел…

– И он вам не ответил?

– Не только не ответил, но еще и выкинул меня. Правда, на этот раз не так грубо, как в первый, когда я упал на дерево. На сей раз он опустил меня на землю достаточно мягко.

– Наверное, на этот раз он хотел быть уверен, что вы сможете пойти туда, куда он вас послал.

– Вероятно, так, господин президент, – сказал Джерри, – но я думаю, что здесь есть и другая причина. В первый раз я был просто чуждым организмом, одним из многих, с которыми он хотел ознакомиться. Во второй раз я был – чуть было не сказал «другом», но это, конечно, не так. Скорее, знакомым, что ли. Он меня уже знал. И мог использовать.

– И сможет использовать в будущем.

– В этом я не уверен. Твердо могу вам сказать – я не намерен еще раз охотиться за «сто первым».

– А если мы вас попросим?

– А на кой черт это нужно? – вмешался Уайтсайд. – Он же нам рассказал, как обстоят дела. Мы пришельца ни о чем не спрашиваем, он сам нам говорит что хочет. При таких условиях разговора получиться не может. Он говорит с нами – если это можно назвать разговором, – а мы с ним вообще не говорим.

– Рассказывали, – сказал президент, – что и других людей пришельцы поднимали к себе.

– Я думаю, эти россказни можно в расчет не принимать, – возразил Аллен. – Уже много лет ходят легенды о людях, которые побывали на НЛО. Насколько мы можем судить, в основном это было связано с различными культами и все служило саморекламе. То, что им говорили на НЛО – по их словам, – такая немыслимая, невообразимая чепуха, настолько пропитано сугубо человеческим мышлением – хоть и нездоровым, но совершенно человеческим, – что сразу становится ясно, что все это выдумка. При действительном контакте с внеземным разумом результат не может быть ориентирован только на людей. Концепции такого разговора – если не все, то многие – должны ставить нас в тупик. Это еще недостаточно сильное слово. Значительную часть услышанного мы должны просто не понимать.

– Так вы полагаете, что все нынешние рассказы о контактах с пришельцами либо религиозные фантазии, либо откровенная ложь? – спросил Портер.

– Определенно, – подтвердил Аллен. – Я уверен, что мистер Конклин – единственный, кого на самом деле брали внутрь. То, что он нам рассказывает, вполне соответствует нашим представлениям о таких контактах. – Он повернулся к Джерри. – Слов не было, не так ли? Я понял, что слов не было.

– Совершенно верно, – сказал Джерри. – Только картины в мозгу. Иногда отдельные мысли. Но я не могу сказать, чьи они были: мои или чьи-то еще.

– Ну хорошо. Предположим, что вы снова пошли к «сто первому». Вы сказали, что не пойдете, и я не думаю, что пойдете, – но предположим. Как вы полагаете, он стал бы брать вас к себе снова?

– Только в том случае, если бы ему было что мне сказать. Только если бы у него была работа для меня.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Я очень четко ощущаю, что он меня использовал.

– Но мисс Фостер рассказывала о рукопожатии со «сто первым».

– Это было больше чем рукопожатие, – сказала Кэти. – Более интимно. Скорее, поцелуй. В тот момент я не поняла, что это было. Я сразу подумала о рукопожатии, потому что так это было проще описать. Рукопожатие благодарности, признательности, быть может, одобрения… Чтобы дать мне почувствовать, что она знает о моем существовании, знает, что я присутствую там… Но теперь я считаю, что это было нечто большее. Я уверена, что это был знак настоящей любви. И мое впечатление усилилось, когда они стали делать машины. Они не хвастаются. Не стараются напугать нас, произвести на нас впечатление… Не угрожают демонстрацией своей мощи. И даже не платят нам за то, что мы позволили им есть деревья. Это проявление их глубокой любви к нам. Ну, вроде Санта-Клауса. Вроде того, как мы делаем подарок ко дню рождения близкому другу. Как молодой человек покупает розы своей девушке.

– Вы произнесли прекрасную речь в их защиту, – сказал президент. – Но если так будет продолжаться, они нас погубят.

– Но, господин президент, ведь покупают же любящие матери конфеты своим детишкам, не зная, что конфеты портят зубы. Им не сказали – они и не знают. И с пришельцами то же самое. Это только незнание, ничего больше. Они стараются нас порадовать, не представляя себе, чего это нам будет стоить.

– Быть может, вы и правы, мисс, – промолвил Уайтсайд. – Но они меня пугают. Я по-прежнему думаю, что если хорошо разместить несколько…

– Генри, – резко одернул его президент, – не здесь, пожалуйста! Позже, если вы настаиваете, мы поговорим об этом, но не здесь, не сейчас.

– Давайте вернемся к вопросу о контакте, – продолжил Аллен. – По-видимому, чтобы говорить с человеком, пришелец должен поднять его к себе. Мистер Конклин, можете вы себе представить какой-либо способ, чтобы побудить пришельца поднять к себе меня или, скажем, президента?

– Они не станут вас поднимать, – ответил Джерри. – Они просто проигнорируют вас. Что бы вы ни делали, они не обратят на вас внимания.

– Боюсь, что вы правы, – сказал Аллен. – Это у них очень хорошо получается. Они нас игнорируют с самого первого дня. Я не раз пытался представить себе, как они нас воспринимают. Иногда мне кажется, что мы для них не то симпатичные зверюшки, не то маленькие несчастные создания, с которыми надо быть поосторожнее и не наступить ненароком. Но на самом деле, вероятно, и то и другое неверно. Мисс Фостер, очевидно, думает, что они нас очень любят. В конце концов, мы позволили им опуститься на планету, где есть целлюлоза, спасающая их от полного исчезновения. Целлюлоза позволила им иметь потомство, а без потомства их раса в конечном итоге должна была вымереть. Если предположить, что они обладают человеческими эмоциями – в чем я сомневаюсь, – то они должны испытывать признательность. При всем моем уважении к мнению мисс Фостер мне не кажется, что они так уж благодарны. Дело в том, что у нас нет возможности помешать им съедать деревья. Я склонен думать, что ими движет не признательность, а непреодолимая деловая этика, хотя они могут и не считать ее таковой. Я знаю, что изложил свое мнение очень неуклюже. Мне кажется, они одержимы потребностью честно и сполна платить за все, что взяли. Мне кажется, именно так они и делают.

– Так к чему же мы пришли? – задумался президент. – По-видимому, существует объективная вероятность, что со временем мы смогли бы заговорить с нашими пришельцами. Но очевидно, это потребует много времени, очень много, и гораздо больше терпения, чем у нас есть сейчас. Единственное, чего нам не хватает, – время. Что скажут остальные? По-вашему, это правильная оценка?

– Я подписываюсь, – сказал Уайтсайд. – В том-то и дело, что у нас нет времени. Все наше время вышло.

– Мы сможем это перенести, – сказал президент, словно разговаривая сам с собой. – Мы должны это перенести. Если больше ничего не произойдет, если не будет ничего, кроме автомобилей, то мы выкарабкаемся. Мне звонили сегодня несколько человек. Деловой мир нас поддержит, и даже конгресс намерен сотрудничать с нами в гораздо большей степени, чем я предполагал. – Он повернулся к Портеру. – Из того, что я слышал, можно заключить, что ты разговаривал с Дэйвенпортом. Верно?

– Разговаривал, – ответил Портер. – Дружеский обмен мнениями.

– Ну что ж… – сказал президент. – Кажется, все. Разве что, – он повернулся к Кэти и Джерри, – вы захотите что-нибудь добавить.

– Ничего, господин президент, – сказал Джерри.

Кэти покачала головой в знак согласия.

– Мы вам благодарны за то, что приехали к нам, – сказал президент. – Вы нам очень помогли. Теперь проблемы, стоящие перед нами, стали гораздо яснее. Вы можете быть уверены, что все рассказанное вами останется внутри этих стен.

– Я вам очень признателен, – сказал Джерри.

– Самолет ждет вас. Вас отвезут на аэродром в любое время, как только захотите. Если вам захочется побыть в Вашингтоне день-два…

– Господин президент, нам надо возвращаться, – сказала Кэти. – У меня работа, у Джерри диссертация.

Глава 52

Миннеаполис

– У нас тут словно на поминках, – сказал Гоулд. – Мы тонем в новостях чрезвычайного значения. Весь чертов мир летит в тартарары. Доллар уже почти ничего не стоит. Иностранные правительства вопят о катастрофе. Дипломаты молчат как рыбы. Весь деловой мир побледнел от ужаса. Ведь это наша пища, хлеб наш насущный – где же радость газетчиков, переполненных новостями, где ликование?..

– Слушай, ты бы заткнулся, – попросил Гаррисон.

– Белый дом выражает уверенность, – не унимался Гоулд. – Говорит, что мы выдержим. Молодцы ребята! Отличный образец художественного свиста…

Гаррисон повернулся к Энни:

– Ты имеешь какое-нибудь представление, когда могут появиться Кэти и Джерри?

– Через пару часов. Они, наверное, как раз сейчас вылетают. Но у Кэти ничего для нас не будет. Она звонила и сказала, что никакого материала не привезет.

– Так я и думал, – вздохнул Гаррисон. – Все равно, конечно, надеялся…

– Ты кровопийца, – сказал ему Гоулд. – Ты высасываешь своих людей до последней капли.

– Все выходит не так, как надо, – сказала Энни.

– Ты о чем? – спросил Гаррисон.

– О пришельцах. Все совсем не так, как в кино.

– Да. В кино все получается как надо. И главное – вовремя. Когда все потеряли всякую надежду и кажется, что никаких шансов уже не осталось. А ты не думаешь, что теперь как раз вовремя…

– На это не надейся, – перебил его Гоулд.

– Посмотри, – сказал Гаррисон, – это реальность. Это все действительно происходит. Это не какая-нибудь фантазия, сочиненная каким-нибудь дураком-продюсером, в глубине души уверенным, что счастье свято…

– Хоть бы они с нами заговорили! – сказала Энни.

– Хоть бы они улетели ко всем чертям! – возразил Гоулд.

Зазвонил телефон.

Энни взяла трубку, послушала пару секунд и положила ее на стол:

– Это Лоун-Пайн, мистер Нортон. На третьем проводе. Он говорит что-то странное. Что-то у них там не в порядке.

Гаррисон схватил трубку:

– Фрэнк, что у вас там? Что случилось?

Голос Нортона был почти неузнаваем:

– Джонни, я только что вернулся из похода. И увидел газеты на столе. Неужели это правда? Про автомобили?

– Боюсь, что правда, Фрэнк. Но ты не отчаивайся. Что тебя так взволновало?

– Джонни, там не только автомобили.

– Не только? Что ты имеешь в виду?

– Они делают дома. Учатся делать дома. Пробуют.

– Ты имеешь в виду дома, в которых могут жить люди?

– Именно. Вроде того, в каком живешь ты. В каких живет масса людей.

– Где они этим занимаются?

– В заповеднике. Посреди леса. Спрятались – решили, наверное, что там их никто не увидит.

– Слушай, Фрэнк, переведи дух и расскажи с самого начала. Все, что видел.

– Хорошо, – сказал Нортон. – Так вот, я пошел на каноэ вверх по реке…

Гаррисон внимательно слушал. Гоулд неподвижно сидел напротив и не сводил с него глаз. Энни достала из ящика стола пилку и принялась шлифовать ногти. Так продолжалось некоторое время, потом Гаррисон сказал:

– Постой, Фрэнк. Это слишком хороший материал, чтобы его мог написать кто-нибудь другой с твоих слов. Там все слишком личное. Я бы хотел, чтобы ты сам его написал для нас. С очень личной точки зрения, точь-в-точь как ты мне сейчас рассказывал. От первого лица – от начала до конца. Я видел, я сделал, я подумал. Можешь ты это сделать? Хочешь ты это сделать? И как твоя собственная газета?

– Моя газета выйдет не раньше чем через три дня, – сказал Нортон. – Да черт с ней, я могу и пропустить неделю. Меня тут не было, так объявлений и не набралось. У меня есть еще пара банок фасоли на полке, так что если и пропущу неделю – с голоду не умру.

– Тогда садись и пиши, – сказал Гаррисон. – Три или четыре колонки. Если не хватит – пиши больше, сколько надо. Как только закончишь – хватай трубку и звони в редакцию репортажа. Продиктуешь свой материал. У меня тут есть люди, которые смогут записать стенографически. И вот еще, Фрэнк…

– Да?

– Ты не стесняйся. Расправь крылья!

– Но, Джонни, я тебе не все сказал. Я подходил к ним поближе. Понимаешь, в последнем доме, в котором горел свет и вся обстановка…

– Ну? Что с этим домом?

– Понимаешь, дом только что подъехал. Пришельцы его только-только закончили. Но когда я посмотрел на него, увидел тени на кухне. И тени двигались. Понимаешь, так, будто кто-то ходит по кухне и готовит обед. Я клянусь тебе, Джонни, на кухне были люди! Боже мой, неужели они и людей делают?

Глава 53

Де-Сото, Висконсин

Пятьсот с лишним миль – кусок порядочный. А уж если боишься поддать газу своей развалюхе, если она дребезжит и скрипит, чихает и кашляет и каждый ее хрип может оказаться последним – тем более. Человек из Южной Дакоты, проделавший как раз такой путь, добрался наконец до городка Де-Сото, зажатого между нагорьем и рекой. Он попытался найти место, где поставить машину, но во всем городе его не оказалось. Единственная длинная улица была сплошь забита автомобилями и людьми, вокруг толчея, беготня, ругань… И у него возникло ужасное подозрение, что все эти люди тоже приехали сюда за новыми машинами.

В конце концов ему удалось выбраться на какую-то гравийную дорогу, уходившую за город, на восток, вверх по узкой долине. Здесь тоже стояло немало машин: пришлось проехать не меньше полумили от последнего дома на окраине городка, пока он не нашел место, чтобы припарковаться. Он вылез из машины и потянулся, пытаясь расслабить болевшие мышцы. Не только мышцы болели – он устал до полусмерти, до полного изнеможения. И есть хотелось страшно, и спать… Но это все потом. Прежде всего он должен получить свою машину. Когда будет машина – можно будет позволить себе и поспать, и поесть.

Но что надо делать, чтобы получить машину, он не имел ни малейшего представления. Все, что он знал, – что на реке неподалеку от городка находится какой-то остров, на котором есть машины. «Наверное, – подумал он, – надо было ехать в Дикс-Лэндинг в Айове». Но на карте дороги, ведущие туда, показались слишком ненадежными. Потому он и решил, что проще будет добраться до этого городка в Висконсине, лежащего прямо напротив Дикс-Лэндинга. Он знал, что надо как-то перебраться через реку, чтобы попасть на остров. Быть может, удастся нанять лодку? Он размышлял, сколько может стоить такое удовольствие, и надеялся, что сумма будет не слишком астрономической. Денег у него было немного. Впрочем, он ведь может и переплыть реку… Хотя теперь он в этом сомневался. Он был отменным пловцом, но сейчас, по дороге, насмотрелся на Миссисипи. Очень широкая река, и течение сильное.

Он плелся по дороге, обходя рытвины; под ногами хрустел сыпучий гравий. Впереди шли еще несколько человек, но он не старался их догнать, не пытался поравняться с ними, потому что, с тех пор как попал сюда, чувствовал странное замешательство. Быть может, не стоило сюда приезжать? Но когда он собирался, идея казалась безупречной. Господь свидетель, машина нужна ему позарез, а это единственный способ ее приобрести. Ему ни на мгновение не пришла в голову мысль, что и другие могут помчаться сюда с теми же намерениями. Он, конечно, не знал, но ему казалось, что так оно и есть, что все эти люди в городе именно с тем сюда и приехали. Правда, оставалось единственное утешение: машин должно быть много. По телевизору рассказывали, что, когда пришельцев с автомобилями обнаружили, они уже успели понаделать больше сотни. Вполне разумно было предположить, что после того сообщения они продолжали делать машины, так что теперь их должно быть гораздо больше сотни. Может, уже штук двести. А может, и еще больше… Правда, в городке народу много, но все равно – если там стоят и ждут больше двухсот машин, то должно хватить и ему. Самая большая проблема – перебраться через реку, но, когда придет время, он что-нибудь придумает.

Он дошел до окраины городка и потащился дальше, к деловому кварталу, выходившему на реку. Быть может, там он найдет кого-нибудь, кто скажет ему, что делать. К этому времени должны уже были разработать какую-то процедуру получения машин.

На тротуаре перед баром стояла кучка людей, и он подошел к ним. Рядом, на проезжей части улицы, стояли три пустые машины дорожной полиции. А на железнодорожной насыпи, проходящей вдоль берега, толпились люди. Они стояли, повернувшись спиной к городу, словно рассматривали что-то на реке.

Извинившись, дакотец тронул за рукав одного из стоявших на тротуаре.

– Авария была, что ли? – спросил он, показав на патрульные машины.

– Не было никакой аварии, – ответил тот. – То есть утром была, но в последние несколько часов ничего не было.

– Ну а чего ж тогда полиция здесь делает?

– Ты, наверное, только что подъехал? – спросил местный.

– Это верно. Из Южной Дакоты. Рэпид-Сити знаешь? Ну, я не совсем из Рэпид-Сити – наш городок поблизости, чуть к востоку. Зараз всю дорогу проехал, остановился только бензина залить.

– Куда ж ты так торопился?

– Знаешь, я хотел успеть сюда, пока машины не кончились.

– Ни одной еще не забрали. Они все там, на острове.

– Значит, успел.

– Куда успел?

– Успел. Значит, получу машину.

– Да ничего ты не получишь. И никто не получит. Видишь, прислали полицию штата – они реку перекрыли. Говорят, еще и гвардейцы появятся. Они на катерах реку патрулируют, чтобы ни сверху, ни снизу никто не подъехал.

– Но почему? По телевизору говорили…

– Что говорили по телевизору, мы знаем. И про газеты тоже знаем. Бесплатные машины каждому. Но через реку на остров ты не доберешься.

– А остров там?

– Где-то там. Я точно не знаю. Там островов полно.

– Но что случилось? Почему полиция…

– Банда каких-то идиотов залезла в лодку. Набилось больше, чем лодка могла вместить, а они все лезли. А лодка-то возьми да перевернись посреди реки… Так идиоты проклятые почти все и потопли.

– Но кто-то же мог бы организовать переправу и…

– Вообще-то, конечно, могли бы, – сказал местный, – но только что ты тут ни делай – все без толку. Тут же ни одного нормального человека нет, все с ума посходили. Каждому вынь да положь новую машину. Нет, полиция правильно делает. К реке никого подпускать нельзя. Если бы не они, тут трупов было бы гораздо больше.

– А тебе машина не нужна?

– Конечно нужна. Но сейчас никаких шансов нет ее получить. Может, попозже…

– А мне машина нужна сейчас, – сказал человек из Южной Дакоты. – Позарез нужна. Ведь я же на своем драндулете до дому не доеду.

Он перебежал через дорогу, поднялся на железнодорожную насыпь и, растолкав людей, пробрался сквозь толпу. Внезапно он оступился, упал – и покатился вниз. Почти у кромки воды он остановился. Открыв глаза, он увидел над собой огромного человека в полицейской форме.

– И куда же ты собрался, сынок? – участливо осведомился тот.

– Мне нужна машина, – сказал дакотец.

Полицейский покачал головой.

– Я умею плавать, – забормотал дакотец. – Я запросто переплыву эту реку. Дайте мне попробовать. Дайте мне…

Полицейский подхватил его и поставил на ноги.

– Слушай, сынок. Слушай внимательно. Я тебе дам уйти подобру-поздорову. Давай-ка забирайся обратно наверх. Но если ты мне еще раз на глаза попадешься, я тебя в клетку запру.

Дакотец стал торопливо карабкаться на насыпь под беззлобные шутки толпы.

Глава 54

Миннеаполис

– Насколько мы можем верить Нортону? – спросил Эл Лэтроп. – Он ведь не из наших сотрудников.

– Я за него ручаюсь, как за себя, – ответил Гаррисон. – Мы с Фрэнком давние друзья. Еще в школе вместе учились и с тех пор не расставались надолго. Он прирожденный газетчик. И оттого что забрался в Лоун-Пайн, он хуже не стал. Мы здесь работаем каждый по своей специальности: кто-то пишет, кто-то редактирует, кто-то верстает, кто-то материалы подбирает. У каждого своя задача. Фрэнк все делает сам. Каждую неделю он начинает с нуля. Он собирает новости, и достает рекламные объявления, и пишет, и редактирует, и верстает. Если нужна большая редакционная статья, то он ее сочиняет сам – и не только это…

– Не продолжай, Джонни, – прервал его Лэтроп. – Я только хотел узнать твое отношение к нему.

– Если Фрэнк говорит, что видел, как пришельцы делают дома, значит пришельцы делают дома. И его репортаж очень убедителен, в нем масса подробностей.

– Мне кажется невероятным, – произнес Лэтроп, – что у нас снова эксклюзивный материал. Получается два подряд. Только что были автомобили, а теперь дома – и снова мы.

– Как раз об этом я хотел с вами поговорить, – сказал Гаррисон. – Я думаю, прежде чем давать его в печать, нам надо поставить в известность Белый дом. Я разговаривал с пресс-секретарем. Похоже, что он очень приличный человек. Я мог бы с ним связаться.

– То есть ты хочешь их предупредить? – испуганно спросил Лэтроп. – Рассказать им об этих домах? Но зачем, Джонни? Какого черта…

– Быть может, я ошибаюсь, – сказал Гаррисон, – но мне кажется, администрация сейчас в очень трудном положении и…

– Это им на пользу, – перебил Лэтроп. – Так им и надо, ублюдкам. Не в пришельцах дело – тут они вели себя вполне грамотно, – но почти во всем остальном они действовали заведомо неправильно, с тупостью и упрямством. Немного смирения пойдет им на пользу. Мне совсем не хочется их прикрывать.

Гаррисон помолчал минуту, подыскивая слова, потом сказал:

– Дело не в администрации, а в интересах страны. Белый дом настроен решительно: они намерены преодолеть кризис. Может быть, они в состоянии это сделать. То есть были в состоянии. Пока не появились дома, у них был какой-то шанс. Но дома их погубят. Автомобили – уже достаточно скверно, но дома…

– Понимаю, – перебил Лэтроп. – Ты имеешь в виду, что сначала рухнула автомобильная промышленность, а теперь рухнет и строительная. Доллар обесценится напрочь, финансы полетят окончательно и так далее. Но мы все равно должны опубликовать этот материал. Даже если бы мы хотели его скрыть – а мы не хотим, – это нечто такое, что скрыть не удастся.

– Так ведь я не публикацию ставлю под вопрос, – возразил Гаррисон. – Разумеется, мы должны напечатать репортаж. Вопрос в другом: дадим ли мы правительству возможность подготовиться? Или бьем информацией меж глаз, внезапно? Ведь если они будут знать заранее, то, может быть, сумеют воспользоваться временем, чтобы как-то поменять свои установки, чтобы покрепче стоять на ногах, когда все станет известно всем.

– Общая идея, – сказал Лэтроп, – состоит в том, что нам надо отказаться от монополии на пришельцев и привлечь к этому делу весь мир. Я не считаю ее правильной. В конце концов, на нас пришелся удар вторжения, мы больше всех пострадали. И если от вторжения могут возникнуть какие-то преимущества – они тоже должны принадлежать нам. Пришельцы сами нас выбрали, мы их не приглашали и не заманивали к себе. Почему они выбрали нас, не знаю. Я не знаю, почему они не сели где-нибудь в Европе или в Африке. Но ООН с самого начала вопит…

– Мне тоже было бы обидно, если бы пришлось вмешивать другие страны, – сказал Гаррисон. – Но как бы дело ни обернулось, я считаю, что мы должны дать правительству хотя бы несколько часов, чтобы они могли обдумать новую ситуацию. Они смогут сориентироваться, если их предупредить. Быть может, они ничего и не станут менять. Я не знаю. Да и не наше дело это решать. Наша проблема в другом. Мы постоянно говорим об ответственности в обращении с информацией. Мы считаем себя институтом, служащим интересам общества. Мы не делаем умышленно ничего такого, что может повредить системе нашего общества или разрушить ее. Мы постоянно твердим о том, что наша задача – искать правду и доносить ее до людей… Это совсем не так трудно, кстати, если только удается установить, в чем же она состоит. Но существует нечто такое, что выходит за пределы голой правды, самой по себе. Это нечто – наша власть, наша сила… И мы обязаны использовать свою силу мудро и осмотрительно. Если бы мы придержали наши новости ради очередной сенсации…

– Черт побери, Джонни, я хочу очередную сенсацию! – воскликнул Лэтроп. – Я обожаю сенсации. Я в них купаюсь, кувыркаюсь – и наслаждаюсь этим купаньем-кувырканьем. Послушай, откуда мы знаем, что в Белом доме не случится утечки? В Вашингтоне не существует понятия тайны, если только кто-нибудь не налепит на нее специальную печать.

– Вряд ли им самим желательна такая утечка, – возразил Гаррисон. – Они постараются, чтобы все было тихо, пока сами не просчитают, что делать, как себя вести, какие принять меры. Ведь как только все станет известно, на них обрушится такая гора новых проблем!.. Так что они заинтересованы в тайне еще больше, чем мы. Им дорога будет каждая минута из того времени, что мы им дадим.

– Ну, не знаю, – сказал Лэтроп. – Право, не знаю, стоит ли впутывать Вашингтон. Мне надо подумать. И поговорить с издателем.

Глава 55

Борт самолета, на пути к Миннеаполису

– Все будто сговорились считать их людоедами, – сказала Кэти. – Мерзкие, гнусные чудовища спустились с неба, чтобы всячески нам вредить. Но я-то знаю, что это не так. Я прикоснулась к «сто первой». Не только к шкуре ее, но и к душе. К живой душе. Это ведь было не просто прикосновение, это был настоящий контакт. Когда я рассказала об этом президенту, он сказал: очень интересно. Врет он, ничуть ему не интересно. И никому из них не интересно. Единственное, о чем они способны думать, – их драгоценная экономика. Конечно, им хочется знать, есть ли какой-нибудь способ заговорить с пришельцами. Но они хотят заговорить только для того, чтобы убедить их не делать то, за что они принялись.

– Но ты же должна и президента понять, – возразил Джерри. – Ты должна понять, что у администрации…

– Слушай, а тебе никогда не приходило в голову, что президент может быть не прав? Что все мы не правы? И то, как мы живем, неправильно, и уже давным-давно…

– Ну конечно, – сказал Джерри. – Все мы делаем ошибки.

– Да я другое имела в виду. Я не о том, что мы сейчас делаем что-то неправильно. Мы живем неправильно с давних-давних времен. Может быть, если бы можно было вернуться далеко назад, мы сумели бы обнаружить, в какой момент начали жить не так, как надо. Я слишком плохо знаю историю, потому не могу даже предположить, когда это случилось. Но где-то давным-давно мы свернули на неправильную дорогу и пошли по ней, и уже не было пути назад. Совсем недавно, пару недель назад, я интервьюировала в университете компанию странных ребят. Прямо помешанные какие-то – они себя называют «Любящие». Они мне сказали, что любовь – это все, начало и конец всего сущего, что все остальное вообще ни к чему. Смотрели на меня большими, круглыми, невинными глазами… И в глазах светились невинные души – а мне было худо. Я чувствовала себя такой же обнаженной, как их души. Мне их было и жалко, и злилась я на них. Пришла я к себе, начала писать материал – и чем дальше писала, тем хуже и хуже мне становилось. Потому что они были не правы, ужасно не правы. Они в стороне от общей дороги, так далеко, что кажется – потерялись они, заблудились… Но может быть, они ошибаются ничуть не больше, чем все остальные? Дело в том, что мы настолько привыкли к нашей неправоте, что считаем ее истиной. Быть может, их любовь с большой буквы тоже неправильна. А деньги с большой буквы, алчность – лучше, что ли?.. Послушай, Джерри…

– Так ты думаешь, что пришельцы пытаются вернуть нас на правильный путь?

– Нет, не думаю. Мне это и в голову не приходило. Они не могут знать, что с нами творится. А если бы и знали, могли бы не принять близко к сердцу, могли бы решить, что это наше личное дело и их не касается… Они и сами могут быть не правы в том, что делают. Скорее всего, так оно и есть. Но то, что они делают, верно или нет, может показать нам нашу неправоту.

– По-моему, – сказал Джерри, – ни в одном случае, ни при каких обстоятельствах нельзя однозначно определить, что правильно, а что нет. Мы с пришельцами очень далеки друг от друга. Они прилетели бог знает откуда. Их стандарты поведения – а у них, конечно же, должны быть стандарты – не могут быть такими же, как у нас. А когда сталкиваются лбами два общества с разными стандартами, то одно из них – а может быть, и оба – испытывает раздражение. При самых лучших намерениях с обеих сторон какие-то трения неизбежны.

– Бедные создания, – сказала Кэти. – Они прилетели из такого далека. Они столько вытерпели. Они так рисковали. Нам надо было подружиться с ними, а мы кончим тем, что возненавидим их.

– Ну, не знаю, – сказал Джерри. – Кое-кто, может быть. Люди, обладающие какой-то властью, любого сорта, возненавидят их за то, что они отбирают эту власть. Но за автомобили, а может, и еще за что-нибудь народ, безликая масса, будет плясать для них на улицах.

– Ну да, какое-то время попляшут. А потом тоже возненавидят.

Глава 56

Вашингтон, федеральный округ Колумбия

– В соответствии с новой информацией, – сказал Маркус Уайт, госсекретарь, – я полагаю, нам пора пересмотреть нашу позицию.

– Насколько надежна эта информация? – спросил Портера Джон Хэммонд, глава канцелярии Белого дома. – Нам не надо ее проверить?

– Мне кажется, мы могли бы ее проверить, – ответил Портер.

Президент беспокойно шевельнулся в кресле.

– Дейв прав, – сказал он. – Мы ее уже проверяем. Мы послали людей в Лоун-Пайн. Нортон их проводит. Национальная гвардия предоставила вертолет, чтобы доставить группу на место. Все держится в тайне. Гвардейцы даже не знают, зачем они туда летят. Скоро мы узнаем, что там происходит.

– Я думаю, можно считать, что информация вполне надежна, – сказал Портер. – Я разговаривал с Гаррисоном в Миннеаполисе. Его трудно заподозрить в легкомыслии. Обратите внимание, он вовсе не обязан был нас предупреждать. У него был эксклюзивный материал, он мог бы придержать его до публикации.

– Так почему же он этого не сделал? – спросил Уайтсайд.

– Он хотел дать нам шанс. Сказал – ему кажется, он должен предупредить нас, что нам может понадобиться какое-то время, чтобы освоиться с ситуацией, прежде чем он опубликует материал.

– Он просил вас соблюдать тайну? – спросил Уайтсайд.

– Особо не распространялся об этом. Сказал только, что надеется, мы его прикроем. Я пообещал. И полагаю, так мы и сделаем. Нам это нужно не меньше, чем ему. К тому моменту, как разразится эта история, мы должны знать, что собираемся говорить и делать. Нам очень кстати время, которое он нам подарил.

– Не нравится мне это, – сказал Уайтсайд. – Ну совершенно не нравится.

– А кому же нравится, Генри? Никому из нас не нравится, – сказал президент.

– Я не это имел в виду, – сказал Уайтсайд.

– Я знаю, что ты имел в виду. Просто истолковал твои слова помягче.

– По-моему, – сказал Аллен, советник по науке, – мы можем считать сообщение из Лоун-Пайна чистой правдой. На первый взгляд оно может показаться не вполне правдоподобным, но если вдуматься – вовсе нет. Если пришельцы могут делать автомобили, то они могут делать и дома. Это, конечно, несколько сложнее, но принципиальной разницы тут нет. Я лично считаю, что они вполне способны на это.

– Но дома! – воскликнул Уайтсайд. – Автомобили – одно дело, дома – другое. Автомобили они могут раздать. Как они собираются раздавать дома? Начнут строить новые жилые районы, занимая под них сельскохозяйственные земли и промышленные окраины? Или станут сносить уже готовые жилища и заменять их своими?

– Да какая, к чертям, разница, как они собираются это делать? – спросил Хэммонд. – Что бы они ни делали – угроза налицо. В нашей стране строительной индустрии больше делать нечего.

– Я говорил, – сказал президент, – что уничтожение автомобильной промышленности мы сумеем пережить. Теперь не знаю, переживем ли еще и это. Беда в том, что растет всеобщий страх, он разъедает всю экономику, словно раковая опухоль. Если друг за другом рушатся автомобильная и строительная промышленность – кто может чувствовать себя в безопасности?

– А что происходит с автомобилями на Миссисипи? – спросил Хэммонд.

– Дела скверные, – ответил Портер. – Все пути к Гусиному острову мы перекрыли, но собираются толпы. Рано или поздно неизбежны инциденты. Десятка полтора людей уже погибли. Лодка, переполненная страждущими получить машину, перевернулась и затонула. Я уверен, что такие случаи будут повторяться. Невозможно удержать людей, которые рвутся к бесплатной машине. Эти жадные ублюдки принесут нам немало хлопот.

– Это единичная ситуация, – напомнил Уайт. – Нам нельзя тратить время на подобные случаи. Мы должны выработать политику! Когда новости распространятся, у нас уже должно быть хотя бы начало какой-то политики. Мы обязаны объяснить стране и всему миру, что мы намерены делать.

– Нам трудно будет терять положение в мире, – сказал президент. – Что бы мы ни делали, трудно придется. Мы всегда были гордым народом. Мы не привыкли отступать.

– Какой-то чертов идиот распустил на Холме слух, что мы провели эксперимент с оружием и теперь скрываем результаты, – сказал Уайтсайд. – Что у нас что-то наметилось. Очень скоро это дойдет до Ивана. А стоит ему слегка разволноваться – одно нажатие кнопки…

– Этот слух, – сказал президент, – откуда бы он ни исходил, помог нам получить поддержку конгресса. Если бы не слух, никто не знает, что бы они натворили…

– Все уже позади, – настойчиво перебил Уайт. – Об этом пора забыть. Что сделано – то сделано, тут уж ничем не поможешь, с этим придется жить. Но я говорил вам с самого начала, что мы сами не справимся. Если мы поведем себя разумным образом, то нас поддержит весь мир. Мы не успели зайти настолько далеко, чтобы потерять его расположение.

– Даже России? – спросил президент.

– Я не знаю, что они сделают, чтобы помочь нам. Может быть, гораздо больше, чем мы можем рассчитывать. Если мы будем вести себя разумно, они, по крайней мере, уберут палец с кнопки, о которой говорил Генри.

– Ну и что дальше? Говорите все, что думаете. Каким вам представляется выход из положения?

– Я убежден, что мы должны признать в принципе, что пришельцы представляют собой международную проблему, что мы должны обсудить обстановку, сложившуюся у нас, с другими государствами. Я думаю, большинство крупных государств понимает, что ни одна нация, будь то мы или кто другой, не может удержать такую ситуацию в пределах своей территории, что в конечном итоге она перешагнет любые границы и в конце концов превратится в международную. Я полагаю, что нам пора обратиться за помощью ко всему миру, ко всем, кто готов оказать нам какую бы то ни было поддержку.

– Маркус, вы уже говорили с кем-нибудь из этих людей?

– Неофициально. В основном говорили они, я больше слушал. Те, с кем я разговаривал, убеждены, что все происходящее сейчас у нас в ближайшем будущем ожидает и их, если только проблему – или проблемы – не удастся решить.

– Какого рода сотрудничество вы имеете в виду? Это нам надо знать. Если мы собираемся обращаться за помощью, мы должны знать, на что можем рассчитывать.

– Франция и Британия готовы принять любое участие. Любым возможным способом. В частности, они обещали всеми средствами поддержать доллар. Япония то же самое. Скандинавы ждут только нашего слова. Западная Германия уже подготовила валютную помощь на случай необходимости.

– Иностранная валютная помощь? Для нас?

– Именно так, сэр. Что в этом страшного? Мы долгие годы тащили на себе полмира. Мы восстановили Европу после Второй мировой войны. Это всего лишь возврат долга. Они в такой же опасности, как и мы, и они это знают. Мир не может допустить, чтобы мы рухнули. Нас поддержат даже страны ОПЕК.

Президент оглядел сидящих вокруг стола, осунувшееся лицо казалось лицом больного.

– Боже мой! – простонал он.

– И речь идет не только о том, чтобы спасти нас от гибели, – продолжил госсекретарь. – Речь идет о том, чтобы выработать совершенно новую систему, какой никогда прежде не существовало. Новые политические схемы, новые финансовые концепции, быть может, полная реорганизация всей экономической структуры. Не только для Соединенных Штатов, но и для всего мира. Пришельцы подошли вплотную к тому, чтобы разрушить нашу страну. Но в то же время они изменили обстановку во всем мире, и мы должны найти какой-то способ справиться с новой ситуацией. Поймите, ничего того, что было еще вчера, никогда уже больше не будет. Вероятно, самое первое, что нам предстоит, – и, может быть, самое трудное – честно проанализировать все происшедшее. Прежде чем приниматься за оценку последствий, мы должны осознать, что произошло.

– Вы весьма красноречивы, Маркус, – сказал Хэммонд. – А другие нации – люди, с которыми вы говорили так неформально и неофициально, – осознают все факторы, какие вы сейчас обрисовали нам?

– По всей видимости, да, – сказал госсекретарь. – Во всяком случае, они мыслят в том же направлении.

– Но эксперимент наш! – воскликнул Уайтсайд. – Ведь мы же на пороге… Неужели теперь от всего отказаться? Быть может, мы как-то сможем придержать свои открытия?

– Не думаю, Генри, – тихо сказал президент. – Ты же слышал, что сказал этот человек: новый мир и новый уклад, новые правила жизни в этом мире. Для таких старых, покрытых шрамами волков, как мы с тобой, привыкнуть к такому миру – трудная задача. Но в его словах есть логика. Наверное, кое-кто из нас – а может быть, и большинство – уже думали о чем-то подобном, только не могли заставить себя признаться вслух.

– Но как мы со всем этим справимся, – сказал Хэммонд, – ума не приложу.

– Не только мы, – поправил госсекретарь. – Весь мир. Это не только наше дело, оно касается всех. Если мир сейчас не объединится, то нам конец. Всем.

Глава 57

Миннеаполис

Гоулд читал рукопись Нортона. Подняв голову, он посмотрел через стол на Гаррисона:

– Последний абзац.

– Что с последним абзацем?

– Где он рассказывает, как увидел на кухне тени, будто люди ходят. И он думает: «Боже мой! Неужели они и людей делают?»

– Замечательный абзац! В нем же вся соль, ты пойми. От него же мороз по коже.

– А ты Лэтропу показывал? Именно этот абзац?

– Кажется, нет… Не помню. Там было много другого…

– А Портеру сказал?

– Портеру не сказал. Он бы со страху из штанов выскочил.

– Нортону могло и показаться. Людей он не видел. То, что он видел – или думает, что видел, – всего лишь тени на занавесках. Впрочем, тени тоже могли померещиться.

– Дай-ка, – сказал Гаррисон, протянув руку.

Гоулд передал ему лист.

Гаррисон внимательно прочитал абзац, перечитал еще раз, потом взял толстый черный редакторский карандаш и старательно его перечеркнул.

Проект «Ватикан»

Пролог

До дому оставалось еще полчаса ходьбы, когда Томаса Декера остановил Шептун.

– Декер, – проговорил Шептун внутри сознания Декера. – Я поймал тебя. На этот раз я тебя поймал.

Декер одним прыжком отскочил в сторону с лесной тропинки, резко вскинул ружье и приготовился встретить опасность лицом к лицу.

Ничего и никого. Густые заросли деревьев и кустарника вплотную примыкали к тропинке с обеих сторон. Ни дуновения ветерка, не шелеста крыльев вспорхнувшей птички. То есть – ничего. Все замерло, как будто так было вечно.

– Декер!

Окрик прозвучал внутри его сознания. Прозвучал? Нет, он не слышал, конечно, ни крика, ни шепота. Сколько раз он встречался с Шептуном и так до сих пор самому себе не мог ответить – действительно ли он слышал что-то. Он просто улавливал и понимал слова, возникавшие в определенном участке мозга, ближе ко лбу, повыше глаз.

– Ничего у тебя не выйдет, Шептун, – «сказал» он невидимому собеседнику, разговаривая с ним точно так же, как тот с ним, не произнося слов вслух, но выстроив фразу внутри сознания, чтобы Шептун мог «услышать» ее. – Сегодня я с тобой не играю. Прошлый раз был последним… Все, хватит, наигрался я с тобой.

– Трусишка Декер! – не унимался Шептун. – Трус, трус, трусишка!

– Пошел ты знаешь куда со своими трусишками? – воскликнул Декер. – Выйди-ка, покажись, вот тогда и поглядим, кто из нас трус. Все, Шептун. Конец тебе нынче.

– Ты трус! – не унимался Шептун. – В прошлый раз я от тебя был всего-то на расстоянии выстрела, а ты стрелять не стал. Трус, Декер – трус.

– Мне незачем убивать тебя, – буркнул Декер. – И вообще я не охотник убивать. Но, Бог свидетель, Шептун, я сделаю это – только для того, чтобы избавиться от тебя наконец.

– Да? А если я тебя опережу?

– Навряд ли. У тебя для этого возможностей было предостаточно, и ты их все упустил. Все, хватит торговаться. Ты хочешь меня убить не больше, чем я тебя. Тебе охота еще поиграть, а я устал, проголодался, домой хочу и не собираюсь гоняться за тобой по лесу!

Теперь он понял, где прячется Шептун, и сделал несколько осторожных шагов по тропе к густым колючим кустам.

– Повезло тебе сегодня, Декер, – заискивающе проговорил Шептун. – Сколько камешков нашел хороших. Может, даже алмазов.

– Знаешь же отлично: никаких алмазов я не нашел. Сам же рядом был. Я тебя чувствовал. Ты все время за мной следил.

– Ты так упорно ищешь, – продолжил Шептун. – Тебе должны время от времени и алмазы попадаться.

– Я алмазы не ищу.

– А если найдешь, что с ними делать будешь?

– Шептун, ну что пристал? Будто не знаешь, что я с камнями делаю?

– Ты отдаешь их капитану корабля, чтобы он продавал их на Гастре. А он тебя надувает. А сам их втридорога загоняет.

– Похоже, – согласился Декер. – Мне-то что? Ему деньги нужнее, чем мне. Он хочет капитал скопить, мечтает участок купить на Померанце. А тебе что за дело, Шептун?

– А ведь ты не все камешки ему продаешь?

– Это точно. Лучшие себе оставляю.

– А мне могли бы пригодиться кое-какие камешки из тех, что ты себе оставляешь…

– Вот это новость, Шептун! Тебе-то они на что?

– Ну… Обтачивать там, шлифовать, изменять…

– Ты ювелир, Шептун?

– Не то чтобы такой уж опытный. Так, любитель.

Теперь он был просто уверен, где именно прячется Шептун. Если бы тот хоть чуть-чуть пошевелился, он бы его прикончил. Его не проведешь этой болтовней об алмазах и их обработке. Зубы заговаривает, подразнить хочет. Не выйдет.

«Давно пора было покончить с ним, – думал Декер. – Таскается за мной везде, дразнится, смеется надо мной, грозит, заставляет играть в салочки, совсем уж дурачка из меня сделал!»

– А вот я бы мог показать тебе ручеек один, – сказал Шептун, – где камешков много-много. Один там большой такой лежит – изумруд. Уж как мне его заполучить хочется… Возьми для меня этот изумруд, а сам можешь брать все остальные, а?

– Сам возьми, – отрезал Декер. – Знаешь где – пойди да возьми.

– Не могу я, – пожаловался Шептун. – У меня рук нет дотянуться, пальцев нет схватить, сил нет поднять. Ты должен сделать это для меня, Декер. Почему нет? Мы же товарищи с тобой, правда? Мы так долго вместе играли, разве мы не товарищи? Мы так давно знакомы. Ну что тебе стоит?

– Ох, доберусь я до тебя, – проворчал Декер. – Вот только покажись еще разок, увидишь!

– А то, что ты видел в прошлый раз, был вовсе и не я, – сообщил Шептун. – Это была тень, призрак, очертания, которые я принял, чтобы ты подумал, что это я. Но вот когда ты увидел это и не выстрелил, я понял, что ты – друг.

– Вот уж не знаю – призрак или что другое, только учти: в следующий раз пальну, уж ты не сомневайся.

– А мы могли бы дружить, – проговорил Шептун. – Считай, детство вместе прошло. Гуляли, играли. Узнали друг дружку. А теперь, когда мы выросли…

– Выросли?

– Наша дружба выросла, Декер. Больше играть не надо. Это была просто шутка. Наверное, зря я так шутил с тобой. Но шутка была дружеская, правда-правда, честно.

– Шутка? Ты спятил, Шептун.

– Да-да, шутка. Ты не понимал этого, а все-таки играл со мной. Не всегда от души, не всегда весело, но – играл. Знаю, часто ты проклинал меня, ненавидел, был готов убить, а все-таки играл. Но теперь шуткам конец, и мы вместе пойдем домой.

– Домой? Вместе? Только через мой труп. В хижину я тебя не пущу, и думать забудь!

– А я много места не займу. Мне бы в уголке пристроиться, и все. Да ты меня и не заметишь. А мне так нужен друг! Мне трудно найти друга. Такого, чтобы на меня настроен был…

– Шептун, зря время теряешь. Чего бы ты ни добивался, говорю тебе: зря время теряешь.

– А нам было бы хорошо вместе… Я бы камешки твои точил и разговаривал бы с тобой одинокими ночами, и мы много чего могли бы рассказать друг другу. Ты, к примеру, мог бы помочь мне с Ватиканом…

– С Ватиканом?! – изумился Декер. – Господи, Ватикан-то тебе зачем?

Глава 1

Погони не было, но Джейсон Теннисон спешил. Его флайер перелетел через невысокую горную гряду, амфитеатром окружавшую Гастру с запада. Разглядев первые огоньки ночного города, он нажал кнопку и катапультировался. Толчок оказался неожиданно резким. На мгновение его окружила полная, беспросветная темнота, но вскоре поток воздуха изменил направление и он снова увидел огни. Ему показалось, что вдали промелькнул силуэт его флайера. Так ли это было или только показалось – не важно. Он знал, что флайер пролетит над Гастрой, слегка захватив поверхность океана, омывавшего побережье около крошечного городка, и возьмет курс от берега. Миль пятьдесят от силы, и флайер упадет в воду. А вместе с ним исчезнут все следы доктора Джейсона Теннисона, бывшего придворного врача маркграфа Давентри. Радар на космической базе Гастры наверняка уже засек флайер, но, поскольку тот летит очень низко, радар вскоре потеряет его из виду.

Парашют замедлял падение. Восходящий поток воздуха подхватил его, повлек обратно, в сторону мерцавших в отблесках городских огней пиков гор. Крепко держась за стропы, Теннисон пытался сообразить, где приземлился. Похоже, что его относит к южной границе космопорта. Он затаил дыхание и мысленно взмолился, чтобы это было именно так. Просунув руку под стропы, он крепко прижал к груди чемоданчик с медицинскими инструментами.

«Пусть все будет хорошо! – мысленно повторял он. – Пусть все идет как идет!»

А до сих пор все шло на удивление гладко. Всю дорогу ему удавалось вести флайер низко, он несся в ночи, старательно облетая феодальные поместья, откуда его могли засечь неусыпные лучи радаров, – в этом мире, где кипели непрерывные междоусобицы, каждый все время был начеку. Никогда нельзя было предугадать, откуда в следующий раз нагрянут райдеры.

Теннисон пытался сообразить, близко ли земля, но было так темно, что он ничего не мог разглядеть. Он заставил себя расслабиться. Приземления можно ожидать в любой момент – расслабиться нужно обязательно.

Город остался где-то севернее, прямо перед ним сияли огни космопорта. Внезапно огни накрыла черная мгла – и Теннисон ударился о землю. Ноги в коленях подогнулись от толчка. Он повалился на бок, прижимая к груди драгоценный чемоданчик. Парашют медленно опал. Теннисон поднялся на ноги, быстро отстегнул стропы и сложил парашют.

Было темно. Огни космопорта закрывали огромные здания складов. Все сходилось – это был южный край космопорта. Если бы он все заранее планировал, лучшего места для приземления и придумать было нельзя.

Глаза постепенно привыкали к темноте, и он увидел проход между двумя складами. Кроме того, он разглядел, что складские здания покоятся на невысоких сваях. Вот где можно спрятать парашют. Сложить получше и засунуть как можно дальше. Если удастся отыскать какую-нибудь полку, можно и поглубже затолкать. Только это и было нужно – запихать парашют под склад, чтобы его не заметил случайный прохожий, вот и все. Тогда он сумеет выиграть время. Он-то сильно опасался, что придется рыть яму либо искать заросли погуще, а тут – такая удача. Нужно было спрятать парашют так, чтобы его не смогли найти хотя бы несколько дней. А под складом его не найдут несколько лет.

«Теперь, – подумал Теннисон, – нужно найти корабль и каким-то образом попасть на борт. Может быть, придется подкупить кого-нибудь из команды, но это как раз нетрудно. Немногие корабли – большей частью грузовики, прилетевшие на Гастру, – возвращаются сюда не скоро, а кое-какие и не возвращаются вовсе».

Только бы попасть на корабль – и он в безопасности. Если только кто-нибудь не разыщет парашют, никаких других доказательств того, что он спрыгнул с флайера, не будет.

Надежно упрятав парашют и отцепив от груди чемоданчик, он пошел между складами. В конце прохода он резко остановился. Прямо перед ним стоял корабль. По спущенному трапу вверх карабкались пассажиры – инопланетяне всех мастей, которых встречали и провожали внутрь корабля странные, похожие на громадных крыс существа. Цепочка пассажиров загибалась за корабль, и крысы-охранники покрикивали, поторапливая с посадкой.

«Корабль, похоже, скоро стартует», – подумал Теннисон, глядя на него и удивляясь. Пассажирский лайнер на Гастре – явление редкое, их тут по пальцам можно сосчитать, а этот… он и на лайнер похож весьма отдаленно! Старая такая развалина, закопченная, корявая какая-то. Название было намалевано чуть повыше люка, и Теннисон с большим трудом разобрал буквы. Посудина носила гордое имя «Странник». Краска местами облупилась, а кое-где ее покрывал толстенный слой ржавчины. В общем, так себе кораблик. Не тот, который выбрал бы уважающий себя путешественник. Но, взирая на это чудовище без восторга, Теннисон прекрасно отдавал себе отчет в том, что ему-то как раз выбирать не приходится. Главное, что корабль вот-вот должен взлететь, так что нечего рассуждать о том, как он выглядит. Только бы попасть на борт, а все остальное не важно. Если удача будет сопутствовать ему и дальше…

Теннисон вышел из прохода между складами. Справа от него, за складом, луч света выхватывал из мрака дорожку, параллельную периметру летного поля. Осторожно пройдя несколько метров вправо, Теннисон увидел, что свет горит в окнах портового бара.

В цепочке пассажиров произошло смятение. Инопланетянин, смахивавший на паука – сплошные руки и ноги, – заспорил о чем-то с крысоподобным членом команды, ответственным за посадку, за что немедленно поплатился: Теннисон увидел, как его бесцеремонно выкинули из очереди и один из крыс-гигантов шел за ним следом, подгоняя несчастного палкой.

Складское здание окутывала мгла, Теннисон быстро скользнул вдоль стены и остановился. Надо обойти его и подобраться к кораблю спереди: в темноте можно приблизиться к трапу и дождаться удобного момента.

Он решил пройти мимо бара уверенным шагом, будто имел на то полное право. Даже если его заметят – все равно идти и не обращать внимания.

Паукообразный чужак исчез, а охранник, прогнавший его, снова встал на свой пост у трапа.

Миновав угол склада, Теннисон двинулся по дорожке, ведущей к бару. За баром лежало пятно черной тени от второго склада. Добраться бы незамеченным, тогда авось и до корабля удастся добежать. Теннисон не боялся, что его не пропустят, – в таких портах, как Гастра, охрана особой строгостью не отличалась.

Ну вот он, бар. Заглянув в одно из трех окон, Теннисон заметил вешалку, на которой висела чья-то куртка. Он остановился как вкопанный и уставился на надпись «Странник», вышитую золотом на нагрудном кармане. На крючке чуть повыше висела фуражка с такой же надписью на околыше.

Повинуясь внезапному озарению, Теннисон рванул дверь бара и вбежал внутрь… За столиками вперемешку сидели люди и инопланетяне, некоторые выстроились у стойки. Все были заняты своими делами. Двое-трое людей повернули голову, рассеянно посмотрели на вошедшего, и больше никто не обращал на него внимания.

Он быстро схватил куртку и фуражку и выскочил за дверь. Ожидая окрика, он весь сжался, но было тихо.

На ходу нахлобучив фуражку, он сунул руки в рукава куртки.

Пассажиров около корабля уже не было – судя по всему, посадка была окончена. Единственный крысоподобный матрос стоял около трапа. Быстро и решительно Теннисон зашагал по летному полю к кораблю.

Охранник, конечно, мог остановить его, но вряд ли. Куртка и фуражка – надежная маскировка. Вряд ли охранник заподозрит в нем зайца. Люди ведь с трудом различают инопланетян одного рода, для них они все на одно лицо. То же самое и с чужаками – для них все люди одинаковы.

Теннисон подошел к трапу. Крысоподобный отсалютовал.

– Пожалуйте, сэр, – сказал он хрипло. – Капитан уже про вас спрашивал.

Глава 2

Через некоторое время Теннисон был обнаружен одним из крыс-матросов в тесной каморке, куда он забился, ища, где бы спрятаться. Матрос без лишних слов отвел его к капитану, который сидел один в отсеке управления, развалившись в кресле пилота. Рядом стояли еще два кресла. По всей видимости, необходимости работать за пультом лично у капитана не было – корабль летел сам.

– Что это значит? – поинтересовался капитан.

– Заяц, сэр, – ответствовал матрос-крыса. – Я нашел его в маленькой кладовой на корме.

– О’кей, – кивнул капитан. – Оставь его тут. Ты свободен.

Матрос направился к двери.

– Мою сумку, пожалуйста, – напомнил ему Теннисон.

Тот повернулся, не выпуская сумки из лап.

– Дай мне сумку и проваливай, – буркнул капитан. – Убирайся, слышал?

Матрос отдал сумку и поспешно ретировался.

Внимательно изучив содержимое сумки, капитан поднял голову и в упор посмотрел на Теннисона:

– Так, значит, вы – Джейсон Теннисон, доктор медицины?

Теннисон молча кивнул.

Капитан опустил сумку на пол рядом с креслом.

– Не часто мне попадаются зайцы, а уж врачи точно ни разу не встречались. Ну, доктор, поведайте мне, голубчик, что же такое у вас приключилось?

– Долгая история, – ответил Теннисон. – Не хотелось бы вдаваться в подробности.

– Если я не ошибаюсь, вы сидели в кладовке с самой Гастры. Вы же там прошмыгнули на корабль? Зачем же вы там так долго сидели?

– Я, собственно, уже подумывал выбраться, – проговорил Теннисон. – Ваш крысоподобный друг просто немного поторопил события.

– Он мне не друг, – отрезал капитан.

– Простите, ошибся.

– Людей тут маловато, – сообщил капитан, почесав затылок. – Чем дальше, тем меньше людей. Такие дела. Приходится пользоваться услугами этих ублюдков – как ни крути, корабль-то кто-то должен вести, правильно? Ну и потом, я еще целую кучу этой нечисти везу на Харизму.

– Простите – куда?

– На Харизму. Именно туда, куда мы направляемся. А вы разве не туда собрались?

– До этого мгновения я даже не слышал о такой планете.

– Значит, вам просто нужно было убраться с Гастры куда-нибудь подальше, так?

– Вы абсолютно правы, капитан.

– Попали там в беду?

– Не то слово. С жизнью мог расстаться.

– И кинулись на первый попавшийся корабль?

Теннисон кивнул.

– Садитесь, – сказал капитан, указывая на одно из свободных кресел. – Что стоите? Выпьете чего-нибудь?

– Не отказался бы, – признался Теннисон. – Было бы неплохо.

– А скажите, – поинтересовался капитан, – кто-нибудь видел, как вы забрались на корабль?

– Не думаю.

– Вы совершенно в этом уверены?

– Понимаете, я заскочил в бар. Там, в космопорту. И… ну, в общем, прихватил по ошибке чужую куртку и чужую фуражку. Я ведь очень торопился.

– Ага. Теперь понятно, куда девались куртка и фуражка Дженкинса… Дженкинс – мой первый помощник, – добавил капитан.

– Я верну куртку и фуражку, – пообещал Теннисон. – Они там остались, в кладовке.

– Да… странновато все-таки выходит, – покачал головой капитан. – Даже не поинтересовались, куда корабль летит. А ведь вы, похоже, не в восторге от того, что окажетесь на Харизме.

– Господи, да куда угодно, лишь бы подальше от Гастры! – воскликнул Теннисон. – За мной гнались. Впрочем, может быть, и не гнались, но мне так казалось.

Капитан взял стоявшую рядом с ним на столике бутылку и протянул ее Теннисону.

– Ну, стало быть, так, мистер, – сказал он. – По идее, в мои обязанности входит процитировать вам выдержку из свода законов. В статье тридцать девятой, пункте восьмом, говорится, что всякий безбилетник должен быть задержан и доставлен в тот порт, где он проник на корабль и где его положено сдать с рук на руки портовой администрации. Во время пребывания на борту корабля он обязан беспрекословно выполнять распоряжения капитана, дабы оправдать свой безбилетный проезд. Знакомы ли вы с таким порядком, сэр?

– Смутно, – покачал головой Теннисон. – Я знаю, что без билета летать нельзя. Но должен вам сказать…

– Сначала я вам еще кое-что скажу, а вы послушайте, – прервал его капитан. – У меня такое, если хотите, чувство, что… В общем, как бы я ни увяз в делах с инопланетянами, я считаю, что люди при любых обстоятельствах должны держаться друг за дружку. Нас тут мало, потому я и думаю, что нам следует поддерживать друг друга в беде, невзирая на прегрешения, если они, конечно, не слишком гнусны…

– Прекрасно сказано, сэр, – улыбнулся Теннисон. – Так вот что я хотел вам сказать, но не успел. Видите ли, сэр, я не просто безбилетник.

Капитан устремил на него стальной, непроницаемый взгляд:

– А кто же? Не безбилетник, так кто же вы?

– Ну, скажем так, у меня просто не хватило времени, я очень торопился и не успел купить билет, чтобы отправиться в путь честь по чести. По ряду причин, которые я вам вкратце объяснил, я никак не мог пропустить старт вашего корабля, а посему попал па борт не совсем обычным путем – меня пропустил ничего не подозревающий член команды, который принял меня за вашего помощника…

– Да, но вы спрятались.

– Это как раз объяснить легко. Я опасался, что вы не дадите мне времени объяснить причины такой поспешности и выбросите меня с корабля еще до старта. Поэтому я прятался и ждал, когда такая возможность исчезнет.

– Исходя из всего, что вы тут наговорили, должен ли я сделать вывод, что вы согласны оплатить свой проезд?

– Безусловно. Только цену назовите.

– Ну, – ухмыльнулся капитан, – это мы с удовольствием. И будьте уверены, лишнего не запрошу.

– Вы необычайно благородны, сэр.

– Доктор Теннисон, – сказал капитан, – вы бы лучше выпили. Сидите, понимаете, бутылку держите. Просто зло разбирает на вас смотреть. Ну, давайте, давайте, вперед!

– Прошу прощения, капитан. И в мыслях не было расстраивать вас. – Теннисон поднял бутылку и осторожно глотнул. – Потрясающе. Что это?

– Штука такая – скотч называется. Сорт виски. Впервые произведено еще на матушке-Земле.

– Вы имеете в виду Древнюю Землю?

– Именно, – подтвердил капитан. – Прародину человечества.

– Признаться, меня страшно интересует Древняя Земля. Вы там бывали, капитан?

Капитан медленно покачал головой.

– Мало кому из людей выпало счастье ступить на ее священную поверхность. Нас мало, мы рассеяны по Вселенной, и лишь немногие отваживаются на паломничество, о котором каждый из нас мечтает всю жизнь.

– Ну да, – кивнул Теннисон и снова отхлебнул из бутылки.

– Ну, вернемся к нашему разговору, – предложил капитан. – Боюсь, у меня не найдется для вас приличного места на корабле. Каюты, а их у меня в обрез, набиты до отказа. Даже моя личная занята целой компанией этих страхолюдин, которых я везу на Харизму. После полета надо будет обязательно дезинфицировать весь корабль, чтобы и духу их тут не осталось. А, пустое дело, – сказал он, махнув рукой. – Годы пройдут, а эта вонь, наверное, все еще будет тут держаться.

– Зачем же вы их туда пустили?

– Деньги, – проворчал капитан. – Эти сволочи жутко богатые и за лучшие каюты кучу денег отваливают без разговора. Вот и все. С каждого из этих чудищ я тройную цену имею. Только теперь я уже почти готов пожалеть о своей жадности, ей-богу. Мне-то пришлось переселиться в каюту к своему помощнику. А он страстный любитель чеснока. Считает, что это очень полезно для здоровья. Как вам это нравится?

– Ваш помощник – единственный, кроме вас, человек на корабле?

– Как правило, да. Нас всего двое. Команда набрана из этих… ну, вы видели, на крыс смахивают, и еще есть пара-тройка мерзких чужаков. А уж пассажирский отсек под завязку набит тошнотворными созданиями.

– Но послушайте, если вы их так ненавидите, зачем вы вообще этим занимаетесь? Вы же спокойно могли бы заняться перевозкой грузов.

– Еще пять лет, – проговорил капитан, изрядно хлебнув из бутылки. – Пять лет – и все, баста. На грузовых рейсах, кстати, настоящих денег не заработаешь. Перевозить этих вонючих паломников очень выгодно, если нервы, конечно, крепкие. Я думаю, лет пять продержусь еще с горем пополам. Подкоплю деньжат, потом оставлю дела и вернусь на розовую планету под названием Померанец. Название, прямо скажем, идиотское, но оно очень подходит этой планетке. Вы на розовых планетах бывали, доктор? Их не так много.

– Да нет, не доводилось.

– Жаль.

В открытую дверь легонько стукнули. Капитан обернулся.

– Ах, это вы, дорогая, – сказал он с искренней радостью.

Теннисон тоже обернулся. На пороге стояла женщина. Высокая, стройная, широкобедрая. На выразительном лице горели умные, живые глаза. Губы пухлые и влажные, вокруг головы нимб золотистых волос.

– Входите, прошу вас, – пригласил капитан. – Как видите, у нас еще один пассажир. Входите, не стесняйтесь. Итак – четверо людей на одном рейсе! Думаю, это рекорд.

– Если не помешаю, – сказала женщина.

– Не помешаете, что вы, – успокоил ее капитан. – Мы рады вашему обществу. Джилл Робертс – это доктор Теннисон. Доктор Джейсон Теннисон.

Женщина протянула руку Теннисону.

– Рада видеть еще одного человека, – улыбнулась она. – А где вы прятались до сих пор?

Теннисон застыл на месте: женщина повернула голову и он увидел, что другую ее щеку почти полностью покрывало уродливое багровое пятно.

– Простите, доктор, – сказала она спокойно. – Такая уж я есть. Мои близкие друзья пугались меня много лет.

– Умоляю, простите меня, – покраснев, выговорил Теннисон. – Моя реакция непростительна. Как врач…

– Как врач вы с этим ничего не поделаете. Это неправильно. Пластическая операция невозможна. Ничего нельзя сделать. Приходится жить с этим, и я научилась.

– Мисс Робертс, – доверительно сообщил капитан, – писательница. Пишет статьи для журналов и книжки. У нее целая полка собственных книг, представляете?

– Если эта бутылка не приросла к вашей руке, – улыбнулась Джилл, – не хотите ли на минутку избавиться от нее?

– О, конечно, – смутился Теннисон. – Позвольте, я только горлышко оботру.

И протер горлышко краем рукава.

– Похоже, на борту этой развалюхи неважно со стаканами, – съязвила Джилл. – Но мне все равно. Можно и из горлышка. Подумаешь, ерунда какая, ну подхватишь парочку микробов.

Она взяла бутылку и устроилась в третьем кресле.

– А где вы собираетесь разместиться? – поинтересовалась она. – Помнится, капитан говорил мне, что все каюты заняты. Неужели он поместил вас с этим стадом инопланетян?

– Доктор Теннисон, – строго сказал капитан, – появился поздновато. Мне некогда было его разместить. Все случилось в последние минуты перед стартом.

Джилл отхлебнула из бутылки и вопросительно глянула на Теннисона.

– Это правда? – спросила она.

Теннисон усмехнулся:

– Капитан выразился весьма дипломатично. На самом деле я – безбилетник. Что же до моего размещения, не стоит об этом волноваться. Я в любом уголке смогу пристроиться. Я просто жутко рад, что попал на корабль.

– Это не совсем так, – возразил капитан, обращаясь к Джилл. – Доктор действительно безбилетник, но он готов оплатить проезд. Так что, строго говоря, он уже и не заяц вовсе.

– Вы, наверное, проголодались, – сказала Джилл. – Если только не взяли завтрак с собой.

– У меня и подумать об этом времени не было, – признался Теннисон. – Я так торопился. Но я бы не отказался от одной отбивной.

– Нету здесь никаких отбивных, – сказала Джилл. – Но кое-что найдется червячка заморить. А, капитан?

– Конечно, – кивнул капитан. – Сейчас сообразим. Что-то наверняка осталось.

Джилл встала, зажав бутылку под мышкой.

– Пришлите еду ко мне в каюту, – попросила она капитана и повернулась к Теннисону. – Пошли. Помоетесь, причешетесь, и посмотрим, на кого вы в самом деле похожи.

Глава 3

– А теперь об основных правилах поведения, – объявила Джилл. – Это необходимо, поскольку мы мало знакомы. Я не намерена делить с тобой постель, но кровать поделю, вернее, койку – какая это кровать! Спать будем как капитан с помощником – по очереди. Можешь пользоваться туалетом; впрочем, на подобных кораблях его называют гальюном. Обедать будем вместе; посидеть, поболтать, послушать музыкальные кристаллы – это пожалуйста. Поскольку у меня слишком добрый нрав, из-за чего всю жизнь страдаю, пару приставаний вытерплю, но если станешь слишком назойливым – выставлю вон!

– Я не буду слишком назойливым, – пообещал Теннисон, – как бы мне этого ни хотелось. Чувствую себя бродячим псом, которого подобрали и приютили.

Отломив кусок хлеба, он очистил тарелку, подобрав остатки тушенки.

– Знаешь, – сказал он, – я был так голоден, что это блюдо показалось мне совсем недурным на вкус. Но все-таки какой-то у него странный привкус. Тушенка – это ясно, но из чего?

– Не спрашивай, лучше закрой глаза и доедай. Иногда можно и нос заткнуть. У меня сильное подозрение, что это приготовлено из одного из отошедших в мир иной паломников. В такой тесноте некоторые из них отправляются на тот свет – дело обычное.

Он беспомощно замахал руками:

– Прошу тебя, Джилл, не надо. Моему организму нужна пища, и мне хотелось бы, чтобы она удержалась внутри.

– Вот уж не думала, что у врача может быть такой слабый желудок.

– Врач, голубушка, – это не обязательно грубое животное.

– Оставь тарелку в покое. Ты так ее вылизал, что мыть не придется. Между прочим, капитанская бутылочка еще не допита…

– Я заметил. Ты ее так по-свойски прихватила из рубки!

– А она, строго говоря, не ему принадлежит. Он их просто-напросто таскает из груза, а помощник закрывает на это глаза. Он набирает с собой гору ящиков в каждый полет. Спецзаказ для гномов, занятых в Проекте «Ватикан».

– Гномы из Проекта «Ватикан»? Что за ерунда? Что за гномы, что за проект такой?

– Как, разве ты не знаешь?

– Понятия не имею.

– Ну, по правде говоря, никакие они не гномы, хотя их так частенько называют. Некоторые там – люди, но большинство – роботы.

– Это не ответ. Объясни поточнее. Звучит загадочно и…

– Что с тобой, друг мой? Какие загадки? Загадки у тебя. Капитан сказал, что ты безбилетник, но оплатил свой проезд. Но если ты ничего не знаешь о Проекте «Ватикан», зачем летишь на Харизму? Там нечем заняться, кроме этого проекта.

– Ну так просвети меня, – попросил Теннисон. – Пока я не попал на этот корабль, я слыхом не слыхивал ни о Харизме, ни о Проекте «Ватикан». Что за планета?

– Всему свое время. Сначала – ты. Я тебя приютила, не забывай. Давай выпьем и начинай.

Они выпили по очереди. Теннисон взял бутылку из рук Джилл, глотнул и отдал обратно.

– Просто потрясающий напиток, – проговорил он.

– Давай.

– Ну, начнем с того, что я действительно врач.

– Не сомневаюсь. Я в твой чемоданчик заглянула.

– Ты знаешь, что за местечко Гастра – планета, с которой мы стартовали?

Она поежилась:

– Мерзкая дыра, но я довольна, что попала туда. Это ведь последняя стоянка на пути к Харизме, а у меня уже было столько пересадок… Я, конечно, не представляла, что попаду на такой кошмарный корабль. Пришлось навести справки. И представь себе, выяснилось, что это единственный корабль, совершающий рейсы между Гастрой и Харизмой. Наш капитан специализируется на перевозке паломников…

– Да, кстати, насчет паломников…

– Нет. Сначала ты мне рассказываешь про Гастру, а потом я тебе – про гномов, Папу и паломников.

– Да все очень просто, – пожал плечами Теннисон. – Гастра, как ты, наверное, успела заметить, – планета феодальная. Множеством отвратительных феодов управляет горстка не менее отвратительных личностей – некоторые из них люди, но не все. Я был придворным врачом маркграфа Давентри. Он, как ты, видимо, догадываешься, человек. Доктор – человек, специалист по человеческой медицине – для инопланетян совершенно бесполезен. Не та работа, о которой я мечтал, но в то время я был рад и ей. Молодой врач, только что выпущенный из колледжа, обычно с трудом находит место, если у него нет хоть какого-нибудь начального капитала. У меня денег, естественно, не было, да и клиник, которые бы остро нуждались в новоиспеченном таланте, тоже как-то не наблюдалось. Да, нужно угробить целое состояние, чтобы открыть собственную практику, а после этого еще несколько лет сидеть, медленно помирая с голоду, ожидая, когда больные смилостивятся и начнут к тебе обращаться. Поначалу на Гастре мне было несладко, но постепенно я пообвык. И к зубной боли в конце концов можно привыкнуть. В общем, я остался. Платили мне неплохо. То есть для меня это были прямо-таки королевские деньги. Маркграф был по-своему человек неплохой. Мы с ним ладили. А потом… он вдруг взял да помер. Без всяких видимых причин. Умер, и все. Инфаркт, скорее всего, хотя никаких признаков его приближения вроде бы и не было. Мне так и не удалось точно установить причину смерти и…

– Но разве кто-то мог обвинить тебя в случившемся? Это же не ты…

– По всей видимости, – оборвал ее Теннисон, – ты плохо представляешь себе ситуацию в феодальных поместьях. Стая волков, которых сдерживает один человек. Только ослабь хватку, и они перегрызут друг другу глотку. Я лично ни в какую политику не вмешивался, но меня считали помощником и советником маркграфа – неофициальным, естественно, поэтому я вызывал понятную неприязнь. Почти сразу же пополз слушок, что маркграф якобы был отравлен, и, пока страсти не разгорелись, я предпочел оттуда убраться. Защитить меня было некому. Они заклевали бы меня, как цыпленка. Поэтому я быстренько собрал неправедно нажитые сбережения, которые предусмотрительно хранил в надежном месте и в транспортабельном виде, украл флайер – и был таков. Дело было ночью, я летел низко, стараясь не попадать в поле зрения радаров. Я знал, что на всей планете нет места, где я мог бы укрыться…

– И поэтому ты направился к космопорту.

– Естественно. Я знал, что времени у меня в обрез. По моим следам могли пустить погоню. Мне нужно было быстро разыскать корабль. К тому времени, когда мои преследователи добрались бы до порта, он уже должен был взлететь.

– Вот так, значит?

– Да, вот так, – кивнул он. – А теперь меня больше всего беспокоит капитан. Мне пришлось рассказать ему кое-что из того, что я рассказал тебе. Можно было, конечно, наврать с три короба, но у меня не было времени сочинить что-нибудь правдоподобное и…

Она покачала головой:

– Насчет нашего драгоценного капитана можешь быть совершенно спокоен. Если его спросят, он ответит, что ничего про тебя не знает. Ему ни к чему неприятности. Он дорожит монополией на полеты к Харизме и не захочет терять ее ни за какие коврижки. Для него это золотое дно. Он везет полный корабль паломников, высаживает их там, забирает тех, которых доставил предыдущим рейсом, и отбывает на Гастру.

– А что, они все летят с Гастры? Странно. Там я не слышал ни о каких паломниках.

– Нет, думаю, непосредственно с Гастры они не летят. Это просто последний перевалочный пункт перед Харизмой. На Гастру они прибывают со всех концов Галактики, собираются в группу и ожидают рейса. Потом наш капитан подбирает всю компанию и везет на Харизму.

– А ты, случайно, не паломница?

– Что, похожа?

– Нет, – уверенно сказал он. – Одолжи-ка бутылочку на минутку.

Она вручила ему бутылку.

– Я знаю не так уж много, – начала Джилл. – Как раз, собственно, собираюсь разведать все поподробнее. Надеюсь собрать материал для нескольких статей. А может, и на книжку хватит.

– Но наверное, у тебя хоть приблизительное представление есть, а это как-никак побольше того, что знаю я.

– По правде говоря, представление самое приблизительное. Слухи, тысячу раз перевранная дребедень – на манер испорченного телефона. Слухи чаще всего слухами и остаются, но… тут не тот случай. Что-то есть во всей этой истории с паломничеством. Для начала я попыталась выяснить, откуда именно прилетают паломники, но это, увы, оказалось дохлым номером. Статистики никакой. Немножко с одной планеты, чуть-чуть с другой, пара-тройка с третьей – и так далее. Все они – не люди, но трудно утверждать, что они принадлежат к какому-то одному роду инопланетян. Скорее всего, все они – приверженцы тайных культов или члены каких-то религиозных сект. Не исключено, что у каждой из этих сект – своя особая вера, но все они так или иначе каким-то образом связаны с Проектом «Ватикан». Что опять-таки вовсе не означает, что паломники что-то знают о самом Проекте. Что-то в нем есть такое, на чем, по всей вероятности, зиждется их зыбкая вера. Ведь все существа тянутся к вере, стремятся ухватиться за что-то, что было бы либо таинственным, либо зрелищным, а лучше всего – и тем и другим сразу. Но больше всего меня волнует и интересует то, что во всем этом чувствуется твердая рука человека. Место, где осуществляется разработка Проекта, именуется «Ватикан-семнадцать» и…

– Минуточку! – прервал ее Теннисон. – Ну, естественно, тут самая прямая связь с людьми. На Земле жe был Ватикан…

– Он там существует до сих пор, – продолжила Джилл. – Центр римско-католической религии, до сих пор распространенной на Земле и некоторых других населенных людьми планетах. Там до сих пор во главе Церкви стоит Папа, и позиции этой Церкви сильны, как прежде, а может быть, даже сильнее. Ее приверженцы верны ей как никогда. Но я все-таки сомневаюсь, что Ватикан-семнадцать напрямую связан с Землей. Что-то там не так. Во-первых, там – роботы…

– Да, но зачем роботам древняя земная религия?

– Не знаю – и не думаю, что это земная религия. Кто-то – не исключено, что сами роботы, – позаимствовал терминологию…

– Но… роботы!

– Знаю, знаю. Именно это я и собираюсь выяснить.

– А Харизма?

– Харизма – на краю Галактики. Затеряна меж звездами, которых там не так много. Огромное пустое космическое пространство. И ничего больше. В общем, на самой границе межгалактического пространства. Что касается самой планеты, я о ней не знаю ровным счетом ничего, кроме того, что она похожа на Землю. Людям там жить нетрудно. Этот корабль, как мне сообщили, летит туда один стандартный месяц или чуть подольше. Насколько его скорость превышает скорость света, я понятия не имею. Эта старая развалюха оборудована инерционным двигателем – так сразу и не поверишь. Практически безопасный перелет: корабль бо́льшую часть времени летит в открытом космосе. Шесть рейсов в год – туда и обратно, а это значит, что за год туда попадает великое множество паломников. Капитан – человек загадочный. У него есть и необходимая квалификация, и звание, чтобы командовать одним из лучших межзвездных лайнеров. А он водит это старое корыто и перевозит паломников, которых ненавидит лютой ненавистью.

– Да, но он на этом неплохие денежки имеет. Мне он сказал, что поработает еще пять лет и уволится, чтобы поселиться на розовой планетке под названием Померанец.

– Да, мне он то же самое говорил. Похоже, он всем рассказывает одну и ту же байку. Трудно сказать, насколько ему можно верить.

– Думаю, верить можно, – сказал Теннисон. – На пути к своей мечте люди порой совершают странные поступки.

– Джейсон… – улыбнулась Джилл. – Ты мне нравишься. А знаешь почему?

– Ну… во-первых, я честный и откровенный, – ответил он. – Потом, я умею слушать, сочувствовать, то есть хороший собеседник.

– Нет, не поэтому. Ты мне нравишься, потому что смотришь на меня без отвращения. Я тебе не противна. Люди, с которыми я встречалась до сих пор, все до единого испытывали ко мне отвращение. Сама-то я давно привыкла к своему уродству, и мне хотелось бы, чтобы другие его тоже не замечали.

– А я почти и не замечаю, – пожал он плечами.

– Ты – милый лжец. Все ты отлично замечаешь. Попробовал бы кто-то не заметить!

– Понимаешь, я поначалу оттого так изумился, что во всем остальном ты просто красавица. Если забыть о твоей щеке, то у тебя классические черты лица и прекрасная фигура. Одна половина твоего лица прекрасна, а вторая изуродована.

– Ты говоришь об этом как-то необидно. И говоришь так, будто все в порядке. И не жалеешь меня. Это замечательно. То, что ты принимаешь меня такой, какая я есть. А ведь я столько сил потратила. Моталась по разным клиникам. Сколько специалистов смотрели меня. И всегда один и тот же приговор: капиллярная гемангиома. Медицина бессильна. Один умник, правда, нашел выход: предложил мне маску носить, вернее, полумаску, которая прикрывала бы половину лица. Он уверял меня, что можно очень хорошо ее пригнать, подобрать так, что ничего не будет заметно…

– Ну, если тебе нужна маска, – усмехнулся Теннисон, – то ты уже имеешь самую лучшую – это твоя манера себя вести, твоя уверенность в себе.

– Ты действительно так думаешь, доктор?

– Клянусь.

– Дай бутылочку, пожалуйста. За это надо выпить.

И они торжественно выпили по очереди.

– Один вопрос, – сказал он. – Не для того, чтобы сменить тему разговора, но вопрос сугубо практический. Когда мы прибудем на Харизму, где там можно остановиться?

– У меня там место забронировано, – сказала Джилл. – Нечто вроде гостиницы. Называется «Дом Людей». Я про него ничего не знаю, кроме того, что там жутко дорого. Уж не знаю, критерий это или нет.

– Когда мы туда доберемся, можно пригласить тебя на обед в первый же вечер? Чтобы запах этого кошмарного корабля навек покинул нас.

– Благодарю вас, сэр, – церемонно кивнула она. – Это ты просто замечательно придумал!

Глава 4

Все трое удобно устроились в креслах отсека управления.

– Только не делайте ошибки, – посоветовал капитан, – и не думайте, будто роботы из Проекта «Ватикан» – это униженные, безропотные прислужники. Это мощные электронные устройства. Кое-кто поговаривает, что их электронные мозги – не хуже наших с вами, но в этом я сильно сомневаюсь. Правда, не исключено, что мое мнение выражает предрассудки, свойственные существу биологическому. Но если взглянуть на вещи реально, в принципе трудно понять, согласитесь, зачем мыслящему аппарату, созданному на основе последних достижений техники, делать шаг назад и придумывать себе человеческий мозг. Да эти роботы столько столетий подряд только тем и занимались, что модернизировали себя именно с технической стороны – ну, как механик возится с двигателем, начищая его до блеска, подкручивая гайку зa гайкой, чтобы тот лучше работал.

– Вы с ними близко знакомы? – поинтересовался Теннисон.

– Деловые контакты, не более, – ответил капитан. – Исключительно в рамках бизнеса. Друзей у меня среди них нет, если вы это имели в виду.

– Простите, если обидел, – извинился Теннисон. – Чистое любопытство. Видите ли, я наверняка окажусь в ситуации, где все для меня будет ново, незнакомо. Хотелось бы хоть как-то подготовиться морально.

– Я слышала, – вступила в разговор Джилл, – что там люди работают на роботов.

– Не уверен, что это именно так, – сказал капитан. – Может быть, они работают вместе. Но люди там есть, это точно, и немало. Но с людьми по работе я там никогда не сталкивался. Дела у меня только с роботами и лишь тогда, когда они сами желают меня видеть. Проект «Ватикан» – штуковина исключительно грандиозная. За пределами Харизмы мало кто знает, что там к чему. Ходят слухи, что роботы пытаются создать непогрешимого Папу – электронного, компьютерного Папу. Выходит, что Проект представляет собой что-то вроде продолжения христианства, древней земной религии.

– Мы знаем, что такое христианство, – сказала Джилл. – И сейчас на свете много христиан – может быть, даже больше, чем когда-либо. Правда, наверное, сейчас христианство не так важно, как до завоевания космоса. Но это опять-таки относительно. Религия не стала менее значительной, просто рядом с ней возникло множество других верований, ныне существующих в Галактике. Просто удивительно, до чего универсальна вера! Самые противные инопланетяне во что-то верят.

– Не все, – заметил капитан. – Далеко не все. Я бывал в местах, сплошь населенных чужаками, на планетах, где никто сроду не задумывался ни о религии, ни о вере. И должен честно сказать, хуже они от этого не стали. Иногда даже лучше.

– Создание Папы… странная цель, – задумчиво проговорил Теннисон. – Интересно, откуда у роботов эта идея и какого результата они ожидают?

– О роботах, – сказал капитан, – никогда нельзя сказать что, зачем и почему. Они разные. Поболтаетесь в космосе с мое, так вообще перестанете удивляться чему-либо и интересоваться, чего они от чего ожидают. Никто из чужаков и роботов не думает так, как мы. Чужаки – стадо мерзких ублюдков. Даже роботы по сравнению с ними – больше люди.

– А так и должно быть, – вмешалась Джилл. – Это же мы их придумали. Никто больше до такого не додумался. Кое-кто обязательно скажет, что роботы – наши преемники, нечто вроде продолжения рода человеческого.

– Не могу не согласиться, – кивнул капитан. – Какими бы занудами они ни были, временами, как я уже сказал, они приятнее любого из чужаков.

– Да, не жалуете вы инопланетян, – усмехнулся Теннисон.

– Разве это удивительно? А вы их разве обожаете?

– И все-таки вы их возите на своем корабле. Даже в качестве членов команды.

– Только потому, что не могу набрать людей. Я же вам говорил: здесь, на задворках Галактики, людей по пальцам сосчитать можно.

– И единственный рейс – Гастра – Харизма? Не скучно?

– Ну кто-то же должен этим заниматься, – пожал плечами капитан. – А мне за это неплохо платят. Да, я вожу их, но никто не сказал, что я обязан иметь с ними что-то общее. И вообще, что это мы переливаем из пустого в порожнее? Главное то, что мы, люди, должны держаться вместе. А то, не ровен час, они возьмут да и одолеют нас.

Теннисон внимательно, пристально разглядывал капитана. Ничего особенного. Не фанатик. Неопределенного возраста – ни молодой, ни старый. Чувства юмора ему явно недоставало, все разговоры только о деле.

«Странный человек, – думал Теннисон. – Один из тех людей с изломанной психикой, которые часто встречаются в такой глуши. Скорее всего, холостяк. Одиночка. Столько лет подряд возит чужаков на Харизму, и за эти годы одиночества его тяга к людям и отвращение к своим пассажирам вросли в его суть, стали второй натурой».

– Расскажите нам, пожалуйста, о планете, – попросила Джилл. – Мы немного говорили о ней, как только я попала к вам на корабль, но вы так и не рассказали мне подробно о Харизме. Это аграрная планета или…

– Не аграрная, – ответил капитан. – На территории Проекта есть кое-какие сады и поля, где трудятся роботы, чтобы снабжать продуктами своих биологических собратьев. Но за пределами этой территории – сущая глухомань: пустоши, леса – нетронутая, девственная земля, такая, какой она была до начала эксплуатации планеты. Землю там не обрабатывали – рук не хватало. Единственным человеком, проживающим за территорией Проекта, насколько я знаю, является некий Томас Декер. Декер – человек загадочный. Живет отшельником в своей хижине, возится на клочке земли.

– Вы с ним дружите?

– Не сказал бы. С ним не очень-то подружишься. У нас с ним маленький бизнес. Когда я прилетаю, он почти всегда приносит мне немного полудрагоценных камней. Аквамарины, там, аметисты, топазы, гранаты… Ничего особо ценного и редкого. Иногда попадаются низкопробные опалы. Как-то раз принес немного изумрудов, и мы оба неплохо заработали. В общем, большого дохода это не приносит. У меня почему-то такое чувство, что он это не ради денег делает, хотя я могу и ошибаться. Говорю вам – загадочный человек. Никто про него толком ничего не знает, хотя он там уже давно живет. Похоже, он и камни-то разыскивает только ради удовольствия. Камни, которые он мне приносит, я переправляю одному знакомому скупщику на Гастре. Мне он платит десять процентов.

– И где же Декер добывает камни? – поинтересовался Теннисон.

– Где-то в лесах. Ходит в горы, ищет в ручьях, перемывает породу.

– Вот вы утверждаете, будто он делает это не ради денег, – сказала Джилл. – А для чего тогда?

– Трудно сказать, – пожал плечами капитан. – Может, просто ради того, чтобы что-то делать, – нечто вроде хобби. Но я вам не все сказал. Лучшие камни он оставляет себе. Некоторые из них обрабатывает. У него есть один потрясающий жадеит – чистейшей воды. Он один стоит целое состояние. Он его отлично обработал. Но не желает с ним расставаться ни за какие коврижки. Заявил, что камень не его, не ему принадлежит.

– А чей же он может быть?

Капитан покачал головой:

– Понятия не имею. Может, и никому. Просто у него такая манера разговаривать. Одному Богу известно, что у него на уме. Он очень странный – самолюбивый, замкнутый, старомодный какой-то, будто из другого времени, не из нашего. Самое смешное, что я, убей бог, не смогу вам объяснить толком, отчего у меня сложилось такое впечатление. Не то чтобы он что-то такое необычное делал, как-то не так вел себя или как-то не так говорил, просто у меня такое ощущение. Вот я говорю вам, что он странный, даже перечисляю кое-какие из его странностей, но из чего они следуют… – Капитан развел руками.

– Похоже, вы все-таки близкие друзья. То есть вы много о нем знаете.

– Нет, не друзья. У него нет близких друзей. Он человек очень симпатичный во многом, но на Харизме он ни с кем не общается. Не могу и не хочу сказать, что он всех презирает, или ненавидит, или избегает, но общения явно не жаждет. Я ни разу не встречал его в баре Дома Людей, в поселке он появляется крайне редко. У него есть полуразвалившийся автомобиль, жуткая колымага – как он только ухитряется на ней ездить, я все время поражаюсь. Купил эту развалюху у кого-то в поселке. Ездит на ней куда-то, всегда один. Когда отправляется за камнями, машиной не пользуется. Пешком ходит. Как будто ему ничего на свете не нужно, кроме одного – бродить в одиночку по лесам и сидеть бобылем в своей хижине. А в хижине я у него однажды удосужился побывать – вот тогда-то я убедился в его мастерстве ювелира. Он меня, правда, не приглашал, я сам явился, но он вроде бы даже рад был моему приходу. Был вполне гостеприимен. Посидели у очага, поболтали о том о сем, но мне порой казалось, что он где-то далеко, в каком-то другом пространстве, и что он забыл о моем присутствии. Вроде бы говорил со мной, а сам в то же время слушал еще кого-то и с кем-то еще говорил. И опять-таки не могу вам ни объяснить, как это происходило, ни доказать. Когда я уходил, он сказал, что был рад моему приходу, но еще раз зайти не пригласил, и я больше у него не был. Сильно сомневаюсь, что решусь еще зайти к нему.

– Вот вы сказали, – напомнил Теннисон, – что он не бывает в баре Дома Людей. А другие любят там собираться?

– Ну конечно, – ответил капитан. – У чужаков, наверное, есть другие места, но люди собираются именно там. И ни один чужак, смею вас уверить, туда не сунется.

– А люди из Ватикана ходят туда?

– Из Ватикана? Вообще, я как-то внимания не обращал. Дайте припомнить… Пожалуй, нет… Нет, не ходят. Они не слишком разгуливают, эти, из Ватикана, – и люди, и роботы. Такое впечатление, что они не очень-то общаются с людьми из поселка. Их немного в Ватикане, и они все держатся вместе. У большинства людей из поселка работа так или иначе связана с Ватиканом – может, и не штатная, но там все вертится вокруг Ватикана. Если уж на то пошло, то можно сказать, что Харизма и есть Ватикан. В поселке живут несколько чужаков. Они общаются с паломниками. А паломники – практически все до единого – инопланетяне. И мне не приходилось возить ни одного паломника-человека. Да и вообще люди туда почти не летают. В прошлый раз был один пассажир-человек, но он не был паломником. Он был врачом. Похоже, в последнее время мне везет на врачей.

– Не совсем понял, – прищурился Теннисон.

– Ну, тот, предыдущий доктор, он летел на работу в Ватикан. Фамилия его была Андерсон, молодой парень, нахальный такой, щеголь. Со мной не слишком церемонился, но я старался с ним не ссориться. Он мне не очень нравился, но я старался быть с ним вежливым, благо он обременял меня недолго. Он должен был сменить старого дока – Истон была его фамилия, он много лет работал в Ватикане, людей лечил, естественно. Роботам доктора ни к чему, это понятно. А может, у них тоже есть кто-то вроде врача, я не знаю. В общем, Истон помер, и Андерсон летел, чтобы занять его место, поскольку больше докторов в Ватикане не осталось. Ватикан еще до смерти Истона несколько лет подряд искал врача, роботы же понимали, что Истон – человек немолодой, долго не протянет. А соблазнить работой на Харизме врача, да и вообще кого бы то ни было, трудновато. Но как бы то ни было, где-то нашли этого молокососа, и через несколько месяцев после смерти старого дока я его доставил в Ватикан и теперь страшно рад, что избавился от него. Так что считайте, что это единственный сотрудник Ватикана, летавший когда-либо на моем корабле. Они вообще не летают – ни туда, ни обратно.

– Все-таки интересно, – задумчиво проговорила Джилл, – что все паломники – инопланетяне. Ведь, судя по всему, этот Ватикан должен быть сориентирован на человеческие представления о религии. Заправляют там роботы, а они по большому счету – суррогатные люди. Ну и терминология сама – «Ватикан», «Папа». Это же напрямую взято с Земли. Может быть, все-таки это действительно нечто вроде искаженного христианства?

– Не исключено, – сказал капитан. – Я, честно говоря, никогда не интересовался. Может быть, в основе и христианство, только на него накручено, наверчено бог знает сколько инопланетянских культов и верований, и все это приправлено представлениями роботов о религии людей.

– Пусть так, – согласилась Джилл. – Но все равно должны же быть паломники-люди, хоть какой-то интерес со стороны людей – за пределами Проекта, я хочу сказать.

– Может, и не должно быть никакого интереса, – высказал предположение Теннисон. – Люди, покинувшие Древнюю Землю много тысячелетий назад, заодно покинули и христианство, оставили его на Земле. Но как бы ни перепуталось у них в голове, как бы сильно ни повлияли на них любые другие культы, все равно что-то должно остаться в памяти, в душе – некое инстинктивное чувство, тяга к религии предков. Если в религии Ватикана есть элемент ереси, люди могли это уловить, почувствовать и отказаться от такой религии, решить, что она им ни к чему.

– Согласен, – кивнул капитан. – А чужаки, не имея возможности судить о христианстве, могли найти в нем что-то привлекательное, и не важно, истинно оно или переврано. Вообще, у меня сильное подозрение, что весь Проект очень зависит от материальной поддержки инопланетян. Некоторые из них просто сказочно богаты – настоящие денежные мешки. От них прямо-таки пахнет деньгами. Правда, другие запахи сильнее.

– Я опять спросила вас про планету, – напомнила Джилл, – и вы мне опять толком не ответили. Снова мы перескочили на другое.

– Как я уже сказал, она земного типа. Хотя небольшие отличия есть. Ватикан – единственное поселение. Вся остальная поверхность – нетронутая природа, похоже, там и карты до сих пор никто не удосужился составить. Пару раз облетели вокруг планеты на исследовательском катере, и все. Само по себе наличие единственного поселения на колонизированной планете – явление не уникальное. На многих пограничных планетах существует один-единственный поселок, рядом с космопортом. И планета, и поселение, как правило, называются одинаково. Ну, взять Гастру, к примеру. То же самое и на Харизме. Самое главное, что о планете никто толком ничего не знает; кроме Декера, никто носа не высовывает из поселка. А Декер, я думаю, далеко в горы забирался. Гастра, конечно, исследована получше. Но и там полно необработанной и неизученной земли. На Харизме, похоже, нет туземной разумной жизни, но это не более чем предположение. Просто ее там никто не искал, а она там, может быть, есть, только хорошо прячется. Там есть травоядные животные и хищники, которые питаются травоядными. Некоторые из хищников, если верить болтовне в колонии, очень страшные. Я как-то спросил Декера про них, но он мне ничего не ответил. А я больше не спрашивал. Ну а вы, – обратился капитан к Теннисону, – долго прожили на Гастре?

– Три года, – ответил Теннисон. – Чуть меньше трех лет.

– И попали там в переделку?

– Можно сказать и так.

– Капитан… – вмешалась Джилл. – Вы на себя не похожи. Что это вы взялись выпытывать? Никто не видел, как он попал на корабль. Никто не знает, что он здесь. Бояться вам нечего, дело это не ваше.

– Если это хоть как-то успокоит вашу совесть, – добавил Теннисон, – то я могу совершенно честно сказать, что никакого преступления я не совершил. Меня, правда, в этом подозревают. Вот и все. А на Гастре быть под подозрением означает, что тебя могут запросто пристрелить на месте без суда и следствия.

– Доктор Теннисон, – торжественно проговорил капитан, – когда мы прибудем на Харизму, вы можете сойти с корабля в полной уверенности, что мы с вами никогда ни о чем не говорили. Думаю, так будет лучше для нас обоих. Я уже говорил и повторю еще раз: мы, люди, должны держаться друг за дружку.

Глава 5

«Самое замечательное время», – думал Декер. С ужином покончено, посуда вымыта, огонь в очаге полыхает вовсю, дверь в мир закрыта; Шептун пристроился за столиком в уголке: трудится, шлифует кусок топаза, принесенный домой неделю назад. Декер поудобнее устроился в кресле, стащил с ног мокасины, забросил ноги на теплый камин очага. Полено, самое большое, прогорело, и пламя перекинулось на другие, поменьше, разбрасывая во все стороны брызги искр. Огненные язычки вспыхивали и пробегали по поверхности горящих ветвей. В дымоходе гудело, и этому гулу вторило завывание ветра в верхушках деревьев, окружавших хижину.

Покачиваясь в кресле, он взглянул в угол, где работал Шептун, но того не было видно. Шептун порой был виден, а порой – нет. На уголке стола стоял замысловато ограненный кусок бледно-зеленого жадеита.

«Работа была тяжелая», – подумал Декер. Камень выглядел необычно – человек бы так не обработал его, картина огранки совершенно не соответствовала законам человеческого мышления и ви́дения: начнешь разглядывать – и растеряешься. Наметишь линию, а она тут же переходит в другую; представишь себе некий образ камня, но он у тебя на глазах рассыпается; только успеешь подумать, что разгадал загадку огранки, как немедленно убеждаешься, что ошибся. И так бесконечно, как ни верти камень, с какой стороны ни разглядывай. Да, можно было запросто провести остаток дней своих, держа в руках этот камень, рассматривая его, пытаясь понять его тайну, но так и не находя ответа…

В центре стола стоял большой кристалл топаза. Его обработка немного продвинулась со вчерашнего дня. Но Декеру никогда не удавалось угадать, что будет делать Шептун с камнем дальше. Камень время от времени менялся, вот и все. Это не было огранкой в прямом смысле слова, потому что Шептун работал без инструментов, не было заметно ни крошек, ни пыли, и все-таки на камне проступали сглаженные, отшлифованные места. Да, конечно, у Шептуна и в помине не было никаких инструментов – он ими не мог пользоваться и не умел. Он ничем не пользовался – абсолютно ничем. А работа была налицо. Он умел разговаривать – мысленно, телепатически, он умел изменять очертания камней, он приходил и уходил, он умел быть везде и нигде одновременно.

Не отводя взгляда от стола, Декер заметил, что там появилось маленькое облачко сверкающей пыли, – это и был Шептун.

– Опять прячешься, – мысленно обратился он к Шептуну.

– Декер, ты же отлично знаешь, что от тебя я не прячусь. Просто ты меня не всегда видишь.

– А ты не мог бы хоть когда-нибудь появляться как-то более четко? Ну, скажем, светиться немножко поярче? Вечно ты таишься.

– Обижаешь, Декер. Вовсе я не таюсь. Ты же знаешь, что я здесь. Всегда знаешь, когда я здесь.

«Это точно», – подумал Декер. Он действительно всегда знал, когда Шептун был здесь. Он чувствовал его присутствие, но как – не смог бы объяснить даже себе. Ощущение ли, чутье ли, сознание ли – неясно: знание того, что это крошечное облачко алмазной пыли где-то рядом. Хотя он догадывался, что Шептун – нечто большее, чем скопление пылинок.

Догадывался и вечно мучился вопросом: что же такое на самом деле Шептун? «Можно было бы спросить, – думал Декер. – Можно было бы спросить хоть сейчас».

Но почему-то он чувствовал, что как раз этого вопроса задавать и не следует. Поначалу ему казалось, что достаточно того, что он думает об этом, интересуется этим, – и Шептун может прочитать его мысли, этот его немой вопрос, – он думал, что все творившееся у него в сознании должно быть ясно Шептуну. Но прошли долгие месяцы, и он понял, что это не так, что это странное создание не могло или не хотело читать его мысли. Для того чтобы общаться с Шептуном, ему приходилось концентрировать слова, которые он хотел сказать, в определенном участке мозга и направлять их Шептуну. Это было для Шептуна равносильно разговору, а мысли, высказанные вслух, для него речью не были. Само то, как он говорил с Шептуном, как понимал сказанное в ответ, до сих пор было для Декера загадкой. Не было этому объяснения, не было человеческого объяснения возможности такого общения.

– Последнее путешествие было удачным, – сказал Декер. – Топаз превосходный, ради него одного стоило сходить. А ведь это ты его высмотрел. Ты показал мне, где его найти. По породе невозможно было догадаться. Ни единого признака, сплошная галька. Но ты показал мне, где надо покопаться. Будь я проклят, если понял, как ты узнал, что он там.

– Удача, – ответил Шептун. – Просто удача, и все. Иногда твоя удача, иногда – моя. В прошлый раз ты сам нашел рубин.

– Маленький, – сказал Декер.

– Зато чистой воды.

– Да, точно. Просто красавчик. Маленький, но красивый. Ты уже решил, будешь его обрабатывать или нет?

– Искушение есть. Но надо еще подумать. Он и так мал, а после обработки еще меньше станет. Для тебя мал, я хотел сказать. Тебе придется в лупу на него смотреть, чтобы увидеть красоту огранки.

– Мал для меня. Ты прав. Мал для меня. Ну а для тебя?

– Для меня, Декер, размеры значения не имеют. Мне все равно.

– Оставим рубин как есть, – решил Декер. – Для капитана у меня кое-что другое найдется.

Шептун исчез. Маленькое облачко искрящейся пыли пропало.

«Может быть, – подумал Декер, – это не сам Шептун пропал, а изменилось освещение в хижине?»

Однако он знал, что Шептун здесь, в хижине, его присутствие было очевидно. Он его чувствовал. Но что он чувствовал? Что такое Шептун, что это за существо? Он, конечно, сейчас в хижине, где же еще он мог быть? Какого он размера? Большой или маленький? Крошечная вспышка блестящих пылинок или существо, способное заполнить всю Вселенную?

Бестелесное создание, порой невидимое, зыбкое нечто, почти ничто, может быть связанное какими-то узами с этой планетой, а может – только с какой-то ее частью. Размышляя подобным образом, Декер все более и более понимал, что все дело – в выборе Шептуна. Он сам решил, он сам почему-то хотел быть здесь. Скорее всего, ничто не мешало ему находиться где угодно – блуждать в верхних слоях атмосферы или за ее пределами, в открытом космосе, поселиться внутри сияющей звезды, зарыться в гранит гор планеты. Весь космос, все состояния вещества могли быть доступны Шептуну.

«А может быть, – думал Декер, – тот Шептун, которого знаю я, – только маленькая частичка, только кусочек какого-то громадного Шептуна? Может быть, настоящий Шептун – что-то непостижимо огромное, величественное, существующее на протяжении всего пространства, а быть может, и всего времени – настоящее порождение Вселенной? Скорее всего, – думал он не без сожаления, – я так никогда и не дознаюсь правды, так ничего и не пойму».

Именно поэтому он и не спрашивал Шептуна ни о чем таком. Что толку спрашивать о том, чего понять не в силах, обременять себя тайной, которая ляжет на тебя непосильным, тяжким грузом, который породит новые бесконечные мысли и вопросы, из-за которых будешь просыпаться среди ночи в холодном поту, которые не дадут спокойно жить днем, из-за которых просто потеряешь разум. Чужак, непостижимое создание, порождение Вселенной…

Шептун снова заговорил с ним.

– В лесу приключилась беда, – сообщил он. – Трое из Ватикана погибли.

– В лесу? А ты не ошибаешься, Шептун? Люди из Ватикана в лес не суются. Дома сидят.

– Эти на охоту ходили. На глухоманов охотиться вздумали.

– На глухоманов? Кому в здравом уме в голову взбредет на глухоманов охотиться? В лесу самое разумное – это молиться, чтобы на тебя самого глухоман не поохотился.

– Один из них – новичок в Ватикане. Больно гордый, заносчивый. У него было оружие – он думал, что с таким оружием ему ничего не страшно, бояться нечего. А зря он так думал.

– Ну и нашли они глухомана?

– Нет, это глухоман их нашел. Он знал, что они придут на него охотиться.

– И они погибли? Все трое?

– Да. Умерли ужасной смертью.

– Когда это случилось?

– Несколько часов назад. В Ватикане еще не знают.

– Может, стоит сообщить в Ватикан?

– Зачем? Не стоит. Сделать все равно уже ничего нельзя. Пройдет время, их хватятся, другие пойдут, разыщут их и принесут домой.

– А вдруг глухоман не ушел и ждет там, на том месте?

– Может, и не ушел, – сказал Шептун. – Но тем, кто выйдет на поиски погибших, он ничего плохого не сделает. Они же не будут на него охотиться.

– А он убивает только тех, кто на него охотится?

– Да. А ты разве не знал? Ты столько лет бродишь по лесам, Декер.

– Мне везло. Ни разу в жизни на глухомана не напоролся. Ни разу даже не видел ни одного.

– А они видели тебя, – сказал Шептун. – Много, много раз видели. Они не докучали тебе, потому что ты им не докучал.

– Докучать им? – удивился Декер. – Вот уж никогда бы на такое не решился.

– У тебя есть оружие. Штуковина, которую ты зовешь винтовкой.

– Есть. Но я ею очень редко пользуюсь. Только в тех случаях, когда мне нужна дичь для еды.

– Да и то не часто.

– Не часто, это точно, – согласился Декер.

Он поднял с пола кочергу и поворошил поленья в очаге, собрав их в кучку. Камин сердито заворчал. За стенами хижины выл ночной ветер. Вспышки пламени в очаге отбрасывали тени на стены – они взлетали к потолку и опускались, потом снова взлетали.

– Ватикан, – сообщил Шептун, – очень взбудоражен.

– Из-за этого несчастья? Из-за глухомана?

– Нет, не из-за глухомана. Я же сказал тебе: про это они пока ничего не знают. Там что-то необыкновенное одна Слушательница узнала.

– Слушатели всегда узнают что-то необыкновенное.

– Да, но на этот раз она узнала что-то очень необыкновенное.

– В каком смысле необыкновенное?

– Пока точно не знаю. Но там большой переполох. Кое-кто перепугался, кое-кто настроен скептически, а кое-кто даже посмеивается. Если это правда, то, наверное, что-то очень важное случилось. Как у них принято говорить, показатель веры поднялся очень высоко.

– У них всегда есть маленькие триумфы, – улыбнулся Декер. – И маленькие поражения. Там всегда о чем-нибудь болтают.

– Конечно, – согласился Шептун. – Но триумф на этот раз вряд ли такой уж маленький. Великая надежда. Много разговоров.

Глава 6

Стоя на посадочной площадке, Джилл и Джейсон с некоторым разочарованием разглядывали кучку низеньких, невзрачных на вид строений. Это и была колония на Харизме. Невысокий горный гребень за городком был увенчан ослепительно-белой постройкой – не то группой зданий, не то единым зданием – с такого расстояния понять было трудно. За белой постройкой возвышались горы, гордо царившие над колонией, – высокие, скалистые, издалека казавшиеся фиолетовыми, украшенные белыми шапками снегов. Снежные вершины, казалось, существовали отдельно, сами по себе, как бы парили в небе.

Теннисон указал на здания на нагорье:

– Ватикан, надо полагать?

– Скорее всего, – кивнула Джилл.

– Я видел фотографии Ватикана на Древней Земле. Ничего общего.

– Ты слишком буквально воспринимаешь название, – возразила Джилл. – А это просто название, ничего больше. Сомневаюсь, что тут существует реальная связь с Ватиканом.

– А Папа?

– Кто знает, может быть, какая-то связь есть все-таки. Но воображаемая, выдуманная. Но тут не может быть ничего такого, что могло бы быть признано земным Ватиканом официально.

– И ты собираешься взять приступом эту высоту?

– Джейсон, не надо сгущать краски. Что за трагический тон? Ничего я не собираюсь брать приступом. Здесь есть какая-то история, и я ее хочу узнать. Поищу какие-нибудь знакомства. Буду изображать предельную вежливость и обходительность, но ни от кого не собираюсь скрывать, кто я, что я и что мне нужно. Ну а пока я буду делать свои дела, что ты собираешься делать?

– Если честно, даже не представляю себе. Я ведь не думал о планах. Просто бежал, и все. Придется тут остановиться на бегу. На Гастру я все равно вернуться не могу, по крайней мере пока.

– Звучит так, будто ты собираешься бежать дальше.

– Ну, не прямо сейчас. Это место не хуже любого другого, где можно остановиться, отдохнуть и оглядеться.

Длинная вереница паломников, высадившихся из «Странника», растянулась по летному полю – судя по всему, они направлялись к пункту таможенного контроля.

Теннисон кивнул в их сторону:

– Нам тоже нужно пройти эту процедуру, как ты думаешь?

Джилл покачала головой:

– Думаю, нет. Никакие бумаги тут не нужны, по крайней мере людям. Харизма официально считается планетой людей, а потому на них тут распространяются некоторые привилегии. Колония маленькая, и особых формальностей быть не должно. Пройдет дня два, и ты можешь обнаружить, что завтракаешь с шефом местной полиции или с шерифом – не важно, как он тут называется, – он для порядка задаст тебе несколько вежливых вопросов и разглядит тебя поближе. Я не знаю, как именно здесь проходит этот ритуал, но обычно в колониях людей все бывает именно так.

– Ну тогда все должно быть просто отлично.

– Единственное, что тебе придется объяснить, – почему у тебя с собой нет багажа. В Доме Людей могут проявить законное любопытство. Думаю, лучше всего будет ответить, что ты опоздал на корабль на Гастре и каким-то образом потерял багаж.

– Ты все продумала, – сказал Теннисон. – Что бы я без тебя делал – просто не представляю!

– А как же иначе? Я же тебя вроде бы опекать взялась?

– Нынче же вечером начну расплачиваться, – пообещал Теннисон. – Обед в Доме Людей. Свечи, белоснежная скатерть, фарфор, серебро, хрусталь, обширное меню, бутылка хорошего вина…

– И не надейся. Не фантазируй. Дом Людей может оказаться заурядным постоялым двором с паршивой столовкой.

– Как бы то ни было, надеюсь, там будет все-таки получше, чем в той норе, где ты меня приютила.

– Эта нора не так уж плоха, – возразила Джилл.

– Смотри, – оборвал ее Теннисон, – похоже, кто-то наконец появился, чтобы доставить нас в гостиницу.

Глава 7

Столовая в Доме Людей оказалась на редкость цивилизованной: на столе красовалась ослепительно-белая скатерть, сияли хрусталь и фарфор, в меню было пять блюд и приличное вино.

– Просто восторг, – сказала Джилл Теннисону. – Я и не ожидала, что тут будет так вкусно. Вообще, наверное, после месяца на корабле все, что бы нам тут ни подали, казалось бы деликатесом.

– Итак, завтра ты начинаешь действовать, – сказал он. – Как часто мы сможем видеться?

– Так часто, насколько будет возможно. Я буду возвращаться каждый вечер. Если, конечно, меня не выгонят из Ватикана завтра же или вообще на порог пустят.

– Хочешь сказать, что раньше с ними не общалась?

– Пыталась, но ничего не вышло. Я отправила им несколько писем, но ни на одно ответа не получила.

– Может, они не хотят огласки?

– Вот и выясним. Поговорю с ними. Я могу быть очень настойчива, когда нужно. Ну а ты?

– Осмотрюсь. Выясню, что тут и как. Если здесь нет врача, я мог бы открыть практику.

– Это было бы здорово, – кивнула она. – Джейсон, тебе действительно этого хотелось бы?

– Не знаю, – пожал он плечами. – Пожалуй, я тебе ответил не подумав – как-то само вырвалось. В Ватикане есть свой врач, и, вероятно, он обслуживает и тех людей, которые живут в поселке. На то, чтобы открыть собственную практику, может уйти много времени. Городок похож на поселение пионеров, но этого не может быть. Если капитан сказал правду, получается, что роботы живут тут уже почти тысячу лет.

– Но совсем не обязательно, – возразила Джилл, – что поселок такой же старый. Роботы могли тут появиться задолго до его основания.

– Ты права, наверное, но все равно он должен бы существовать уже очень давно. Однако создается такое впечатление, что люди начали здесь жить совсем недавно. Может быть, все из-за того, что тут всем заправляет Ватикан. Все и каждый должны быть связаны с Ватиканом.

– Не думаю, что это так уж плохо. Все зависит от того, что за народ – люди и роботы – управляет Ватиканом. Если они неглупы, то должны порадоваться появлению нового человека, не дурака и с новыми идеями.

– Поживем – увидим, – сказал Теннисон и вздохнул. – Спешить все равно некуда. Поживу с неделю – узнаю получше, что меня тут ждет, если ждет что-нибудь.

– Такое впечатление, что ты не прочь остаться. Как минимум на какое-то время.

Он покачал головой:

– Ничего определенного не могу сказать. Мне нужно временное прибежище. Но думаю, в Давентри вряд ли додумаются, что я сбежал на корабле, улетевшем на Харизму.

– Есть вариант, – сказала Джилл, – они могут подумать, что ты утонул в море. Если радар засек твой флайер. Они же при всем желании не смогут доказать, что ты с него спрыгнул?

– Нет, не смогут, если только кто-нибудь не найдет парашют. А это, я думаю, маловероятно. Я его надежно спрятал под складом.

– Значит, можешь быть спокоен. Неужели они так злы на тебя, что помчатся за тобой в эту дыру?

– Нет, конечно. Вся эта история – более или менее из области политики. Просто некоторым это помогло бы обвинить меня в смерти маркграфа, и все.

– Им нужен козел отпущения.

– Вот именно, – кивнул Теннисон. – Очень может быть, что мое исчезновение их в этом убедит еще больше. И все будут довольны. И сейчас мне, по правде говоря, совершенно безразлично все, что происходит на Гастре. А ты? Наверное, выложила немалые денежки, чтобы добраться сюда?

– Да, потратиться пришлось изрядно, но в моем деле всегда есть известная доля риска. Но в любом случае, думаю, я потратилась не зря. Думаю, тут можно накопать такого, что результат в конце концов оправдает все затраты. Даже если я не сумею пробраться в Ватикан, я все равно что-нибудь да разузнаю. Не столько, сколько хотелось бы, но все равно.

– Это как понимать?

– Ну смотри: я иду к ним, а они, допустим, меня не пускают. Даже не хотят разговаривать. То есть полный от ворот поворот. Могут даже, если сильно рассердятся, вышвырнуть меня вон с планеты. Спрашивается, почему они это сделают? Почему они откажутся со мной говорить? Почему им понадобится вышвыривать меня вон? Что вообще происходит? Что происходит в этом громадном секретном учреждении, чего нельзя вытащить на свет божий? Что они пытаются скрыть?

– Понятно, – кивнул он. – Ты права, из этого можно сделать кое-какой материал.

– Уверяю тебя, к тому времени, когда они меня вышвырнут, у меня материала не то что на статью – на книгу хватит.

– А как тебе это в голову пришло?

– То тут, то там что-то слышала. Несколько лет подряд. Слухи, сплетни, болтовня всякая. Достоверной информации – почти ноль. Но если собрать все воедино, было бы весьма интригующе.

– В общем, ты несколько лет пыталась найти разгадку?

– Точно. Я упорно трудилась. Не все время, конечно, но как только выпадала возможность. И чем больше я об этом думала, тем больше убеждалась, что тут можно многое найти, стоит только копнуть поглубже. Хотя не исключено, что я сама себя убедила. Вполне может оказаться, что тут ничего серьезного и нет – просто кучка тупых роботов вовсю трудится над каким-нибудь совершенно бессмысленным проектом.

На какое-то время они умолкли, целиком поглощенные едой.

– Как тебе твой номер? – поинтересовалась Джилл. – У меня – вполне приличный.

– У меня тоже, – кивнул Теннисон. – Не роскошный, но жить можно. А одно окно выходит на горы.

– Тут, оказывается, нет телефонов, – сообщила Джилл. – Я спросила, и оказалось, что на планете вообще нет телефонной связи. Электрическое освещение есть, и я удивилась, что телефонов нет. Похоже, никто не знает почему.

– Ну мало ли почему. Может, им тут не нужны телефоны, – высказал предположение Теннисон.

– Прошу прощения, сэр, – раздался мужской голос у него за спиной. – Извините, что помешал, но это очень важно…

Теннисон оглянулся.

Рядом со столиком стоял мужчина. Высокий, чуть старше средних лет. У него были резкие черты лица, черные гладкие волосы, слегка тронутые сединой, и узкие усики.

– Если я не ошибаюсь, сэр, – сказал незнакомец, – вы – доктор. По крайней мере, мне так сказали.

– Верно, – ответил Теннисон, недоумевая. – Меня зовут Джейсон Теннисон. Моя спутница – мисс Джилл Робертс.

– Моя фамилия Экайер, – представился мужчина, слегка поклонившись. – Я из Ватикана. Наш врач погиб несколько дней назад. Несчастный случай на охоте.

– Ну, если я могу чем-нибудь помочь…

– Прошу извинить, мисс, – прижав руки к груди, проговорил Экайер, – что я вынужден прервать ваш обед и увожу вашего спутника. Но одна женщина у нас очень больна. Доктор, если бы вы согласились осмотреть ее…

– Мне нужно сходить за чемоданчиком, – сказал Теннисон. – Подождите, я только поднимусь к себе в номер.

– Доктор, я взял на себя смелость, – сказал мужчина из Ватикана, – и попросил управляющего распорядиться, чтобы ваш чемоданчик доставили сюда. Он ждет вас в вестибюле.

Глава 8

Женщина была очень старая. Ее изборожденное морщинами лицо напоминало сморщенное яблоко. Рот ввалился, на щеках играл нездоровый, лихорадочный румянец. Черные, похожие на пуговки глаза глядели на Теннисона, не видя его. Она тяжело, с хрипом дышала. Истощенное тело с трудом угадывалось под простыней.

Сестра в сером халатике подала Теннисону историю болезни.

– Эта женщина очень много значит для нас, доктор, – шепнул Экайер.

– Давно она в таком состоянии?

– Пять суток, – ответила сестра. – Пять суток, после того как…

– Не надо было Андерсону ходить на охоту, – проговорил Экайер. – Он меня уверил, что с ней все будет в порядке, что ей нужен только покой…

– Андерсон – это тот, который погиб?

– Он и еще двое. Они пытались отговорить его. Он тут новичок был, не представлял себе, чем это грозит. Я вам сказал, что это из-за глухомана, или не говорил?

– Нет, не говорили. Что за глухоман?

– Это страшный хищник. Свирепый, кровожадный. Увидев человека, сразу нападает. Остальные пошли, чтобы защитить нашего врача…

– Температура держится уже трое суток подряд, – отметил Теннисон. – И ни разу не падала?

– Ни разу, доктор. Совсем незначительные колебания.

– А одышка?

– Все хуже и хуже.

– Какие препараты она получала?

– В карте все указано, доктор.

– Да, вижу, – сказал Теннисон.

Он взял руку женщины, чтобы пощупать пульс. Рука была тонкая, вялая. Пульс – частый и неглубокий. Взяв из чемоданчика стетоскоп, он выслушал грудную клетку. В легких были слышны сильные хрипы.

– Питание? – спросил он у сестры. – Ее кормили?

– Последние двое суток – только внутривенно. А до этого – немного молока и бульона.

Теннисон посмотрел на Экайера, стоявшего по другую сторону кровати.

– Ну? – нетерпеливо выговорил тот.

– Пневмония, скорее всего, – нахмурился Теннисон. – Судя по всему, вирусная. У вас есть лаборатория, чтобы сделать анализы?

– Лаборатория есть, – вздохнул Экайер, – лаборанта нет. Он был вместе с Андерсоном и Олдриттом.

– И все трое погибли?

– Да, все трое. А вы, доктор, не могли бы?..

– У меня нет опыта, – покачал головой Теннисон. – Я могу только лечить. Как у вас с лекарствами?

– Лекарств у нас много, самых разных. Да и с персоналом до сих пор проблем не было. У нас было двое лаборантов. Но один уволился месяц назад. И мы никого не смогли найти на его место. Харизма, доктор, не то место, которое привлекает хороших специалистов.

– Самый точный диагноз, который я могу поставить при таких обстоятельствах, – сказал Теннисон, – вирусная пневмония. Чтобы типировать вирус, нужно, чтобы поработал опытный лаборант, иначе просто невозможно. Ведь сейчас так много новых вирусов, которые подхватываются и переносятся с планеты на планету, что крайне трудно вслепую определить специфику возбудителя. Но я вычитал в медицинских журналах, что пару лет назад появилось новое лекарство – противовирусный препарат широкого спектра действия…

– Вы имеете в виду протеин-Х? – спросила сестра.

– Точно. У вас он есть?

– Нам доставили немного последним рейсом «Странника». Вернее, предпоследним.

– Это лекарство может помочь, – сказал Теннисон Экайеру. – Но действие его пока изучено мало, чтобы можно было сказать что-то наверняка. Этот препарат оказывает специфическое воздействие на белковую оболочку вируса и разрушает вирус целиком. Мы пойдем на определенный риск, если решим воспользоваться этим лекарством, но выбора у нас, похоже, нет.

– Вы хотите сказать, – проговорил Экайер, – что не можете гарантировать…

– Ни один врач не смог бы гарантировать.

– Не знаю, – пожал плечами Экайер. – Так или иначе, мы должны спасти ее. Если не дать ей этот протеин…

– Она может выжить, – сказал Теннисон. – Ее организм вынужден будет самостоятельно бороться с вирусом. Мы сможем поддержать ее, но с вирусом ничего поделать не сможем. Ей придется сражаться в одиночку.

– Она такая старенькая… – покачала головой сестра. – Сил у нее совсем мало.

– Ну а если дать ей протеин-Х, – спросил Экайер, – можно быть уверенным, что?..

– Нет, нельзя, – ответил Теннисон.

– Насчет лекарства… Вы хотите еще подумать? Доктор, вам решать. Но мне кажется, что времени у нас совсем немного. Что вы порекомендуете, доктор?

– Как врач, я могу сказать совершенно определенно: если бы я один принимал решение, я бы прибегнул к протеину-Х. Он может не помочь. Но насколько я знаю, это единственное средство, способное одолеть неизвестный вирус. Должен откровенно сказать: протеин-Х может и убить ее. Даже если он поможет, он может не помочь до конца. – Он обошел кровать, встал рядом с Экайером, положил руку ему на плечо. – Эта женщина – близкий вам человек? Она для вас лично много значит?

– Не только для меня. Для всех нас. Для всего Ватикана.

– Я искренне желал бы быть вам полезным. Я не имею права ни на чем настаивать. Могу ли я сделать что-нибудь, чтобы помочь вам принять решение?

Женщина пошевелилась, приподняла голову и плечи с подушки, попыталась сесть, но снова упала на подушку. Лицо ее скривилось, губы зашевелились. Сквозь булькающие хрипы послышались слова.

– Башни! – выкрикнула она. – Чудная, высокая лестница до небес! Слава и покой! И парящие ангелы…

Гримаса боли исчезла с ее лица. Она закрыла глаза и умолкла.

Теннисон поймал взгляд сестры. Та смотрела на старуху как завороженная.

Экайер схватил Теннисона за плечо.

– Мы воспользуемся протеином, – сказал он. – Мы должны им воспользоваться.

Глава 9

В номере, куда Экайер привел Теннисона, было довольно уютно. Пол в гостиной был устлан пушистым ковром. Мебель – почти элегантная, половину одной из стен занимал камин, в котором ярко полыхал огонь. У другой стены стоял обеденный стол и стулья, ближайшая к столу дверь вела в кухню. Напротив была расположена спальня. Стены украшали зеркала в изящных резных рамах и неплохие картины. На каминной полке выстроились затейливые статуэтки, похоже из слоновой кости.

– Присаживайтесь, доктор, отдыхайте, – сказал Экайер Теннисону. – Чувствуйте себя как дома. Кресло очень удобное. Выпьете чего-нибудь?

– Не найдется ли у вас скотча?

– У вас неплохой вкус, – улыбнулся Экайер. – Где вы отведали скотч? Этот напиток мало кому известен. Разве что немногим старикам…

– С этим божественным напитком, – сказал Теннисон, – познакомил меня капитан «Странника». Он сказал, что это напиток Древней Земли.

– А, капитан. Он снабжает нас. Привозит несколько ящиков с каждым рейсом. У нас постоянный контракт на поставку с планетой, называемой Солнечный Танец, – планета эта, как вы, вероятно, догадываетесь, населена людьми. Единственная, кстати говоря, планета на тысячи световых лет в округе. Того, что он доставляет, вечно не хватает. Мало того, еще и сам в ящики руку запускает. Но мы помалкиваем, не возражаем. Его можно понять, правда?

Экайер сходил на кухню, принес два стакана с виски, передал один Теннисону, сам пригубил из второго.

– Выпейте, – сказал он. – Думаю, нам есть за что выпить.

– Надеюсь, – кивнул Теннисон. – Времени прошло немного, конечно, но больная неплохо реагирует на лечение. Нужно внимательно наблюдать за ней.

– Скажите, доктор, вы всегда так заботливо выхаживаете больных? Вы оставались у постели Мэри, пока не появились первые признаки улучшения. Наверное, вы очень устали? Я вас долго мучить не буду. Вам надо отдохнуть.

– Ну… если у вас найдется для меня уголок…

– Уголок? Доктор Теннисон, это ваши комнаты. Столько времени, сколько вы пожелаете тут остаться, они – ваши.

– Мои комнаты? А я думал, что это ваше жилище.

– Мое? О нет. У меня почти такие же апартаменты, а эти – для гостей. Мы знаем, что вы потеряли свой багаж, поэтому решили снабдить вас гардеробом. Вещи будут тут утром. Надеюсь, вы не возражаете?

– Это совершенно ни к чему! – резко ответил Теннисон.

– Вы зря обижаетесь. Поймите, мы не знаем, как благодарить вас…

– За что? Пока трудно судить, добился ли я чего-нибудь. Мэри может и не поправиться, даже несмотря на протеин-Х.

– Но улучшение есть.

– Да, пульс нормализовался. И сил у нее как будто прибавилось. Температура несколько снизилась, но все же не настолько, чтобы быть уверенным…

– Я верю в вас, – сказал Экайер. – Я думаю, вы обязательно вытащите ее.

– Послушайте, – прищурился Теннисон, – давайте будем друг с другом честными до конца. Вы говорили с капитаном или еще с кем-то из ваших людей. Вы прекрасно знаете, что я не потерял багаж. У меня не было никакого багажа, так как не было времени уложить вещи. Я спасался бегством.

– Да, – согласился Экайер. – Да, все это нам известно. Но мы не собирались говорить вам об этом. Мы не знаем, что с вами приключилось, и если вы не хотите об этом рассказывать – дело ваше, и мы интересоваться не намерены. Это не важно. Важно, что вы – врач. Сначала я не был в этом уверен, но теперь знаю это точно. Пока вы здесь, у Мэри есть шанс выжить, а без вас…

– Скорее всего, никаких, если только ваша маленькая сестричка не решилась бы сама…

– Не решилась бы, – уверенно заявил Экайер. – Она и не знала как, и не осмелилась бы.

– Ну ладно, хорошо. Допустим, я спас больную. Но послушайте, это, в конце концов, моя работа. То, чему меня учили. Я пытаюсь спасти каждого, но не могу при всем желании. Вы мне ничего не должны. Самая обычная оплата – все, что я имею право просить у вас. Да и это, пожалуй, слишком. У меня с собой даже документов нет. Я не могу доказать, что я – врач, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Не уверен, что могу легально практиковать. Существуют же такие вещи, как лицензия на врачебную практику?

Экайер замахал руками:

– В этом смысле можете не волноваться! Если вы говорите, что вы врач, значит вы врач. Если мы разрешим вам практиковать, вы будете практиковать.

– Ну, ясно, – улыбнулся Теннисон. – Как Ватикан скажет…

– Да, на Харизме как Ватикан скажет, так и будет. И никто не имеет права оспаривать наши решения. Если бы не мы, то и Харизмы бы не было. Мы и есть Харизма.

– Ладно, – сказал Теннисон. – Хорошо. Я с вами не спорю. Не имею ни малейшего желания. Один из ваших людей болен, я его лечу. Это мой долг, и давайте больше не будем об этом.

– Надеюсь, – сказал Экайер, – вы теперь лучше понимаете, каково положение дел. У нас нет врача. А врач нам очень нужен. Мы бы хотели, чтобы вы остались здесь в качестве нашего штатного доктора.

– Даже так?

– Даже так. Разве вы не понимаете? Положение у нас отчаянное. На поиск врача уйдет не один месяц. Да потом еще неизвестно, что за врач попадется.

– Вы не знаете, что я за врач.

– Я знаю, что вы преданы своим больным. Вы честный человек. Вы откровенно рассказали, как попали сюда, а когда я спросил вас о результатах лечения, вы сказали, что ничего не можете гарантировать. Мне по душе такая честность.

– Да, но в один прекрасный день сюда может вломиться кто-то с ордером на мой арест. Не думаю, что это случится, но…

– Тот, кто решится на это, горько пожалеет. Все, что нам принадлежит, мы защищаем. Если вы действительно в беде, доктор, я могу гарантировать вашу безопасность. Правы вы или виновны, я могу вам это гарантировать.

– Ну, допустим. Не думаю, что я нуждаюсь в защите, но приятно сознавать, что я защищен. Но насчет работы… Что вы мне предлагаете, можно поинтересоваться? Вы называете это место Ватиканом, а я слышал всякие рассказы про ваш Проект, про то, что всем тут заправляет шайка роботов. Можете вы мне хотя бы вкратце объяснить, что тут происходит? Ваша больная, Мэри, говорила про ангелов… Что это – старческий маразм или предсмертное видение?

– Ни то ни другое, – ответил Экайер. – Мэри нашла рай.

– Так… – сказал Теннисон. – Можно еще разок, помедленнее? «Мэри нашла рай». Сказано так, будто вы хотели сказать именно это.

– Конечно, – кивнул Экайер. – Она действительно нашла рай. Все свидетельствует о том, что она его действительно нашла. Нам нужно обязательно подтвердить это, а для этого необходимы ее дальнейшие исследования. Только она способна на это. Правда, у нас есть ее клоны – целых три, и они потихоньку подрастают. Но мы не можем быть уверены, что клоны…

– Наблюдения? Подтверждения? Клоны? С ума можно сойти! Какие могут быть подтверждения, не понимаю? Если я правильно помню, рай не место. Это состояние. Состояние сознания, души, вера…

– Доктор, послушайте. Придется вам кое-что объяснить.

– Да, похоже, придется.

– Для начала постараюсь дать вам некоторую ретроспективу. Ватикан-семнадцать, здешний Ватикан, начался почти тысячу лет назад, когда сюда, на Харизму, прибыла группа роботов с Земли. На Земле роботы никакой религии не исповедовали, вернее, им не было позволено исповедовать никакой религии. Думаю, сейчас в этом плане наметились кое-какие перемены. Роботы могут быть приняты в лоно религии – не везде, но на некоторых планетах. Тысячу лет назад такого не было и в помине. Роботы были изгоями по отношению к любому вероисповеданию. Чтобы стать прозелитом в любой вере, у новообращаемого должна быть душа или некий ее эквивалент. У роботов души не было, или считалось, что ее нет, и они были лишены возможности приобретения какого бы то ни было религиозного опыта. Хорошо ли вы знакомы с роботами, доктор?

– Практически совсем не знаком, мистер Экайер. За всю жизнь я, пожалуй, видел их всего дюжину, а разговаривал – даже считать не стоит, хватит пальцев на одной руке. Я родом с планеты, где было совсем немного роботов. В том медицинском колледже, где я учился, было несколько роботов, но люди с ними мало общались. Близко знаком я ни с одним из них не был. И не ощущал потребности…

– Так, как вы, на мой вопрос ответили бы девяносто процентов людей. Людей не интересуют роботы, если они не связаны с ними в жизни. Вероятно, они считают их механизмами, машинами, подобием человека. Могу совершенно определенно заявить вам, что они представляют собой нечто гораздо большее. За последние тысячи лет роботы эволюционировали, они стали существами, которые могут обходиться без людей. Однако в процессе эволюции они ни на минуту не забывали, кто их создатели, и они вовсе не отрицают того факта, что они существа искусственного происхождения, как бы сильно ни казалось обратное. Короче, они до сих пор ощущают некую нерасторжимую связь с людьми. Я мог бы ночь напролет рассказывать вам, что я думаю о роботах и что собой представляют здешние роботы. Сюда они прилетели, потому что им не был позволен никакой религиозный опыт, потому что они были вычеркнуты из этой части жизни людей, которая как раз и представляла предмет их непреодолимого влечения. Нужно очень хорошо знать роботов, чтобы понять, откуда у них такая тяга к вере, к религии. Может быть, это всего-навсего попытка компенсации комплекса неполноценности, желание приблизиться к человеку, насколько возможно, во всем. Робот лишен многого, чем обладают люди, – огромное число ограничений заложено в него по определению. Робот не может плакать, робот не умеет смеяться. У него нет полового влечения, хотя он умеет производить на свет других роботов. По крайней мере наши роботы конструируют собратьев и делают это с такой тонкостью и совершенством, до которых, пожалуй, не додумались бы люди. Здесь, на Харизме, родилось новое поколение роботов, новая раса, я бы сказал. Но я, пожалуй, отвлекся…

– Объяснение тяги к религии как компенсации комплекса неполноценности я вполне могу принять, – сказал Теннисон. – Религия могла быть для роботов тайной, которую они хотели разделить с человечеством.

– Верно, – согласился Экайер. – Я мог бы многое вам порассказать об этом, но главное сейчас то, что тысячу лет назад группа роботов прибыла сюда, на эту планету, и создала здесь свою собственную религию. Когда-нибудь, если вам будет интересно, мы можем вернуться к этой теме.

– Конечно, очень интересно. Если у вас найдется время.

– Итак, роботы прибыли сюда, – продолжил Экайер, – и основали свой Ватикан. В основу они положили религию людей, которая была для них очень привлекательна, но не только и не столько самим вероучением. Скорее, думаю, их восхищали ее догматы, ее структура, организация, иерархия, долгая традиция. В нашем Ватикане вы встретите многое – литургию и другие ритуалы древнего Ватикана, это нечто вроде модели, хотя мне кажется, что у роботов не было намерений слепо принимать земное католичество. Роботы никогда не притворялись и не утверждали, что их религия – земное вероисповедание, украденное и перенесенное на самый край Галактики. Наверное, если бы кто-то удосужился провести скрупулезный богословский анализ, то назвал бы эту религию синтетической: ведь роботы усвоили многие аспекты инопланетных религий – или того, что называют инопланетными религиями…

– То есть фактически, – сказал Теннисон, – роботы сконструировали собственную религию, позаимствовав в процессе ее создания все то, что им понравилось?

– Вот именно. Возникла вера роботов – вера, как на нее ни посмотри. Все зависит от того, как вы лично для себя определяете религию.

– Мистер Экайер… вы уж меня простите, может быть, у вас есть какой-то титул или звание? А то я все «мистер» да «мистер»…

– «Мистер» – вполне достаточно. Зовут меня Пол. Зовите меня по имени, если хотите, мне будет только приятно. А титула у меня никакого нет. Я к религии никакого отношения не имею.

– Я как раз хотел спросить вас, как вы связаны со всем этим.

– Я – главный координатор того, что принято именовать Поисковой Программой.

– Простите, но мне это ни о чем не говорит.

– О Программе вы тут мало что услышите. Но это часть Проекта «Ватикан». Порой мне, честно говоря, кажется, что весь Ватикан сейчас – не более чем прикрытие для осуществления Поисковой Программы. Только… прошу вас, если вам случится беседовать со святыми отцами, не рассказывайте им о моей точке зрения. Многие из них продолжают очень ревностно относиться к религии.

– Знаете, честно говоря, я просто обескуражен.

– На самом деле все предельно просто, – улыбнулся Экайер. – Я бы сказал, даже логично. Идея Папы, верховного владыки, стоящего во главе Церкви, имеет огромное, определяющее значение для основателей религии. Но где было найти Папу? Им казалось, что сделать обычного робота Папой было бы святотатством. Человека сделать Папой они тоже не могли, даже если бы вздумали рукоположить его, – когда они прибыли сюда, такой возможности у них не было. Человек – существо, живущее по меркам роботов слишком недолго, чтобы стать во главе их Церкви, члены которой теоретически могут жить вечно. Если за ними, конечно, как следует смотреть, ухаживать. И это было то существенное ограничение, из-за которого человек в роли Папы их никак не устроил бы. Идеальный Папа, по их представлениям, должен быть бессмертным и всезнающим, непогрешимым, гораздо более непогрешимым, чем Папа-человек. И они принялись конструировать Папу…

– Конструировать… Папу? Не понял.

– Да. Компьютерного Папу.

– Боже милосердный! – воскликнул Теннисон.

– Да-да, и ничего удивительного, доктор Теннисон. Они конструируют его до сих пор. День за днем, год за годом. Уже несколько столетий подряд. Практически ежедневно Папу питают новой информацией, и с каждым годом он становится все более непогрешимым…

– Невозможно поверить… Это просто…

– Вам и не нужно в это верить. Я лично не верю. Хватит того, что в это верят роботы. Это их вера, если на то пошло. Но если посидеть и спокойно поразмыслить, то все сказанное мной обретет глубокий смысл.

– Наверное. Да, вы правы, Пол. Их вера зиждется на немедленных, то есть «непогрешимых», ответах Папы. Да, если подумать, получается, что смысл есть. А данные, информация, как я понимаю, обеспечиваются Поисковой Программой?

Экайер кивнул:

– Верно. Но прошу вас, не обращайте внимания на то, что я так прагматичен в своем рассказе, и не записывайте меня с ходу в безбожники. Может быть, я и не совсем верующий человек, но есть вещи, в которые я верю.

– Я оставлю свое мнение при себе, если позволите. Насчет информации… Каким образом ваша Поисковая Программа осуществляет ее поиск? Вы здесь, на краю Галактики, а данные, за которыми вы охотитесь, разбросаны по всей Вселенной!

– У нас работают люди, называемые Слушателями. Не слишком хорошее определение, но мы их так привыкли называть.

– Экстрасенсы, что ли?

– Да. Но совершенно особого рода. Мы прочесываем Галактику, чтобы отыскать таких, какие нам подходят. У нас есть вербовщики, и работают они тихо и незаметно. Роботы разработали методы, позволяющие нашим Слушателям работать просто на фантастическом уровне. Их естественные способности, благодаря этим методам, усиливаются во много раз.

– Ваши Слушатели – люди?

– Да. Все до единого. По крайней мере, пока. Мы пытались работать с инопланетянами, но ничего не вышло. Может быть, когда-нибудь получится. Один из аспектов Программы как раз этому посвящен. Не исключено, что инопланетяне могли бы нас снабдить такой информацией, которая людям просто недоступна.

– И все данные, которые вы добываете, поступают в Папу?

– Бо́льшая часть. В последнее время мы стали более избирательно подходить к отбору полученной информации. Мы не вводим в Папу всю без исключения необработанную информацию. Но все полученные данные хранятся в файлах. Все данные записываются, я хотел сказать – на магнитные ленты, но это не совсем магнитные ленты. Так или иначе, все данные хранятся. Мы собрали такой информационный банк, которым гордилась бы Галактика, если бы узнала о нем.

– Но вы не хотите, чтобы об этом узнали.

– Доктор Теннисон, мы бы не хотели, чтобы Галактика вмешивалась в нашу работу.

– Мэри – Слушательница. Она думает, что нашла рай.

– Верно.

– Ну а вы, наполовину верующий, что об этом думаете?

– Я не склонен это оспаривать. Мэри – одна из лучших Слушателей. Если не самая лучшая.

– Но… рай?!

– Послушайте и постарайтесь понять. Мы знаем и отдаем себе отчет, что имеем дело не только с физическим пространством. Давайте я вам пример приведу. У нас есть один Слушатель, который уже несколько лет подряд путешествует в прошлое. Но не только в прошлое и не просто в прошлое, а, по всей вероятности, в собственное прошлое. Почему он выбрал такое направление для поиска, мы не знаем, да и сам он не знает. Настанет время, и мы это выясним. Похоже, он следует по линии своих предков все дальше и дальше в глубь веков, разыскивает сородичей по плоти и крови. Шаг за шагом, тысячелетие за тысячелетием. Вчера, к примеру, он был трилобитом.

– Трилобитом?

– Древняя форма земной жизни, вымершая почти триста миллионов лет назад.

– Но… человек и… трилобит!

– Зародышевая плазма, доктор. Источник всего живого. Стоит немного уйти назад и…

– Пожалуй, я понял, – медленно проговорил потрясенный Теннисон.

– Согласитесь, это потрясающе, – улыбнулся Экайер.

– Одно мне непонятно, – признался Теннисон. – Вот вы мне все это рассказываете. И в то же время не хотите, чтобы об этом знали. Когда я покину Харизму…

– Если покинете.

– То есть?

– Мы надеемся, что вы останетесь. Мы можем сделать вам очень выгодное предложение. Детали можно попозже обсудить.

– Но я могу отказаться.

– Сюда прилетает один-единственный корабль. Отсюда вы можете попасть только на Гастру.

– А вы абсолютно уверены, что на Гастру я возвращаться не хочу?

– У меня сложилось такое впечатление. Если вы действительно захотите улететь, сомневаюсь, что мы станем вас удерживать. Но могли бы, если бы захотели. Одно слово капитану, и он вам объявит, что у него на корабле не осталось свободных мест. Но я думаю, разумнее было бы дать вам спокойно улететь. Даже если бы вы кому-то пересказали все, о чем мы с вами беседовали, вряд ли бы вам поверили. Сочли бы очередной космической байкой.

– А вы, похоже, здорово в себе уверены.

– Абсолютно, – сказал Экайер.

Глава 10

Когда Теннисон проснулся, было еще темно. Потеряв счет времени, он лежал в мягкой, уютной, обволакивающей тишине и тьме – не спал уже, но до конца не проснулся, плохо понимая, что с ним произошло. На какое-то мгновение ему даже показалось, что он еще на Гастре. В комнате было темно, но откуда-то проникала тонкая полоска света, и, когда глаза немного привыкли к мраку, он смог разглядеть очертания предметов. Кровать была мягкая, удобная. Чувство благостной дремоты охватило его целиком, ему захотелось еще поспать, понежиться в теплых объятиях сна… Но неожиданно он понял, что что-то не так, что он не на Гастре и не на корабле. Корабль! Он рывком сел в кровати. Сон как рукой сняло. Он все вспомнил. Корабль, Джилл, Харизма…

Харизма, боже праведный! Он сразу все вспомнил.

Руки и ноги, казалось, онемели. Он не мог пошевелиться.

«Мэри нашла рай!»

Он понял, что свет идет из-под двери, за которой гостиная. Полоска света колебалась, становилась то шире, то у́же, исчезала совсем и появлялась вновь. «Это свет камина, – догадался он. – Дрова, наверное, уже давно догорели, это последние угли вспыхивают прощальным пламенем сквозь слой серого пепла…»

В темном углу комнаты шевельнулась тень, отделилась от остальных теней.

– Вы проснулись, сэр? – прозвучал дребезжащий голос.

– Да… проснулся вроде бы, – отозвался Теннисон плохо слушавшимися губами, – а ты… или вы… кто такой?

– Я Губерт, – ответила тень. – Я – ваш денщик и буду вам прислуживать.

– Я знаю, что такое денщик, – сказал Теннисон. – Это слово мне встречалось, когда я кое-что читал по истории Древней Земли. Что-то связанное с британскими военными. Слово было такое странное, что осталось в моей памяти.

– Потрясающе, сэр, – сказал Губерт. – Я вас поздравляю. Никто не знает, что это.

Денщик вышел из комнаты. В дверном проеме его можно было разглядеть получше. Странная, угловатая, человекоподобная фигура – сочетание силы и уверенности.

– Не пугайтесь, сэр, – сказал он, обернувшись. – Я робот, но я не причиню вам вреда. Единственная моя цель – вам прислуживать. Включить свет? Вы готовы?

– Да… готов. Пожалуйста, включи свет.

На столике, стоявшем у дальней стены гостиной, зажглась лампа. Гостиная как гостиная, все как вчера: солидная, крепкая мебель, сияние металлических кнопок на обивке, мягкий блеск старого дерева, картины на стенах.

Теннисон отбросил одеяло и обнаружил, что раздет догола. Свесил ноги с кровати и встал на ковер. Потянулся к стулу, на который ночью бросил одежду. Одежды не было. Поднял руку, откинул со лба волосы, потер щеки и почувствовал, что оброс щетиной.

– Ваш гардероб пока не прибыл, – пояснил Губерт. – Но мне удалось раздобыть для вас смену одежды. Ванна вон там, завтрак готов.

– Сначала ванну, – сказал Теннисон решительно. – Душ у вас тут есть?

– Есть и ванна, и душ. Если желаете, я приготовлю ванну.

– Не стоит. Обойдусь душем. Это быстрее. А мне надо спешить. Есть работа. Что слышно о Мэри?

– Поскольку я предполагал, что вам это будет интересно, – продребезжал Губерт, – я навестил ее примерно час назад. Сестра сказала, что дела идут на лад и протеин-Х ей помогает. В ванной, сэр, вы найдете полотенца, зубную щетку и принадлежности для бритья. Когда вымоетесь, я дам вам одежду.

– Благодарю, – сказал Теннисон. – Да ты просто профессионал. Тебе часто приходится выполнять такую работу?

– Я – денщик мистера Экайера, сэр. Нас у него двое. Так что он меня вам одолжил.

Выйдя из ванной, Теннисон обнаружил, что кровать аккуратно прибрана и на ней стопкой сложена его одежда.

Робот Губерт, которого он теперь мог разглядеть как следует, был очень похож на человека – идеализированного такого, с иголочки. У него была лысая голова, и полированная металлическая поверхность не оставляла никаких сомнений в том, что она именно металлическая, но вся фигура робота была выполнена исключительно декоративно, даже иллюзия была, что он одет.

– Желаете позавтракать? – поинтересовался робот.

– Нет, пока только кофе. Позавтракаю попозже. Погляжу, как там Мэри, и вернусь.

– Кофе будет подан в гостиной, – сообщил робот. – Перед камином. Сейчас разведу огонь получше.

Глава 11

Обойдя здание клиники, Теннисон обнаружил, что позади него находится сад. Всходило солнце, и горы, подступавшие к Ватикану с запада, казались еще ближе, чем были на самом деле. Громадная стена, синева которой менялась от основания к вершинам: внизу горы были темно-синие, почти черные, а вершины искрились алмазным блеском в первых лучах утреннего солнца. Сад поразил Теннисона аккуратностью и ухоженностью. Сейчас, в эти первые утренние часы, здесь царили тишина и нежность. По саду разбегались в разные стороны вымощенные гравием дорожки, обрамленные ровно подстриженными кустиками и изящно составленными композициями цветов на клумбах. Многие кустарники и цветы цвели или отцветали. Разглядывая растения, Теннисон с трудом вспоминал названия. Вдалеке, по правую сторону, он различил три фигуры в коричневых балахонах, которые медленно, как бы в глубоком раздумье, двигались по дорожке, склонив поблескивающие в лучах солнца головы, опустив на грудь стальные подбородки. Прохлада ночи постепенно уступала теплу лучей утреннего солнца. В саду было так спокойно и красиво, что Теннисон поймал себя на мысли: «Мне тут нравится». На том месте, где пересекались сразу три дорожки, он обнаружил каменную скамью и присел на нее, чтобы полюбоваться на синюю стену гор.

Он сидел, смотрел и сам себе удивлялся – такого ощущения он не испытывал долгие годы: покой, удовлетворение своим трудом. У Мэри дела шли неплохо, возможно, она была на пути к полному выздоровлению, хотя наверняка судить было еще, пожалуй, рано. Но лихорадка отступала, пульс становился все лучше, одышка пошла на убыль. Может быть, ему показалось, но однажды он заметил кратковременный проблеск сознания во взгляде Мэри. Она была очень стара, конечно, но в ее изможденном, жалком теле он чувствовал волю и силы сражаться за жизнь.

«Наверное, – думал он, – ей есть за что бороться». Она нашла рай, так сказал Экайер. Пусть это полная бессмыслица. Но если она так думает, это может быть для нее смыслом возвращения к жизни: желание узнать о рае побольше. По крайней мере, то, что рассказал ночью Экайер, приобретало какой-то смысл: жизнь Мэри должна быть спасена, чтобы она могла побольше узнать о рае.

«Логики в этом нет никакой, – продолжал он беседу с самим собой. – Может быть, это какой-то местный анекдот, привычная шутка ватиканская, а может, и не ватиканская, а хорошая исключительно в кругу тех, кто занят работой в Поисковой Программе».

Хотя нет, непохоже, чтобы Экайер шутил, рассказывая об этом. Он сказал Экайеру, и сейчас, сидя здесь, в саду на скамейке, снова повторял себе то же самое: рай, Царствие Небесное, – это нечто такое, что, существуй оно даже на самом деле, «найдено» в прямом смысле слова быть никак не могло. «Царствие Небесное – это состояние души» – так он сказал Экайеру, и тот не нашел что возразить. Однако было очевидно, что Экайер, человек неглупый и имевший собственное мнение, не совсем разделявший веру Ватикана, почему-то все-таки полагал, что рай может быть обнаружен.

«Бессмыслица, чушь, – твердил про себя Теннисон. – Ни капли логики. И все же, – думал он, – это, по всей вероятности, не исключительное проявление бессмыслицы, а закономерный итог целых столетий царствования бессмыслицы».

Логики не было никакой, а ведь робот всегда, во все времена, был знаменит именно логикой. Само понятие роботехники напрямую основано на логике. Экайер сказал, что роботы трудились над самоусовершенствованием, эволюционировали. Трудно поверить, что процесс эволюции мог привести к снижению уровня логики – краеугольного камня в создании роботов.

«Чего-то я не понимаю, – думал он. – Есть во всей этой кажущейся нелогичности нечто такое, какой-то фактор, а может, и не один, которые мне неизвестны. Ватикан, судя по всему, – крепкий орешек, так сразу не расколешь».

Десять столетий беззаветного труда вложено в него, и труд продолжается: уникальная попытка создать непогрешимого Папу, исследование, направленное на поиск всех составляющих, из которых, как из кирпичиков, должно быть воздвигнуто могучее здание универсальной религии.

«Да, – думал он, – слишком резво взялся я судить обо всем этом. Пожалуй, жизни одного человека не хватит, чтобы обнаружить хотя бы намек на какую-то точность и справедливость. Придется думать, смотреть, слушать, спрашивать, где можно, пытаться почувствовать, что тут происходит, познакомиться с теми, кто тут работает».

Размышляя подобным образом, он вдруг изумленно поймал себя на том, что принял решение, хотя никакого решения вроде бы принимать не собирался. Если он решил смотреть, слушать, спрашивать, какой из этого вывод? Один-единственный: он решил остаться здесь.

«Ну а почему бы и нет?» – спросил он самого себя. Путь с этой планеты был только на Гастру, а в обозримом будущем именно туда ему хотелось попасть меньше всего. Здесь же было совсем неплохо, по крайней мере пока. Оставшись тут, он обретал возможность заняться своим прямым делом, и работа обещала быть ему по силам: следить за здоровьем людей, работавших в Ватикане. Ну, может быть, иногда нужно будет помочь кому-то из поселка. Жилье ему предоставили совсем неплохое, к нему приставлен робот-слуга, скорее всего, его тут ждут встречи с интересными людьми. Когда он бежал с Гастры, он думал только о том, чтобы найти убежище, а здесь нашел такое убежище, о котором даже мечтать не мог. Место, конечно, странное, но со временем можно привыкнуть. Не хуже Гастры, по крайней мере.

Он сидел на скамье и лениво водил носком туфли по гравию дорожки.

«Да, – думал он, – решение я принял гораздо быстрее, чем ожидал».

Пожалуй, он еще вчера ночью согласился бы на предложение Экайера, не прояви тот такую настойчивость и не намекни, что у Ватикана есть средства, с помощью которых его могут заставить тут задержаться. И с чего это Экайеру вдруг понадобилось угрожать ему?

«Ну ладно, – решил Теннисон, – угроза это или нет, но остаться стоит. Деваться-то все равно некуда».

Он поднялся со скамейки и пошел дальше, вглубь сада.

«Погуляю еще немного и вернусь, – решил он, – а Губерт пока завтрак приготовит».

Но дело, конечно, не в том, чтобы потянуть время до завтрака, и он это отлично понимал. Просто пройдет еще немного времени, и все здесь, в саду, изменится – солнце поднимется повыше, и все станет другим. Исчезнет это мягкое, нежное очарование, чудо раннего утра – исчезнет и не вернется, то есть, может, и вернется для кого-то другого, но не для него. Здесь, именно здесь, к нему пришло верное решение. Без мучений и душевных метаний, без сожаления он решил, что должен остаться здесь.

Впереди дорожка круто поворачивала, и на углу, на самом повороте, красовались заросли невысоких кустов с алыми цветами. Свернув по дорожке, Теннисон остановился как вкопанный. Около кустов присел, работая садовыми ножницами, робот. Алые цветы изумительной красоты были усыпаны алмазными капельками утренней росы. Драгоценными бриллиантами сверкали они на красном бархате лепестков.

Робот взглянул на него снизу вверх.

– Доброе утро, сэр, – поприветствовал он Теннисона. – Вы, вероятно, врач, который прибыл вчера вечером?

– Да, именно так, – сказал Теннисон. – А ты откуда знаешь?

Робот покачал головой.

– Не я один, – сообщил он. – Все уже про вас слышали. Тут это дело обычное. Стоит чему-нибудь произойти, и все сразу знают.

– Понятно, – кивнул Теннисон. – А скажи-ка мне: это, случайно, не розы?

– Вы не ошиблись, – ответил робот. – Это цветы с Древней Земли. У нас их тут, как видите, немного, и мы их очень бережем. Они очень редкие. Вы их узнали – наверное, видели раньше?

– Однажды, – признался Теннисон. – Очень, очень давно.

– Вы, конечно, знаете, – сказал робот, пощелкивая ножницами, – что мы и сами с Земли. Связи с планетой-праматерью давно прерваны, но мы старательно сберегаем все, что нам осталось в наследство. А вы, сэр, когда-нибудь бывали на Земле?

– Нет, – признался Теннисон. – Ни разу. Не многие люди там бывали.

– Ясно, – кивнул робот. – Это я просто так спросил. – Он щелкнул ножницами, срезал один цветок с длинным ровным стеблем и протянул его Теннисону. – Примите, сэр, от меня на память этот кусочек Древней Земли.

Глава 12

Енох, кардинал Феодосий, был такого маленького роста, что казалось, еще чуть-чуть – и его совсем не станет видно под лиловой мантией, в которую он был облачен. Он бы выглядел совсем как человек, если бы его лицо под алой митрой не отливало стальным блеском. Только этот отблеск и выдавал в нем робота.

«Хотя, – сказала себе Джилл Робертс, – „выдавал“ – не то слово. Ни кардинал Феодосий, ни остальные его собратья вовсе не старались подделываться под людей. Пожалуй, – решила она, – они даже гордятся тем, что роботы». Если судить по тому, чего они добились, чего достигли здесь, на Харизме, – им было чем гордиться.

Робот-послушник, который провел ее в кабинет кардинала, закрыл за ней дверь и встал там, заслонив дверной проем широченной спиной, расставив ноги и заложив руки за спину. В кабинете было темно, единственная свеча мерцала на столе, за которым восседал кардинал.

«Почему свеча? – удивилась Джилл. – Зачем она понадобилась, когда есть электрическое освещение? Показуха, – решила она. – Столько здесь показушного, витринного».

Алые, расшитые золотом занавеси свисали со стен. Если тут и были окна, они скрыты тяжелыми портьерами. Пол был покрыт ковром, в полумраке невозможно различить его цвет. Может быть, он тоже был красный, хотя в тусклом свете свечи казался черным.

«Нет, не может быть, чтобы ковер был черный, – решила Джилл. – Кому придет в голову стелить черный ковер?»

Вдоль стен была расставлена какая-то мебель, но какая именно, было неясно – призрачные тени, похожие на притаившихся перед прыжком чудовищ.

Джилл медленно пошла вперед, к столу кардинала, стараясь соблюдать этикет, с которым ее с утра ознакомили. Ей следовало подойти, опуститься на колени, поцеловать кольцо на протянутой руке кардинала, не вставать с колен, пока он не позволит, а затем стоять, пока он не разрешит сесть. Обращаться к кардиналу следовало «ваше преосвященство», но после первого обмена любезностями его можно было именовать просто «преосвященный». Что-то ей еще передали, но теперь у нее все вылетело из головы.

«Но я справлюсь, – уговаривала она себя, – бывали у меня в жизни переделки и похуже. Ну подумаешь, нарушу немножко этикет, что такого ужасного может случиться? Не убьют же, в конце концов. Самое большее – сочтут глупой бабой, у которой ничего дурного на уме нет».

Она шла медленно, надеясь, что в таком ее шествии есть некая торжественность, но и это вызывало у нее сомнения. Кардинал запросто мог решить, что она так медленно идет, потому что у нее дрожат коленки. Но она вовсе не дрожала. Бояться робота, пусть даже кардинала, на самом краю Галактики – еще чего не хватало! Кардинал сидел не шевелясь, ждал, пока она подойдет, наверное, разглядывал ее.

Джилл остановилась примерно в трех футах от кресла кардинала. Опустилась на колени. Кардинал протянул ей руку, знаком велел ей встать, и она поднялась с колен.

– Мисс Робертс, – сказал кардинал низким и глубоким голосом.

– Ваше преосвященство.

– Прошу вас садиться.

Он указал на стул по другую сторону стола.

– Благодарю, – ответила Джилл и села на указанное место.

Мгновение в кабинете царила тишина, затем кардинал проговорил:

– Вероятно, из вежливости я должен поинтересоваться, как вы долетели и было ли приятным ваше путешествие. Но поскольку я хорошо знаю, на каком корабле вы добирались, я понимаю, что путешествие приятным быть не могло. Смею выразить надежду, что оно не было таким уж плохим?

– Не слишком плохим, ваше преосвященство. Капитан – очень любезный человек. Он делал все, что мог.

Кардинал склонился к столу, взял несколько сколотых вместе листков бумаги.

– Мисс Робертс, – сказал кардинал, – вы очень настойчивы. Мы получили от вас несколько писем.

– Да, ваше преосвященство. На которые мне не ответили.

– Мы сделали это, – объяснил кардинал, – намеренно. Мы не имеем обыкновения отвечать на письма. В особенности на такие, как ваши.

– Мне следует сделать вывод, что мое присутствие здесь нежелательно?

«Ну вот, – вспомнила она, – вот и ошибка – забыла назвать его „преосвященным“».

Было непонятно, заметил ли это кардинал, но замечания не сделал.

– Не знаю, – сказал он, – как бы вам объяснить нашу тактику, чтобы не показаться невежливым.

– Не стесняйтесь, ваше преосвященство, будьте невежливым. Я должна знать правду.

– Мы не испытываем желания, – ответил кардинал, – чтобы о нашем существовании и том, чем мы занимаемся, стало широко известно.

– Но вы могли бы, преосвященный, сообщить мне об этом раньше, до того, как я отправилась в путешествие. Я бы прислушалась к голосу разума, поняла ваше желание, вашу позицию. Но вы, вероятно, рассчитывали, что, игнорируя мои письма, не отвечая на них, вы сумеете разочаровать меня в моих намерениях?

– Мы на это надеялись, мисс Робертс.

– Как видите, ваш психологический трюк не удался, ваше преосвященство. Честное признание своей позиции помогло бы вам лучше.

Кардинал вздохнул:

– Это упрек?

– Не думаю, – ответила Джилл. – Обычно я стараюсь ни в чем не упрекать высокопоставленных лиц. Никогда не была большой любительницей вступать в споры. Но мне все-таки кажется, что я заслуживала лучшего обращения. В своих письмах я была откровенна. Я писала вам о том, что мне хотелось бы сделать, что я надеялась сделать. Вы бы могли, ваше преосвященство, прямо и честно ответить, что мое присутствие тут нежелательно.

– Да, мы могли так поступить, – согласился кардинал. – Это действительно было бы более честно по отношению к вам и более порядочно с нашей стороны. Но… мы полагали, что такой ответ вызовет нежелательный интерес, еще больший интерес к тому, чем мы здесь занимаемся. Отказ принять вас мог означать, что наша работа носит некий секретный характер, а так оно и есть. Вместо того чтобы отбить у вас охоту лететь сюда, мы таким образом создали бы впечатление, что все происходящее здесь еще более важно и таинственно, чем вы предполагали. Да, мы работаем с минимальной оглаской и крайне заинтересованы в том, чтобы все оставалось так, как есть. Мы трудимся уже десять столетий и за это время добились некоторых результатов, но все же продвинулись не так далеко, как надеялись. Для достижения цели могут понадобиться еще многие тысячелетия, и, чтобы выполнить намеченное, мы должны трудиться без помех. Мы не хотим, чтобы про нас узнала вся Галактика.

– Ваше преосвященство, но каждый год к вам прибывает великое множество паломников!

– Это верно. Но это капля в море по сравнению с той оглаской, которая произошла бы, если бы о нас написал журналист с вашей репутацией и квалификацией. Паломники прибывают с разных планет, многие из них – приверженцы тайных культов и что-то где-то о нас слышали. Но именно потому, что культы у них тайные, а паломники, исповедующие их, разбросаны по многочисленным планетам и мало кто из них прилетает к нам большими группами с какой-либо одной планеты, можно с уверенностью заявить, что паломничество не носит такого массового характера, как может показаться на первый взгляд. Знания о нас рассеяны, как сами паломники. Мы никого не посвящаем в нашу веру, мы не проповедуем, не осуществляем никакой миссионерской деятельности в Галактике. У нас, собственно, и нет никакого благовестия пока, чтобы его проповедовать. Когда-нибудь настанет время, и мы обретем благовестие, но пока, как я вам сказал, его у нас нет. Однако мы не можем, не имеем права захлопнуть двери перед теми, кто ищет встречи с нами. Мы должны сделать для них все, что можем. Кроме того, честность обязывает меня признаться, что мы рады их пожертвованиям, поскольку нас никто не финансирует…

– Позвольте мне написать о вашей работе, преосвященный, и вы получите финансирование. У вас появится любая необходимая вам поддержка.

Кардинал сделал отрицательный жест.

– Такая поддержка, – сказал он печально, – обойдется нам слишком дорого. Нам еще очень многое предстоит сделать, и мы должны следовать по избранному пути сами и так, как мы желаем. Вслед за помощью из Галактики на нас неизбежно обрушилось бы давление, а это помешало бы нашей работе. Как бы мы ни преуспели, мы обязаны делать вид, что успехи наши невелики. Любая шумиха, любая реклама сработают против нас. Мы должны быть преданы своей мечте – созданию универсальной религии, а на все остальное просто не имеем права тратить время. Огласка уничтожит нашу цель. Вы понимаете?

– Стараюсь понять, ваше преосвященство, – ответила Джилл. – Но право же, неужели для того, чтобы добиться цели, стоит окружать себя такой тайной?

– Мисс Робертс, именно этого мы и добиваемся. Если бы мы не скрывались, нам бы очень мешали. Нашлись бы, наверное, не только такие, кто действовал бы из добрых побуждений, но и те, кто желал бы повредить нам. Даже сейчас…

Об оборвал себя на полуслове и не мигая посмотрел на Джилл.

– Даже сейчас, преосвященный… – повторила Джилл.

– Попробуйте представить себе, – сказал он, – что даже сейчас мы обладаем кое-чем, что могло бы быть использовано на пользу Галактике, но пока никому ни при каких обстоятельствах не может быть передано, до тех пор пока мы не убедимся, что знаем об этом абсолютно все. Существуют силы, я в этом абсолютно уверен, которые мечтали бы похитить у нас то, чем мы обладаем, украсть наши знания для своих корыстных целей, в то время как их совершенно не будет интересовать целостная картина познания, к которой мы так стремимся. Мы боимся не за себя – мы боимся за всю Галактику, может быть, за всю Вселенную. Наша структура должна оставаться неприкосновенной. Когда работа будет завершена, мы обретем неделимые, целостные знания, основанные на логике, которую никому не удастся опровергнуть, которая будет очевидна для любого, кто прикоснется к ней. Это Знание, эту Истину нельзя будет растащить по кусочкам и вынести на продажу с лотка. А опасность подобного разворовывания мы осознавали с самого начала. Все эти годы ощущение опасности не покидало нас. Даже сейчас мы боимся этого, даже сейчас, когда трудимся в строжайшей тайне, мы не без основания подозреваем, что кто-то крадет знания, отщипывает по кусочку, как мышка отщипывает крошки от большого куска сыра. Мы не знаем, кто это делает, как ему или им это удается, не знаем даже, какова цель этого мелкого воровства, но мы уверены, что кто-то этим занимается. Конечно, с этим можно было бы и смириться, но если мы раскроемся для всей Галактики, если вы о нас напишете…

– Вы хотите, чтобы я уехала, – грустно сказала Джилл. – Вы хотите, чтобы я повернулась и ушла…

– Мы старались быть откровенными с вами, – сказал кардинал. – Я попытался все вам объяснить. Убеждая вас, я, вероятно, наговорил много лишнего. Мы вообще могли отказаться от встречи с вами, но мы понимаем, что у вас нет намерений навредить нам, что вы, по всей вероятности, даже не задумывались, какие последствия могут повлечь за собой ваши действия. Мы искренне сожалеем о неприятностях и издержках, которые вы понесли. Нам хотелось, чтобы вы не прилетали сюда, но раз уж так вышло, мы чувствуем себя обязанными оказать вам некоторые любезности. Хотя вам, наверное, кажется, что мы принимаем вас не слишком тепло. Мы надеемся, что вы подумаете о том, что я вам рассказал, мисс Робертс. По всей вероятности, вы остановились в Доме Людей?

– Да, – ответила Джилл.

– Пожалуйста, – сказал кардинал, – не откажитесь быть нашей гостьей. Вам будет предоставлен номер, и вы можете оставаться в Ватикане сколько захотите. Естественно, мы возместим все расходы, связанные с вашим перелетом сюда. И выплатим что-то вроде командировочных за каждый день вашего пребывания здесь. Окажите нам такую любезность: будьте нашей гостьей, и у вас будет время подумать над тем, что я вам рассказал.

– Ваше приглашение – большая честь для меня, преосвященный, – сказала Джилл. – Но я не собираюсь так сразу отказываться от задуманного. Уверена, что мы еще раз встретимся и поговорим.

– Да, мы сможем еще поговорить. Но думаю, что это ничего не даст. У нас слишком разные взгляды, мисс Робертс.

– Но может быть, вы могли бы мне рассказать о каких-то аспектах вашей работы, которые можно поведать миру без опаски. Не всю историю, конечно, но…

– Мисс Робертс, у меня к вам другое предложение.

– Другое, ваше преосвященство?

– Да. Не хотели бы вы поработать для нас? Мы можем предложить вам неплохое место.

– Место? Я не ищу работу.

– Не торопитесь отказываться, мисс Робертс. Позвольте, я кое-что вам объясню. Уже многие годы мы говорим о том, что было бы крайне желательно написать общую, авторизованную историю Ватикана-семнадцать, исключительно для внутреннего пользования. В течение столетий мы копили данные, которые должны войти в историю, – фиксировали все события с того самого дня, когда высадились на этой планете, писали отчеты о нашей работе, обо всех успехах и неудачах. Все это лежит здесь и ждет изучения и обобщения, но так уж вышло, что мы сами никогда этим не занимались. С одной стороны, руки не доходили, а с другой – у нас не было человека или робота, кому была бы по плечу такая работа. Но теперь…

– Теперь, преосвященный, вы думаете, что я могла бы написать для вас вашу тысячелетнюю историю. Детально, подробно, насколько я понимаю. Сколько же это будет страниц рукописи? Как вы себе представляете, сколько времени на это уйдет? Одна жизнь, две? Сколько вы мне за это заплатите?

– Мы заплатим хорошо, не сомневайтесь, – ответил кардинал. – Больше, гораздо больше, чем вы зарабатываете, порхая по всей Галактике и разыскивая темы для книг и статей. У вас будут оптимальные условия для работы. Любая помощь. Удобное жилище. Торопить вас никто не будет.

– Заманчиво, – сказала Джилл.

– А пока как минимум примите наше гостеприимство. Вам покажут свободные комнаты. Выберите те, которые вам больше понравятся. В Дом Людей вам возвращаться нужды нет. Мы можем забрать ваш багаж и перенести сюда.

– Мне нужно подумать, ваше преосвященство.

– Прекрасно, вот здесь и подумайте. Наши комнаты гораздо удобнее…

«Боже милостивый, – думала Джилл. – Все данные здесь, все, о чем я мечтала! Все лежит, разложенное по ячейкам памяти, и ждет своего часа!»

– Вы не ответили, – сказал кардинал.

– Ваше предложение очень мило, – ответила Джилл. – Вашим гостеприимством я, пожалуй, воспользуюсь. Что же до остального, я должна подумать.

– Думайте, сколько вам угодно. Мы не будем торопить вас с ответом. Об этом можно поговорить позднее. Но позволю себе еще раз настоятельно напомнить, что ваша помощь очень, очень нам нужна. История должна быть написана. Но для того чтобы написать ее, нужен особый талант – человеческий талант, которым здесь, пожалуй, никто похвастаться не может. Здесь, на Харизме, с талантами негусто. Планета слишком далека и примитивна, чтобы привлекать людей. Выйдите на улицу ночью, поглядите на небо, и вы увидите, как мало на нем звезд. Галактика – не более чем далекая туманность. Но в этом есть определенные преимущества. Простор для деятельности, новизна. Первозданность, которой не сыщешь на других планетах. И горы. Для наших людей, мисс Робертс, горы – постоянный источник высочайшего наслаждения.

– Не сомневаюсь, ваше преосвященство, – ответила Джилл.

Глава 13

– Это, – объяснил Экайер Теннисону, – наш депозитарий. Здесь в виде файлов хранятся индексированные, готовые к просмотру записи и отчеты о работе, проделанной в рамках Поисковой Программы.

Помещение было очень большое. Окна отсутствовали. Бледные потолочные светильники рядами уходили вдаль. Ряды картотечных шкафов тянулись от пола до потолка ровными линиями, насколько хватало глаз.

Теннисон шел за Экайером вдоль одной из таких линий. Его проводник уверенно двигался вперед, легко касаясь рукой поверхности шкафов. Теннисон, озираясь по сторонам, плелся за ним, чувствуя себя крохотной песчинкой среди этих громадин. Ему казалось, что шкафы вот-вот сдвинутся и раздавят его.

Экайер остановился и вытащил один из ящичков. Поискал или сделал вид, что ищет, среди множества маленьких хрустальных кубиков, лежавших в ящике.

– Ага, вот он, – сказал он, взяв один кубик. – Я решил взять наугад.

Он передал кубик Теннисону. Ничего особенного – прозрачный кубический кристалл, сторона которого составляла примерно четыре дюйма. Экайер задвинул ящик на место.

– А теперь, – сказал он, – если не возражаете, я хотел бы показать его вам.

– Показать?

– Да, вы могли бы посмотреть, что тут записано. А записано здесь наблюдение одного из Слушателей – то, что он видел, чувствовал, переживал. То есть вы как будто станете этим Слушателем.

Экайер смотрел на Теннисона в упор.

– Ничего страшного, уверяю вас. Больно не будет. Никакой опасности.

– Вы хотите сказать, что меня можно каким-то образом подсоединить к этому кубику?

Экайер кивнул:

– Это очень просто.

– Но зачем? – спросил Теннисон, недоумевая. – Зачем вам это?

– Затем, что я могу еще хоть трое суток распространяться о нашей работе, но толком так ничего и не сумею вам объяснить. Но если вы проведете несколько минут за просмотром кристалла…

– Это мне понятно, – кивнул Теннисон. – Но почему вы предлагаете это мне, человеку совершенно постороннему?

– Пока – постороннему, вы правы. Но мне очень хотелось бы, чтобы вы остались здесь и стали нашим сотрудником. Вы нужны нам, Джейсон. Можете вы это понять?

– Вообще-то, я уже решил остаться, – признался Теннисон. – Сидел сегодня на скамейке в вашем прекрасном саду и сам не заметил, как принял решение.

– Ну вот и чудесно, – улыбнулся Экайер. – Вот и замечательно. Но что же вы молчали? Почему сразу не сказали мне?

– Потому что вы меня продолжали соблазнять, – улыбнулся Теннисон, – а мне было интересно наблюдать, как вы это делаете.

– Красиво, нечего сказать, – хмыкнул Экайер. – Но я не в обиде. Не могу вам передать, как я счастлив. Ну так как насчет кристалла?

– Я немного волнуюсь, но… если вам кажется, что это необходимо, я согласен.

– Думаю, необходимо. Для меня очень важно, да, думаю, и для вас, чтобы вы поняли, чем мы занимаемся.

– Чтобы мне стало понятнее про рай?

– Да, и не только это. Похоже, вы до сих пор настроены в этом отношении скептически.

– Да. А вы – нет?

– Не знаю, – вздохнул Экайер. – Не уверен. Все внутри меня кричит «нет!», и все же…

– Ладно, – сказал Теннисон. – Валяйте, давайте посмотрим ваш кристалл.

– О’кей. Прошу сюда.

Он вывел Теннисона из прохода между шкафами и привел в небольшую комнату, стены которой до потолка были уставлены всевозможным оборудованием.

– Садитесь вот в это кресло, – сказал Экайер. – Не волнуйтесь. Расслабьтесь, ни о чем плохом не думайте.

К креслу был подсоединен странной формы шлем. Теннисон поглядел на него с некоторым недоверием.

– Садитесь, садитесь, Джейсон, – поторопил Экайер. – Я надену на вас шлем, вложу кристалл вот в эту выемку и…

– Ладно, – вздохнул Теннисон. – Придется поверить вам на слово.

Теннисон осторожно уселся в кресло, Экайер аккуратно опустил шлем ему на голову, немного повозился, получше прилаживая его.

– Все в порядке? – услышал Теннисон его голос.

– Да, только ничего не вижу.

– Пока вы ничего видеть и не должны. Дышится нормально? Не трудно дышать?

– Нет, все нормально.

– Отлично. Начинаем.

Еще мгновение было темно, потом возник свет – призрачный, зеленоватый. Казалось, все пропитано теплой влагой. Теннисон удивленно вздохнул, но потом все стало просто и хорошо…

Вода была теплая, а ил – мягкий. Его животик был до отказа набит пищей. Никакая опасность ему не угрожала. Радостный и довольный жизнью, он зарывался поглубже в нежный, бархатистый ил. Настало мгновение, когда больше зарыться не удавалось, но он старательно шевелил ножками. Когда стало ясно, что дальнейшие старания напрасны, он оставил попытки и почувствовал себя в безопасности; он успокоился. Ему было хорошо. Слой ила над ним – все, что было нужно. Не важно, глубоко ли он зарылся, важно, что он был скрыт от глаз. Теперь ни один хищник не обнаружит его и не съест.

«Хорошо-то как, – думал он. – Двигаться не надо, нельзя двигаться… а то нападут и съедят».

У него было все, что нужно для жизни. Он ел, пока не пресытился, пока пища не утратила своей привлекательности. Ему было тепло, он был в безопасности. Он мог не шевелиться.

«Но все-таки, – думал он, – незадолго до того, как я перестал шевелиться, двигать лапками, была какая-то тревога. Что за тревога?» – спросил себя он.

До сих пор он не задавал себе никаких вопросов! До сих пор для него даже не существовало такого понятия – «вопрос»! Он был, существовал – и все. Его никогда не интересовало, что он такое.

Он беспокойно пошевелился, недовольный тем, что откуда ни возьмись появился этот вопрос и потревожил его покой. Но не это было самое худшее: что-то еще тревожило его. Ему вдруг показалось, что он – уже и не он вовсе, будто не ему пришел в голову вопрос, будто он возник не внутри его самого, а исходил откуда-то извне. А откуда? Вокруг ничего не было – только тепло неглубокого моря, нежность придонного ила, сознание того, что никакая страшная тень не висит над ним, что его никто не видит, что его не тронет страшный хищник, питающийся трилобитами…

«Боже мой! – внезапно с ужасом подумал он. – Я – трилобит!!!»

После этих слов сгустился непроницаемый мрак, но тут же рассеялся. Теннисон сидел в кресле, а перед ним со шлемом в руках стоял Экайер. Джейсон с силой выдохнул и посмотрел на Экайера:

– Пол, вы сказали, что взяли кристалл наугад. Но это не так.

Экайер улыбнулся:

– Ну, допустим, не наугад. Помните, я рассказывал вам об одном Слушателе?

– Да, о человеке, который был трилобитом. Но это оказалось настолько реально!

– Друг мой… – торжественно сказал Экайер. – Вы можете быть совершенно уверены, что это было не кино. Не развлекательный трюк. Все это время вы были трилобитом.

Глава 14

Вернувшись к себе, Теннисон увидел Джилл, сидевшую в кресле у камина. Теннисон кинулся к ней:

– Джилл, ты здесь! Как хорошо! А я уже волновался за тебя, хотел разыскивать.

– Губерт готовит обед, – сообщила она. – Я сказала ему, что, наверное, останусь обедать. У тебя все в порядке?

Он наклонился, поцеловал ее и уселся рядом.

– У меня все прекрасно. А у тебя как дела?

Она поморщилась:

– Не очень. Они не хотят, чтобы я писала о них. Вместо этого мне предлагают работу.

– Ты согласилась?

– Нет. Не уверена, что соглашусь. Я слышала, ты решил остаться. Это правда?

– На время, по крайней мере. Чтобы пересидеть, переждать, совсем неплохое пристанище.

Она указала на одинокую розу, стоявшую в вазе на кофейном столике:

– Где ты раздобыл эту прелесть?

– Садовник подарил. Сегодня утром я тут сад нашел. Мне бы хотелось тебе его показать.

– Они предложили мне комнаты, – сообщила Джилл. – Сегодня утром я переехала. Через четыре двери от тебя. Робот, который помогал мне перебираться, сказал мне, что ты здесь. У тебя найдется что-нибудь выпить?

– Наверное, найдется. Только давай сначала я тебе сад покажу.

– Давай.

– Тебе понравится, вот увидишь!

Когда они вышли в сад, она спросила:

– Ну и чем ты так восторгался? Сад как сад. Что случилось?

– Сад тут ни при чем, – ответил Джейсон. – Просто мне кажется, что у Губерта ушки на макушке. Только скажи или сделай что-нибудь, и это моментально известно всем и каждому. Не могу поручиться, что в саду нас не подслушивают, но все-таки тут безопаснее. А поговорить есть о чем.

– Это у тебя от Гастры осталось, – сказала Джилл. – Плащ и шпага.

Он пожал плечами:

– Может, ты и права.

– Итак, ты воспользовался шансом остаться здесь. Ну что ж, ничего дурного я в этом не вижу.

– Дурного, может быть, ничего и нет, – согласился он. – Но странно. Все очень странно. Тут есть одна женщина… та самая, которую меня позвали лечить. Она утверждает, что нашла рай.

– Рай?

– Вот именно. Рай. Понимаешь, у них тут целая программа. Люди мысленно перемещаются в другие места и добывают данные, которые затем вводятся в Папу. Хотя… мне кажется, что это делается не только для того, чтобы загружать информацию в Папу. Судя по тому, что мне вчера ночью рассказал Экайер, между Ватиканом и теми, кто занят Поисковой Программой, существуют кое-какие расхождения во взглядах.

– Рай… – нахмурилась Джилл. – То есть самый настоящий рай, библейский? С золотыми лестницами, трубящими трубами и парящими ангелами?

– Что-то в этом роде.

– Но, Джейсон, это невозможно!

– Наверное, невозможно, но Мэри думает, что нашла его. Экайер в это почти верит.

– Значит, твой Экайер глуп.

– Нет, он не глуп, – возразил Теннисон. – Джилл, скажи, они тебе угрожали?

– Угрожали?

– Да, угрожали или нет? Экайер мне довольно прозрачно намекнул, что мне могут не позволить покинуть планету.

– Нет. Мне никто ничего такого не говорил. Я беседовала с кардиналом, представляешь? Лиловая мантия, алая митра. Одна свечка на весь кабинет – очень торжественно! Погоди, постой-ка… Так ты поэтому остаешься? Потому что они пригрозили, что не дадут тебе улететь?

– Нет, не совсем так. Они могли бы отпустить нас. Но угроза остается. Этим местом правит Ватикан, а как Ватикан скажет, так и будет. Это слова Экайера. Но я остаюсь потому, что так хочу – пока. Пока мне лететь некуда. Кроме всего прочего, здесь очень неплохо. И потом, должен честно признаться: я сильно заинтригован…

– Я тоже, – кивнула Джилл. – Кардинал и слышать не хотел, чтобы я написала о них книгу или статью. Он ни слова не сказал о том, что они не позволят мне улететь. Честно говоря, я рассчитывала только на то, что он меня просто вышвырнет. А он мне работу предложил!

– Стальной коготь в бархатной перчатке…

– Вроде того. Вообще, довольно-таки симпатичный робот. Ох, чуть не сказала «симпатичный старичок». Довольно милый, но упрямый. Я пыталась поспорить с ним, но без толку.

– Ну а работа?

– Они хотят, чтобы я написала для них историю Ватикана, ни много ни мало. Кардинал божится, что у них тут некому этим заняться, утверждает, что робота такому обучить невозможно. Ты только представь: у них есть полное описание всего, что тут происходило с того самого момента, как сюда прибыл первый корабль. Все лежит и ждет обработки. Я, конечно, сказала «нет». Ну то есть… если припомнить, я не отказалась наотрез. Да, вроде бы я сказала, что я должна подумать. Но наверное, у него все-таки создалось впечатление, что я сказала «нет».

– Ну а на самом-то деле?

– Джейсон, честно, я не знаю! Подумай только! Вся их история! Лежит дожидается, когда кто-то ее изучит и напишет. Все эти годы она была здесь, и никто к ней пальцем не притронулся.

– Но что в этом хорошего, если ты все равно не сможешь ничего отсюда вывезти?

– Вот именно. Бессмысленно. Джейсон, я похожа на мошенника?

– Ну… да, пожалуй, похожа.

– Я не смогу жить дальше, если не добьюсь своего.

– Джилл, тут что-то не так. Сначала они не разрешают тебе писать о них, а потом преподносят всю свою историю на блюдечке с голубой каемочкой. Либо они действительно хотят, чтобы история была написана, либо при любых обстоятельствах уверены, что им удастся не выпустить тебя отсюда.

– Если так, – заявила Джилл, – они много на себя берут! Не слишком ли они в себе уверены?

– Не слишком. Ровно настолько, насколько надо. Так мне и Экайер ночью сказал. Абсолютно уверены.

– Джейсон, мы, наверное, пара идиотов. Занесло нас сюда, это надо же! Конечно, если Ватикан так волнует утечка информации, единственный способ убедиться, что информация не уйдет за пределы планеты, – не дать никому отсюда выбраться.

– А паломники? Паломники прилетают и улетают.

– Кардинал мне это более или менее объяснил. Паломники, похоже, не в счет. Они с разных планет, приверженцы тайных культов, мало кем уважаемые. Их россказни никто всерьез не принимает, даже соотечественники. Религиозный дурман, одним словом.

– А Ватикану есть что прятать, – задумчиво проговорил Теннисон. – Паломники, к примеру, наверняка ничего не знают о Поисковой Программе Экайера. А Программа, пожалуй, будет поважнее самого Ватикана. Исследователи тянут знания из Галактики, из всей Вселенной, отовсюду – из пространства и времени, а может быть, у них и дальше руки доходят – за пределы пространства и времени. Если, конечно, такие места есть. Если есть хоть одно такое место…

– Может быть, рай как раз такое место? Если вообще рай можно назвать местом.

– Главное, – покачав головой, задумчиво проговорил Теннисон, – что больше нигде ничего подобного нет. В рамках Поисковой Программы накоплены целые мили файлов с информацией, собранной за многие столетия. Все это здесь. Что они собираются со всем этим делать?

– Но… может быть, действительно скармливают Папе?

– Какому Папе, вот вопрос, – пожал плечами Теннисон. – Надо еще понять, что за Папа такой. Нет, думаю, не вся информация уходит туда. Экайер мне так и сказал, что не вся. И еще он мне кое-что сказал. Сейчас постараюсь вспомнить поточнее… Ну, будто постепенно Ватикан стал своеобразным прикрытием для выполнения Поисковой Программы. Да, вроде бы вот так он и сказал. И еще попросил, чтобы я об этом никому из Ватикана не проболтался. Дал понять, что кое-кто из старожилов здешних может быть недоволен.

– Да, у Ватикана свои заботы, – проговорила Джилл. – Кардинал мне тоже кое-что рассказал. Выглядело так, будто он мне жаловался, хотя это вряд ли. Но… он и, похоже, еще некоторые кардиналы уверены, что у них кто-то потихоньку ворует информацию. «Мелкое воровство» – именно так он сказал. А больше всего его беспокоит, что они даже не догадываются, кто или что этим занимается…

Глава 15

Енох, кардинал Феодосий, разыскал своего ближайшего помощника – Сесила, кардинала Робертса.

– Преосвященный, – сказал он, – мне кажется, нам с вами есть о чем побеседовать.

– Вы озабочены, преосвященный, – ответил Робертс. – Что происходит?

– Прибыли двое новеньких. Люди, мужчина и женщина.

– Что вам о них известно?

– О мужчине – ничего. Экайер назначил его на должность врача Ватикана. Похоже, он бежал сюда, спасаясь от возмездия.

– А вы с Экайером об этом говорили, преосвященный?

– Нет, не говорил. В последнее время с Экайером вообще стало невозможно разговаривать.

– Да, знаю, – кивнул Робертс. – Такое впечатление, будто он возомнил, что его Поисковая Программа – наше главное дело. Если хотите знать мое мнение, преосвященный, то я считаю, что он чересчур возгордился. Много на себя берет.

Феодосий вздохнул:

– Да, друг мой… Как бы мы ни восхищались людьми, попадаются среди них такие, с которыми порой очень трудно ладить.

– Ну а женщина, преосвященный?

– Я беседовал с ней утром. Она – писательница. Вы только представьте себе: писательница! Это она написала нам все эти письма. Я вам рассказывал про письма?

– Да, как будто рассказывали.

– И она хочет написать о нас.

– Написать о нас?

– Да. Это же было во всех письмах. Вы их читали или нет?

– Читал, конечно. Но у меня это как-то вылетело из головы. Это, безусловно, невозможно. Просто наглость!

– Да. Наглость, – подтвердил Феодосий.

– Вы ей сказали, что это невозможно? – спросил Робертс.

– Да, но она настаивала на своем. Она очень упрямая женщина. В конце концов я предложил ей работу.

– Простите меня, преосвященный, но у нас здесь нет никакой работы!

– Работа есть, – возразил Феодосий. – Все эти годы мы говорили, что было бы хорошо, если бы кто-то взялся написать историю Ватикана. Мы мечтали о том, чтобы она оказалась на бумаге, чтобы любой мог читать и радоваться. Мы даже говорили, что хорошо было бы создать робота нового типа, который смог бы написать нашу историю. Но… похоже, роботы не приспособлены для того, чтобы писать что-то такое… художественное. Да, пожалуй, робота, который умел бы писать книги, нам не удастся сконструировать. А тут вдруг такой подарок судьбы – она прилетела сама, добровольно и может написать то, что нам нужно.

– Господи милосердный, и что же она вам ответила?

– У меня такое впечатление, что она без ума от моего предложения. Но я не об этом с вами хотел поговорить.

– Нет? А я думал, что именно об этом – о новых людях, мужчине и женщине.

– О, конечно, и о них тоже, но не только о них. В последние годы в нашу жизнь вторглись три человека…

– Три? Кто же третий?

– Третий – Декер. Кто он такой? Что нам о нем известно?

– Согласен, – кивнул Робертс. – Знаем мы о нем немного. Нам неизвестно, как он сюда попал. Он не прибыл на «Страннике», а я не знаю другого способа попасть сюда человеку. Но может быть, вы, преосвященный, знаете о нем больше? Вы ведь с ним говорили?

– Несколько лет назад, – кивнул Феодосий. – Вскоре после того, как он тут объявился. Я переоделся простым монахом и навестил его, стараясь изобразить обычное гостеприимство. Разыграл такого, знаете, тихого, скромного, но любопытного монашка. Я подумал, что с монахом он будет более откровенен, чем с кардиналом. Но я ровным счетом ничего не узнал. Ничего он мне не сказал. Человек он довольно симпатичный, но неразговорчивый, замкнутый. А теперь эти двое – мужчина и женщина. Скажите, преосвященный, зачем нам нужен врач-человек? Мы могли бы за сравнительно недолгий срок обучить кого-то из наших роботов лечить людей, и он был бы таким же знающим и умелым, как любой из докторов-людей. А может, и получше, поскольку у нас есть доступ к самым последним достижениям медицинской науки.

– Да, – вздохнул Робертс, – это я понимаю. Мы часто об этом беседовали. Периодически нам приходится искать врача для людей со стороны. Это весьма прискорбно. Нам не нужны посторонние. Старый доктор, который умер – это для людей, к сожалению, неизбежно, – был совсем, совсем неплох. Хотя, как вы, наверное, помните, поначалу мы в нем сомневались. А тот, кто заменил его, был просто невыносим. Люди в городке и в Ватикане, за исключением Слушателей, которых мы набираем не много, – все коренные жители, потомки тех, кто живет тут уже несколько столетий. Их нам бояться нечего. Они – почти одно целое с нами. А вот те, кто прибыл со стороны, представляют собой реальную опасность. Они не привыкли к нам, а мы – к ним.

– И все-таки, – покачал головой Феодосий, – даже наши люди, потомки тех, кто здесь живет уже несколько столетий, и те вряд ли согласятся лечиться у врача-робота. Это огорчает меня, преосвященный. Это указывает на глубокую социальную пропасть, которая до сих пор существует между людьми и роботами. Я так надеялся, что за столько лет эта пропасть исчезнет. Конечно, между роботами и людьми есть различия, но…

– Я склонен полагать, преосвященный друг мой, – сказал Робертс, – что подсознательно люди боятся нас, поскольку от нас, если можно так выразиться, до сих пор пахнет машинами. А спроси их об этом прямо, они, конечно же, начнут бить себя в грудь и утверждать, что ничего такого не думают, и сами будут верить, что говорят чистую правду, но это не так – я уверен. Что касается робота-врача, то, согласен, мы могли бы предложить им такого, но сомневаюсь, что это стоит делать. Здесь, на Харизме, мы могли бы обойтись с людьми по-разному. Могли бы, к примеру, завалить их предметами роскоши, но тогда им могло бы показаться, что мы преклоняемся перед ними, и они возгордились бы. Можно было сделать из них нечто вроде маленьких домашних зверюшек – пристально следить за каждым их шагом, предупреждать все их желания, оберегать от любой опасности. Но этого нам делать не следует. Мы не имеем права оказывать на них какое бы то ни было давление. Мы должны позволить им идти своей дорогой и сохранять чувство собственного достоинства.

– В итоге мы столкнулись с дилеммой, – констатировал Феодосий. – Мы сражаемся сами с собой. Нам все время мешает то уважение, то безотчетное поклонение, которое мы испытываем перед людьми. Это ответ на их отношение к нам, и мы никак не можем от этого избавиться. Конечно, речь прежде всего о вас и обо мне, о таких, как мы. Мы созданы людьми. Мы стоим к ним слишком близко. Некоторые из роботов второго и третьего поколений могли бы избавиться от этого поклонения перед людьми. А мы пытаемся убаюкать себя, твердя, что мы нечто иное, чем продолжение рода человеческого. Да, нам хочется так думать – как можем мы думать иначе, если столько лет повторяем это наизусть? Но горькая, ужасная правда состоит в том, что мы – продукт, создание рук человеческих.

– Преосвященный, – мягко проговорил Робертс, – вы излишне строги к себе и ко всем нам. Мы, может быть, действительно, как вы выразились, продукты, но мы так упорно трудились последнее тысячелетие, и наши труды не пропали даром – смею утверждать, мы поднялись над уровнем продуктов! Да, наше отношение к людям не дает нам покоя до сих пор. Но если вы задумаетесь, то поймете, что муки наши беспричинны. В течение столетий мы искали универсальный принцип, который мог бы быть применен ко всем – не только к людям и роботам, но ко всякому разумному существу, хоть с проблеском сознания. Преосвященный, мы оплатили свой долг. Мы заработали право быть самими собой.

– Но почему же меня так беспокоят эти трое? Не возникло ли у меня то отношение, которое испытывает ребенок по отношению к строгому отцу? Придет, посмотрит на мои шалости и накажет…

– Все мы, преосвященный, не вы один, – сказал Робертс, – согнуты, придавлены комплексом неполноценности. Это, увы, наш крест, и приходится его нести. Дайте нам еще несколько тысячелетий, и мы избавимся от него.

– Как верно вы говорите, преосвященный, как верно… По трезвом размышлении я нахожу внутри себя столько вины, столько грехов – о, это невозможно выразить словами! Порой бывают времена, простите меня, преосвященный, когда мне приходится испытывать вину за то, что мы стали создавать его святейшество. Я говорю с самим собой и спрашиваю себя: не святотатство ли это? Ведь на самом деле его святейшество всего-навсего один из нас, никакой не святой, а просто-напросто машина, еще один значительно усовершенствованный робот, кибернетическая тень, которой мы слепо поклоняемся…

– Ваше преосвященство! – в ужасе воскликнул Робертс. – Надеюсь, вы больше никому не высказали этих еретических мыслей? Как старый друг, я могу отпустить вам этот грех, но…

– Клянусь всем святым, я никогда никому не говорил об этом, – сказал Феодосий. – Только вам, старому товарищу. Я бы и сейчас не сказал, если бы не стечение обстоятельств. Видение рая, бывшее одной из наших Слушательниц…

– Да, очень плохо, – согласился Робертс. – На братию это подействовало гораздо сильнее, чем я ожидал. Я надеялся, что слух пройдет и о нем скоро позабудут. Слушательница Мэри, как я слышал, была на пороге смерти. Умерла бы – и всей этой глупости пришел бы конец. Но этот врач…

Глава 16

Мэри поправлялась. Температура снижалась, одышка почти исчезла. Взгляд ее становился все более осмысленным, и она уже узнавала тех, кто ухаживал за ней, могла сидеть в постели.

Те, кто знал Мэри раньше, не могли не заметить разительные перемены в ее поведении. Она стала карикатурно величественной – этакая престарелая, потрепанная гранд-дама. Ворчала на Теннисона, помыкала сестрами, игнорировала предписания.

– Это все из-за рая, я уверен, – высказал как-то предположение Экайер. – Она теперь считает, что стала лучше, выше других Слушателей. Конечно, она и была одной из лучших. Многие годы она добывала для нас ценнейшую информацию. Но такой важной ни она, ни кто другой еще не разыскивали никогда. И как это ни парадоксально, я опасаюсь, что такая находка поставит на ней крест как на Слушательнице. Быть хорошим Слушателем означает преданность делу, искренность и скромность. Сама задача Слушания достигается через глубокое смирение. Слушатель призван смирять себя, укрощать свою гордыню, должен стараться свести на нет собственное «я». Очень жаль, что клоны Мэри…

– Да, насчет клонов, – кивнул Теннисон. – Ты уже как-то говорил мне про клоны, но коротко. Хочешь сказать, что вы ухитрились создать других Мэри?

– Примерно так, – согласился Экайер. – Когда нам попадается выдающийся по своим способностям Слушатель, мы прибегаем к клонированию. Это недавнее достижение. Смею предположить, что биоинженерной лаборатории Ватикана удалось в этом плане опередить всю Галактику. Точные, четкие повторения избранного субъекта – до сих пор не наблюдалось никаких аберраций. Хороших Слушателей найти очень трудно. Такую Слушательницу потерять мы просто не имеем права и должны дублировать ее. У нас уже есть три ее клона, но пока это маленькие дети. Они растут. Но даже когда они вырастут, у нас нет гарантии, что хотя бы один из них найдет путь к раю. Мы можем надеяться, что у них будет для этого больше возможностей, чем у других Слушателей, которые с Мэри кровными узами не связаны. Да, ее дубли будут прекрасными Слушателями, но насчет рая мы все равно не можем быть уверенными.

– Значит, Мэри – ваша единственная надежда?

– Именно так, – покачал головой Экайер. – Самое печальное, что она это знает. Вот почему она стала такая важная.

– Могу я тут чем-нибудь помочь? Сделать что-нибудь такое, чтобы подкорректировать это состояние?

– Не трогай ее, Джейсон, – посоветовал Экайер. – Обращай на нее поменьше внимания. Чем больше ты будешь с ней носиться, тем больше она будет нос задирать.

Джилл решила остаться и написать историю Ватикана.

– Ничего страшного, – объяснила она Теннисону, прогуливаясь с ним под руку по саду. – Ну представь: следующий корабль прилетит сюда с Гастры не раньше чем через пять недель. Только через пять недель можно будет подумать о том, чтобы убраться отсюда. За пять недель, если буду сидеть сложа руки и ничего не делать, я тут с ума сойду! Я не умею ничего не делать.

– Ну знаешь… могла бы, к примеру, на горы любоваться. Они такие красивые. Все время меняют цвет. Я никогда не устаю смотреть на них.

– Ну и смотри, – пожала она плечами. – А я к этим красотам совершенно равнодушна.

– А ты не боишься втянуться в работу? Вдруг в истории Ватикана тебе будет так интересно копаться, что ты просто не сможешь оторваться? Если Ватикан вообще позволит тебе оторваться… Может настать момент, когда ты будешь знать слишком много, чтобы они позволили тебе уйти.

– Рискну, – твердо сказала Джилл. – Рискну. Знаешь, я раньше и не в таких переделках бывала, но всегда успевала улизнуть в последний момент. Господи, тут же все, о чем я только могла мечтать, – вся информация! Полный, детальный отчет…

Она с головой ушла в работу. Выпадали дни, когда Теннисон вообще не видел ее. Появлялась она только к обеду и рассказывала, рассказывала…

– Просто передать тебе не могу, до чего интересно, – восхищалась она, наспех глотая еду. – Столько всего… Все, абсолютно все, что они планировали, думали, делали.

– Я тебе говорил, что втянешься, – предостерегал ее Джейсон. – Смотри, так ты никогда отсюда не улетишь. Станешь этаким книжным червячком, увязнешь в работе.

– Не бойся, не увязну, – твердо заявляла Джилл, вытирая губы салфеткой. – Где-то внутри меня никуда не делась прежняя Джилл Робертс – бесшабашная, свободная как ветер журналистка, возмутительница Галактики, ищущая сюжеты по всему свету. Настанет время… но ладно, хватит об этом. Что это мы все про меня да про меня. У тебя как дела, Джейсон?

– Я привыкаю.

– И счастлив?

– Счастлив? Трудно сказать. Что такое счастье? Удовлетворен – да. Доволен маленькими профессиональными успехами, но их мало, совсем мало. Знаешь, я никогда не был врачом-фанатиком, которому только и надо, что добиваться немыслимых высот в работе, чтобы его непрерывно похваливали. Неужели не достаточно просто делать добро ближнему? Пока те случаи, с которыми сталкиваюсь по работе, позволяют чувствовать, что я на своем месте. Пока, повторяю, пока это все, что мне нужно. С Экайером мы уже на «ты», и с остальными я неплохо лажу.

– Ну а как поживает эта дама, что нашла рай?

– Как поживает? Будь я проклят, если знаю. Физически она почти здорова.

– Однако я чувствую, есть какое-то «но».

– Она очень переменилась. Гордая стала – страшное дело! Мы все – пыль у нее под ногами. Я не психолог, конечно, но мне кажется, с ней не все в порядке.

– Это можно понять, Джейсон. Представь, попробуй представить, что для нее значит рай! Нашла она его на самом деле или нет, все равно это для нее жутко важно. Может быть, впервые в жизни с ней произошло что-то по-настоящему значительное.

– Она-то сама уверена, что нашла рай.

– Как и половина Ватикана.

– Половина? Сомневаюсь. Я бы сказал: весь Ватикан.

– Не думаю. Мне прямо ничего не говорят, но я слышу кое-какие разговоры. Понять трудно, но не все здесь безумно счастливы, что рай найден.

– В голове не укладывается! Рай кого-то не устраивает? Уж в Ватикане-то должны быть просто на седьмом небе от счастья!

– В Ватикане не все так просто, как нам кажется, Джейсон. Это все из-за терминологии – «Ватикан», «Папа», «кардиналы» и все такое прочее. Легко подумать, что тут все насквозь христианское. Нет, это не так. Тут всего понамешано, помимо христианства. Я пока еще не разобралась окончательно, но чувствую, что все тут очень сложно. Давным-давно, вероятно, когда эти бедняги только обосновались здесь, в основе их мировоззрения и было только христианство. Но роботы за долгие годы обнаружили столько всего, что теперь это уже далеко не классическое христианство. И потом, есть еще кое-что…

Она поколебалась мгновение. Теннисон молча ждал, когда Джилл заговорит вновь.

– Видишь ли, в Ватикане существует два типа роботов, две, так сказать, группировки, между которыми четкого разграничения нет. Есть старые роботы, которые прибыли с Земли. Эти до сих пор чувствуют влечение к людям, хотят быть похожими на них. Связь между людьми и роботами для них неоспорима. Совсем другое дело – молодежь, то есть роботы, которых создали уже здесь, на Харизме, – собрали, родили, сконструировали – называй как хочешь, – главное, что их сделали не люди, а другие роботы. Эти как-то по-своему враждуют – нет, не с людьми, конечно, упаси бог, но с самим отношением к людям, свойственным старым роботам. Эти стальные юнцы мечтают порвать связь с человечеством. О да, они по-прежнему осознают, что роботы в долгу перед человечеством, но хотят порвать эту связь, отделиться, доказать, что они сами что-то собой представляют. Рай, который нашла Мэри, вызывает у них протест, поскольку само это понятие связано с человеческими представлениями. Мэри – человек, и она нашла христианский, человеческий рай…

– Не совсем логично, – вмешался Теннисон. – Не все же люди – христиане. Я вот, к примеру, не могу сказать, христианин я или нет, да и ты, думаю, тоже. Может быть, наши предки были христианами, хотя никто не мешал им быть иудеями, или мусульманами, или…

– Но согласись, все-таки многие из нас – потомственные христиане, независимо от того, придерживаемся мы христианских обычаев или нет. Во многих из нас до сих пор силен христианский тип мышления. До сих пор мы не задумываясь употребляем слова, отражающие краеугольные понятия христианства, – «ад», «Христос», «Господь», «Спаситель». Как легко и свободно они у нас с языка слетают!

Теннисон согласно кивнул:

– Да, можно допустить, что роботы всех нас считают христианами, хотя бы в душе. И не сказал бы, что это так уж плохо – быть христианином.

– Конечно нет, Джейсон. Но когда люди начали покидать Землю, они многое растеряли на пути, многое забыли о самих себе. Многие теперь просто не знают, кто они такие – без роду без племени.

Какое-то время они сидели молча, потом Джилл тихо и нежно проговорила:

– Джейсон… а ты уже совсем не замечаешь моего ужасного лица. Не спорь, не замечаешь. Ты – первый мужчина в моей жизни, который сумел не обращать внимания на это жуткое пятно.

– Джилл, милая… – растроганно сказал Джейсон. – Почему же я должен замечать его?

– Потому что оно меня обезображивает. Я – уродина.

– Ты – красавица, Джилл, – возразил Теннисон. – В тебе так много красоты – и внешней, и внутренней, что о такой малости легко позабыть. И ты совершенно права – я больше ничего не вижу.

Джилл прижалась к нему, он крепко ее обнял, погладил по голове.

– Держи меня крепче, Джейсон, – шептала она. – Мне это так нужно, так важно…

Это был единственный вечер. Чаще всего они и вечерами не виделись. Джилл долгими часами сидела над историей Ватикана, вытягивала из отчетов разрозненные данные, собирала их, старалась в них разобраться и не уставала поражаться фанатизму, с которым роботы веками добивались цели.

«Это не религия, – говорила она себе. – Нет, не религия».

Порой она начинала сомневаться и убеждалась в обратном – нет, все-таки религия. Она работала, думала, и неотвязный вопрос «что такое религия?» все время преследовал ее.

Иногда ее навещал кардинал Феодосий; он приходил, тихонько усаживался на табуретку рядом с ней – такой маленький, закутанный в огромную мантию, похожий на стальную мумию.

– Вам нужна помощь? – интересовался он. – Если нужна, мы дадим вам еще помощников.

– Вы так добры ко мне, ваше преосвященство, – благодарила Джилл. – У меня вполне достаточно помощников.

И это было правдой. Ей помогали двое роботов, которые, казалось, не меньше ее самой были заинтересованы работой. Порой над письменным столом склонялись сразу три головы – два робота и женщина пытались решить какой-нибудь чересчур запутанный вопрос, расшифровать какую-нибудь строчку в записях, обсуждали тончайший богословский аспект толкования религии, стараясь точнее изложить, как мыслили, как верили те, кто записал свои мысли столетия назад.

Во время одного из визитов кардинал объявил:

– Вы становитесь одной из нас, мисс Робертс.

– Вы мне льстите, ваше преосвященство, – попыталась отшутиться Джилл.

– Я не знаю, что вы подумали, но я не это имел в виду, – возразил кардинал. – Я имел в виду ваши взгляды на вещи, столь очевидный энтузиазм в работе, вашу преданность фактам, истине.

– Если говорить об истине, ваше преосвященство, то тут ничего нового – истине я была верна всегда.

– Дело не столько в истине, – уточнил кардинал, – сколько в понимании. Я верю, что вы начинаете понимать, какова цель вашей работы здесь.

Джилл отодвинула в сторону кипу бумаг, над которыми работала, и покачала головой:

– Нет, ваше преосвященство, вы ошибаетесь, мне не все понятно. Может быть, вы будете так любезны и объясните мне кое-что. И главный пробел в моем понимании – это то, что́ вас заставило покинуть Землю. Официально считается, что это произошло потому, что вас не принимали в лоно ни одной Церкви, потому, что вы были лишены возможности исповедовать какую бы то ни было религию. Это вам скажет в Ватикане любой робот, и скажет так, будто это религиозный догмат. Но здесь, в записях, я не нахожу четких подтверждений…

– Все, что происходило до прибытия сюда, – объяснил кардинал, – в отчетах не отражено. Не было нужды записывать то, что и так всем известно. Все мы знаем, почему прибыли сюда.

Джилл промолчала, хотя хотела спросить еще. Она побаивалась спорить с кардиналом, даже с кардиналом-роботом.

И он либо не заметил, что она хотела еще о чем-то спросить его, либо уверился, что достаточно полно ответил на вопрос. Больше ни о чем он в этот раз не говорил. Немного посидел сгорбившись на табуретке, потом молча поднялся, поклонился и ушел.

Дни Теннисона тоже были заполнены до отказа. Он ходил по Ватикану – наблюдал, разговаривал, знакомился и болтал с роботами. Он познакомился и с некоторыми из Слушателей. Особенно близко он сошелся с Генри, тем самым, что был трилобитом.

– Так вы, значит, смотрели мой кристалл с трилобитом? – обрадовался Генри. – Ну-ка, ну-ка, расскажите, какое же у вас было впечатление?

– Я был совершенно ошеломлен, – признался Теннисон.

– Я тоже, – сказал Генри. – С тех пор я еще ни разу не работал как Слушатель. Боюсь, честно вам признаюсь. Пытаюсь убедить себя, что дальше трилобита мне не выбраться. Трилобит – это ведь так близко к сотворению мира. Еще шаг… и человеку придется столкнуться, точнее, стать кусочком безмозглой протоплазмы, ничего не ощущающей, кроме голода и опасности. Фактически и трилобит недалеко ушел в этом смысле. Но тут вмешалось мое собственное сознание, и трилобит осознал себя. А потом… пойди я дальше назад, я бы запросто мог увязнуть в промозглой массе живого холодца. Неплохой вариант для человека окончить дни свои, а? – хихикнул Генри.

– Но вы могли бы попробовать что-нибудь еще.

– Вы не понимаете. Да, конечно, я мог бы попробовать что-нибудь еще. Многие Слушатели отправляются в какие-то особые места и времена. Иногда им это удается, иногда – нет. Никогда нельзя быть уверенным. Слушание – занятие очень непростое. Многое в нем не зависит от собственного желания. Взять, к примеру, Мэри. Думаю, она еще раз попытается попасть в рай, а Мэри – превосходная Слушательница, и у нее это может получиться скорее, чем у кого-то другого. Но даже она ни в чем не может быть уверена. Никто никогда ни в чем не может быть уверен. Я ведь сам вовсе не стремился отправиться по линии зародышевой плазмы. Просто так вышло.

– Но почему вы не хотите больше слушать? Вряд ли вы…

– Доктор Теннисон, – нахмурился Генри, – я же сказал, что не знаю, почему меня занесло на этот путь с самого начала, почему я отправился именно в прошлое. Но я знаю точно, что после первых путешествий у меня возникло впечатление, будто я лечу вниз на безотказном парашюте. И боюсь, этот парашют до сих пор на месте, ждет меня. Поначалу я не был против. Это, пожалуй, даже забавно в каком-то роде. Очень интересно. Я побывал в роли всяких первобытных людей – это было замечательно! Страшновато бывало, не скрою – все время приходилось бояться за свою жизнь. Да, мистер Теннисон, доложу я вам, наши далекие предки не слишком большими фигурами были в свое время. Куски мяса среди кусков мяса, только и всего. Хищникам совершенно безразлично, нас жрать или кого-то еще. Белки и жиры – вот и все, что мы собой представляли. Половину времени я только и делал, что убегал от кого-нибудь. А остальное время добывал себе пищу – доедал какую-нибудь мерзкую падаль, оставленную крупными кошками и другими хищниками, иногда питался грызунами, которых мне удавалось убить, фруктами, корнями, насекомыми. Иной раз просто не по себе делается, как вспомню, что я там ел, заглатывая целиком, сырое… но ведь счастлив был, что хоть это добыл на пропитание. Но тогда меня это нисколько не смущало. Да что там греха таить – у вас, прошу прощения, желудок крепкий, доктор? – ну так вот, знаете, до сих пор иногда… увижу гнилушку и с трудом удерживаюсь, чтобы не перевернуть ее и не посмотреть, нет ли под ней белых жирных личинок. Они извиваются, пытаются уползти, но я им не даю – крепко хватаю и отправляю в рот. Их так приятно глотать! На вкус они немного сладковатые… И вот просыпаюсь, весь в поту от страха, под ложечкой сосет. Но за исключением таких моментов, было совсем неплохо. Страшно – да, но, знаете, сам по себе страх – очень интересное ощущение. Так приятно, когда удавалось удрать и показать нос большой кошке, которая гналась за тобой, да не поймала, и теперь ее можно подразнить. Вот потеха так потеха! И других забот нет, кроме как набить живот да разыскать местечко, чтобы спрятаться да поспать. Ну, еще, конечно, поиск самки и все такое прочее…

Я бы вот что еще рассказать хотел, доктор. Мне довелось побывать… в общем, это было самое лучшее из того, кем мне довелось побывать. Это был не человек и не предок человека, даже ничего близкого. Это было нечто вроде ящерицы, но я точно не знаю, и никто не знает. Экайер много времени потратил, все старался выяснить, что это такое, да так и не узнал. Он даже кое-какие книжки заказал, думал, там что-нибудь найдет, но… – и Генри развел руками. – А меня это вовсе не волновало – мне-то что. Можно, конечно, предположить, что это было нечто вроде связующего звена – какой-то праящер, от которого для палеонтологов не осталось даже косточки, чтобы раскапывать да раздумывать. Я думаю, и Экайер тоже так думает, что это существо жило в триасовый период. Я сказал «ящерица»? Нет, это, конечно, никакая не ящерица, просто слова другого подобрать не могу. Она не слишком большая была, но очень шустрая – самая шустрая из всех существ, которые жили в то время. А уж злющая… Она ненавидела всех и вся, со всеми дралась, ела все, что движется. Все, что попадалось, разрывала в клочья. Я до этого и представить себе не мог, что такое настоящая жестокость и какое наслаждение она дает… Кровожадная такая жестокость! – Генри скрипнул зубами и сжал кулаки. – Монстр, настоящий монстр, доктор, поверьте. Трилобитом я был совсем мало, этой ящерицей довольно долго пробыл. Сколько именно – точно не знаю: чувство времени исчезает, когда переселяешься в другое существо. Может быть, я там так долго и оставался, потому что нравилось. Вы бы попросили Экайера, пусть он вам разыщет этот кристалл с ящерицей. Вам понравится, вот увидите!

– Ну… не знаю… – поежился Теннисон. – Может, и попрошу как-нибудь.

Кристалл с ящерицей он смотреть не стал. Там было множество других. Экайер был готов показать ему что угодно. Он распорядился, чтобы робот-депозитор, ответственный за хранение файлов, давал Теннисону на просмотр все, что тот пожелает. Робот предоставил в распоряжение Теннисона длиннющий каталог.

«Непонятно все-таки, – не переставал удивляться Теннисон. – Человек я здесь посторонний, а передо мной – все их сокровища. Как будто я сотрудник, участвующий в выполнении Программы».

…А в Ватикане все двери были распахнуты перед Джилл. И это было так не похоже на то, что сказал ей кардинал при первой встрече – что Ватикан прямо-таки дрожит над историей и до сих пор боится, что кто-то хоть немного о них разузнает.

«Ответ, – думала Джилл, – совсем простой: Ватикан уверен, что ни за что на свете не позволит тому, кто хоть что-то узнает о них, покинуть Харизму».

А может быть, расчет был на то, что и Теннисон, и Джилл, будучи посвящены в тайны Ватикана, станут его горячими приверженцами. Ватикан – кучка фанатиков, оторванных даже от ближайших секторов Галактики, отдаленных настолько, что ни у кого не могло возникнуть искушения улететь туда. Эта преданность, эта изоляция могли, по их расчетам, возвеличить Ватикан в глазах новичков. Стоит только объяснить непосвященным, сколь велики цели и задачи Ватикана, и все встанет на свои места – у них исчезнут все желания, кроме одного: посвятить всю жизнь без остатка ему – смиренной жертве собственного всепоглощающего эгоцентризма. Только объяснить – и всю жизнь отдадут за Ватикан…

Теннисон замотал головой. Нет, не то, не так… В этом логики было явно маловато. Если бы они захотели, могли бы отправить его и Джилл укладывать вещички, пока «Странник» не отбыл на Гастру. Конечно, они уже тогда могли бы что-нибудь узнать о Ватикане, но уж не столько, сколько узнали теперь. Да, Джилл могла бы написать о том, как ее выгнали с Харизмы, но на фоне бесконечных крестовых походов, скандалов и перебранок, раздирающих Галактику, что толку было бы от этой статьи? Ерунда, круги на воде от крошечного камешка, брошенного в бескрайний океан.

Но может быть, тогда все совсем просто? Может быть, они оба здесь действительно нужны? Да, здесь нужен врач для людей. И не исключено, что Ватикан действительно заинтересован в написании истории. Правдой было и то, что Ватикану очень трудно найти специалистов на стороне, так трудно, что, как только парочка профессионалов оказалась на Харизме, на них прямо-таки набросились с предложениями остаться. Но почему-то Теннисона такой ответ не устраивал. Было непонятно, почему они с Джилл так бесценны, так необходимы Ватикану. Вновь и вновь к нему возвращалась мысль о том, что Ватикан не хочет позволить им уйти…

Один из просмотренных им кристаллов очень удивил Джейсона. Он находился внутри сознания одного из обитателей странного мира, именно внутри сознания, но пережитое им было за границами человеческого понимания. Он видел – хотя, трезво размышляя, не мог с уверенностью сказать даже самому себе, что именно «видел», – так вот, он побывал в мире графиков и уравнений, то есть ему показалось, что это были графики и уравнения, однако знаки и символы, из которых они были составлены, не имели ничего общего с принятыми в мире людей. Все было так, будто он находился внутри некой трехмерной школьной доски, а значки и символы окружали его, заполняли все пространство вокруг. На какое-то мгновение ему показалось, что он сам или то существо, которым он был там, было уравнением.

Он мучительно искал ответа, объяснения, пытался осторожно, мягко ощупать сознание, в которое проник, но ответа не получил. Либо это загадочное существо не догадывалось о его присутствии, либо… Самому существу, по всей вероятности, было понятно то, что оно видит, наверное, оно даже каким-то образом общалось, взаимодействовало с другими графиками и уравнениями. Но даже если это было так, Теннисон все равно ничего не понял. Мучился – и тонул в океане непонимания, неизвестности.

Но не оставлял попыток понять: он оставался в этом мире, стараясь ухватиться хоть за какой-то оттенок смысла, чтобы оттолкнуться от этого и начать хоть что-то понимать… Но все было без толку. Когда запись на кристалле окончилась и Теннисон вернулся в привычный мир, он знал ровно столько, сколько до начала просмотра.

Не двигаясь, он сидел в просмотровом кресле.

– Нечто совсем особенное, не правда ли? – наклонился к нему робот-депозитор.

Теннисон протер глаза руками. До сих пор перед глазами мелькали значки и символы.

– Угу, – кивнул он. – А что это было?

– Сэр, мы сами не знаем.

– Зачем тогда нужно было находить это, давать мне смотреть?

– Может, Ватикан знает, – предположил робот. – В Ватикане много знают. Они умеют понимать такие вещи.

– Ну что ж, искренне надеюсь, – вздохнул Теннисон, поднимаясь с кресла. – На сегодня с меня хватит. Завтра можно зайти?

– Ну конечно, сэр. Заходите завтра. В любое удобное для вас время.

Назавтра он попал в осеннюю страну…

Ничего особенного – место как место. На этот раз было такое впечатление, что он свободен и не проник ни в чье сознание – просто сам был там, сам по себе. Вспоминая потом о своем путешествии, он не мог судить со всей ответственностью, действительно ли он где-то побывал, но ощущение реальности пережитого не покидало его. Теннисон мог поклясться, что слышал потрескивание и шорох сухих сучьев и опавшей листвы под ногами, вдыхал терпкий, как вино, запах осенних костров, перезрелых яблок, последних, случайных, задержавшихся на голых ветвях, ощущал прикосновение первых заморозков к жухлой листве. Слышал – или ему казалось, что слышал, – хруст желтой стерни под ногами, мягкий стук орешков, падавших на землю, внезапный далекий посвист крыльев улетавшей на юг стаи невидимых птиц, нежные, свежие трели крошечного ручейка, несущего на своей поверхности тяжкий груз опавших листьев. А еще были цвета – в этом он был просто уверен – золотые монетки листьев орешника, лимонная желтизна осин, красные как кровь сахарные клены, шоколадно-коричневые дубы… Над всем этим царило горько-сладкое ощущение осени, великолепие умирающего года, когда окончены все труды и провозглашено начало времени покоя и отдыха.

Ему было легко и покойно, он с радостью и готовностью погрузился в этот мир. Взбирался на холмы, спускался с них, шел берегом извилистого ручейка, останавливался и любовался багрянцем и золотом осенних лесов, поражался тому, как великолепен контраст желтизны деревьев и синевы небес. Удивительный покой сходил в его сердце. Краткий покой, наступающий в душе в самом конце жаркого лета, порядок и равновесие, царящие в ней, покуда ее не скуют холода близкой зимы. Время отдохновения, размышлений, залечивания старых ран и забывания о них и о тех превратностях судьбы, которые нанесли душе эти раны…

Потом, вспоминая об осенней стране, он сказал себе, что это – его собственный рай. Не высоченные сверкающие башни, не величественная широкая лестница, не пение торжественных фанфар – не то, что привиделось Мэри, но это был настоящий рай – спокойный, мирный осенний день, клонившийся к вечеру, опустившийся на землю, уставшую от изнурительного зноя лета, от долгого пути по пыльным дорогам.

Погруженный в собственные впечатления, он ушел в тот день из депозитария, обменявшись лишь самыми формальными фразами с роботом-депозитором. Возвратившись к себе, он попытался мысленно вернуться в осеннюю страну, но, увы, добился только того, что ощутил всю эфемерность, призрачность ее существования…

В этот вечер он сказал Джилл:

– Знаешь, у меня такое чувство, будто я ненадолго вернулся на свою родную планету, в свое детство и раннюю юность. Моя родная планета похожа на Землю. Я сам об этом судить не могу, поскольку на Земле никогда не бывал, но мне всегда говорили, что она потрясающе похожа на Землю. Ее в свое время заселили выходцы из Англии, и называлась она Педдингтон – ее назвали в честь города, если «тон» – это «town», что означает «город». Похоже, так оно и есть. Обитатели Педдингтона никогда и не задумывались, что тут что-то не так. У англичан туго с чувством юмора. Там много говорили о Древней Земле, о той Земле, на которой была Англия, хотя позднее мне стало казаться, что это скорее была Северная Америка, а не Англия. В детстве меня страшно интересовала Англия – я кучу книжек прочел и по истории, и легенд всяких, и преданий. В нашей городской библиотеке целый отдел был…

– Кстати, о книгах, – прервала его Джилл. – Давно хотела сказать тебе, да все как-то из головы вылетает. В библиотеке Ватикана полным-полно книг – земных книг, которые сюда привезли прямо оттуда. Настоящие книги, не магнитофонные записи, не дискеты. Обложки, листы – все честь по чести. Думаю, можно договориться, чтобы ты мог прийти и почитать там все, что тебе будет интересно.

– Да, пожалуй, стоит как-нибудь выбрать денек – прийти, покопаться в книжках, – согласился Теннисон. – Так вот, я тебе про Педдингтон начал рассказывать. Очень похоже на Землю. Люди там все говорили, до чего же им повезло, что они нашли такую похожую планету. «Обитаемых планет много, – говорили они, – но далеко не все они похожи на Землю». А там, на Педдингтоне, многие деревья и растения были именно такие, какие росли на Древней Земле. И времена года там такие же. Там было такое потрясающее время – бабье лето… Деревья расцвечены всеми оттенками красок, дали подернуты дымкой… Я почти забыл об этом, а сегодня вот увидел это снова. Или мне показалось. Я вдыхал ароматы осени, жил в ней, слышал ее.

– Ты грустный сегодня, Джейсон. Не думай об этом. Пошли спать.

– Этот математический мир, – сказал Теннисон Экайеру. – Я там ничего не понял. Скажи, Пол, тот Слушатель, что нашел его, возвращался туда?

– И не раз, – ответил Экайер.

– Ну и?..

– Не удалось уловить никакого смысла. То есть никакого.

– И часто такое случается?

– Нет, что касается математического мира, не часто. Слушатели редко видят одно и то же. Во Вселенной, где что угодно может статистически произойти минимум однажды и максимум однажды, слишком мало шансов для повторов. Это происходит, но не часто. Случаются необъяснимые наблюдения, у которых ни начала ни конца.

– Что за смысл тогда? Какая из этого выгода?

– Может быть, для Ватикана и есть какая-то выгода.

– Хочешь сказать, что вы все передаете в Ватикан?

– Естественно. Для этого, собственно, все и делается. Для Ватикана. У них есть право просматривать абсолютно все. Они просматривают кристаллы, а потом возвращают нам для хранения. Иногда они отправляются по следам Слушателей, иногда нет. У них для этого есть свои способы.

– Но для того чтобы понять что-то в мире уравнений, кто-то должен отправиться туда лично, реально и посмотреть на все собственными глазами, а не глазами тамошних аборигенов. Я в этом уверен.

– Ну, я могу тебе сказать только одно: у Ватикана есть возможности посещать те места, которые мы обнаруживаем.

– Ты хочешь сказать, что они туда попадают физически?

– Конечно, именно физически. Я думал, ты это уже понял.

– Что ты! Даже не догадывался! Мне этого никто не говорил. Значит, это не всегда подглядывание через замочную скважину?

– Иногда поболее того. Иногда – нет. Иногда приходится довольствоваться подглядыванием.

– А почему же тогда Ватикану не отправиться в рай и не разузнать там все как следует? Я думаю…

– Наверное, они не могут, потому что не знают, где это. У них нет координат.

– Не понял. А что, Слушатели умеют определять координаты?

– Нет, этого они не умеют. Но для этого есть другие способы. Народ Ватикана в таких делах многого добился. Один из самых примитивных способов – это ориентация по картине звездного неба.

– А на кристалле, где есть запись о рае, такой картины нет? Не должно быть, если это действительно рай. Рай не должен иметь ничего общего с такими понятиями, как время и пространство. Ну а если Ватикан все-таки найдет координаты, они отправятся туда? Пошлют кого-нибудь в рай?

– Клянусь, не знаю, – ответил Экайер. – Не могу даже догадываться.

«Полный тупик», – подумал Теннисон. Видение рая было настолько неразрывно связано с философией, тонкостями богословия, элементом чуда, что все власти предержащие должны быть напуганы до смерти. Он вспомнил, что говорила ему Джилл о различиях во взглядах роботов в Ватикане.

– Рай, – сказал Теннисон, – означает вечную жизнь – жизнь после смерти. Можешь мне ответить, нашли ли ваши Слушатели хоть какие-нибудь доказательства того, что такая жизнь существует, хоть бы какие-то признаки жизни после смерти?

– Не знаю, Джейсон. Не уверен. Честное благородное слово, не знаю. Нет возможности…

– Что значит «не уверен»?

– Понимаешь, существует много разных форм жизни. Вселенная просто-таки кишит всевозможными формами жизни – биологической и всякой другой. Среди небиологических форм жизни полным-полно разновидностей…

– Ну да, – кивнул Теннисон, – роботы, к примеру.

– При чем тут роботы, черт возьми? Ну да, извини, конечно, роботы – одна из разновидностей небиологической жизни. Произведенная, искусственная форма небиологической жизни. Но существуют природные формы небиологической жизни, понимаешь? В области созвездия Ориона, например, существует пылевое облако. Небольшое скопление пыли и газа. Отсюда его трудно разглядеть даже в самый мощный телескоп. Смешение магнитных полей, газов высокой плотности, мощнейшая ионизация, тяжелые облака космической пыли. И там есть что-то живое. Может, сам газ, сама пыль. А может – и что-то еще. Можно почувствовать ритм жизни, ее пульс, и… оно разговаривает! Нет, разговором это с большой натяжкой можно назвать – «коммуникация» подойдет лучше. Уловить это можно, но понять – увы! Может быть, те формы жизни, которые там обитают, что-то пытаются сказать нам, а может быть, говорят между собой…

– Но какое отношение это имеет к жизни после смерти?

– А я разве сказал, что это имеет отношение к жизни после смерти?

– Да нет, – вздохнул Теннисон, – не говорил как будто.

Иногда Теннисон, прихватив с собой немного еды и бутылочку вина, перебросив через плечо термос с кофе, отправлялся бродить по окрестностям – ходил по узким извилистым тропкам, взбирался на невысокие холмы. И всегда перед его глазами были горы – синие и лиловые, они возвышались над окрестностями, всегда волшебные, всегда таинственные, изборожденные причудливыми тенями, сползавшими по склонам, сверкающие белизной заснеженных пиков. Долгие часы Теннисон мог сидеть, глядя на горы, устроившись на невысоких пригорках, и никогда не мог наглядеться. Загадка гор, их необъяснимая притягательность оставались нераскрытыми, сколько на них ни смотри.

Он уходил далеко от Ватикана, порой плутал, шел не по той дороге, которой ушел из дому, но в конце концов всегда находил тропинку, которая выводила его домой. Он радостно топал по ней, поднимая башмаками маленькие облачка пыли, спину его грели лучи теплого солнца, а в памяти хранилось величавое спокойствие гор. Проходило несколько дней, и он вновь отправлялся на прогулку, порой менял направление, но горы видели его всюду и следили за ним.

Однажды после полудня, возвращаясь в Ватикан по одной из нешироких дорог, он услышал позади шум мотора. Оглянувшись, он увидел сильно помятый автомобиль, за рулем которого сидел мужчина. Теннисон был удивлен не на шутку – впервые за время его одиноких вылазок ему кто-то встретился, не говоря уже об автомобиле. Он отступил с дороги в сторону, чтобы пропустить машину, но автомобиль остановился. Водитель поинтересовался:

– Вы такой любитель ходить пешком, что даже не хотите, чтобы вас подвезли немного?

У незнакомца было простое, честное, открытое лицо, умные голубые глаза.

– С удовольствием проедусь, – улыбнулся Теннисон.

– Надо понимать, – сказал мужчина, когда Джейсон уселся рядом, – вы – новый доктор из Ватикана? Теннисон, если не ошибаюсь?

– Верно, – не без удивления ответил Теннисон. – А вы?

– Я Декер. Томас Декер – к вашим услугам, сэр.

– А я тут брожу уже столько дней, – признался Теннисон, – и, представляете, вы первый, кого я встретил.

– И ничего удивительного. Только со мной вы и могли встретиться. Остальные-то по домам сидят, у каминов греются. Даже неинтересно им выйти да посмотреть, что за порогом делается. Смотрят на горы каждый божий день и только горы видят. А вот вы видите больше чем просто горы, а, доктор?

– Гораздо больше, – не стал отрицать Теннисон.

– Ну а как насчет того, чтобы увидеть еще больше? У меня сейчас такое настроение, что я вполне мог бы для вас экскурсию провести.

– Получайте клиента, – улыбнулся Теннисон. – Никаких возражений.

– Ну что ж… Батарея заряжена, хватит на несколько часов. Предлагаю для начала взглянуть на фермы.

– Фермы?

– Ну конечно фермы. Что это вы так удивились? Вы же хлеб едите, правда? Мясо, молоко, яйца?

– Ну, естественно.

– И как вы думаете, откуда это все берется, если не с ферм?

– Как-то, признаться, в голову не приходило.

– Эти роботы, они все продумали, – объяснил Декер. – Они должны кормить своих людей, поэтому некоторые из них стали фермерами. Нужно электричество – они построили плотину и поставили электростанцию. Они пользуются и солнечной энергией, но не слишком широко. Однако такая возможность есть, и, если понадобится, они ее используют, не сомневайтесь. У них есть и ветряк, но он работает редко – нет большой потребности. Раньше он был очень нужен, когда его только построили. Но это было давно, много веков назад. – Прищелкнув языком, он продолжил: – Уж в чем в чем, а в безделье роботов не упрекнешь. Ну вот взять хоть лесопилку для примера. Там у них стоит примитивный паровой двигатель – как вы думаете, на чем он работает? На щепках и опилках.

– Полное самообеспечение. Круговорот, – заключил Теннисон.

– А куда деваться? Приходится. Жизнь заставляет. Они ведь предоставлены самим себе. Такой вещи, как импорт, практически не существует – вернее, он есть, но крайне ограничен. Небольшие грузы, которые время от времени доставляет «Странник». Доставка влетает в копеечку. Роботы ввели строжайший режим экономии, потребности ограничены до минимума. Ведь если вам нужно немного, то и денег нужно немного, согласитесь. А денег у роботов мало. То, что они выкачивают из паломников, и есть все их средства. У них существует небольшой отряд лесозаготовителей – эти весь год только тем и занимаются, что собирают сучья и хворост для каминов и очагов, которые тут есть у всех. Постоянная потребность – постоянное обеспечение. Все рассчитано до мелочей. У них есть мельница, чтобы молоть зерно – пшеницу и другие злаки. Не было случая, чтобы хлеба не хватило, еще и запасы делают на случай неурожая. Хотя до сих пор, насколько мне известно, неурожаев тут не было. Все примитивно до чертиков, но все работает, а это самое важное.

Теперь они ехали по более широкой дороге, чем та, на которой Теннисон повстречал Декера. Дорога пошла под уклон и спустилась в долину, покрытую желтыми полями. Акры поспевающей пшеницы золотым морем колыхались под порывами легкого ветерка.

– Скоро сбор урожая, – сообщил Теннисону Декер. – Даже ватиканская братия оторвется от своих священных обязанностей и выйдет на поля, чтобы собрать урожай. Кардиналы подвернут края лиловых мантий, чтобы не запылились. Монахи прибегут в своих коричневых балахонах – пользы от них только раз в году. Ходят с серпами, жнут вручную, ползают по полю, как муравьи. У них есть машина – сборщик соломы, – замечательно работает, все собирает, ничего не остается. Есть паровая косилка, и для нее они заранее запасают дрова.

Между полями пшеницы попадались пастбища, заросшие сочной зеленой травой, там паслись коровы, лошади, овцы и козы. В загонах похрюкивали довольные толстые свиньи. В небольших вольерах озабоченно кудахтали куры.

Декер указал в сторону горизонта.

– А там, – сказал он, – поля кукурузы, чтобы скот кормить. А вот это небольшое поле впереди – там рожь. Я же вам говорю – они все продумали. За холмами – отсюда не видать – у них есть пасека, и там целая куча ульев. А вот где-то тут должен быть… ага, вот, мы как раз подъезжаем… тут сахарный тростник – для тех пирожных, что вы потом будете есть за утренним кофе.

– Совсем как на моей родной планете, – сказал Теннисон. – Я родился на аграрной планете.

Они проезжали огороды, сады – яблони, груши, абрикосы, персики – все деревья клонились под тяжестью плодов.

– А вот вам и вишневый сад, – показал Декер. – Ранние сорта. И все до вишенки собирается.

– Да-а… – протянул Теннисон. – Потрясающе. Вы правы, у них все продумано.

Декер весело усмехнулся:

– Ну, скажем так: у них было полно времени, чтобы все продумать. Тысяча лет, а может, и побольше того. Но все это им не понадобилось бы, не будь им нужны люди. А люди им были нужны. Не знаю, когда они привезли сюда первых людей. Мне кажется, лет через сто после того, как сами тут обосновались.

…Когда они возвращались, солнце почти село.

– Спасибо вам огромное за экскурсию, – поблагодарил Теннисон. – Честное слово, я себе такого не представлял.

– Ну а как вам в Ватикане, если не секрет?

– Недурно. Привыкаю помаленьку. То, что видел, пока нравится.

– Знаете что-нибудь про эту болтовню насчет рая?

– Да так… время от времени кое-что слышу. Пока не могу понять, в чем тут дело. Есть одна женщина, которая думает, будто нашла рай.

– Так-таки нашла?

– Не знаю, – пожал плечами Теннисон. – Лично я склонен сомневаться.

– Вы правы, – кивнул Декер. – Слухи тут все время гуляют. Не рай, так что-нибудь другое.

В это мгновение Теннисон заметил вспышку света над правым плечом Декера. Отвел взгляд и снова взглянул на то же место – над плечом Декера сверкало крошечное облачко искристой пыли. Теннисон непроизвольно поднял руку, протер глаза – сияние исчезло.

– Что, в глаз что-то попало? – спросил Декер.

– Да нет, ерунда. Пылинка, наверное. Уже все прошло.

– Может, хотите, чтобы я посмотрел? Или все в порядке?

– Нет, спасибо. Все нормально.

Декер вел машину по серпантину дороги, поднимавшейся на нагорье, где был расположен Ватикан. Горы в лучах закатного солнца казались фиолетовыми.

– Вас у клиники высадить? – спросил Декер. – Или где-нибудь в другом месте?

– У клиники, если вам не трудно, – попросил Теннисон. – Еще раз спасибо за прогулку. Было просто замечательно.

– Я иногда выбираюсь в горы, – сообщил Декер. – Порой на несколько дней ухожу. Если у вас найдется время, не хотите ли как-нибудь прогуляться со мной?

– Был бы счастлив, Декер.

– Давайте на «ты». Зовите меня Том.

– Хорошо, Том. Меня зовут Джейсон. Думаю, мне удастся выкроить пару дней как-нибудь.

– Конечно, только чтобы прогулка на нарушила твоего рабочего режима. Думаю, тебе понравится.

– Я просто уверен, что мне понравится.

– Ну, значит, на том и порешили.

Декер высадил Теннисона у клиники. Джейсон немного постоял у крыльца, глядя, как исчезает вдали громыхающая колымага. Когда машина скрылась за поворотом, он повернулся и собрался было отправиться к себе, но совершенно неожиданно для самого себя вдруг передумал и пошел в сад – тот самый, который обнаружил в первый день своего пребывания в Ватикане.

Сумерки ласковой пеленой окутывали сад, здесь царили нежность и странный, терпкий аромат поздних цветов. Сад был похож на тускло освещенную театральную сцену на фоне темно-лилового занавеса отвесных гор. Оглядывая сад, Теннисон понял, почему его потянуло сюда: это было самое подходящее место, где можно было попрощаться с уходящим прекрасным днем. Самое интересное – пока он не пришел сюда, он не понимал, как прекрасен был этот день.

«Не Декер ли, – подумал он, – сделал этот день таким замечательным?»

Но тут же прогнал эту мысль. Дело было, конечно, не в Декере. Кто такой Декер? Просто новый знакомый – человек, который никак не связан с Ватиканом и поэтому немного непохожий на тех, с кем ему приходилось встречаться до сих пор. Но все-таки в нем было что-то такое, чего Теннисон пока понять не мог.

По вымощенной гравием дорожке к Теннисону подкатился робот.

– Добрый вечер, сэр, – проговорил он.

– Добрый вечер и тебе, – ответил Теннисон. – Прости, сразу не узнал тебя. Ты – садовник. Как поживают розы?

– Неплохо, неплохо, – ответил робот. – Большинство уже отцветает, но еще есть несколько бутонов. Через пару дней будут цветы. Чайные розы, очень красивые. Приходите полюбоваться на них.

– Непременно, – пообещал Теннисон.

Робот двинулся вперед в сторону калитки, но вдруг резко обернулся:

– Новости слышали, сэр?

– Не уверен. О каких новостях ты говоришь?

– О, сэр, значит, не слышали! Слушательницу Мэри собираются канонизировать.

– Канонизировать? То есть объявить святой?

– Именно, – подтвердил робот. – Ватикан так думает…

– Но, прости, людей не канонизируют, пока они живы! Проходит какое-то время после смерти, пока…

– Я про это ничего не знаю, сэр. Но та, что нашла рай…

– Погоди-ка, садовник, постой минутку. Где ты об этом слышал? Кто об этом говорит?

– Ну, вся община в Ватикане. Она будет нашей первой святой. Все считают, что это просто превосходная идея. Наша первая святая, сэр. До сих пор у нас не было святых, а теперь будет своя святая и…

– Ну а кардиналы? А его святейшество что думает по этому поводу?

– Не знаю, сэр. Мне таких вещей знать не положено. Мое дело маленькое. Но все говорят. Вот я и подумал, что вам будет интересно.

В знак прощания робот поднял руку, в которой были зажаты садовые ножницы, и удалился по дорожке, ведущей к калитке, а Теннисон остался в саду один-одинешенек.

Легкий ветерок обдал его лицо ароматом вечерних цветов и вывел из задумчивости.

– Боже милостивый, – сказал Теннисон вслух, обращаясь к самому себе, – теперь с ней совсем сладу не будет!

Глава 17

Настала ночь. В библиотеке погасили свет. Единственная лампа горела над столом Джилл. Двое ее помощников уже ушли – один по церковным делам, а второй – за сэндвичами и стаканом молока для Джилл.

Джилл отодвинула в сторону стопку бумаг – записи, над которыми она работала, – и, откинувшись на спинку стула, заложила руки за голову. Посидела так, потом руками обняла плечи и поежилась.

«Где же это может быть и как это может быть? – думала она. – Что это за места такие – за пределами времени и пространства?»

Она всеми силами пыталась сконцентрировать свои познания о подобных вещах, но ей было совершенно не от чего оттолкнуться, не за что ухватиться, а в здешних записях не было ничего такого, что могло бы облегчить эту задачу. Одно было ясно – иногда роботы отправлялись в путешествия за пределы пространственно-временно́го континуума на кораблях собственной конструкции, приводимых в движение энергией мысли, силой разума. Она не была в этом уверена, но из записей следовало именно это.

«Господи боже, – покачала головой Джилл, – ну и угораздило же меня влезть во все это! И как только я позволила, чтобы меня в это втянули?»

Теперь было ясно: она ни за что не сможет отказаться от этой работы, не захлопнет раскрытую на середине книгу. Она обязана узнать – а узнать надо так много… А ведь Джейсон ее именно об этом предупреждал – следовало прислушаться к его словам. «Ты втянешься, – говорил он, – и не сможешь оторваться».

Работала она настолько добросовестно, что даже неутомимые помощники пытались отговорить ее от такой скрупулезности. Один из роботов посоветовал ей прочитать все записи от начала до конца, не углубляясь в мелочи. Но она была убеждена, что без этих самых мелочей ей не удастся составить общую картину.

«Подходят ли для таких мест понятия „где“ и „когда“? – думала Джилл. – Может, там другое „где“ и „когда“? Нет, это неправильно. Это за пределами разума, за границей понимания. Может быть, эти места где-то в районе завихрений магнитных бурь и там обитают небиологические существа – не только живые, но и разумные, хотя даже представить себе такой разум невозможно».

«Невозможно», – твердила она себе, но вынуждена была признать, что такие формы жизни существовали и в пределах знакомых пространственно-временных понятий, как бы непостижимо ни было само их существование для человеческого понимания.

«Внутри пространства и времени, – рассуждала Джилл, – должны действовать физические законы, такие, какие действуют в известной нам части Вселенной, – должны существовать энергия и материя, причина и следствие, бытие и небытие… но внутри этих параметров есть место для интеллекта и мышления, которые запросто могут идти на несколько шагов впереди биологического интеллекта и биологического мышления. Это можно принять теоретически, но невозможно понять умом, представить воочию».

Самое ужасное, что она никак не могла представить себе существования чего-либо за пределами пространства и времени – страны «Нигде-никогда», которая могла преспокойно жить-поживать, не испытывая никакой нужды в пространственно-временных рамках, не повинуясь твердой руке физических законов, определяемых этими рамками.

«Мир, в котором царствует энергия мысли, – размышляла Джилл, строя догадки, – да ведь и „энергия“ – понятие, которое тут никак не годится». И именно в такие миры порой отбывали роботы на своих кораблях, управляемых силой разума, путешествовали не только по обитаемой Вселенной, но даже трудно себе представить где.

Что до остальных моментов истории Ватикана – все выглядело довольно-таки просто и было изложено во всех подробностях: прибытие на Харизму, первые дни освоения планеты, строительство самого Ватикана, разработка проекта и создание до сегодняшнего дня электронного Папы, прибытие людей, начало работы в рамках Поисковой Программы, создание и усовершенствование новых типов роботов.

Было такое впечатление, что роботы самым тщательным образом продумали все еще до того, как покинули Землю. Еще там, еще тогда они знали, что им нужно – отдаленная планета, на которую вряд ли залетят случайные путешественники, где никто не будет им мешать осуществлять задуманное. Единственное условие: планета, которую они искали, должна быть пригодной и для жизни людей, ведь сами роботы могли существовать практически на любой планете, и, если бы не люди, им было бы намного проще отыскать базу для своей деятельности. Но роботы и не помышляли приниматься за осуществление проекта без помощи людей. Прямых указаний на это Джилл в записях не обнаруживала, но верила, что роботы не представляли своей работы без людей. Проверенное веками сотрудничество, партнерство с людьми существовало до сих пор, а в те далекие дни, когда Ватикан только-только зарождался, оно было и того прочнее.

А вот сколько у роботов было кораблей, на которых они прибыли, и как они раздобыли на Земле оборудование для них, этого в записях Джилл не нашла. По самой точной ее оценке, кораблей должно было быть никак не больше трех. Было сделано несколько челночных рейсов на Землю и обратно, последним из них доставили материалы и оборудование, еще не собранные ко времени первой высадки. Последним рейсом прибыли и люди, чьи потомки до сих пор жили на планете. Впоследствии корабли были разобраны на части и использованы в качестве утильсырья. Но когда это сделали, было неясно.

«Скорее всего, – предположила Джилл, – не раньше чем были построены новые корабли, управляемые разумом, если они действительно были таковыми».

На первый взгляд могло показаться, что роботы сделали гораздо больше, чем можно было успеть за тысячу лет, – могло показаться, если забыть о том, что роботы не нуждаются ни в отдыхе, ни в сне. Они могли работать круглые сутки напролет в течение недель, месяцев, лет. Они никогда и ничем не болели. Им не нужны были ни отпуска, ни развлечения. Им не нужно было тратить время на еду и перекуры.

А создание роботов нового поколения и их модернизация – это же было намного проще, чем эволюция биологических форм жизни! Естественная биологическая эволюция – это смерть старых поколений и рождение новых, необходимость генетических мутаций в процессе длительного, медленного процесса адаптации. А роботам для появления новых видов нужно только разработать новые модели и механизмы и воплотить то, что существовало на чертежах.

За спиной Джилл послышались шаги, она обернулась.

Это был Аза с молоком и сэндвичами.

Он аккуратно поставил поднос на стол и бесшумно отошел в сторону.

– Чем еще я могу помочь вам, мисс?

– Ничего не нужно, – улыбнулась Джилл. – Отдохни. Посиди со мной. Поболтаем?

– Я не нуждаюсь в отдыхе, – возразил робот. – И сидеть мне вовсе не обязательно.

– Но в этом же нет ничего противозаконного.

– Противозаконного – нет, мисс.

– Даже кардиналы сидят, – убеждала она робота. – Когда его преосвященство Феодосий навещает меня, он всегда садится на эту табуретку и разговаривает со мной.

– Если желаете, – сказал Аза и опустился на табуретку.

Джилл взяла с подноса сэндвич и откусила кусочек. Сэндвич был с необычайно вкусным ростбифом. Отхлебнув молока, она спросила:

– Аза, ты не мог бы рассказать мне о себе? Ты появился на Земле?

– Нет, мисс, не на Земле.

– Значит, здесь?

– Да, здесь. Я – робот третьего поколения.

– Понятно. И сколько же здесь может быть поколений?

– Трудно сказать. Это как считать, мисс. Кто говорит – пять, а кто – и все семь.

– Так много?

– Так много. Может, и больше.

– А ты бывал когда-нибудь в тех местах, которые находили Слушатели?

– Дважды, мисс. Я совершил два путешествия.

– А за пределами пространства и времени бывал?

– Один раз.

– А ты не мог бы мне рассказать, на что это похоже?

– Не могу, мисс. Невозможно рассказать. Просто – другое место. Совсем не так, как здесь.

Глава 18

Теннисону снился математический мир. На этот раз одно из уравнений показалось ему знакомым. Да нет, не одно, а больше…

Первое, как ему почудилось, было Экайером. График и внешне неуловимо напоминал Экайера, и уравнение, которое он изображал, несло в себе что-то экайеровское, но что именно – он понять не мог. Может быть, дело в цвете – в графике преобладали серый и розовый цвета, а именно они почему-то ассоциировались с Экайером.

«Нет, цвета тут ни при чем, – думал Теннисон во сне. – Скорее всего, дело именно в тех компонентах, в тех символах, которые слагают уравнения, в зримых очертаниях графиков».

Теннисон мучился, тяжело дышал, покрывался потом, напрягался изо всех сил, пытаясь решить уравнения, но это оказалось не под силу, ведь он не знал ни условий, ни значения знаков и символов.

Он неохотно, с трудом отошел от того уравнения, что показалось ему Экайером. «Нужно посмотреть с другого места, – решил он. – Отвести взгляд и посмотреть снова – вдруг тогда все станет ясно?»

Ему обязательно, во что бы то ни стало надо узнать, Экайер ли это.

Окружающее виделось Теннисону в дымке, очертания графиков расплывались, воздух – если это был воздух – колебался, дрожал.

«Если хоть что-нибудь тут стояло на месте, я бы смог все как следует разглядеть», – страдал Теннисон. Вся беда была в том, что вроде бы и не менялось ничего, но во всем ощущалась такая зыбкость, такая изменчивость – того и гляди все растает.

Он исполнил свое намерение – отвел глаза в сторону и снова взглянул на то же самое место в надежде, что застанет график врасплох.

«Экайер» исчез! Пропали серый и розовый цвета. Теперь на этом месте возникли совершенно другой график и другая цепочка уравнений. Они горели ярко-лиловым и золотым цветами.

Глядя на этот график, Теннисон окаменел. Мурашки побежали по спине. В ужасе он закричал:

– Мэри! Мэри! Мэри!

Пытаясь стряхнуть оцепенение, мучительно напрягая последние силы, он попытался вырваться оттуда, где находился. Но бежать было некуда, и какая-то неведомая, невидимая сила держала его, не давая уйти.

– Нет! Нет! Нет! – кричал он, а кто-то шептал ему:

– Ну-ну-ну… – и ласковые руки гладили его…

Открыв глаза, он обнаружил, что кругом темно, – и это было странно, ведь глаза его были открыты.

Знакомый голос произнес:

– Нет-нет, Губерт, все в порядке. Просто ему снился страшный сон.

– Джилл… – слабым голосом выговорил Теннисон.

– Да, милый. Все хорошо. Я с тобой. Ты вернулся…

Он лежал на кровати. Над ним склонилась Джилл, а в дверном проеме застыл Губерт.

– Я сегодня задержалась допоздна, – объяснила Джилл. – Думала, ты уже спишь, но на всякий случай постучала, и Губерт впустил меня. Я хотела повидаться с тобой. Мне так много нужно сказать тебе, Джейсон.

– Я был в математическом мире, – сказал Теннисон. – Опять он мне приснился. Джилл, я видел Экайера – он был серо-розовый, а когда я на секунду отвел взгляд…

– Ты кричал что-то про Мэри. Там была Мэри? Райская Мэри?

Он кивнул и попытался сесть, все еще не в силах окончательно прогнать кошмарное видение.

– Мэри была лиловая и золотая, – сказал Джейсон. – И это было ужасно!

Глава 19

Двенадцать лет Декер не возвращался к катеру – да, двенадцать лет назад он ушел отсюда насовсем, а катер остался лежать в небольшом, заросшем густой травой ущелье между отвесными скалами. За годы все вокруг сильно заросло, но не настолько, чтобы катера совсем не стало видно. По всей вероятности, не только Декер, но и никто сюда не наведывался все эти годы, потому что катер лежал так, как запомнил Декер. Он сам удивился, что легко удалось разыскать катер, не заблудиться в бесчисленных отрогах и выйти куда нужно.

– Ты здесь, Шептун? – спросил Декер.

Можно было и не спрашивать, но все-таки…

– Да, Декер, я здесь. И глухоман здесь. Он много дней подряд наблюдал за нами.

– На что мы ему сдались?

– А он просто любопытный. Интересно ему. Ты интересен и вообще люди. И мне ты интересен. Зачем ты вернулся к своему началу?

– Это не мое начало, – ответил Декер. – Начало мое не здесь, оно было далеко отсюда.

– Ну тогда… к своему началу на этой планете.

– Скажем так… Знаешь, что это такое там лежит?

– Ты мне говорил. Спасательный катер. Устройство, которое пронесло тебя в целости и сохранности через пространство, пока не отыскало планету, на которой ты был бы в безопасности, где ты мог бы выжить. А больше ты мне никогда ничего не рассказывал. Мне, самому близкому другу…

– Ты – мой самый близкий друг?

– Если не я, назови другого.

– Увы, ты прав, – признался Декер. – Ну слушай. Выйдя из анабиоза, я даже не представлял, куда меня занесло. Поначалу мне показалось, что это необитаемая, девственная планета, что здесь нет никакой, даже самой примитивной цивилизации. Я начал ее познавать, исследовать. За временем я не следил, но, наверное, многие недели бродил по округе и не видел ничего, кроме дикой природы, и должен тебе сказать, что это мне было по душе. Я решил, что я один-одинешенек на всей планете. Но как-то раз, на много дней отойдя от катера, я вышел на высокий горный гребень и увидел Ватикан – белоснежные, строгие здания вдали. И я понял, что не одинок, что здесь живут разумные существа, хотя тогда я даже не догадывался, кто они такие.

– Но ты не побежал туда сломя голову?

– Откуда ты знаешь, Шептун?

– Я догадываюсь, потому что я знаю тебя, Декер. Я знаю, что ты за человек – сам по себе, замкнутый, никто тебе не нужен, никому не желаешь ничего про себя рассказывать. Отшельник. Одиночка.

– Все-то ты знаешь, – вздохнул Декер. – Несносное создание.

– От такого слышу, – сказал Шептун. – А еще гордый очень. Ох и гордый… А почему ты такой гордый, Декер?

– Если бы я знал. По-моему, я всегда такой был.

А глухоман притаился в зарослях на взгорье, на самом краю усеянного валунами плато, и смотрел на них сверху вниз. Только сейчас Декер отчетливо ощутил его присутствие. Догадываться о том, что глухоман неподалеку, он стал еще до того, как об этом объявил Шептун.

– А глухоман-то все не уходит, – сказал он Шептуну.

– Не обращай внимания, – посоветовал Шептун. – Он просто хочет смотреть на нас – и смотрит. Думает, мы не знаем, что он здесь.

Декер пожал плечами и задумался. Он вспомнил о том дне, когда впервые увидел Харизму и Ватикан, увидел и понял, что он не один на необитаемой планете. В тот день он вернулся к катеру, собрал кое-какие пожитки – инструменты, посуду – все самое необходимое – и отправился в сторону поселка, только раз остановившись, чтобы бросить взгляд на катер, лежавший в травянистом ущелье, – последний, прощальный взгляд.

Добравшись до поселка, он выбрал место на окраине и, никому ничего не говоря, принялся за постройку хижины. Валил деревья нужного размера, сдирал кору, прикатывал бревна на место постройки. Набрал камней, чтобы сложить печку и очаг, сходил в поселок и купил в небольшой лавчонке стекла для окон. Законопатил щели между бревнами мхом и глиной. Набрал дров про запас и хвороста, сложил поленницу. Вскопал и разрыхлил землю под сад и огород и еще раз наведался в поселок, чтобы купить семян и саженцев. Посадил деревья, засеял огород. Все время потом он жил тем, что давал ему собственный клочок земли. Правда, иногда он охотился, но только чтобы прокормиться. Пока в саду и огороде ничего не созрело, он разыскивал в лесу дикие растения и пересаживал на грядки. Ловил рыбу в ближайшем ручье.

Поначалу его навещали любопытствующие обитатели поселка; казалось, вопросы так и вертятся у них на языке. Как-то заглянул монах из Ватикана – робот в коричневом балахоне, самый симпатичный из всех роботов, которых Декеру когда-либо доводилось встречать. Но почему-то Декеру показалось, что он не простой монах. Все, кто навещал Декера в первые дни, считали своим долгом наболтать ему как можно больше про Харизму и надавать советов. Декер наматывал на ус все, что ему рассказывали, а советы большей частью пропускал мимо ушей. Выболтав последние новости и не преминув дать самые полезные рекомендации, всякий норовил узнать побольше о хозяине. Декер не грубил, а попросту отмалчивался – делал вид, что не слышит вопросов, – и посетители уходили несолоно хлебавши. Кое-кто отваживался навестить его еще раз, но результат был тот же. В конце концов все махнули на него рукой.

Что, собственно, было совсем неплохо. Ему только того и надо было – чтобы все оставили его в покое. Порой, правда, он испытывал угрызения совести оттого, что так обходился со своими соседями, но всякий раз приходил к выводу, что иначе нельзя и это – лучший выход из положения. Лучше ничего не говорить, пусть думают что хотят, нечего давать пищу для размышлений и рассказывать свою историю. Они могли сплетничать в свое удовольствие много лет.

«Почему ты вернулся к своему началу? – спросил его Шептун. – Почему вернулся к своему началу на этой планете?»

«А на самом деле – почему?» – теперь он спрашивал себя. На этот вопрос у него не было ответа. Просто потянуло сюда, и все.

«Эх, Декер, Декер, – пожурил он себя мысленно, – совсем ты из ума выжил, если уж сам про себя ничего не знаешь…»

– Декер, – прервал Шептун его раздумья, – знаешь, а этот Теннисон мне понравился.

– Да, он симпатяга.

– Он ведь увидел меня, – сообщил Шептун. – Уверен, он меня увидел. А таких, кто меня может видеть, мало. Это, знаешь, надо способности иметь, чтобы меня увидеть.

– Он тебя увидел? А откуда ты знаешь? А мне почему не сказал ничего?

– Я молчал, потому что сам не был уверен. Но я долго думал и вот теперь знаю точно. Он меня увидел и сначала не поверил своим глазам. Протирал глаза, думал, что с ними что-то не то. Ты что, не помнишь? Ты же сам спросил у него, не попало ли ему что-то в глаз. А он сказал, что, наверное, пыль. А ты еще раз спросил, может, нужно глаз промыть, а он сказал, что не надо, что все в порядке. Ну, вспомнил?

– Да, теперь вспомнил, когда ты рассказал.

– Ну вот. Я и сам кое-что увидел. Но только мельком. Пока точно не знаю что.

– Ты не говорил с ним? Не пытался заговорить?

– Нет, говорить не пытался. Но знаешь, он человек непростой, необычный. Это точно.

– Ну ладно, – сказал Декер. – Мы с ним еще увидимся. Вот и разглядишь получше, что это в нем такое необычное.

Глухоман ушел. Он больше не прятался в зарослях среди валунов. Декер перестал ощущать его присутствие.

– Давай-ка спустимся пониже, – предложил Декер Шептуну. – Поглядим, как там катер.

Глава 20

Через полчаса после того, как Джилл ушла в библиотеку, явился Экайер. Губерт впустил его и, явно недовольный, удалился в кухню, где сердито гремел посудой. По всей вероятности, Губерта раздражало, что люди так долго просиживают за столом.

– Что-то ты рано сегодня, – отметил Теннисон. – Присаживайся, выпей чашечку кофе.

– Кофе выпью, – согласился Экайер, – но, имей в виду, рассиживаться нам с тобой особо некогда.

– Ну у меня-то времени много, – возразил Теннисон. – В клинику еще рано…

– Не так уж много, как ты думаешь. Нас с тобой удостоили великой чести. Нас благословили.

Теннисон удивленно взглянул на Экайера.

– Благословили на аудиенцию с его святейшеством.

– Ого!

– И это все, что ты можешь сказать?

– А что я, по-твоему, должен сделать? Упасть замертво? Встать по стойке смирно? Пасть на колени в священном трепете?

– Ну, не знаю… Мог бы, по крайней мере, выказать хоть какое-то уважение, – хмыкнул Экайер. – Это, знаешь ли, не шутки – удостоиться такой аудиенции.

– Прошу прощения. А я так сразу не догадался. А в чем дело?

– Точно не знаю. Но предполагаю, что это из-за случая с Мэри. Ну, из-за рая. Феодосий и Робертс пойдут с нами.

– Это кардиналы, что ли?

– Да, кардиналы.

– Странно, – пожал плечами Теннисон. – Ну, почему Папа желает видеть тебя – это мне, скажем, более или менее понятно. Если речь действительно пойдет о рае, то ты в этом, как говорится, по уши. А я-то тут при чем?

– Мэри – твоя пациентка. Может быть, он хочет узнать какие-то медицинские подробности. А может, дело вовсе и не в рае. Может, ему просто хочется с тобой познакомиться. Человек ты новый, а обычно новый член Ватикана всегда бывает представлен Папе. Вполне естественно, что он желает взглянуть на нового ватиканского врача. Наверняка это давно планировалось, просто время сейчас такое, напряженное.

– Подозреваю, что тут всегда время напряженное.

– В общем, да. Но иногда бывает напряженнее обычного.

Пол и Джейсон пили кофе. Губерт продолжал греметь посудой изо всех сил. Наконец Экайер не выдержал и крикнул:

– Губерт!

– Да, сэр? – отозвался робот.

– Прекрати там греметь. Имеем мы право спокойно посидеть, кофе попить? Ты что, в самом деле?

– Ну конечно, сэр, – сказал Губерт; шум затих.

– Совсем разболтался, – пробурчал Экайер. – И ведь я сам его избаловал на свою голову. Просто не знаю, что делать.

– Пол, я хотел спросить тебя кое о чем…

– Спрашивай, только быстро.

– Видел я кристалл один, такой… математический… уравнения, там, графики… Я вроде бы тебе говорил. Ты сам-то его смотрел?

– Ну… да, как будто смотрел. Только давно. Он ведь был записан несколько лет назад.

– Ты говорил, что этот Слушатель возвращался туда несколько раз, но так ничего особенного и не узнал.

– Да, к сожалению, – подтвердил Экайер. – А что, ты этим увлекся?

Теннисон кивнул и поставил на столик пустую чашку.

– Что-то в этом есть. А ухватить никак не удается. Только подумаешь: вот вроде бы начал что-то понимать – ан нет, все пропадает. Может быть, если бы я умел лучше манипулировать своим сознанием, а так… просто полным идиотом себя чувствую.

– Что, так-таки ни малейшей идеи, что бы это могло быть такое?

– Никакой. Чертовщина просто. Нет, это не бессмыслица, говорю же, что-то есть, но что? Я пытался себе представить, что только мог, но это ни с чем не ассоциируется, ничего не напоминает.

– Ты только не волнуйся, – посоветовал Экайер. – Я тебе мог бы кое-что и позанятней показать. Что ты, ей-богу, зациклился на этом кристалле? Все хранилище к твоим услугам, в любое время, когда пожелаешь.

– У меня, честно говоря, других дел хватало. Но вообще, положа руку на сердце, я стал побаиваться собственных впечатлений. И так, видишь, математический мир мне уже сниться начал. А осеннюю страну я просто забыть не могу. Тоскую по ней, тянет еще раз посмотреть. Но что-то меня удерживает – сам не знаю почему…

Экайер решительно допил кофе.

– Пора, – сказал он. – Пошли навестим Папу.

Глава 21

Папа оказался всего-навсего грубо выполненным портретом – человеческим лицом, нарисованным на металлической пластине, укрепленной на голой каменной стене. Теннисону это лицо показалось похожим на фотографию человека из девятнадцатого столетия – давным-давно он видел ее в книге, найденной в библиотеке. А еще, как ни странно, резкие, угловатые линии, которыми был выполнен набросок, наводили на мысль о головоломке, которую складывают из отдельных кусочков. Лицо не производило впечатления живости, цельности, все время приходилось ловить себя на том, что рассматриваешь отдельные части, а лица целиком не видишь. Да, это был небрежный набросок, самый примитивный рисунок; символичность, приблизительность его ничем не была прикрыта, – видимо, ему и не пытались придать никакого величия, могущественности. А может быть, наоборот – за счет внешней простоты пытались сообщить лицу бо́льшую выразительность?

Маленькая приемная, в которой они сидели, тоже была весьма скромной – это была всего-навсего ниша, вытесанная в скальной породе, из которой сложен горный кряж – основание Ватикана. Четыре голые каменные стены, а посередине одной из них – металлическая пластина, знак Папы. Чтобы попасть сюда, Теннисон и его спутники спустились по множеству лестниц и галерей, выбитых в твердом граните. Не было никаких сомнений – Папа-компьютер упрятан в самом сердце горы.

«Не исключено, – подумал Теннисон, – что существуют и другие приемные и там тоже выставлены такие лики Папы, а может быть, есть и помещения побольше, и лики побольше, ведь наверняка бывают случаи, когда вся ватиканская община должна собираться вместе и представать перед его святейшеством. Мульти-Папа, – думал Теннисон, – многоликий и вездесущий».

Папа заговорил. Голос у него был негромкий, одновременно мягкий и холодный. Абсолютно непохожий на голос человека, но и на голос робота тоже. Роботы никогда не разговаривали с человеческими интонациями, но порой в их речи проскальзывали слова, которые они произносили, вкладывая в них что-то смутно напоминающее человеческую теплоту. Этот же голос был начисто лишен каких бы то ни было эмоций, никакого тепла в нем не было и в помине. Не человек, не робот… но все-таки не такой механический голос, которого можно было ожидать от машины. Он произносил слова с поразительной четкостью, и мысль, стоявшая за словами, была такая же четкая и безупречная – машинная, компьютерная, электронная мысль.

– Доктор Теннисон… – сказал Папа. – Расскажите мне о Слушательнице Мэри. Каково, по вашему мнению, ее психическое состояние?

– Я тут мало чем могу быть полезен, ваше святейшество, – ответил Теннисон. – О ее физическом состоянии – пожалуйста, могу рассказать. Я не психиатр.

– Тогда какой от вас толк? – сказал Папа. – Был бы у нас врач-робот, о чем мы неоднократно говорили, он бы разобрался в состоянии ее психики.

– Тогда, – сказал Теннисон, – создайте такого врача.

– Вам известно, ваше святейшество, – вступил в беседу кардинал Феодосий, – что люди в Ватикане не стали бы доверять врачу-роботу. Как вы справедливо отметили, мы уже не раз обсуждали этот вопрос…

– Это не имеет отношения к делу, – возразил Папа. – Вы придираетесь к моему замечанию, чтобы уйти от поставленного вопроса. Вы что скажете, Экайер? Вы как-то исследовали ее психику?

– Нет, ваше святейшество, – ответил Экайер. – Ее психику мы не исследовали. Я, ваше святейшество, тем более не имею опыта в исследовании человеческой психики. Все, что я могу, – это описать поведение Слушательницы Мэри. До сих пор все то время, что она у нас работала, она отличалась мягким, добрым характером, была предана работе. Но с тех пор как она нашла рай – или думает, что нашла его, – она сильно переменилась. Она страшно заважничала, возгордилась, и с ней стало трудно общаться.

– И вас это нисколько не удивляет? Поразительно. Мне это представляется совершенно немыслимым, абсолютно нелогичным. Если она действительно нашла рай, как утверждает, то было бы гораздо логичнее, если бы после такого события в ее жизни она стала еще более преданной и смиренной. Гордыня, о которой вы тут рассказываете, не к лицу истинной христианке. Надеюсь, вам это известно.

– Ваше святейшество, что касается меня, – ответил Экайер, – то я сам не вправе называть себя истинным христианином. Вы мне льстите.

– А Слушательница Мэри? Она христианка?

– Ваше святейшество, я в этом не уверен. Как бы то ни было, вы должны понимать, что Поисковая Программа не имеет ничего общего с вопросами богословия.

– Странно. А зря. Стоило бы вам уделять этому побольше внимания.

– Ваше святейшество… – вмешался кардинал Феодосий. – Вы сегодня настроены предвзято. Позволю себе заметить, что такое отношение не делает вам чести. Вы недооцениваете деятельность руководителя Поисковой Программы, нашего друга и соратника. Многие годы он оказывал нам неоценимую помощь.

– Преосвященный… – забеспокоился кардинал Робертс. – Не кажется ли вам, что вы много себе позволяете?

– Нет, не кажется, – упрямо проговорил Феодосий. – Совещание у нас неофициальное, и нужно с уважением выслушивать мнение каждого. Все вопросы следует обсуждать откровенно и спокойно.

– До сих пор никто из присутствующих, – сказал Папа, – и не пытался обсудить никаких вопросов. Обнаружение рая или предполагаемое его обнаружение создало ситуацию, которая выходит из-под контроля. Известно ли кому-нибудь из присутствующих, что в общине все сильнее распространяется стремление канонизировать Слушательницу Мэри, провозгласить ее святой? До сих пор мы еще никого не канонизировали, а если бы и собирались это сделать, должны были бы дождаться, пока кандидат на канонизацию спокойно отойдет в мир иной.

– Ваше святейшество… – вмешался кардинал Робертс. – Мы все прекрасно знаем то, о чем вы говорите. Все мы осознаём всю серьезность создавшейся ситуации, всю таящуюся в ней опасность. Идея канонизации на первый взгляд представляется совершенно невозможной, но на данном этапе было бы неразумным открыто вмешаться и выступить против настроения масс. Мы не можем обойти стороной тот факт, что многие, пожалуй большинство молодежи, младшей братии Ватикана, несмотря на то что минуло столько лет, все еще увлечены той простотой, той великой надеждой, которую обещает христианская вера.

– О чем вы, кардинал? О каком обещании, о какой надежде? – вопросил Папа. – Это полная бессмыслица. Ни один робот, каким бы верующим ни был, безусловно, не может питать никаких надежд на загробную жизнь. Зачем ему такие надежды? У него не может возникнуть такой потребности, если только он будет как следует о себе заботиться и содержать себя в исправности.

– Пожалуй, это наша вина, – вмешался Феодосий. – Многие из наших послушников – фермеры, садовники, лесозаготовители, рабочие, даже многие из монахов – исключительно простодушны. Для них главная идея христианства, пусть даже в несколько извращенном виде, являет собой могущественный стимул. Они многого в христианстве не понимают, это правда, но на Земле, много веков назад, массы людей, утверждавших, что они – христиане, понимали еще меньше. Наши люди и роботы не знают того, что знаем мы, более посвященные, но мы никогда и никому не пытались ничего объяснить. Нам известно, что жизнь и разум могут существовать в самых разнообразных формах, как в биологических, так и в небиологических; самые непостижимые виды разума обнаруживаем мы за пределами пространства и времени. Мы знаем, что существует другая вселенная, а может быть, и третья, и четвертая, хотя пока не можем утверждать этого. Мы только догадываемся о том, что существует некий универсальный Принцип, гораздо более сложный, чем тот, что правит в пространственно-временной Вселенной. Следовательно, мы вправе предположить, что, если рай и существует, это ни в коем случае не символический христианский рай, не «Земля избранных», не «Остров счастливой охоты» – как бы это ни называлось в других вероисповеданиях. Не может это быть настолько упрощенно и материально, как широкая золотая лестница и гордо парящие ангелы…

– Все это верно, – сказал Робертс, – но проблему посвящения в эти знания нашей братии мы не раз обсуждали и всякий раз сходились на том, что всего целиком сообщать им не стоит. Просто страшно себе представить, какие кривотолки, какие безумные интерпретации повлекло бы за собой раскрытие им даже отдельных фрагментов того, что нам известно! Да, мы создали элиту внутри Ватикана, узкий круг посвященных. И только эта элита имеет доступ к знанию во всей его полноте. Может быть, это и ошибка, заблуждение, но я думаю, что такая тактика оправдана опасностью раскрытия всех фактов. Раскрой мы карты полностью – и мы неизбежно столкнемся с уймой ересей. Просто невозможно будет продолжать работу, если каждый робот будет убежден, что именно он, и никто другой, все уяснил правильно, и будет считать своей священной обязанностью убедить в этой правоте заблудших собратьев. Начнутся распри, раскол, которые окончательно разъединят нашу братию. Было бы разумнее – к этому выводу мы приходили всякий раз – оставить все как есть. Пусть остальные пребывают в относительном неведении, исповедуют приблизительное христианство.

– Болтовня! – резюмировал Папа ледяным, холодящим душу голосом. – Что это, как не досужая болтовня? И самое отвратительное, что вы развязали языки в присутствии двоих людей, которым совершенно не обязательно слушать все это.

– Что касается меня, ваше святейшество, – возразил Экайер, – то многое из сказанного мне давно знакомо. И у меня на этот счет были и есть собственные сомнения и предположения. Что же до моего друга, доктора Теннисона…

– Да, – прервал его Папа, не дав закончить фразу, – вы что скажете, доктор Теннисон?

– За меня можете не беспокоиться, ваше святейшество, – ответил Теннисон. – Если вас волнует, не брошусь ли я сломя голову в единоличный крестовый поход, чтобы донести правду до остальных членов Ватикана, то могу вас заверить, что не испытываю ни малейшего желания. Я намерен остаться в стороне и не без интереса наблюдать за всем происходящим, не вмешиваясь.

– Насчет другой вселенной, – проговорил Робертс, обращаясь к Папе, – нет нужды опасаться, что слух об этом смогут распространить двое людей, которые недавно присоединились к нам. Они не улетят отсюда.

– Не знаю, не знаю… – хмыкнул Папа. – Есть еще человек Декер. Вообще неизвестно, откуда он взялся. Выяснил кто-нибудь из вас наконец, как он появился здесь?

– Нет, ваше святейшество, к сожалению, мы ничего пока об этом не знаем, – ответил кардинал Феодосий.

– Вот видите! Если один из людей сумел пробраться сюда так, что мы об этом не узнали, где гарантия, что он или кто-то другой не сумеет с таким же успехом ускользнуть? Люди – хитрый, изворотливый народец. Следует получше следить за ними.

– Они – наши собратья, ваше святейшество, – возразил Феодосий. – Они всегда были и навсегда останутся нашими собратьями. Существует нечто вроде негласного договора между роботами и людьми. Долгие годы мы шли с людьми плечом к плечу.

– Они эксплуатировали нас, – уточнил Папа.

– Они дали нам все, что у нас есть, – не согласился Феодосий. – Не будь людей, и роботов бы не было. Они создали нас по своему образу и подобию – больше никто во Вселенной, ни одна цивилизация не сделала ничего такого. Другие цивилизации создавали машины, но не роботов.

– И тем не менее, – вмешался Теннисон, – только что было сказано, что мы не можем улететь отсюда – ни я, ни женщина, моя спутница. Это что, и есть проявление братства, о котором вы так замечательно разглагольствуете? Хотя… я чего-то в этом роде и ожидал.

– Вы спасались бегством, – возразил Феодосий. – А мы предоставили вам убежище. Вправе ли вы требовать большего?

– Ну а Джилл?

– Джилл, – ответил Феодосий, – другое дело. Убежден, она сама не хочет покидать нас.

– Ну, если на то пошло, и у меня нет особого желания улетать отсюда. Но мне хотелось бы верить, что я буду иметь такую возможность, если желание возникнет.

– Доктор Теннисон… – жестко сказал Папа. – Мы не для того собрались, чтобы обсуждать, можно вам улететь или нельзя. Оставим это до другого раза.

– Договорились. Будьте уверены, я не премину к этому вернуться.

– Да-да, конечно, – сказал Экайер. – Надо будет обязательно еще поговорить об этом.

– А теперь, – предложил Папа, – давайте все-таки вернемся к тому, с чего начали, то есть к вопросу о рае.

– У меня такое впечатление, – сказал Экайер, – что проблема не так уж сложна. Вопрос можно поставить так: существует рай или не существует? Если не существует, то и разговаривать не о чем. Почему бы не отправить туда экспедицию и не убедиться? У Ватикана, насколько мне известно, есть возможность перемещаться куда угодно…

– Но координат ведь нет, – сказал Робертс. – Кристалл с записью наблюдения Слушательницы Мэри не содержит координат. Прежде чем отправиться в путь, нужно знать координаты.

– Мэри может сделать еще одно наблюдение, – предложил Теннисон. – И может быть, во время следующего наблюдения она сможет определить координаты.

Экайер покачал головой:

– Сомневаюсь, что она захочет проделать это еще раз. Мне кажется, она побаивается.

Глава 22

День был туманный. Полоса низких туч перерезала горы пополам. Земля, казалось, покрылась клочьями серой шерсти. Тропинка, по которой шагал Теннисон, пошла на подъем, а когда он взобрался повыше, туман немного рассеялся и он разглядел хижину на вершине холма. Наверняка это и было жилище Декера. Джейсон не был уверен, что застанет хозяина дома, – было вполне вероятно, что тот отправился на многодневную охоту. Теннисон на всякий случай решил, если Декера дома не будет, вернуться обратно в Ватикан. Настроение у него было самое что ни на есть прогулочное – так или иначе, он собирался бродить до вечера.

Когда Теннисон почти поравнялся с домом, из-за угла показался Декер. Он тащил под мышкой охапку хвороста, но ухитрился помахать свободной рукой и прокричать приветствие, которое несколько приглушил сырой, плотный воздух.

Дверь была открыта. Теннисон переступил порог. Декер пошел ему навстречу. Подойдя, крепко пожал протянутую руку.

– Извини, что не встретил тебя, – улыбнулся он. – Хотелось побыстрее от дров отделаться. Тяжеловато, сам понимаешь. Ну, присаживайся к огню, грейся, а то прохладно сегодня.

Теннисон стянул с плеча рюкзак, сунул туда руку и вытащил бутылку.

– Вот, держи, – сказал он, подавая бутылку хозяину. – Думаю, не помешает?

– Помешает? Шутник! – обрадованно проговорил Декер, поднося бутылку поближе к свету. – Да ты просто спаситель! Я последнюю прикончил на той неделе. Чарли время от времени привозит мне парочку, да не с каждым рейсом. Я не в обиде – ему и самому, наверное, не хватает. Он ведь бутылочки-то, мягко говоря, прикарманивает, знаешь?

– Угу. Если Чарли – это капитан «Странника». Я не знаю его имени.

– Он самый, – подтвердил Декер. – А ты с ним хорошо познакомился?

– Можно сказать, вообще не познакомился. Так – болтали о том о сем. Он мне рассказывал про Померанец.

– А… это планета его мечты. Дело понятное. У каждого есть любимая планета. А у тебя, Джейсон?

Теннисон пожал плечами:

– Я об этом как-то не задумывался.

– Ну ладно, что это мы стоим? Ты давай проходи к огню, присаживайся. Хочешь – положи ноги на камень. Не бойся, ничего не сломаешь. Я сейчас к тебе присоединюсь, вот только стаканчики чистые найду. А вот льда нету, так что не обессудь.

– Да брось ты, какой лед в такую погоду?

Как ни странно, внутри хижина была просторнее, чем казалось снаружи. В одном из углов единственной комнаты была устроена кухня. Там стояла небольшая, сложенная из камня плита, над ней на стене были прибиты полки, уставленные нехитрой утварью. На плите пыхтел котелок с каким-то варевом. Около другой стены стояла деревянная кровать, над ней – полка с книгами. В углу, рядом с очагом, стоял стол, на нем лежало несколько обработанных и не до конца обработанных камней. Теннисон вспомнил, что капитан «Странника» что-то говорил насчет ювелирных занятий Декера.

Декер вернулся со стаканами. Вручив один из них Теннисону, он откупорил бутылку и налил виски гостю и себе. Откинувшись на спинку стула, сделал большой глоток.

– Господи, красота какая! – с наслаждением проговорил он немного погодя. – Успеваешь забыть, как это прекрасно. Всякий раз забываю.

Довольно долго они сидели молча, потягивали виски, глядели на огонь. Наконец Декер нарушил молчание и поинтересовался:

– Ну как делишки в Ватикане? Хоть на отшибе живу, но и до меня кое-какие слухи доходят. Но похоже, вся округа прямо-таки кишит слухами. Просто не знаешь, чему верить. Я на всякий случай не верю ничему.

– Правильно делаешь. Может быть, в этом и есть высшая мудрость. Я-то живу в Ватикане – и то в половину всего, что слышу, верю с трудом. Надеюсь, когда обживусь, смогу лучше разбираться, чему верить, а чему нет. Кстати, вчера я имел счастье беседовать с его святейшеством.

– Да ну?

– Что ты этим хочешь сказать?

– Да так, просто вырвалось. Ну и какое у тебя впечатление?

– Честно говоря, я разочарован, – ответил Теннисон. – Я ожидал большего. Нет, конечно, когда он отвечает на важные, глобальные вопросы, он – сама мудрость. А вот что касается повседневных мелочей, то тут он такой же профан, как все мы. Может, даже и побольше нас. Я был уверен, что мелочи, суета всякая, его совсем не занимают.

– Ты не насчет ли рая?

– Прости, Том, а ты откуда про это знаешь?

– Слухи. Я же говорю тебе: тут слух на слухе сидит и слухом погоняет. «Рай, рай», – только об этом в поселке и говорят.

– В Ватикане то же самое. Мне кажется, что тут дело проще простого: Мэри либо нашла рай, либо нашла место, которое приняла за рай. Думаю, у Ватикана есть возможность слетать да поглядеть. Но они машут руками и твердят: «Нет координат!» Наверное, Мэри могла бы еще разок вернуться туда и попробовать узнать координаты. Но Экайер сомневается, что она на это согласится. Ему кажется, что она боится.

– А ты что думаешь?

Теннисон пожал плечами:

– Кому интересно мое мнение?

– И все-таки?

– Ну… я думаю, что Ватикан – официальный Ватикан – хочет умыть руки. Это не Мэри боится, а они. Нет, может быть, Мэри тоже боится, но Ватикан боится вместе с ней. Никто из главных не желает знать, что это такое и с чем его едят. И мне кажется, что больше всего они боятся самого рая.

– Ты совершенно прав, – кивнул Декер. – Кардиналы и прочие тузы богословия уже целую тысячу лет бьются над массой проблем. Надо отдать им должное – они далеко не тупицы. Они натащили тонны информации со всей Вселенной – что бы мы ни считали Вселенной. Очень может быть, что это вовсе не то или не совсем то, о чем мы с тобой думаем. Все эти данные введены в Папу, а его святейшество, как всякий точный компьютер, занимался их корреляцией, сопоставлением и, не исключено, на сегодняшний день сопоставил до такой степени, что им уже кажется, что в общих чертах они уже ухватили нечто главное, глобальное. У них уже начала вырисовываться пускай несколько уязвимая, но довольно красивая картина. Самые разнообразные ее фрагменты большей частью неплохо стыкуются, но все равно в ней наверняка есть белые пятна и даже кое-какие противоречия. Но если сделать некоторые допуски в базовой теории, то противоречиями вполне можно пренебречь. Ватикан, скорее всего, питает надежды, что за следующую тысячу лет они сумеют все утрясти и привести в полное соответствие. И вдруг какая-то простая смертная отправляется в рай, и этот рай – догматический, христианский рай – рушит на корню их замечательную, наполовину выстроенную теорию. Есть от чего руками замахать и напугаться – ведь это одно-единственное свидетельство запросто разрушит все то, чем они столько лет так упорно занимались!

– Я не уверен, что все так просто, как ты сказал, – возразил Теннисон. – То есть это правильно, но, похоже, не все. Может быть, что, помимо всего прочего, Ватикан боится повального, чистосердечного обращения низов к христианской вере. Обычные, рядовые роботы до сих пор испытывают к ней сильное влечение. Не следует забывать, что многие роботы здесь из первого поколения, – они сделаны на Земле и, следовательно, сильнее связаны с людьми, чем те, более современные, что появились на свет уже здесь после исхода с Земли. Христианство даже сейчас, через пять тысячелетий после Рождества Христова, – вера, исповедуемая огромным количеством людей. Ватикан отнюдь не против того, чтобы большинство роботов продолжали, так сказать, поверхностно воспринимать христианскую веру, но если они в ней укрепятся, если воцарится фанатизм, это вызовет жуткое замешательство, беспорядки и нанесет ощутимый вред той работе, которую ведет Ватикан. Думаю, разговоры о рае в этом плане – вполне веская причина для беспокойства.

– Несомненно, это так, – согласился Декер. – Но все-таки я просто уверен, что больше всего Ватикан страшится любого фактора, способного разрушить созданную им картину мира.

– А тебе не кажется, – спросил Теннисон, – что логичнее было бы проявить нормальное любопытство? Что толку зарывать голову в песок и надеяться, что, если они ничего не будут делать, рай возьмет да испарится?

– Кто знает… Может быть, со временем они и предпримут что-нибудь практическое. Повторяю: они очень и очень неглупы. Сейчас они просто-напросто приходят в себя после шока. Дай время – и они снова обретут почву под ногами.

Он потянулся за бутылкой и приветственно поднял ее. Теннисон протянул свой пустой стакан. Налив виски, Декер подлил и себе и опустил бутылку на пол.

– Вообще, если задуматься, дело нешуточное, – проговорил Декер, отхлебнув виски. – Понятие, пронесенное через века, в муках, самой обычной формой жизни на заурядной планете под скромным солнцем, ставшее закономерным продолжением веры, ее кульминацией, только ею поддерживаемое и питаемое, – и вот теперь оно угрожает тысячелетним стараниям группы исключительно умных роботов! Нет, я не хочу сказать, что человек – самое глупое существо в Галактике, но все-таки и не самое умное. Разве возможно, Джейсон, чтобы человек только за счет горячего желания и искренней надежды отыскал бы истину, которая…

– Я не знаю, – признался Джейсон. – Думаю, никто не знает.

– А ведь мысль интригующая, согласись.

– Мысль пугающая, – уточнил Теннисон.

– Эх, жаль, что в Ватикане смотрят на вещи так однобоко, что они так беззаветно преданы своим попыткам отыскать истину в последней инстанции, универсальную веру для всей Вселенной… А ты хоть что-нибудь знаешь, до чего они уже докопались?

– Понятия не имею, – ответил Теннисон.

– А я почти уверен, что уже сейчас они знают ответы на массу вопросов, которые другим и в голову не приходили. Они наверняка уже очень глубоко забрались под кору вселенского Знания. Реши они уже сейчас воспользоваться тем, чем владеют, и они просто положат на лопатки всю Галактику! Слава богу, они об этом и не помышляют. Они настолько заняты своими делами, что даже не задумываются о таких понятиях, как «слава» или «могущество».

Декер поставил стакан на каминный камень, встал и отправился в тот угол, где была кухня, приподнял крышку котелка и помешал варево.

В это мгновение в нескольких дюймах от крышки стола, на котором лежали камни, возникло маленькое облачко искристой пыли. Пылинки поблескивали в отсветах пламени очага. Теннисон резко выпрямился, рука, державшая стакан, дрогнула, и немного виски выплеснулось ему на колени. Он вспомнил, что в тот день, когда он познакомился с Декером, он видел точно такое же облачко пыли над правым плечом Декера. Тогда он отвернулся, а когда снова посмотрел, облачко уже исчезло. Теперь, как он ни жмурился и ни таращил глаза, облачко оставалось и никуда не исчезало. Висело над столом – черт знает что такое!

Декер вернулся к огню, взял стакан и уселся на стул.

– Как насчет того, чтобы поужинать со мной? – спросил он. – У меня нынче жаркое. Хватит на двоих, даже останется. Сейчас замешу тесто, испеку хлеб. Горячий, пальчики оближешь! Кофе, увы, кончился, а чай есть.

– Чай – это просто отлично!

– А потом заведу «старушку Бетси» и отвезу тебя домой. А то темно уже будет, не ровен час – заблудишься. А хочешь – оставайся ночевать. Кровать я тебе уступлю, и лишнее одеяло найдется. А сам на полу устроюсь.

– Я бы с радостью, но мне обязательно нужно вернуться сегодня.

– Ну, нет так нет. Только скажи когда.

– Том… – осторожно проговорил Теннисон. – Знаешь, у меня поначалу было такое впечатление, что ты человек крайне необщительный. Мне говорили, будто ты вообще отшельник.

– Чарли небось?

– Да, наверное. Я больше ни с кем про тебя не говорил. И никого не спрашивал.

– А и спросил бы, тебе любой то же самое сказал бы.

– Мне и в голову не приходило кого-то спрашивать.

– Даже меня не спрашиваешь. Когда я сюда попал, как я здесь очутился? И почему?

– Ну, если на то пошло, ведь и я тебе о себе ни слова не сказал, – пожал плечами Теннисон. – Хотя мог бы. Правда, в моей истории ничего такого интересного нет.

– Поговаривают, – сказал Декер, – будто бы ты спасался бегством. По крайней мере, так болтают в деревне.

– Все точно, – подтвердил Теннисон. – Желаешь узнать подробности?

– Не имею ни малейшего желания. Давай-ка лучше я тебе подолью.

Оба умолкли и сидели, потягивая виски и глядя на огонь.

Декер поерзал на стуле.

– Если не возражаешь, я бы хотел еще немного о роботах поговорить. Понимаешь, чтобы правильнее понять точку зрения Ватикана, нужно, по-моему, задать себе вопрос: «Что такое робот?» Слишком часто мы все упрощаем и считаем робота механическим человеком, а ведь это далеко не так. И больше и меньше одновременно. Подозреваю, что роботы частенько считают себя чем-то вроде «немножко других людей», и тут они точно так же ошибаются, как мы. Странно, правда, что люди и роботы ошибаются одинаково?

Самый первый вопрос, который следовало бы себе задать: способен ли робот любить? Дружелюбие – да, чувство долга – да, логика – да. Но как быть с любовью? Способен ли робот питать искреннюю привязанность к кому-то или чему-то? У роботов нет семей, детей, никаких родственников по крови. Любовь – эмоция биологического порядка. Нам не следует ждать такой эмоции от робота, так же как роботу не стоит надеяться, что он может ее испытать. Ему некого любить, не о ком заботиться, некого защищать – ему даже о самом себе особо заботиться не надо. При минимальном ремонте он может существовать практически вечно. Для него не существует понятия старости, которой мы все так боимся. Ему не надо копить гроши на черный день, на похороны. Что же до личной жизни, каких-то близких отношений друг с другом, то об этом и говорить не приходится. И из-за всего этого в жизни робота возникает зияющая, ничем не заполненная дыра.

– Но, прости, – возразил Теннисон, – может быть, он сам вовсе и не помышляет, что с ним что-то не так. Ему-то откуда знать, что у него чего-то не хватает?

– Согласен, это было бы так, если бы роботы жили сами по себе, отдельно от биологических форм жизни. Но они так не живут и, подозреваю, не могут жить. Они привязаны к людям, их к людям тянет. И, наблюдая за людьми столько лет, они должны были хотя бы подсознательно почувствовать, чего они лишены.

– Вероятно, ты клонишь к тому, что, будучи лишенными возможности любить и ощутив ту самую пустоту, о которой ты сказал, они обратились к религии, надеясь верой заполнить эту пустоту. Но, прости меня, смысла в этом маловато. Ведь религия немыслима без любви.

– Ты забываешь, – сказал Декер, – что любовь – не единственное, на чем основана религия. Есть еще вера. Причем порой – вера прямо-таки слепая. А робот сконструирован так, что очень долгое время может существовать именно за счет слепой веры. У меня сильное подозрение, что, если бы робот стал религиозным фанатиком, он посрамил бы многих людей.

– Но тогда другой вопрос, – проговорил Теннисон. – То, чем владеет Ватикан, то, к чему он стремится, – религия или нет? Почему-то мне часто кажется, что это не так.

– Может быть, поначалу это была религия, – предположил Декер. – И по сей день многие простые ватиканцы искренне верят, что главная их цель, которой они посвятили жизнь, – религия. Но направленность деятельности Ватикана с годами сильно изменилась. В этом я просто уверен. Сейчас они ведут поиски на уровне типов вселенных. Кардиналы, наверное, скажут, что они ищут вселенскую, универсальную истину. Что, если задуматься хорошенько, больше соответствует типу ментальности роботов, чем какая бы то ни было вера. Но если они достигнут чего-то в конце пути, по которому пошли, и это что-то, к их некоторому удивлению, окажется-таки истинным, универсальным, вселенским богословием, они и этому будут рады.

– Ну а если это окажется чем-то другим, – закончил его мысль Теннисон, – они тоже возражать не станут?

– Точно, – кивнул Декер.

А маленькое облачко алмазной пыли все еще висело над столом. Казалось, оно, как птица, пытается защитить, спасти камни, укрыть их крылом. Иногда облачко как будто поворачивалось, и пылинки поблескивали всеми цветами радуги в отблесках пламени, но бо́льшую часть времени оно неподвижно висело на одном и том же месте над столом.

На языке Теннисона вертелся вопрос, но он сдержался и промолчал. Декер наверняка сам прекрасно видел загадочное облачко и, судя по всему, понимал, что гость его тоже видит. Если и говорить об этом, то начать должен Декер. Декер молчал, значит так тому и быть.

Декер заговорил, но совсем о другом:

– Прошу прощения, я опять про это. Про рай. Ты видел запись?

– Это не совсем запись. Это такой кристалл. Кубик. Нет, не видел. Другие видел, а этот, где рай, не видел. Знаешь, у меня даже как-то язык не повернулся попросить, чтобы мне его показали. Мне кажется, это что-то такое… очень личное, что ли.

– Слушай, ты же говорил, что Ватикан мог бы слетать и посмотреть.

– Ну да, – кивнул Теннисон. – Но координат нет.

– А я догадываюсь, где это может быть, – сказал Декер неожиданно и замолчал.

Теннисон весь напрягся. Декер молчал.

Наконец Теннисон не выдержал.

– Догадываешься? – спросил он шепотом.

– Да. Я знаю, где рай.

Глава 23

– Просто голова кругом идет, – признался Экайер. – Ничего не понимаю. Теперь Мэри заявила, что хочет совершить еще одно путешествие в рай.

– Если получится, – уточнил Теннисон.

– У нее? Получится, – убежденно кивнул Экайер. – Должно получиться. Она – самая лучшая из наших Слушателей. Во всяком случае, способна совершить повторное путешествие. Понятия не имею, какими именно качествами обладают Слушатели, чтобы безошибочно возвращаться в одно и то же место. Но за годы многие Слушатели доказали, что такие способности у них есть. Если бы мы могли понять, что это за качества, то попробовали бы обучить этому искусству остальных. Но хватит об этом. Меня волнует другое: почему Мэри вздумалось проделать это сейчас? Ведь несколько дней назад она и слышать об этом не желала!

– Ну, может быть, ей хочется сделать что-нибудь такое, чтобы снова привлечь внимание к своей особе, – предположила Джилл. – Ведь вы оба старательно пытались ей внушить, что не такая уж она важная птица.

– А что еще мы могли сделать? – развел руками Экайер. – Я чувствовал, что это необходимо, и, похоже, Джейсон был солидарен со мной.

– Вот уж не знаю, правы вы были или нет, – хмыкнула Джилл, – но тактика ваша сработала на все сто. Ну а теперь, раз уж она собралась в путь, есть ли хоть какая-то возможность убедить ее в необходимости добыть координаты?

– Поговорить можно, конечно, – неуверенно произнес Экайер. – Весь вопрос в том, как она к этому отнесется. Джилл, а может, ты с ней попробуешь побеседовать? Ну, как женщина с женщиной?

– Сомневаюсь, что у меня выйдет, – покачала головой Джилл. – Ведь мы с ней ни разу не виделись. Вряд ли она отнесется ко мне с доверием. Может получиться наоборот: она решит, что все ополчились против нее.

– А Декер, – неожиданно вступил в разговор Теннисон, – похоже, знает, где рай. Я вчера с ним разговаривал.

– Что за чушь? – воскликнул Экайер. – Откуда ему-то знать? И как он может знать?

– Он не сказал, а я не спрашивал. Он человек не слишком разговорчивый. Сам скажет – и спасибо. А вопросы ему задавать бессмысленно. Может быть, он и ждал, что я спрошу, но я не решился. Сказал и сказал.

– А зря, – проговорила Джилл. – Надо было попробовать. Вдруг он хотел, чтобы ты спросил?

– Нет, – покачал головой Теннисон. – Нет, не стоило спрашивать. Я, конечно, могу ошибаться, но у меня такое чувство, что это была какая-то проверка. Он мне как бы давал некоторую свободу, возможность спросить о других вещах, но я ни о чем не спрашивал. И похоже, это ему по душе. Клянусь, у меня не раз прямо-таки язык чесался – взять и спросить, но я сдерживался. Человек он непростой, странный. Но нам было так хорошо вдвоем, что не хотелось все испортить.

– Пожалуй, – задумчиво проговорил Экайер, – мы слишком долго списывали Декера со счетов, полагая что он – всего-навсего чудак. Псих-одиночка, так сказать. Джейсон, ты первый, с кем он более или менее близко сошелся. Это очень хорошо, и тебе не следует от этого отказываться. У меня такое ощущение, что Декер не так прост, как кажется, что он гораздо более значителен, чем мы привыкли думать.

Губерт принес полный кофейник свежесваренного кофе, наполнил горячим напитком чашки и молча вернулся на кухню.

– Все еще дуется на меня, – шепотом сообщил Экайер. – Я ему вчера взбучку задал. – Повернувшись к Теннисону, он добавил, не повышая голоса: – Но порой это просто необходимо, чтобы он не слишком нос задирал.

– Надо отдать ему должное, – возразил Теннисон, – кофе он варит просто восхитительный.

– А я вот о чем хотела тебя спросить, Пол, – сказала Джилл, нахмурившись, – скажи-ка, Мэри – человек? Еще человек? Все ли Слушатели – люди?

– Ну и вопрос! – изумился Экайер. – Конечно, Мэри – человек.

– Понимаешь… Ведь у Слушателей было столько… даже не знаю, как получше выразиться… запредельных, что ли, – да, запредельных опытов, что они, так сказать, долгое время были существами из других миров, вот мне и стало интересно, сумели ли они при этом остаться людьми и насколько?

– Да, понял, – кивнул Экайер. – Меня это тоже всегда интересовало. Но видишь ли, я всегда сохранял свой интерес при себе. Не отваживался с кем-нибудь из них заговорить об этом. Общение с экстрасенсами – дело тонкое, тут осторожность нужна. Все они – люди особого сорта, ярко выраженные личности. Может быть, в этом и состоит их иммунитет, если можно так выразиться. Не исключено, что выраженная личность – это и есть главная предпосылка для того, чтобы стать экстрасенсом. Однако и у них случаются срывы. Бывали в нашей практике случаи, когда Слушатели упорно отказывались еще раз отправиться туда, где уже побывали. Куда-то еще – ради бога, но обратно – ни за что на свете. Но наотрез отказаться работать – такого еще не бывало ни разу. Тяжелых поражений психики мы не наблюдали. – Экайер допил кофе и сказал: – Ну, пойду, пожалуй. Попробую потолковать с Мэри. Джейсон, составишь мне компанию?

– Боюсь, нет, – отказался Теннисон. – Сомневаюсь, что я ее любимый собеседник.

– Ох… сейчас и я не самый любимый, – вздохнул Экайер. – Ну ладно, я пошел. Пожелайте мне удачи.

После того как Пол ушел, Джилл и Джейсон какое-то время сидели молча. Молчание нарушила Джилл:

– У меня такое чувство, Джейсон, что мы на пороге какого-то открытия. Какого – не знаю, но прямо-таки кожей чувствую.

Теннисон неуверенно кивнул:

– Да… Если Мэри вернется в рай и найдет больше, чем в прошлый раз…

– Понимаешь, я страшно растеряна, – сказала Джилл. – Просто не понимаю, что происходит. Весь Ватикан как-то странно разделился. Но что за причина для разделения? Нет, я, конечно, кое-что понимаю, но далеко не все. Самое скверное – я никак не могу решить для себя, что же такое Ватикан: религиозный центр или научный? И что они стремятся обнаружить?

– Сомневаюсь, – покачал головой Теннисон, – что Ватикан хотя бы приблизительно представляет, что хочет обнаружить.

– И еще… Я вот думала о кардинале – если не ошибаюсь, Робертс его зовут, – ну, тот, который заявил, что нам не дадут улететь.

– Я не забыл. Сказал это как само собой разумеющееся, будто приговор вынес. Но не знаю, насколько такое решение твердо и бесповоротно.

– Для меня лично, если честно, – сказала Джилл, – этот приговор носит чисто академический характер. Прямо сейчас я никуда не собираюсь улетать. Я только-только начала разбираться в истории Ватикана. Вот когда я напишу книгу… Мою книгу…

– Твою? А я думал, что это будет ватиканская книга.

– Мою книгу, – упрямо повторила Джилл. – Мою. Она будет выпущена миллиардным тиражом. И я потону в деньгах. И мне больше никогда не придется работать. Смогу себе позволить все, что ни пожелаю.

– Ага, – ухмыльнулся Теннисон. – Если сможешь удрать с Харизмы.

– Послушай, дружок: Джилл летит куда хочет и тогда, когда хочет. Еще не было такого места, откуда она не смогла бы выбраться, еще никто не завязал такого узла, чтобы она не смогла его распутать.

– Ну что же, желаю удачи, – улыбнулся Теннисон. – Только когда соберешься сматывать удочки, меня-то захватишь с собой?

– Если захочешь, – сказала она, взглянув ему прямо в глаза.

Глава 24

Все было совсем как тогда – широкая поющая дорога, сотканная из света и музыки, уходила вдаль и где-то там, далеко-далеко, как стрела, достигала цели – там, откуда лилось величественное сияние, заря славы и могущества. А она плыла, парила над дорогой в пространстве, излучавшем боль пустоты, щемящую сладкую боль. Она опускалась все ниже, все ближе к дороге, но не так быстро, как хотелось. Ей так хотелось побыстрее ступить на дорогу…

«На этот раз, – говорила она себе, – я буду умнее и все разгляжу получше. Постараюсь узнать какие-нибудь приметы и понять, где нахожусь, а потом смогу рассказать им всем, где была, и докажу, что это рай. Тогда мне не поверили, а теперь должны поверить. Никаких сомнений у них не должно остаться, никаких колебаний. Координаты, сказал Экайер, но что такое координаты? Какие я могу найти координаты, чтобы заставить их поверить? Никаких, кроме веры. Я такую веру должна донести до них, чтобы они не стали спорить и сомневаться, чтобы раз и навсегда поняли, что я – та, что нашла для них рай.

Знаю я, чего они хотят, – думала она. – Они хотят, чтобы я им карту принесла, чтобы они могли привести в рай свои глупые машины. Вот тупицы! Они думают, что в рай можно попасть физически, никак не могут понять, что для простых смертных рай – как это сказал зануда-доктор? – состояние сознания. Что он понимает?

Он не прав, – думала Мэри. – У него такое профессиональное лицо врача, он так предан своей науке. Рай – это не состояние сознания, это состояние благодати. И только я, одна-единственная из всех, достигла этого состояния и могу отыскать рай».

Мэри парила над дорогой и, пока ее ноги не коснулись поверхности, продолжала говорить сама с собой. Она думала о том, какого труда стоило ей обретение благодати. Нет, труда в этом не было никакого – были только стремление, жажда всепоглощающего чувства чистоты, святости, смиренное посвящение всей себя священной воле, благой милости. Но как бы ни было велико стремление, раньше ей удавалось только слегка коснуться края покрова святыни, но никогда не приходилось ухватиться за него покрепче. Тогда, в эти мгновения, она чувствовала себя униженной, поверженной, ей приходилось свыкаться с мыслью, что она должна вернуться в ту пустоту, на которую была обречена, и смириться со своим положением. Но ведь сейчас, именно сейчас, она была так близка к цели – дорога славы простиралась перед ней!

Ее ноги коснулись поверхности дороги – хотя это было совсем не похоже ни на одну из дорог, по которым она ходила раньше. Чувство невесомости не покинуло Мэри. Далекий великолепный свет манил ее, но она вдруг засомневалась, что сумеет дойти до него, ведь это было так далеко, так недостижимо… А вдруг она упадет без чувств в середине пути, так и не добравшись до великолепных, сверкающих белизной башен?

Но опасения были напрасны – идти оказалось изумительно легко и просто. Ей казалось, что она не делает ни шага, а ее влечет и влечет вперед по дороге. Чудная музыка окружала ее, неслась отовсюду; на мгновение ей показалось, что сама музыка, которая наполняла все кругом, и несла ее вперед, к свету.

Вокруг нее клубился туман, она видела только дорогу и чудесный, манящий свет впереди, но неизвестность и невесомость были полны великой, несказанной радости, и она неслась вперед; казалось, ласковый невидимый прибой увлекал ее к далекому родному берегу. Музыка изменилась, стала более торжественной; Мэри показалось, что далекое сияние стало ярче. Она невольно зажмурилась.

Внезапно музыка умолкла, и Мэри ощутила, что движение прекратилось, что больше ничто не несет ее вперед и она твердо стоит на ногах. Изумленная, она открыла глаза. Свет больше не слепил глаза. Сияние осталось, но стало более мягким, и она увидела перед собой стройные величественные башни – белые на фоне ярко-голубого неба. Издалека, откуда-то из-за башен, доносился похожий на музыку шум падающей воды. Каждая капелька издавала свой четкий звук, и они соединялись в великолепной, чарующей гармонии.

Она непроизвольно поискала глазами ангелов, но их не было.

«Может быть, – подумала она, – они летают так высоко, что глаза простого смертного не в силах разглядеть их?»

Неподалеку она увидела лестницу – широкую и крутую, со ступенями из чистого золота. Она вела к вершинам башен и уходила ввысь, превращаясь в тонкий золотой шпиль.

«Ох, как высоко, – мысленно вздохнула Мэри. – Но я дойду, доберусь. До самого конца, ступень за ступенью. А там, на вершине, зазвучат трубы и небожители торжественно встретят меня».

Только она занесла ногу над первой ступенью, как туман по обе стороны от лестницы начал рассеиваться и ее взору предстало множество людей, столпившихся у подножия. Тут же стояли шатры и хижины, другие легкие постройки, и всюду, насколько хватало глаз, – люди, люди. Столько народу она ни разу в жизни не видела. Почему-то, она не могла понять почему, она видела и шатры, и хижины, и людей нечетко, и ей казалось, что она слышит визг и крики, что на нее надвигается какая-то дикая, страшная волна ужаса, исходящего от этой огромной толпы.

В безмолвной панике Мэри бросилась бегом по лестнице. От страха и отчаяния она быстро выбилась из сил, стала задыхаться. Наконец, измученная до предела, она упала на ступени, цепляясь за гладкую поверхность в страхе, что сорвется, упадет и опять окажется в бездне ужаса.

Полежав немного, она почувствовала, что дышится легче. Тогда она осторожно поднялась на ноги и посмотрела вниз. Клубы тумана вновь сомкнулись и скрыли от взора толпы людей у подножия лестницы.

Выпрямившись во весь рост, Мэри снова стала взбираться по лестнице. Далекая музыка стала громче, но все равно звучала еще очень, очень далеко, и Мэри показалось, что она совсем не приближается к башням. На самом верху лестницы она разглядела крошечную черную точку, колеблющуюся в лучах золотого света. Мэри остановилась, пытаясь разглядеть, что это такое. Поначалу она решила, что ей показалось. Но точка оставалась на месте, плясала в золотых лучах света, отраженного от поверхности ступеней.

«Кто-то вышел встретить меня, – решила Мэри. – Кто-то спускается по золотой лестнице, чтобы приветствовать меня, входящую в рай».

Она заторопилась к тому, кто шел ей навстречу. Точка постепенно вырастала и наконец приняла очертания человеческой фигуры. Идущий навстречу Мэри передвигался на двух ногах. Крыльев видно не было. Мэри пожалела, что у того, кто спускался к ней, нет крыльев, но постаралась успокоить себя.

«Не у всех же в раю крылья», – думала она. И, подумав так, она поняла, что на самом деле очень мало знает об обитателях рая. В том раю, который она себе представляла, жили ангелы, но человекоподобное существо, приближавшееся к ней, ангелом явно не было.

Но и человеком оно тоже не было! Чем ближе Мэри к нему подходила, тем яснее это становилось. Похож на человека, да, но не человек и совсем не божественное существо.

Во-первых, он был… черный!

Изумленная, напуганная, Мэри остановилась и воззрилась на того, кто шел навстречу. У существа были длинные, острые ушки, узкое, лисье личико. Тонкие сухие губы, широкий, растянутый рот. Желтые, как у кошки, прищуренные глаза. И весь он был черный, как начищенные ботинки.

Она была так зачарована, загипнотизирована его лицом, что смотрела на него не отрываясь и не замечала, какая у него фигура, какое тело. Кроме лица, она не видела ничего.

Он остановился на две ступени выше Мэри. Некоторое время он в упор разглядывал ее. Потом он вытянул руку с указующим перстом – так указывают на провинившегося ребенка строгий учитель или родители. Его голос прогремел как раскат грома.

– Ничтожество! – крикнул он. – Ничтожество! Ничтожество!

Обезумев от ужаса, Мэри повернулась и бросилась вниз по лестнице. Единственное слово, сказанное странным существом, звучало у нее в ушах. На бегу она оступилась, подвернула ногу, упала и покатилась по ступеням. Она пыталась за что-нибудь уцепиться, но безуспешно. Катилась, падала, ударялась головой о ступени.

Наконец она остановилась и поняла, что лестница кончилась. Она сидела, несчастная, униженная, у подножия лестницы, на дороге. Туман исчез, и она снова увидела людей около лестницы, не осмелившихся ступить на нее, будто некая невидимая преграда не пускала их. Люди толпились по обе стороны от дороги, смеялись над Мэри, хохотали, тыкали в нее пальцами и гримасничали.

Мэри вскочила и обернулась к лестнице. Тот, кто вышел встретить ее, стоял на нижней ступени. Он снова указал на нее пальцем и крикнул:

– Ничтожество! Ничтожество! Ничтожество!

Глава 25

Джилл ушла в библиотеку. Губерта не было уже около часа. Теннисон в одиночестве сидел перед камином и смотрел на огонь. У него оставалось совсем немного времени до начала приема в клинике, но, судя по всему, вряд ли там была большая очередь. В Ватикане и на Харизме вообще люди болели на удивление редко. Кроме Мэри, ни одного тяжелобольного у Теннисона пока не было. Жалобы поступали самые обычные: зубная боль, простуда, боли в пояснице, расстройство желудка, растяжение лодыжки – вот, собственно, и все.

А Мэри опять отправилась в рай. Теннисон, борясь с утренней дремотой, лениво размышлял о том, что ее заставило принять такое решение, ведь до последнего момента она упорно отказывалась. Почему она решилась? Может быть, думала, что на этот раз обнаружит какие-то доказательства, способные убедить всех, что она действительно нашла рай? Или сама вернется в сомнении? «Это не рай, не может быть, чтобы это был рай», – убеждал он себя. Сама идея казалась ему донельзя нелепой, что-то было в этом из области вызванных фанатизмом видений и откровений, которыми изобиловала средневековая история Земли.

Не отрывая взгляда от огня, Теннисон вытянулся в кресле.

«Еще чуть-чуть посижу, – уговаривал он себя, – и на работу. Может, меня люди ждут».

Подумав об этом, он ощутил что-то вроде легкого недовольства и тут же выругал себя – с чего бы это? Как это его, врача, может расстраивать, что его ждут больные? Он заставил себя выпрямиться, повертел головой, оглядывая комнату. В комнате, кроме него, никого не было, и в этом не было ничего странного – он прекрасно знал, что, кроме него, здесь никого нет и быть не может. Да, он был один, но вдруг он понял, что тут есть кто-то еще.

Он встал, прошелся по комнате, повернулся спиной к камину, чтобы осмотреть вторую ее половину, пытаясь обнаружить, кто же здесь прячется. Никого. Ничего. Никто нигде не прятался. Он был в этом уверен. Но волнение не проходило. Уверенности, что в комнате никого, кроме него, нет, не возникало. Наоборот, он все более и более убеждался, что кто-то есть.

Теннисон заставил себя заговорить – ему было легче убить кого-нибудь, чем что-то сказать.

– Кто здесь?

Словно в ответ он увидел в углу, над спинкой кресла-качалки, стоявшего около стола с мраморной крышкой, мягкое сияние колеблющегося облачка алмазной пыли.

– А, это ты, – успел выговорить Теннисон, как облачко тут же исчезло. Над спинкой кресла ничего не было. Да, но тот, кто перестал быть виден, не исчез.

Теннисона обуревали вопросы. «Кто ты? Что ты? Почему ты здесь?» Но он молчал. Он стоял окаменев, не двигаясь, и не отрываясь смотрел в угол, где только что видел облачко пыли.

Кто-то заговорил с ним внутри его сознания:

– Я здесь. Здесь, внутри твоего сознания. Хочешь, чтобы я ушел?

Теннисон уловил и понял сказанное.

– Нет, – мысленно ответил он. – Нет, не уходи. Но будь добр, объясни, что происходит? Ты принадлежишь Декеру? Ты принес мне весточку от Декера?

– Я не принадлежу Декеру. Я никому не принадлежу. Я – свободное существо и друг Декера. Вот и все. Я могу говорить с ним, но не могу быть частью его.

– А частью меня – можешь? Почему ты можешь быть частью меня, а частью Декера – нет?

– Я – Шептун. Так меня зовет Декер. Можешь считать это моим именем.

– Ты не ответил на мой вопрос, Шептун. Почему частью меня ты можешь быть, а частью Декера – нет?

– Я – друг Декера. Он – мой единственный друг. Я пытался подружиться со многими, и они тоже могли бы стать мне друзьями, но они не слышали меня, не узнавали. Не чувствовали, что я рядом.

– Ну и что? А я при чем?

– Я пытался проникнуть в Декера, но это оказалось невозможно. Разговариваю с ним, да, но не проникая в сознание. А ты мне подходишь. Я понял это сразу, как только увидел тебя.

– И теперь ты готов покинуть Декера? Нет, Шептун, ты не можешь так поступить с ним. И я не могу с ним так поступить. Я не имею права отнять у него друга.

– Я его не покину. Но позволь мне быть с тобой.

– Хочешь сказать, что не настаиваешь?

– Нет, не настаиваю. Скажешь «уйди», и я уйду. Скажешь «войди», и я войду. Но… прошу тебя, пожалуйста!

«Безумие! – подумал Теннисон. – Это настоящее безумие! Галлюцинация. Ничего нет. Мне все это просто кажется».

Дверь резко распахнулась. На пороге стоял Экайер.

– Джейсон, скорее! – выкрикнул он, не входя. – Пойдем со мной! Ты должен пойти со мной немедленно.

– Конечно, – кивнул Теннисон. – А что случилось?

– Мэри вернулась из рая! – ответил Экайер. – И она в очень плохом состоянии.

Глава 26

Декер вновь пережил те страшные минуты. Годами он не вспоминал об этом, не думал, но вот сходил к катеру – и ничего не мог поделать. Вновь разрезал ножницами финишную ленточку памяти, и старые, запыленные воспоминания ярко и отчетливо встали перед ним.

Он протянул руку и коснулся поверхности металлического ящичка, стоявшего на столе. Этот ящичек он принес с катера. «Там есть все, – думал он, – в этих записях, что сделаны на корабле». Но открыть ящичек и просмотреть записи он не решался.

«Наверное, – думал он, – не стоило искушать себя и забирать черный ящик с катера. Пусть бы лежал там, такой же забытый и заброшенный, как катер.

Почему же я так боюсь, – спрашивал он себя, – просмотреть записи? Может быть, я боюсь того ужаса, кошмара, который там записан? Мог ли там быть страх? Можно ли его было записать? Мог ли он сохраниться там, такой же дикий и ясный, как в тот день, много лет назад?»

Он зажмурился, спрятал лицо в ладонях, попытался вспомнить…

Он знал корабль как свои пять пальцев, водил его долгие годы, помнил его весь до последнего винтика, любил его, гордился им, разговаривал с ним в часы одиночества в черных безднах пространства. Порой ему казалось, что корабль отвечал ему…

Он помнил все, но была одна-единственная деталь, в которой он не был уверен, и сомнения его могли развеять только записи. А то, что мучило его и не давало покоя, там наверняка было. Записи велись с предельной скрупулезностью. Регистрировались такие параметры, как местонахождение корабля, расстояние до различных объектов, их координаты с точностью до многих цифр после запятой; для каждой звезды и планеты записывались температура, давление, химический состав атмосферы, сила притяжения, данные о формах жизни, если таковые обнаруживались, о наличии скрытой опасности. Но эмоции? Могли ли быть зарегистрированы эмоции? Мог ли быть записан тот всепобеждающий ужас, который погнал его вышколенную верную команду в безумном порыве к спасательным катерам?

Декер сидел у стола, пальцы его лежали на поверхности ящичка. Он зажмурился, пытаясь припомнить и убеждаясь уже, наверное, в десятый раз за последние несколько дней, что одна-единственная подробность упорно ускользала от него, а он никак не мог ее вспомнить.

…Тогда они направлялись в самый центр системы Кунскин, и их завертело в космическом смерче.

«Странно, – думал он, – а ведь до того момента я и слышать не хотел ни о каких смерчах, считал, что это обычная выдумка, легенда, – смерч, который способен подхватить корабль и перебросить в другое время или пространство».

Разговоры о таких смерчах можно было услышать в каждом баре на любой из планет фронтира, но то, как о них рассказывали, возводя глаза к небу, колотя себя в грудь и клянясь всем святым на свете, мало в чем убеждало, рождало сомнения даже в теоретической возможности существования таких смерчей.

Короче говоря, смерч это был или нет, но с их кораблем случилось что-то непостижимое и ужасное. Все шло как обычно, как всегда бывает при выполнении пространственно-временных полетов, – корабль, казалось, повис без движения в черной, непроглядной пустоте, и вдруг его ни с того ни с сего начало бросать из стороны в сторону, вертеть, качать, будто бы чья-то громадная рука выхватила его из пустоты пространства. Декер помнил, что он стоял перед одним из обзорных экранов и глядел в безликую тьму за бортом корабля, не уставая удивляться тому, что глазу не за что было зацепиться. У пустоты нет ни названия, ни образа. Было черно и пусто, но ведь для того, чтобы понять, что такое «черное», нужно видеть рядом какой-то другой цвет для сравнения. Так вот, было черно, потому что больше ничего не было и черноту не с чем было сравнить, и пусто было не потому, что чего-то не хватало, а потому, что больше ничего не было. Никого и ничего. Скорее всего, ничего и быть не могло. Не раз он удивлялся себе – и с чего его влекло в эту бездонную черную пустыню, но сколько он ни думал, не мог себе ответить.

Неожиданно палуба задрожала, закачалась под ногами, его швырнуло на пол. Он ударился о палубу и покатился в ту сторону, куда накренился корабль. Пытался найти точку опоры, ухватиться за ускользающие предметы, но едва он хватался за что-нибудь, пальцы тут же срывались. Он стукнулся обо что-то твердое и покатился дальше. Потом еще сильнее ударился обо что-то головой, в глазах вспыхнули искры, и все потемнело.

Наверное, на какое-то время он потерял сознание, но надолго или нет – не понял. Он много раз пытался вспомнить, сколько же прошло времени, но никак не мог.

Придя в себя, он попытался встать на ноги, встал и добрался до одного из кресел, стоявших перед пультом управления. В голове звенело, а где-то вдали, в глубине корабля, слышались отдаленные голоса насмерть напуганных видавших виды звездолетчиков, утративших над собой всякий контроль.

«Что они, взбесились, что ли?» – думал он тогда. Но можно было не задавать этого вопроса – было понятно, что случилось с командой. Ужас, наполнивший корабль, добрался до Декера и коснулся его, нанес ему удар под дых, словно был чем-то осязаемым, физическим, а не эмоцией. Где-то вдали, перекрывая крики, звучал голос, который Декеру был незнаком, и именно этот голос, казалось, излучал страх, наполнивший корабль. Слов нельзя было разобрать, но сам звук генерировал непрекращающийся кошмар, дикую, животную панику.

Корабль перестал трястись и раскачиваться. Это произошло так резко, что у Декера снова подкосились ноги. Но он удержался за спинку кресла. Его мутило, волны страха не отступая били, колотили по нему, словно злейший враг, смертельный противник.

Самое удивительное, что, кроме криков команды и незнакомого голоса, не было слышно ничего, а страх буквально пронизывал все кругом. На какое-то мгновение Декеру почудилось, что слова, которые произносил жуткий голос, обращены к нему, к нему одному. Вопли перепуганной команды стихли, и вскоре он ощутил толчки и услышал выхлопы – это отчаливали спасательные катера.

Теперь он уже более или менее твердо стоял на ногах. Он поднял руку к голове и почувствовал, что в одном месте волосы слиплись. Взглянув на руку, он обнаружил на ней кровь. Отойдя от кресла, побрел к ближайшему иллюминатору. Добрался, вцепился руками в холодный металл, припал лицом к гладкой поверхности стекла.

Внизу, в опасной близости от корабля, виднелась поверхность планеты. Декер заметил какие-то строения – картина их расположения напоминала колесо, спицы которого сбегались к некоему центру, и этот центр лежал прямо под ним. Корабль, понял Декер, попал на орбиту спутника планеты и все приближается к поверхности. Если бы он не был так напуган, то уже давно расслышал бы, как корабль со свистом рассекает атмосферу.

Хотелось спрятаться, сжаться в комочек, упасть куда-нибудь, как падает с дерева осеннее яблоко, зарыться в траву и перезимовать. Декер еще крепче вцепился в металлическую раму иллюминатора. В этом не было никакого смысла, но он держался как за соломинку, и пальцы его, казалось, срослись с ледяным, гладким металлом. Он смотрел вниз и уже более ясно видел воображаемую ось, к которой сбегались спицы-дороги. Ось представляла собой возвышение, утыканное каменными шпилями и вздымавшееся над окружающей равниной. Он видел, что дороги не обрывались у подножия величественного каменного исполина, а взбирались по холму и заканчивались только на самой вершине. На краткое мгновение он остановил взгляд на центральной постройке, и ему почудилось, что тонкие шпили тянутся к нему, приближаются, стремясь проткнуть его насквозь… Одного взгляда хватило, чтобы понять – именно оттуда исходит тот дикий, леденящий ужас. Из груди вырвался хриплый вопль, он отшатнулся от иллюминатора и замер. Наконец в нем проснулся профессиональный инстинкт, дали о себе знать долгие годы тренировок, опыт, и он бросился к пульту управления. Одним рывком он выхватил из гнезда на пульте черный ящик – полетный дневник, сунул его под мышку, повернулся и бросился прочь из отсека.

На бегу он пытался припомнить, сколько выхлопов слышал – два или три.

«Два, два, – твердил он себе, – я не мог ошибиться. Если два, то остался еще один спасательный катер».

При мысли о том, что он мог не услышать еще один выхлоп, его прошиб холодный пот.

Но память не подвела его. Толчков было только два. Третий катер был на месте.

Глава 27

Мэри металась в постели и пыталась сесть.

– Они выгнали меня! – крикнула она. – Они вышвырнули меня из рая!

Без сил она упала на подушку. В уголках рта пузырилась пена. Ее глаза были широко открыты, но взгляд, казалось, ничего не выражал.

Сестра подала Теннисону шприц, он воткнул иглу в предплечье Мэри и медленно ввел лекарство. Отдал шприц сестре.

Мэри подняла руку. Пальцы судорожно сжимались, хватая воздух. Она некоторое время шевелила губами и наконец пробормотала:

– Большой… черный… Он тыкал в меня пальцем…

Она дернулась и расслабилась. Голова опустилась на подушку. Веки прикрыли обезумевшие глаза. Она пыталась поднять руку, шевеля пальцами, но вскоре пальцы разжались и рука упала на простыню.

Теннисон оторвал взгляд от Мэри и посмотрел на Экайера, стоявшего по другую сторону кровати.

– Расскажи, что случилось, – попросил он. – Подробно, как было.

– Она вернулась из наблюдения. Я понимаю, звучит нелепо, но лучше не скажешь. Она вернулась из наблюдения совершенно обезумевшая. Думаю, от страха…

– Такое бывает? Бывало такое с другими Слушателями?

– Иногда, – кивнул Экайер, – но редко. То есть очень редко. Бывало, что по возвращении некоторые испытывали страх, но такой… как бы сказать… поверхностный. Скорее испуг, чем страх. В таких ситуациях они быстро осознают, что эксперимент окончен, что они снова дома, что ничто им не угрожает. Порой наблюдение оставляет какой-то след. Им может сниться пережитое. Но все это быстро проходит. Такого кошмара, как у Мэри, я еще ни разу не видел.

– Скоро ей станет лучше, – сказал Теннисон. – Я ввел ей сильное успокоительное средство. Несколько часов она будет крепко спать, а когда очнется, у нее будет немножко кружиться голова. Поскольку психика ее несколько подавлена, она будет что-то помнить, но воспоминания не будут столь остры и болезненны. А потом посмотрим.

– Она все еще думает, что нашла рай… – покачал головой Экайер. – Ее выбросили оттуда, а она думает, что нашла рай. Вот что ее так потрясло. Представь себя на ее месте. Ты нашел рай, а тебя оттуда – пинком под зад…

– Она еще что-нибудь говорила? Кроме того, что сказала сейчас?

Экайер пожал плечами:

– Совсем немного. Там был кто-то большой и черный. Он толкнул ее, и она покатилась по лестнице – по золотой лестнице. Она уверена, что вся в синяках.

– Но на ней нет ни царапинки!

– Безусловно, но она в этом уверена. Это наблюдение, Джейсон, было для нее очень реально, живо по своей жестокости.

– Ты еще не смотрел кристалл?

– Пока нет. Честно говоря, не горю желанием. Хотя сознаю, как это важно…

– Понимаю, – кивнул Теннисон.

– Больше всего меня волнует сам рай, его обитатели. Что бы там такое ни творилось, кто бы они ни были, они явно заметили, что за ними наблюдают. Они могли пойти за Мэри, выследить нас и… В общем, нам следует принять какие-то меры.

– Думаю, ты зря так волнуешься. Не представляю, как они могли следить за ней. Как они могли ее заметить-то? Она же там не в телесной оболочке была.

– О боже! – всплеснул руками Экайер. – Если бы я знал! Нельзя, ни в коем случае нельзя было позволять ей идти туда еще раз. Нужно было предвидеть, как это опасно!

– Нет, – упрямо качнул головой Теннисон. – Прости, но я не думаю, что ее там могли заметить, что могли обнаружить Проект.

– Но этот черный человек, этот демон зла – он же сбросил ее с лестницы!

– Допустим, – согласился Теннисон, – допустим, сбросил. Хотя лично я склонен полагать, что сбрасывать ему было некого. Мэри там не было. Самой Мэри, живой. Но даже если допустить такую дичайшую вероятность, что она все-таки побывала там реально, тебе себя винить совершенно не в чем. Ты ничего не мог знать заранее, ничего не мог предвидеть.

– Видишь ли, до сих пор в других мирах еще ни разу не было таких вот непосредственных реакций на внедрение Слушателей. Обычно наши люди – не более чем наблюдатели. Если же они больше чем наблюдатели, то они становятся кем-то или чем-то вроде обитателей этих миров, либо налаживая с ними особые связи, либо так программируя свое сознание, что им удается вселяться внутрь этих обитателей. Я не знаю, как они это делают, что предпринимают, когда попадают куда-то, да и от них самих помощи мало – они не могут объяснить, как это у них получается. Такое, как у Мэри, произошло впервые. Ведь до сих пор наши люди внедрялись в другие миры не в своем физическом облике. А Мэри внедрилась именно как Мэри. Как она думала, она была в раю, была наяву и встретила там этого человека, и он столкнул ее с лестницы…

– Так она говорит, – уточнил Теннисон.

– Знаешь что, – нахмурился Экайер. – Я почти уверен, что все так и было. Кристалл все покажет именно так.

– Это понятно. Если все было так, как она говорит, все должно быть в записи. Но это опять-таки фиксация того, что она думала, а не того, что было на самом деле. Но пусть даже так – пусть кристалл покажет реальность, – почему ты уверен, что за ней удалось проследить, узнать, куда она девалась?

– А я и не говорю, что уверен, – пожал плечами Экайер. – Но считаю, что это не исключено. Может быть, она нас, так сказать, подставила. Тот, кто выгнал ее, может быть, на самом деле вовсе не таков, каким она его видела и запомнила. Он мог быть кем-то или чем-то необъяснимым, непонятным для нее, но ее человеческий разум, человеческие представления облекли его сущность в форму, понятную человеку. Это – средство самозащиты.

– Не разделяю твоих опасений. Роботы из Ватикана, к примеру, отправляются в своем физическом облике на этих мыслительных кораблях – или как там они у них называются? – куда им вздумается, в те миры, которые разыскивают ваши Слушатели, – и ничего!

– Да, это так, – кивнул Экайер. – Но тут есть разница. Роботы отправляются в путь не вслепую, а выбирают цель очень осторожно.

Мэри дышала спокойно и ровно – успокоительное средство подействовало.

– Скоро она будет в порядке, – уверенно заявил Теннисон. – Худшее позади. Просто ей надо немного отдохнуть. А потом нужно подумать, чем ее отвлечь. Это возможно? Подумай, чем ее отвлечь от воспоминаний. И ни в коем случае нельзя позволять ей еще раз отправиться туда, где она была. Это я тебе как врач говорю. Если такой уверенности нет, следовало бы ее совсем отстранить от работы в Поисковой Программе. Но поскольку это может ее сильно огорчить, подумай, как переключить ее на что-то другое. Может быть, новые наблюдения помогут ей забыть о происшедшем. Вряд ли ей встретится что-нибудь еще, так же травмирующее психику, как рай.

– Ладно… – неуверенно проговорил Экайер. – Когда она придет в себя, попробую с ней потолковать. Посмотрим.

– Я попозже еще загляну к ней, – пообещал Теннисон. – А сейчас пойду на прием, меня там ждут, наверное.

Больных оказалось немного. Окончив прием, Теннисон решил к Мэри пока не заходить. Действие снотворного еще продолжалось, а если бы что-то случилось, сестра сообщила бы ему.

День был в самом разгаре. Погода стояла чудная. Темно-синие громады гор величаво красовались на фоне нежно-голубого неба. Глядя на горы, Теннисон ощутил, что хочет побыть в совершенно определенном месте – там, где он привык размышлять в одиночестве. За последние дни, даже за последние часы, столько всего произошло, что надо было подумать.

В саду было пусто. Обычно тут бродили несколько монахов, но сейчас не было ни души. Теннисон подошел к скамейке, стоявшей неподалеку от розовых кустов. Цвел только один-единственный куст, да и с того ветер уже был готов сорвать бледно-желтые лепестки.

Он уселся лицом к горам.

«Странно, – думал Теннисон, – что они так сильно манят меня к себе. Надо будет обязательно воспользоваться предложением Декера и отправиться на прогулку. Хотя… если идти на несколько дней, как говорил Декер, все равно далеко не уйдешь – разве что в ближние предгорья…

А еще, – решил он, – надо обязательно в ближайшие дни заглянуть к Декеру и потолковать с ним о Шептуне… Шептун, – подумал он, – ну и имечко! И что же он такое? Что за существо такое, которое умеет проникать в чужое сознание, может становиться частью кого-то? Как это он сказал? „Я внутри твоего сознания и смогу стать частью тебя“ – так, что ли? Или это все-таки была игра воображения?»

Теннисон потряс головой, стараясь отогнать воспоминания – они были не слишком приятны. В конце концов он решил не думать об этом вовсе. Самое разумное – сходить к Декеру и спросить его об этом. А пока – и думать нечего. Декер явно знает о Шептуне больше.

Послышавшиеся на дорожке шаги прервали размышления Теннисона. Он поднял голову. Перед ним стоял садовник.

– Снова ты? – без особой радости спросил Теннисон.

– А кто же еще? – удивился садовник. – Кому же еще тут быть, как не мне? Я работаю и имею полное право здесь находиться. Как, впрочем, и в любом другом месте.

– А я разве сказал, что ты не имеешь права тут находиться? Просто так уж выходит, что всякий раз, когда я сюда прихожу, тебя встречаю.

– Садик маленький. Трудно разминуться, – объяснил садовник.

– Розы теперь, наверное, не скоро зацветут? – спросил Теннисон. – Гляжу, только одна осталась.

– Зато красивая, – уточнил робот. – Вы не находите?

– Просто прекрасная, – согласился Теннисон.

Садовник пощелкал ножницами, но уходить явно не собирался.

– К превеликому своему огорчению, я узнал, что Мэри снова больна, – сказал он.

– Да, очень больна, – кивнул Теннисон.

– Я узнал также, что она снова побывала в раю.

– А вот об этом я ничего не знаю, – откровенно солгал Теннисон. – Я врач, она больна, я ее лечу – вот и все.

«Не садовника это дело», – подумал он.

Глава 28

С Земли роботы завезли на Харизму мышей. Не нарочно, конечно, но, как бы то ни было, мыши прибыли с ними.

Впервые Джилл заметила мышей, когда задержалась в библиотеке на ночь. В первую же ночь она познакомилась с одной мышкой. Потом прибегали и другие – она порой замечала их быстрые тени, но с самой первой они подружились. Она приходила к Джилл в одинокие ночные часы, осторожно выглядывала из-за стопки бумаг или горки кристаллов, ее тонкие круглые ушки всегда были настороже, готовые уловить любой шорох. Розовый носик непрерывно двигался, пытаясь унюхать самый тончайший запах. Убедившись, что все в порядке, что никого, кроме Джилл, тут нет, она выходила, не слишком уверенная, что ее визит будет воспринят с восторгом, и радостно делила с Джилл полночную трапезу, которая для нее состояла из крошек хлеба и сыра. Она брала крошки маленькими лапками, усаживалась, выпятив толстенький светлый животик, и жевала драгоценную еду, не спуская с Джилл маленьких, ярких, похожих на черные блестящие бусинки глаз.

Джилл говорила с мышкой, стараясь произносить слова как можно тише, почти шепотом, – она была уверена, что громкий звук напугал бы мышку. Маленькая Беженка – так она окрестила свою полуночную подружку. Маленькая Беженка с Земли. Порой, когда мышка не была так увлечена крошкой или корочкой, она что-то пищала в ответ – и писк был весьма приветливый. Судя по всему, она хотела дать Джилл понять, что она ей тоже нравится.

Поначалу Джилл испугалась, подумав, что мыши могут здорово навредить библиотеке, но потом успокоилась, ведь библиотека не была таковой в том смысле, в каком она привыкла думать. Драгоценные земные книги лежали в герметических футлярах, которые хранились в застекленных шкафах, так же как все остальные письменные источники информации. Ленты с записями и кристаллы лежали в стальных сейфах. Даже запасы чистой бумаги хранились в металлических ящиках. Нет, мыши не имели никакой возможности добраться до бумаги.

И вообще – их было не так много. Наверное, не больше дюжины, и, кроме новой подружки Джилл, которая регулярно приходила за своей долей ночной трапезы, они появлялись крайне редко. Как-то раз, покончив со скромными дарами Джилл, Беженка исчезла. Это удивило Джилл. Мышка была совершенно спокойна, в ее поведении не было никакой тревоги. Она расправилась с крошками, как обычно, и исчезла. Вот тут-то Джилл впервые задумалась о том, куда убегает мышка после еды. Она ни разу не пыталась проследить, куда исчезает мышка. Да это ее и не волновало. Пришла и ушла. Но почему-то в ту ночь Джилл стало интересно, куда уходит ее подружка. Ей это стало так интересно, что она даже рассердилась на себя.

«Что мне за дело? – подумала она. – И чего это мне вдруг взбрело в голову? Ну узнаю, найду норку, а дальше-то что?»

Джилл решила больше не думать о такой очевидной чепухе, но мысль привязалась и не покидала ее. Нет-нет да и приходила в голову. Однажды ночью совершенно случайно она проследила взглядом за убегавшей Беженкой и заметила ее путь. Мышка спрыгнула со стола на пол, побежала вдоль стены, обитой панелью, и… исчезла в стене, не замедлив быстрого, уверенного бега. Казалось, что она прямо-таки прошла сквозь стену.

Удивленная Джилл встала из-за стола, не спуская глаз с того места в стене, где исчезла мышь. Подошла к стене, опустилась на колени, провела рукой по стене у самого пола – норки не было. Панель вплотную примыкала к полу. Или нет? Самыми кончиками пальцев она ощупала стык… и обнаружила узкую щель – не шире дюйма, – но, наверное, для мышки этого было достаточно, к тому же она знала, где находится щелка.

– Маленький бесенок! – сказала Джилл негромко.

Длина щелки тоже была невелика – несколько дюймов, а по обе стороны от нее панель плотно соединялась с полом. «Может быть, пол просел?» – подумала Джилл. Пощупала ладонью – нет, пол был идеально ровным.

Тогда она попыталась просунуть кончики пальцев в щель – там было пусто. Джилл уцепилась за панель с другой стороны и потянула… С тихим скрипом и треском в стене открылась дверь! За дверью оказалась крошечная кладовка. В стену был вбит крючок, на нем висела лиловая мантия кардинала. На полу стояла пара сандалий. В одном из углов стояла корзина для бумаг. Вот и все – мантия, сандалии и корзина. Сильно пахло мышиными экскрементами.

Джилл протиснулась в кладовку, взяла корзину и вышла, прикрыв за собой дверь.

Вернувшись к столу, Джилл принялась за изучение содержимого корзины. Она была полна скомканной бумаги. На самом дне лежало большое мышиное гнездо, сооруженное из бумаги, – вероятно, им пользовалось не одно поколение мышей, и каждый новый его обитатель служил делу умножения потомства.

Отобрав относительно хорошо сохранившиеся листки, Джилл сложила их на столе в стопку. Когда на дне осталось только мышиное гнездо, Джилл начала внимательно просматривать бумаги.

Поначалу было совсем неинтересно. Несколько листков содержали какие-то математические расчеты – ничего впечатляющего. На одном листке стоял перечень дел, которые следовало переделать. Большинство пунктов было вычеркнуто – надо понимать, это означало, что дела выполнены. Кое-какие листки были испещрены непонятными значками, – возможно, когда-то они что-то и означали, но теперь выяснить это не представлялось возможным. На одном листке сохранилось начало письма – собственно, всего две строчки – без даты и адреса: «Ваше преподобие, последние несколько дней я размышлял о том деле, о котором мы с вами беседовали в саду, и пришел к выводу, что…» Дальше все съели мыши. Еще на одном листе Джилл прочла: «Темы для обсуждения с его святейшеством», но, кроме заглавия, больше ничего не было. Далее следовал совершенно загадочный листок: «666 буш. пшеницы, 30 куб. хорошего, прочного, долго горящего дерева, 150 фун. лучшего картофеля, 7 т меда» – и все. Были и другие листки и обрывки бумаги, и, наверное, тот, кто задался бы целью их расшифровать, узнал бы много интересного, но почему-то Джилл решила, что сейчас не время приниматься за их изучение. Она аккуратно сложила все бумажки в стопку, тщательно разгладив каждую. Она решила, что обязательно как-нибудь выкроит время и изучит все до одной более внимательно. Кто знает – а вдруг именно там и таится ключ к разгадке тайны Ватикана?

Приняв такое решение, она неожиданно для себя поняла, как глубока ответственность, которую она возложила на себя, как важна задача, ради решения которой она просматривала даже совершенно пустяковые на первый взгляд обрывки бумаги в надежде отыскать какую-нибудь крошечную заметку на полях, которая как раз и могла бы дать ответ на все вопросы! Нет, не такой она представляла себе эту работу, когда давала согласие остаться… Тогда она думала, что это всего-навсего разумный компромисс с собой, некое оправдание своей задержки здесь, занятие, чтобы не слоняться без дела, не сидеть сложа руки. «Ты втянешься», – сказал Джейсон и оказался прав. Только втянулись они оба – и он ничуть не меньше, чем она, хотя он-то как раз не притворялся, не утверждал, что горит желанием здесь остаться. Разве не она планировала остаться тут, если ей позволят выполнить репортерскую работу, ради которой она так сюда стремилась?

«Если бы сейчас мне предложили улететь с Харизмы, – подумала она, – согласилась бы я или нет?» – и поняла, что ответить не может.

В самом низу бумажной стопки она обнаружила несколько сколотых скрепкой листков, исписанных витиеватым почерком. Джилл принялась за чтение, с трудом разбирая слова:

«Я, Енох, кардинал Феодосий, записал это для себя, осознавая, что настоящая информация не может войти в официальный отчет. То, о чем я пишу, не было помещено в отчет умышленно. Я записываю свои воспоминания как предупреждение самому себе, только себе самому, хотя, может быть, они пригодятся и другим. Но сейчас я не имею намерений ни с кем делиться впечатлениями. Я делаю эти записи не потому, что боюсь запамятовать, – забывчивостью я не страдаю, но потому, что хочу передать словами свои чувства, свои эмоции (если у меня есть чувства и эмоции) и мои опасения, в особенности опасения, пока время не стерло остроту впечатлений.

Я считаю, что описываемое мною было случаем, редкой случайностью, хотя последствия этой случайности могут оказаться весьма и весьма прискорбными. Долгое время мы чувствовали себя в безопасности в своем одиноком, изолированном от мира убежище, расположенном на самом краю Галактики, где так мало звезд, да и наша собственная звезда так мала и невыразительна, что вряд ли привлекла бы к себе чье-то внимание. Но теперь, с тех пор как случилось то, о чем я хочу написать, я уже не так уверен в нашей безопасности. Хотя никто из моих соратников не проявил никакого беспокойства по этому поводу, а я, в свою очередь, ни с кем не поделился своими опасениями и тревогой.

Именно потому, что я принужден молчать о том, что пережил, и из страха, что с течением времени я избавлюсь от мучающего меня страха, я пишу эти воспоминания для себя как напоминание себе, как подтверждение того, что я пережил этот страх, о котором ни в коем случае не следует забывать, когда мы будем строить планы на будущее.

Вчера нас посетили. Пришельцы были совершенно не похожи ни на одно из виденных мною ранее существ. Не исключено, что многие на планете видели что-то, но, скорее всего, если кто-то и видел, то не более чем странные пузыри. Мне довелось видеть тех, кто летал в этих пузырях, поскольку я уверен – пузыри были всего-навсего транспортными средствами. Несколько мгновений я был лицом к лицу с одним из тех, кто был внутри пузырей. Именно лицом к лицу – могу поклясться, что это было лицо. Не лицо человека, не лицо робота – оно было похоже на зыбкий, колеблющийся дым, но в нем проглядывали очертания странного лица. Оно все время меняло форму, растягивалось и сжималось как резиновое. Я никогда не смогу забыть выражения этого лица, ведь я видел его так близко, на расстоянии не более тридцати футов. Это была презрительная усмешка – будто Всемогущий Господь взирал на стадо свиней. Я внутренне содрогнулся, поймав на себе этот взгляд, и почувствовал себя маленьким, ничтожным, презренным существом. Мне стало нестерпимо жаль себя и себе подобных: все, чем мы занимались столько лет, представилось мне возней скарабеев в навозной куче, мелким и низменным.

Пузырей было около дюжины, хотя сомневаюсь, что кому-то пришло в голову сосчитать их. Они быстро появились и так же быстро исчезли – задержались всего-то, наверное, минут на десять, если не меньше.

Они быстро осмотрели нас, – возможно, им и не нужно было тратить на нас много времени. Наверное, даже этого им вполне хватило, чтобы все про нас узнать. Они смотрели на нас без всякого интереса, ибо поняли, кто мы такие, чем занимаемся, и, скорее всего, решили, что мы просто ничтожества.

Может быть, они и не представляют для нас опасности, но главное – они знают о нас, с каким бы пренебрежением они к нам ни отнеслись. Вот поэтому-то я и не могу больше чувствовать себя в безопасности. Может быть, они нам ничего плохого и не сделают, но само чье-то знание о нас – уже опасность. Представить только: если они случайно обнаружили нас, просто так, от нечего делать, разглядели нас, то могут существовать и те – они наверняка есть, – кто по неведомым нам причинам ищет нас.

Мы так стремились к изоляции, отдаленности. Мы выдержали наплыв паломников – даже поощряли его, – и не только потому, что нам нужны деньги. Мы были уверены, что, даже если паломники будут рассказывать о нас, никто не придаст их словам особого значения – сочтут нас представителями еще одного презренного, ничтожного культа. Но видимо, наши расчеты оказались неверны, а если так…»

На этом месте записи обрывались. Джилл старательно разгладила смятые странички, аккуратно сколола их скрепкой, свернула в трубочку и положила в карман. Еще ни разу она не отваживалась выносить из библиотеки какие-то материалы, но тут решила поступиться правилами.

«Енох, кардинал Феодосий, – думала она, – этот угрюмый старый робот… Неужели это он написал?»

В этом металлическом черепе скрывался ум гораздо более тонкий и изощренный, чем она предполагала.

Глава 29

Декер возился в огороде. Еще в первый раз Теннисон отметил, какой у него там образцовый порядок – ровные, ухоженные грядки, ни единого сорняка. Декер неторопливо орудовал мотыгой.

Теннисон остановился у изгороди и стал ждать. Наконец Декер его заметил, отряхнул мотыгу от земли, положил ее на плечо и направился по дорожке между грядками навстречу Теннисону.

– Давай уйдем с солнцепека, – предложил он, – а то жарковато нынче.

Он зашагал впереди, к тому месту, где падала тень от двух развесистых деревьев. Под ними стояли два самодельных деревянных стула и низкий стол, а на столе – кувшин.

Декер сел, взял кувшин и протянул Теннисону.

– Всего-навсего вода, – сказал он. – Теплая, наверное, но во всяком случае – мокрая.

Теннисон покачал головой.

– Ты первый, – сказал он. – Ты же работал.

Декер кивнул, поднял кувшин, выпил воды и передал его Теннисону. Вода действительно была теплая, но, как справедливо заметил Декер, мокрая. Теннисон поставил кувшин на место и уселся по другую сторону стола.

– Я всегда ставлю тут кувшин, когда работаю, – объяснил Декер. – До дома далеко бежать, если пить захочется.

– Прости, я тебя оторвал от дел. У тебя найдется еще одна мотыга? Я неплохо умею мотыжить.

– Бог с тобой! Совсем ты мне не помешал. Честно говоря, я даже рад, что ты помог мне вовремя остановиться. Я просто порядок навожу, так сказать. На самом деле тут ничего делать не надо.

– Том, мне нужно с тобой кое о чем поговорить, – решительно сказал Теннисон. – Понимаешь, я не знаю, друзья мы или нет. Мне кажется, что это так, но все зависит от того, что каждый из нас считает дружбой.

– Давай считать, что мы друзья, – предложил Декер, – пока ничего другого не придумали.

– Короче говоря, речь о Шептуне.

– А-а-а, значит, он до тебя добрался.

– Точно. А ты откуда знаешь?

– Я не сомневался, что он это сделает. Он, видишь ли, был просто очарован тобой. Он мне сам сказал. Поэтому я и решил, что он обязательно тебя достанет.

– Но он не просто явился ко мне. Он стал… черт подери, как бы это получше выразиться… – Теннисон беспомощно защелкал пальцами, – ну да – частью меня. Он проник ко мне в сознание. По крайней мере, он заявил, что может быть частью меня. Но сам я в этом не уверен. Если он и проник в меня, то пробыл во мне недолго.

– Ты прогнал его?

– Нет. Он пообещал уйти, как только я захочу этого. Тут он вел себя по-джентльменски.

– И что же произошло в таком случае?

– Как раз в это самое время вошел Экайер – вернее, вбежал – и сообщил, что с Мэри очень плохо.

– И что же с Мэри?

– Она опять побывала в своем раю, и что-то ее ужасно напугало. Она до сих пор невменяема, так что ее даже расспросить толком невозможно.

– Выходит тогда, что это вряд ли был рай?

Теннисон задумчиво покачал головой:

– Трудно сказать. Пока ничего нельзя понять. Ну да ладно, я ведь не об этом, собственно. Если позволишь, я хотел бы о Шептуне потолковать. Я ему сказал, что, если он принадлежит тебе, я ни в коем случае не намерен его у тебя отбирать.

– Не знаю, принадлежит ли он мне. Думаю, нет. Мы с ним друзья, это правда. Но это все. И вообще – это долгая история. Много лет он играл со мной, дразнил меня. Времечко было – я тебе доложу. Как вспомню… Теперь, конечно, смешно, я ведь знаю, что он совершенно не опасен. А тогда… Ты представь только: я в лесу, один-одинешенек, а он, невидимка пакостный, пугает меня. Заставлял меня часами гоняться за ним по лесу, искать его. Он уже тогда начал говорить со мной – не голосом, конечно, – слова звучали у меня в сознании. Да ты, наверное, уже понял, как это бывает.

– Да, – кивнул Теннисон, – он говорил со мной.

– Честно говоря, – продолжил Декер, – поначалу я думал, что он какой-нибудь кровожадный хищник, этакий суровый каннибал с извращенным чувством юмора. Пару раз мне удалось увидеть его – или нечто, что я за него принял. Руки чесались подстрелить, но я так ни разу и не решился нажать на спусковой крючок – сам не знаю почему. Подозреваю, что к тому времени мне уже начал нравиться этот маленький паршивец, хотя надоел он мне до смерти – можно меня понять, правда? Страшно неприятно ощущать, что вечно кто-то прячется у тебя за спиной. Потом он признался, что все это творил только ради того, чтобы проверить, друг я ему или нет. То, что я ни разу не выстрелил, убедило его в этом, и, когда он наконец появился, я имел возможность удостовериться, что он вовсе не хищник, а всего-навсего крошечное облачко алмазной пыли.

– И с тех пор он жил с тобой?

– Не совсем так. Он есть, и его нет. То он тут, то нет его. Ты заметил ограненные камни на столе?

– Да, видел.

– Это Шептуна работа. Как он ухитряется это проделывать – до сих пор не знаю. Подозреваю, что он умеет манипулировать молекулами – разрушать их, удалять с тех участков, которые избрал для обработки. Я в этом полностью не уверен – просто нужно же хоть какое-то объяснение найти. Еще он помогает мне искать камни. Опять-таки как он это проделывает – ума не приложу. Он находит их и говорит мне, где искать. Когда камни найдены, он отбирает кое-какие для себя, чтобы потом обрабатывать.

– Но ты же разговариваешь с ним. Мог бы спросить его. Может быть, он бы тебе ответил?

– А я так не думаю, Джейсон. Понимаешь, мы ни о чем таком сложном не разговариваем. Порой я чувствую себя с ним неловко, каким-то, прости меня, недоумком. Теперь, когда ты рассказал, как у тебя с ним дело было, я начинаю догадываться, где собака зарыта. Он пытался проникнуть в мое сознание, но у него ничего не вышло.

– Похоже, ты в точку попал, – кивнул Теннисон. – Он мне так и сказал. Сказал, что пытался проникнуть к тебе в сознание, но не сумел.

– Значит, в твое сознание он может проникнуть?

– Том, откуда же мне знать? Он сказал мне, что побывал в моем сознании. Я же ничего утверждать не могу. Я не могу подписаться под его словами. Но если он там и был, то, повторяю, недолго. Минуту-другую, а потом вбежал Экайер. И потом… знаешь, я не уверен, что мне нравится то, что делает Шептун. Я почему-то не в восторге от того, что кто-то будет гулять у меня в голове. Знаешь, мне меня самого вот так хватает. – Теннисон провел рукой по горлу. – Вряд ли там найдется место для кого-нибудь еще.

– Ты зря не волнуйся, – успокоил его Декер. – Шептун – добрая душа. Зла от него никакого. Просто ему одиноко. Я ему в этом немножко помог. Ему очень нужны друзья, а я пока – его единственный друг – был и есть. Самому странно, что я чувствую к нему симпатию. Чтобы человек дружил с облачком пыли… сам понимаешь, странновато, а? Я чувствую, что он чужак, совсем, как говорится, из другого теста, но это меня не пугает. А что он такое…

– Вот-вот, я как раз и хотел спросить тебя – что он такое?

– Я его об этом никогда не спрашивал. Я считал, что это не мое дело. А сам он никогда этой темы не касался. Был однажды случай – казалось, вот-вот расскажет, но он ничего не сказал. Наверное, это непросто. Я сам над этим подолгу голову ломал, но, откровенно говоря, мало до чего додумался.

– Значит, у тебя нет возражений относительно того, чтобы он проник ко мне в сознание? Том, я понимаю, как глупо это звучит, но ты меня пойми. Для меня это дико, непонятно, незнакомо.

– Никаких возражений, – улыбнулся Декер. – Если тебе не страшно, можешь смело впускать его. Кто знает, может быть, именно тебе он расскажет нечто такое, что нужно знать вам обоим. Он ведь уже очень давно на этой планете. Наверное, он тут был еще до того, как возник Ватикан. Может, он сумеет тебе что-нибудь и про Ватикан рассказать. Во всяком случае, это его страшно интересует. Он какое-то время там вертелся. Но похоже, мало что выяснил. – Декер поднялся со стула. – Выпьешь со мной, если я разыщу бутылочку?

– Что за вопрос?

– Тогда подожди здесь. Схожу в дом, поищу. Слишком хороший день нынче, чтобы томиться в доме.

– Совершенно с тобой согласен, – улыбнулся Теннисон.

Дожидаясь возвращения хозяина, Теннисон поудобнее устроился на стуле. Прямо перед ним тянулась ровная садовая дорожка. По обе стороны от нее стояли обкопанные деревья. Вдали запела птица. Теннисон заслушался, но ее прозрачная трель, увы, оборвалась. Легкий ветерок шевелил листву. Даже солнечный свет излучал покой и тишину.

Слева, внизу, были видны строения Ватикана – здания, казалось, вросли в землю корнями, да что там в землю – в само мироздание.

«Спокойное учреждение в спокойном мире, – подумал Теннисон. – Нет, в таком месте, в таком мире не может быть ничего дурного… Где-то там библиотека, а в библиотеке работает Джилл…»

Теннисон попытался определить, в каком именно здании находится библиотека, но с такого расстояния это оказалось невозможно.

«Джилл работает слишком много, – думал он, – каждый день часами корпит над надписями. Работа стала просто-таки наркотиком для нее. Она даже перестала говорить о возможности когда-нибудь покинуть Харизму».

Покачиваясь на стуле, закинув руки за голову, Теннисон попытался вызвать в сознании образ Джилл, представить ее за рабочим столом в сумеречном свете лампы. Он вспомнил тот вечер, когда Джилл впервые поделилась с ним своими догадками. И все время перед глазами маячило проклятое красное пятно на ее щеке. Нет, он почти не замечал его, но всякий раз, когда видел его, ему становилось нестерпимо жаль ее…

Он так погрузился в мысли о Джилл, что не заметил, как вернулся Декер. Он принес бутылку и два стакана.

– Выпьем, – сказал Декер и посмотрел сквозь бутылку на солнце. – Увы, это все, что осталось. Правда, через пару дней появится Чарли. Должен привезти мне еще.

– Наплюй на Чарли, – посоветовал Теннисон. – Я тебе в следующий раз принесу парочку. У Экайера есть запас. Там гораздо больше, чем нам с ним нужно.

Декер усмехнулся.

– Вот ведь интересно, – приподнял он брови, разливая виски по стаканам, – ты даже глазом не моргнул, когда я сказал, что через пару дней тут будет Чарли. Значит, ты не собираешься с ним словечком перемолвиться насчет того, чтобы он взял тебя с собой?

– Рановато еще. Полагаю, на Гастре меня еще не успели забыть. Не исключено, что кто-то до сих пор слоняется в порту и поджидает меня. Но даже если это не так, улетать мне пока неохота.

– Ну а Джилл?

– Она, пожалуй, тоже не против задержаться еще. Закопалась в своих исторических изысканиях.

– Оба вы попались на ту же удочку, что и я в свое время. И это, клянусь, неплохо, совсем неплохо. Харизма – прекрасная планета для жизни. Мягкий климат, щедрая земля. Мирный народ. Разве может быть что-то лучше? И главное, никто не пристает с расспросами.

– Так ты поэтому тут остался?

– Отчасти. С одной стороны. А еще из-за того, что меня выкинуло на двести лет назад из моего времени. Будет время, я как-нибудь соберусь с духом и поведаю тебе свою историю. Пока скажу только, что я вынужден был покинуть корабль. Команда бежала и бросила меня одного, но, на счастье, оставила мне последний спасательный катер. Не думаю, что они это сделали нарочно, вряд ли у них была возможность обо мне вспомнить и побеспокоиться. Они были жутко напуганы. В общем, я успел впрыгнуть в катер, где погрузил себя в искусственный анабиоз. Катер доставил меня сюда живого и невредимого – он сам отыскал планету, которая годилась для жизни. Но к тому времени, когда я проснулся здесь, прошла пара столетий. Так что я – ходячий анахронизм, человек, выброшенный на двести лет из своего времени. Снова вернуться в Галактику – нет, упаси бог, я просто с ума сойду. Здесь же моя отсталость от времени мало чувствуется – большинство людей не меньше меня отстали от жизни. Кстати, не исключено, что и роботы тоже. В чем-то они ни на йоту не изменились по сравнению с тем, какими прилетели сюда. Зато в другом они обскакали всю Галактику на миллион лет вперед. А может, и всю Вселенную.

– Но в чем? Вот вопрос.

– Не имею понятия. Все, что у них есть, хранится за семью печатями.

– И еще они боятся. Знаешь, Джилл нашла в библиотеке запись воспоминаний одного из кардиналов. Даты там нет, поэтому непонятно, когда было написано. Говорится там о пришествии странных чужаков, которые прибыли, как там сказано, в каких-то пузырях. Очень похоже на обследование планеты. Они пробыли тут совсем недолго, однако кардиналу этого вполне хватило, чтобы здорово перетрусить.

– Понятно, – кивнул Декер, отхлебнув немного виски. – Существует легенда об этом посещении. Наверное, это было немало лет назад. «День, когда прилетели пузыри». Я думал, что это всего-навсего народное сказание, но раз есть свидетельство кардинала, можно верить, что в основе легенды лежит реальный факт.

– Но почему роботов это так напугало? Пришельцы пробыли тут совсем недолго и ничего плохого не натворили.

– Тут вот что надо иметь в виду: робот по определению – не романтик, не искатель приключений. Он старается все воспринимать усредненно. Никогда не рискует – ни боже мой! Предельная осторожность во всем и всегда. Вот истинное различие между людьми и роботами, если угодно. Люди вечно рискуют, лезут на рожон. Робот – никогда. Кто знает, может быть, в этом выражается их комплекс неполноценности. Нет, они любят произносить высокопарные речи, делать вид, что вершат великие дела. Но настоящее величие, как мне кажется, со страхом ничего общего иметь не должно. Эти же шарахаются от собственной тени. А ведь до той поры их ничто не пугало. И тут – на тебе, сюрприз!

Глава 30

Садовник Джон преодолел множество лестничных пролетов и галерей под Ватиканом и наконец приблизился к «святая святых».

Джон подошел к небольшой двери, из ящичка на поясе достал ключ и отпер дверь. В маленькой комнате стоял всего один стул. Джон прикрыл за собой дверь. Щелкнул замок. На стене, против которой стоял стул, в камень была вмурована металлическая пластина.

Садовник опустился на стул.

На пластине медленно, постепенно вырисовалось изборожденное морщинами лицо.

– Рад тебя видеть, Джон, – раздался голос Папы. – Что привело тебя ко мне на этот раз?

– Я пришел, ваше святейшество, – сказал Джон, – чтобы рассказать вам кое-что о нашей жизни. Надеюсь, на этот раз вы с бо́льшим вниманием отнесетесь ко мне. Я там, наверху, не ерундой занимаюсь, разыгрывая из себя садовника, которому больше делать нечего, как только с розочками возиться. Я работаю на вас, делаю дело, которое вы не можете доверить своим тупицам-кардиналам. Я шпионю для вас, слушаю все, о чем болтают, – для вас, распускаю слухи – тоже для вас. Так что уж сделайте милость, ваше святейшество, хотя бы выслушайте меня.

– Я тебя всегда выслушиваю, Джон, – возразил Папа.

– Не всегда, – упрямо сказал робот.

– Ладно, на этот раз выслушаю, Джон.

– Ходят слухи, – начал Джон, – не более чем слухи, но очень упорные. Суть их в том, что Слушательница Мэри второй раз побывала в раю и ее оттуда выгнали.

– Не слышал.

– Естественно! Кто вам скажет? Кардиналы, что ли? Им бы только ходить да…

– В свое время, – резко оборвал его Папа, – они, безусловно, явятся ко мне и все расскажут.

– Ага, в свое время. После того, как все обсудят между собой и решат, как вам это получше преподнести.

– Они хорошие и верные слуги, – не соглашался Папа. – Они делают что положено и преданы мне.

– Верно подмечено, – не унимался садовник. – Только не потому, что преданы, а потому, что хотят извратить направление вашего мышления и нашу цель заодно. Ваше святейшество, когда Ватикан только-только образовался, целью его был поиск истинной религии. Мы честно и откровенно признавали, что земная религия нас не устраивает и мы ищем лучшую, более истинную, самую истинную. Вы, ваше святейшество, до сих пор этим занимаетесь?

– Думаю, да, – ответил Папа. – Помимо всего прочего.

– Вот-вот. Вот именно – помимо всего прочего. Слишком много стало этого «всего прочего»! Технологические системы, философские направления. Все это так далеко от того, чему мы собирались себя посвятить!

– Если речь о философии, Джон, то тут ты заблуждаешься. У философии как раз очень много общего с нашей первоначальной целью. Но если я тебя правильно понимаю, ты готов отказаться от «всего прочего» ради безумного, фанатического поиска той веры, которую, как нам когда-то казалось, мы в состоянии обрести.

– Когда-то? А теперь вам уже так не кажется, ваше святейшество?

– Если ты спрашиваешь меня о том, верю ли я до сих пор в логику и необходимость поиска, ответ будет таков: да, верю. Но то, что казалось простым тысячу лет назад, теперь уже таким не кажется. Дело тут не только в вере, не только в том, чтобы найти вероисповедание, божество, божественность; не уверен, что «божественность» – самый подходящий термин. Дело в том, чтобы разрешить загадку выживания и эволюции систем, разработанных людьми, живущими в них. Такие системы разыскивают для нас наши Слушатели. И только в результате изучения этих систем и размышления о существах, населяющих эти системы, – теперь-то я в этом просто уверен – мы сможем найти ответы, которые приведут нас к тому, что ты зовешь истинной религией.

– Ваше святейшество, вы изволите смеяться надо мной?

– Ну что ты, зачем мне над тобой смеяться, Джон? Мы слишком долго работаем вместе, чтобы я мог себе такое позволить. Но у меня постепенно складывается впечатление, что за годы наши точки зрения на многое стали несколько различаться. Мы изменились.

– Если на то пошло, вы изменились гораздо больше меня, ваше святейшество. Я до сих пор – простой робот, который прибыл сюда с Земли. И мои убеждения гораздо ближе к нашему первоначальному плану, чем ваши. Я участвовал в вашем создании, и мы все старались вложить в вас величие, мудрость, стремление к святости. Но вы… вы должны простить мне эти слова – вы уже не тот, кого мы создавали.

Папа издал звук, который, не будь он машиной, можно было бы посчитать смешком:

– Да, конечно, я уже не тот. Да и как можно было ожидать, что я не буду изменяться? Неужели ты думал, что я буду раз и навсегда таким, каким вы меня создали? Разве я мог не меняться, постоянно вбирая в себя новые факты, новые мысли? Естественно, я теперь уже не робот «в чистом виде», я успел растерять многое из той вашей «человечности», что вы заложили в меня. Я стал… сейчас подумаю, как лучше сказать… более чужаком, что ли. За века в меня попало столько всего инопланетного – большей частью, кстати говоря, просто чепухи, мусора, – а от человека и от робота во мне стало намного меньше, чем раньше. Этого не мог ожидать даже ты, Джон. Это было совершенно необходимо. Мне пришлось развить в своей структуре отдельные фрагменты, чтобы решать проблемы, связанные с чужеродными понятиями. Конечно, я изменился. Я уже не просто инструмент, созданный вами, роботами. Признаться, я удивлен, что ты этого не знал. У меня колоссальный банк данных – он каталогизирован и ждет переработки в матрицу. Это колоссальная работа. Должен тебе признаться, Джон, я уже не раз имел возможность с горечью убедиться, что в триллионах моих ячеек памяти обязательно находятся такие, которые не стыкуются одна с другой даже тогда, когда кажется, что должны состыковываться замечательно. Увы, их приходится, образно говоря, вынимать и класть на полочку до тех пор, пока не прибудет новая информация, которая позволит двум, трем, дюжине ячеек объединиться и в результате дать что-то ценное, логичное. Джон, мне не стыдно признаться тебе, что порой я буквально трещу по швам от обилия неразрешенных вопросов – или наполовину неразрешенных, – порой, как в головоломке, недостает одного-двух кусков, чтобы образовалось нечто целое. Но есть и такие головоломки, которым не сложиться никогда, и я никогда не найду ответа-кусочка. Это ваша беда, роботов. Вы хотите получать ответы, а у меня порой их нет. Как я уже сказал тебе, Вселенная не так проста, как нам когда-то казалось. Я – долгосрочный проект, а вы требуете от меня скоропалительных, немедленных ответов.

– Не сказал бы, ваше святейшество, что тысяча лет – это немедленно.

Папа вновь издал звук, напоминающий короткий смешок:

– В моем понимании это очень, очень мало. Если я проживу миллион лет…

– Проживете. Мы об этом позаботимся.

– Ну что ж, – сказал Папа, – тогда есть некоторая надежда, что мы придем к вашей цели.

– К нашей цели? Ваше святейшество, вы так говорите, что можно подумать – это не ваша цель!

– Да, конечно, и моя тоже. Но нельзя игнорировать другие аспекты нашей работы. Невозможно предугадать, к чему приведет тот или иной этап исследований, – очень часто направления непредсказуемы.

– Ваше святейшество, вы позволили Ватикану свернуть с прямой, верной дороги, это вы дали ему пойти скользкими путями, по этим самым непредсказуемым направлениям. Кардиналы борются за власть…

– Не могу не согласиться, – сказал Папа, – что некоторые из моих кардиналов оказались никчемными, но это не так уж плохо. С точки зрения административных навыков у них все в порядке. Ну, к примеру, кто осмелится отрицать, что программа паломничества выполняется весьма успешно?

– Вы меня просто убиваете своим цинизмом, ваше святейшество! Отчего вы вспомнили о программе паломничества? Мы поддерживаем ее только из финансовых соображений. Мы пичкаем этих убогих паломников жуткой смесью религиозных понятий, которые они не в силах усвоить, и в том, что они получают от нас, – ни на грош правды и искренности. И самое худшее, что они именно потому и верят в то, что мы им предлагаем, что ничегошеньки в этом не понимают!

– Слишком мало правды, говоришь? Я бы мог спросить у тебя: «Что есть правда?», «Что есть истина?», но не буду, потому что ты станешь отвечать и еще больше огорчишь меня. Нет, я не совсем согласен с тобой относительно программы паломничества и продолжаю стоять на своем: программа приносит-таки некоторый доход, и мы нуждаемся в нем, а кроме того, она служит неплохим прикрытием, создавая нам репутацию приверженцев глупого культа на тот случай, если нами кто-то всерьез заинтересуется, – правда, в этом я сильно сомневаюсь.

– Я не разделяю вашего отношения к этой проблеме, – упрямствовал робот. – В программе паломничества мы избрали принцип плавания по течению, а этого мало. Мы можем и должны сделать гораздо больше. Мы обязаны заботиться о каждой душе, которая жаждет…

– Вот за что я всегда так ценил тебя, Джон, так это за твою вечную заботу о душах заблудших и о собственной в частности, тогда как ты должен понимать, что никакой души у тебя нет.

– А я не знаю, что у меня нет души! – огрызнулся робот. – Мне удобнее думать, что она у меня есть. Вполне резонно считать, что всякое разумное существо наделено душой.

– Что бы ею ни было, – уточнил Папа.

– Да, вот именно, – подтвердил Джон.

– Никто больше не осмеливается так разговаривать со мной, – сказал Папа. – И я ни с кем так не говорю, как с тобой. Вот почему я так ценю тебя, вот почему ты – мой друг, хотя, послушав наш разговор, вряд ли кто-нибудь сказал бы, что мы – друзья. Знаешь, было время, когда я подумывал, не сделать ли тебя кардиналом, но в роли садовника ты способен принести мне больше пользы. А ты сам-то не хотел бы стать кардиналом?

Джон захлебнулся от удивления и издал какой-то нечленораздельный звук.

– Ну вот и славно. Я так и думал, – резюмировал Папа. – Ты как садовник опасен, а как кардинал был бы опасней в сто раз. А теперь отвечай мне, и немедленно, не вздумай заговаривать зубы и сочинять: ведь это именно ты поднял суету относительно канонизации Мэри?

– Да, я, – дерзко ответил робот. – И мне нечего стыдиться. Народу нужны святые – преданным роботам в Ватикане и верным людям в поселке. Вера их скудеет, ей нужна поддержка. Что-то нужно такое… мощное, величественное, чтобы еще раз подтвердить правильность избранной нами цели, ради которой мы прибыли сюда. Но если Мэри выгнали из рая…

– Джон, ты в этом уверен?

– Нет, я же сказал вам, что это не более чем слухи. Мэри осуществляла какое-то наблюдение и вернулась из него совершенно потрясенная. Чем, почему – не знаю. Экайер уперся и не желает передавать оба кристалла в Ватикан. А наш новичок – этот маленький доктор – упорно избегает моих вопросов. Он знает все, что знает Экайер. И оба они – негодяи!

– Не нравится мне эта идея с канонизацией, – проворчал Папа. – Это шаг назад, к земному христианству. Не то чтобы христианство было так уж дурно само по себе, но ему было далеко до того, чем оно притворялось. Я говорю в прошедшем времени, хотя отлично знаю, что христианство существует до сих пор. А употребил прошедшее время я потому, что не имею понятия, как оно развивалось, чем стало.

– Смею вас уверить, – язвительно проговорил Джон, – что и оно претерпело кое-какие изменения. Не стал бы называть это «развитием», честно говоря, но изменения налицо.

– Вернемся к вопросу о канонизации. Если слухи верны, твое предложение канонизировать Мэри теперь будет выглядеть не так привлекательно. Мы не можем объявить святой женщину, которую выгнали из рая.

– Вот именно это я и пытаюсь вам растолковать! – обрадовался Джон. – Нам позарез нужна святая как символ, как спасательный круг, за который наша вера могла бы ухватиться и удержаться на плаву. Я ждал, когда появится святая или святой, и теперь мы просто не имеем права упускать такой случай! Ватикан во что бы то ни стало должен получить кристалл с записью о рае – этот, самый последний, – и либо уничтожить его, либо спрятать. Мы со всей ответственностью должны подойти к сокрытию того факта, что ее изгнали из рая.

– Джон, – строго проговорил Папа, – ты должен отдавать себе отчет в том, что это не рай.

– Нисколько не сомневаюсь.

– Но тебе хочется, чтобы вся наша братия поверила в рай?

– Ваше святейшество, это необходимо! Нам нужна святая, нам нужен рай!

– А ведь мы только что толковали о поисках более истинной религии. Теперь же…

– Ваше святейшество!

– Знаешь, Джон, что я тебе скажу? Если нам действительно нужен святой, то у меня на это место есть кандидат получше Мэри. Умный, амбициозный робот, настолько ослепленный любовью к народу и верой в его спасение, что отказался от возможности занять высокий пост в Ватикане ради того, чтобы до конца дней своих возиться с розами.

Джон истерично взвизгнул – редкий случай для робота.

Глава 31

Старожилы Харизмы, стражи лесов, пустынь и вод – глухоманы, – вели неторопливую соседскую беседу, которой никто не слышал и не замечал, кроме них самих. Они переговаривались через всю планету легко и просто, исполненные уважения друг к другу, давая каждому возможность высказаться.

– Было время, – сказал тот, что обитал на плодородной, цветущей равнине, тянувшейся до самого горизонта позади уже знакомого нам горного хребта, – было время, когда меня очень волновал металлический народец, обосновавшийся на нашей планете. Я боялся, что они расплодятся, доберутся до нашей земли, наших деревьев, что начнут выкапывать наши драгоценные минералы, отравят наши воды, опустошат земли. Но еще более я обеспокоился, когда узнал, что металлический народец – дело рук другого народца – органического, который в свое время создал их себе как слуг. Но я наблюдал за ними долгие годы и решил, что они совсем не опасны.

– Да, они – народец очень милый, – подхватил глухоман, живший на холме повыше хижины Декера, откуда он лучше остальных мог наблюдать за Ватиканом. – Они пользуются нашими богатствами, но делают это мудро – берут не более того, что нужно, и следят за тем, чтобы почва не истощалась.

– Поначалу, – вступил в разговор тот, что жил среди высоких скал к западу от Ватикана, – меня пугало, что они так интенсивно используют дерево. И тогда, и теперь им нужно много дерева. Но и деревом они пользуются экономно, никогда не берут лишнего. И часто даже сажают молодые деревца, чтобы заменить срубленные.

– Нет, что ни говори, а соседи они неплохие, – сказал глухоман, что жил на берегу океана, на другом краю планеты. – Если нам и суждено было иметь соседей, то лучше не придумаешь. Повезло нам с ними.

– Да, повезло, – согласился тот, что жил в долине. – Но не так давно мы были вынуждены убить…

– Да, но то не был представитель металлического народа, – возразил глухоман, живший неподалеку от хижины Декера. – И с ним вместе были другие представители той самой органической расы, о которой мы уже говорили. Тут их довольно много, и появились они вместе с металлическим народом. Те, что живут тут давно, – потомки прибывших вместе с металлическим народом. И они не имеют дурных намерений относительно нас и нашей планеты. К сожалению, они нас побаиваются, и от этого их отучить трудно. В числе убитых был чужой, он был здесь новичком и, осмелюсь заметить, весьма отличался от тех, кто тут давно обитает. У него было приспособление, которое, как он думал, могло помочь ему расправиться с нами, хотя зачем ему это понадобилось, не представляю.

– Безусловно, – сказал тот, что жил высоко в горах, – мы этого допустить никак не могли.

– Да, не могли, – согласился глухоман Декера, – хотя мне очень жаль, что пришлось поступить именно так. Особенно жалко, что пришлось убить и тех двоих, что сопровождали новичка, который задумал нас прикончить. Если бы они не пошли с ним, все не было бы так безнадежно.

– Увы, мы не могли ничего поделать, – подтвердил тот, что жил у океана.

На мгновение они умолкли и стали молча показывать друг другу то, что видели и ощущали: широкую, ровную степь, уходившую вдаль во все стороны до самого горизонта; травы, колыхавшиеся под порывами ветра, словно морские волны; нежные полевые цветы – братья травы; широкую полосу песчаного берега, протянувшуюся на многие мили вдоль океана, вздымавшего зеленые волны, обрамленные белыми кружевами пены; птиц, похожих и непохожих одна на другую, летающих над волнами и гнездящихся на песке, в одиночку и целыми стаями парящих и кружащихся в прекрасном воздушном танце; глубокую, потаенную торжественность густых лесов; землю в лесу – чистую, без подлеска; ровные, темные стволы деревьев, аллеями уходящие в туманно-синее далеко; поросшее деревьями и кустарником глубокое ущелье, по обеим сторонам которого то тут, то там торчали острия скал. Здесь обитали маленькие дружелюбные существа – птицы и зверюшки, которые попискивали, порхали и ползали среди скал и упавших, отживших свое деревьев, и звуки этой жизни сливались с хрустальным звоном ручейка, что пенился на каменистом дне ущелья…

– Нам повезло, – прервал молчание глухоман, живший неподалеку от поющего ручья. – Нам удалось, не прикладывая особых усилий, сохранить нашу планету такой, какой она была создана. Как хранители, мы были призваны только следить за тем, чтобы все оставалось как есть. Нам повезло – сюда ни разу не прилетали захватчики, которым хотелось бы использовать нашу планету в своих целях, испортить ее, изуродовать. Иногда я удивлялся – и как это нам удается справляться со своими обязанностями?

– Мы должны справляться, – сказал глухоман, живший в горах над Ватиканом. – Мы инстинктивно должны чувствовать, как поступать.

– Но мы допустили одну серьезную ошибку, – посетовал глухоман Декера. – Мы позволили пыльникам улететь.

– А что мы могли поделать? – возразил тот, что жил на равнине. – Мы никак не могли предотвратить их исхода. Да и нельзя было этого делать: они разумные существа и вольны поступать, как считают нужным.

– Что и произошло, – резюмировал глухоман, живший у океана.

– Но все же, – возразил глухоман, обитавший в далекой пустыне, – они родились здесь и выросли. Они были частью планеты, а мы позволили им покинуть ее. С их уходом планета чего-то лишилась. Я частенько размышлял о том, что было бы, если бы они остались.

– Уважаемые хранители, – вступил в разговор глухоман, живший в чаще леса, – полагаю, что такие гадания бессмысленны. Они улетели давным-давно. Может быть, когда-нибудь им вздумается вернуться и оказать какое-то воздействие на родную планету, но сие нам неизвестно, и мы никогда не сможем этого узнать. Не исключено, что планета вовсе не пострадала от того, что они ее покинули. Может быть, их влияние, останься они тут, оказалось бы и отрицательным. Я вообще удивлен, что мы затронули эту тему.

– Мы ее затронули, потому что один из них остался, – пояснил глухоман, живший неподалеку от Декера, – и живет рядом с одним из органических существ – из тех, что создали металлический народец. Другие улетели, а он остался. Я много думал – почему? Может быть, его просто забыли тут. А может быть, оставили намеренно. Он ведь детеныш, совсем маленький.

Глава 32

Радужное облачко искристой пыли покачивалось в воздухе над резной спинкой стула, стоявшего около стола с мраморной крышкой.

– Вернулся, стало быть, – проговорил Теннисон мысленно.

– Пожалуйста! – сказал Шептун. – Ну пожалуйста.

– Нет, я не собираюсь уступать тебе, – отозвался Теннисон. – Но поговорить пора.

– Давай, – обрадовался Шептун. – Давай поговорим. Я с превеликой радостью расскажу тебе о себе. Больше никто-никто на свете не знает, что я и кто я.

– Ну, валяй рассказывай.

– Глухоманы называют меня пыльником, а Декер зовет Шептуном, а…

– Меня совершенно не интересует, кто тебя как называет. Ты давай выкладывай, что ты такое.

– Я – неустойчивый конгломерат молекул, все молекулы диссоциированы и составляют единое целое – меня. И каждая молекула, может быть, даже каждый атом меня разумен. Я – уроженец этой планеты, хотя я не помню ее начала и не знаю конца. Не исключено, что я бессмертен, хотя я об этом никогда не задумывался. Хотя, скорее всего, так оно и есть. Меня, например, нельзя убить. Даже когда я весь рассеян, так сильно, что все атомы отстоят друг от друга на целую вечность, каждый из них хранит в себе меня целиком, содержит и чувства мои, и разум.

– Вот это да! – восхитился Теннисон. – Потрясающий ты парень! Бессмертный, разумный, вездесущий, и никто тебя пальцем тронуть не может. Все у тебя есть.

– Нет, не все. К сожалению, не все. У меня есть разум, и, как разумное существо, я стремлюсь к познанию, к знаниям. Но мне недостает инструмента для познания.

– Стало быть, ты ищешь этот инструмент?

– Слишком грубо сказано.

– Надо понимать, ты меня хочешь использовать как инструмент для познания? И что же тебе хочется узнать?

– Мне нужно узнать о Ватикане. О том, что за работу они проводят. Мне нужно попасть в те миры, которые отыскивают Слушатели. Я давно пытаюсь это сделать, но пока узнал мало, очень мало. Проникнуть в мыслительные процессы машин нет никакой возможности. Мне такой тип разума не подходит. Но и самые слабые мои попытки что-либо разузнать уже вызвали подозрения в Ватикане. Они думают, что кто-то шпионит за ними, но не знают кто и зачем. Они хотят отыскать меня, но найти не могут. Даже не догадываются, наверное, что я существую.

– Так ты думаешь, что я мог бы тебе помочь? Ты уверен, что я захочу?

– Ты можешь мне помочь. В этом нет сомнений. Ты ведь имеешь возможность смотреть записи на кристаллах. Если бы ты позволил мне войти в твое сознание, то я мог бы посмотреть их вместе с тобой, и тогда мы оба…

– Но, Шептун, почему именно я? Есть ведь, к примеру, Экайер.

– Я пытался. Но он меня не чувствует. Он не более восприимчив к моему присутствию, чем роботы. Он не понимает, что я рядом, даже не видит моего сияния. Декер видит сияние, и я могу с ним разговаривать. Но он не имеет возможности смотреть кристаллы, и в сознание к нему я войти не могу. Остаешься только ты, ну и кое-кто еще.

– Кто же?

– Та, которую ты зовешь Джилл.

– Ты уже говорил с ней?

– Нет, не говорил. Но наверное, смог бы. Ее сознание тоже не закрыто для меня.

– Слушай, что я тебе скажу, Шептун, – строго сказал Теннисон. – Оставь Джилл в покое. Не смей ее трогать. Понял?

– Понял. Не буду ее трогать.

– Значит, ты хочешь смотреть кристаллы вместе со мной. Это все?

– Не все. Но это самое главное.

– А теперь скажи зачем. Зачем тебе смотреть кристаллы?

– Чтобы отыскать свою родню.

– Кого-кого? – удивился Теннисон. – Какая такая родня?

– Давным-давно, так давно, что границы времени теряются и расплываются, когда начинаешь об этом думать, я был маленькой частичкой, одной из многих частичек большого облака, состоящего из множества других пыльников, или других Шептунов – как тебе больше нравится. Облако это состояло из множества мне подобных, и у него была судьба и была цель. Эта цель – познание Вселенной.

– Ты мне зубы не заговаривай, – посоветовал Теннисон.

– Но это правда, чистая правда! Мне нет резона лгать тебе, ведь ты можешь уличить меня во лжи, и тогда я потеряю всякую надежду на сотрудничество с тобой.

– Да, верно. Врать тебе смысла нет, это точно. Ну и что стряслось с этим твоим облаком?

– Все ушли. Оставили меня одного, – ответил Шептун. – Почему, зачем – я не знаю. Знаю только, что они ушли изучать Вселенную. Долгие горькие часы я провел, гадая, почему они покинули меня. Но, даже оставшись один-одинешенек, я должен исполнять свое предназначение. Я обязан изучать Вселенную.

– Должен – значит должен. Валяй изучай. Я не возражаю.

– Смеешься? Не веришь мне?

– А с какой стати мне тебе верить? Ты рассказал мне, чего ты хочешь и как тебе нужна моя помощь. Но позволь спросить: мне-то что до этого? Что я с этого буду иметь, кроме твоего прекрасного общества?

– Ты тяжелый человек, Теннисон.

– Но не глупый. И никому не позволю использовать меня. Мне кажется, что тут должно быть что-то вроде сделки.

– Сделка? – обрадовался Шептун. – Да, конечно, сделка.

– Нормально… – покачал головой Теннисон. – Сделка с дьяволом.

– Кто из нас дьявол? Если я правильно понимаю суть этого понятия, то я – вовсе не он. И ты, как мне кажется, тоже.

– О’кей, значит, не с дьяволом.

– Я немного побродил в твоем сознании без разрешения. За что прошу простить меня.

– Ты прощен. Если действительно немного.

– Правда-правда, совсем недолго. Буквально несколько мгновений. В твоем сознании я успел заметить два мира. Осеннюю страну и математический мир. Который из них ты хотел бы посетить? Не просто увидеть, не просто посмотреть, а именно посетить.

– Хочешь сказать, что можешь перенести меня туда? Что я могу попасть в эти миры?

– Да, со мной ты можешь попасть в эти миры. И лучше понять их, хотя в этом я не до конца уверен. Но ты обязательно сможешь увидеть их более ясно, лучше ощутить.

– Даже рай?

– Но ты не видел такого кристалла!

– Да, не видел, – согласился Теннисон.

– Ну как?

– Ты предлагаешь мне посетить один из миров и вернуться обратно?

– Конечно и вернуться. Обязательно. Ты же никогда не уходишь туда, откуда нельзя вернуться.

– Значит, ты перенесешь меня…

– Нет. Мы пойдем вместе.

«Это невозможно, – подумал Теннисон. – Кошмар какой-то! Либо я снова сплю, либо этот пройдоха, жулик несчастный…»

– Это возможно, – возразил Шептун. – И я не жулик. Ты ведь думал о математическом мире? Ты его видел во сне. Он не дает тебе покоя.

– Я там ничего как следует не разглядел. Многое было скрыто от меня. Почти все. Но я понимал, что там что-то есть. Понимал, но не видел.

– Ну так пойдем со мной – и увидишь.

– И… пойму?

– Нет, я не уверен, что мы поймем. Но одна голова – хорошо, а две – лучше.

– Ты меня искушаешь, Шептун. Ох искушаешь… Не рискую ли я с тобой, а?

– Никакого риска, уверяю тебя, друг! Можно я буду звать тебя другом?

– Другом! Пока рановато, Шептун. Зови лучше партнером. У партнеров тоже должно быть доверие друг к другу. Но если ты обманешь меня…

– Если я обману?

– Об этом узнает Декер, и ты лишишься единственного друга.

– С твоей стороны непорядочно угрожать, партнер.

– Возможно.

– Но ты стоишь на своем.

– Да, я стою на своем, – упрямо заявил Теннисон.

– Значит, ты не против того, чтобы отправиться вместе в математический мир?

– Да, но… нужно же посмотреть кристалл.

– Нет нужды. Все запечатлено у тебя в сознании.

– Да, но плохо, несовершенно. Я не видел всего. Многие детали отсутствуют.

– Ошибаешься, там все есть. Нужно только покопаться. Ты и я вместе сумеем сообща разглядеть все получше.

– Сообща, – повторил Теннисон. – Выходит, мы сообщники. Не нравится мне такое слово.

– Ну, если хочешь, назови единством. Нас будет не двое, мы будем вместе одно целое. А теперь… подумай хорошенько о математическом мире. Вспомни его как можно лучше. Попробуем проникнуть туда.

Глава 33

Енох, кардинал Феодосий, вошел в библиотеку и опустился на табуретку рядом с Джилл, больше похожий на разодетое чучело, чем на кардинала.

– Надеюсь, – обратился он к Джилл, – вы не имеете ничего против визитов старого занудного робота, которому некуда девать время?

– Преосвященный, я очень рада, что вы заходите ко мне, – сказала Джилл. – Мне так нравится с вами беседовать.

– Странно… – покачал головой кардинал. Он поставил ноги на низенькую скамеечку и обхватил себя руками ниже груди, словно у него болел живот. – Разве не странно, что у таких разных существ, как вы и я, есть о чем побеседовать? Должно быть, у наших бесед интересные темы. Вы согласны со мной?

– Да, преосвященный, согласна.

– Я проникся к вам большим уважением, – сказал кардинал. – Вы работаете упорно, с большим энтузиазмом. У вас острый, пытливый ум, вы ничему не позволяете ускользнуть от вашего внимания. Ваши ассистенты хорошо отзываются о вас.

– Хотите сказать, что ко мне приставлены шпионы, которые вам обо мне докладывают?

– О нет, – сказал кардинал, протестующе подняв руку. – Вы прекрасно понимаете, что я не хотел этого сказать. Но иногда, когда мне случается с ними беседовать, ваше имя упоминается. Вы им очень нравитесь, Джилл. Вы думаете как робот – так они мне сказали.

– Надеюсь, что это не так.

– Но что же дурного в мышлении робота, мисс Робертс?

– Ничего, наверное. Но для меня мышление робота не годится, вот и все. Я должна думать как человек.

– Люди – странный народ, – задумчиво промолвил Феодосий. – К такому выводу я пришел, наблюдая за ними много лет. Вы, может быть, не знаете, как роботы восхищаются людьми, как преклоняются перед ними. Люди – один из излюбленных предметов разговоров, мы проводим долгие часы в беседах о них. Я уверен, что прочные отношения между людьми и роботами вполне возможны. Существуют мифы, в которых описывается подобная близость. У меня лично ни с кем из людей таких отношений не было, и теперь я начинаю ощущать, как мне этого всю жизнь не хватало. Должен раскрыть вам маленькую тайну: мне стало казаться, что во время моих визитов к вам между нами стало возникать что-то напоминающее подобные отношения. Надеюсь, вы не возражаете против таких мыслей?

– Ну что вы, конечно нет. Для меня это большая честь.

– До сих пор, – продолжил кардинал, – у меня с людьми были только краткие, исключительно деловые контакты. Экайер – единственный из людей, с кем меня связывают более или менее продолжительные отношения.

– Пол Экайер – очень хороший человек, – сказала Джилл.

– Хороший… Да, пожалуй, хороший. Несколько упрямый, правда. Он целиком посвятил себя своим Слушателям.

– Но это его работа, – возразила Джилл, – и он ее делает хорошо.

– Это верно, но порой он будто забывает, ради кого делает эту работу. Он берет на себя больше ответственности, чем на него возложено. Сам процесс работы становится для него главным. Но его Программа – это программа Ватикана. А он порой ведет себя так, будто это его личное дело.

– Ваше преосвященство, к чему вы клоните? Может быть, вас слишком беспокоит случай с Мэри?

Кардинал поднял голову, внимательно посмотрел на Джилл и улыбнулся:

– Мисс, я понимаю ваших ассистентов. Вы, пожалуй, слишком умны, больше, чем нужно.

– Да что вы, – махнула рукой Джилл. – Как раз наоборот, чаще я слишком глупа, когда пытаюсь быть умной.

– Меня беспокоит, – сказал робот, – этот случай со святой. Я не уверен, что нам необходима святая. Она может доставить нам больше хлопот, чем кажется. А что вы думаете об этом, мисс Робертс?

– Я никогда специально не думала об этом. Слышала какие-то разговоры, вот и все.

– Экайер не торопится передавать нам второй кристалл, где записано повторное посещение рая Слушательницей Мэри. У меня такое ощущение, что добровольно он его не отдаст. Я не знаю, что произошло. И думаю, никто не знает. Ходят самые нелепые слухи.

– И наверное, все они далеки от истины.

– Скорее всего. Обычно в слухах мало правды. Но почему Экайер не передал нам этот кристалл?

– Ну, может быть, он слишком занят? У него так много всяких дел. А что, он всегда немедленно передает кристаллы в Ватикан?

– Да нет, не всегда. Обычно он передает их, когда сам пожелает.

– Ну вот видите! Он, наверное, просто сам еще не успел посмотреть.

– Ох, не знаю, – растерянно покачал головой кардинал. – Экайер – близкий друг Теннисона, а Теннисон знаком с Декером.

– Ваше преосвященство, вы говорите так, будто они втроем сговорились против вас. При чем тут Теннисон и Декер? Вот уж кого вам совершенно нечего бояться. Экайер и Теннисон работают на Ватикан. А уж Декер вообще ни при чем.

– Вы могли бы помочь мне.

– Не уверена. А почему вы так думаете?

– Вам все должно быть известно. Вы спите с Теннисоном.

– Стыдно, ваше преосвященство! – возмущенно проговорила Джилл. – Я не знала, что роботы обращают внимание на такие вещи!

– О, в том смысле, в котором вы подумали, нас это нисколько не волнует. Просто Теннисон мог сказать вам об этом.

– А ведь вас, преосвященный, волнует не то, что Мэри могут объявить святой, не так ли? – поинтересовалась Джилл. – Дело в рае, верно? Но если вас это так беспокоит, почему бы вам не отправить туда своих сотрудников – пусть бы они выяснили, что там такое.

– У нас нет координат, и мы не знаем, где его искать.

– А я думаю, что вы боитесь, – уверенно сказала Джилл. – Ваше преосвященство, признайтесь, что боитесь. Даже если бы у вас имелись точные координаты, вы бы побоялись туда отправиться. Вы боитесь того, что можете найти там.

– Дело не в этом, – покачал головой кардинал. – Да, я действительно боюсь, но у страха моего другая причина, гораздо более серьезная. Меня пугает нынешняя ситуация в Ватикане. Столько столетий дела у нас шли хорошо! Были и успехи, и неудачи, были расхождения во мнениях, но никогда до сих пор я ни на йоту не сомневался, что наше учреждение выстоит. Оно казалось мне таким же прочным, как та могучая скала, на которой оно покоится. Но теперь я чувствую, что в недрах несокрушимой твердыни зародились какие-то сдвиги, будто почва стала колебаться под ногами, – не знаю, хорошо ли я передаю свои ощущения, но ясно чувствую предвестье смуты, которая может сокрушить все устройство и принципы, на которых оно основано. Откуда ветер дует, я не знаю, но уверен, что где-то скрывается некий энтузиаст, активный разрушитель устоев, который все время подогревает эту таящуюся, тлеющую смуту, подбрасывает поленья в огонь. Я уже давно понял, что кто-то – тот же смутьян или кто-то другой – потихоньку крадет из сокровищницы наших знаний. Не слишком нагло, не чересчур открыто, а как крошечная мышка, откусывающая потихоньку от головки сыра весом в целую тонну. Не знаю, одно и то же ли это лицо, а если нет, то связаны ли они между собой, – не могу даже догадываться. Знаю одно: Ватикан должен устоять, с нами ничто не должно случиться и никому не должно быть позволено мешать нам. Слишком многое поставлено на карту.

– Ваше преосвященство, – попыталась успокоить его Джилл, – мне кажется, вы напрасно так волнуетесь. У вас все так хорошо организовано и продумано. Ватикан слишком силен, чтобы кто-то или что-то могло его разрушить.

– Не его, мисс Робертс, не сам Ватикан, но цель, которой он посвятил себя. Давным-давно – вы, вероятно, знаете об этом, поскольку уже довольно глубоко изучили нашу историю, – мы прибыли сюда в поисках истинной веры. Сейчас среди нашей братии можно отыскать таких, кто уверен, что мы от этой цели отказались, что мы предали ее ради технических и философских знаний, не имеющих с верой ничего общего. Я уверен, что те, кто так думает, глубоко заблуждаются. Мое искреннее убеждение состоит в том, что вера, безусловно, связана со знанием – не со всяким знанием, конечно, а с особенным, очень специфичным. Но для того чтобы достичь такого знания и прийти к единственно верному ответу, нам нужно для начала ответить на множество вопросов. Может быть, порой мы идем по ложному следу, но мы не имеем права пренебрегать и ложными следами – это дает возможность убедиться, что они ведут в тупик, где нет ничего – то есть нет ответа.

– Выходит, ваш взгляд на вещи изменился, – отметила Джилл. – Насколько я смогла понять из изучаемых мной материалов, раньше вера ставилась выше знания.

– Да, в каком-то смысле, в первом приближении, так сказать, вы правы. Просто мы сами поначалу не понимали, что вера должна быть основана на знании, она не может быть слепой, нельзя без конца повторять неправду в надежде, что от многократного повторения она станет правдой. Нам не нужна ложь. Нам нужны знания.

Кардинал умолк и, глядя на Джилл прямым, немигающим взглядом робота, поднял руку и торжественно очертил в воздухе круг. Джилл догадалась, что этим жестом он изобразил Вселенную, все во времени и пространстве за пределами этой комнаты, где они сидели.

– Где-то там, – сказал он, – есть кто-то или что-то, кто знает ответы на все вопросы. И среди множества ответов есть тот, который мы ищем. Именно его мы обязаны узнать. А может быть, нам нужно узнать все ответы, каждый из них, и они укажут путь к единственно верному. Как бы то ни было, задача наша – поиск ответа. И мы не имеем права отступить, поддаться слабости, соблазниться славой и могуществом. Не важно, сколько на это уйдет времени, но наша задача должна быть выполнена.

– Но рай может стать основой самообмана, которого вы так опасаетесь.

– Мы не имеем права рисковать.

– Но вы должны понимать, что это не рай. Не тот старый христианский рай с парящими ангелами, звучащими трубами и золотыми мостовыми!

– Умом понимаю, мисс Робертс, что этого не может быть, – а что, если так оно и есть?

– Значит, вот вам и ответ.

– Нет. Нам не такой ответ нужен. Нам нужен не просто ответ, а ответ ответов. Если мы удовлетворимся таким ответом, то перестанем искать главный ответ.

– Ну что я могу вам посоветовать? – пожала плечами Джилл. – Тогда отправляйтесь туда и докажите, что это не рай. А потом возвращайтесь и продолжайте работу.

– Мы не можем рисковать, – повторил кардинал.

– В каком смысле? Вы боитесь, что там действительно рай?

– Не только. Ватикан в любом случае не выиграет. Это будет то, что вы, люди, зовете ничьей. Если это не рай, мы столкнемся с тем, что многие из наших сотрудников разочаруются в Слушателях, перестанут им доверять. Как вы не понимаете? Если будет доказано, что Мэри ошиблась, поднимется страшный вой, все станут орать: «Долой Слушателей! Их работа ни гроша не стоит!» А ведь Поисковая Программа Экайера – наш единственный, самый мощный инструмент. Он должен быть вне сомнений, слухов и какой бы то ни было критики. Если Программа не выстоит, пройдут столетия, прежде чем мы восстановим утраченное, если вообще можно будет что-то восстановить.

Джилл испугалась.

– Ваше преосвященство, вы не должны позволить этому случиться! – воскликнула она.

– Бог не допустит этого, – проговорил кардинал.

Глава 34

Раньше мир уравнений виделся Теннисону сквозь дымку, его очертания были искажены колеблющимся, плывущим маревом – так в жаркий солнечный день виден другой берег озера, поверхность которого сияет радужными бликами, отражая палящие лучи. Теперь же все было видно четко и ясно. Он стоял на твердой почве, а перед ним ровными рядами, насколько хватало глаз, выстроились разноцветные кубоиды, испещренные значками и графиками. Вдали угадывалась линия горизонта, она поднималась кверху наподобие края огромной чаши, и там, далеко-далеко, край ее соприкасался с опрокинутой чашей небес. Поверхность планеты – если это была планета – была покрыта горохово-зеленым ковром, но это не была трава. Что именно – Теннисон пока понять на мог.

– Шептун! – позвал Теннисон.

Ответа не последовало. Шептуна не было. Он был один. Или нет, не один. Шептун тоже был здесь, но не как нечто отдельное. Здесь, в незнакомом, чужом мире, Теннисон находился не сам по себе – тут были он и Шептун, соединенные в одно целое.

Он застыл, пораженный внезапной догадкой, не понимая, откуда это стало ему известно. Шли мгновения, и он догадался, что додумался до этого не он, Теннисон, а Шептун, который сейчас был его неотъемлемой частью. Но, кроме этого, Шептун никак не обнаруживал своего присутствия. «Интересно, – подумал Теннисон, – а как себя чувствует Шептун? Кажется ли ему, что он сам по себе, или он тоже осознает себя частью единого целого? Чувствует ли он мое присутствие?» Но ответа на его безмолвный вопрос не последовало. Шептун не давал знать, так ли оно на самом деле.

Самое удивительное, что Теннисон ощущал реальность своего присутствия в математическом мире: не смотрел на него со стороны, а лично там находился. Он чувствовал твердую поверхность под ногами и дышал легко и свободно, словно на планете земного типа. Он попробовал оценить параметры окружающей среды – состав атмосферы, ее плотность, давление, силу притяжения, температуру воздуха. Производя в уме вычисления, он поразился. Подсчеты были весьма приблизительны, но он понимал, что все параметры намного лучше, – условия были не просто подходящими для жизни, а идеально подходящими.

Кубоиды оказались расцвечены разнообразнее и ярче, чем тогда, когда он смотрел кристалл и видел их во сне. Уравнений и графиков на их поверхности было намного больше. Приглядевшись к ближайшей группе кубоидов, он заметил, что все они – разного цвета, а уравнения и графики на их поверхности совершенно разные. Каждый из них нес в себе нечто индивидуальное.

Он до сих пор не сдвинулся с места, и та часть, которую мучили сомнения относительно его присутствия здесь, – наверное, собственно Теннисон – не давала ему сделать ни единого движения. Наконец он сумел преодолеть оцепенение и сделал первый осторожный шаг, чтобы удостовериться в том, что может двигаться. Уравнения-кубоиды стояли неподвижно, и Теннисон решил предпринять попытку контакта и начать двигаться. «Неужели, – подумал он, – я буду стоять тут и глазеть, а потом уберусь восвояси? Тогда между теперешним посещением этого мира и предыдущими не будет никакой разницы».

Он медленно, шаг за шагом приближался к кубоидам. Подойдя к одному из них довольно близко, Теннисон прикинул его «рост», то есть высоту. «Рост» кубоид имел приличный – что-то около восьми футов, и Теннисон смотрел на его верхнюю часть, запрокинув голову. В длину кубоид был раза в два больше. Теннисон не мог определить ширину кубоида оттуда, где стоял, но он вышел из положения и взглянул на другой кубоид, который был развернут к нему боком, и понял, что ширина кубоида составляет около девяти футов. «Наверное, – подумал Теннисон, – размеры у них могут быть разные». Но те, что стояли к нему поближе, казались совершенно одинаковыми.

Передняя поверхность кубоида, к которому он подошел поближе, была бордового цвета, на ней были изображены уравнения преимущественно оранжевые, но кое-где вкраплялись красный, желтый, зеленый цвета. Он попытался решить в уме самое длинное уравнение, но оказалось, что значки, которыми оно было написано, Теннисону незнакомы.

Тот кубоид, по которому Теннисон определил ширину, был ярко-розовым, уравнения на нем – зеленые, а сзади него стоял еще один, пепельно-серый в рыжих крапинках. Уравнения на нем были лимонно-желтые, а графики – сиреневые. Этот кубоид выглядел забавно, казался «веселее» остальных.

Пока Теннисон приближался к кубоидам, с их стороны никакой реакции не последовало, они оставались неподвижными.

Только сейчас Теннисон обнаружил, что в этом мире совершенно нет звуков. Это был мир безмолвия. «Так вот почему я здесь не в своей тарелке, – понял Теннисон. – Ведь я так привык к тому, что меня всю жизнь сопровождают звуки – хоть какие-нибудь. Даже когда лежишь в блаженной тишине, нет-нет да и раздастся какой-нибудь звук – то скрипнет рассохшаяся половица, то легкий ветерок пошевелит листву за окном, то муха зажужжит от обиды, ударившись в оконное стекло…» Здесь же не было ничего, полное беззвучие.

Он отважился еще ближе подойти к бордовому кубоиду. Было интересно идти, не производя никаких звуков. Подойдя к кубоиду вплотную, Теннисон, сам толком не понимая, что делает, вытянул руку и коснулся поверхности кубоида указательным пальцем – осторожно, готовый в любое мгновение отдернуть руку, словно кубоид мог оказаться горячим или был способен укусить за палец. Ничего не произошло. На ощупь кубоид оказался гладким, не теплым и не холодным. Осмелев, Теннисон коснулся его всей ладонью. Ладонь плотно прижалась к кубоиду, и Теннисон с удивлением ощутил, что он прогнулся под рукой. Казалось, что он положил руку на желе или холодец.

На поверхности кубоида произошло какое-то движение, и Теннисон в испуге отпрянул. Он увидел, как задвигались уравнения, зашевелились графики – сначала медленно, лениво, потом все быстрее и быстрее. Вскоре за мельканием уравнений и графиков уже невозможно было уследить: они растворялись, исчезали, вливались одно в другое, возникали новые комбинации значков и тут же исчезали, следом возникали следующие, совсем другие.

«Он, этот не знаю кто, говорит со мной, – понял Теннисон. – Да, пытается говорить, хочет перебросить мостик через пропасть, разделяющую нас!»

Теннисон как зачарованный смотрел на кубоид, пытаясь уловить смысл причудливой пляски значков и их комбинаций. Временами ему казалось – вот он, смысл, я все понял, но стоило уравнению немного измениться – и только что обретенное понимание рассеивалось, пропадало, словно его и не было, будто он что-то написал мелом на доске, а кто-то безжалостно стер написанное.

Не отрывая взгляда от обращенной к нему поверхности бордового кубоида, краем глаза он заметил сбоку какое-то движение и резко отступил в сторону. Но бежать оказалось некуда и спрятаться негде. К нему приближались другие кубоиды. Они постепенно смыкались в плотное кольцо, отрезая Теннисону пути к отступлению. На поверхностях кубоидов, обращенных к Теннисону, двигались, прыгали, перемещались графики и уравнения. Зрелище было не для слабонервных: не было слышно ни единого звука, а Теннисону казалось, что они хором кричат на него.

Подходили все новые и новые кубоиды, и некоторые из них, желая получше разглядеть пришельца, взбирались сверху на своих собратьев. Вновь прибывшие лезли еще выше, – казалось, какой-то невидимый каменщик-великан громоздил стену из неподъемных блоков и окружал ею Теннисона. Кольцо смыкалось все плотнее, и у Теннисона закружилась голова от непрерывной смены цветов и пляски значков в графиках и уравнениях. Теперь ему казалось, что они уже не с ним разговаривают, а собрались на какое-то сверхважное совещание и решают срочный вопрос. Уравнения усложнялись немыслимо, графики извивались, вертелись, перекручивались.

Кубоиды стояли вокруг Теннисона плотной, нерушимой стеной, и вдруг неожиданно стена рухнула прямо на Теннисона! Он в страхе закричал – но пока она падала, страх сменился удивлением, казалось, он погружается в бездну. Теннисон не ушибся, не поранился. Целый и невредимый, он стоял в куче упавших кубоидов. В какой-то момент он испугался, что может утонуть в них, что его засосет, затянет, разотрет в порошок, что ему не хватит воздуха. Он живо представил, как его рот и горло заполнит липкое, вязкое желе, как оно попадет ему в легкие…

Но ничего не произошло. Он погрузился в непонятное пространство, но никакого неудобства не ощутил. Он попытался вынырнуть, чтобы вдохнуть, но вскоре понял, что не утонет и воздух ему не нужен. Кубоиды поддерживали его со всех сторон, и ему нечего было бояться. Они не говорили ему этого, но он почему-то это знал. Наверное, эта мысль каким-то непостижимым образом вошла в него.

Кубоиды двигались вокруг, некоторые проходили сквозь него, оставаясь внутри его на некоторое время. Ему стало казаться, что он сам стал кубоидом. Он чувствовал, как внутри его циркулируют графики и уравнения, как они обнимают его, проплывая рядом. Некоторые из них соединились вместе и построили для него странный, немыслимой конструкции… дом! Теннисон скользнул в свой дом, не понимая, что он, но совершенно удовлетворенный своим новым состоянием.

Глава 35

Компания Слушателей собралась за кофе.

– Что слышно про Мэри? – спросила Энн Гатри.

– Да ничего, – ответил Джеймс Генри. – Либо никто не знает, либо знают, да не говорят.

– И никто ее не навещал? – спросила Энн.

– Я заходил к ней, – сообщил Герб Квинн. – Меня впустили на минутку. Но она спала.

– Наверное, ее пичкают успокоительными, – высказала предположение Жанет Смит.

– Не исключено, – кивнул Герб. – Сестра меня быстренько выпроводила. Похоже, они посетителей не жалуют.

– Честное слово, – покачала головой Энн, – я бы была намного спокойнее, если бы тут был старый док. Этот новенький… не знаю, что и сказать.

– Ты про Теннисона?

– А про кого же?

– Ты не права, – сказал Джеймс Генри. – Он – парень что надо. Я с ним разговаривал несколько недель назад. Мне он понравился.

– Но ты же не знаешь, что он за врач.

– Что верно, то верно. Я к нему не обращался.

– А я у него была, – сообщила Мардж Стриттер. – У меня недавно горло разболелось, и он меня быстро вылечил. Очень симпатичный человек, вежливый, обходительный. А старый док временами бывал грубоват.

– Это точно, – согласился Герб. – Помню, он меня крыл на чем свет стоит за то, что я якобы не следил за своим здоровьем.

– Не по душе мне слухи, которые распускают о Мэри, – покачала головой Энн.

– А кто от них в восторге? – хмыкнул Герб. – С другой стороны, когда в Ватикане не ходили хоть какие-нибудь слухи? Лично я предпочитаю ничему не верить.

– А я думаю, что все-таки что-то стряслось, – сказала Жанет. – Нет дыма без огня. Не зря же ей так плохо. Наверное, она испытала что-то вроде шока. Это ведь так бывает со всеми нами время от времени.

– Да, но до сих пор мы выкарабкивались, – возразил Герб. – Денек-другой, и все в норме.

– Мэри стареет, – покачала головой Энн. – Может быть, ей уже не стоит работать. Пора на покой. Клоны ее подрастают и смогут заменить ее.

– Не нравится мне эта идея с клонированием, – пробурчала Мардж. – Нет, я знаю, что смысл в ней глубокий и вся Галактика широко применяет клонирование. Но все-таки есть в этом что-то ущербное, а может, даже греховное. Думаю, каждый, кто занимается клонированием, может вбить себе в голову, что он – Господь всемогущий. А это опасно и противоестественно.

– Но в этом нет ничего нового, – пожал плечами Джеймс. – Творцами себя мнили многие на протяжении всей истории самых разных цивилизаций – не только человеческой. Взять хотя бы ту цивилизацию, в которую как-то раз попал Эрни. Ну, вы помните, несколько лет назад?

– Ага, – кивнул Герб. – Те самые, что создают новые миры и населяют их кем попало по своему разумению…

– Точно, – подтвердил Джеймс. – Хотя… им не откажешь в логике. Ведь не скажешь, что они брали кучку палочек, посыпали ее пылью и произносили над ней заклинания. У них все досконально продумано. При создании планеты учитываются все факторы. Никаких глупостей. Все части пригнаны одна к другой, как в головоломке. Столь же продуманно решается и вопрос с заселением созданных планет – порой, конечно, существа, которых они внедряют в новые миры, совершенно немыслимы, но сработаны на совесть.

– Ну да, – кивнул Герб. – Все правильно. А что потом? Каждый из созданных миров становится живой лабораторией с экстремальными, стрессовыми условиями, и население подвергается разнообразным испытаниям, принуждено сталкиваться с ситуациями, от решения которых зависит их жизнь. Вы представляете себе: разумные существа выступают в роли подопытных животных. Конечно, таким образом создатели миров получают массу информации, до тонкости изучают всякие социальные проблемы, но это, безусловно, жестоко по отношению к населению планет. И бесцельно, на мой взгляд.

– А может быть, какая-то цель в этом есть, – предположила Жанет. – Пойми, я вовсе не оправдываю подобную практику, но цель у них наверняка есть. Может быть, не такая, какую бы мы одобрили, но…

– Я ничего об этом не знаю, – сказала Энн. – Но склонна сомневаться. Обязательно должна существовать какая-то универсальная, вселенская этика. Во всем пространстве и времени должны существовать вещи безусловно хорошие и безусловно дурные. И мы никак не можем простить и оправдать жестокую цивилизацию, совершающую дурные поступки, на том основании, что она дурна и порочна, а потому другой способ поведения ей неведом.

– Такой спор, – махнул рукой Джеймс, – можно продолжать вечно.

– А Эрни удалось определить координаты этих создателей планет?

– Думаю, нет, – сказал Герб. – Он возвращался туда несколько раз. У него даже появился интерес к ситуациям, создаваемым в тех мирах, которые эта цивилизация пекла как блины. Но в конце концов интерес пропал, и он решил больше туда не возвращаться.

– Пожалуй, он был прав, – задумчиво проговорил Джеймс. – И ему повезло, что он сумел вовремя выбраться оттуда. Порой просто ничего нельзя поделать с собой – начинает тянуть туда. Мэри же потянуло обратно в рай.

– А я вот о чем думаю, – проговорила Мардж. – Помните, несколько лет назад Бетси напоролась на выживший из ума старый компьютер? Где-то в одной из шаровидных туманностей, как раз за границей Галактики. Этот компьютер до сих пор правит целой армадой фантастической техники, созданной с совершенно непостижимой, загадочной целью. Состояние дел там, похоже, в полном развале – техника постепенно выходит из строя из-за отсутствия должного ухода. Чем должны заниматься все эти машины, Бетси выяснить не удалось. Вся планета была похожа на свалку ржавой рухляди. Скорее всего, когда-то там существовала разумная биологическая жизнь, но она ли создала всю эту технику, Бетси выяснить не удалось. Органической жизни там на сегодняшний день либо совсем не сохранилось, либо те ее представители, что ухитрились выжить, скрываются.

– Бетси продолжает работать над этим, – уточнила Энн.

– Да, скорее всего, какое-то время она еще будет этим заниматься, – согласился Герб. – Ватикан проявляет особый интерес к этому компьютеру-маразматику. Им, наверное, хочется выяснить, как он сошел с ума. Прямо никто ничего не говорит, но, я думаю, в Ватикане опасаются, как бы чего-нибудь в этом роде не стряслось с его святейшеством.

– Но Папа не такой уж старый, – возразила Мардж. – И вряд ли у кого-то есть основания подозревать его в старческом слабоумии.

– О да, – улыбнулся Джеймс. – Он у нас еще хоть куда, мальчишка, можно сказать. Но время идет. Пройдет, скажем, миллион лет… Ватикан может смотреть на миллион лет вперед.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – кивнул Герб. – Роботы – самые упрямые создания на свете. Вот уж кто не отступится от задуманного ни за какие коврижки. А уж ватиканские роботы всех упрямцев переупрямят. А уж через миллион лет… Вся Галактика будет у них в руках, это я вам точно говорю.

Глава 36

Джилл решила, что пора наконец навестить Мэри. Она пришла в клинику и разыскала палату, где лежала Мэри. В дверях ее встретила сестра.

– Вы можете побыть у нее буквально несколько минут, – предупредила она Джилл. – Не разговаривайте с ней, прошу вас.

Джилл сделала несколько шагов, но остановилась, не спуская глаз с мертвенно-бледной женщины на кровати. Тело с трудом угадывалось под простыней, до того Мэри исхудала. Седые волосы разметались по подушке. Руки были сложены на груди поверх простыни, скрюченные пальцы сплелись так, что казалось, никогда не расцепятся. Тонкие сухие губы были плотно сжаты. Скулы и подбородок, обтянутые тонкой, как пергамент, желтоватой кожей, резко выступали на изможденном, изборожденном морщинами лице.

«Живые мощи, – подумала Джилл. – Мумия, настоящая мумия! Точь-в-точь как тот средневековый отшельник, который умудрился довести себя до такого состояния изнурительным постом. Да-да, я видела такой рисунок в одной древней книге. И эту несчастную собираются провозгласить святой!»

Глаза Мэри медленно приоткрылись – словно это стоило ей величайшего усилия. Голова ее была повернута так, что казалось, она смотрит на Джилл.

Губы вяло зашевелились, и хриплый шепот разорвал могильную тишину палаты.

– Кто ты? – спросила Мэри.

Невольно понизив голос, Джилл прошептала:

– Я – Джилл. Вот пришла навестить вас.

Губы Мэри скривились в усмешке.

– Не-ет. Ты не Джилл… Про Джилл я слышала… но никогда ее не видела… А тебя я видела… где-то я тебя видела…

Джилл медленно покачала головой, пытаясь успокоить больную.

– Я узнаю тебя, – упрямо шептала Мэри. – Давным-давно мы с тобой разговаривали, а вот где – не помню…

Сестра подошла к Джилл и хотела ей что-то сказать, но в этот момент Мэри снова заговорила.

– Подойди поближе… – попросила она. – Подойди, дай мне разглядеть тебя… Я сегодня плохо вижу. Наклонись… я разгляжу тебя…

Джилл послушно подошла к кровати и наклонилась к больной.

Руки Мэри с трудом разъединились. Мэри подняла руку и коснулась щеки Джилл.

– Да-да, – проговорила она, слабо улыбнувшись, – я тебя знаю.

Рука ее тут же упала на простыню, веки сомкнулись.

Сестра потянула Джилл за рукав.

– Мисс, уходите, – потребовала она. – Вам надо уйти.

– Сама знаю, что надо, – отрезала Джилл и, вырвав руку, повернулась и вышла из палаты.

Выйдя из клиники, она глубоко, всей грудью вдохнула. Ей казалось, что она вышла из тюрьмы на волю. «Там, в палате, смерть, – сказала она себе. – Смерть и… что-то еще…»

Солнце клонилось к западу, посылая планете последнее закатное тепло, ласковое, баюкающее. Сейчас, только сейчас, впервые за все время, что она прожила на Харизме, Джилл вдруг заметила красоту окружающего мира. Этот мир перестал быть для нее чужим, странным местом, где стояла непостижимая громада Ватикана, он стал родным и близким – здесь она жила, здесь ей было хорошо.

Ватикан был частью этого мира, он пустил корни в его землю и теперь рос здесь, как растут деревья и трава. К востоку и югу простирались сады и огороды – пасторальный, идиллический оазис, окружавший здания Ватикана и поселка и роднивший Ватикан с планетой. На западе высились горы – скопление причудливых теней, театр, в котором никогда не прекращалось представление. Горы, в которые Джейсон влюбился с первого взгляда. А она тогда пожимала плечами и удивлялась – что он в них такого нашел? Горы как горы.

«Как я ошибалась, – думала Джилл, щурясь от лучей заходящего солнца. – Горы – друзья, по крайней мере могут быть друзьями».

Красота гор входила в нее день за днем, и теперь она смотрела на них с радостью и восторгом, покоренная их величием. Глядя на них, она осознавала, что найдена некая точка опоры, нечто незыблемое и вечное. Посмотришь – горы на месте, значит – стоит жить.

«Просто до сих пор, – поняла она, – у меня не было времени остановиться и посмотреть на горы. Я была не права, а Джейсон – прав».

И как только она произнесла мысленно имя Теннисона, она поняла, что хочет видеть его. Раз его не было в клинике, то, скорее всего, он пошел к себе. Хотя как знать, может быть, по обыкновению, отправился на большую прогулку – не исключено, пошел навестить Декера.

Когда она постучала в дверь Теннисона, ей никто не ответил. «Наверное, лег вздремнуть», – решила Джилл. Она толкнула дверь, дверь отворилась. На Харизме никто не запирал дверей – в замках нужды не было.

В гостиной было пусто. На кухне никто не гремел посудой, значит не было и Губерта. На каминной плите играли блики заходящего солнца.

– Джейсон! – негромко позвала Джилл. Она сама не знала, отчего ей вздумалось говорить так тихо. Наверное, потому, что в комнате было так тихо. Она увидела в зеркале над камином свое отражение – одинокую фигурку посреди пустой комнаты и бледное лицо с уродливым красным пятном. – Джейсон! – повторила она громче.

Не получив ответа, Джилл вошла в приоткрытую дверь спальни. Кровать была убрана, покрыта разноцветным пледом. Дверь ванной была открыта, значит Джейсона точно не было дома.

Немного расстроившись и глядя в пол, Джилл распахнула дверь из спальни в гостиную и, к своему удивлению, увидела Джейсона, стоявшего к ней спиной. Джилл обошла его сзади… Лицо его было непривычно суровым, словно окаменевшим. Казалось, он не видит ничего вокруг.

«Откуда он взялся? – подумала Джилл. – Как я могла его не заметить? Дверь не скрипела, да и в спальне я не так долго пробыла, чтобы он успел войти!»

– Джейсон! – воскликнула она. – Что с тобой?

Он поднял голову и посмотрел на нее, не узнавая.

Джилл подошла к нему совсем близко, заглянула в глаза, обняла за плечи, тряхнула…

– Джейсон, да что с тобой?!

Его взгляд, по-прежнему устремленный куда-то сквозь нее, немного прояснился.

– Джилл, – проговорил он срывающимся голосом, как будто и впрямь только что заметил ее. – Джилл… Я был далеко… – проговорил он, нежно обнимая ее.

– Ясно. И где же ты был?

– Не здесь… В другом месте.

– Джейсон, не надо! В каком другом месте? Что ты говоришь?

– Я был… в математическом мире.

– В том, который ты видел во сне? Опять страшный сон?

– Да, но… теперь это был не сон. Я там был наяву. Ходил по поверхности и… Мы были там с Шептуном.

– Шептун? Это то маленькое облачко алмазной пыли, о котором ты мне рассказывал?

– Мы там были как единое целое, – не ответив на вопрос, сказал Теннисон. – Вместе.

– Ну-ка, давай садись в кресло, – приказала Джилл. – Выпить хочешь?

– Нет, не нужно ничего, – покачал головой Теннисон. – Только не уходи никуда, побудь со мной.

Он поднял руку и нежно погладил Джилл по щеке – той, которую безжалостно изуродовало красное пятно. Он привык делать это, – казалось, он показывал ей, что любит, несмотря на физический недостаток. Поначалу она отстранялась, будто эта ласка напоминала ей о существовании пятна. А он, с тех пор как они встретились, ни разу, ни единым словом не обмолвился, что помнит о проклятом пятне. А она, думая об этом, понимала, что именно поэтому так любит его – единственного мужчину, который сумел полюбить ее, преодолев отвращение, – нет, не преодолев, а просто не испытывая ничего похожего на отвращение, – он действительно не замечал страшного пятна, забыл о нем. И она больше не противилась его ласке и нежности, воспринимая их как милосердие.

Теплая ладонь скользила по щеке Джилл. В зеркале над камином Джилл видела свое отражение, она видела, как движется рука Джейсона, поглаживая ее щеку, и любовь была в этом движении…

И вдруг, когда рука Джейсона еще не успела оторваться от ее лица, Джилл задохнулась от изумления.

«Нет-нет! – мысленно проговорила она. – Этого не может быть! Это воображение, просто такое мгновение, когда вдруг кажется, что мечта сбывается! Ничего я не вижу, все это мне только кажется. Пройдет секунда-другая, и чары рассеются, и все станет как было…»

Она стояла не шевелясь, а секунды шли и шли… Джилл закрыла глаза и снова открыла, а мечта сбывалась и сбывалась…

– Д-джейсон… – запинаясь, выговорила Джилл.

Он молчал.

– Джейсон! – крикнула Джилл, не помня себя от счастья.

Щека была гладкая. Опухоль исчезла!!!

Глава 37

Место, где можно было заночевать, Декер отыскал задолго до заката. У подножия холма бил родник, давая начало небольшому ручейку, который, весело щебеча, сбегал в долину. Густые заросли невысоких кустов тянулись к северу от ручья, обещая защиту от ночного ветра, – по ночам со стороны заснеженных горных вершин всегда дул холодный ветер. На самом берегу ручья лежало поваленное дерево, упираясь одним концом в кучу валунов. Значит, и дров для костра хватит.

Декер принялся за работу. Нарубил сучьев, развел костер, приготовил дров на ночь и укрыл их от ночной росы. Наполнил кофейник родниковой водой и подвесил над костром, потом достал из рюкзака две рыбины. Он их поймал раньше, по пути, вычистил и завернул в сырые листья. Теперь он достал сковороду и положил на нее рыбу. Ружье он поставил поблизости – прислонил к большому валуну, чтобы на всякий случай было под рукой. Сделал он это чисто автоматически – ему крайне редко доводилось пользоваться ружьем во время вылазок в горы, но природная осторожность заставляла его все время думать о том, что оно, не ровен час, может пригодиться.

Шептуна с ним на этот раз не было, да и быть не могло. Ведь он не знал, что Декер собирается в горы. Да по сути дела, он и не собирался – просто взял и пошел. Он сам не знал зачем. В этом не было никакой необходимости. Все вышло само собой. Делать по дому было нечего, сад и огород вскопаны, дров на зиму заготовлено с избытком. Готовясь к вылазке, он не задавал себе никаких вопросов. Решил, что поищет по пути камней – вдруг повезет. Подумал: а что, если сходить в Ватикан и узнать, не свободен ли Теннисон – может быть, захочет к нему присоединиться, но потом махнул рукой, решив, что время для Теннисона вряд ли подходящее. Как штатный врач Ватикана, он, наверное, не спускает глаз с Мэри. «Как-нибудь в другой раз», – решил Декер.

Не то чтобы ему хотелось идти одному. Теннисон ему нравился, это был первый человек за долгие годы, который ему по-настоящему понравился.

«Чем-то он похож на меня, – думал Декер. – Не болтает попусту, лишних вопросов не задает, а если и задает, то такие, на которые нетрудно ответить. Ему не откажешь в воспитании и дипломатичности. И еще – он не врет и говорит искренне и просто о самых трудных вещах. Вот заговорил же он первый о Шептуне – тема нелегкая, что тут говорить, но он все рассказал прямо, с подкупающей честностью, так что мы оба не почувствовали ни неловкости, ни смущения».

Склонившись над костром и переворачивая поджарившуюся с одного бока рыбу, Декер вдруг почувствовал, что ему хочется, чтобы Шептун сейчас был рядом. Если бы Шептун знал, что Декер идет в горы, он, наверное, увязался бы за ним. Шептуну нравились их совместные вылазки. Побеседовать им всегда было о чем, а уж про камни и говорить нечего – Шептун просто обожал поиски камней, прямо впадал в спортивный азарт. Но никогда не хвастался, если находил камень, мимо которого Декер прошел, не заметив.

Когда Теннисон рассказал ему о своей встрече с Шептуном, Декер сразу понял, что теперь они будут видеться реже, чем раньше. В этом был свой плюс – порой, когда Шептун уж очень надоедал, Декеру хотелось побыть одному. Но он был уверен, что старая дружба не кончится, ведь они с Шептуном так долго были вместе, вряд ли он бросит его насовсем. Просто сейчас Шептун увлечен Теннисоном и мечтает с его помощью осуществить какие-то свои давние замыслы. Осуществит и вернется, Декер не сомневался. Может быть, даже очень скоро вернется. Придет, увидит, что Декера нет дома, и по следам приплетется сюда.

Кофейник зашипел, забулькал, и Декер протянул руку, чтобы снять его с рогульки над костром. Но вдруг кофейник взорвался у него в руках! Кипящий кофе забрызгал лицо и грудь, а сама посудина отлетела в сторону, движимая невидимой силой.

Не обращая внимания на ожоги, Декер бросился за ружьем, и не успел он его схватить, как прогремел другой выстрел – со стороны холма, выше того места, где Декер устроил привал.

Не выпуская из рук ружья, Декер упал на землю за валуном, с трудом удерживаясь, чтобы не выглянуть. Стреляли явно из-за груды камней на полпути к вершине холма, но, казалось, там никого не было.

– Поторопился, ублюдок, – сказал Декер вслух. – Нет бы поближе подобраться, тогда выстрел бы удался наверняка. Нервничает он, что ли?

Простреленный кофейник валялся в добрых десяти футах от костра. Рыба на сковороде аппетитно потрескивала.

«Проваляюсь тут, так она, чего доброго, сгорит, – огорченно подумал Декер. – Вот незадача! Просто слюнки текут, как рыбы хочется!»

И кому вздумалось стрелять в него? Кто мог хотеть его смерти? Он был уверен: целились именно в него – не в кофейник же, в конце концов. Нет, хотели именно убить, а не напугать.

Осторожно выглянув из-за камня, он обшарил взглядом склон холма, готовый уловить самое легкое движение.

«Эх, будь со мной Шептун, – думал он, – не случилось бы беды. Он бы давным-давно учуял того, кто крался следом». Значит, этот кто-то знал, что Шептуна с ним нет? «Чушь, – решил Декер. – Откуда кто-то может знать, со мной Шептун или нет?»

На Харизме ни одна душа не знает про Шептуна. Сам он никогда о нем никому не рассказывал, а уж видеть Шептуна, насколько он знал, тем более никто не мог. Единственный, кто знал о нем, был Теннисон.

«Мог Теннисон проболтаться Экайеру? – гадал Декер. – Маловероятно. Они приятели, это верно, но Джейсон не станет рассказывать ему о Шептуне. Разве что Джилл мог рассказать, от нее у него тайн нет. Да что толку гадать на кофейной гуще из простреленного кофейника? – попытался Декер пошутить сам с собой. – Совершенно бессмысленное занятие».

Был бы Шептун рядом или нет, раз о его существовании никто не догадывался, не мог его видеть, значит никому не было известно, он рядом с Декером или нет. Следовательно, за Декером мог охотиться кто угодно. Значит, этому охотничку просто повезло, и он застал Декера врасплох, когда Шептуна рядом не было, вот и все. Не Теннисон же, в конце концов, был там, на холме. Никаких причин убивать его у Теннисона не было. Да если бы и были – все равно это не в его стиле.

Винтовка… Да, несколько винтовок на Харизме имелось. Совсем немного – по пальцам пересчитать можно. Время от времени, крайне редко, кто-нибудь отправлялся в лес в поисках дичи. Но то были мелкокалиберки, а тот, кто находился на холме, палил в Декера из крупнокалиберного ружья.

Декер призадумался – кому могло взбрести в голову прикончить его? Но поскольку он никого не припомнил, как ни старался, пришлось отбросить эту мысль. Ни у кого не могло быть веских причин, чтобы решиться на такое. Да, кое-кто мог быть на него обижен, – может, он кому и брякнул что-то невежливое или даже оскорбительное, но не настолько же! Однако кто-то же хотел убить его и сейчас сидел в засаде, ожидая, когда он покажется из-за камня, чтобы послать еще одну пулю – на сей раз наверняка.

Выстрел не заставил себя ждать. Осколки гранита брызнули в стороны, несколько острых кусочков камня больно впились Декеру в щеку и шею. Пуля, по всей вероятности, угодила в валун.

«Вот ты где, – догадался Декер, успев заметить крошечную вспышку от лучей закатного солнца. – Что же это там сверкнуло?» – силился понять Декер, но не мог. Он аккуратно пристроил ружье на краю камня, навел на замеченную точку, прицелился поточнее, поймал точку на мушку.

Было тихо. Ничего не происходило. Никто не шевелился. Убийца ждал. Декер пристально смотрел туда, где заметил вспышку… Ага, вот показалось плечо, а вот, похоже, и голова…

Декер долго прицеливался. Плечо и голова наполовину в тени, плохо видно… Он вздохнул, задержал дыхание и нажал на спусковой крючок…

Глава 38

Теннисон проснулся незадолго до рассвета. Джилл крепко спала рядом, дышала ровно и безмятежно. Теннисон осторожно, чтобы не разбудить ее, поднял свою подушку, прислонил к спинке кровати и сел, прижавшись к ней спиной. Было тихо и спокойно. Призрачный, бледный предрассветный сумрак проникал в окна гостиной, а в спальне было совсем темно – ставни были плотно закрыты. На кухне что-то бормотал, разговаривая сам с собой, холодильник.

Теннисон украдкой взглянул на Джилл – хотел убедиться, по-прежнему ли на ее щеке нет пятна, но она лежала на левом боку. К тому же было так темно, что он все равно ничего не разглядел бы, как бы Джилл ни лежала.

Прошло время, а сомнения не оставляли его. Ведь багровое пятно действительно исчезло. Но Теннисон никак не мог поверить в это.

«Нет-нет, это, безусловно, лишь временное явление, и опухоль скоро снова появится на прежнем месте», – повторял он мысленно.

Он поднял правую руку, поднес поближе к глазам, повернул вправо, влево. В темноте он с трудом различал ее очертания. Рука как рука. Никаких изменений. Все как обычно, и в темноте не светилась.

И все-таки ее прикосновение…

Ночь была теплая, но Теннисон поежился от озноба. Опустил руку, закрыл глаза и попытался припомнить, как все было, постарался мысленно раздвинуть складки занавеса, отделявшего его от математического мира…

Кубоиды окружали его со всех сторон, вертелись безумной каруселью, неуемным вихрем, пробегали сквозь него, а некоторые оставались внутри его. Было мгновение, когда ему показалось, что он сам превратился в такой же кубоид – не то сжался, не то вырос… Он пытался припомнить, каким он стал, но не мог, потому что и тогда не мог этого понять и представить. Нет, конечно, если он и стал каким-то графиком, то не таким чудовищно сложным, какие плавали вокруг и сквозь него в океане зыбкого желе. Наверное, он мог стать только самым простым уравнением – элементарной расшифровкой, подтверждением самого себя. Когда кубоиды выстроили для него дом, он скользнул туда и свернулся там калачиком, не понимая, где находится и что с ним, но ему было хорошо и удобно. Мысли его были просты и ясны, что, вероятно, соответствовало простоте того уравнения, которым он был.

«Может быть, – думал он, – кубоиды выстроили для меня дом, чтобы защитить от сложности графиков и уравнений, мечущихся за его пределами?»

И вдруг, совершенно неожиданно, математический мир исчез, и он очутился в своей гостиной, у камина. Он снова был самим собой, но не совсем таким, как раньше, потому что вынес что-то из математического мира, какую-то новую способность, иное качество, которого у него до сих пор не было. А теперь он получил подтверждение наличия этой новой способности.

«Может быть, еще что-то проявится? – мучился он в поисках ответа. – Кто я теперь? Что я такое?»

Тот же вопрос он задавал себе тогда, когда находился в доме, выстроенном для него кубоидами.

«Я – человек? – спрашивал он себя. – Я еще человек? Боже, сколько чужеродного проникло в меня, и могу ли я после этого оставаться человеком?

Может быть, – думал он, – обитатели математического мира каким-то образом поняли, что я врач, целитель, и решили меня немного… переделать? Переделать с одной-единственной целью – чтобы я стал более хорошим целителем? С одной ли? Или они вмешались в другие аспекты моего существа?»

Эти мысли заставляли его бояться, и чем больше он думал, тем больше боялся. Он перешел границу, которую переходить не следовало. Он не имел права туда идти – и вышел не таким, каким пришел. Он изменился, а ему не хотелось перемен. Люди вообще не любят перемен, а перемены в себе самом – просто кошмар!

Но с другой стороны, чего бояться? Ведь те перемены, что произошли в нем, как бы ни были они малы или, наоборот, значительны, дали ему возможность преподнести такой прекрасный подарок Джилл, пусть даже он сделал это непроизвольно, бессознательно. Такого подарка ей не сделал бы никто.

А раз дело в этом, то бояться нечего. В конце концов, самое главное – Джилл. Пускай в будущем ему придется пострадать, поплатиться за то, что произошло, он не пожалеет. Любая цена, которую ему пришлось бы заплатить, ничто по сравнению с тем, что ему удалось сделать. Он получил свою награду сполна в то мгновение, когда коснулся щеки Джилл.

Эти мысли успокоили Теннисона. Он спокойно лежал, и ему не хотелось шевелиться – он просто тихо лежал и смотрел перед собой. Светало. Теннисон размышлял, как ему удалось проникнуть в математический мир наяву. Было ясно, что он туда не попал бы, если бы Шептун не помог. А вот чтобы понять, как это удалось Шептуну, нужно его как следует расспросить.

Осторожно повернув голову, он оглядел спальню в поисках какого-нибудь признака, знака, указывающего, что Шептун здесь, рядом. Никаких следов – ни искорки, ни свечения. Он подумал, что, может быть, Шептун до сих пор находится внутри его сознания, но скоро понял, что и там его нет. Это было немного непривычно – за время пребывания в математическом мире он успел привыкнуть к тому, что Шептун где-то внутри его.

Теннисон был готов снова задремать, но что-то помешало ему. Сначала он не понял, в чем дело, но потом расслышал тихий стук в дверь. Он вскочил, сел на край кровати и стал искать ногами шлепанцы.

Джилл заворочалась и что-то вопросительно пробормотала.

– Все в порядке, – успокоил ее Теннисон. – Лежи, спи. Пойду посмотрю, кого там принесло.

Шлепанцы он так и не нашел и отправился из спальни в гостиную босиком. Прикрыв за собой дверь спальни, он снова услышал робкий стук.

Не включая света, Теннисон пробрался к входной двери на ощупь, обходя стулья и столы. В первое мгновение, открыв дверь, он не сообразил, кто стоит на пороге. Протер глаза и узнал Экайера.

– Джейсон, тысяча извинений. Я понимаю, в такую рань…

– Да ничего, все нормально, я уже не спал. Проходи, Пол.

– У тебя найдется что-нибудь выпить? Немного бренди, если есть.

– Конечно, – кивнул Теннисон. – Садись к огню. Сейчас дровишек подброшу.

Он закрыл дверь и внимательно взглянул на Экайера. На том были брюки и куртка.

– Рано встал, – спросил он, – или не ложился?

– Не ложился, – мотнул головой Экайер, добрался до кушетки у камина и прилег на нее.

Джейсон разыскал бренди, налил полный стакан и подал Экайеру.

– Да, вид у тебя неважный, – отметил он.

– Можно себе представить, – кивнул Экайер, сделав большой глоток. – Всю ночь на ногах. Понимаешь, случилась совершенно невероятная вещь. Такого никогда не было. То есть на моей памяти не случалось.

Теннисон подбросил в камин крупное полено, поворошил кочергой угли, дождался, когда полено разгорелось, и вернулся к кушетке. Сел рядом с Экайером, положил босые ноги на кофейный столик. Ноги постепенно согрелись.

Экайер отхлебнул бренди и спросил:

– Не составишь мне компанию, а?

– Рановато вроде, – покачал головой Теннисон.

– Ну ладно, а я выпью, поскольку еще не ложился. – И глотнул еще.

– Значит, ты явился, чтобы рассказать мне о чем-то. Если так, то чего же тянешь? Передумал, что ли?

– Нет, никак не могу начать. Прости, но это очень больно и горько…

Теннисон молчал. Экайер мрачно прихлебывал бренди.

– Дело было так, – наконец сказал Экайер. – Я все оттягивал с просмотром второго «райского» кристалла. Это тебе известно. Ты сам меня за это ругал. Джейсон, скажи, ты первый кристалл смотрел?

– Нет, – покачал головой Теннисон. – Все время ощущал какое-то внутреннее сопротивление. Может, побаивался. Как только задумывался об этом, тут же ощущал какую-то странную неловкость. Я знаю, надо было посмотреть. Может быть, я бы увидел и понял что-то такое, что помогло бы мне лучше лечить Мэри.

– Вот-вот, – сказал Экайер, подняв вверх указательный палец. – Оно самое. А у меня такая же петрушка была со вторым кристаллом. Все откладывал на потом, выдумывал причины для проволочки. Может быть, тоже побаивался того, что могу увидеть, как и ты. Не знаю. Пытался анализировать свои чувства, чуть не спятил. Наконец вчера вечером я решил побороть свою слабость…

– Посмотрел, значит?

– Нет, Джейсон, не посмотрел.

– Почему же нет, черт бы тебя побрал? Испугался в последний момент?

– Нет. Просто его не было.

– Чего не было-то? Момента?

– Нет. Кристалла не было.

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что сказал. Нет его. Там, где он хранился, его нет. То есть нет там, куда мы его положили – я и старина Эзра. Ну, ты же знаешь Эзру, депозитора?

– Знаю.

– Так вот, Эзра все делает чрезвычайно педантично. У него во всем полнейший порядок. Ничего не упускает, ни единой мелочи. Я с ним столько лет проработал и доверяю ему больше, чем самому себе.

Теннисон молча слушал.

– Когда поступает новый кристалл, – продолжил Экайер, – я передаю его Эзре, и он кладет его в сейф. После того как я просмотрю кристалл, он может быть передан в Ватикан, а когда нам его возвращают, он помещается в одну из ячеек депозитория. Чаще всего кристалл не передается в Ватикан немедленно, а порой не передается вовсе, если мы решаем, что он не представляет особого интереса. В этом случае он тоже помещается в ячейку. У Эзры на этот счет своя система. Уж не знаю, как он ориентируется в огромной массе кристаллов, но стоит попросить его найти тот или другой, и он тут же находит, не сверяясь ни с какими каталогами. Может, у него память такая блестящая – не знаю. Насколько мне известно, никакой особой системы учета у него нет. И в этом, согласись, есть преимущества по части секретности.

Теннисон понимающе кивнул.

– Стало быть, Эзра единственный, кто знает все досконально.

– Вот именно. Мне известно расположение нескольких кристаллов, которые я могу отыскать без помощи Эзры, но их немного.

– Но если я правильно понял, до тех пор, пока ты не просмотришь кристалл, он находится в сейфе. «Райский» кубик был помещен в сейф, а теперь его там нет – ты это хочешь сказать?

– Да, Джейсон, именно это я и хочу сказать. Эзра открыл сейф, а кристалла там не оказалось. Были три других, которые я не успел просмотреть, а «райского» и след простыл.

– Может быть, перепутали маркировку?

– Да нет, что ты. Я, правда, тоже сразу так подумал и поэтому тут же осмотрел все три кристалла. «Райского» среди них не было. Всякая дребедень, только что поступившие материалы последних наблюдений.

– Пол, кто еще мог открыть сейф?

– Никто. То есть никто, кроме меня и Эзры.

– Ясно. Значит, это Эзра.

– Не верю, – тряхнул головой Экайер. – Хранилище – вся жизнь Эзры. Смысл его существования – Поисковая Программа. Без нее он – ничто. Ноль без палочки. Говорю же тебе, я верю ему больше, чем себе. Он в Программе работает дольше меня. Когда я приступил к работе, он уже много лет трудился.

– Ну а если кто-то из Ватикана…

– Ни малейшей возможности. Даже Папа не мог бы. Эзра предан Программе, а не Ватикану.

– Ну а вдруг кто-то узнал комбинацию на замке? Такое вероятно?

– Маловероятно, но в принципе…

– Так. Кристалл мог быть помещен в другое место?

– Нет. Эзра убрал его в сейф. Это было у меня на глазах. Я стоял рядом и видел. Он положил кристалл в сейф и запер дверцу.

– Ну и что ты думаешь?

– Боже, Джейсон, я не знаю! Кто-то украл кристалл!

– Потому что не хочет, чтобы его смотрели?

– Думаю, дело именно в этом, Ватикан сейчас раздирают канонические споры. Те, кто хочет канонизировать Мэри…

– …хотели бы заодно покончить и с Программой, – закончил его мысль Теннисон. – И дискредитировать тебя.

– Я не могу быть уверен полностью, но если это так, то они не упустили своего шанса, вот и все.

Оба умолкли. Полено, подброшенное Теннисоном в камин, ярко пылало. Утреннее солнце заливало комнату ясными лучами.

– Но это еще не все, – проговорил Экайер вполголоса. – Еще не все я тебе сказал.

– Что же еще случилось? Куда уж больше.

– Первый кристалл, первый «райский» кристалл, тоже исчез. Его тоже нет на месте.

Глава 39

Что там Ватикан – вся Харизма просто бушевала!

«МЭРИ СОВЕРШИЛА ЧУДО! ОНА КОСНУЛАСЬ РУКОЙ ЩЕКИ ДЖИЛЛ, И ОПУХОЛЬ ИСЧЕЗЛА!»

Медсестра уверяла, что своими глазами видела, как это случилось. Да, Мэри попросила Джилл наклониться к ней поближе – так, чтобы она смогла коснуться ее щеки. И как только коснулась, опухоль сразу и исчезла – как не было!

Чудо! Чудо! ЧУДО!!!

Никто не сомневался – это было чудо в прямом смысле слова. Все, кто видел Джилл, убедились – пятно с ее лица пропало!

Как только все заорали о «чуде», Джилл предпочла скрыться с глаз долой.

Взволнованная группа кардиналов бросилась докладывать его святейшеству, а его святейшество, который был, прямо скажем, не в восторге от этой новости, скрежетал, фырчал и издавал всякие другие нечленораздельные звуки, выражавшие крайнее недовольство, но все-таки пытался убедить кардиналов не терять головы, пока не будут получены более достоверные сведения.

Когда же один из кардиналов высказался относительно того, что теперь-то уж пора произвести прославление Мэри по всем подобающим канонам, Папа резко воспротивился и заявил, что время еще не настало. Кардинал был не на шутку огорчен.

Однако всеобщее торжество началось само собой. Рабочие с ферм, садов и огородов побросали инструменты и присоединились к торжественной процессии, направлявшейся в Ватикан. Дровосеки, забыв в лесу топоры и пилы, выбегали из леса. Монахи и послушники оставляли дела и мчались, чтобы влиться в ликующую толпу. Охранники Ватикана бросили бесплодные попытки удержать массу людей и роботов, рвущихся в Ватикан. В высокой базилике яблоку негде было упасть – все вставали на колени и молились. Сначала колокола молчали, но наконец, словно отчаянно пытаясь воззвать к безразличному Ватикану, зазвонили. Все были счастливы, так счастливы, что и сказать нельзя!

Толпы народа собрались возле клиники, выкрикивая имя Мэри, заполнили маленький сад, истоптали клумбы, переломали кусты. Охранники беспомощно отступили перед громадной волной народа.

Крики разбудили Мэри. Она слышала, как множество голосов повторяет ее имя. Да, в этом не было сомнений: «Мэри! Мэри! Мэри!» – скандировала толпа. Сестры рядом не было – она ушла в другую палату, откуда было лучше видно происходившее под окнами.

Собрав все силы, Мэри сползла с кровати, ухватилась за стул, оперлась на его спинку и выпрямилась. Медленно добрела до двери, постояла, отдышалась, слабой рукой толкнула дверь и пошла по коридору, перебирая руками по стене. В конце коридора широкие двери были распахнуты настежь, оттуда лился солнечный свет и свежий, пьянящий воздух.

Толпа увидела Мэри, как только та появилась в дверях. Она стояла, опираясь на косяк двери, чтобы не упасть. Крики утихли. Все не отрываясь смотрели на ту, в святости которой теперь ни у кого не было сомнений.

Мэри с трудом подняла руку, попыталась разжать скрюченные пальцы. Это получилось не сразу. Наконец вытянула указательный палец по направлению к тем, кто собрался приветствовать ее, и визгливо, хрипло прокричала, безжалостно разрывая тишину острым ножом голоса:

– Ничтожества! Ничтожества! Ничтожества!!!

Глава 40

– Похоже, Декера дома нет, – сказал Теннисон Экайеру.

– Почему ты так решил?

– Дым из трубы не идет.

– Это еще ни о чем не говорит.

– В принципе – да. Но когда Декер дома, у него всегда зажжен очаг. Хотя бы небольшой огонь, чтобы в случае надобности можно было развести посильнее, не разжигая заново. Не было случая, чтобы он был дома, а из трубы не шел хотя бы тоненький дымок.

– Ну, попытка не пытка, как говорится. Давай все-таки зайдем посмотрим. Нет так нет.

Они продолжили восхождение по склону холма. Наконец перед ними открылся вид на хижину, сад и огород. Колымага Декера стояла справа от дома. Между двумя деревьями была аккуратно сложена, укреплена и укрыта от дождя поленница. В сторону гор тянулся сад с ухоженными, обкопанными деревьями, ровные зеленые ряды грядок с овощами. На клумбе догорали поздние цветы.

– Просто замечательно! – восхитился Экайер. – А я тут ни разу не был.

– Что, никогда не встречался с Томом? Это ты серьезно?

– Вполне. С ним не так-то просто увидеться. Он так себя поставил, что с ним трудно общаться. А ты думаешь, он станет с нами говорить?

– Не сомневаюсь. Он вовсе не дикарь. Вполне цивилизованный, образованный человек.

– А он что, тебе вот так прямо и сказал, что знает, где рай?

– Да, у него вырвалась однажды такая фраза. Но больше он об этом никогда не упоминал, а я не спрашивал. Боялся, что такой вопрос смутит его. Я решил: придет время – сам скажет.

– Как было бы здорово, если бы удалось сейчас уговорить его рассказать об этом! Надо постараться убедить его, что это важно для нас. Ведь теперь, когда кристаллы пропали, у нас нет ни единого шанса узнать координаты, которые нам так необходимы. Не исключено, что мы бы этого не узнали, даже если бы кристаллы остались у нас. Но теперь все просто безнадежно. А кто-то должен отправиться в рай.

– Я не перестаю надеяться, – сказал Джейсон, – что Том действительно знает. Надеюсь, но не уверен. Было время, мне казалось, что он точно знает, а теперь все так запуталось, и я уже ни в чем не уверен. Он говорил мне, что его корабль попал в беду, была катастрофа и ему пришлось спасаться на катере. Вот так он попал сюда – его доставил катер.

– Ну, не знаю… – покачал головой Экайер. – Думаешь, он не обманывал тебя? Давай обойдем вокруг дома.

Они обошли хижину, зовя Тома, но ответа не было. Вернулись к двери. Экайер постучал, но никто не отозвался. Они подождали. Наконец Экайер спросил Теннисона:

– Как думаешь, можно войти?

– Давай войдем. Думаю, Том не возражал бы. Ему прятать нечего.

Экайер поднял язычок задвижки, и дверь открылась. Внутри было темно, и они немного постояли на пороге, пока глаза не привыкли к темноте.

В доме было прибрано. Все стояло и лежало на обычных местах.

Теннисон огляделся.

– Нет ружья, – сообщил он. – Обычно оно висит вон там, на стене около очага. Рюкзак и спальный мешок всегда лежали на полке. Их тоже нет на месте. Значит, скорее всего, он отправился на очередную вылазку. Охотится или камни ищет.

– Это надолго?

– Не знаю. Он как-то приглашал меня пойти с ним. «Если у тебя будет несколько свободных дней» – так он сказал. Значит, он уходит на несколько дней. Мне кажется, он скоро вернется.

– Джейсон, у нас очень мало времени. Богословы в любой момент могут сесть нам на шею. А если мы хоть словечком обмолвимся, что у нас есть прекрасная возможность отправиться в рай и взглянуть на него своими глазами, они отступятся.

– Ты их действительно боишься, Пол?

– Видишь ли, если они успеют вооружиться как следует, то могут запросто прикрыть Поисковую Программу. Они все время об этом мечтали. Мы им как кость в горле. Либо совсем прикроют нас, либо начнут диктовать свои условия, либо – того хуже – станут по-своему интерпретировать результаты нашей работы. Я не о себе лично пекусь, пойми. Мне они ничего плохого сделать не могут. Я могу остаться здесь, и они даже заботиться обо мне будут. Они могут даже соблаговолить разрешить мне немножко заниматься Программой, чтобы я мог себе самому сказать – мол, занят чем-то, и слава тебе господи. Я такого позволить не могу. Программа – это душа Ватикана, поверь мне. Нет, ради бога, пусть они ведут свои богословские разборки, как им заблагорассудится, но настоящая работа может идти только в рамках Поисковой Программы.

– Но у тебя должна быть какая-то поддержка внутри Ватикана.

– Она, скорее всего, есть. Но насколько сильная, вот в чем вопрос. Это кое-кто из кардиналов, в других я не уверен.

– А его святейшество?

– Полагаться на Папу – толку мало. Это холодный, механический ум. Никогда не угадаешь, что ему в голову взбредет. Он настолько набит всяческой информацией, которую ему поставляют Слушатели, что, несмотря на колоссальные потенциальные возможности, просто не в силах осмыслить злободневные проблемы сиюминутной важности. Думаю, сейчас и он в большом затруднении. Он ведь создан на века, и лучше всего ему удаются долгосрочные прогнозы. Так что трудно сказать, способен ли он справиться с теперешней ситуацией в Ватикане.

– У меня создалось впечатление, – сказал Теннисон, – что Ватикан плохо представляет себе свою деятельность без Поисковой Программы, без Слушателей. Я немало слышал о том, чего они могут добиться именно благодаря вашей работе. У них есть сложнейшие устройства – корабли, движимые энергией мысли. Зачем они им без вас? И что у них есть еще в таком случае?

– Не думаю, что мне известно все, чем они располагают. Но думаю, у них всего полно. Про клонирование ты уже знаешь. А иногда им даже стартовая клетка не нужна. Фрагмента вполне достаточно, чтобы они могли построить модель ДНК и использовать ее как основу. Искусственная, инженерная жизнь всевозможных видов. Любые путешествия в пространстве и во времени. Похоже, они уже овладели энергией нейтрино. Именно это позволяет им с такой легкостью путешествовать куда бы то ни было. Во времени – не только в прошлое и в будущее, но и в других направлениях. Да, не делай большие глаза. Ты не слышал, что во времени бывают другие направления? Ну что ж, я тоже в свое время удивился, когда узнал об этом. Словом, они умеют посещать и прошлое, и будущее и изменять и то и другое, как им захочется, и если еще не могут, то очень скоро сумеют – как только окончательно доработают методику да освоят переход в направления, отличные от прошлого и будущего. Может быть, тогда они сумеют попадать в альтернативные миры и вселенные. Я не знаю. Для меня все это слишком сложно. Но чем бы они ни располагали – главное, что у них в руках ключи к путешествиям в разные стороны времени и пространства. Ну, убедил я тебя в чем-нибудь?

– И, располагая всем этим, они ни за что от этого не откажутся.

– Не все. Богословская группировка – дело особое. Некоторые из них совершенно откровенно полагают, что Ватикан отклонился от заданного курса, предал главную цель. Другие – их большинство – элементарным образом напуганы. Вселенная оказалась сложнее, чем они думали. В ней оказалось гораздо больше странностей и непонятностей, чем им казалось. И естественно, им просто страшно становится от тех данных, что добывают наши Слушатели. Они начинают чувствовать себя беззащитными перед колоссом Вселенной. И ищут, где бы спрятаться.

– А ведь мы могли бы сблефовать, – предложил Теннисон. – Что, если взять да распустить слух о том, что мы знаем, как добраться до рая? Ведь они до смерти не хотят, чтобы кто-нибудь попал туда. Если бы кто-то сумел проникнуть туда и доказать, что это вовсе не рай, это разом выбило бы почву у них из-под ног. Такой слух мог бы остановить их на какое-то время, по крайней мере, у нас было бы больше шансов.

Экайер решительно покачал головой:

– Нет, это не годится. Если мы сблефуем, а они выведут нас на чистую воду, это только укрепит их позицию, и они станут уверены в себе как никогда. Если мы решимся на такое заявление, мы должны быть вне всяких придирок.

– Да, пожалуй, ты прав, – кивнул Теннисон.

– Джейсон, ты вот что вспомни: когда Декер сказал тебе, что знает, где находится рай, как тебе показалось – есть у него какое-то документальное подтверждение или это просто слова?

– Ты имеешь в виду нечто вроде лоции?

– Да, что-то в этом духе. Знаешь, на кораблях бывают такие устройства, где фиксируется весь полет. Он попал в космическую катастрофу, так? А мог он забрать с корабля «черный ящик», прежде чем спасся на катере?

– Правду говоря, – сказал Теннисон, нахмурив брови, – у меня именно такое впечатление и было, – что он не просто слова на ветер бросает, а у него есть какое-то фактическое подтверждение. Но он молчал об этом. Так что я сам не знаю, почему это мне в голову пришло. Я действительно все время так думал, но теперь, говорю тебе, я ни в чем не уверен…

– Джейсон, а мы не могли бы… – осторожно проговорил Экайер и, растерявшись, оборвал фразу, не договорив.

Теннисон понял его, но ответил не сразу.

– Это против моих принципов. Том – мой товарищ, он мне доверяет. Я не могу, Пол, прости.

– Но, Джейсон, мы должны узнать! Я должен узнать!

– Не знаю, – покачал головой Теннисон. – Может быть, ты и прав. Но умоляю, Пол, аккуратно! Следует все поставить на свои места.

Они приступили к поискам. Теннисон заметил, что обработанные Шептуном камни лежали не на столе, а в небольшой коробочке, что стояла на полке.

Ничего похожего на то, что им хотелось обнаружить, они не нашли.

– А может быть, он хранит его не в доме? – предположил Экайер.

– Если у него вообще есть то, что нам нужно, – ответил Теннисон, по-прежнему чувствовавший себя в высшей степени неловко. – А если и есть и он действительно спрятал, то нам не найти ни за что на свете.

А про себя подумал, что, наверное, об этом может знать Шептун.

– Есть одна возможность… – вырвалось у него.

– Какая? – спросил Экайер с надеждой.

Теннисон пожал плечами:

– Да нет, это ерунда. Считай, что я ничего не говорил.

Он ни разу не рассказывал Экайеру о Шептуне. Слава богу, успел вовремя язык прикусить. Не стоило об этом пока.

«Да, – думал он, – есть, есть такая возможность, если Шептун поможет. Если он смог перенести меня в математический мир, то почему бы и не в рай, в конце концов? Нет, это не выйдет. Ведь я не видел „райских“ кристаллов…»

Кроме него и Декера, о Шептуне знала только Джилл, и он решил, что пока все пусть так и остается.

Вот как получилось – их единственной надеждой оказался Декер. Если он знает такое, что сможет лишить богословов последнего шанса, они спасены. Если нет – Поисковая Программа будет ликвидирована или ограничена до предела, а Ватикан станет тем, чем он собирался стать с самого начала, – стаей гончих роботов, мчащихся, высунув языки, за призраком духовной истины…

«Шептун, – думал Теннисон, – скорее всего, ушел вместе с Декером, значит придется ждать их возвращения, чтобы узнать, не блеснет ли хоть слабый лучик надежды».

Теннисон и Экайер вышли из хижины, закрыли дверь, заложили задвижку. Немного постояли на вершине холма, глядя на Ватикан. Яркий полуденный свет четко выделял белое пятно зданий на изумрудном фоне лесов и коричневом – гор.

Созерцание нарушил громкий звон колоколов.

– Колокола? – изумился Экайер. – Почему они звонят в колокола? Сейчас не время. К тому же слишком громко. Что-то случилось.

Тут ветер переменился, и до них донесся звон во всей своей мощи – гулкий, полнозвучный, требовательный.

– Это большие колокола базилики! – воскликнул Экайер. – Что там, хотел бы я знать, творится?

И оба опрометью бросились с холма вниз.

Глава 41

Джилл сжимала кулаки от злости и бессилия.

«Никогда, – повторяла она про себя, – никогда в жизни меня еще так не унижали и не бесили! И как только эта тупица-медсестра до такого додумалась? И как посмела наврать?»

Джилл хлопнула дверью. Джейсона дома не было. Она присела на кушетку перед камином, но быстро поняла, что сидеть на одном месте не в состоянии. Она вскочила и стала ходить по гостиной.

Нет, то, что случилось, не имело никакого отношения к Мэри, что бы там ни выдумывала эта безмозглая сестра. Если уж кто и совершил чудо, так это Джейсон – да и потом, чудо ли это? Наверняка, если как следует поломать голову, можно было бы найти этому разумное объяснение. «Но самое ужасное, – думала Джилл, расхаживая по комнате, – что я сама толком ничего не понимаю и объяснить не могу! Джейсона нет, да если бы и был, вряд ли бы что-то сказал». Ей хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать воплей на улице.

Она подошла к кушетке, села и уставилась на крошечные язычки пламени, облизывавшие догоравшие в камине дрова.

«А ведь я не смогу все время прятаться, – думала она. – Придется когда-нибудь выйти и предстать перед теми, кто сейчас вопит там, под окнами клиники».

А больше всего ей хотелось лечь, свернуться клубочком, спрятаться от всех и зализывать душевные раны – боль публичного оскорбления. Она воспринимала случившееся как оскорбление, и не иначе. Но как все внутри ни противилось, она понимала, что нужно жить дальше и принять случившееся как неизбежность. Ватикан ей дурного сделать не мог – да пусть бы кто-нибудь попробовал сделать ей что-то дурное! Она стала успокаивать себя:

«Ну-ну, Джилл Робертс, что это ты взялась нюни распускать? Стыд какой! Бывали у тебя передряги и похлеще! Кого ты боишься? Дребезжащих роботов и безумной старухи? Вот уж брось! Немедленно перестань и возьми себя в руки, слышишь?

И из Ватикана они меня не выкинут – дудки! Я крепко стою на ногах, и об отъезде не может быть и речи. Гляди-ка… – удивилась она собственным мыслям, – было ли у меня в голове что-нибудь подобное, когда я попала сюда?»

Нет, конечно нет. Тогда все было иначе. Досада, разочарование, возмущение хитрой игрой кардиналов – ведь не отвечали на письма, а когда приехала, отказались помочь в осуществлении планов. Как много воды утекло за эти короткие месяцы! За это время она поняла, как важен Ватикан – не только для роботов, но и для людей, и не только для тех, что жили здесь, на Харизме, но и везде. Здесь были грандиозность и величие – в самом прямом смысле слова, величие понятий и мыслей, – и от этого нельзя было отвернуться. Теперь она ощущала себя в каком-то смысле частичкой чего-то целого, и ей хотелось, чтобы это не кончалось. Этого хотел и Джейсон, ведь и он стал участником происходящего. Да теперь она бы только из-за Джейсона не улетела, только из-за того, что он счастлив здесь. Нет, она не смогла бы его покинуть, особенно теперь, после того, что случилось вчера, когда он коснулся ее щеки и стер с нее проклятое клеймо.

«А ведь это действительно было клеймом», – думала она. Как бы ни старалась она относиться к своему увечью с неженской трезвостью и безразличием, как бы ни выставляла напоказ то, что спрятать было невозможно.

Но не Джейсон, не только Джейсон держал ее здесь. Еще – старый кардинал Феодосий, тот самый, что навещал ее каждый день, усаживался на табуретку и разговаривал с ней часы напролет – так, будто она была роботом или он – человеком. Кое-кто посчитал бы его брюзгой и маразматиком, но ничего этого не было и в помине, теперь она это понимала и готова была поспорить с любым, кто стал бы потешаться над кардиналом. И еще он добрый. Джилл раньше и в голову не приходило, что робот может быть добрым, а Енох был добрым, внимательным, предупредительным и заботливым. Поначалу она немного побаивалась его и, согласно строгому этикету, называла преосвященным, но сама не заметила, как вышло, что они стали просиживать в библиотеке часы, как заболтавшиеся допоздна школьные подружки. И он нисколько не возражал против подобной фамильярности, неформальности их бесед – похоже было, что он не прочь немного отвлечься от забот и поболтать с той, что так недавно в Ватикане, и постоянно забывал, сколько ему лет и какой высокий пост он занимает.

Джилл понемногу приходила в себя. Мысли ее переключились на математический мир, о котором столько рассказывал Джейсон. Он старался как мог описать ей все, что видел и чувствовал там, но, судя по всему, это было такое место, впечатления от которого передать было непросто, ибо почти невозможно облечь в слова.

А на улице по-прежнему звучали крики.

«Кого они зовут? – прислушалась Джилл. – Уж не меня ли? Хотят еще раз убедиться, что чудо свершилось? Господи, какие же они все дураки, какие непроходимые тупицы!»

Чтобы отвлечься от воплей за окном, она снова задумалась о математическом мире. «Есть вещи, которые словами не передать», – сказал Джейсон. Что же это за мир? Что за цивилизация, настолько самодостаточная, что основывается на логике, настолько развитой и несравнимой с людскими представлениями, как слияние атомов несравнимо с изготовлением примитивных орудий из камня? Компания странных кубиков, сидящих на бескрайней зеленой равнине и манипулирующих сложнейшими символами… Чем они занимались? Играли в хитроумную игру или решали проблемы величайшей важности? Что значили эти уравнения и графики? Были ли они зрительным выражением инородного мышления? Может быть, это была компания мудрецов, собравшихся для дружеской беседы и обсуждавших какую-нибудь невероятную гипотезу, а может быть, они проводили время в долгом, медленном поиске и формулировании универсальных истин? Может быть, обитатели математического мира когда-то, давным-давно, добрались до границ пространства и времени, а потом вернулись на свою прародину, где бы она ни была? Может быть, они где-то путешествовали поодиночке, а теперь собрались все вместе и им было что порассказать друг другу?

«Насколько же, наверное, – думала Джилл, – они были потрясены внезапным вторжением Джейсона – представителя формы жизни, образчики которой, может быть, и встречались им когда-то, да они их давным-давно позабыли, а может, и не видели никогда. Нечего удивляться, что они так переполошились, глазам своим, если можно так выразиться, поверить не могли, – даже дом построили для Джейсона, не иначе как для того, чтобы упрятать его подальше, чтобы подумать, пока его не видно, что же это такое свалилось на их головы. Господи, какие головы… Но ведь одарили! Одарили, как гостеприимные хозяева могут одарить чужеземца, который случайно забрел в гости!»

Джилл устроилась поудобнее… и вдруг заметила в темном углу гостиной слабое свечение.

«Так, – сказала она себе, – поздравляю вас, мисс Робертс, допрыгалась, голубушка. Вот вам и галлюцинация…»

Но видение не пропадало – свечение собралось в сверкающий блестками шарик – маленькую искрящуюся сферу.

– Шептун? – мысленно спросила Джилл, стараясь произнести слово так, как ей рассказывал Джейсон.

– Ты видишь меня, Джилл? – спросил Шептун.

– Я вижу тебя, Шептун.

– И слышишь меня, Джилл?

– Да, я слышу тебя.

Она оцепенела от изумления, думая: «Нет, это невозможно. Джейсон никогда не говорил, что Шептун может прийти ко мне и заговорить!»

– Джейсон велел мне не трогать тебя, – сказал Шептун. – Я сказал ему, что я и с тобой мог бы разговаривать, но он запретил. Но, Джилл, я должен был прийти к тебе!

– Все нормально, – успокоила его Джилл. – Ничего не бойся.

– Может быть, ты сумеешь видеть лучше Джейсона. Сумеешь лучше разглядеть.

– Разглядеть? Что разглядеть?

– Обитателей математического мира.

– Нет! – воскликнула Джилл. – Нет, только не это!

– Почему? Думаешь, это страшно?

– Да, мне страшно. Они такие… ужасные!

– Но им ты обязана тем, что случилось с твоим лицом.

– Что правда, то правда.

– Джейсон вернулся с подарком. Они и тебе сделают подарок. У них много чего есть.

– Почему они должны мне что-то дарить?

– Не знаю. С Джейсоном я много узнал, но не все.

– Джейсон мне ничего такого не говорил.

– Джейсон не мог видеть и узнать всего, что узнал я. Мы видели и узнавали там по-разному, потому что мы сами разные. Думаю, я тоже не мог постичь того, что постиг он.

– Но разве я сумею понять больше Джейсона?

– Может, не больше, но – по-другому. Джейсон видел то, чего не увидеть тебе, а ты увидишь то, чего ему не увидеть.

– Но… Шептун, я все равно не могу туда отправиться! Я же не видела этот кристалл!

– Я был там, – сказал Шептун. – Этого достаточно. Математический мир запечатлен во мне. Я смогу найти дорогу.

– Шептун, я не знаю… Шептун, я не могу!

– Ты боишься? Не бойся! Мы же с Джейсоном вернулись. Это не опасно.

– Как ты можешь судить? Может, вам просто повезло?

– Но это очень важно, Джилл.

– Я должна подумать.

– Ну вот… Джейсон говорил, чтобы я не приставал к тебе, теперь он рассердится.

– На этот счет не волнуйся. Я же сказала.

– Я больше не буду. Скажешь «уйди», и я уйду.

«Не могу! Не могу! – твердила про себя Джилл. – А вдруг я там сойду с ума или превращусь в статую? И зачем это мне? Джейсон уже был там. Не надо мне туда! А все-таки…»

Джилл упрямо закусила губу.

– Никогда в жизни, – сказала она Шептуну, – я ни от чего такого не отказывалась. Не отказалась от Харизмы, к примеру. Всегда, если где-то было что-то достойное интереса, я первая мчалась туда и смотрела.

И это было так. Она, прирожденный репортер, отправлялась куда угодно – не важно, что внутри она дрожала от страха при мысли о том, что может встретиться ей на пути к цели. Но она шла вперед, сжав зубы. Случались всякие переделки, но она всегда ухитрялась вернуться и привозила с собой испещренные записями блокноты и рулоны кинопленки. Нервы на пределе, зато полно материала.

– Ладно, – сказала она решительно. – Я пойду. Значит, ты можешь взять меня туда, Шептун? Несмотря на то, что я не видела кристалл?

– Сначала я должен войти в твое сознание, чтобы мы стали одним целым.

Джилл немного растерялась. Мысль о том, что кто-то войдет в ее сознание, напугала ее. И кто, главное, кто? Непостижимое существо, не похожее ни на одно из прежде виденных…

Но она успокоила себя: это странное существо побывало в сознании Джейсона и с Джейсоном ничего страшного не случилось.

– Ладно, – сказала она Шептуну.

И тут же оказалась в математическом мире. Даже вдохнуть не успела.

Все оказалось точно таким, как рассказывал Джейсон: зелень плоской равнины, незаметно сливавшаяся с голубизной небес… На зеленом ковре восседали кубоиды, испещренные уравнениями и графиками, – яркие, разноцветные. Они проявляли свойственные им признаки жизни: уравнения подрагивали, сменяли друг друга, плыли…

«Какая досада, – подумала Джилл. – Нужно было фотокамеру захватить, да и кинокамера не помешала бы. Что стоило перебросить футляры через плечо – они бы перенеслись сюда со мной вместе! Вот – перенеслась же моя одежда, не голая же я тут стою, значит можно было взять и камеры…»

– Шептун! – окликнула она спутника, намереваясь спросить у него, каким образом осуществляется перенос в этот мир.

Но Шептун не ответил, а в сознании Джилл не было никаких признаков его присутствия. Впрочем, этого следовало ожидать: Джейсон говорил, что с ним было то же самое. Он тоже звал и искал Шептуна, но облачка алмазной пыли не видел – они были здесь как единое целое.

Наверное, его разреженные атомы смешались с атомами мозга Джейсона. А теперь то же самое произошло с ней.

– Шептун! – упрямо позвала Джилл. – Ну-ка, брось шутить и ответь мне. Дай хоть какой-нибудь знак, что ты здесь.

Шептун молчал.

«А вдруг, – подумала Джилл, – маленький плутишка забросил меня сюда, а сам остался дома?»

Подумала – и тут же решила, что это мало похоже на правду. Шептун, как она поняла, был прирожденным романтиком, искателем приключений, неутомимым исследователем Вселенной. Но для того чтобы изучать ее, ему нужен был проводник, который показывал бы дорогу. Однажды ему показали дорогу – и теперь он, судя по всему, знал, как добраться сюда, но он взял ее с собой.

– Ну ладно, – сказала она сердито, – если тебе так нравится, можешь прятаться дальше. Без тебя обойдусь.

«И как только я решилась отправиться сюда? – недоумевала Джилл. – Зачем мне это понадобилось? Репортерский инстинкт? Или желание побывать там, где побывал Джейсон, в надежде, что здесь отыщется нить, которая еще крепче свяжет нас? Куда крепче, глупости какие! Или я попалась на удочку Шептуна и он соблазнил меня болтовней о том, что я смогу увидеть больше, чем Джейсон, и лучше пойму математический мир?»

Джилл тряхнула головой. Ни одно объяснение не годилось, и все-таки она здесь, а раз уж она здесь, надо попробовать взять интервью у здешних обитателей.

«„Взять интервью“ – звучит неплохо, но как? Как с ними общаться? Я буду рот раскрывать, а они будут отвечать своими уравнениями, но ни они, ни я не будем иметь ни малейшего понятия, о чем, собственно, речь».

Однако, прогнав сомнения, Джилл решительно направилась к кубоиду, который был к ней поближе: розово-красный с дымчато-лиловыми уравнениями и кошмарно запутанным, витым-перевитым графиком ядовито-желтого цвета.

– Я – Джилл Робертс! – громко и четко представилась Джилл. – Я пришла поговорить с вами.

Ее слова безжалостно разорвали тончайшую вуаль тишины, наброшенную на этот мир, и ей показалось, что розово-красный кубоид весь как-то съежился и побледнел. Через мгновение он зашевелился и начал медленно отползать в сторону. Джилл подумала: «Удрать хочет!»

«Ну вот, – огорчилась она, – как глупо вышло… Мне ведь Джейсон говорил, какой это спокойный, тихий мир, а я не успела появиться, как тут же начала вопить. Да и что я сказала-то? Глупее не придумаешь! Сообщила им, что я – Джилл Робертс, а они, даже если и услышали меня, разве они имеют понятие, что такое „джиллробертс“? Нет, если и говорить с ними, то, наверное, так, как с Шептуном. И нужно им сказать не кто я такая, а что я такое… Нет, и это не пойдет. Как это, интересно, я могу им сказать, что я такое? Как я, как любой другой человек, другая форма жизни, может объяснить еще одной форме жизни, что она такое?

Может быть, – думала Джилл, – стоит начать с того, что я – органическое существо. Но откуда им знать, что значит „органическое“. Ну, допустим, расслышат, но ведь значения этого слова они не знают. Нет, не поймут. Значит, надо начинать с еще более примитивного уровня. Придется объяснить им, что такое „органика“. Может быть, если мне удастся достаточно просто и доступно сформулировать это понятие, они поймут меня, ведь они, вероятно, встречались когда-нибудь с другими формами органической жизни? Да и потом, может быть, и они сами – органические существа – отчего я их сразу в неорганические записала?

Итак, как же мне свести понятие „органическая жизнь“ к самому примитивному уровню? И вообще, положа руку на сердце, что такое „органическая жизнь“? Хотела бы я знать… Будь тут Джейсон, он бы, вероятно, смог помочь. Он ведь врач и наверняка знает, что это такое. Как же это объяснить? Что-то там было насчет углерода, но что?»

Нет, Джилл не помнила ровным счетом ничего. Проклятье, проклятье, ПРОКЛЯТЬЕ! А еще журналист – человек, который должен знать обо всем на свете! И ведь считала себя всезнайкой, а дошло до дела, и оказывается – самых элементарных вещей не знает! Прежде, готовясь к интервью, Джилл имела привычку загодя узнавать как можно больше о предмете своего интереса, чтобы не попасть впросак с глупыми вопросами. Но тут… даже если бы у нее было время на подготовку, как можно было подготовиться? Никаких предварительных материалов. Нет, может быть, где-то такие материалы и были, но не в мире людей.

Да, пытаться сделать что-то самостоятельно в этом мире – полное безумие. Но здесь Шептун, он часть ее самой, и он должен как-то участвовать в происходящем. Вместе с ней, как одно целое. А он, как назло, спрятался где-то и не помогает…

Розово-красный кубоид прекратил отступление и остановился на некотором расстоянии от Джилл. Ушел он, правду сказать, недалеко. К нему потихоньку подходили другие кубоиды. Скоро вокруг него собралась целая компания.

«Думают напасть, не иначе, – решила Джилл, – как на Джейсона».

И, решив, что лучший способ защиты – нападение, она смело шагнула к розово-красному кубоиду. Пока она шла, с его передней поверхности стерлись все уравнения и даже кошмарная канитель графика. Поверхность стала совершенно пустой, ровного розово-красного цвета.

Джилл подошла к кубоиду вплотную. Подняла голову и разглядела в нескольких футах над собой его вершину. Передняя плоскость кубоида оставалась пустой. Все остальные кубоиды, собравшиеся неподалеку, не двигались. Замерли и значки, и графики на их поверхности.

Несколько мгновений ничего не происходило. И вдруг… на передней плоскости розово-красного кубоида стало появляться что-то новое. Рисунок был ярко-золотой, какой-то радостный.

Линии возникали неуверенно – так рисовал бы маленький ребенок, рука которого еще не окрепла…

Сначала ближе к верху плоскости нарисовался треугольник – равносторонний, вершиной вниз. Затем к нему примкнул другой треугольник – побольше, вершиной вверх. Потом, после некоторого раздумья, на рисунке появились две параллельные прямые, выходящие из основания нижнего треугольника.

Джилл смотрела на рисунок, не веря своим глазам, и наконец у нее вырвалось:

– Но… это же… я! Верхний треугольник – голова, нижний – туловище, тело, одетое в платье, а две палочки – ноги!

Затем с правой стороны от рисунка возникла извилистая загогулина и пять точек.

– Это знак вопроса? – спросила Джилл неизвестно кого. И решила: – Да, это знак вопроса. Они спрашивают меня, что я такое!

«Вот-вот, – сказал Шептун внутри ее сознания. – Тебе удалось привлечь их внимание. А теперь моя очередь…»

Глава 42

В кабинете кардинала горели свечи, но все равно было темно. Темнота, казалось, пожирала слабый свет свечей. Причудливые очертания мебели напоминали фантастических чудовищ – не то дремлющих, не то приготовившихся к прыжку. У двери, расставив ноги, застыл робот-охранник. Кардинал восседал на высоком стуле с прямой спинкой, закутавшись в лиловую мантию.

– Доктор Теннисон… – сказал он. – За все время вашего пребывания в Ватикане вы впервые удостоили меня своим посещением.

– Я знаю, как вы заняты, ваше преосвященство, – сказал Теннисон. – И потом, до сих пор в этом не было необходимости.

– Сейчас такая необходимость возникла?

– Думаю, да.

– Вы пришли ко мне в трудное время. Такого трудного времени в Ватикане еще не бывало. Это глупцы…

– Именно поэтому я и пришел к вам, – решительно оборвал кардинала Теннисон. – Джилл…

– От человека, – продолжил кардинал, словно не обратив внимания на то, что его прервали, – еще можно было ожидать такого. Люди эмоциональны. Слишком эмоциональны. Порой мне кажется, что вам недостает здравого смысла. От роботов я такого не ожидал. Мы – народ уравновешенный, порой даже флегматичный. Да наверное, и вы бы не подумали, что роботы способны довести себя до такой истерии. Прошу простить. Вы хотели поговорить о Джилл?

– Да, хотел.

– Джилл, доктор Теннисон, – самая лучшая из всех людей, с кем мне когда-либо довелось встречаться. Она, можно сказать, породнилась с нами. Ей интересны мы, ей интересен Ватикан. Вы, конечно, знаете, как упорно она трудится.

– Безусловно.

– Когда она пришла к нам впервые, – продолжил кардинал, – ее интерес к нам был более чем поверхностный. Она хотела написать о нас, но, как вам известно, мы не могли этого позволить. Некоторое время я считал, что ей следует улететь отсюда первым же рейсом. Но мне этого не хотелось, потому что уже тогда, задолго до того, как убедился в этом сам, я догадывался, какой она талантливый и преданный делу историк – именно такой, какой нужен и какого мы никак не могли разыскать. Джилл хотела написать нашу историю для других, а теперь пишет для нас. И все мы счастливы. Вам, наверное, кажется странным, что нам понадобилась собственная история?

– Нет, почему же, – пожал плечами Теннисон. – Я, конечно, не психолог, но думаю, что она нужна вам потому, что вы проделали работу, которой не без основания гордитесь.

– Да, – кивнул кардинал. – Нам есть чем гордиться.

– Ну и вам, естественно, хочется, чтобы проделанный вами путь не был предан забвению. И чтобы через миллион лет представители самых разных форм жизни узнали о том, что вы жили здесь, а может быть, и до сих пор живете, если, конечно, вы просуществуете миллион лет.

– Просуществуем, – кивнул кардинал. – Если не я, то другие роботы, мои соратники, будут здесь и через миллион лет. Ватикан будет здесь. Ведь известно, что на Земле тысячелетиями существовали корпорации, основатели которых давным-давно умерли. Эти корпорации существовали потому, что представляли собой идеи, воплощенные в материальной форме. Ватикан, конечно, не корпорация в прямом смысле слова, но он – идея, облеченная в материальную форму. Он выживет. Он может подвергнуться изменениям, у него могут быть взлеты и падения, эволюции и кризисы, но идея не умрет. Идея будет жить. Идеи, доктор Теннисон, не так просто убить.

– Все это замечательно, ваше преосвященство, – сказал Теннисон. – И я высоко ценю ваше мнение как по этому, так и по другим вопросам. Но я пришел к вам, чтобы поговорить о Джилл, чтобы сказать вам, что она…

– Да-да, Джилл, – проговорил кардинал. – Я искренне огорчен, что ее коснулась эта суета вокруг так называемой святой. Как это у вас, людей, говорится? «Попала в переделку»? Так? Бедная девочка, представляю, как ей тяжело, – все тычут в нее пальцами и вопят о чуде. Считают, что она и есть живое свидетельство чуда. А вы, доктор, можете объяснить, что произошло? Я, конечно, ни капельки не верю, что случай с лицом Джилл – дело рук Мэри, и…

– Ваше преосвященство! – резко оборвал кардинала Теннисон. – Сейчас не время это обсуждать. Я пришел сказать вам, что Джилл исчезла. Я ее искал везде и нигде не мог найти. Вот и пришел к вам, чтобы спросить, не знаете ли вы, где она может быть.

– Бедняжка… – покачал головой кардинал. – Наверное, спряталась куда-нибудь, убежала от этой толпы обезумевших фанатиков.

– Но куда она могла убежать? Она мало где бывала. Работа и дом – вот и все.

– Доктор, скажите мне все-таки откровенно, что произошло? Как могла исчезнуть опухоль? Дело не в Мэри, я уверен. Тут что-то другое. Вы врач, и у вас должны быть какие-то соображения на этот счет. Может быть, это, как вы говорите, спонтанная ремиссия, самоизлечение?

– Ваше преосвященство, клянусь вам, я не знаю! Я пришел просить у вас помощи. Подскажите, ради бога, где ее искать?!

– В библиотеке смотрели?

– Был я в библиотеке. Везде был.

– В саду за клиникой?

– Да. Я же сказал: везде. Преосвященный, вы бываете у нее в библиотеке, подолгу беседуете с ней. Может быть, она хоть слово обронила, чтобы понять…

Разговор прервал громкий стук в дверь кабинета. Теннисон обернулся.

– Глухоман! – прокричал возникший в дверном проеме робот в коричневом монашеском балахоне. – Ваше преосвященство, там глухоман!

– Глухоман? – вскричал кардинал. – Что – глухоман? Где глухоман?! Объясни толком, в чем дело?!

– Глухоман идет! – надрывался робот. – Глухоман… спускается по эспланаде.

– Откуда ты знаешь, что это глухоман? Ты разве когда-нибудь видел глухомана?

– Нет, ваше преосвященство, я не видел. Но только все кричат, что это глухоман. Все кричат и бегут кто куда. Все жутко напуганы.

– Если это действительно глухоман, нечему удивляться. Понятно, почему они напуганы.

Из открытой двери доносились крики, топот ног в длинных коридорах.

– По эспланаде? – спросил Теннисон монаха. – К базилике?

– Да, доктор, – кивнул перепуганный робот.

Теннисон обернулся к кардиналу:

– Ваше преосвященство, а вам не кажется, что стоит выйти и узнать, чего хочет глухоман?

– Ничего не понимаю… – растерянно проговорил кардинал. – Ни один глухоман никогда не являлся в Ватикан. Давно, очень давно, когда мы только прибыли сюда, мы порой видели их издалека. Они никогда не приближались. Да, только издалека мы их видели и, честно говоря, не пытались рассмотреть поближе. Мы им никогда не докучали, а они не мешали нам. Потом о них стали рассказывать чудовищные вещи, но это потом…

– Насколько я знаю, они убили молодого врача – моего предшественника, и еще двоих людей, которые были с ним.

– Да, это правда, но эти глупцы отправились охотиться на них. На глухоманов нельзя охотиться! Нужно совсем голову потерять, чтобы решиться на такое! Первый и единственный раз глухоманы проявили жестокость.

– Ну что ж… – пожал плечами Теннисон. – Значит, можно предположить, что у того, что пришел сейчас, ничего дурного на уме нет.

– Да, думаю, он ничего дурного сделать не хочет, – кивнул кардинал. – Но люди боятся, и их можно понять, ведь они наслушались страшных историй о глухоманах. Вот и бегут. Да, это можно понять.

– Ваше преосвященство, я намерен выйти к нему, – заявил Теннисон. – Вы пойдете со мной или нет?

– Думаете, стоит выйти?

– Да, думаю. Просто выйти и узнать, чего ему надо.

– Пожалуй, вы правы. Пойдемте. Но нас, предупреждаю, будет только двое – вы и я.

– Отлично. Вполне достаточно. А как мы будем с ним разговаривать? На каком языке?

– Древние легенды утверждают, что общаться с глухоманами можно.

– Ну и замечательно. Вперед!

Теннисон пошел впереди, Феодосий – за ним, а охранник и монах следовали на почтительном расстоянии сзади.

Пока они одолевали бесчисленные коридоры, ведущие к выходу из подземелий Ватикана, Теннисон мучительно старался припомнить все, что до сих пор слышал о глухоманах. Получалось до обидного мало. Глухоманы жили здесь, на Харизме, до того как сюда прибыли роботы. Между роботами и глухоманами происходили лишь эпизодические, случайные контакты. За годы сформировалось убеждение в том, что глухоманы – кровожадные каннибалы. Эти истории рассказывали друг другу поздно вечером в уголках у каминов. Но была ли у этих басен реальная основа – этого Теннисон не знал. Да, за все время, пока он жил здесь, кроме случая с убийством молодого врача, никаких особых разговоров о глухоманах он не слышал.

Они вышли наверх. Неподалеку справа высилось величественное здание базилики, а перед ним тянулась широкая линия мощеной эспланады, спускавшейся с востока. На эспланаде не было ни души, все разбежались – и роботы, и люди. Но с крыш зданий по обе стороны от эспланады свешивались головы любопытных – все-таки хотелось поглядеть, что происходит. В Ватикане царила мертвая тишина, лишь где-то вдалеке слышались крики.

Внизу, в самом конце эспланады, была видна громадная фигура. На расстоянии она казалась меньше, но Теннисон прикинул в уме ее размеры и поежился. Глухоман был, что называется, великаном.

Теннисон устремился бегом вниз по лестнице к дорожке, что вела к эспланаде. Кардинал с трудом поспевал за ним, а монах и охранник безнадежно отстали.

На возвышении около базилики Теннисон и кардинал остановились и решили ждать глухомана тут.

– Доктор… он вертится! – прошептал кардинал.

Так оно и было. Глухоман представлял собой гигантскую черную сферу, приподнятую над поверхностью земли футов на двадцать. Сфера двигалась вперед, одновременно вращаясь вокруг своей оси. На черной, почти безукоризненно гладкой поверхности сферы были видны какие-то более светлые отметины.

– Странно… – растерянно проговорил кардинал. – Очень, очень странно… Доктор, вам доводилось видеть что-либо подобное?

– Нет, не доводилось, – ответил Теннисон. – А что же вы так удивились? Вы же говорили, что видели глухомана издали?

– Не я лично. Кое-кто из наших. Мне говорили, что они круглые… но вы же знаете, что верить рассказам… Нет, я сам никогда ни одного не видел.

Глухоман остановился у подножия холма, на котором высилась базилика. Вращение прекратилось, и он опустился на мостовую.

Светлые пятна на поверхности сферы оказались небольшими выростами.

«Наверное, рецепторы, – решил Теннисон. – Зрение, слух, обоняние, мало ли что еще…»

Кардинал молчал, выпрямившись во весь рост, как солдат в строю.

Из правого бока глухомана появилось нечто вроде конечности. Она росла, удлинялась… Наконец конечность погрузилась в некое углубление на поверхности сферы и что-то вынула оттуда. Вытянувшись еще дальше, она опустила то, что вынула, на мостовую. Это было… человеческое тело! Осторожно, почти бережно, глухоман уложил тело лицом вверх.

– О боже! – в ужасе вскричал Теннисон. – Это… Декер!!!

Он бросился вниз, но на пути остановился. «Рука» глухомана снова нырнула в «карман» и вытащила оттуда один за другим несколько предметов: ружье, свернутый спальный мешок, рюкзак, походный топорик и искореженный кофейник.

Затем из левого бока глухомана выросла вторая «рука» и нырнула в другой «карман». Оттуда она вытащила другое тело и опустила на мостовую рядом с телом Декера. Это был робот с оторванной головой. Рядом с ним на мостовую легло еще одно ружье. «Пальцы» глухомана осторожно сложили части погибшего робота и положили рядом с ним винтовку.

«Руки» глухомана втянулись внутрь, и он снова превратился в идеальную сферу.

Раздался странный глуховатый низкий звук, похожий на рокот громадного барабана. Казалось, сам воздух вокруг задрожал, завибрировал. Постепенно на фоне гудения стали слышны слова – произнесенные на человеческом языке. Они звучали медленно и торжественно.

– Мы – хранители, – говорил глухоман. – Мы бережем эту планету. Мы не позволяем, чтобы здесь происходили убийства. Убивать, когда нет еды, дабы сохранить жизнь в теле, – можно. Для некоторых это необходимо, чтобы сберечь жизнь. Но убийств по другой причине не должно быть никогда.

Гудение прекратилось. Несколько мгновений было тихо. Затем снова раздался гул, и послышались слова:

– Мы жили с вами в мире. И хотим жить в мире. Не позволяйте такому случиться вновь.

– Но сэр! – плохо понимая, как следует обращаться к глухоману, прокричал Теннисон; собственный голос ему самому показался тонким и слабым. – Не так давно вы сами убили троих людей!

На фоне гудения раздались слова:

– Они пришли охотиться на нас. Они имели намерение убить нас. Это непозволительно. Никто не имеет права нас убивать. Мы убили, чтобы спасти себя. Мы убили, потому что не хотели, чтобы эти люди ходили по нашей планете.

Гудение утихло, и глухоман снова завертелся и стал постепенно удаляться по эспланаде.

Теннисон сбежал вниз и упал на колени рядом с телом Декера. Он надеялся, что тот еще жив! Теннисон припал ухом к его груди. Увы, Декер был мертв, мертв уже несколько часов.

Теннисон беспомощно обернулся. Кардинал медленно спускался с холма. Позади него кто-то бежал. Когда бежавший обогнал кардинала, Теннисон узнал Экайера.

– Джилл вернулась! – крикнул он, задыхаясь от быстрого бега.

Добежав до Теннисона, Экайер остановился и перевел дух.

– Она была в математическом мире с Шептуном. Она сказала…

Тут его взгляд упал на мостовую, и он в ужасе умолк.

– Что… тут произошло?!

– Декер убит. Глухоман принес его домой.

– Значит, это правда, что глухоманы убивают?! – Экайер сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели. – А я не верил!

– Нет, Пол, – покачал головой Джейсон. – Глухоман тут ни при чем. Посмотри, кого он еще принес.

Экайер склонился над изуродованным роботом.

– Д-джейсон, – проговорил он сдавленным шепотом, – знаешь, кто это?

– Нет, – пожал плечами Джейсон. – Какой-то робот.

– Это наш милый Губерт, – сказал Экайер. – Тот самый, что варил такой прекрасный кофе…

Глава 43

– Лично мне картина происшедшего ясна, – сказал Теннисон. – Декер был ранен в грудь. Одно легкое задето. Видимо, он быстро умер. Но прежде чем умереть, он успел ответить Губерту метким выстрелом. Пуля снесла роботу полголовы. Мозг – всмятку: кучка спутанных проводов. Он ненадолго пережил Декера.

– А я вот чего никак не пойму, – нахмурился Экайер. – Как вышло, что они оба оказались в такой глуши и принялись палить друг в друга? И потом – Губерт! Губерт, трусишка и подхалим! Не скажу, чтобы он был таким уж образцовым слугой, но все-таки старался как мог. Пожалуй, я его даже по-своему любил. Он мне служил много лет. А Декер? Что Губерту до Декера? Мне кажется, он его и не видел ни разу в жизни. Нет, то есть за глаза-то он его знал. На Харизме все знают, кто такой Декер.

– А винтовка? – спросил Теннисон. – Как попала к Губерту винтовка, вот вопрос. Ведь это та самая, которую взял с собой прежний доктор, когда отправился охотиться на глухоманов.

– Ну вот это как раз объяснить несложно. Наверное, винтовку подобрали роботы, когда выносили из леса тела убитых. Валялась где-нибудь. Роботам она была совершенно ни к чему. Они оружием не пользуются.

– Один, как видишь, воспользовался, – с горечью проговорил Теннисон. – Какой позор! Декер был прекрасным человеком. Мне он с первой встречи понравился. Он был мне другом. И единственным поводом отправить его на тот свет было то, что он знал, где рай, я в этом не сомневаюсь.

– Тут я с тобой согласен, – кивнул Экайер. – Но только никак в голове не укладывается, что у Губерта могло быть что-то общее с богословами. Я, правда, с ним об этом не беседовал никогда, поэтому мне трудно судить, что он по этому поводу думал. Но он был не такой робот, чтобы…

– Он мог слышать наши разговоры, – предположила Джилл. – Вечно он торчал на кухне и, по-моему, подслушивал. Он запросто мог услышать, как мы говорили о Декере, о том, что, вероятно, Декер знает, где находится рай.

– Верно, – согласился Экайер. – Он был очень любопытен и любил посплетничать. Весь Ватикан – огромная фабрика сплетен. Но за все те годы, что он был моим слугой, Джейсон, клянусь тебе, большого вреда от него не было, пока я не отправил его к тебе.

– Ошибся, как видишь, – сказала Джилл. – Он оказался далеко не так безобиден.

– Давай попробуем взглянуть на происшедшее по-другому, – предложил Теннисон. – Оба «райских» кристалла исчезли – похищены, скорее всего. Декер убит. Когда мы обыскивали его хижину, мы имели возможность убедиться – того, что мы ищем, там нет. Не исключено, что кто-то, может быть Губерт, обыскал хижину до нашего прихода и либо нашел то, что искал, либо не нашел. Если не нашел, то мог, как и мы, подумать, что Декер спрятал «черный ящик» где-то еще. Если так, то никаких шансов разыскать его не осталось. Если «ящик» найден, следовательно, он сломан и выброшен, а если не найден, возможности найти его практически нет. Теперь, когда нет ни кристаллов, ни «черного ящика» и Декер мертв, никаких шансов добраться до рая не осталось.

– Но может быть, Мэри? – спросила Джилл.

– Нет, – твердо ответил Теннисон. – У нее коматозное состояние. Она может и до утра не дотянуть. Зрелище толпы фанатиков доконало ее. Она упала в обморок, и ее пришлось нести в палату на руках.

– Значит, у нас ничего, совсем ничего не осталось, – обреченно проговорила Джилл.

– И это как нельзя на руку богословам, – вздохнул Экайер. – Мертвая Мэри станет более подходящим объектом для канонизации, чем живая. Живая и невредимая святая – в этом есть что-то святотатственное. А когда она умрет, у них будет замечательная возможность довести свое дело до конца. У Ватикана появится первая собственная святая, споры о рае утихнут, все будут верить, что святая Мэри нашла его, и…

– Да, но этому могут воспротивиться кардиналы, – возразила Джилл. – Не все они за такой поворот событий. Феодосий, насколько мне известно, против.

– Наверное, они могли бы что-то сделать, – сказал Экайер, – если бы не побоялись столкнуться с откровенным бунтом. Даже если бы смута началась, то у них была бы возможность погасить, подавить ее… но это было бы ужасно для самого Ватикана. Ведь Ватикан – это средоточие покоя, стремления к святости. Кардиналы побоятся, я уверен.

– Но если богословы победят, – сказал Теннисон, – а теперь, похоже, так оно и будет, Поисковой Программе конец, а без нее…

– Вот над этим, – кивнул Экайер, – и следовало бы нашим кардиналам призадуматься. Они ведь всегда отличались умением предвидеть. Может быть, они отступят на какое-то время, но потом снова начнут упорно, как муравьи, восстанавливать свое детище, пока Ватикан не станет таким, каким они его себе представляли с самого начала. Ведь для робота время ровным счетом ничего не значит. Вечность к его услугам.

– Погоди, Пол, – сказал Теннисон. – Это для роботов, но не для нас, и не для тебя прежде всего. Да, кардиналы, благосклонно относящиеся к Поисковой Программе, вряд ли позволят, чтобы Ватикан был перевернут вверх тормашками. Это понятно. Но это может произойти уже не при твоей жизни. Либо мы победим сейчас, либо ты, лично ты, проиграешь навсегда.

– Мне ли этого не понимать, – вздохнул Экайер. – Знаешь, о чем я думаю… – Он повернулся к Джилл. – Совсем недавно Джейсон мне немного рассказал о существе, которое он зовет Шептуном, и о том, как они вместе побывали в математическом мире. Теперь, как я понимаю, там побывала и ты. Ведь ты именно там была, пока мы тут искали тебя, сбившись с ног?

– Джилл, не бойся, расскажи, – посоветовал Теннисон. – Декера теперь нет в живых, и его тайну можно раскрыть.

– Наверное, это не единственная его тайна, – сказал Экайер. – Он был человеком особенным. В общем, с тех пор как Джейсон рассказал мне о Шептуне, я думал…

– Если ты думал, – прервала его Джилл, – что Шептун мог бы сопроводить нас в рай, то, мне кажется, ты ошибаешься. Он перенес Джейсона в математический мир потому, что Джейсон видел кристалл. Я кристалл не видела, и меня Шептун перенес туда потому, что уже знал дорогу. Джейсон показал ему дорогу, и Шептун запомнил ее.

– Следовательно, координаты ему не нужны?

– Не нужны, верно. Координат математического мира не было, и Шептуну хватило воспоминаний Джейсона. Наверное, он пользуется не координатами, а чем-то другим.

– Тогда почему не рай?

– А потому, что ему нужно проникнуть в сознание того, кто видел кристалл с записью о каком-то конкретном мире.

– В сознание? Именно в сознание?

– Да.

– А почему бы ему не проникнуть в сознание Мэри?

– Мэри в коматозном состоянии. Ее сознание, ее память опустошены, стерты, – сказал Теннисон. – Но даже когда она была здорова душой и телом, к ней в сознание он проникнуть не мог.

– Хочешь сказать, что он не ко всем…

– Послушай, Пол, вот тебе пример: уж как Шептун был близок с Декером, а в его сознание проникнуть не мог, как ни стремился.

– А в твое и Джилл проникает? Что же в вас такого особенного?

– Не знаю. Я думал об этом. Понимаешь, многие люди, большинство людей, не способны даже видеть Шептуна. Ты, например, не можешь, это я точно знаю. Шептун пытался с тобой познакомиться. Он пробовал тебе явиться, но ты его не увидел.

– Откуда тебе это известно?

– Он мне сам сказал. Думаю, он тут со многими пытался контакт наладить, и с тем же результатом. А роботы – вообще исключено. У них «другой тип сознания» – так он сказал. Он много лет бродил по Ватикану, все информацию искал. Он просто помешан на информации, на знаниях. Цель его жизни – постижение Вселенной, ее изучение. Кое-что он в Ватикане разнюхал, но совсем немного. Да и то, что узнал, далось ему с большим трудом.

– Так вот о ком говорил мне Феодосий! – воскликнула Джилл. – Значит, Шептун и есть та мышка, которая откусывает крошечные кусочки от громадины ватиканских знаний! Феодосий так мне и говорил. А им никак не удается выследить воришку. Теперь понятно почему.

– Значит, ни единого шанса, – обреченно проговорил Экайер.

– Я в этом просто уверен, – кивнул Теннисон.

– Да, дела… – проговорил Экайер, сжав кулаки. – Смирились и сидим. Боже, а ведь как задумаешься, от чего мы отказываемся! Вся Вселенная перед нами, а мы отказываемся. И все это из-за безумного поиска истинной религии!

Теннисон положил руку ему на плечо:

– Пол, мне бы очень хотелось помочь тебе. И Джилл, я думаю, хочет того же. Мне очень жаль. Так получается, что я огорчаю тебя.

– Да что ты! – отмахнулся Экайер. – Это же не твои трудности.

– Почему же не мои? Разве это только Ватикана касается? Нет, дружок, тут дело посерьезнее. Все на свете выиграют, если мы найдем ответ.

– Надо искать какой-то выход, – убежденно проговорила Джилл. – Рано сдаваться, рано лапки кверху поднимать. Я, например, могу поговорить с Феодосием.

– И чего добьешься? – скептически усмехнулся Экайер. – Он замашет руками, успокоит тебя, скажет что-нибудь вроде: «Не надо так волноваться, деточка, пройдет время, все встанет на свои места…»

Теннисон поднялся:

– Я должен взглянуть на Мэри.

– Я с тобой, – сказал Экайер, вставая. – Джилл, может, и ты сходишь с нами?

– Нет, – замотала головой Джилл. – Не хочется. Я лучше займусь обедом. Пообедаешь с нами, Пол?

– Спасибо. Очень хотелось бы, но дел по горло.

Когда она вышла из комнаты, Экайер тихо спросил у Теннисона:

– Извини, я при Джилл не хотел спрашивать, но все-таки что же случилось с ее лицом?

– Дай срок, – улыбнулся Теннисон, – мы тебе все-все расскажем, я тебе обещаю, Пол.

Глава 44

– Так хочется обо всем рассказать тебе, Джейсон, но в голове все перепуталось, – призналась Джилл. – До сих пор опомниться не могу. В общем, когда я смотрела на этот рисунок, я точно поняла, что справа – знак вопроса. Он спрашивал, что я такое, а я ломала голову, как ответить, и тут у меня в сознании заговорил Шептун и сказал, что теперь его очередь.

– И вступил в разговор?

– Да. То есть не он, а мы вместе. Я догадывалась, что происходит, но не понимала смысла… Помнишь, давным-давно на Земле было такое устройство – телеграф? Сигналы передавались по проводам, и тот, кто не знал кода, мог часами слушать сигналы и ничего не понимать. Или представь себе, что ты слышишь, как двое чужаков по-своему квакают или хрюкают. Для них это слова, для тебя – пустой звук.

– Ты сказала «телеграф». Это что, действительно были сигналы?

– Да какие-то сигналы, но было еще много всяких звуков, и знаешь, мне казалось, что это я их издаю – непонятно как и зачем, и в мозгу у меня проносились вихри совершенно безумных мыслей – явно не моих. Наверное, это были мысли Шептуна. Порой мне казалось, будто я начинаю улавливать какой-то оттенок смысла, я пыталась ухватиться за него, как за ниточку, но ниточка обрывалась, и я опять переставала что-либо понимать. И что странно: в обычной ситуации я бы просто взбесилась, стала бы всеми силами добиваться своего, старалась бы узнать, что за существо со мной разговаривает. А там мне так спокойно было. Не помрачение сознания, нет. Я все нормально видела и воспринимала, только время от времени мне начинало казаться, что я уже не я, и еще я видела себя со стороны… Во время нашего «разговора» то существо, что стояло ко мне ближе других, и остальные, что собрались неподалеку, непрерывно показывали разные уравнения и графики – медленно, не спеша, – причем самые простые, как будто говорили с ребенком. Знаешь, когда взрослые начинают подражать детскому лепету – вот такое было впечатление. Я тогда подумала, что, наверное, этот кубоид не меньше моего смущен. Наверное, для него те звуки, что я издавала, – пощелкивание и треск, имели не больше смысла, чем для меня – его графики и уравнения.

– Не исключено, что Шептун что-то понимал, – предположил Теннисон. – Ведь беседу вел, в конце концов, он. Он был в роли переводчика.

– Если так, то он работал в одну сторону. Мне он ничего не переводил. Хотя я тоже как-то в разговоре участвовала. Мы подошли поближе – то есть я подошла – к розово-красному кубоиду, и всякий раз, когда мне – вернее, Шептуну – что-то было непонятно, я указывала пальцем на определенное уравнение или график, и кубоид все переписывал заново – медленно и терпеливо, иногда по нескольку раз, пока Шептун наконец не понимал что-то.

– А ты? Ты понимала?

– Только кое-что. Какие-то обрывки. А теперь, вернувшись домой, вообще почти все забыла. Мое человеческое сознание плохо воспринимало такой тип подачи информации. Многое казалось просто нелепо по человеческим понятиям. Казалось, никакой логики нет. Знаешь, что я думаю?

– Ну?

– Мне кажется, что в математическом мире действует какой-то другой тип логики. Совершенно парадоксальный. Там одно и то же понятие в одном контексте звучит утвердительно, а в другом – отрицательно. Все время я сталкивалась с такими моментами: ухватишь смысл, думаешь, ну вот, поняла наконец, слава тебе господи, как тут же возникало что-то новое, и это новое напрочь, начисто стирало то, что минуту назад было понятно. Не знаю. Просто не знаю. Там-то я еще хоть что-то понимала, а здесь – вообще ничего. Шептун уговаривал меня пойти туда, так как считал, что я могу все увидеть по-другому. Не так, как ты. Насколько я знаю, с тобой там ничего подобного не происходило?

– Нет. Такого действительно не было. Никаких разговоров.

– И дело тут, наверное, вовсе не в том, что мы с тобой разные. Мне кажется, дело в Шептуне. Наверное, он многое передумал со времени первого посещения математического мира и многое успел понять. Второй раз ему было легче.

– Джилл, – проговорил Теннисон, гладя ее руку, – мне очень жаль, что тебе пришлось пережить это. Это было вовсе не обязательно. Я говорил Шептуну, чтобы он не трогал тебя…

– Да, я знаю, он мне сказал.

– А где он сейчас?

– Не знаю. Я вернулась. И больше его не видела. Его не было ни в комнате, ни у меня в сознании. Откуда у меня эта уверенность – сама не знаю.

– Интересно, он знает, что Декер погиб? Наверное, это его сильно огорчит. Они ведь такими друзьями были. Декер делал вид, что ему все равно, когда Шептун перебрался ко мне, но я точно знаю, что ему было не все равно.

Джилл подлила Теннисону кофе.

– Между прочим, я пирог испекла, – сообщила она. – Хочешь, отрежу кусочек?

– Да, но попозже, – улыбнулся Теннисон. – Когда переварю жаркое. Было очень вкусно.

– Правда?

– Клянусь!

– Джейсон… – задумчиво проговорила Джилл. – Ты думаешь, это богословы убили Декера?

– И рад бы не думать, но ведь все сходится. Пропали кристаллы, погиб Декер. Они отрезали нам все ходы-выходы. Если бы у нас хотя бы кристаллы остались, Шептун, наверное, мог бы нам помочь добраться до рая. И координаты были бы не нужны. Он, как охотничий пес, может брать самый слабый след. А во Вселенной столько всяких следов.

– Джейсон, а вдруг мы все ошибаемся? Ты, и я, и Пол? Вдруг ватиканские богословы правы? Может быть, истинная вера важнее познания Вселенной?

– Джилл, я думаю, все дело в том, что первично. Ватикан принял такое решение давным-давно, а теперь кто-то стремится все повернуть вспять. Они решили, что сначала нужно добыть знания, а знания помогут прийти к вере. Я не знаю, верное это решение или нет, но мне кажется, что не слишком верное.

– Наверное, мы так никогда и не узнаем.

– Нам – тебе и мне, – наверное, не суждено. Но кто-нибудь когда-нибудь узнает.

– А сейчас? Что происходит сейчас?

– Это тоже непросто понять.

– Ой, Джейсон, знаешь, я что-то начинаю понимать… Ко мне начинают возвращаться какие-то кусочки воспоминаний о математическом мире, какие-то ощущения…

– Ну что ж, будет идти время, и ты будешь вспоминать больше и больше. Так бывает.

– У меня там было ощущение, будто я устала и отдыхаю. Есть в этом какой-нибудь смысл?

– Не сказал бы, что очень большой, – улыбнулся Теннисон. – Ты просто пытаешься перевести чужеродные понятия на человеческий язык.

– И еще… Что-то связанное с игрой и сильное возбуждение, азарт оттого, что можно научиться играть в новую игру.

– Вот в этом, пожалуй, кое-что есть. Но не исключено, что смысл совсем другой. В общем, как бы то ни было, ты действительно увидела и узнала гораздо больше меня. Когда появится Шептун, нужно будет расспросить его как следует, – может быть, он сумеет нам объяснить получше.

– Надеюсь. Уж он-то там побольше меня понял.

Послышался тихий стук. Теннисон подошел к двери и распахнул ее. На пороге стоял кардинал Феодосий.

– Как хорошо, что вы зашли, ваше преосвященство, – сказал Теннисон. – Входите, пожалуйста. Мы рады.

Кардинал переступил порог, и Теннисон прикрыл дверь.

– Сейчас я подброшу дров в камин, – сказал он, – можно будет посидеть, поговорить.

– Я бы с удовольствием, – сказал кардинал, – но у нас нет времени. Его святейшество благословил вас обоих прибыть на аудиенцию.

Джилл встала из-за стола.

– Не понимаю, – нахмурилась она.

– Его святейшество очень ценит вас обоих.

– Вы пойдете с нами? – спросил Теннисон.

– Я провожу вас туда, но не останусь. Он сказал, что примет только вас. Только вас двоих.

Глава 45

Шептун ликовал. Он прыгал и веселился. Он скатывался вниз по плоскости магнитного потока, как дети на санках с горы. Он исполнял фантастический танец в самом центре мятущегося скопления ионов. Он проносился как комета сквозь ядро взрывающейся Галактики. Бегал наперегонки со вспышками излучения сверхновой звезды. Пролетал через поля пульсаров.

Наигравшись вдоволь, он остановился неподалеку от красного карлика и немного погрелся у алого пламени. Тут было темно и пусто, и единственный свет исходил от красного карлика. Только далеко-далеко в глубине космоса виднелось какое-то величественное сияние. Шептун чувствовал себя маленьким и одиноким в бесконечном пространстве – и это было странно, ведь он не должен был знать, что такое одиночество, он, порождение времени и пространства, в котором не было места одиночеству.

Он не знал, где находится, но не думал об этом. Где бы он ни был, он дома. Откуда это было ему известно, он не знал, но и не задумывался об этом. Куда бы его ни занесло, он всегда и везде будет дома. Так что ему было совершенно безразлично, где он находится.

Он улегся в пространстве перед красно-черной звездой и услышал Песнь Вечности – вибрацию космоса. Он чувствовал смутные признаки жизни в этом уголке Вселенной, улавливал сигналы разнообразных форм жизни, понимал достижения каждой из них. Вся сумма этих достижений являла собой гигантский шаг к решению невероятных вопросов, ответы на которые, будучи соединены и осмыслены, должны были привести к ответу на главный и последний вопрос.

«Вот оно – мое призвание, – думал Шептун. – Мое призвание, моя цель. Я должен разыскать свой народ и другие народы, те, что в пустоте и одиночестве пространства ищут дорогу к свету».

Потом красный карлик и окружавшая его темнота исчезли, и он снова оказался в центре кольца, образованного кубоидами. Шептун разыскал среди них розово-красный кубоид. Передняя плоскость его сначала была пуста, но постепенно на ней, как на фотобумаге, стало проявляться уравнение – бледные, туманные, расплывчатые очертания символов постепенно становились все более четкими. Шептун устремил свое сознание к этому уравнению, соединился с ним, и смысл его стал ему понятен. Когда это произошло, розово-красная школьная доска стала чистой; Шептун направил к ней поток своего сознания, и на ней робко, осторожно стало возникать новое уравнение. Постепенно оно стало таким же ясным и четким, как предыдущее. Это уравнение передал розово-красному кубоиду Шептун, это была его первая фраза на языке обитателей математического мира, и ее могли прочитать все остальные кубоиды!

«Я разговариваю с ними! – радостно подумал Шептун; он был счастлив и горд. – Теперь они поймут меня, а я – их!»

Уравнение, переданное Шептуном, поочередно написали на своих плоскостях остальные кубоиды, и Шептун почувствовал, как они удивлены и рады, что в их мире появился кто-то умеющий разговаривать с ними на их языке. Их одиночеству пришел конец, но они не были огорчены, – наоборот, чувствовалось, что это им нравится.

Уравнение Шептуна стерлось, и довольно быстро его сменило новое.

Розово-красный кубоид отвечал ему.

Шептун настроился на долгую беседу с новыми знакомыми.

Глава 46

Теннисон и Джилл сели. В маленькой комнате, кроме двух стульев, ничего не было – четыре голые каменные стены. На металлической пластине, вмурованной в одну из них, медленно проступили черты уже знакомого Теннисону лица. Через некоторое время голос Папы произнес:

– Рад, что вы пришли навестить меня.

– Мы счастливы, ваше святейшество, присутствовать здесь.

– У меня много советчиков, – сообщил Папа, – и советы они мне дают порой весьма противоречивые, так что мне иногда трудно склониться к тому или иному мнению. Если вы не возражаете, я бы хотел посоветоваться с вами. С людьми. Среди моих советников преобладают роботы. Правда, за долгие годы моего существования тут бывали и люди, но их было немного, и мало кто из них откровенно делился со мной мыслями. Есть Экайер, но он не намного превосходит остальных, поскольку выражает только свою личную точку зрения на вещи. Он настолько погружен в Поисковую Программу…

– Он предан своей работе, ваше святейшество, – возразил Теннисон.

– Не спорю, это так. Вот я о чем хотел вас спросить… У вас, людей, не возникает протеста относительно того, что это место зовется Ватиканом?

– Никакого, – ответила Джилл.

– А вы, случайно, не христиане?

– Этот вопрос, ваше святейшество, мы не раз обсуждали между собой, – сказала Джилл. – И не можем с уверенностью ответить на него. У нас обоих в роду были христиане. Вряд ли мы сказали бы вам больше, если бы ответили, что мы не иудеи, не мусульмане, словом, не представители других религий, которые создало человечество.

– Но мы не настоящий Ватикан в прямом смысле слова, – сказал Папа. – Вообще не Ватикан, строго говоря. Мы называемся Ватикан-семнадцать, хотя числительное редко добавляется к нашему названию. Я точно не знаю, но, видимо, в то время, когда мы возникли, существовало еще шестнадцать Ватиканов, разбросанных по такому же числу солнечных систем, населенных людьми. Полагаю также, что земной Ватикан до сих пор остается головным учреждением, если я верно выразился, а остальные являются его филиалами – не уверен, что употребил верный термин. На самом деле мы этим никогда не интересовались. Думаю, если бы мы начинали нашу деятельность сегодня, мы вряд ли остановили бы свой выбор на этом названии. И если бы меня начали конструировать сегодня, сомневаюсь, что меня назвали бы Папой. Когда здесь все только начиналось, у роботов были сильны воспоминания о Земле, о тех чудесах, которые были связаны с великой земной религией. Так я стал Папой, а это место – Ватиканом. Думаю, это наверняка вызвало бы порицание со стороны главного Ватикана. Но это случилось только потому, что создатели здешнего учреждения питали глубочайшее уважение к христианству Древней Земли. Несмотря на то что наши основатели на Земле были лишены права причастия, они до сих пор полны любви к этой древней вере.

– Нам это вполне понятно, – сказал Теннисон. – Нам ясны побудительные мотивы выбора терминологии.

– Как Папа, – продолжил его святейшество, – я должен быть непогрешимым. Считается, что я должен знать все ответы. Наше сообщество ищет во мне руководителя. Как сложнейший компьютер, я устроен так, что могу отвечать на вопросы, связанные с долгосрочным прогнозированием, а на злободневные вопросы мне отвечать труднее. Задайте мне вопрос, ответ на который может оказаться ценным, важным через десять тысяч лет, – я подумаю немного и дам ответ с неплохой долей вероятности. Попросите у меня ответа на вопрос, который связан с делами дня завтрашнего, и я буду не так уверен в его правильности. Понимаете, какие у меня трудности?

– Да, пожалуй, – кивнула Джилл.

– Но меня больше всего беспокоит, – сказал Папа, – проблема веры как таковой, как бы странно это ни звучало из уст Папы. Понимаете, во Вселенной разные народы создали огромное количество верований, основанных на самых разнообразных понятиях природы божественности. Вам ясно, о чем я говорю?

– Ваше святейшество, мы слушаем вас очень внимательно, – сказал Теннисон.

– Так вот… Как я уже сказал, число религий во Вселенной огромно. Но все-таки Вселенная по числу вероисповеданий не превзошла Землю. Как вы думаете, сколько могло быть религий на Земле?

– Мне как-то в голову не приходило подсчитывать, – пожала плечами Джилл. – Вряд ли я могла бы назвать точное число. Знаю только, что их было великое множество.

– И все разные, – подхватил Папа. – И каждая спорила с другими не на жизнь, а на смерть, доказывая свою истинность и единственность. Веками на протяжении истории человечества люди разных вероисповеданий уничтожали друг друга, чтобы доказать, что их вера лучше. Вера, основанная на убийстве других… Вам это понятно? Как вы могли бы это объяснить? И чем?

– Безумием человечества, – ответил Теннисон. – У нашей расы, ваше святейшество, множество пороков.

– И все-таки за что-то вас любят роботы! Ваш народ создал нас. Ваш интеллект, ваши руки создали нас. Мы произошли от вас. Вы нас сделали и усовершенствовали. Значит, в вас были не только пороки, но и много добра. Значит, вам должны быть свойственны и любовь, и благородство.

– Ваше святейшество, наши философы многие годы бились над решением вопросов, которые вы задаете, – сказал Теннисон. – Они не новы для нас.

– Значит, вам должна быть знакома и проблема, которая теперь стоит перед Ватиканом. Я, производное от робота, производного от человека, спрашиваю вас об этом. Не обещаю, что воспользуюсь вашим советом, – мне нужно рассмотреть много фактов, – но сейчас я позвал вас для того, чтобы выслушать, что вы, лично вы, думаете об этом. Вот почему я позвал вас одних и удалил кардинала. Ну, говорите же. Прошу вас как близких друзей, говорите откровенно, без стеснения.

– Да, но… – запнулся Теннисон. – Видите ли, ваше святейшество, мы прибыли сюда вовсе не как друзья Ватикана. Я бежал от людского самосуда и стал здесь врачом Ватикана, поскольку ваш врач погиб. Джилл прибыла сюда как писательница. Она хотела написать о вас, но вы оказались категорически против этого.

– Но с тех пор прошло время, и вы оба доказали нам свою преданность. Вы породнились с Ватиканом. Знаю, сначала вы были напуганы угрозой, что мы не дадим вам улететь отсюда, но теперь, как я понимаю, и нам трудно с вами расстаться, да и вы сами не склонны возвращаться к этому вопросу. Могу я поинтересоваться, что послужило причиной изменения ваших намерений?

– Трудно сказать… – задумался Теннисон. – Вопрос непростой. Хотя… нет, ваше святейшество, причин так много, что я устал бы перечислять и вас бы замучил.

– Для меня причина в том, – сказала Джилл, – что тут очень спокойно. Жаль, если этот покой кончится. Я так полюбила маленький садик за клиникой, вид на пшеничные поля, на горы…

– Горы? – удивился Теннисон. – Тебе нравится смотреть на горы? Ты ведь была к ним равнодушна как будто?

– Я успела полюбить их, Джейсон. Да, я столько времени на них смотрела, а увидела только вчера. Увидела так, как видишь их ты.

– Ваше святейшество, – обратился Теннисон к Папе, – давным-давно, в средние века, на Земле было много монастырей. Люди уходили туда, жили там христианской жизнью, по христианским канонам. Если бы вы спросили их, зачем им это, они бы ответили, что поступили так из любви к Христу, что для них это путь служения Богу. Но я склонен думать, что они уходили в монастыри, чтобы укрыться от жестокости мира, чтобы переждать там тяжелые времена. Там они находили тишину и покой. Мне кажется, они не становились более верующими оттого, что жили в монастырях, но они сами, наверное, думали, что все обстоит именно так. Что касается меня, то здесь, у вас, я обрел как раз то, что искал всю жизнь, – спасение от жестокости и суеты мира.

– Понимаю, – сказал Папа. – Именно это нам и хотелось бы сохранить. Покой, тихое место, где мы могли бы без помех продолжать свою работу. Но весь вопрос в том, над чем нам следует работать!

Теннисон пожал плечами:

– Ваше святейшество, если вы хотите спросить, следовать ли вам по пути веры или по пути знания, то я бы выбрал знание, поскольку мне представляется, что вера должна рождаться из знания, а не наоборот. Спросите дюжину, сотню людей, исключая, конечно, ватиканских доктринеров, и вы получите совершенно разные ответы. Кто-то ответит так же, как я, а другие изберут веру. Думаю, вероятность правильного ответа такая же, как существование единственно истинной веры.

– А истинное знание?

– Думаю, такое может существовать. Но мне этого не узнать никогда. Простите, ваше святейшество, думаю, и вам тоже.

– Наверное, – задумчиво проговорил Папа, – наши милые роботы допустили какой-то просчет в моей конструкции. Нагрузили меня тем самым пиететом, которым сами были переполнены. Вообще-то, я склонен согласиться с вами. Однако стоит мне принять такое решение, как Ватикан треснет по швам. Начнется смута, пойдут бесконечные споры, они затянутся на долгие годы, и вдобавок это мало чего хорошего добавит к моему образу – образу Папы. Что бы вы по этому поводу ни думали, образ Папы многое значит для каждого из нас.

Джилл и Джейсон молчали.

– Вы, люди, – продолжил Папа, – способны испытывать любовь и ненависть. Нам не дано ни то ни другое. Вы можете мечтать – это мне доступно, но я мечтаю совсем не так, как вы. У вас есть искусство – музыка, живопись, я знаю об их существовании, осознаю цель, которой они служат, догадываюсь о том, какую радость, какое наслаждение они могут приносить, но, увы, я не способен на них реагировать.

– Ваше святейшество, – сказала Джилл, – но ведь сама вера может быть если не искусством, то источником величайшего наслаждения.

– Не сомневаюсь, – согласился Папа. – Вы затронули очень важную тему. Но не будете же вы утверждать, что жажда веры у роботов недостаточно сильна? Именно эта жажда и создала Ватикан, именно поиски истинной веры и вели нас тысячу лет по нашему пути. Но не может ли быть, что существует много истинных вер?

– Почему же не может быть? – ответил Теннисон вопросом на вопрос. – Только мне кажется, что все же должна существовать некая универсальная вера, такая, какую бы приняли все до единого разумные существа. Такая вера должна существовать обязательно, как должна существовать единственная истина – непререкаемая, неделимая. Не удивлюсь, если окажется, что это одно и то же.

– Именно поэтому вы считаете, что нам следует устремиться по пути поисков истины, что это будет более верный путь, чем поиски веры самой по себе?

– Да, я так думаю, – кивнул Теннисон. – Поиски истины обеспечат вам кое-какие точки опоры. В поисках веры вы таких точек опоры лишены.

– Внутри меня накоплен колоссальный запас знаний, – сказал Папа. – Их так много, этих знаний, добытых для меня нашими Слушателями, что порой мне самому трудно выбрать. Мне приходится отчаянно рыться в кладовой собственных знаний, чтобы отыскать один-единственный бит информации, который мог бы послужить ответом на заданный вопрос. Загадок такое количество, и мне приходится одновременно оценивать множество ответов, которые влекут за собой все новые и новые загадки. Я упорно этим занимаюсь, но порой задаюсь вопросом: а вдруг необходимые мне для ответа биты информации еще не найдены Слушателями? Они, конечно, много где побывали, но все равно лишь слегка прикоснулись к громаде вселенского Знания…

– Это означает, ваше святейшество, – прервал Папу Теннисон, – что Слушателям должна быть предоставлена возможность продолжать работу. Может быть, один из них завтра отыщет тот самый недостающий бит информации, а может быть, на его поиски уйдут годы – сотни, тысячи лет, но, если Слушатели прекратят работу, ответ не будет найден никогда.

– Знаю, – сказал Папа. – Знаю. А ведь находятся такие, кто утверждает – и знаете, прямо-таки гордость написана на их всезнающих металлических физиономиях, – будто бы я утратил чувство реальности, будучи замурованным в камне здешних гор. Я знаю, что они не правы, но не представляю себе, как их переубедить. Я думаю, что тот реальный мир, о котором они берутся судить, – это и не мир вовсе, а провинциальный мирок, ограниченный рамками знакомой им территории и привычных понятий и условий. Они ни на йоту не задумываются о том, что реальный мир за пределами Харизмы, на другой планете, может оказаться вовсе не таким, как здесь. А ведь такая планета может быть совсем близко отсюда. Реальность Вселенной закрыта для них, заслонена их собственным ограниченным пониманием вещей. Нет, все-таки я склонен верить, что я существую в более реальном мире, чем они. – Папа на мгновение умолк, потом заговорил вновь: – Я перерос их. Вот что произошло. Я перерос их. Но ведь они сами этого хотели. Они хотели, чтобы я был непогрешим, как Папа на Земле. Но когда я перерос их, я их разочаровал. Непогрешимость на одной планете и во всей Вселенной – разные вещи.

Глава 47

– К чему это все было, как ты думаешь? – спросила Джилл, когда они вернулись к Теннисону.

– В Ватикане раскол, – ответил Теннисон. – И Папа единственный, кто об этом знает.

– Не слишком-то мы ему помогли.

– Да что ты… – махнул рукой Теннисон. – Совсем не помогли. Мы его, скорее, разочаровали. Понимаешь, роботы до сих пор, как дети малые, верят в людей, считают нас какими-то волшебниками, чародеями, думают, что мы можем нырнуть в глубину и вынырнуть с готовым ответом. Они увязнут в трясине по уши – мы протянем руку и вытянем их. Отцовский образ – ну, ты понимаешь, «папочка все может, он большой и умный». Папа в этом смысле не далеко ушел. Он понимал, наверное, умом, что помочь мы ему вряд ли сможем, но надежда такая у него была. Теперь он в нас полностью разочаровался.

Теннисон встал, подбросил в огонь пару поленьев, вернулся и сел рядом с Джилл на кушетке.

– Поисковая Программа – вот тот цемент, который не дает зданию Ватикана рухнуть и развалиться. Экайер говорил мне об этом еще тогда, когда мы только-только появились здесь. Он говорил, что Ватикан – всего-навсего прикрытие для работы в рамках Поисковой Программы. Я тогда, честно говоря, думал, что он попросту бравирует, пытается убедить меня в своей важности. Но я успел убедиться, что в этом есть большая доля истины. При наличии Поисковой Программы Ватикан – это динамичный проект с прогнозируемым исходом работы. Без нее – оголтелый поиск неизвестно чего. Без нее будут пустые споры, множество занудных философских диспутов, родятся еретические течения и начнут борьбу за истину в последней инстанции с нынешней линией. Но без Слушателей Ватикан в его теперешнем состоянии не продержится следующую тысячу лет. А если и продержится – толку будет мало.

– Но его святейшество сказал, – возразила Джилл, – что располагает колоссальным объемом информации за счет тех данных, которые сообщены ему Слушателями. На сегодняшний день он уже во многом разобрался, но все равно работы у него полно. Разве он не может продолжать, имея то, что у него есть сегодня? Мне показалось, что именно этим он и хочет заниматься. Располагая таким банком данных…

– Да как ты не понимаешь? – всплеснул руками Теннисон. – Все зайдет в тупик. Никому дела не будет до этого банка данных! Сам он, ради бога, может продолжать копаться в нем, как в бабушкиной шкатулке с драгоценностями, но чтобы банк данных работал по-настоящему, он обязательно должен пополняться. Все равно что в костер дрова подбрасывать – иначе погаснет. Победят богословы – и всему конец. Они закроют Программу Экайера, Слушатели прекратят работу – и конец.

– Умерев однажды, Ватикан не возродится.

– Вот именно, – кивнул Теннисон. – А мы, Джилл, сидим тут и спокойно смотрим, как погибает одна из самых величайших исследовательских программ, когда-либо существовавших в Галактике. Одному Господу Богу ведомо, как много Галактика потеряет. Никто не в силах оценить последствий провала этой работы для людей и для самих роботов, ибо, по моему теперешнему мнению, люди и роботы – одна раса. Они принадлежат нам так же, как мы – им.

– Джейсон, нужно что-то делать. Ты и я – мы должны что-то делать. Только мы и можем сделать что-то.

– Есть еще Экайер.

– Да, есть еще Экайер, но… он чересчур ватиканец.

– Наверное, ты права. Он не настолько заморочен, как люди на Харизме, но не до конца свободен от тенденциозности. Ты совершенно правильно сказала – он чересчур ватиканец.

– Джейсон, но что мы можем сделать?

– Милая моя, если бы я знал! Ни единой мысли в голове. Хотя нет, одна есть. Если бы могли попасть в этот рай…

– И добыть доказательства. Обязательно нужно добыть доказательства.

– Это обязательно. Не будет доказательств – нас никто и слушать не станет. Но об этом как раз особо беспокоиться нечего. Нам туда не попасть.

– Знаешь, я тут кое о чем подумала…

– О чем же?

– Что такое на самом деле рай? Что, если Мэри права?

– Я уже говорил, но могу повторить: рай – это не географическое понятие. Это состояние души.

– Джейсон, перестань! Что ты заладил… Твердишь эту фразу автоматически! Не надо. Послушай… Я рассказывала тебе об обитателях математического мира. Я говорила: не исключено, что они оперируют альтернативной логикой. А что, если вся Вселенная построена на различных логических системах? Разве не может тогда оказаться, что наши человеческие суждения бессмысленны, ущербны? Разве мы не можем ошибаться?

– Ты что, пытаешься доказать мне, что рай может существовать?

– Я этого не говорю. Я у тебя хочу спросить: если бы он существовал, что бы ты стал делать?

– Хочешь узнать, принял бы я это?

– Да, именно об этом я тебя спрашиваю. Если бы ты потрогал рай руками?

– Наверное, я бы здорово растерялся.

– Отвечай – принял ли бы?

– Ну… пришлось бы, наверное. Но как бы я мог с уверенностью утверждать, что это рай, если там, допустим, не было бы золотой лестницы и ангелов?

– Очень может быть, что как раз этого там не окажется. Это старые сказки. Таким себе представляли рай люди в далекие времена, о таком рае они мечтали. Таким для них было место, где они хотели жить вечно. Но мне кажется, ты можешь себе представить рай.

– Ага, – кивнул Теннисон. – Могу. Хорошее местечко для рыбалки, тропинки в лесу, горы, на которые приятно любоваться. Отличные недорогие рестораны, где у меня есть приятели-официанты, не просто обслуга, а именно приятели, ну, еще – друзья, с которыми интересно поболтать, хорошие книжки для чтения и раздумий и ты…

– Вот так ты себе представляешь рай?

– Да нет, конечно, это я так, пошутил. Дай время, я еще что-нибудь к этому прибавлю.

– Да ну тебя! – возмутилась Джилл. – И так голова кругом идет. Я совершенно запуталась. Ватикан, математический мир, Шептун – с ума сойти можно. Я уже порой склонна поверить, но бывают мгновения, когда я жутко злюсь на себя за это. Его святейшество говорил о чувстве реальности. Вот я живу здесь и знаю, что это реально, а иногда брожу одна, думаю об этом, и чувство реальности покидает меня, и я говорю себе, что это невозможно. Что об этом можно только мечтать. И ты, Джейсон, здесь, со мной. И это тоже из области невозможного…

Джейсон обнял ее, и она крепко прижалась к нему. Пламя танцевало в камине, вокруг было тихо, и казалось, весь мир тих и спокоен – за себя и за них двоих.

– Джейсон, я так счастлива…

– И я, Джилл. Давай так посидим еще.

– Ты бежал с Гастры и попал сюда. И я бежала. Не от кого-нибудь, не откуда-нибудь, даже не от себя самой. Просто бежала. Всю жизнь только и делала, что бежала…

– Ну вот… Теперь больше не бежишь… – говорил он, гладя ее по голове.

– Нет, не бегу. Ты рассказывал его святейшеству о монастырях на Древней Земле. Здесь наш монастырь – любимая работа, укрытие от суетного мира, счастье и покой в душе. Только… может быть, мне здесь не место?

– Это почему же?

– Ну… в древних монастырях женщин ведь не было?

– Вообще-то, не было. Но время от времени монахам удавалось соблазнить кого-нибудь…

Пламя камина выхватило из темноты светящееся облачко пыли.

Теннисон резко выпрямился.

– Джилл, – сказал он. – Шептун здесь.

– Декер… – пробормотал Шептун. – Декер, Декер, Декер… – повторял он. – А я только сейчас узнал. Я там бегал, играл, а его…

– Иди ко мне, малыш, – позвала Шептуна Джилл. – Иди ко мне скорее. Я поплачу, погорюю вместе с тобой.

– Иди к нам, – сказал Теннисон.

И он пришел к ним, и они разделили его скорбь и утрату.

Глава 48

Енох, кардинал Феодосий, в одиночестве бродил по саду за клиникой. В саду, кроме него, не было ни души – даже садовника Джона. Да и что ему было делать в саду ночью? На черном бархате небес мерцали редкие звезды. Их было не более десятка, и они были так далеко одна от другой. Струился бледный свет дальних галактик. Над восточным краем горизонта тускло горела полоса Млечного Пути, родной Галактики. Над ним светились неяркие пятнышки шаровидных туманностей.

Шаги кардинала гулко отдавались в тишине. Он шел, сцепив руки за спиной, низко склонив в раздумье металлическую голову.

«Мы можем заблуждаться, – думал он. – Если мы так ошиблись с глухоманами, значит и от других ошибок не застрахованы. Ничто на свете не должно быть таким, каким мы его себе представляем.

Многие годы мы считали глухоманов кровожадными хищниками. Мы думали, что они – беспощадные лесные убийцы, что встреча с ними означает смерть. А они всего-навсего ревниво охраняли свои леса, свой мир, следили за нами… А один из них принес домой мертвого Декера и мертвого Губерта, принес их к нам и бережно положил на мостовую перед базиликой, чтобы они покоились в мире. И сказал, что они, глухоманы, – хранители и что они против бессмысленных убийств, и призвал нас не совершать убийств в будущем…»

«Хранители? – спросил себя Феодосий. – Они – хранители этого мира?» И сам себе ответил, что так оно и есть.

«Они смотрели, чем мы занимаемся, все эти годы и не вмешивались в наши дела. Вероятно, они не вмешивались потому, что мы ухитрялись не нарушать законов добрососедства.

А они следили за нами и даже выучили наш язык. Они знали, как с нами разговаривать, но до сих пор никогда не говорили – видимо, потому, что в этом не было необходимости. Наверное, между собой они говорят совсем по-другому – глухоман разговаривал с нами с видимым усилием. Но он старался говорить по-нашему, потому что знал – его языка мы не поймем.

Мы прожили здесь, на Харизме, целую тысячу лет благодаря их долготерпению и гостеприимству. Они позволили нам жить своей жизнью, заниматься своим делом и не делали нам ничего дурного… вот только убили троих людей, и это укрепило нас во мнении, что они – злобные хищники. Но тех людей глухоманы убили только потому, что люди намеревались убить их самих. В этом смысле их действия вполне понятны и оправданны. И люди, и роботы поступили бы точно так же – они убили бы того, кто пришел бы к ним с недобрыми намерениями.

А ведь я слышал, что с глухоманами можно разговаривать! – мысленно сокрушался Феодосий. – Но думал, что это все из области фантазий. Вряд ли, конечно, кто-то на самом деле раньше говорил с ними, но вот прямое доказательство того, что в каждом вымысле есть доля правды…

Сколько времени потрачено зря, – думал он с горечью, – как постыдно много! Все эти годы, столетия глухоманы были рядом – не враги, а, наоборот, потенциальные товарищи, соратники, народ, с которым стоило сойтись, познакомиться, и это знакомство могло бы повлиять на нашу жизнь, а может, и на их жизнь тоже. Бесспорно, поселившись на чужой планете, всякий призван познакомиться с ее хранителями. Ведь планет, на которых есть такие хранители, очень мало – может быть, Харизма – единственная в своем роде. Если бы мы знали об этой ее уникальности, все могло бы сложиться иначе…

Глухоман принес домой Декера и Губерта… Но почему Губерт решился на такое? Почему он убил Декерa? Теннисон, похоже, не сомневается, что виновником происшедшего был именно Губерт. Возможно, Губерт действовал от имени богословов…»

Феодосию не хотелось, очень не хотелось в это верить.

«Да, – думал он, – я легко поверил, что богословы замешаны в краже кристаллов с записями о рае, но кража и убийство… Как мог робот убить человека? Декера или кого-то другого? Ну, один робот, безумец, это еще как-то можно понять, но если Губерт действовал на стороне богословов, за этим стояли и другие роботы. Значит, их много…» Мысль об этом мучила Феодосия, в нем боролись гнев и страх.

Теннисон сказал ему – быстро, на ходу, – что Декер мог быть убит потому, что располагал какой-то информацией о рае. Но Теннисон на Харизме был новичком, и как бы он кардиналу ни нравился, тот внутренне сопротивлялся тому, что Теннисон мог верно оценить происходящее здесь. Однако Теннисон был другом Декера, может быть его единственным другом. Декер мог сказать Теннисону, что знает про рай, но какая вера словам Декера? Сам он был человеком ниоткуда. То, что он не прибыл на борту «Странника», Ватикан выяснил давным-давно. Но если не на «Страннике», то как он мог попасть сюда? Сам он об этом помалкивал и ни с кем дружбы не водил, пока не появился Теннисон. Вообще ни с кем о себе не разговаривал.

«Странный он был человек, непонятный, – думал кардинал. – Но ведь ошиблись мы с глухоманами, значит могли ошибаться и насчет Декера. Господи, сколько еще могло быть у нас ошибок?

Мы прибыли сюда давно, чтобы здесь обрести то, о чем до сих пор взахлеб толкуют богословы, – самую полную, самую истинную веру. Сколько лет прошло, а теперь нужно все начинать сначала. Положа руку на сердце – далеко ли мы продвинулись по пути своих изначальных стремлений? Не движет ли нами, хотя мы не признаемся в этом открыто, материалистическая этика тех людей, что создали нас по своему образу и подобию не только телесно, но и духовно и, создав, немилосердно нас эксплуатировали? Немилосердно? Да, но все-таки они были добрые. В глубине души они считали нас своими собратьями. Они смотрели на нас и видели себя, а мы точно так же смотрели на них. Нет, конечно, мы и они – одна раса. Если бы они нас спросили, чем мы здесь занимаемся, мы бы с радостью поделились с ними всем, что имеем, чего достигли. Да, мы всеми силами стараемся скрыть нашу деятельность от Галактики, но ни в коем случае не от людей, населяющих ее. От других в Галактике – да, но не от людей. Мы бы отдали им все, что у нас есть, а они поделились бы с нами тем, что есть у них, разбросанных, далеких друг от друга. Влияние людского материализма – это ведь не так плохо на самом деле. Ведь если бы люди были лишены материалистических устремлений, они бы не старались так упорно все время улучшать свою жизнь и сейчас были бы не более чем одним из видов млекопитающих и населяли бы родную планету наравне с животными. И тогда не было бы ни роботов, ни Ватикана.

Если это так, – думал Феодосий, – то в нашем материализме не так много греха, как твердят наши богословы. Если бы люди, наши собратья, не стремились возвысить свое положение в мире, они бы никогда не достигли таких высот разума, духа и не создали бы ту великую религию, которой мы до сих пор восторгаемся. Они бы до сих пор блуждали впотьмах, в дебрях языческих культов, ковырялись бы в глине и палочках, лепили бы божков и просили бы у них защиты от страха, темноты и злых духов, дрожа от ужаса в углах пещер…

Люди, наши собратья, шли длинной дорогой, падали и спотыкались, и дорога их была длиной в три миллиона лет, и мы повторяем их путь сомнений и поисков здесь всего лишь тысячу лет. Если здесь мы споткнемся и упадем на распутье, совершим величайшую ошибку, то будем не хуже и не ниже их, и так же, как они много раз исправляли допущенные ошибки, мы сумеем исправить свою…

Главное, чтобы Ватикан сохранился, выжил. Тогда даже если споткнемся и упадем, мы сможем встать и идти дальше к своей цели.

Многим не нравится, – думал Феодосий, – что мы имеем обыкновение заглядывать в будущее, но ведь для нас столетие – всего секунда, не больше…»

Он остановился на посыпанной гравием дорожке, поднял голову и устремил взор на восток, где далеко и величественно сиял Млечный Путь. Кардинал смотрел на родину человечества, на свою родину.

Там, на востоке, где-то посреди остроконечных холмов, выше того места, где стояла хижина Декера, как ему говорили, иногда появлялся один из глухоманов. Может быть, он наблюдал за Декером.

«Но зачем глухоману понадобилось наблюдать за Декером? – подумал кардинал и не нашел ответа. – Пожалуй, – решил он наконец, – следует отдать дань вежливости и сделать ответный визит. Да, нужно будет сходить и поговорить с этим глухоманом».

Глава 49

– И все это время, – спросила Джилл у Шептуна, – ты был в математическом мире?

– Да. Я остался там и разговаривал с ними.

– А ты умеешь с ними разговаривать? Когда я была там, мне показалось…

– Умею. Теперь умею, – ответил Шептун.

– И можешь сказать нам, кто они такие?

– Они – старички-философы.

– Ничего удивительного, – вступил в разговор Теннисон. – Насколько я помню, все философы на Земле были почтенного возраста. Они говорили медленно, тщательно взвешивая каждое слово, сознавали собственную мудрость и не позволяли другим забывать о ней.

– Они – философы, вышедшие из употребления, – уточнил Шептун.

– Как это – вышедшие из употребления?

– Они уже слишком старые, чтобы приносить какую-то пользу. Они никому не нужны. Наверное, они очень отстали от времени. Если бы они были людьми, у них, наверное, выросли бы длинные-предлинные бороды и они бы сидели, прикрыв глаза, и бормотали что-то в эти длинные бороды… Они отделены от своих более молодых собратьев и живут на ограниченном пространстве. А время проводят в играх.

– В крестики-нолики? Или в шашки?

– Нет, не в такие игры. Они ставят вопросы и решают их. Порой на это у них уходит много времени, потому что вопросы непростые.

– Ставят вопросы? Перед ними стоят вопросы? Но ведь ты сказал, что они уже никуда не годятся и никому не нужны!

– Я сказал, что они сами себе ставят вопросы. Те проблемы, которые они решают, – гипотетические проблемы. Такие, на решение которых никто другой не стал бы тратить время. Может быть, это этические проблемы, а может быть – моральные, а может, еще какие-то. Они пытались объяснить мне, но…

– Значит, все эти графики и уравнения – действительно задачи? – спросил Теннисон. – Не просто старческая болтовня?

– Настоящие задачи, – подтвердил Шептун. – Они могут и просто говорить, но чаще всего решают задачи. Большой нужды разговаривать между собой попусту у них нет. Они слишком хорошо друг дружку знают.

– Значит, они пенсионеры, так, что ли? В отставке. Ты понимаешь, что значит «в отставке»?

– Не уверен.

– Ну, видишь ли… когда человек проработал бо́льшую часть отпущенного ему на жизнь времени, он уходит в отставку, на пенсию. Он не должен больше работать. Все время у него свободно. И он может заниматься чем захочет.

– Похоже, это так, – сказал Шептун.

– Значит, мы угодили в дом престарелых! – воскликнула Джилл. – Кучка старичков, которым некуда девать свободное время! Вот это да!

– Нет, не так, – возразил Шептун. – Они думают, что у них все еще есть работа. И потому так упорно трудятся. Но их очень огорчает, что те задачи, которые они решают, не насущны, не злободневны – что это не настоящая работа. Они очень хотят настоящей работы, но им не разрешают.

– А остальные где? Те, кто не на пенсии?

– Где-то. Близко или далеко – не могу сказать. Они делают настоящую работу.

– Ну а наши знакомые, пенсионеры? Они-то способны хоть на что-нибудь?

– Они отправили меня, – сказал Шептун, – не знаю куда. Не в какое-то определенное место. Я не понял, где я был. Но я катался по магнитному потоку, и танцевал с ионами, и грелся в лучах красного карлика…

– Что, по-настоящему отправили? – спросил Теннисон. – Не просто показали тебе все это? Переместили атомы?

– Да. Переместили мои атомы, – подтвердил Шептун.

– А зачем? – поинтересовалась Джилл.

– Потому что они поняли, что я этого хочу. Они угадали мои желания. А может быть, они хотели показать мне, что они умеют. Но я так не думаю. По-моему, то, что они для меня сделали, – для них сущие пустяки. Просто они проявили доброту, милосердие, узнав, чего я хочу. А я говорил с ними про рай.

– Про рай?!

– Ну да. Вы же хотите попасть в рай? Я не ошибаюсь?

– Нет, ты не ошибаешься, – ответил Теннисон. – Не ошибаешься. Но нет координат, нет никаких данных…

– Вам нужно поговорить со мной про этот рай, чтобы я мог прочитать все в вашем сознании. Расскажите мне все-все, что вы знаете про это место – рай.

– А потом?

– А потом я еще раз поговорю с ними. Скажу, что вы очень хотите туда попасть. И что вы этого достойны. А они постараются, я знаю. Для них это будет настоящая работа, о которой они мечтают. Ох, как они будут рады! У них сразу засверкают уравнения, замелькают графики, и они начнут вспоминать все, что они знают…

– Но послушай, даже если они найдут рай, определят, где это находится, смогут ли они нас отправить, перенести туда?

– Меня же отправили, – сказал Шептун. – И не только туда!

Глава 50

Мэри умерла утром. Мертвая, она казалась еще более истощенной, чем живая. Теннисон глядел на тело, укрытое простыней, и видел только складку на белой ткани. Когда у него умирал пациент, он чувствовал себя виноватым в том, что случилось. Так было и на этот раз. Он думал, что, наверное, мог бы лучше выполнить свой долг, был недоволен собой.

«Неудача, провал, – твердил он, глядя на жалкие, бестелесные останки Мэри. – Но ведь поначалу мне повезло, мне удалось ее вытащить. Тут не я виноват, а этот черный человек, что указал на нее пальцем и смертельно унизил на золотой лестнице рая. После этого случая она больше не хотела жить, не боролась за жизнь, и смерть ответила на ее выбор и холодно, спокойно вошла в нее».

– Мне очень жаль, доктор, – прошептала сестра, тронув его за локоть.

«Она все понимает», – подумал Теннисон.

– Мне тоже, – кивнул он и добавил: – Я восхищался ею.

– Вы ничего не смогли бы поделать. Никто ничего не мог бы поделать, доктор.

Она повернулась и ушла. Теннисон еще немного постоял у постели умершей и последовал за сестрой.

Выйдя в вестибюль, Теннисон увидел Экайера. Тот встал со стула для посетителей и застыл на месте в ожидании.

– Все кончено, – сказал Теннисон.

Экайер сделал несколько шагов ему навстречу, и они остановились, глядя друг другу в глаза.

– Она была самая лучшая… – проговорил наконец Экайер. – Самая лучшая из всех Слушателей… Джейсон, там, на улице, собрался народ. Нужно пойти сказать им. Я пойду.

– Я с тобой, – кивнул Теннисон.

– Вот ведь как получается в жизни, – вздохнул Экайер. – Мэри была не просто прекрасной Слушательницей. Это было делом всей ее жизни. И именно она, Мэри, провозгласила конец этого дела.

– Ты что, уже что-нибудь слышал определенное? Тебе прямо сказали?

– А разве обязательно, чтобы сказали прямо? Все могут тихо и постепенно спустить на тормозах. Будут отдавать новые распоряжения, потом ненавязчиво вмешаются в сам процесс работы и потихоньку все прикроют. И в один прекрасный день, даже не понимая, как это вышло, мы узнаем, что нашей работе конец.

– Что же ты будешь делать, Пол?

– Я? Останусь здесь. Деваться мне некуда. Обо мне позаботятся. Ватикан за этим присмотрит, будь уверен. Уж мне-то они, по крайней мере, должны. Позаботятся и о Слушателях. Здесь мы проживем остаток дней своих, а когда уйдет последний из них, все будет кончено навек.

– А я на твоем месте не стал бы так сразу все хоронить, – возразил Теннисон.

На мгновение он задумался, не рассказать ли Экайеру о том, о чем ему и Джилл рассказывал Шептун. Ему так хотелось подарить Экайеру хоть капельку надежды!

– Что-нибудь знаешь? – спросил Экайер.

– Да нет, пожалуй, ничего.

«Не стоит пока ему говорить, – решил Теннисон. – Надежда маленькая, можно сказать – почти никакой. В то, что предложил Шептун, верится с трудом. Невозможно это, нереально, – твердил про себя Теннисон, шагая по коридору рядом с Экайером. – Вряд ли обитатели математического мира сумеют разыскать то место, которое Мэри называла раем. Рая могло не быть вовсе. И он мог оказаться где угодно. В другой галактике. В другой вселенной. А может быть, и не так далеко? Декер говорил, что, наверное, знает, где это. Значит, есть вероятность, что он побывал там или неподалеку. Но это не свидетельство. Ведь Декер точно ничего не сказал и теперь уж никогда не скажет».

Экайер распахнул дверь на улицу и ждал Теннисона на пороге. Маленькая площадка перед калиткой была полна народу. Когда Теннисон шел в клинику, людей было совсем немного, а сейчас… Но все молчали. Не было слышно ни шепотка, ни вздоха.

Экайер сделал шаг вперед. Все взгляды устремились на него.

«Ведь все знают, что сейчас скажет Экайер, – подумал Теннисон. – Знают, но ждут слов Экайера о том, что Мэри обрела покой, будут терпеливо ждать этих слов, означающих, что теперь у них есть святая».

Экайер заговорил тихо, не повышая голоса.

– Мэри обрела покой, – сказал он. – Она отошла в мир иной всего несколько мгновений назад. Она умерла спокойно, с улыбкой на устах. Спасти ее было невозможно.

Раздался дружный вздох толпы. «Вздох облегчения?» – подумал Теннисон. Ожиданию пришел конец.

А потом чей-то гулкий, звенящий голос – скорее робота, чем человека – начал читать поминальную молитву, к нему стали присоединяться другие, и вскоре пение могучего хора разнеслось по всему Ватикану. Кто стоял, кто упал на колени; через несколько мгновений мерно и громко загудели большие колокола базилики.

Экайер повернулся к Теннисону.

– Ты, наверное, хочешь помолиться вместе со всеми? – спросил Теннисон. – Не обращай на меня, безбожника, внимания.

– Да нет… – покачал головой Экайер и заговорил совсем о другом: – Знаешь, если бы Мэри могла это увидеть, она была бы счастлива. Ведь она верила по-настоящему. Всегда ходила на мессу, часами простаивала на коленях, вознося молитвы Господу. Не для виду, не напоказ. Вера была ее жизнью.

«Наверное, именно поэтому она и нашла рай», – подумал Теннисон, но вслух ничего не сказал.

Они шли рядом и молчали. Потом Экайер спросил:

– Какое у тебя настроение, Джейсон?

– Грустно, – ответил Теннисон.

– Ты не виноват. И не должен чувствовать себя виновным.

– Нет, виноват, – покачал головой Теннисон. – Врач всегда чувствует себя виноватым. Это врожденное качество, та цена, которую приходится платить за то, что стал врачом. Но это пройдет.

– У меня куча дел. Обойдешься без меня?

– Пойду прогуляюсь, – сказал Теннисон. – Думаю, прогулка будет мне на пользу.

«Точно, нужно прогуляться», – решил он. Джилл ушла в библиотеку, сказала, что надеется за работой отвлечься от мрачных мыслей. Вернуться к себе? Без Джилл там скучно и тоскливо. Оставалось одно – пойти прогуляться.

Он вышел из Ватикана и побрел, сам не зная куда. Облегчения он не чувствовал. Звон колоколов усиливал раздражение и душевное беспокойство.

Минут через пятнадцать он обнаружил, что поднимается по холму к хижине Декера. Он резко остановился, повернулся и пошел обратно. Нет, к хижине он идти не мог, просто не мог. Должно пройти время, прежде чем он снова сможет туда пойти.

Он свернул на боковую тропинку. Она вела к пригорку, откуда он часто любовался горами. Он шел, а вслед ему звонили колокола.

Дойдя до любимого пригорка, он уселся на невысокий валун и стал смотреть на горы. Солнце стояло высоко и ярко высвечивало бледно-голубые предгорья, по которым взбирались вверх темно-зеленые языки лесов. Заснеженные пики сияли, как сахарные головы.

«Как все меняется, – думал Теннисон. – Через час все будет по-другому, не так, как сейчас. Горы меняются ежеминутно, и в нашем понятии они вечны. Но когда-нибудь их тут не станет. Пройдут тысячелетия, и они сровняются с долинами, и все живое, что сейчас прячется в лесах и скалах, сойдет в долины и навсегда забудет, что тут некогда были горы… Ничто не остается неизменным. Ничто не вечно.

А мы стремимся к знаниям. Обливаясь потом, задыхаясь, карабкаемся вверх по их крутым склонам. Мучительно ищем ответа, ожидая, что он окажется окончательным, а когда находим ответ, то вместе с ним возникает и новый вопрос, и так без конца. И все-таки мы не оставляем попыток – мы не можем иначе. Это наш крест».

Теннисон вытянул перед собой руки. Он смотрел на них по-другому, не так, как прежде, как будто раньше никогда не видел. Одно-единственное легкое касание этих пальцев, одно-единственное любовное прикосновение – и опухоль исчезла с лица Джилл.

«Теперь в этом нет сомнений, – думал он. – Огромное мерзкое пятно было на ее щеке, а я прикоснулся – и оно исчезло. Что же это такое? Спонтанная ремиссия? Нет, не может быть, так спонтанная ремиссия не происходит. На спонтанную ремиссию уходит какое-то время, а тут опухоль исчезла моментально».

Они говорили о происшедшем между собой и сами не верили в то, что говорили. «Это подействовала сила, – говорила Джилл, – которой тебя наделили обитатели математического мира. Это дар одного мира другому миру».

Теннисон разглядывал руки, поворачивал их так и сяк. Руки как руки, такие же, как всегда. Он заглянул внутрь себя, но и там никаких изменений не обнаружил. Все как обычно.

«А может быть, – думал он, – в людях дремлют многие скрытые способности, эволюционные по природе, – спят и ждут своего часа. Вся история человечества пестрит сказками о чудесах типа исцеления наложением рук. Многие клялись и божились, что такое происходило, но нигде не было тому документальных подтверждений.

А тут еще Шептун… Шептун тут давно, но до появления на Харизме Декера никто не мог его увидеть. Декер не только видел Шептуна, но и разговаривал с ним. Но в сознание к Декеру Шептун войти не мог. А ко мне и Джилл вошел. Какая разница была между нами и Декером? Может быть, и это – признаки скрытых талантов, которые сейчас у людей только в зародыше и развиты в неравной степени? Вероятно, можно быть носителем какой-то способности, даже не подозревая о ее существовании».

Но все-таки случай с Джилл под такие объяснения никак не подходил. Десятки раз он проводил рукой по изуродованной щеке любимой, но только когда он возвратился из математического мира, противное пятно исчезло. Следовательно, способность творить чудеса была не врожденной. И обрести ее он мог только там.

Он снова взглянул на руки. Самые обычные руки, которыми он пользовался всю жизнь.

Теннисон встал с камня и сунул руки в карманы, чтобы больше не смотреть на них. Колокола базилики все еще звонили. Можно было погулять еще, но не хотелось.

«Пойду-ка домой, – решил он. – Джилл еще не вернулась, без нее будет скучно, но, пожалуй, можно будет найти чем заняться. Может быть, попробовать приготовить к обеду что-нибудь экзотическое? Ох, вряд ли получится что-то съедобное. Конечно, хорошо бы порадовать Джилл, да ведь она не станет есть мою стряпню. Тоже мне, сюрприз получится… И Губерта нет…»

Тропинка круто повернула, и Теннисон застыл на месте. Навстречу ему по пригорку взбиралась знакомая фигура. На том, кто шел вверх по пригорку, была лиловая мантия с подоткнутыми полами, чтобы не испачкать. Это был кардинал Феодосий. Красная митра, украшенная бриллиантами, красовалась на его металлической голове.

– Преосвященный! – воскликнул Теннисон. – Вот уж не думал не гадал вас встретить. Не знал, что вы любитель прогулок.

– Я-то нет, – сказал Феодосий, поравнявшись с Теннисоном, – а вот вы, я слышал, ходок.

– Да, я люблю побродить. Давайте как-нибудь выберем время и погуляем вместе. Мне было бы приятно. Тут столько красивого. Думаю, вам бы тоже понравилось.

– О какой красоте вы говорите, доктор Теннисон? О красоте природы?

– Конечно. Мы забрались бы с вами повыше в горы. Там такие прекрасные цветы растут вдоль тропинок…

– Красота – в глазах смотрящего, – сказал кардинал. – В данном случае – в ваших глазах, но не в моих. Когда вы, люди, создали нас, роботов, вы не дали нам многого, в том числе и того, что вы называете восприятием красоты. Для меня существует другая красота. Красота логических построений, величие абстракций, о которых можно размышлять часами.

– Очень жаль. Вы действительно многого лишены, раз у вас нет чувства красоты.

– Но и вам, наверное, недостает многого из того, чем мы богаты, не правда ли?

– Прошу прощения, ваше преосвященство, у меня и в мыслях не было вас обидеть.

– Не волнуйтесь, – сказал кардинал. – Я вовсе не обиделся. Мне сейчас так хорошо, что я просто не в состоянии обижаться. Эта прогулка – настоящее приключение для меня. Не припомню, чтобы я когда-нибудь забирался так далеко от Ватикана. Но дело в том, что я не просто гуляю. Я ищу глухомана.

– Глухомана? – переспросил Теннисон. – Зачем, ваше преосвященство?

– Затем, что глухоманы – наши добрые соседи, а мы так долго игнорировали их и неверно о них думали. Надеюсь разыскать того, что живет в горах, за хижиной Декера. Вы о нем ничего не знаете?

– Декер мне ничего не говорил, – ответил Теннисон. – А вы уверены, что найдете его там?

– Не знаю, – ответил кардинал. – Так говорят. Говорят, что много лет один глухоман жил неподалеку от хижины Декера и оттуда наблюдал за нами.

– Если глухоманы наблюдали за вами целую тысячу лет, они должны кое-что знать о вас, – проговорил Теннисон.

– Гораздо больше, – вздохнул кардинал, – чем нам казалось. Прошу простить, но мне нужно идти. Наверное, глухомана будет непросто разыскать. А вы, доктор, загляните ко мне как-нибудь на днях, потолкуем.

– Благодарю, – сказал Теннисон, слегка поклонившись. – Не премину воспользоваться вашим приглашением.

Он немного постоял на тропинке, глядя вслед кардиналу. Когда тот исчез за невысоким холмом, Теннисон повернулся и пошел по тропинке вниз к Ватикану.

Подойдя к своей двери, он привычно протянул руку к дверной ручке, но тут же резко отдернул, вспомнив, что дома никого нет. Там его ждали только пустота и тишина. Наконец он решился, повернул ручку, распахнул дверь настежь и вошел в гостиную.

Ни пустоты, ни тишины не было и в помине! В камине ярко пылал огонь. Джилл вскочила с кушетки и бросилась ему навстречу. Он обнял ее, крепко прижал к себе.

– Как я рад, что ты здесь, – прошептал он, целуя ее. – А я так боялся, что тебя нет!

Джилл мягко высвободилась из его объятий.

– Я не одна, – сообщила она. – Шептун вернулся.

– Не вижу, – удивленно сказал Теннисон, оглядев комнату.

– А он у меня в сознании, – сказала Джилл. – И к тебе тоже просится. Он пришел, чтобы взять нас в математический мир.

– Рай?!

– Да, Джейсон. Обитатели математического мира нашли дорогу в рай. Они могут отправить нас туда.

Глава 51

Ближе к вечеру Феодосий отыскал глухомана.

Он подошел к нему и остановился, ожидая, когда глухоман его заметит. Но Старик никак не показывал, что замечает его. Тогда Феодосий заговорил:

– Я пришел навестить вас.

Глухоман начал вибрировать, раздался гул, как после удара в громадный барабан. Наконец эти звуки начали складываться в слова:

– Добро пожаловать. Мне кажется, я узнаю тебя. Ты стоял на лестнице, когда я принес Декера домой?

– Да, это был я. Я – Енох, кардинал Феодосий.

– А-а-а… Так ты и есть тот самый кардинал. Слышал о тебе, слышал. Скажи мне, а то органическое существо, что стояло рядом с тобой, это, случайно, не доктор Теннисон?

– Да, это Теннисон. Он был другом Декера.

– Я это понял, – сказал глухоман.

– Вы говорите, что слышали обо мне. Вы знаете многих из нас. Мы вам знакомы?

– Я ни с кем не знаком, – ответил Старик. – Я наблюдаю. Только наблюдаю.

Поначалу глухоман произносил слова с напряжением, но постепенно речь его стала более плавной и непринужденной.

– Пожалуй, мы были для вас не такими уж добрыми соседями, – сказал кардинал, – и я хочу попросить у вас прощения за это. Я должен был явиться к вам с визитом много столетий назад.

– Вы нас боялись, – сказал глухоман. – Вы нас очень боялись, и мы ничего не делали, чтобы унять ваш страх. Однако боялись вы напрасно, ведь мы вам ничего дурного не делали. Но до ваших страхов нам особого дела нет. Нас беспокоит наша планета, а вы – всего-навсего временное явление на ее поверхности. Поэтому вы нас волнуете только своим поведением на планете.

– Смею надеяться, что к планете мы относимся достаточно бережно, – сказал кардинал.

– Да, это правда. И за это мы вам очень благодарны. И пожалуй, вы заслуживаете большего чем просто благодарность. Вы заслуживаете, чтобы вам была оказана помощь. Тебе, кардинал, знаком пыльник?

– Пыльник? – удивленно переспросил кардинал.

– Декер называл его Шептуном. Может быть, он знаком тебе под этим именем?

– Никогда не слышал о таком, – покачал головой кардинал.

– Когда-то их было много на этой планете. А потом они все улетели. Но одного оставили. Совсем маленького, детеныша.

– Этот детеныш и есть Шептун? Пыльник Декера?

– Верно. Он остался тут совсем один, такой маленький. Но он подает большие надежды. Мы гордимся им.

– Хотелось бы познакомиться с ним, – сказал кардинал. – Странно, но я о нем даже не слышал.

– Сейчас ты не сможешь с ним познакомиться. Он ушел. Ушел вместе с Джилл и Теннисоном. Они все вместе отправились на поиски рая.

– Рая?! – выдохнул Феодосий. – Вы сказали «рая»? Я не ослышался?

– Ты слышал об этом рае? Он что-то значит для тебя?

– Не только для меня. Для всех нас. Очень много значит. Не могли бы вы сказать мне, что это такое?

– Я ничего не могу сказать тебе, кроме того, что эти трое отправились туда. В путешествии им помогают другие существа, кубоиды из мира, который отыскали Слушатели очень давно.

– Просто поразительно, как много вам известно о нас и нашей работе!

– Мы храним планету, – объяснил глухоман. – И нам представлялось разумным иметь хотя бы приблизительное представление о том, что здесь делается.

– Значит, рай? – спросил Феодосий не то себя, не то глухомана.

– Правильно, рай, – подтвердил глухоман.

Он умолк, гудение прекратилось. Кардинал понял, что оставаться смысла не имеет. Он резко повернулся и пошел вниз с холма, цепляясь мантией за колючие кусты. На ветках оставались клочки лилового шелка.

У подножия холма он набрел на крошечное озерцо, окруженное большими плоскими камнями. Наверное, они падали сюда с гор много, много лет подряд. Маленькое сверкающее водяное зеркальце в оправе из камней.

Кардинал упал на колени у воды, молитвенно сложил руки, опустил голову на грудь.

– Всемогущий Господь… – взмолился он. – Пусть все будет хорошо. Молю тебя, заклинаю, пусть все будет хорошо!

Глава 52

Казалось, ничего не изменилось в математическом мире. Горохово-зеленый ковер поверхности убегал к далекому горизонту, где встречался с краем купола бледно-сиреневых небес. Кубоиды как будто стояли на обычных местах.

Но все-таки для Теннисона не все было как в прошлый раз. И дело было не в том, что он или кубоиды стояли по-другому, не на тех местах. Дело было в нем самом. Он был одновременно самим собой и кем-то другим или другими.

Первый раз, попав в математический мир вместе с Шептуном, он ощущал его присутствие очень слабо, вернее, бо́льшую часть времени вовсе не ощущал. То ли был слишком напуган, чтобы думать о Шептуне, то ли слишком увлечен тем, что видел вокруг. Теперь он совершенно четко знал, что Шептун здесь: ощущал его нежное, мягкое, какое-то пушистое прикосновение. Или это был не Шептун, а кто-то другой, более родной и близкий?

– Джейсон… – проговорила в его сознании Джилл, ставшая его частью; это было просто потрясающе: они соединились, их тела и сознания слились воедино! – Джейсон, я здесь.

Что-то похожее он испытал прошлой ночью, когда они соединили свои сознания, чтобы впустить Шептуна и излить друг другу свою скорбь, свое горе, и погрузились в печальные воспоминания о Декере. Но тогда их соединение не чувствовалось так остро, так отчетливо, как сейчас. А теперь он и Джилл были едины, ближе друг другу, чем когда-либо, ближе даже, чем тогда, когда их тела соединялись в любви и нежности.

– Я люблю тебя, Джейсон, – сказала Джилл. – Хотя, наверное, можно было бы и не говорить об этом. Ты знаешь, как я люблю тебя.

Она была права. В словах не было нужды. Она были вместе и прекрасно знали, что думает и чувствует другой.

Пять кубоидов стояли к ним ближе остальных. Остальные выстроились полукругом поодаль.

– Они будут нашими проводниками, – объяснил Шептун.

Один из пятерых оказался старым знакомцем Теннисона – темно-лиловым, с ярко-оранжевыми уравнениями и графиками. Кроме него, в компании находился ярко-розовый кубоид с зелеными значками и еще один знакомый – серый в золотистых крапинках с уравнениями и графиками лимонно-желтого цвета.

– А вот и мой приятель, – сказала Джилл, глядя на розово-красный кубоид с лиловыми уравнениями и ядовито-желтыми графиками.

Последний из кубоидов был бледно-зеленый, а уравнения и графики на нем были золотисто-коричневые.

– Они точно знают, куда нам нужно? – спросил Теннисон у Шептуна. – Ты уверен, что они знают, где рай?

– Это место известно им под другим названием. В далеком секторе Галактики существует одно очень знаменитое место. Нам оно неизвестно, но очень-очень знаменитое.

– Это знаменитое место и есть рай?

– Они в этом совершенно уверены, – сказал Шептун. – Там белые башни и шум, который вы зовете музыкой, и широкая золотая лестница, ведущая к башням.

Джилл и Теннисон сделали несколько шагов к кубоидам, те зашевелились и встали по-другому. Когда наши герои подошли к ним совсем близко, двое из кубоидов стояли рядом, а остальные чуть-чуть поодаль.

Розово-красный кубоид повернулся к Джилл и Теннисону, стер с передней поверхности уравнение и стал медленно выписывать новое – очень старательно, так чтобы успел прочесть даже тот, кто совсем не был знаком с таким способом коммуникации.

– Мы приветствуем вас, – сказал кубоид. – Готовы ли вы отправиться в путь?

– Шептун… – пробормотал Теннисон. – Шептун!

Ответа не последовало, да и не нужно было никакого ответа. Совершенно ясно, что уравнение прочитал Шептун, а Шептун находился внутри сознания их обоих, поэтому они оба и поняли смысл!

– Вам нечего бояться и делать ничего не придется, – сказал кубоид, медленно рисуя значки на передней поверхности. – Вам нужно просто стоять, где стоите. И ничего не делать. Это понятно?

– Понятно, – ответил Шептун, и, когда он произнес это слово, ответ его запечатлелся в виде простого и короткого уравнения на опустевшей передней поверхности розово-красного кубоида.

«Наверное, – подумала Джилл, – это для того, чтобы остальные кубоиды могли понять ответ Шептуна».

«Господи, ну и влипли же мы… Как это все нелепо…» – подумал Теннисон и почувствовал, как на него одновременно заворчали и зашикали Джилл и Шептун, упрекая за цинизм и недоверие.

На поверхности розово-красного кубоида начало появляться новое уравнение, но Теннисон успел понять только первые слова перевода Шептуна, как вдруг они оказались… в раю.

…Они стояли на просторной площади, а вокруг возвышались башни. Торжественная, величавая музыка водопадом струилась вниз с вершин башен, обнимала пришельцев, окутывала мягкой пеленой. Весь мир казался наполненным музыкой. Площадь была вымощена золотом, по крайней мере, она была золотого цвета, а башни белые – ослепительно-белые. Казалось, из них льется свет. Во всем было ощущение чистоты и святости, но… что-то было не так.

Теннисон покачал головой. Что-то не так, не то… Они стояли посреди площади, звучала дивная музыка, белые величественные башни высились до небес, но кругом не было ни души. Рядом с ними, выстроившись в рядок, стояли кубоиды, над ними порхал Шептун – маленький сверкающий шарик из легких пылинок, но больше никого не было. Рай, судя по всему, был необитаем.

– Что-то не так, – сказала Джилл, отошла от Теннисона и медленно оглядела площадь. – Правда, что-то не так. Во-первых, тут никого нет.

– Во-вторых, тут нет ни одной двери, – добавил Теннисон. – По крайней мере, таких дверей, к каким мы привыкли, тут нет. Я вижу только дыры. Нечто вроде громадных мышиных нор, только уж больно они высоко. Футов восемь от земли.

– И окон тоже нет, – заметила Джилл.

По площади пробежал легкий ветерок, и Теннисон невольно поежился от его прикосновения.

Он заметил между башнями узкие проходы. Может быть, это улицы? Если это город, похоже, путешественники находились в самом его центре. Теннисон поднял голову, посмотрел на башни и обнаружил, что они еще выше, чем показалось сначала. Вершин, строго говоря, и видно не было – они терялись в заоблачной дали. Поначалу ему показалось, что строений тут много и каждое из более низких зданий служит опорой, фундаментом для отдельной башни, но теперь стало ясно, что здание всего одно и оно гигантским кольцом окружает площадь. Через равные промежутки по периметру возвышались башни. То, что он принял за узкие улочки между башнями, были, скорее всего, туннели в монолите здания. Материал, из которого были построены здание и башни, был безукоризненно белым – ни единого пятнышка, но на камень не похож. Скорее он напоминал лед, изготовленный из самой чистой на свете воды, и в нем не было ни пузырьков воздуха, ни щепочек, ни пылинок. «Не может быть, чтобы это был лед, – думал Теннисон. – Может, это и не камень, но, уж конечно, и не лед».

Музыка звучала не переставая. Она была неповторимо прекрасна. Такой музыки не в силах был создать талант человека.

– Не так тут пусто, как кажется, – вдруг сказал Шептун. – На самом деле тут жизнь бьет ключом.

И словно по команде появилась жизнь.

Из одного туннеля показалась огромная голова. Это была голова гигантского червя. Спереди она была плоская, и ее украшал массивный костяной гребень. По обе стороны от гребня находились большие фасетчатые глаза, а за ними, повыше, торчали длинные тонкие выросты наподобие антенн. Червь высоко поднял голову. Теннисон, с трудом преодолевая страх и отвращение, машинально прикинул, что голова находится футах в шести от пола туннеля.

Червь постепенно выползал наружу: за страшной головой тянулось толстое, длинное тело. Когда добрая половина червя уже была снаружи, он приподнялся над землей и встал на тонкие суставчатые ножки, – видимо, проползая по туннелю, он их подогнул. Чудище стало фута на два выше.

Но самое неприятное, что тварь, выползая, все более разворачивалась мордой к тем, кто стоял на площади. Теннисон и Джилл отступили на несколько шагов, а кубоиды не пошевелились – только графики и уравнения забегали на их поверхностях быстрее обычного.

Наконец червь выполз целиком и твердо встал на многочисленные ноги. Длиной он был добрых тридцать футов. Постояв немного, он повернулся и пополз за угол, в другой туннель. Казалось, его движение преследует некую цель. Похоже, он не обратил особого внимания на тех, кто стоял на площади.

Передние ноги червя вновь подогнулись, зацепились за край туннеля, и длинное тело постепенно начало втягиваться внутрь. Джилл и Теннисон, затаив дыхание, смотрели, как червь заползал в туннель.

Когда он исчез, Теннисон облегченно вздохнул.

– Давайте походим, посмотрим, – предложил он. – Поглядим, что тут есть.

Нашли они, однако, не много. Узкие улочки оказались действительно туннелями, проложенными через определенные промежутки в едином монолите нижнего здания. Но все они были закрыты. Внутри, примерно футах в тридцати от входа, находились двери голубого цвета. Теннисон и Джилл толкали изо всех сил, но ни одну открыть не удалось.

– Двери герметические, – сказал Теннисон, – я почти уверен. Нужно только толкнуть посильнее, и они должны открыться. Но у нас сил не хватит.

– Но червь же прополз через такую дверь, – возразила Джилл.

– Боюсь, он посильнее нас с тобой, вместе взятых. И потом, не исключено, что эти двери предназначены именно для червей. Только у них, наверное, и хватает силы открывать их.

– Мы можем быть почти уверены, – сказала Джилл, – что это место – не рай. Но нам нужно вещественное доказательство. Мы не можем просто так вернуться и объявить всем, что это не рай. Эх, была бы у меня камера!

– Нам нельзя было отягощать себя лишним весом, – сказал Шептун. – Мы же не знали, что обнаружим здесь. Мы неслись сюда со скоростью света.

– А что думают об этом местечке наши друзья-кубоиды?

– Они очень удивлены.

– Какое совпадение! – буркнула Джилл.

– Ты не огорчайся, – посоветовал ей Теннисон. – Все равно фотографии никого ни в чем не убедили бы. Сфотографировать можно где угодно. Кроме пачки фотоснимков, нужно что-то еще.

Они обошли площадь по кругу, но больше ничего не обнаружили.

– Мы заперты здесь, – сказала Джилл. – Выход отсюда один – через туннели. Смотри-ка, повыше есть еще отверстия. Может быть, они не закрыты дверями. Нужно попросить Шептуна забраться хотя бы в один туннель и поглядеть, что там, по другую сторону. Должно же там что-то быть.

– Думаю, кубоиды тоже могли бы туда перебраться. Умеют же они летать по воздуху, – сказал Теннисон. – Но мне не хотелось бы разделять наш отряд. Почему-то мне кажется, что нам лучше держаться вместе.

В дальнем конце площади из другого туннеля появился еще один червь, как ни в чем не бывало прополз мимо них и исчез в одном из верхних отверстий.

– Что-то не особенно меня тянет в туннель, – поежилась Джилл. – Пока у меня такое впечатление, что ими одни черви и пользуются.

– Да, но, похоже, мы их не очень интересуем.

– Угу. Пока мы снаружи. Но можем заинтересовать, если окажемся внутри.

– Шептун, – сказал Теннисон, не обратив внимания на слова Джилл, – попроси одного из наших любезных проводников немного присесть, чтобы я мог забраться на него. А потом он пусть поднимет меня к отверстию.

– Ну знаешь, если ты пойдешь, то и я пойду, – сказала Джилл. – Я не собираюсь тут оставаться.

– Любой из них с удовольствием поможет, – сообщил Шептун после недолгих переговоров с кубоидами. – Выбирай отверстие, какое тебе больше нравится.

– Все равно, – ответил Теннисон. – Я не стал бы их утруждать, но нам самим туда никак не влезть.

– То, что у тебя над головой, подойдет?

– Вполне.

– Знаете, мои дорогие, – сказала Джилл, – у меня такое чувство, что все мы с ума посходили!

Розово-красный кубоид подошел к стене вплотную и остановился прямо под отверстием. Он начал сжиматься, и вскоре люди вполне могли забраться на него.

– Я подсажу тебя, – сказал Теннисон. – Давай залезай.

– О’кей, – кивнула Джилл. – Надеюсь, что это не так страшно, как кажется.

Он подсадил ее, и она вскарабкалась на верх кубоида.

– Ой, как скользко! – жалобно воскликнула Джилл. – Ужасно. Будто на куске желе стою. Такое чувство, что сейчас провалюсь внутрь и утону. Ой, скользко, мама!

Теннисон разбежался, подпрыгнул и приземлился рядом с ней. Джилл протянула руку и помогла подобраться к ней поближе. Они присели на корточки, крепко держась друг за друга и стараясь сохранить равновесие. Кубоид перестал колебаться и как будто стал даже более твердым. Он медленно стал набирать высоту, вырастать до прежнего размера.

Наконец отверстие туннеля оказалось прямо перед ними. Теннисон неуклюже подпрыгнул, но сумел зацепиться за край отверстия и влезть в него. Протянул руку и помог забраться Джилл.

Они поднялись на ноги и осмотрелись. Отверстие представляло собой туннель, но двери в нем не оказалось, к тому же он был не слишком длинным: не так далеко от входа был виден мерцающий свет.

Пол под ногами был твердый. Джилл и Теннисон, взявшись за руки, пошли вперед. Обернувшись, Джилл увидела, что следом за ними в туннель один за другим протискиваются пятеро кубоидов и над первым из них порхает облачко алмазной пыли – Шептун.

Добравшись до конца туннеля, они непроизвольно зажмурились от яркого света, заливавшего все вокруг. Туннель переходил в широкую дорогу, вымощенную, по всей видимости, тем же белым материалом, из которого здесь было все построено. Дорога убегала вдаль и тонула в лучах света. Как ни странно, дорога лежала на воздухе, наподобие виадука. По обе стороны от нее уходили ввысь крутые горные вершины, а между ними чернели бездонные пропасти.

Простор открывшегося пейзажа был ограничен высокими строениями, похожими на колонны. Они стояли по обе стороны от дороги, отделяя ее от пропастей. Похоже, колонны были из того же материала, что и дорога, и их белизна тонула в сиянии, исходившем от ее поверхности. Вокруг колонн разноцветной каруселью в странном неритмичном танце вертелись огни всех цветов и оттенков.

«Будто карнавал, – подумал Теннисон, глядя по сторонам. – Фейерверк, тысячи рождественских огней!»

– Погляди-ка, – проговорила Джилл, потянув его за руку, – а вон и один из наших знакомых!

– Где?

– Да вон он! На колонне. Смотри, куда я показываю.

Теннисон посмотрел в указанном направлении, но не сразу разглядел за мелькающими вспышками огней гигантскую сороконожку. Червь взобрался на колонну и висел на ней. Нижними ногами он держался за колонну, а свободными вращал огненное колесо.

– Фонарщики! – изумленно воскликнула Джилл. – Вон они, оказывается, кто! Черви-фонарщики. Это они делают весь этот фейерверк!

– Похоже, ты права, – согласился Теннисон.

– Пойдем, – сказала Джилл немного погодя. – Что-то у меня голова закружилась.

Они поспешили вниз по белой дороге и, ступив на нее, увидели, что на ее поверхности играют отблески огней всех цветов радуги.

Далеко впереди чернело отверстие еще одного туннеля. Когда они подошли поближе, то обнаружили, что у входа их поджидают четыре странных существа. Они представляли собой черные конусы, абсолютно черные, – их поверхность не отражала света, не блестела, как будто поглощала свет. Конусы стояли на широких основаниях и высотой были примерно футов пять. Они легко передвигались, хотя шума механизмов, которые могли бы обеспечивать их передвижение, слышно не было.

У самого входа в туннель стояла черная платформа на колесах.

Три конусовидных существа встали на край платформы и, когда вся компания подошла поближе, легко подняли их наверх. Джилл первой дошла до другого края платформы и хотела спуститься, но четвертый конус загородил ей дорогу.

– Похоже, они хотят, чтобы мы поехали на этой штуке, – обернувшись, сказала Джилл Теннисону.

Конусы встали по углам платформы, и та плавно двинулась по туннелю. Похоже, конусы служили чем-то вроде двигателей.

Через некоторое время платформа выплыла из туннеля на открытое пространство. Светящихся огнями колонн здесь не было. В разные стороны разбегались дороги. Они пересекались, сходились. Одни дороги, судя по всему, предназначались исключительно для транспортных средств. В основном это были такие же черные платформы, управляемые конусами, но время от времени попадались и другие движущиеся механизмы. Иные из них напоминали больших жуков, некоторые были похожи на стрелы. Другие дороги, видимо, служили для пешеходного движения. По ним ползали, шагали, прыгали – словом, передвигались всевозможными способами – представители самых невероятных форм жизни. Глядя на эти цепочки живых существ, Теннисон невольно вспомнил капитана «Странника» и его отвращение к инопланетянам. Такое разнообразие форм жизни Теннисону довелось увидеть впервые.

На участках поверхности между дорогами, имевших форму причудливых многоугольников, стояли здания самых разнообразных размеров и очертаний, окруженные полосками зеленых газонов. Создавалось впечатление, что смотришь на настольный макет местности со множеством городов и деревень.

Неожиданно платформа сделала крутой вираж. Путешественники с трудом удержались на ногах. Перескочив на другую дорогу, платформа сразу же влетела в новый туннель. Когда туннель закончился, они оказались внутри одного из больших зданий. Платформа мягко остановилась – судя по всему, тут была стоянка: рядом стояло еще несколько точно таких же платформ.

Джилл и Теннисон спустились с платформы, следом за ними мягко соскользнули кубоиды, и четыре конуса повели их между платформами и другими машинами к высокому дверному проему.

Они вошли в широкий зал. В конце его на возвышении у стены восседал огромный… пузырь! По обе стороны от возвышения группами стояли конусы. Рядом с пузырем стояло странное существо, напоминавшее небольшой сноп. Из кучи соломы во все стороны торчали тонкие выросты с глазками на концах. Прямо перед пузырем прыгало маленькое существо, напоминавшее осьминога. Всякий раз, когда существо опускалось на пол, оно издавало чавкающий звук, словно на гладкий кухонный стол шлепался кусок печенки.

Конусы вели путешественников вперед. Доведя их до края возвышения, они отошли в сторону.

Пузырь был не просто пузырь. Спереди на его поверхности было углубление, в котором располагалось некое подобие лица. Но трудно было сказать с уверенностью, что это лицо. Секунда – вы видели его, а в следующую секунду оно исчезало, расплывалось, как летучий дым.

– Джейсон… – мысленно обратилась Джилл к Теннисону. – Джейсон, смотри! Помнишь записи, воспоминания Феодосия? Ну те, что я нашла в корзине для бумаг в потайной кладовке?

– Боже мой, да, вижу! – мысленно отозвался Теннисон. – Кардинал писал там про пузыри. Лицо как летучий дым – так там и было написано!

Из глубины пузыря раздался скрипучий, неприятный, режущий уши звук. Было ясно, что пузырь хочет что-то им сказать.

– Я ни слова не понимаю, – сказала Джилл.

– Он пытается общаться, – проговорил Шептун. – Это очевидно. Но совершенно непонятно.

– Он сердится на нас, Шептун? – спросила Джилл. – Похоже, он на нас кричит.

– Не думаю, – ответил Шептун. – Он не излучает гнева.

Один из конусов поднялся на возвышение и встал рядом с пузырем. Пузырь проскрипел ему что-то, и конус удалился. Пузырь замолчал. Он продолжал смотреть на путешественников, и, хотя порой дым заволакивал его лицо, они все время чувствовали, что он смотрит на них не отрываясь.

– Я думаю, – сказал Шептун, – хотя и не уверен, что он послал за кем-то, кто может стать переводчиком в разговоре с нами.

Пузырь молчал. Молчали и конусы. Вообще, было непохоже, что они способны издавать хоть какие-то звуки. Тишину нарушали только шлепки осьминогоподобного существа, которое продолжало скакать взад-вперед перед пузырем. Глаза существа, похожего на сноп, пристально смотрели на гостей.

Текли минуты. Ничего не происходило. Только шлепал об пол маленький осьминог. Наконец раздались шаги. Так идти мог только человек. Теннисон обернулся.

По залу им навстречу уверенно шагал… Томас Декер.

Глава 53

– Экайер, – строго сказал кардинал Феодосий, – прошу вас, будьте со мной честны до конца.

– Ваше преосвященство, я всегда был с вами честен, – возразил Экайер.

– Если вы хотите сказать, что вы мне никогда не лгали, я с вами согласен. Но вы рассказывали мне не все, что знали. Кое-что скрывали от меня. К примеру, почему вы никогда не рассказывали мне о Шептуне Декера?

– Потому что об этом разговор ни разу не заходил, – ответил Экайер. – И потом, я сам узнал о Шептуне всего несколько дней назад.

– Но Теннисон знал о нем. Задолго до того, как узнали вы.

– Это правда. Но Теннисон был другом Декера.

– И каким же образом он познакомился с Шептуном?

– Он мне сказал, что Шептун сам разыскал его.

– Но сразу он вам об этом не рассказал. Почему он молчал, как вы думаете?

– Видимо, ваше преосвященство, у него было что-то вроде чувства долга перед Декером. Он никому про Шептуна не рассказывал, не только мне. Но и мне он рассказал о нем только после смерти Декера.

– Вы ведь очень близки с Теннисоном. Он вам все рассказывал?

– По крайней мере, мне так казалось, ваше преосвященство.

– А он, случайно, не сообщал вам, что собирается отправиться в рай?

Экайер резко выпрямился на стуле. Мгновение он молча смотрел на кардинала, пытаясь что-то прочесть на его лице, но, увы, понять что-либо по лицу робота не дано никому. Экайер откинулся на спинку стула.

– Нет, – сказал он. – Ничего не говорил.

– Ну так вот, – сказал кардинал, – случилось так, что он туда отправился. Либо он в пути, либо уже там.

– Ваше преосвященство, простите, но ведь вы не можете этого знать!

– Могу, представьте себе. Мне об этом сказал глухоман. Я многое обдумал, прежде чем пригласить вас к себе. Экайер, нам нужно составить план действий.

– Ваше преосвященство! – взмолился Экайер. – Не так быстро! Вы говорите, вам об этом сказал глухоман? А где вы его разыскали?

– Я ходил к нему. Того, с которым я говорил, я нашел на холмах, повыше хижины Декера.

– И он сказал вам, что Теннисон собирается в рай?

– Он сказал, что Теннисон уже в пути. Не один. Вместе с Джилл и Шептуном. Глухоман сказал, что Шептун нашел дорогу в рай и повел их туда.

– Да-да… Понимаю… Мы говорили о такой возможности…

– Говорили? Мило! А мне – ни слова!

– Ваше преосвященство, рассказывать-то было, честно говоря, нечего. Мы поговорили и решили, что это невозможно.

– Возможно, как видите.

– Теннисона нет на месте уже два дня, но это ничего не доказывает…

– Джилл тоже нет, – добавил кардинал. – Если они не в раю, куда же могли деться? На Харизме не так много мест, где можно было бы спрятаться.

– Не знаю… Не может быть, что они отправились в рай. Во-первых, когда мы об этом говорили, никто из нас понятия не имел, где он может находиться. Мы думали, что если бы удалось вернуть кристаллы с записями наблюдений Мэри…

– Глухоман сказал мне, что им помогли обитатели математического мира.

– Это возможно, – растерянно кивнул Экайер. – Джилл и Теннисон бывали в математическом мире.

– Ну вот видите, – с упреком проговорил кардинал. – И этого вы мне тоже не рассказали. Неужели вам не пришло в голову, что меня это может заинтересовать?

– Ваше преосвященство, вы уверены, что глухоман понимал, о чем говорит? И почему вы решили пойти к нему?

– Экайер, поймите, все эти годы мы жестоко заблуждались относительно глухоманов. Они вовсе не злобные хищники, как утверждают слухи. Вечная беда всех сплетен и слухов – в них слишком мало правды. Тот глухоман, с которым я говорил, принес домой Декера и Губерта. Тогда, на эспланаде, он говорил со мной и Теннисоном. Мы виноваты в том, что так относились к глухоманам. Мы должны были подружиться с ними давным-давно. Было бы гораздо лучше для всех нас, если бы это случилось раньше.

– Значит, вы совершенно уверены в том, что они отправились в рай?

– Уверен, – кивнул Феодосий. – Я верю: глухоман сказал мне правду. Он рассказал мне об этом из дружеских побуждений.

– Господи, но это невозможно, немыслимо! – воскликнул Экайер. – Но если уж и суждено было такому произойти, Теннисон – тот самый человек, кто должен был совершить это. Он замечательный человек.

– Не спорю. Теперь, надеюсь, вы понимаете, как важно нам подготовиться к их возвращению из рая?

– Вы думаете, они вернутся?

– Уверен. Они сделали это для Ватикана. Хоть они и недавно здесь, однако уже освоились. Теннисон разговаривал с его святейшеством несколько дней назад, и после их беседы Папа говорил со мной. Теннисон рассказывал ему о монастырях на Древней Земле. Он говорил о том, что здесь, в Ватикане, он нашел для себя нечто подобное. Они вернутся.

– Что же вы собираетесь делать, ваше преосвященство? Если они действительно найдут рай и вернутся…

– Во-первых, теперь я знаю, кто стоял за всей этой богословской кутерьмой. Джон, садовник из больничного сада. Я почти уверен, что он работал на Папу, был его тайным агентом, хотя зачем Папе тайный агент – ума не приложу. Но это не важно. Дальнейшая судьба нашего садовника незавидная. Он будет презренным послушником, мелкой сошкой и останется им навсегда. И не только он.

– Но есть ли вам на кого опереться, ваше преосвященство?

– Пока не на кого, вы правы. Но все может измениться. В один прекрасный день я поговорю с его святейшеством и сообщу ему все, что узнал. И когда он услышит, что мне известно о его тайном агенте, наушнике, когда он узнает, что Джилл и Теннисон скоро вернутся из рая… Конечно, если бы не обнаружение рая, Папа еще долго воздерживался бы от решительных действий. Но когда он узнает об этом…

– Ну а если все это окажется неправдой, ваше преосвященство? Если…

– Тогда мне конец, – спокойно проговорил Феодосий. – И вам тоже. Но если мы ничего не предпримем, нам все равно конец. Терять нам с вами нечего.

– Вот тут вы правы. Абсолютно правы.

– Значит, вы пойдете со мной к Папе?

– Конечно, – твердо сказал Экайер, поднимаясь со стула. – Пойдемте.

Когда кардинал встал, Экайер спросил его:

– Как я понял, ваше преосвященство, вы думаете, что рай будет дискредитирован, разоблачен, что он окажется не раем. Но как вы можете быть в этом уверены?

– Понимаете, я решил рискнуть. Если я проиграю, мне, как и Джону, суждено стать презренным послушником до конца моих дней.

– И вы все-таки идете на риск?

– А что мне остается?

Глава 54

– До какого-то момента я ясно помню, как все было, – рассказывал Декер. – Помню, как меня сильно стукнуло обо что-то, как я прильнул к иллюминатору, как разглядел внизу самый центр этой планеты, как мне почудилось, что шпили зданий того и гляди проткнут меня насквозь, помню, как видел дороги, сбегавшиеся, как спицы колеса, к ободу центра. А вот как я бежал к спасательному катеру, убей бог, припомнить не могу, потому что туда бежал не я, не тот Декер, что сейчас говорит с вами, а настоящий, первый, тот, которым я был когда-то.

– Все сходится, – изумленно проговорил Теннисон. – Этот рассказ я слышал от настоящего, первого Декера. Но он мне не так много рассказал, как вы. Он был человеком неразговорчивым.

– Да и я не такой уж болтун, – признался Декер II. – Но я так поражен, так рад, что вижу людей, своих сородичей, вот у меня язык и развязался.

Они сидели в уютной комнате, обставленной удобной мебелью, на одном из верхних этажей высокого здания. Пол был покрыт толстым, пушистым ковром. На стенах висели картины.

– Спасибо вам, – сказала Джилл, – что вы разыскали для нас такое уютное местечко. Тут все такое чужое кругом, а здесь мы почти как дома.

– Это было не так легко, – сказал Декер. – Но наш главный пузырь просто помешан на гостеприимстве, а потому заставил меня найти жилище, где вам было бы удобно.

– Пузырь у вас главный?

– Ну да, тот, которого вы уже видели, – кивнул Декер. – С таким странным лицом. Их тут много. Пузырями я их зову только из-за своего невежества. У них есть другое название, но на человеческом языке оно совершенно непроизносимо, а буквальный перевод звучит и вовсе нелепо. Тот пузырь, с которым вы имели честь познакомиться, может считаться моим другом, хотя, пожалуй, по вашим понятиям, дружба у нас не совсем обычная. Это непросто объяснить. Я зову его Смоки – Дымок – из-за того, что у него такое лицо, вроде дыма, хотя, если разобраться, у всех пузырей точно такие же лица. Когда я разговариваю с ним, то зову его Смоки. Он-то, бедняга, думает, что это, наверное, красивое человеческое имя. Знал бы он, что это значит, обиделся бы, пожалуй. Ну а заметили существо, похожее на сноп, которое сидело рядом со Смоки?

– Заметил, – кивнул Теннисон. – Он за нами пристально наблюдал.

– Это Сноппи – опять-таки это я его так называю. Ближайший приятель Смоки. Он с ним знаком очень давно. Потому он и ближайший. Я с ним знаком не так давно, поэтому я второй по старшинству друг. Словом, у нас триада. У пузырей не принято существовать в одиночку. У них обязательно формируются триады. Что-то вроде братства, содружества, кровного единства – нет, это не совсем точно, но яснее сказать трудно. А старина Сноппи, наверное, напугал вас? Действительно, вид у него странноватый.

– Да уж, – хмыкнула Джилл.

– Но в общем-то, он не так уж плох, – сказал Декер. – Когда познакомишься с ним поближе – очень даже ничего. Тут на таких насмотришься, что он по сравнению с ними просто свой парень.

– А вы, похоже, тут неплохо устроились?

– Не жалуюсь, – кивнул Декер. – Ко мне хорошо относятся. Поначалу я гадал, на каком положении тут нахожусь. Какую роль мне отвели? Беженец я или, не дай бог, подопытный экземпляр? Честно говоря, я так до сих пор толком и не знаю, кто я тут. Но теперь это меня не так волнует, как сначала. Смоки ко мне относится прекрасно, а остальное ерунда.

– По всей видимости, – сказал Теннисон, – дело было так: пузыри взяли за основу ваш портрет, вернее, объемное изображение, то есть не ваш, а настоящего Декера, который был там, на корабле, и создали нового Декера, то есть вас. Но… с такого расстояния? Да еще обшивка корабля…

– Вы должны уяснить, – сказал Декер, – что это не просто съемка. О тонкостях технологии я судить не берусь. То есть принцип мне ясен, но как они это делают на практике, не знаю. В первом приближении это можно сравнить с действием сканера, который давным-давно появился на Земле. Сначала его называли компьютерным томографом и пользовались им в основном для сканирования мозга, в частности для обнаружения опухолей. Потом научились исследовать с его помощью другие органы. Это устройство предназначалось для послойной съемки различных органов. Оно как бы рассекало органы, делило их на слои и делало что-то вроде фотографий, хотя это звучит неуклюже, словом, что-то вроде рентгеновских снимков с различной заранее заданной глубиной съемки. Термин «снимки» тоже далек от истины. Данные передавались в компьютер, который сводил полученные данные воедино и выдавал в виде, удобном для чтения. Вот, пожалуй, таким примитивным образом можно описать то, что умеют делать пузыри. Но главное, что они умеют пользоваться этим принципом на очень больших расстояниях от сканируемого объекта. Получаемые данные могут быть использованы для реконструкции любых видов материи. Мне сказали, что в моем случае, помимо данных о моем организме, они собрали информацию и о корабле. Думаю, информация о корабле до сих пор хранится где-то в файлах, и, если возникнет необходимость, они его запросто реконструируют.

– Но Декер, я имею в виду настоящего Декера, – сказал Теннисон, – выбился из своего времени примерно на двести лет. Так он мне сказал. Спасательный катер сохранял его тело в состоянии искусственного анабиоза, пока разыскивал планету, где Декер мог бы выжить. На поиск такой планеты ушло около двухсот лет. А вы, судя по всему, находитесь здесь не более ста.

– Я об этом никогда не спрашивал, – сказал Декер. – Но мог бы, в принципе, догадаться. Видимо, пузыри не сразу взялись за мою реконструкцию. У них накоплено колоссальное количество информации. Наверняка некоторые данные хранятся в файлах по нескольку сот лет. А до кое-каких у них и руки, если можно так выразиться, не доходят.

– Сто лет, говорите? А сколько же вам, простите, было, когда все это случилось? Около сорока, не больше? Непохоже, что вам сто сорок, – мне, по крайней мере, не кажется. Вы выглядите точь-в-точь как тот Декер, с которым я был знаком.

– Ну, судя по всему, дело в том, – сказал Декер, – что пузыри вносят какие-то изменения в собранную информацию. Когда они приступают к воспроизведению организма, они выкидывают, так сказать, слабые места. Наверное, когда они воссоздавали меня, то могли обнаружить, к примеру, совершенно бесполезный орган – аппендикс. Полагаю, они сочли за лучшее не использовать его в моей новой конструкции. Нашли, допустим, порок сердца – и заменили больной клапан на здоровый. Готов побиться об заклад – у меня нет аппендикса и сердце как новенькое. Наверняка заменены больные и восстановлены недостающие зубы. Ну и так далее – больные почки, кишечник недостаточной длины…

– Выходит, вы бессмертны.

– Ну, я так не думаю, но, наверное, проживу еще достаточно долго. А если что-то вдруг будет не так и понадобится помощь, они наверняка сумеют мне помочь – заменят сердце, или печень, или легкие. Тут со всеми так. Я здесь единственный человек, и у них не было ни малейшего представления о том, что мне нужно для жизни. Но когда я выучил их язык и сумел объяснить, что мне нужно, они предоставили все необходимое – ковры, картины, мебель, пищу, к которой я привык. Они обеспечили меня гораздо большим, чем я просил. Все, что вы тут видите, – их подарки. Стоит только подробно описать, что тебе нужно, и ты получаешь это в лучшем виде. У них существуют такие устройства – конвертеры материи. Это, конечно, не сундучки иллюзионистов, в которые засыпают песок, а вытаскивают букеты цветов, пачки мороженого или колоды карт. Это мощные и потрясающе умные машины.

– Значит, кроме вас, людей тут нет? – спросила Джилл.

– Есть несколько гуманоидов, но это не люди, – ответил Декер. – У них по две руки и ноги, по паре ушей и глаз, один нос и рот, но они не люди. Нельзя, конечно, утверждать, что они чем-то хуже людей. Это не так. Я их знаю, и они знают меня. Мы неплохо ладим. Кое-чем вместе занимаемся. Что-то общее у нас есть. Для каждого из нас общение друг с другом приятнее, чем беседы с говорящим пауком или средоточием мудрости в образе мыльного пузыря.

– А что тут вообще происходит? – поинтересовалась Джилл. – Смахивает, честно говоря, на галактический зоопарк.

– Да, – кивнул Декер, – и это тоже. Но не только. Лучше всего назвать это место Центром исследования Галактики. В основном принцип деятельности Центра напоминает работу вашего Ватикана, хотя, судя по тому, что вы мне рассказали, подход тут несколько другой, да и мотивы изучения Галактики не совсем одинаковые. Начало всему этому положили пузыри, наверное, миллион лет назад, но сейчас они – только часть проекта. Они по-прежнему стоят во главе Центра, но в процессе поисков они обрели множество партнеров, представителей других цивилизаций, тоже ориентированных на задачу исследования Галактики. Если окинуть все это общим взглядом, проект поистине грандиозный. Все построено на физическом проникновении в различные уголки Галактики и сборе самых разнообразных данных. Когда информация собрана, могут быть воссозданы любые живые формы. Но собирается не только информация, но и фактический материал – артефакты других цивилизаций: машины, постройки, транспортные средства, игрушки, продукты, растения – все, что угодно. В этом смысле, мне кажется, здесь подход к решению проблемы поиска несколько более совершенный, чем в Ватикане. Пока, правда, площадь поиска ограничена единственной Галактикой, но в последнее время все больше разговоров о том, что пора расширить масштабы поисков, вывести их за пределы Галактики.

– А как тут насчет охраны? – спросил Теннисон. – Тут ведь просто «остров сокровищ»! Стоит только кому-нибудь пронюхать, чем вы тут занимаетесь, могут начаться набеги. Ватикан добился относительной безопасности за счет изоляции и строгой секретности в ведении поисков. А тут все делается слишком открыто.

– Понимаете, – сказал Декер, – когда случилась катастрофа с моим кораблем, вернее, с кораблем настоящего Декера, команда была полностью шокирована, и это явно было действием какого-то психологического оружия. Ощущение страха транслировалось на расстоянии, но я не могу объяснить вам, как это было сделано. Я помню, что звучал какой-то страшный голос, который что-то кричал на незнакомом языке, было просто жутко его слышать. Команда, и я в том числе, была так напугана, что ничего, ровным счетом ничего не пыталась предпринять для защиты. Все в страшной панике бросились бежать. Корабль, как мне сказали, разбился в пятидесяти милях отсюда. Даже вашу Слушательницу Мэри сумели здорово напугать. Я сам об этом ничего не знал, пока вы не рассказали, но теперь мне совершенно ясно, что она была смертельно напугана. Даже если она была здесь не физически, не во плоти, ее заметили. Следовательно, где-то в наших данных есть информация о ней. Пока, наверное, с ней ничего не делали. Наверное, это не представлялось слишком важным.

– Но именно из-за этого мы и попали сюда, – сказала Джилл.

– Понятно. И что следует рассказать Смоки?

– Вам мы рассказали все.

– А что мне рассказать Смоки? Или чего-то не следует ему рассказывать?

– Нам скрывать нечего, – сказал Теннисон.

– Ну и отлично, – улыбнулся Декер. – Мой вам совет: будьте и дальше откровенны. Пузыри и так достаточно заинтригованы, чтобы что-то выведывать. А бояться их не стоит. Правда, поверьте мне, они очень милы, даже по людским меркам. Чужаки, конечно, кто спорит, порой они совершенно непредсказуемы, но не чудовища, уверяю вас. Понимаете, за все время их существования впервые кто-то самостоятельно прибыл сюда. Это их должно очень заинтересовать. Скажите, наверное, ваши странные приятели… ну, эти параллелепипеды, не знаю, как вы их называете… помогли вам?

– Мы называем их кубоидами, – ответила Джилл. – Они очень хорошие.

– Судя по тому интересу, с которым их разглядывал Смоки, – сказал Декер, – пузырям они совершенно незнакомы. Вы знаете, где они обитают?

– Понятия не имеем, – ответил Теннисон.

– Хотите сказать, что имеете возможность контактировать с ними, не зная, где они обитают?

– Да, – коротко ответил Теннисон.

– Но как?

– Послушайте, Декер, мы вам все рассказали без утайки. Оставьте нам один секрет фирмы.

– Идет. Но… послушайте, еще один вопрос. Только один. Мне показалось, что с вами я видел пыльника. Или я не прав?

– Пыльника? – переспросил Теннисон, сделав вид, что не понял, о ком речь.

– Да, пыльника. Маленькую искрящуюся сферу.

– Он прибыл вместе с нами. А теперь куда-то пропал.

– Может быть, он как-то участвовал в контакте с кубоидами?

– Декер, я вас прошу, оставьте нам этот секрет.

– Простите. Конечно. Уговор дороже денег.

– А где наши кубоиды? – спросила Джилл. – Вы знаете, где они сейчас?

– Они остались на стоянке около дома Смоки, – ответил Декер. – Они все-таки очень странные существа. Сгрудились там в кучку, а графики и уравнения на их боках бегают и сверкают всеми цветами радуги. Такая кутерьма – кубоидов ваших просто не разглядеть. Но мне давно пора пожелать вам спокойной ночи. Вам, людям, необходим отдых. Да и у меня завтра много работы.

– У вас тут есть работа?

– Конечно. Тут почти все работают. Можно работать кем угодно, если есть опыт. Я работаю переводчиком. Как ни странно, у меня обнаружились недюжинные способности к иностранным языкам. Я их выучил уже немало. Кроме того, мне приходится заниматься классификацией всяческой дребедени, которую сюда доставляют из разных миров. Ну, я вам говорил – вплоть до игрушек.

– Надеюсь, вы понимаете, что мы не собираемся тут долго задерживаться? – спросила Джилл.

– Этикет, – сказал Декер, – требует, чтобы вы поговорили со Смоки и, пожалуй, еще с некоторыми пузырями. Если вы откажетесь, они очень обидятся. По-моему, вы их очень заинтересовали. Я буду присутствовать на беседе в качестве переводчика.

Глава 55

Попрыгунчик скакал не переставая, издавая мерзкий шлепающий звук. «Шмяк, шмяк, шмяк, – звучало непрестанно. – Шмяк, шмяк, шмяк!»

– Хоть бы ненадолго прекратил свои прыжки, – прошелестел Сноппи. – И что он все скачет как заводной? Присел бы, отдохнул.

– А пусть себе прыгает, – любовно проговорил Смоки. – Вечно ты к нему придираешься.

– Он меня нервирует, – сказал Сноппи.

– А Декера почему-то не нервирует, – возразил Смоки. – Декер на него никогда не жалуется.

– Декеру не приходится столько времени с Попрыгунчиком находиться, – прошуршал Сноппи. – И Декер, кстати, не такой твой близкий друг, как я. Я – твой самый лучший друг. Я все время рядом с тобой. Декер все время бегает туда-сюда. Вот если бы Декеру пришлось жить рядом с Попрыгунчиком, как мне, я бы посмотрел тогда…

«Шмяк», – прыгнул в очередной раз Попрыгунчик.

– И никогда не останавливается, ни днем ни ночью, – продолжил нудить Сноппи. – Скачет и скачет! А ведь у нас триада – ты, я и Декер. А он нам на что сдался? Нас же было трое, почему же стало четверо, а?

– Да, у нас триада, – сказал Смоки. – И не пытайся меня провоцировать. Думаешь, можешь поймать меня на слове? Ты отлично знаешь, что Попрыгунчик – не один из нас. Для меня он вроде домашней игрушки. Знаешь, я тебе честно скажу: если бы ты не ворчал все время, а Декер подольше оставался бы с нами, не понадобилась бы мне эта зверюшка. Но она у меня есть, и я к ней привык, полюбил Попрыгунчика и…

Сноппи прошипел что-то нечленораздельное.

– Что-что? – переспросил Смоки. – Ну-ка, повтори.

– Я сказал, что ты не просто полюбил его. Ты с ним сроднился, вот что, а я на это не способен, и Декер тоже. Думаешь, почему Декер столько бегает? А потому, что не в силах глядеть на эти бесконечные скачки. «Шмяк, шмяк, шмяк» – сутки напролет. Ни минуты покоя. Просто с ума можно сойти!

– Он принесет нам удачу, – заявил Смоки. – Он не простая зверюшка. Он – талисман.

– На что тебе талисман сдался? – жалобно прошелестел Сноппи. – Говоришь тебе, говоришь, а ты все отмахиваешься. Ни на минутку прислушаться не желаешь. Всем жалко тебя. Ты уже всех друзей в Центре растерял. Не хочешь меня послушать, не хочешь… Раз уж ты главный в Центре, надо же что-то делать!

– При чем тут Центр? Разве дело в Центре? Ты со мной, и Декер со мной. Вы за меня и…

– Ну вот, завел шарманку, – прошипел Сноппи. – И как я с тобой уживаюсь, просто диву даюсь. Доведешь ты нас всех до беды, ох доведешь! Ты и мечтания твои проклятые. Если и Декер от тебя отойдет…

– У Декера есть глаза, – сказал Смоки. – Он видит то же, что и я. А ты…

– Пускай у Декера есть глаза, а у меня зато есть здравый смысл. Я знаю такое, чего Декеру знать не дано.

«Шмяк, шмяк, шмяк», – скакал Попрыгунчик.

– До сих пор никто никогда не отваживался даже приблизиться к Центру, – продолжил Сноппи. – И не вздумай говорить, будто тебя это ни капельки не тревожит. Помалкиваешь – думаешь, что очень хитрый. Но другие-то тоже не дураки. Они просто ждут, когда ты сделаешь опрометчивый шаг, а потом скинут тебя. Скинут-скинут, не сомневайся, и разделаются с тобой скоренько, даже охнуть не успеешь.

– Когда три существа образуют триаду, – попытался защититься Смоки, – которая является обязательным способом существования для нашего образа жизни – наилучшим способом, как доказал многолетний опыт, – они лояльно относятся друг к другу. Они не терзают друг друга, не издеваются, не подшучивают. Они не позволяют себе…

– Это я к тебе не лоялен? Уж так лоялен – лояльней некуда! – возмутился Сноппи. – Я просто стараюсь как могу отвести от нас беду. Почему ты меня не слушаешь?

– Да слушаю я тебя, слушаю… Слушаю без конца.

– Слушаешь, может быть, да не слышишь. Ты просто спятил от своих мечтаний о славе. Здравый смысл тебе уже недоступен. А теперь ты размышляешь о том, как тебе использовать этих пришельцев с наибольшей выгодой для себя. И не говори, пожалуйста, что это не так!

– На их воспроизведение уйдет много времени, – сказал Смоки задумчиво. – Интересно, нельзя ли найти более быстрый метод?

– Да, это скоро не получится, – подтвердил Сноппи. – Слишком много фактов придется учесть.

– Я подумывал, не использовать ли оригиналы, – сказал Смоки, – и не ждать воспроизведения. Но это может оказаться небезопасно. Другие, эти, похожие на кубики, – я про них ничего не знаю, но люди – существа чувствительные. А ведь за все то время, что Декер у нас, только эти двое и появились. И все-таки я чувствую сильное искушение…

– Ты рассчитываешь на то, что они идентичны Декеру? Не стоит, честное слово. Это большой риск. Индивидуумы внутри одного вида могут иметь большие различия, и потом, Декера мы подвергли солидной ревизии.

– Советуешь не торопиться?

– Конечно советую.

– Ты вечно советуешь мне быть осторожнее, не рисковать. До чего мне надоела твоя предусмотрительность, если бы ты знал!

– Это ты как хочешь, – прошипел Сноппи. – Просто я привык немножко вперед заглядывать. Посуди сам, разве можешь ты быть уверен, что эти двое похожи на Декера? У них могут оказаться совершенно разные темпераменты, и уровень интеллекта еще неизвестно какой. По одному индивидууму трудно судить, что за птица – человек. Декер, на счастье, оказался существом, способным к сотрудничеству. С ним можно договориться. А эти двое могут такими не оказаться.

– Ладно, – буркнул Смоки, – подождем, поглядим. Уговорил.

«Шмяк! Шмяк! Шмяк!» – скакал Попрыгунчик.

Глава 56

– Ох, не знаю, не знаю… – с сомнением проговорила Джилл и покачала головой. – Этот Декер…

Теннисон прижал палец к губам. Джилл оглядела комнату. Никого и ничего. После ухода Декера они были в полном одиночестве.

– Вот интересно, где Шептуна носит? – спросил Теннисон. – Не похоже на него – совсем нас бросил.

– Может быть, он отыскал своих родственников, – предположила Джилл. – Декер же сказал, что тут есть пыльники. Наверное, болтает с ними. Они ведь так давно не виделись.

– Мне бы хотелось, чтобы он вернулся поскорее, – признался Теннисон. – Мне надо кое о чем спросить его.

– Значит, и ты чувствуешь что-то такое…

– Да, Джилл, чувствую.

Они сели рядышком на диван. Комната как комната, ковер как ковер. Картины на стенах даже казались знакомыми. Если бы мысленно перенести эту комнату в Ватикан, то и там в ней все было бы на месте. Но все-таки было тут что-то чужеродное, пугающее, неприятное.

Теннисон протянул руку, и Джилл взяла его ладонь в свои. Они сидели рядом, держась за руки, словно двое маленьких детей, одинокие, неуверенные в себе, беззащитные перед лицом угрозы, таящейся в уголках чужого пустого дома с привидениями.

Джилл хотела что-то сказать, но Теннисон крепко сжал ее руку. Она сглотнула комок в горле и промолчала. И прошептала мгновение спустя:

– Джейсон, Шептун вернулся. Он снова с нами.

– Шептун! – позвал Теннисон.

– Я здесь, – ответил Шептун. – Простите, что покинул вас. Но я нашел пыльников. Здесь есть пыльники, представляете?

– Иди к нам, Шептун, – позвала Джилл. – Иди скорее. Давай поговорим втроем.

Шептун послушался. Скоро Джилл и Джейсон почувствовали его присутствие в сознании.

– Понимаешь, – начала Джилл, – нам кажется, что тут что-то не так. Декер не тот. Не такой.

– Я не был уверен, что ты это заметила, – сказал Теннисон. – Но могу твердо сказать: Декер не тот, которого я знал в Ватикане. А ты что скажешь, Шептун?

– Он не тот Декер, которого я знал, – согласился Шептун. – Он Декер, но другой.

– И еще он солгал нам, – сказала Джилл. – Сказал, что не знал о Мэри, покуда мы ему не рассказали. Но это ложь. Это невозможно. Центр уделяет огромное внимание своей безопасности. Мэри дважды проникала сюда, не подозревая, что она – шпионка. Она просто делала свое дело. Первый раз они, может быть, ее и упустили, но второй раз они уж точно ее заметили, потому что применили к ней свою систему психологической защиты, чтобы отпугнуть. Конечно, они не разобрались, кто она такая, потому что кому пришло бы в голову бояться Мэри?

– Да, ты права, – сказал Теннисон. – Наверное, они собрали о ней кое-какую информацию. И наверное, не слишком много. К тому же явно неудовлетворительного качества, поскольку имели дело не с живой Мэри, а с тем, что представляет собой Слушатель, когда отправляется в другие миры и пространства. Но ты права, Джилл. Они знали о ней и кое-что получили-таки. И что бы они ни получили, это наверняка заставило их призадуматься. И, судя по тому впечатлению, которое произвел на меня здешний Декер, судя по тому положению, которое он тут занимает, он наверняка должен был знать про это.

– Не наболтали ли мы Декеру лишнего, Джейсон?

– Может быть. Не знаю. Нужно же было что-то ему рассказывать. Может быть, поначалу мы и чересчур много ему рассказали. До того, как я стал примечать, что он какой-то не такой. Я это только почувствовал, не более. Но с Мэри он явно оплошал. Все остальное было в полном порядке, но тут промашку дал. И есть в нем что-то такое, чего не было в прежнем Декере. Ты помнишь, что мы ему рассказали?

– Гораздо лучше я помню, чего мы ему не рассказали. Мы ни словом не обмолвились о роботах. Так что он, по всей видимости, понял, что Ватикан – учреждение, в котором работают люди. Мы не говорили также о религиозном уклоне изысканий. Мы не объясняли ему, откуда взялось название «Ватикан». Мы не говорили ему, что Мэри думала, будто нашла рай. Следовательно, можно надеяться, что он пребывает в убеждении, будто Ватикан – научное учреждение типа здешнего Центра.

– Даже если и так, – вступил в разговор Шептун, – то это его наверняка потрясло. Весь Центр потрясло, я думаю. Представляете себе их удивление: узнать, что в Галактике есть еще один Центр!

– Послушай, но неужели нам действительно удалось попасть сюда так, что они об этом не знали, то есть не знали до тех пор, пока мы, так сказать, не ступили на твердую землю?

– Уверен.

– Но когда мы попали сюда, нас, естественно, обнаружили сразу. Первая же сороконожка о нас сообщила.

– Больше всего меня волнует то, что они уже наверняка сделали наши снимки – как бы ни называлось то, чем они занимаются. Следовательно, сейчас они уже запросто могли реконструировать новых Джилл и Теннисона, кубоиды…

– А слышать нас сейчас они не могут?

– Думаю, нет, – ответил Шептун.

– Но здесь же есть пыльники. Значит, Центру известно, как они ведут себя и как разговаривают?

– Пыльников тут теперь уже мало осталось, – ответил Шептун. – А иногда их тут и совсем нет. Мой народ, по сути дела, к Центру не относится. Они консультируют Центр в случае появления чего-то нового, что может оказаться интересно для них. А что касается воссоздания пыльника, я сомневаюсь, что им это удастся. Ведь мы, в конце концов, всего лишь беспорядочная масса молекул и атомов.

– Значит, пыльники в каком-то смысле эксплуатируют Центр?

– Можно и так сказать. Сотрудничества, во всяком случае, не было и нет. Мой народ слишком сильно рассеян по Галактике.

– Жаль, что я доверился этому Декеру поначалу, – посетовал Теннисон. – Я так обрадовался, когда его увидел! Увидеть старого друга в таком неожиданном месте… Я говорил с ним как с прежним Декером. И конечно, был слишком откровенен. А потом понял, что этот совсем из другого теста. Любезный такой. Декер сроду таким обходительным не был. И потом, Декер Второй солгал несколько раз – я уверен, что солгал. Солгал, что ничего не слышал о Мэри, солгал, что информация о нем хранилась в файлах лет сто, пока его не воссоздали. А я уверен, что пузыри реконструировали его немедленно. Наверняка они безумно хотели узнать, что за существо свалилось на них из космоса.

– Мне кажется, я понимаю, почему он так изменился здесь, – проговорила Джилл. – Целых сто лет, а скорее всего все двести, он был подвержен воздействию Центра. Он сроднился с этим местом, принял здешние воззрения, впитал здешнюю информацию, философию. Не знаю, есть ли тут какая-то общая философия, но мне почему-то кажется, что есть. Ему кажется, что с ним все в порядке, что он обрел свое место под солнцем, назначенное судьбой. Он – член… как он это назвал? Триады, кажется? Он в триаде с этим пузырем, которого зовет Смоки. Он и еще этот дурацкий сноп. Декер Второй – не тот человек, которым был когда-то. Ему, вероятно, пришлось сильно измениться здесь, чтобы выжить. И нельзя винить его за это. Он делал то, что был вынужден делать. Конечно, Джейсон, он совсем не похож на того Декера, о котором ты мне рассказывал. Твой Декер не пытался приспосабливаться ни к кому и ни к чему. Жил как хотел, и плевать ему было на то, как живут другие.

– Ты сказала «триада»? – спросил Шептун. – Если не ошибаюсь, это значит «три»?

– Да, это значит «три».

– Но ведь их больше чем три, – сказал Шептун. – Я считать умею. Их четверо.

– Четверо?

– Да, четверо. Еще Попрыгунчик.

– Попрыгунчик. Это что, та штуковина вроде осьминога, которая там все время прыгала?

– Да, это он. Он – часть Сноппи, и Декера, и пузыря.

– О господи… – прошептал Теннисон. – Но откуда тебе это известно?

– Известно. Не знаю откуда, но известно. В общем, пузырь и Попрыгунчик очень тесно связаны друг с другом.

– Давайте попробуем подытожить, – предложил Теннисон. – Мы здесь. Мы нашли это место, и это не рай. Нам нужно вернуться в Ватикан и рассказать, что это не рай. Но как мы можем это доказать? Просто сказать – чепуха, нам никто не поверит. А у нас нет времени околачиваться тут, искать вещественные доказательства.

– Да, нам нужно уходить, – согласилась Джилл. – Шептун, можешь отнести нас домой?

– А как быть с кубоидами?

– За них волноваться не стоит. Они найдут дорогу обратно. Если захотят.

– Думаешь, не захотят? А-а-а… понимаю! Они томились в доме престарелых и в кои-то веки выбрались на свободу.

– Значит, мы должны думать только о себе, – резюмировал Теннисон. – Меня беспокоит только одно: сколько времени уйдет на добывание доказательств и насколько опасно промедление. Как только пузыри воссоздадут другую Джилл и другого меня, они могут нас прикончить. А новыми нами могут воспользоваться, чтобы проложить себе дорожку в Ватикан.

– Но почему обязательно так? – спросила Джилл. – Мы тут сидим дрожим, боимся пузырей. А может быть, все совсем не так обернется. Ведь этот Центр и Ватикан заняты примерно одним и тем же. А вдруг они захотят объединиться с Ватиканом?

– Представляю, в каком восторге будет Ватикан от подобного альянса! – воскликнул Теннисон.

– Это я так, чтобы успокоиться немножко, – объяснила Джилл. – Ищу соломинку. А чувствую на самом деле то же самое, что и ты. Очень, очень может быть, что они недобрые.

– Во-первых, – сказал Теннисон, – я заметил, что Декер очень заинтересовался нашими Слушателями. Много вопросов о них задавал. Он, правда, разглагольствовал о том, что, дескать, методика сбора информации у Центра более совершенна, чем у Ватикана. Ерунда. Ватикан на много световых лет ушел вперед, и эта шайка пузырей с удовольствием наложила бы свои грязные ру… не знаю что, но наложила бы… на Слушателей.

– Но послушай, – вмешалась Джилл, – они ведь уже давным-давно должны были знать о существовании Ватикана! Задолго до нашего появления. Вспомни записи Феодосия. Там же четко и ясно написано, что разведывательный отряд пузырей посетил Ватикан.

– Да, помню, – согласился Теннисон. – Я об этом думал. И еще о том, что Декер Второй рассказал нам о методике сбора данных. Но разведывательных вылазок у пузырей великое множество. Они доставляют в Центр тонны информации. Они просто вынуждены относиться к собранным данным избирательно. Сразу изучают, видимо, только то, что представляется особенно важным. Так что не исключено, что информация о Ватикане до сих пор покоится в файлах памяти нетронутой. Ватикан ведь внешне не слишком впечатляет. Если пузыри до тех пор ни разу не видели роботов, то и не задумывались о том, каковы их возможности и способности. Насколько мне известно, кроме людей в Галактике, ни одна цивилизация роботов не производит. Так что пузырям робот мог показаться просто машиной, грудой металла. Пробыли они на Харизме недолго, так что, скорее всего, это был всего-навсего одноразовый облет планеты. И еще: вспомните, в записях Феодосия сказано, что тот, кто смотрел на него, выражал взглядом искреннее презрение.

– Но это не более чем личное впечатление Феодосия, – возразила Джилл. – Нельзя на это полагаться.

– А я так не думаю. Робот-кардинал должен быть точен и проницателен.

– Хотелось бы верить, что ты прав, – сказала Джилл.

– Ну так что? – спросил Шептун. – Вы хотите сейчас отправиться домой? Я готов перенести вас. Я и сам, честно говоря, не прочь вернуться.

– Мы не можем вернуться просто так, – ответил Теннисон. – Мы обязаны добыть доказательства. Иначе будет просто пустая трата времени. Нам нужно совершенно железное доказательство.

– Вы подвергаете себя опасности, – предупредил Шептун. – В этом месте я чувствую угрозу.

– Как бы хотелось, – сказал Теннисон, – получше разобраться в том, что здесь происходит. Декер утверждает, что здесь – исследовательский центр, и я склонен ему верить. Но главное – мотивы исследований. Большинство исследовательских центров – тех, где работают люди, – добывают знания ради самих знаний. В Ватикане добывание знаний ведется ради достижения веры, исходя из убеждения в том, что вера происходит из знаний. Но есть ведь и другой мотив: добывание знаний ради власти. Боюсь, что побудительный мотив деятельности здешнего Центра именно таков. Декер обмолвился, что они мечтают расширить масштабы исследований за пределы Галактики. Кто знает, может быть, это означает, что их интересуют знания не сами по себе, а только как средство к достижению власти и господства над миром.

– Может быть, – согласилась Джилл. – Но стремление к власти, как правило, предполагает наличие политической организации. Как ты думаешь, управляют ли здесь политическими методами?

– Узнать невозможно, – ответил Теннисон. – А времени выяснить у нас нет. Сама понимаешь.

– Понимаю, – сказала Джилл. – Все понимаю. Понимаю, что нам нужно вернуться с доказательством. И знаю, что именно можно взять с собой. Одну из сороконожек. Если мы принесем с собой сороконожку, богословы вынуждены будут признать, что это не рай. В раю сороконожки не живут.

– Я сожалею, – вмешался Шептун, – но не смогу транспортировать сороконожку. Вес ее превышает мои возможности. У меня сил не хватит.

– Ну хорошо, если это отпадает, – сказала Джилл, – разве нельзя теперь, когда мы знаем, где находится это место, прислать сюда Слушателей? Они добудут доказательства: все будет запечатлено в кристаллах.

– Не пойдет, – покачал головой Теннисон. – В первый раз пузыри упустили Мэри. Она попала сюда, была сражена тем, что увидела, и вернулась еще раз. В первый раз она все увидела мельком, не подробно. При повторном посещении она, вероятно, надеялась, как и мы теперь, добыть какое-нибудь доказательство. Но во второй раз ее тут заметили, поэтому напугали и выгнали. Так что теперь они прекрасно умеют распознавать Слушателей и ни за что не позволят им еще раз сюда проникнуть.

– Эх, если бы мы сами могли записать здесь кристалл…

– Пустой разговор. Мы же не Слушатели.

– Но нас они впустили, – задумчиво проговорила Джилл. – Как же так? Они наверняка впустили нас сами. Могли бы остановить, напугать, выгнать, как Мэри.

– Ты ошибаешься, – сказал Шептун. – Обитатели математического мира внедряются в другие миры не так, как Слушатели. Кубоиды доставили нас сюда без ведома здешних обитателей. Нас заметили, когда мы уже были здесь. Один раз это получилось, но не уверен, что еще раз удастся. Они поймут, что в системе их защиты существует брешь, и примут меры.

– Ну что ж… – проговорил Теннисон. – Итог таков: другой возможности попасть сюда не предвидится. В качестве доказательства нам взять с собой нечего. Наше слово – это все, что мы можем унести с собой, а слову нашему богословы не поверят. К тому же, что бы мы с собой ни принесли, они с пеной у рта будут орать, что мы это взяли не в раю, а подобрали где-нибудь по дороге.

– Хочешь сказать, – спросила Джилл, – что мы зря сюда прибыли?

Что Теннисон мог ответить? «Что ответить?» – спрашивал он себя и не находил ответа. Мог ли их рассказ обо всем, что они тут успели увидеть, помочь Феодосию и его сторонникам продолжить борьбу и удержать богословов от решительных действий? Поможет ли это сохранить Ватикан и Поисковую Программу?

«Если шанс и есть, – думал он, – то очень маленький, слишком ненадежный. И почему нам не пришло в голову продумать все заранее? Разве мы не понимали, что нужно обязательно вернуться с доказательствами? Будь у нас хоть немножко больше времени, мы бы что-нибудь придумали…»

Однако создавалось впечатление, что времени у них крайне мало. Здесь было опасно – почему именно, судить было трудно, но Теннисон ощущал опасность. И Шептун говорил об этом.

«Провал, – думал он. – Полный провал. Мы осуществили свою миссию и с блеском провалились».

Но что он мог сделать? Что могла сделать Джилл? Что могли сделать они все? Гораздо легче было ответить, чего они не могли, не имели права делать. Они не могли позорно, трусливо, поджав хвост, удрать отсюда, по крайней мере пока.

– Если бы мы могли послать хоть какую-то весточку Феодосию… – нарушила молчание Джилл. – Сообщить о том, что мы здесь и что это не рай.

– Я могу доставить весточку, – предложил Шептун.

– Но кому ты ее доставишь? Нет, ведь на Харизме не осталось никого, кто бы тебя услышал. Ни Феодосий, ни Экайер…

– Есть еще глухоманы, – возразил Шептун. – С ними я могу разговаривать. А тот, что живет повыше хижины Декера, может донести весточку Феодосию.

– Но ты нам нужен здесь.

– Я же быстро. Туда и обратно.

– Нет, – твердо сказал Теннисон. – Мы не хотим, чтобы ты уходил даже ненадолго. Ты нам тут можешь понадобиться.

– Ну тогда… я могу попросить другого пыльника, одного из моих сородичей. Он сделает это для меня. Я забыл, говорил ли вам, что тут есть еще пыльники?

– Да, говорил, – кивнула Джилл.

– Вот и хорошо. Значит, решено, я попрошу одного из них.

Глава 57

Когда явился монах и запинаясь сообщил, что по эспланаде поднимается глухоман, Феодосий поднялся и пошел встретить его.

Выйдя к базилике, Феодосий увидел, что глухоман уже совсем близко. Он подкатился к подножию лестницы, перестал вращаться и опустился на мостовую. Тут же раздался гул, на фоне которого послышались слова.

– Я решил нанести тебе ответный визит, – сообщил он.

– Я вам крайне признателен, – ответил Феодосий. – Это очень любезно с вашей стороны. Нам вообще следует почаще видеться.

– И еще я принес тебе весть, – сказал глухоман. – Мне поручено передать тебе послание, которое мне доставил пыльник.

– Пыльник? Шептун Декера?

– Нет, не Шептун. Другой пыльник. Один из тех, кто давным-давно покинул это место, а теперь он счастливо вернулся домой. Мы уже отчаялись когда-нибудь увидеть хоть одного из них. Мы ведь, как ни странно, считали их своими детьми. Теперь один из них вернулся домой. Мы надеемся, что и другие вернутся.

– Я искренне рад за вас, – сказал Феодосий. – Но вы сказали, что пыльник принес известие.

– Это известие велено передать тебе, кардинал. Теннисон и Джилл добрались до рая, но это не рай.

– Хвала Всевышнему! – воскликнул кардинал.

– Тебе не хотелось, чтобы это был рай?

– Мы, некоторые из нас, всей душой надеялись, что это не так.

– И еще… – добавил глухоман, – Джилл и Теннисон скоро вернутся.

– Когда?

– Скоро, – ответил глухоман. – Они вернутся скоро.

– Прекрасно. Я буду ждать их здесь.

– Я позволил себе, – продолжил глухоман, – назначить место для их встречи. Встреча произойдет здесь, на эспланаде.

– Но как они узнают, что мы будем ждать их именно здесь?

– Пыльник вернулся в это место, в этот не-рай, чтобы сказать им об этом. Я решил, что мы с тобой будем ждать их здесь, чтобы приветствовать.

– Да. Будем ждать.

– У меня достаточно терпения для долгого ожидания.

– И у меня достаточно. И потом, нам нужно о многом поговорить. Я часами готов говорить с вами.

– Прими мои извинения, – сказал глухоман, – но долго говорить по-вашему мне трудно.

– Ну что ж, в таком случае давайте вместе молчать. Может быть, мы сумеем понять друг друга и без слов.

– Прекрасная мысль, – согласился глухоман. – Давай попробуем.

– Если вы не против, – сказал кардинал, – мне хотелось бы сходить за табуретом. Глупо, конечно, что роботу нужен табурет. Но я привык сидеть на табурете. Просто когда я навещал Джилл в библиотеке, я всегда сидел на табурете. Я понимаю, привычка глупая, но…

– Я подожду. Иди за своим табуретом.

Он остался на эспланаде, а Феодосий отправился за табуретом.

Глава 58

Сноппи снова уснул. Он спал подолгу, а может, просто сидел с закрытыми глазами – всеми тринадцатью. Сноппи передвигался так мало и так редко, что, когда глаза его были закрыты, трудно было понять, спит он или просто отгородился от мира.

«Скучно ему», – подумал Смоки. Порой он чувствовал сильное искушение избавиться от Сноппи, но, поразмыслив, решил, что лучше оставить его при себе. Сноппи был зануда и брюзга, но в мудрости ему отказать было трудно. А уж найти второго такого, как он, и вовсе невозможно. И потом, если уж кто-то с кем-то объединялся в триаду, такую связь разорвать было практически невозможно. На создание безукоризненно сосуществующей триады уходило так много времени, а Сноппи был рядом так давно, что Смоки не мог вспомнить, когда они познакомились.

«Мы соединились друг с другом, – думал Смоки, – проросли друг в друга корнями. Но нет между нами чего-то, хотя бы отдаленно напоминающего настоящую, глубокую привязанность. Мы неделимы потому, что Сноппи ни за что на свете не допустит, чтобы я прогнал его. Ему непременно нужен кто-то, к кому он прилепился бы, а один он не может, совсем не может. Он пропал бы один, вот и держится за меня. Он, конечно, может вечно ворчать, что, дескать, Попрыгунчик надоел ему до смерти своими скачками, он может грозить, что возьмет да уйдет из триады, но он никогда не пойдет на это. Он отлично знает, что триада – главный залог безопасности и уверенности».

«Шмяк, шмяк, шмяк!» – скакал Попрыгунчик.

Сноппи спал, а Декера не было.

«Все время его нет, – жаловался Смоки самому себе, – а с ним интересно беседовать, у него такое богатое воображение, и всегда он так вежлив, обходителен. Но порой волей-неволей засомневаешься в том, что он предан главной идее триады. Оппортунист он, – думал Смоки, – хоть и притворяется. Он, конечно, останется здесь, деваться ему некуда. А если бы появилась возможность, только бы мы его и видели. Но такой возможности у него нет и не предвидится. Я – самый сильный пузырь в Центре, – с гордостью думал Смоки, – самый могущественный, а могущество мое основано на мудрости Сноппи и пронырливости Декера. Я правильно и умно подобрал себе триаду. Но почему же, почему тогда порой меня так раздражают оба партнера? Может быть, когда воссоздадут двух новичков, добавить их к триаде и создать квинтет? Решусь ли я на такое? Удастся ли мне? Это, конечно, будет откровенным нарушением традиции и здравого смысла, и меня будут беспощадно громить и критиковать на каждом углу, но плевать я хотел на критику. Только вот будет ли это мудро? Три Декера – не многовато ли? Но эти так называемые люди, похоже, сильные и умные, хоть и оппортунисты вроде Декера… Ну-ка, сложим: мудрость Сноппи да оппортунизм трех людей, это что же получится?

Надо хорошенько поразмыслить, – решил он. – Взвесить все „за“ и „против“».

«Шмяк, шмяк, шмяк!» – скакал Попрыгунчик.

«Собственно говоря – чего мне бояться? – продолжал размышлять Смоки. – Тетрада у меня фактически уже есть. Пока, по крайней мере, мне удается скрывать это, заявляя всем, что Попрыгунчик всего-навсего забавная игрушка, но если дойдет до дела, я скорее двоих других прогоню, а Попрыгунчика себе оставлю. Пока все идет хорошо. Никто ничего не подозревает, и ладно.

Но почему, – думал он, – я так ценю Попрыгунчика? Он вовсе не так мудр, как Сноппи, не так смел, не такой фантазер и изобретатель, как Декер, но именно он дает мне силу и странное ощущение комфорта – такого, какого никто из моих сородичей никогда не знал».

Сноппи все еще спал. Декер не приходил, все конусы ушли, а Смоки сидел один, то есть почти один. Попрыгунчик скакал и скакал, не ведая усталости. Дурацкие кубики, которые прибыли с двумя людьми и пыльником, – сам он пыльника, правда, не видел, но Декер сказал, что он здесь, – сбились в кружок на стоянке и вели между собой беззвучную беседу, яростно сверкая уравнениями и графиками.

«Как все-таки непредсказуемо многообразна Галактика! – думал Смоки. – Сколько в ней форм жизни и сколько ими выработано понятий! Одни из них совершенно бессмысленны, а в других таятся пугающие возможности. Но во всех этих понятиях можно отыскать логику, и стоит ее только отыскать, каждое из них могло бы быть весьма, весьма полезно».

Центр и был тем самым местом, где можно разгадать смысл любых понятий. Это была цель работы Центра. Но когда загадки будут разгаданы, должен произойти следующий шаг, и заключался он в том, чтобы употребить найденные разгадки на пользу.

«Кому на пользу? А себе! – мысленно хихикнул Смоки. – Лучше себе, чем никому. Я тут один понимаю, что к чему, и смогу сделать как лучше. Со мной Сноппи, и Декер, и Попрыгунчик, который говорит мне, что я все делаю правильно, и я смогу верно применить все знания, которые накоплены в Центре за многие тысячелетия. Да, для себя. А что? Кто-то думает, что меня можно свергнуть, но нет, не выйдет. Только я сумею повернуть все перспективы себе на пользу. Воображаю, как они все будут ошарашены, когда узнают, что я задумал!

Сначала – Галактика. А потом – Вселенная. Сначала – Галактика, потом – Вселенная.

Пускай потом спохватятся, будут вопить, проклинать все на свете. Сами виноваты – упустили кое-что, так, самую малость. А я не упустил. Они слишком горды, слишком самонадеянны, а потому и не способны разглядеть простую истину, не способны даже мысли допустить, что могут ошибаться.

За долгие тысячелетия Центр обнаружил сотни, нет, тысячи религиозных систем. Как ни трудно было, их все-таки изучили. Мало того, были проведены эксперименты, которые с треском провалились: все системы были признаны бессмысленными. Неопровержимо доказали не только то, что все божества ложны, но было сделано гораздо более жесткое заключение: никаких богов не существует вообще – ни слабых, ни сильных, ни истинных, ни ложных. Все религиозные системы были классифицированы как элементарный самообман – самообман добровольный, которым тешили себя слабые цивилизации. Им необходимо было убежище, укрытие от горькой правды реальности, от бесстрастной, неопровержимой истины, которая заключалась в том, что во всей Вселенной никому нет дела до них».

Попрыгунчик шлепнулся на пол прямо перед Смоки и, вместо того чтобы скакать туда-сюда, принялся подпрыгивать на одном месте. «Шмяк, шмяк, шмяк!» – прыгал он невысоко и быстро-быстро.

Глядя на него, зачарованный равномерностью однообразного движения, Смоки оставил размышления и почувствовал, как им овладевает невиданное удивление. Удивление переросло в поклонение, подобострастие – все эти чувства соединились внутри его и придали ему силы. Охваченный порывом чувств, он подумал, что все так и должно быть, что сила и власть должны идти рука об руку с поклонением и страстью. И это порадовало его, потому что власть была нужна ему больше всего на свете. Говорили, будто сила, власть – это зло и осуществлять власть – значит творить зло, но это было не так, и те, кто так говорил, жестоко ошибались. Ошибались, потому что думали, что богов нет. А он нашел свое божество, и оно было его собственным божеством и принадлежало только ему. Настанет день, пробьет час, и его божество даст ему силы, чтобы он смог осуществить свои планы. Когда настанет час сделать решающий шаг, у него будет и сила, и могущество.

«Поклонись мне!» – потребовало божество.

И он поклонился своему божеству. Так был заключен их союз.

«Шмяк! Шмяк! Шмяк!» – запрыгал Попрыгунчик еще резвее.

Глава 59

Смоки восседал на возвышении. Теперь Теннисон разглядел его более внимательно, чем в первый раз, и пришел к выводу, что пузырь – совершенно замечательное существо. Смоки был по-своему красив. Очертаниями он скорее напоминал яйцо, чем идеальную сферу, и его наружная скорлупа – если это была скорлупа – поблескивала, как перламутр, отбрасывая радужные блики. Ямка на обращенной к ним поверхности была затуманена и походила на кусочек неба, которое заволокло дождевыми тучами – серыми, пушистыми, – а когда тучи рассеивались, за ними было видно лицо. Это было смешное, примитивное, карикатурное лицо – так рисуют маленькие дети, которые впервые взяли в руки карандаш.

По одну сторону от Смоки сидел Сноппи, гораздо больше похожий на настоящий сноп, чем на живое существо. Порой среди кучи соломинок нехорошим блеском сверкали многочисленные глазки. По другую сторону стоял Декер II. Приглядываясь к нему, Теннисон мучительно пытался отыскать в его облике хоть что-то не напоминавшее с такой силой прежнего, настоящего Декера. Но отыскать не мог – это был оживший Томас Декер. Перед Смоки туда-сюда носился Попрыгунчик.

Вдоль стен комнаты стояли конусы – убийственно черные. «Что за птицы? – подумал Теннисон. – Явно какие-то прислужники. Охранники, наверное… Чушь! Кого охраняют и от кого?»

Внутри сознания Теннисона заговорил Шептун:

– Не оглядывайся. Только что вошли кубоиды.

– Ты хотя бы приблизительно представляешь себе, что происходит? – спросила Шептуна Джилл.

– Не очень, – признался Шептун. – Это аудиенция, но какова ее цель, я пока не понял. У пузыря, похоже, ничего хорошего на уме нет. И еще: следите повнимательней за Попрыгунчиком.

– За Попрыгунчиком? – удивилась Джилл.

– Попрыгунчик тут главный, вот увидите.

Декер обратился к Теннисону:

– Смоки приветствует вас и желает узнать, хорошо ли с вами обращались. Нет ли у вас каких-нибудь пожеланий?

– Обращались с нами хорошо, – ответил Теннисон. – А пожеланий у нас никаких нет.

Пузырь издал утробные, булькающие звуки.

Декер сказал:

– Он говорит, что пыльник должен покинуть помещение. Он не любит пыльников и не хочет, чтобы он тут находился.

– Скажите Смоки, что пыльник останется здесь.

– Позвольте предупредить вас, друг мой, – покачал головой Декер, – что это очень, очень неразумно.

– И тем не менее, прошу вас, переведите ему, что пыльник никуда не уйдет. Он – один из нас.

Декер перевел Смоки сказанное, и пузырь что-то пробурчал. Глаза его сверкнули как молнии, глядя на Теннисона в упор.

– Ему это не нравится, – перевел Декер. – Но в надежде на согласие и плодотворную беседу он позволяет пыльнику остаться.

– Один – ноль в нашу пользу, – прошептала Джилл. – Не так уж он несговорчив и непоколебим.

– Не обольщайся, – посоветовал Теннисон. Потом добавил: – Благодарю вас. Скажите Смоки, что я его благодарю.

Смоки снова забулькал, и Декер перевел:

– Мы рады, что вы прибыли к нам. Мы всегда рады встрече с новыми друзьями. Задача Центра – сотрудничество со всеми формами жизни в Галактике.

– Мы рады, что оказались здесь, – коротко ответил Теннисон.

Смоки забулькал, Декер перевел:

– А теперь вручите свои верительные грамоты, где указана цель вашего любезного визита.

– У нас нет никаких верительных грамот, – ответил Теннисон. – Мы никого не представляем. Мы прибыли как независимые члены галактического сообщества. Мы обычные путешественники, туристы.

– Тогда, может быть, – перевел Декер очередную серию бульканий, – вы не откажетесь любезно сообщить нам, как вы нас разыскали.

– Нет ничего проще, – улыбнулся Теннисон. – Кому в Галактике не известно могущество и великолепие Центра?

– Он смеется над нами, – пробулькал Смоки Декеру. – Он над нами издевается, хочет нас подразнить!

– Сомневаюсь, – ответил Декер. – Он ведь простой варвар. А у варваров принято так разговаривать.

– Тогда скажите, с какой целью вы прибыли? – спросил Смоки у Теннисона. – Должна же у вас быть какая-то цель.

– Мы просто путешествовали где хотели. Я же сказал – мы туристы. А туристы – народ любознательный. Вот и все.

«Ты слишком резок, – прозвучал в сознании у Теннисона голос Джилл. – Успокойся, не нужно дерзить ему».

– Он хочет выудить информацию, – ответил Теннисон. – А я не собираюсь ему ничего выкладывать. Мне совершенно ясно: он не знает, кто мы, откуда прибыли, и лучше оставить его в неведении на сей счет.

– Друг, – сказал Декер, – вы ведете себя не совсем верно. В знак вежливости и взаимной приязни разумнее было бы давать нам прямые, откровенные ответы.

– Они еще не закончили воссоздание ваших копий, – сообщил Шептун. – Если бы закончили – не задавали бы вам никаких вопросов. Они могли бы получить ответы у воссозданных людей. Однако, похоже, пузырь торопится. Он не хочет ждать результатов воссоздания.

– А я и даю вам совершенно честные и откровенные ответы, – сказал Теннисон. – Если ваш друг желает узнать, где находится наша родная планета, то посоветуйте ему отыскать ее другими средствами, поскольку я ему об этом рассказывать не собираюсь. Если он желает узнать, как мы сюда попали, он сможет выяснить это позднее, побеседовав с нашими дублями, но от нас он ничего не добьется. Если хочет, может потолковать с кубоидами. Может быть, они ему что-нибудь расскажут.

– Зачем вы так? – укорил Теннисона Декер. – Вы же отлично знаете, что мы не умеем разговаривать с этими существами.

– О чем вы там! – пробулькал Смоки. – Ну-ка, Декер, переводи немедленно!

– Тонкости семантики, – ответил Декер. – Не волнуйся, я просто подыскиваю наилучший вариант перевода. Я отвык от человеческой речи. Потерпи.

«Шмяк, шмяк, шмяк! – шлепал по полу Попрыгунчик. – Шмяк, шмяк, шмяк!»

– Не нравится мне все это, – прошелестел Сноппи. – Декер, что, черт подери, происходит? Почему ты не переводишь? Спелся с ними, что ли?

– Заткнись! – отрезал Декер. – Закрой свой соломенный рот.

– Ну вот… – злобно прошипел Сноппи. – Говоришь вам всем, говоришь, а толку – чуть. Декер, – проговорил он заискивающе, – мы же с тобой разумные существа, правда? Надо подумать. Давай отложим пока это дело, успеем еще вернуться к разговору.

– Не желаю ничего никуда откладывать! – вмешался Смоки. – Мне нужны ответы, и немедленно! И есть способы получить их!

– Я не совсем уловил, в чем суть, – сообщил Шептун, – но, похоже, дело осложняется.

– Ну и пусть осложняется, – упрямо проговорил Теннисон.

– Имейте в виду, в случае чего мы можем исчезнуть в любой момент.

– Рано еще, – сказал Теннисон. – Посмотрим, как все обернется… Отдыхай пока.

Попрыгунчик подскакал к Смоки и принялся подпрыгивать на одном месте – вверх-вниз, вверх-вниз, резко, стремительно.

«Шмяк, шмяк, шмяк, шмяк, шмяк, шмяк!»

– Нельзя уходить, – проговорила Джилл. – Нельзя! Рано. У нас нет доказательств. А они нам нужны как воздух!

– Я скажу вам как мужчина мужчине, как человек человеку, – обратился Теннисон к Декеру. – Вы должны меня понять, ведь вы человек, а кроме человека, никто этого не поймет, ни одно существо на свете. Мы дали слово, понимаете? Мы поклялись, что попадем сюда и доставим домой доказательство того, что мы здесь побывали. Дайте нам такое доказательство – чтобы никто не смог усомниться – и отпустите нас. Если вы сделаете это, мы вернемся. Даем вам честное слово, что вернемся и ответим на все ваши вопросы!

– Да вы с ума сошли! – закричал Декер. – Чтобы я в это поверил? И как вы смеете торговаться?

– Декер! – квакнул Смоки. – Переводи! Немедленно! Приказываю тебе, повелеваю! Переводи, а то…

– Они отказываются отвечать на вопросы сейчас, – сказал Декер. – Они предлагают сделку. Договор.

– Что? Что ты сказал? Договор? Кому предлагают? Мне? Со мной торговаться? Да я их…

– А что такого? – прошелестел Сноппи, и глазки его весело засверкали. – Почему бы разумным существам и не поторговаться немножко?

– Не выйдет! – возмущенно булькал Смоки. – Думают провести меня? Самоуверенные варвары!

– Было бы разумно пойти на кое-какие уступки, – посоветовал Декер. – Я знаю людей, потому что сам человек, и я требую, чтобы ты не смел кричать на них и оскорблять их, более того, я требую…

Попрыгунчик скакал все быстрее и стремительнее. Шлепки слились в единый непрерывный звук, заглушавший слова Декера. Все выше и выше скакал Попрыгунчик – вверх-вниз, вверх-вниз, не удаляясь от Смоки, и вдруг Смоки сам стал подпрыгивать! Да-да, подпрыгивать! Не так высоко, не так легко, как Попрыгунчик, но тоже довольно быстро, все выше и выше. Смотреть на это было страшно и противно.

– Думаю, – решительно сказал Шептун, – теперь нам пора.

– Нет! – упрямо отозвался Теннисон. – Нам нужны доказательства. Нельзя возвращаться с пустыми руками!

– Но ты не сможешь добыть никаких доказательств у этих маньяков. В любое мгновение они могут взорваться у нас на глазах.

– Смоки! – кричал Декер, пытаясь перекричать Попрыгунчика. – Смоки, ты не прав! Ты…

– Анафема! – проревел Смоки. – Анафема всем! Всех проклинаю!

– Пора, – еще более твердо сказал Шептун.

Теннисон попытался возразить, но возражать было уже поздно.

И пока эта дикая сцена еще была у него перед глазами, он успел заметить взгляд, который бросил на него Попрыгунчик: вспышку света, огня, но не горючего, а мертвенно-ледяного…

Глава 60

Слух о том, что происходит нечто чрезвычайное, быстро распространился по Ватикану. «Что-то происходит или вот-вот произойдет!» – говорили одни. «Кардинал Феодосий-то сидит с глухоманом у лестницы возле базилики и ждет чего-то. А чего?» – недоумевали другие. «А это слышали, самое новенькое? Джилл и Теннисон в раю побывали и того гляди вернутся! Они принесут добрую весть – весть о том, что это действительно рай. Они скажут нам, что Мэри не ошиблась, что она говорила нам правду!» – ликовали третьи.

Были и такие, кто пытался урезонить чересчур зарвавшихся. «Вы ошибаетесь, – твердили они. – Верить, что кто-то может побывать в раю во плоти, – это же полное противоречие со всеми установками Ватикана! Рай – это великая тайна, рай – не от мира сего, он лучше и выше мира». А некоторые утверждали, что Джилл и Теннисон – посыльные, лазутчики Феодосия и других кардиналов, которые не верят, что рай существует, или не хотят верить. «Что делать? – спрашивали они. – Поверить им – значит распрощаться с поисками знания. Если рай есть, значит всякие знания – чушь, чепуха, пыль под ногами, полная никчемность. Найдется рай – и никаких знаний не надо будет никому. Нужна будет только вера».

Садовник Джон спустился по лестнице от базилики и встал перед кардиналом как вкопанный.

– Ваше преосвященство, – процедил он, – вы имели честь беседовать с его святейшеством?

– Имел, имел, – добродушно согласился Феодосий. – У кого из нас больше прав на такую честь, Джон?

– И в разговоре с ним вы обвинили меня в предательстве Ватикана?

– Да, – невозмутимо ответил Феодосий, – я обвинил тебя во вмешательстве в дела, к твоей компетенции не относящиеся.

– Сохранение веры – дело каждого из нас! – крикнул Джон.

– Согласен. А вот кражу кристаллов и убийство ни в чем не повинного человека я бы делом каждого называть не стал, – жестко проговорил Феодосий.

– Вы меня в этом обвиняете?! – взвизгнул Джон.

– И ты имеешь наглость и дерзость отрицать, что был инициатором и лидером богословской смуты? Ты берешься утверждать, что это не ты затеял кутерьму с канонизацией Мэри?

– Это была не смута! – вскричал Джон, мотая головой. – Это была искренняя, честная попытка вернуть Ватикан назад, на тот путь, что вырабатывался в течение стольких лет! Церкви была нужна святая, и я подарил ее Церкви.

– Для меня это была смута, – сказал Феодосий, глядя в глаза Джону. – Ты поднял на дороге соломинку и вознамерился пощекотать ей в носу у Церкви. Ты – самонадеянный тупица. Ты думал, что рассказ безумной женщины поможет тебе осуществить святотатственные замыслы!

– Я бы воспользовался чем угодно, – гордо сказал Джон, – чтобы вернуть Ватикан на путь истины. – Он развернулся и быстро пошел вверх по лестнице, но почти сразу остановился, обернулся и спросил: – Вы потребовали от его святейшества, чтобы меня понизили в должности и осудили на послушничество, если окажется, что это не рай?

– Именно так, – подтвердил Феодосий. – И будь уверен, я лично прослежу, чтобы это было исполнено.

– Сначала докажите, что это не рай! – выкрикнул Джон. – А не докажете – то же самое будет с вами!

– Полагаю, что ты поменял нас ролями, – спокойно ответил кардинал. – Полагаю, это тебе, а не мне придется доказывать, что место, где побывала Мэри, – рай.

– Как же так вышло, ваше преосвященство, что рай стал вам так ненавистен?

– Ненавистен? Почему – ненавистен? Вовсе нет. Искренне надеюсь, что рай существует. Только не такой, о каком мечтал ты.

Джон резко повернулся и пошел вверх по лестнице не оглядываясь.

А слухи ползли и ползли…

«Видали? Кардинал Феодосий сидит на табуретке! Где это видано, чтобы кардинал на табуретке сидел? Я слышал, что это наказание, епитимья, что его святейшество наказал Феодосия и теперь он все время будет у всех на глазах на табуретке сидеть, точно вам говорю, не сойти мне с этого места!»

«А глухоман? Глухомана-то зачем принесло? Тут ему делать нечего! Нет, вы посмотрите, сидят рядышком, как закадычные дружки! Подумать только: кардинал, его преосвященство, и хищный зверюга. Ох-ох, не так тут все просто, помяните мое слово…»

Другие возражали: «Не забывай, это же тот самый глухоман, что принес Декера и Губерта домой, и никакой он не зверюга, он умеет разговаривать, я сам слышал. Он добрый».

«Принес домой! – всплескивали руками первые. – А что ему еще оставалось, подумай! Он же сам их, поди, и прикончил, как того молодого доктора!»

Слухи, слухи, слухи…

Ватикан начинал медленно сходить с ума.

Остановились все работы. Вокруг эспланады собирались толпы народа, но центральная часть площади оставалась пустой – почему-то, повинуясь какому-то неясному, необъяснимому инстинкту, все решили, что если что-то и произойдет, то именно здесь. Лестницу, спускавшуюся от базилики, заполнили роботы. Дровосеки, сборщики урожая, пастухи, стригали, операторы паровых котлов – все побросали работу и собрались здесь. Люди из поселка оставили домашние дела и взобрались на колокольню. Кому-то взбрело в голову раскачать колокола, поднялся трезвон – неритмичный, безумный, – он продолжался до тех пор, пока сам кардинал Феодосий не встал с табуретки и не взбежал по лестнице, чтобы отдать приказ прекратить это безобразие. Пришли даже некоторые из Слушателей, которые крайне редко показывались на люди, но тут и они не выдержали. Поспешно сформированная бригада техников, лишенная всякого руководства, водрузила на фасад базилики громадный видеоэкран и подсоединила его к одной из тех комнат, где Папа давал аудиенции. Через несколько минут на экране появилось бесстрастное, неподвижное лицо Папы. Он молча присоединился к ожидавшим.

Ничего не происходило. Шли часы, а ничего не происходило.

Постепенно шумевшая, гудящая и перешептывающаяся толпа умолкла. Все застыли в ожидании. Казалось, даже солнце в небе остановилось, прервав свой путь к закату. Напряжение росло с каждой минутой.

– Вы не могли ошибиться? – спросил Феодосий у глухомана. – Не было ли в послании ошибки?

– Я передал все как было в послании, слово в слово, – ответил глухоман.

– Значит, что-то случилось, – встревоженно проговорил Феодосий. – Я чувствую, случилось что-то нехорошее.

«Слишком уж я был уверен, – думал он, – что все будет хорошо. Что эти двое вернутся и принесут добрую весть, и в Ватикане все станет по-старому, и прекратится эта кутерьма со святыми и раем…»

Думая так, он пытался успокоить себя, не поддаваться отчаянию.

«Если даже что-то не так, если произошло что-то плохое, это же не навсегда. Я сам и еще кое-кто в Ватикане, пускай нас будет немного, поддержим огонь, который разгорится от искры надежды. Ватикан не погрузится в темную бездну, не погибнут в ней безвозвратно крупицы жизни. Когда-нибудь, через много веков, люди устанут от стерильной святости и вернутся к поискам знания, а это приведет их в конце концов к истинной вере. Но если когда-нибудь, в далеком будущем, выяснится, что истинной веры на свете не существует, лучше узнать об этом и открыто принять, чем притворяться и двуличничать, утверждая, что такая вера должна быть обязательно».

Кардинал погрузился в раздумья, молитвенно, смиренно склонил голову и вдруг услышал нарастающий звук множества голосов. Резко подняв голову, он увидел то, что видели другие.

На эспланаде, не более чем в ста футах от кардинала, стояли Джилл и Теннисон. Над ними он разглядел мгновенно сверкнувшую и пропавшую вспышку алмазной пыли. «Уж не Шептун ли это?» – подумал кардинал.

Он приподнялся, но тут же снова опустился на табурет. Что-то было не так. Он увидел то, что не разглядел поначалу: перед Джилл и Теннисоном подпрыгивало странное чудище, похожее на маленького осьминога, перевернутого вверх ногами. Подпрыгивая, странное существо издавало противный чавкающий звук.

Теннисон обратился к Шептуну:

– Шептун, что стряслось? Ты что, притащил с собой Попрыгунчика?

– Понимаешь, я успел схватить его в последнее мгновение, – оправдываясь, ответил Шептун. – Когда он вздумал взорваться там, прямо перед нами, я ухитрился каким-то образом проникнуть к нему в сознание – до тех пор мне это не удавалось, хоть я очень старался. Я вовсе не собирался брать его с собой, но так уж вышло, что он тут.

– Там, в последний момент, – сказала Джилл, – он показался мне громадным и злобным.

– Ну, не знаю, – сказал Шептун, и было похоже, что сказать ему больше нечего.

– Ты знаешь хотя бы, что он такое? – спросил Теннисон.

– Не совсем уверен. Это не так просто объяснить; Смоки думает, что он – божество, которое может ему помочь, и готов платить за эту помощь поклонением. Ведь вы, люди, точно так же относитесь к своим божествам, только, может быть, не так цинично, как Смоки.

– Но он-то кто на самом деле? Действительно божество?

– Кто знает? Смоки так думает. Он считает, что ему удалось заполучить нечто такое, чего нет у других пузырей, и что Попрыгунчик может помочь ему в достижении цели. Он думает, что стоит только найти нужное божество – и можно достичь чего угодно. Насколько я успел разобраться, Попрыгунчика роль божества вполне устраивает. Значит, их уже двое – тех, кто так думает. Сколько нужно тех, кто поверил бы, что божество – это божество, чтобы это стало правдой? Я не знаю.

«Шмяк, шмяк, шмяк!» – скакал Попрыгунчик.

Феодосий встал с табурета и пошел им навстречу. Следом, медленно вращаясь, двигался глухоман. А за ним толпились люди и роботы. Они запрудили лестницу, взобрались на все свободные крыши, встали по обе стороны эспланады. А с фасада базилики на все происходящее взирало непроницаемое лицо Папы.

Феодосий пожал по очереди руки путешественникам: сначала Джилл, потом Теннисону.

– Добро пожаловать домой, – сказал он сердечно. – Рад вас видеть. Позвольте поблагодарить вас за путешествие, которое вы предприняли ради нас.

Попрыгунчик бешеным галопом проскакал вокруг Феодосия и глухомана.

– Позвольте представить вам моего друга-глухомана. Вы, – обратился Феодосий к Теннисону, – уже имели удовольствие с ним познакомиться, а вот Джилл видит его впервые.

– Очень приятно, – поклонилась Джилл глухоману и улыбнулась.

Старик издал свою обычную басовую дробь и произнес:

– Польщен. Рад познакомиться с вами и приветствовать ваше возвращение на Харизму.

Толпа, постепенно смыкаясь, образовала тесный полукруг около сцены, где разворачивались события.

– Позвольте поинтересоваться, – сказал Феодосий, – что это за скачущий монстр, которого вы принесли с собой? Это важная особа?

– Ваше преосвященство, – ответил Теннисон, – я в этом смысле сильно сомневаюсь.

– Тогда зачем он здесь?

– Мы сами не знаем. Он затесался в нашу компанию в суматохе перед отбытием.

– Мы догадываемся, что вы нашли рай Мэри.

– Нашли, – кивнул Теннисон. – И никакой это не рай. Это научный центр наподобие Ватикана. Правда, у нас не было возможности и времени более подробно изучить его деятельность. Похоже, мы не слишком удачно вмешались в тамошнюю внутреннюю политику.

Неожиданно сквозь толпу, расталкивая людей и роботов, прорвался садовник Джон. Теннисон сразу узнал его.

– Доктор Теннисон, – сердито сказал Джон, – что вы можете представить в доказательство того, что место, где вы якобы побывали, не рай?

– Доказательств никаких нет, – ответил Теннисон. – То есть никаких вещественных, документальных доказательств. Нашего слова вам не хватит? Я считал, что для вас должно быть достаточно честного слова человека.

– Ситуация слишком серьезна, – сказал Джон, – чтобы хватило ничем не подтвержденного слова. Даже слова человека. Вы, люди, вообще скоры на слова…

– Джон! – оборвал его Феодосий. – Как ты разговариваешь? Где твое уважение к людям?

– Ваше преосвященство, уважение тут ни при чем. Мы тут все равны.

– Теннисон говорит правду, – прогудел глухоман, – он излучает правду.

– Вы, вероятно, думали, – продолжил Джон, не обращая внимания на глухомана, – что этот пляшущий уродец, которого вы приволокли с собой, может вам помочь, подтвердит достоверность вашего рассказа. Если уж на то пошло, потрудитесь доказать, что это существо – из рая.

– Я вовсе не собирался ничего доказывать, – ответил Теннисон. – Я отлично понимаю, что, возьмись я доказывать, ты тут же обвинил бы меня во лжи и стал утверждать, что я подобрал его где-нибудь по дороге.

– Будьте уверены, не премину, – едко парировал Джон.

Тут толпа издала единый дружный вопль и в страхе, продолжая кричать, отступила.

– Боже милосердный! – воскликнул Феодосий, выпрямившись в полный рост.

Теннисон быстро обернулся и увидел Смоки, Сноппи и Декера II, выстроившихся в ряд. По обе стороны стояли охранявшие их кубоиды, обитатели математического мира.

– Вот видите, какие они умные! – радостно воскликнул Шептун. – Я же вам говорил, что они еще хоть куда! Они поняли, что у нас тут происходит. А я думал, понимают или не понимают? А ведь, может быть, это и есть то самое доказательство, о котором вы так мечтали?

По эспланаде, приближаясь к месту событий, шел Декер II.

– Но позвольте! – воскликнул пораженный Феодосий. – Это же… Декер! Этого не может быть. Я лично отслужил по нему заупокойную мессу…

– Ваше преосвященство, успокойтесь, – сказал Теннисон. – Позже я объясню вам, в чем тут дело. Это другой Декер. Не наш. Я понимаю, в это трудно поверить…

Все неподвижно стояли и ждали Декера II. Теннисон сделал несколько шагов ему навстречу.

– Видимо, это Ватикан? – спросил Декер.

– Он самый, – ответил Теннисон, улыбаясь. – Я рад видеть вас, Томас.

– Не хотелось бы теперь говорить об этом, – сказал Декер, опустив глаза, – но… там, перед вашим отбытием, стало очень плохо. Вы чуть было не погубили нас всех…

– Я?

– Вы имели дело с маньяком, – сказал Декер, – с чужаком-маньяком. Чужаки сами по себе не большой подарок, а уж…

– Но вы были с ним заодно, на его стороне. Как это у вас называется – триада?

– Друг мой, – печально промолвил Декер II, поднимая глаза на Теннисона, – там, где я был все это время, главное – выжить. А чтобы выжить, приходилось делать что попросят. Приходилось приспосабливаться.

– Понятно, – кивнул Теннисон.

– А теперь мне хотелось бы обратиться к самому главному здесь, – сказал Декер. – Вы тут не самый главный, по всей видимости?

– Нет, не главный, – согласился Теннисон. – Главный тут его святейшество – вон он там, на стене, высоко-высоко. Но я думаю, лучше всего вам поговорить с его преосвященством. Когда будете говорить, обращайтесь к нему «ваше преосвященство». Это не обязательно, но он так любит.

Он взял Декера под руку и подвел к Феодосию.

– Ваше преосвященство, – сказал он. – Это Томас Декер Второй. Он хочет говорить с вами.

– Декер Второй, – сказал кардинал, – вы прибыли к нам довольно бесцеремонно, без предупреждения, но я буду рад выслушать вас.

– Я прошу вас за чужака, бежавшего с родной планеты, – сказал Декер. – Ваше преосвященство, я имею в виду этот пузырь, похожий на яйцо. Я зову его Смоки, хотя у него есть другое имя.

– Мне кажется, – сказал Феодосий, – что я уже видел этого Смоки, а может быть, не его, но одного из его собратьев, много лет назад… А теперь, пожалуйста, оставьте формальности и изложите суть дела.

– Смоки отдает себя на вашу милость, преосвященный, – сказал Декер, – и просит у вас убежища. Он не может вернуться в Центр. Он совершенно бездомное существо и лишился очень высокого положения. Он в полной растерянности.

– Да, дела его, судя по всему, плохи…

– Очень плохи, ваше преосвященство. Он умоляет вас о милости…

– Довольно! – оборвал его Феодосий. – Лучше скажите: то место, откуда он родом, – это не рай?

– Насколько я знаю, нет. Я никогда не слышал, чтобы его так называли.

– Вам известно, что одна из наших Слушательниц предпринимала попытку посетить ваш Центр – так вы его называете?

– Да, ваше преосвященство, мы так его называем – Центр галактических исследований. Да, нам известно, что кто-то, похожий по описанию Теннисона на одну из ваших Слушательниц, пытался проникнуть в Центр, но мы его, то есть ее, отпугнули.

Теннисон посмотрел через плечо и заметил, что кубоиды немного расступились, а перед Смоки и Сноппи бешено скачет Попрыгунчик, приближаясь к Смоки.

Наконец, вплотную подобравшись к пузырю, Попрыгунчик принялся скакать перед ним – все выше и быстрее.

– О господи! – простонал Теннисон в ужасе. – Только не это.

Он повернулся и бросился к Смоки и Попрыгунчику.

Позади слышались топот ног и крик Декера:

– Куда ты?! Вернись, безумец! Вернись, слышишь?

Теннисон бежал, не оглядываясь и ничего не слушая. Декер догнал его, на бегу протянул руку, схватил за плечо, рванул к себе. Теннисон попытался удержаться на ногах, закачался на месте, отчаянно стараясь сохранить равновесие. Но это ему не удалось, и он неуклюже повалился на мостовую, больно ударившись плечом, покатился и ткнулся лицом в камень.

А Декер закричал на языке пузырей:

– Нет, Смоки! И не пытайся, слышишь?! Разве тебе мало? Все кончено, хватит! Тебе конец, перестань немедленно!

– Все ты и зверюшка твоя проклятая! – зашипел Сноппи, обращаясь к пузырю. – Ты погубишь нас всех! – Выпучив все тринадцать глаз, он крикнул Декеру: – Не подходи к нему! Не подходи! Он с ума сошел! Он хочет…

Декер резко остановился и попятился.

Попрыгунчик вспыхнул и превратился в круг яркого огня. Но пламя было холодным. Даже лежавший ничком на мостовой Теннисон ощутил его обжигающее касание.

И как только это произошло, наступила странная тишина, перекрывшая вопли обезумевшей от ужаса толпы. Тишина и темнота. Теннисон перевернулся на спину, посмотрел в сторону базилики и увидел, как опустившаяся завеса тьмы скрыла лицо его святейшества. Мрак покрыл лестницу и эспланаду, казалось, настала глубокая ночь. Попрыгунчик вспыхнул вновь – и тьма рассеялась. Попрыгунчик больше не скакал и не светился. Он неподвижно валялся на ступенях. Сноппи лежал рядом на боку, а Смоки – лицом к земле. Наконец он пошевелился и пополз вверх по эспланаде – медленно, с трудом. Феодосий и глухоман, не двигаясь, смотрели на ползущий пузырь. Декер бросился к лестнице и поднял Сноппи. Попрыгунчик вяло пошевелился. Декер подскочил к нему, ловко схватил за одно из щупалец и пошел вниз по эспланаде, волоча Попрыгунчика за собой.

Теннисон вскочил, выпрямился. Плечо, которым он ударился о мостовую, болело, пульсирующая боль разливалась по всей руке. Он неловко заковылял вслед за Декером и Сноппи.

– Этот ведь от своего не откажется, – сказал Декер, указывая пальцем на Смоки. – Один из тех фанатиков, которые упорно не желают признавать, что им конец. Валялся уже в грязи, и хоть бы что. Знаешь, какой у него девиз? «Сначала – Галактика, потом – Вселенная»!

– Он безумец, – морщась от боли, выговорил Теннисон.

– Несомненно, – подтвердил Декер.

– И ты был заодно с ним?

– Я же говорил тебе, друг: попытка выжить, только и всего.

Смоки подполз к Феодосию. Он по-прежнему не отрывал лица от земли.

Декер что-то сказал ему, и Смоки что-то вяло проквакал в ответ.

– Я говорил вам, ваше преосвященство, что он готов сдаться. Но я немного поторопился. Возьмите этого несчастного и заприте, да покрепче. Мой вам совет: постарайтесь побыстрее от него избавиться.

– Мы никого не лишаем жизни, – возразил Феодосий. – Для нас всякая жизнь священна. Но мы найдем для него место. А что делать с этим скачущим разбойником?

– Бросьте его туда же, куда и пузырь.

– А другой?

– Сноппи в порядке. Совершенно безопасен. Даже мил по-своему. За него ручаюсь.

– Ну что ж, хорошо. Мы позаботимся о них. А теперь позвольте поблагодарить вас.

– Меня? За что, ваше преосвященство?

– За то, что вы сообщили нам, что одна из наших Слушательниц была изгнана из вашего Центра.

Толпа зароптала, шум голосов становился все громче.

Но тут, перекрывая шум, прогремел могучий голос его святейшества:

– Прошу всех разойтись! На сегодня все закончено. В свое время факты, имеющие отношение к данной ситуации, будут самым тщательным образом рассмотрены и изучены. Результаты будут незамедлительно обнародованы.

Глава 61

Все собрались у Теннисона и расселись в гостиной перед весело пылавшим камином. Теннисон встал, чтобы наполнить стакан Экайеру. Остановившись перед Феодосием, он сказал:

– Прошу простить меня, ваше преосвященство, вы, вероятно, сочтете нас негостеприимными – мы вам ничего не предлагаем, а сами уплетаем сэндвичи и поглощаем спиртное.

Кардинал поудобнее устроился на табуретке, которую специально для него Джилл принесла из кухни.

– Мне вполне достаточно того, что я здесь, – ответил Феодосий, – в кругу друзей, у огня. Я ведь не забыл тот вечер, когда я зашел к вам и вы попросили меня остаться.

– И я помню, – кивнул Теннисон. – Тогда вы не смогли задержаться, поскольку нас ожидал его святейшество.

– Да, верно, и представьте – с тех пор я ждал, когда вы меня снова пригласите.

– Вам не нужно ждать приглашения, – улыбнулась Джилл. – Мы всегда рады вам.

– Похоже, все закончилось благополучно, – сказал Экайер. – Теперь можно вернуться к работе. Слушатели могут приступить к своим обязанностям.

– Но его святейшество сказал всем, что официальное решение будет объявлено позднее, – проговорила Джилл. – Как вы думаете, есть ли возможность…

– Никакой, – твердо ответил Феодосий, поняв, о чем она хотела сказать. – Выслушав то, что рассказал Декер Второй, и зная, что Центр был информирован о посещениях Мэри, я склоняюсь к уверенности, что никаких вопросов нет и не будет. Его святейшество, несомненно, принял бы и менее веские доказательства, чем те, которые мы ему предоставили. Он более всех нас был огорчен этой затеей с раем и провозглашением Мэри святой. Вы не должны забывать, что он прежде всего компьютер, хоть и очень сложный. Ни у кого из нас не должно быть сомнений, куда простирается область его интересов.

– Но мне все-таки кажется, что, если бы дошло до дела, он мог бы распорядиться ситуацией не в нашу пользу.

– Нет. Он пошел бы на все, чтобы спасти и сохранить Ватикан. Как и любой из нас. Но вот что не перестает волновать меня… Так называемые пузыри несколько столетий назад обследовали нашу планету.

– Не стоит придавать этому слишком большого значения, – посоветовал Теннисон. – Декер уверил меня в том, что колоссальные массивы информации о множестве разведывательных вылазок подолгу лежат у них в файлах, а в Центр непрерывным потоком поступают все новые и новые данные, так что вероятность, что кому-то придет в голову раскапывать архивы и разыскивать именно эту информацию, слишком мала. Вряд ли теперь они смогут вспомнить, что у них вообще есть отчет о посещении этой планеты.

– Но там ведь остались ваши копии, – возразил кардинал. – Они могут проболтаться, что такая запись в файлах существует. Они могут рассказать им, где мы находимся. Это очень опасно. Просто удивительно, как они до сих пор нас не выследили. Но, увы, придется с этим смириться. Кстати, мы не беззащитны. Мы, правда, никому не говорили об этом, но вы видели собственными глазами, как его святейшество усмирил Попрыгунчика. Демпинг-эффект. Обыкновенное человеческое оружие, давно разработанное. Уничтожает все на своем пути. Но у нас есть и кое-что другое…

– Надо же! – удивленно воскликнул Экайер. – А я об этом ничего не знал!

– И мало кто знает, – сказал Феодосий. – У нас существует установка на использование оружия только в самой чрезвычайной ситуации. Но, судя по тому, что рассказывает Декер, пузыри – чрезвычайно порочная и злобная раса. Прошу прощения, может быть, мое сравнение будет не слишком удачно, но я бы сказал, что каждый из них – маленький островок, мечтающий, как бы поскорее стать материком.

– У Смоки были планы захватить Галактику, а потом обрести власть над Вселенной, – сказал Теннисон. – Он, конечно, безумец. Придумал себе маленькое ничтожное божество и собирался использовать его как секретное оружие.

– Но немножко поторопился, – добавила Джилл. – Джейсон, а ведь это ты его поторопил. Скажи честно, ты догадывался, к чему дело идет?

– Совершенно не догадывался. Я просто хитрил. Чувствовал, что он хочет выудить у меня информацию. Видимо, я зашел слишком далеко.

– И совершенно правильно сделал, – улыбнулся Экайер.

– «Маленькое божество», вы сказали, – задумчиво проговорил Феодосий. – Но маленьких богов не существует. Есть только один Бог, один-единственный Главный Принцип, как его ни назови. Я в этом уверен. Таких вещей, как маленькие боги, не существует. И выдумывать их опасно. «Не сотвори себе кумира» – так гласит великая мудрость.

– Непонятно, – сказала Джилл, – почему это маленькое божество так много значило для Смоки. То могущество, которое он приписывал Попрыгунчику, шло вразрез с бесповоротным убеждением Центра в том, что любая религия, любое вероисповедание бессмысленны и беспочвенны.

– Такие, кто так думает, находятся всегда, – сказал Феодосий. – Стоят перед величием Вселенной обнаженные и гордятся своей наготой. Даже тогда, когда мы в конце концов отыщем ту истинную веру, поискам которой посвятили себя, обязательно найдутся такие, кто станет и ее отрицать. На самом деле их пугает не сама вера, а та дисциплина и самоограничение, которых она требует.

– А что с Декером Вторым? – спросил Экайер. – Что с ним будет?

– Он и Сноппи пока под домашним арестом, – сообщил Феодосий. – Они, похоже, совершенно неопасны, но нам нужно убедиться в этом. Единственный, кого стоит серьезно опасаться, – это Смоки, но оттуда, куда мы его поместили, ему непросто убежать.

– Да некуда ему бежать, – улыбнулся Теннисон. – Теперь другие пузыри прекрасно знают о том, что он замышлял, и в Центр он вернуться не осмелится. Просто гениально поступил Шептун, захватив с собой Попрыгунчика! Даже если бы кубоиды вызволили нас оттуда вместе с Декером и Сноппи, Смоки наверняка попытался бы разыскать Попрыгунчика. Не знаю… Непонятно все-таки. Может быть, Шептун все понимал с самого начала? Он, правда, клянется, что у него и в мыслях не было брать с собой Попрыгунчика, но я почему-то не очень в этом уверен. Шептун – существо загадочное, непостижимое…

– Удивительно, – сказал Экайер, – что обитатели математического мира доставили сюда эту троицу. Как вы думаете, почему они это сделали?

– Кто может сказать? – пожала плечами Джилл. – Старички-кубоиды оказались проворнее, чем мы думали. У меня такое чувство – не знаю, как сказать, – такое чувство…

– Ну, не тяни, говори, какое у тебя чувство, – поторопил ее Экайер.

– Ну, в общем, мне почему-то кажется, что они способны заглядывать вперед. Предвидеть.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – кивнул Теннисон. – Вот интересно, здесь ли они еще или уже отбыли? Я их потерял.

– Они отбыли, – сказала Джилл. – Куда именно, не знаю. Но я уверена, что, если они нам еще понадобятся, Шептун легко разыщет их.

– Знаете, мне кажется, – задумчиво сказал Феодосий, – что мы вернулись в прежний Ватикан. Мы можем снова начать и продолжать работу. Простите, Джейсон, не могли бы вы налить мне стаканчик того, что вы пьете? Мне хотелось бы сказать тост.

– Но… ваше преосвященство…

– Я вылью напиток себе на подбородок, – сказал Феодосий, – и сделаю вид, что выпил.

Ошеломленный Теннисон пошел на кухню за чистым стаканом, принес и налил в него виски до краев.

Феодосий взял стакан, встал и высоко поднял его:

– За тех из вас, кто верил до конца!

Все встали и дружно выпили до дна.

Феодосий запрокинул голову и торжественно пролил виски на свой стальной подбородок…

Исчадия разума

Глава 1

А я все вспоминал давнего своего друга и слова, что он сказал мне в последний раз, когда я его видел. Это было за два дня до того, как его убили – убили прямо на шоссе, и во время катастрофы автомобилей там было не меньше, чем всегда, а его машина превратилась в искореженную груду металла, и следы покрышек рассказывали, как это случилось, как он врезался в другую машину, внезапно вывернувшую со своей полосы ему наперерез. Все было ясно, кроме одного: та, другая машина бесследно исчезла.

Я пытался выбросить загадку из головы и думать о чем-нибудь еще, но проходили часы, бесконечная бетонная лента разматывалась мне навстречу, мимо мелькали весенние сельские пейзажи, а память нет-нет да и возвращала меня к последнему вечеру, когда мы с ним виделись.

Он сидел в огромном кресле, которое, казалось, того и гляди поглотит его, засосет в глубину своих красно-желтых узоров, – сморщенный гном, перекатывающий в ладонях стаканчик бренди и посматривающий на меня снизу вверх.

– Сдается мне, – говорил он, – что мы в осаде. Нас обложили наши собственные фантазии. Все наши вымыслы, все уроды, каких мы напридумали со времен, когда первобытный человек сидел скорчившись у костра и вглядывался в черноту ночи за порогом пещеры. И воображал, что может таиться там во тьме. И ведь, конечно, знал про себя, что там на самом деле. Кому, как не ему, было знать – ведь он был охотник, собиратель трав, первопроходец в царстве дикой природы. У него были глаза, чтобы видеть, и нос, чтобы ощущать запахи, и уши, чтобы слышать, – и все эти чувства, скорее всего, были куда острее, чем у нас сегодня. Он помнил наперечет все и всех, кто и что может прятаться во тьме. Помнил, знал назубок и все-таки не доверял себе, не доверял своим чувствам. И его крохотный мозг, при всей своей примитивности, без устали лепил новые формы и образы, измышлял иные виды жизни, иные угрозы…

– И ты думаешь, мы не лучше? – спросил я.

– Разумеется, – ответил он. – Наши вымыслы на другой манер, но не лучше…

Сквозь открытые двери в комнату залетал ветерок и приносил слабый аромат весенних цветов. И еще отдаленный рокот самолета, совершавшего круг над Потомаком перед тем, как приземлиться на другом берегу.

– Мы теперь придумываем другое, – продолжил он. – Тут есть о чем еще поразмыслить. Мы, пожалуй, не придумываем нынче таких страшилищ, как в пещерные времена. Те были страшилищами во плоти, а нынешних, каких мы вызываем к жизни сегодня, можно бы назвать умственными…

У меня осталось подозрение, что он был готов развить свою диковинную концепцию и сказать больше, гораздо больше, но как раз в эту минуту в комнату ввалился Филип Фримен, его племянник. Филип, сотрудник госдепартамента, горел нетерпением поведать странную и забавную историю про одного высокопоставленного чудака, пожаловавшего в Вашингтон с визитом, а потом разговор перешел на какие-то иные темы, и о том, что люди попали в осаду, уже не упоминалось.

…Впереди замаячил указатель, предупреждавший о съезде на Старую военную дорогу, и я сбросил газ, чтобы вписаться в поворот, а как только очутился на старой дороге, пришлось тормознуть еще решительнее. Я проехал несколько сот миль, не сбавляя ниже восьмидесяти, и теперь сорок казались черепашьей скоростью – но для такой дороги, как эта, и сорок было слишком много.

Я, честно сказать, давно забыл, что на свете есть такие дороги. Когда-то покрытие было гудроновым, но на многих участках гудрон потрескался, наверное по весне, когда таял снег, потом трещины залатали каменной крошкой, а она с годами стерлась в порошок, в тонкую белую пыль. Дорога была узкой изначально и еще сузилась оттого, что с обеих сторон обросла густыми кустами, кусты сжимали ее как изгородь, всползали на обочины, и машина словно плыла в тени листвы по извилистой мелководной канаве.

Шоссе шло вдоль гребня, а Старая военная дорога с места в карьер нырнула вниз меж холмами – такой я и представлял ее себе по памяти, хоть и не помнил, чтоб уклон был таким крутым и начинался сразу же, едва я съехал с верхней бетонки. А впрочем, бетонку, по которой я только что мчался, перестроили и превратили в шоссе лишь несколько лет назад.

Другой мир, сказал я себе, и это, конечно же, было именно то, чего я искал. Правда, я не ждал, что другой мир охватит меня так внезапно, что для этого будет довольно просто-напросто свернуть с шоссе. Да и попал ли я в другой мир? Не вернее ли, что мир здесь не столь уж и отличен, однако воображение сделало его другим, и я увидел его таким в силу самовнушения: предвкушал, что увижу другой мир, вот и увидел.

Неужели и вправду Пайлот-Ноб нисколько не изменился? – задал я себе вопрос. Казалось почти невероятным, чтобы городишко мог измениться. Судьба не давала ему случая измениться. Все эти годы он лежал вдали от больших событий, они не затрагивали его, обходили вниманием, так зачем ему было меняться? Но вопрос, признался я себе, вовсе не в том, сильно ли изменился Пайлот-Ноб, а в том, насколько изменился я сам…

И почему, задал я себе еще вопрос, человек так тоскует по прошлому? Ведь знает же он – знает даже тогда, когда тоскует, – что осенней листве никогда уже не пламенеть так ярко, как однажды утром тридцать лет назад, что ручьям никогда больше не бывать такими чистыми, холодными и глубокими, какими они помнятся с детства, что по большей части картинки такого рода остаются и останутся привилегией тех, кому от роду лет десять.

Наверняка можно бы выбрать добрую сотню мест, и притом более комфортабельных, где я точно так же обрел бы свободу от треска телефона, где мне точно так же не пришлось бы вязать узелки на память и клятвенно обещать во что бы то ни стало поспеть к определенному сроку, где не надо было бы спешить на встречи с важными шишками, представляться умным и хорошо информированным и приноравливаться к сложным привычкам окружающих, к тому же усложняющимся день ото дня. Есть сотня других мест, где нашлось бы время думать и писать, где позволительно не бриться, если не хочется, где можно одеваться кое-как и ни одна живая душа этого не заметит, где можно, если вздумается, удариться в лень или в беспечность, можно не слушать новостей, можно не играть ни в ученость, ни в остроумие, а вместо этого предаться беззлобным сплетням, не имеющим ровно никакого значения.

Сотня других мест – и все же, когда я принимал решение, у меня, в сущности, не было и тени сомнения в том, куда я еду. Может статься, я чуть-чуть дурачил себя, но это само по себе доставляло мне удовольствие. Я бежал домой, но не признавался себе, что бегу домой. Ведь знал же я, знал на протяжении всех долгих бетонных миль, что такого места, какое мне рисовалось, нет и никогда не было, что годы сыграли со мной шутку, обратив реальность в набор обольстительных иллюзий из тех, что одолевают каждого из нас, едва вспоминается юность.

День клонился к вечеру уже, когда я свернул с шоссе, а теперь дорога проваливалась все глубже меж холмами, и временами ее застилала тяжкая тьма. Сквозь густеющие сумерки поодаль, в укромных долинках, светились мягкие белые шары фруктовых деревьев в цвету, а порывами до меня долетал и аромат их цветения, – очевидно, они росли не только поодаль, но и много ближе, просто были скрыты от глаз. И хотя вечер только вступал в свои права, мне казалось, что я улавливаю еще и странное благоухание тумана, поднимающегося с сочных лугов по берегам извилистых речушек.

Годами я твердил себе, что помню местность, где очутился сейчас, наизусть, что она впечатана мне в душу с детства и стоит только попасть на старую дорогу, как я найду Пайлот-Ноб безошибочно, по чутью. Однако теперь у меня возникло подозрение, что я заблуждался. Потому что мне до сих пор не случилось узнать ни одного конкретного дерева, ни одного камешка. Общие контуры местности – да, они были точно такими, как помнилось, но ничего более определенного, чтобы я мог ткнуть пальцем и воскликнуть: вот, наконец-то я понял, где нахожусь, – ничего подобного не попадалось. Это раздражало, а пожалуй, и унижало, и я поневоле усомнился: та ли это дорога, что ведет в Пайлот-Ноб?

Дорога была скверной, много хуже, чем я ожидал. Я отказывался понимать, почему ее довели до подобного состояния. Ну ладно, резкие повороты, повторяющие изгибы холмов, еще можно простить. А выбоины? А участки, утонувшие в пыли? И давным-давно следовало бы сделать что-то с каменными мостиками, где двум машинам не разминуться. Впрочем, встречных машин и не было. Похоже, что я был на дороге совершенно один.

Темнота сгущалась, и пришлось включить фары. Как еще раньше пришлось сбросить газ и порой ползти со скоростью не более двадцати миль. Иначе эти резкие повороты появлялись перед носом слишком стремительно, и я не чувствовал себя в безопасности.

Пайлот-Ноб, уж это заведомо, не мог быть очень далеко – максимум миль сорок от точки, где я свернул с шоссе, а я с тех пор проехал по крайней мере половину этого расстояния, никак не меньше. Можно бы сказать поточнее, если бы засечь пробег в момент поворота, но я, к несчастью, не догадался.

А дорога становилась не лучше, а хуже и вдруг сделалась еще хуже, чем когда бы то ни было. Машина шла на подъем по теснине, зажатой меж холмами, и с обеих сторон к дороге припадали массивные валуны – лучи фар то и дело скользили по их бокам. Да и погода переменилась. На небе уже загорались было редкие звездочки, а теперь они пропали, и до меня донеслось бормотанье грома, отдаленное, но многократно отраженное склонами.

Неужели я прозевал какую-нибудь развилку? Что, если в темноте нечаянно свернул на дорогу, ведущую обратно на гребень? Но как ни старался, я не мог припомнить, чтобы дорога раздваивалась. С той минуты, как я свернул с шоссе, передо мной лежала одна, и только одна дорога. Правда, время от времени к ней подбегали проселки с окрестных ферм, но именно проселки, и всегда под прямым или примерно под прямым углом.

Одолев очередной крутой поворот, я приметил справа кучку низких строений с единственным слабо освещенным окном. Я снял ногу с акселератора и пододвинул к педали тормоза, почти решившись остановиться и спросить, правильно ли еду. Но почему-то – право, не берусь объяснить почему – передумал и поехал дальше. Ведь если понадобится, я всегда найду местечко, чтоб развернуться и подать назад. Или попадется какая-нибудь другая ферма, где можно будет притормозить и справиться о дороге.

Вон, пожалуйста, впереди, не больше мили отсюда, на склоне холма распласталась еще одна кучка строений, и там тоже светится единственное окошко, почти в точности как то, которое я только что миновал.

На какую-то долю секунды, будто завороженный этим окошком и падавшим из него слабым лучиком, я отвел глаза от дороги, а когда вновь посмотрел вперед, увидел прямо в конусе света от фар нечто несущееся мне навстречу. В следующую долю секунды я, наверное, окаменел – мозг наотрез отказывался принять на веру то, о чем доложили чувства: навстречу пер динозавр.

Я не знаток динозавров и не желаю им становиться – на свете есть столько вещей, вызывающих у меня больший интерес. Но как-то летом я ездил в Монтану и провел неделю с палеонтологами, которые, задыхаясь от радости (и заливаясь потом), раскрывали, по собственному их выражению, кладбище костей и выкапывали бог весть чем примечательные останки и осколки существ и событий, живших и бывших шестьдесят миллионов лет назад. И как раз при мне они обнаружили скелет трицератопса почти безупречной сохранности и пришли в великое возбуждение, поскольку находки трицератопсов, вообще-то, не редкость, скелетов хоть отбавляй, но у этого были какие-то мелкие отличия от всех без исключения найденных прежде.

И вот он самый, трицератопс, мчится прямо на меня по дороге – не ископаемый скелет, а гора живого мяса. Голову наклонил, выставил вперед, как два копья, рога над глазами, а позади рогов блестящий костный щит. Мчится целеустремленно, громада тела, кажется, заполнила собой всю дорогу и уже набрала порядочную скорость. Разумеется, у такой зверюги хватит силы, да и просто веса раскатать автомобиль в металлический блин.

Я отчаянно крутанул баранку, не вполне сознавая, что делаю, но, по-видимому, осознав, что бездействовать нельзя. Возможно, я надеялся, что машина избежит тарана, если вкатится на склон чуть повыше, а может, думал даже, что сумею развернуться и пуститься наутек.

Машина дернулась и пошла юзом, конус света от фар соскользнул с дороги и завяз в путанице каменных осыпей и кустов крутогорья. Динозавра я больше не видел, но думал, что вот-вот раздастся страшный удар и в машину врежется его огромная бронированная голова.

Задние колеса заносило, пока они не сползли в кювет, а дорога была такая узкая, что передние колеса оказались на противоположной ее стороне. Машина поднялась на дыбы, меня откинуло на спинку сиденья, а ветровое стекло смотрело теперь прямо в небо. Двигатель заглох, фары потускнели, и я ощутил себя подсадной уткой, выставленной на дорогу в ожидании той секунды, когда старик-трицератопс подденет меня рогами.

Дожидаться этой секунды я не стал. Я распахнул дверцу, кубарем выкатился наружу и кинулся вверх по склону, натыкаясь на валуны и отскакивая, как мячик, от кустов. С мгновения на мгновение сзади на меня обрушится грохот и… Но ничего не было.

Я споткнулся о камень, свалился в чащобу и основательно исцарапался, а с дороги все не доносилось ни звука. Странно, очень странно: трицератопс должен был бы уже сто раз наткнуться на машину, даже если бы брел вперевалочку, не спеша.

Кое-как выкарабкавшись из кустов, я съежился на открытом склоне. Отблеск автомобильных огней, хоть и слабый, отраженный холмами, освещал дорогу в обоих направлениях футов на сто. Дорога была пуста, динозавра не было и в помине. Разумеется, он все равно может, должен рыскать где-то невдалеке. Чем занимаются динозавры, предоставленные самим себе? В одном я был уверен – я видел его ясно как днем, видел собственными глазами и узнал без ошибки. Может, он затаился во тьме и решил поохотиться на меня? Хотя в идее, что такая громоздкая тварь способна затаиться, сквозило что-то абсурдное. Трицератопсы не созданы для того, чтобы таиться и прятаться.

И все равно я дрожал, припав к земле. По-над холмами погромыхивал гром, в свежем вечернем воздухе можно было различить аромат цветущих яблонь.

Но это же смехотворно! – воскликнул я про себя, прибегая к давнему проверенному психологическому приему. Не было там никакого динозавра и быть не могло. Ну откуда ему взяться среди холмов моего детства, в каких-то двадцати милях от милого родного городишки Пайлот-Ноб! У меня просто разыгралось воображение. Увидел что-то непривычное и принял за динозавра.

Однако что с психологическими приемами, что без я видел его, и, черт меня возьми, видел ясно. Я будто видел его до сих пор – блестящая складчатая шкура и глазенки как раскаленные угли, отражающие свет фар. Я не знал, что произошло и как это объяснить (потому что встретить трицератопса на сельской дороге через шестьдесят миллионов лет после того, как подох последний из их породы, конечно же, немыслимо), – но принять за истину, что его там не было, я тоже не мог.

Поднявшись на нетвердые ноги, я начал осторожно красться назад к машине по усыпавшим склон шатким и острым камням, которые так и норовили выскользнуть из-под подошв. Гром гремел все сильнее. Холмы к западу от долины, куда должна бы вывести петляющая дорога, то и дело озарялись вспышками молний. Гроза быстро надвигалась, подступая ближе и ближе.

Машина застряла поперек дороги, задние колеса в кювете, кузов всего на дюйм-другой приподнят над полотном. Я залез на сиденье, выключил свет и нажал на стартер. Но когда я сделал попытку тронуться, машина не шелохнулась. Задние колеса прокручивались с воем, потоки грязи пополам с мелкими камешками барабанили изнутри по крыльям. Я попытался подать немного назад, чтобы тронуться с разгона, – колеса продолжали вертеться вхолостую. И дураку было понятно, что завяз я прочно.

Я заглушил мотор и вылез, постоял немного, вылавливая в паузах меж раскатами грома хоть какой-нибудь звук, намекающий на большого зверя, который притаился во тьме. И не расслышал ровным счетом ничего.

Тогда я пошел пешком, по правде говоря, не слишком смело – да что там, по-прежнему перепуганный до смерти, готовый сорваться и бежать сломя голову при малейшем шевелении в темноте, при малейшем шорохе.

Впереди была ферма, та, что я приметил раньше. Свет все так же лился из единственного окошка, остальная часть дома тонула в потемках. Яркой синей вспышкой полыхнула молния, и я увидел, что это не дом, а домик, крохотная развалюха, прижатая к земле, с перекошенной под ветром, дико накренившейся трубой. Выше домика на склоне расположился ветхий амбар, навалившийся по-пьяному на одинокую копну сена, а за амбаром – навес для скота на отесанных столбах. При свете молнии он показался странным сооружением из белых отполированных костей. Позади домика высилась исполинская поленница, а рядом с ней – допотопный авторыдван, опирающийся задом не на колеса, а на доску поперек козел.

Единственной вспышки оказалось довольно, чтобы я признал этот домик. Не этот конкретный домик, конечно, но тип жилища, к которому он принадлежал. Когда я мальчишкой бегал по окрестностям Пайлот-Ноба, я видел таких немало – нищенские наделы (трудновато было назвать их фермами), где семьи, утратившие всякую надежду на лучшее, надрывались год за годом, лишь бы сохранить на плечах какую-то одежонку, а на столе – еду. Такие наделы были в этих краях двадцать лет назад и вот сохранились до сих пор, а значит, тут ничего не изменилось. Что бы ни происходило во внешнем мире, здешние люди, теперь я убедился, жили так же или почти так же, как повелось от века.

Путь озарили новые вспышки, с их помощью я вскарабкался по тропке к освещенному окошку и наконец добрался до дверей. Поднялся по шатким ступенькам на крыльцо, постучал.

Даже и ждать не пришлось. Дверь отворилась почти мгновенно. Словно жильцы поджидали меня, словно предвидели встречу.

Тот, кто открыл мне, был плотен и седоват. На голове у него была шляпа, а в зубах – трубка. Зубы, сжимавшие трубку, изрядно пожелтели, а глаза, выглядывавшие из-под большой черной шляпы с нависшими полями, прежде были голубыми, да вылиняли.

– Ну входи, входи, – бросил он. – Не пялься без толку. А то гроза грянет – шкуру промочишь.

Я переступил порог, а он притворил дверь. Это оказалась кухня. Дородная тетка – голова крупная, тело еще крупнее, одета в бесформенное платье-балахон, а волосы повязаны тряпкой – стояла у плиты, где пылали дрова, и готовила ужин. Колченогий стол был готов к трапезе, то есть накрыт клеенкой, а на середину выставлен керосиновый фонарь.

– Извините, что беспокою вас, – вымолвил я, – но моя машина завязла на дороге, не сдвинуть. И, кроме того, я, наверное, заблудился…

– Дороги тут путаные, – ответил мужчина. – Для тех, понятно, кто не привык. Иная вьется, вьется, а потом, глядишь, никуда и не приведет. А ты куда путь держишь, незнакомец?

– В Пайлот-Ноб.

Он глубокомысленно кивнул.

– Выходит, ты не туда заехал. Тут, немного ниже, надо было в другую сторону поворачивать.

– Мне подумалось, – сказал я, – не согласитесь ли вы запрячь лошадь и вытянуть меня обратно на дорогу? Машину занесло, задние колеса попали в кювет. Я более чем охотно заплачу вам за ваши хлопоты…

– Слышь, незнакомец, присядь-ка, – перебил он, вытаскивая стул из-под стола. – Мы как раз собирались поесть, еды хватит на троих. Сделай милость, составь нам компанию.

– А как же машина? Я, признаться, спешу…

Он качнул головой:

– Ничего не выйдет. Сегодня, по крайней мере. Лошадей-то нет на конюшне, пасутся где-то, может, наверху на холмах. Не сможешь ты заплатить мне столько, и никто не сможет, чтобы я потопал их искать, когда вот-вот хлынет дождь и вокруг полно гремучих змей.

– Но гремучие змеи, – возразил я глуповато и невпопад, – по ночам не выползают…

– Вот что я тебе скажу, сынок, – заявил он. – Про гремучих змей никто ничего наверняка не знает.

– Извините, я не представился, – сказал я. – Меня зовут Хортон Смит.

Мне, по правде говоря, надоело, что он обращается ко мне «незнакомец» или «сынок». Но женщина вдруг отпрянула от плиты, впрочем не выпуская огромной вилки из рук, и обернулась.

– Смит! – воскликнула она радостно. – Но ведь наша фамилия тоже Смит! Мы, случайно, не родственники?

– Да нет, мать, – откликнулся мужчина. – Смитов на свете пруд пруди. Если чья-то фамилия Смит, то вовсе не обязательно, что он нам родня. Но, – добавил он, – сдается мне, что с однофамильцем не грех и выпить по маленькой.

Пошарив под столом, он вытащил объемистую банку. И достал с полки над головой пару стаканов.

– По виду ты вроде горожанин, – изрек он, – хотя доводилось слышать, что среди вас тоже есть не дураки выпить. Не скажу, что эту штуку можно назвать первосортным пойлом, но гнали ее из кукурузы без всяких примесей, и уж точно, что ты не отравишься. Только не глотай сразу помногу, а то дух перехватит. Зато после третьего-четвертого глотка можешь больше не трусить, потому как приспособишься. Кто бы что ни говорил, а в такую ночку нет ничего приятнее, чем присосаться к банке с самогоном. Я добыл эту у старого Джо Хопкинса. Джо гонит пойло у себя на острове, там на реке… – Он уже приподнял банку, намереваясь разлить содержимое по стаканам, как вдруг на лице его мелькнул испуг и он смерил меня проницательным взглядом. – Слышь, а ты, часом, не из налоговых инспекторов?

– Нет, – заверил я его, – не из налоговых.

Он вернулся к прерванному занятию и наполнил стаканы.

– С ними ничего наперед не знаешь. Подкрадутся исподтишка, и не раскусишь. В прежние времена их было видать за милю, а теперь наловчились. Могут переодеться и выдать себя за кого угодно. – Он подпихнул один стакан по столу в мою сторону. – Мистер Смит, мне жаль, что я не могу услужить тебе. По крайней мере сейчас не могу. Не сегодня, когда вот-вот начнется гроза. А утром я с полным удовольствием запрягу и вытащу твою машину из беды.

– Но она торчит поперек дороги и мешает движению.

– Мистер, – подала голос женщина от плиты, – пусть это вас не тревожит. Эта дорога никуда не ведет. Перевалит за холм, дойдет до заброшенного дома и исчезнет.

– Говорят, – вставил мужчина, – там в доме водятся привидения.

– Может, у вас есть телефон? Я бы мог позвонить…

– Нет у нас телефона, – отозвалась женщина.

– Никогда не мог понять, – заявил мужчина, – на что людям телефон. Все время брякает. Кто-то звонит просто от нечего делать. А человеку не остается ни одной спокойной минуты.

– Телефоны денег стоят, – заметила женщина.

– Я мог бы спуститься по дороге пешком, – не унимался я. – Там ниже есть еще одна ферма. Может, у них…

Хозяин ожесточенно затряс головой:

– Давай бери стакан и отхлебни чуток. И не думай пройтись по этой дороге пешком, если дорожишь жизнью. Не в моих привычках говорить о соседях дурно, но никому не дозволено держать свору таких свирепых псов. Конечно, они стерегут дом и отгоняют лисиц, но жизнь человека не стоит ни гроша, если он напорется на них в темноте…

Я поднял стакан и пригубил спиртное. Оно было дрянь дрянью, но внутри будто зажегся маленький костерок.

– Никуда вам неохота идти, – заметила хозяйка в мой адрес. – Дождь начинается…

Я отхлебнул еще глоток, и вкус самогона определенно улучшился. Он был вдвое слаще, чем в первый раз, и костер разгорелся сильнее.

– Устраивайтесь поудобнее, мистер Смит, – сказала хозяйка. – Я собираюсь подавать на стол. Отец, дай-ка ему тарелку и чашку.

– Но я же…

– Ерунда, – перебил хозяин, – ты ведь не откажешься с нами поужинать, не правда ли? Старуха сготовила похлебку из свиной грудинки с зеленью, и на пробу похлебка была хороша. Никто на свете не варит такую похлебку лучше. Я тут сидел и пускал слюнки, поджидая, покуда она поспеет… – Он взглянул на меня пристально и задумчиво. – Держу пари, тебе вовек не доводилось пробовать настоящей свиной грудинки. Это не городская еда.

– Ошибаетесь, – ответил я. – Доводилось, только много лет назад.

Скажу по совести, я был голоден, и свиная грудинка представлялась мне чудом из чудес.

– Давай, – сказал хозяин, – приканчивай свой стакан. Тебя проберет до пяток.

Я прикончил самогон, а он полез на полку, достал оттуда тарелку и чашку, а из ящика – вилку, ножик и ложку и освободил мне место за столом. Женщина подала еду, водрузив кастрюлю в центре стола.

– Ну вот, мистер, – сказала она, – пододвиньте стул поближе к тарелке. А ты, отец, вынь-ка трубку изо рта. – И пояснила для меня: – Довольно и того, что он никогда не снимает шляпу, даже спит в ней, но не перевариваю, когда он сидит за столом и норовит засунуть вилку в рот, не разжимая зубов, чтоб не выпустить трубку. – Она опустилась на свое место и вновь обратилась ко мне: – Действуйте, лезьте в кастрюлю и накладывайте сколько хотите. Это не ресторан, но у нас чисто и еды вдосталь, и надеюсь, вам придется по вкусу…

Еда оказалась очень вкусной и сытной, и ее действительно было вдосталь – словно, подумалось мне, они заранее предвидели, что к ужину пожалует кто-то третий.

В разгар ужина начался дождь. Он перешел в ливень, плотные полосы хлестали по шаткому домику с таким шумом, что приходилось повышать голос, чтобы расслышать друг друга.

– Ничего нет лучше свиной грудинки, – заявил хозяин, как только скорость, с какой он поглощал еду, начала снижаться, – ну, может, кроме опоссума. Возьмешь опоссума, сготовишь его с молодой картошкой – и уж поверь, лезет в глотку ну как по маслу. Мы, бывало, частенько его готовили, да вот уж не упомню, когда в последний раз. Чтоб добыть опоссума, нужен пес, а как наш Пастор состарился и издох, у меня не хватило духу завести другую собаку. Честно, я любил эту псину и хотел было заменить его, да не смог.

Хозяйка смахнула слезу.

– Он был самый лучший пес из всех, какие у нас жили, – сказала она. – Прямо член семьи. Спал под плитой, там иной раз такая жара, что у него шкура чуть не дымилась, а ему хоть бы хны. Наверно, ему нравилось, когда жарко. Может, кому подумается, что Пастор – странная кличка для собаки, но он же был в точности как пастор. И вел себя как пастор: всегда серьезный, а то вроде печальный, но с достоинством…

– Ну, это пока не учует опоссума, – вставил хозяин. – А как учует, просто сходит с ума от ярости.

– Не подумайте, что мы какие-нибудь безбожники, – добавила женщина. – Но вот не было для него другой клички, хоть плачь. Он выглядел как пастор, вот и все.

Мы покончили с едой, и хозяин, засунув трубку обратно в рот, опять потянулся за банкой.

– Спасибо, – сказал я, – больше не буду. Мне надо идти. Если вы разрешите взять пару поленьев из поленницы, я попробую подсунуть их под колеса…

– Не советую, – заявил хозяин. – В такую бурю никак не советую. Да это же скандал, за это в тюрьму сажать надо, если я соглашусь выпустить тебя в такую погоду. Ты останешься здесь, в тепле и уюте, мы с тобой маленечко выпьем, а уж поутру начнешь со свежими силами. Правда, у нас нет второй кровати, но ты можешь прилечь на кушетке. Устроишься как следует, заснешь за милую душу. А утром спозаранку лошади заявятся домой, мы их запряжем и вытянем тебя из канавы…

– Даже не предлагайте, – запротестовал я. – Я и так причинил вам столько беспокойства…

– Это ведь прямо счастье, что ты заглянул к нам, – ответил он. – Новый человек, с которым можно потолковать, – такое выпадает не часто. Мы с матерью по вечерам сидим и глядим друг на друга. Молча сидим. Мы уже столько лет говорим друг с другом, что давно выговорились. – Он наполнил мой стакан и вновь подпихнул его ко мне через стол. – Бери смелее и будь благодарен судьбе, что в такую ночь у тебя есть крыша над головой. И не желаю больше даже слышать о том, что ты уйдешь отсюда раньше утра.

Я поднял стакан и сделал добрый долгий глоток и должен признать, что идея не выходить наружу в грозовую ночь приобрела известную привлекательность.

– В конце-то концов, – продолжил хозяин, – если у меня не осталось пса и я не могу поохотиться на опоссума, в этом тоже есть свое преимущество. Мне точно не хватает старины Пастора. Но когда нет собаки, у человека остается больше времени посидеть. Ты еще молод и не способен это понять, но это же самое ценное время в жизни. Сидишь и думаешь, сидишь и мечтаешь и становишься лучше, чем был. Большинство подонков, что попадаются нынче на каждом шагу, стали такими оттого, что у них не находилось времени посидеть. Они все торопятся, все бегут и воображают, что бегут к какой-то цели, а на самом деле бегут от самих себя.

– По-моему, это правда, – откликнулся я, имея в виду себя самого. – По-моему, это самая настоящая правда.

Я хлебнул самогона, и это было так замечательно, что я хлебнул еще.

– Эй, парень, – обратился ко мне хозяин, – ну-ка, тяни сюда свой стакан. А то, гляжу, у тебя там почти ничего не осталось.

Я подчинился. Банка булькнула, и стакан был опять полнехонек.

– Вот мы сидим, – разглагольствовал он, – устроились, как тараканы за печкой, и ни черта нет у нас никаких дел, кроме как сидеть, и пить помаленьку, и болтать по-дружески, и наплевать нам, сколько времени прошло и который час. Время, – добавил он поучительно, – наш лучший друг, если мы умеем им распорядиться, и наш худший враг, если мы позволяем ему распоряжаться нами. Большинство из тех, кто живет по часам, – несчастные существа. Если живешь по солнцу, тогда другое дело.

Я понимал, что тут что-то неладно. Я чувствовал привкус какой-то неладности. Словно я был знаком с этой парой когда-то раньше, словно встречал их где-то годы назад и вот-вот непременно вспомню снова, вспомню, кто они, что за люди и где мы познакомились. Но как я ни шарил в памяти, она не подчинялась, воспоминание ускользало.

А хозяин говорил и говорил, и я понял, что слушаю его вполуха. Помню, что он толковал про охоту на енотов, и про то, на какую наживку брать сома-усача, и еще много о чем. Все это было очень мило, но я, вне сомнения, упустил множество подробностей.

Я прикончил стакан и, не дожидаясь предложения, протянул его хозяину, чтобы наполнить по новой, и хозяин наполнил, и все шло так хорошо и славно – огонь ворчал в печи, часы на полке у двери, что вела в кладовку, тикали громко и общительно, и комната замкнулась в себе. Утром жизнь возьмет свое, я найду пропавшую развилку и продолжу путь в Пайлот-Ноб. А пока что, втолковывал я себе, мне выпало время досуга, время отдыха – можно просто сидеть, и пусть часы тикают себе на здоровье, и можно ни о чем не думать или, по крайней мере, ни о чем особенно не задумываться. От выпитого самогона меня порядком развезло, и я понимал, что развезло, но не имел ничего против. Я по-прежнему сидел и слушал, не вслушиваясь, и думать не думал о завтрашнем дне.

– Между прочим, – спросил я, – а как в этом году динозавры, не досаждают?

– Да бродит тут несколько, – ответил он беззаботно, – только, сдается мне, помельче они пошли нынче, не то что прежде…

И как ни в чем не бывало завел байку о том, как срубил дерево, где было дупло с пчелами, а потом стал вспоминать год, когда кролики нажрались ядовитого астрагала и сделались такими задиристыми, что, сбившись стаями, гоняли медведя гризли по всей округе и чуть не затравили его. Но это, наверное, случилось где-нибудь в другом месте, потому что в этих краях, мне было точно известно, астрагал не рос, да и гризли никогда не водились.

Последнее, что я помню, – как устраивался на кушетке в другой комнате, а хозяин стоял подле меня с фонарем. Я снял пиджак и повесил на спинку стула, стащил ботинки и, старательно выровняв, поставил рядышком на полу. Затем распустил галстук и растянулся на кушетке, и, как хозяин и обещал, мне стало очень удобно.

– Ты хорошо выспишься, – заверил он. – Барни, когда гостил у нас, всегда ночевал здесь. Барни здесь, а Спарки на кухне…

И внезапно, как только эти два имени коснулись меня, я вспомнил! Я предпринял отчаянную попытку приподняться, и мне это почти удалось.

– Знаю! – закричал я. – Теперь я знаю, кто ты! Ты Куряка Смит из того же комикса, что Пучеглаз Барни, и Затычка Спарки, и Веселая Веснушка, и вся ваша компания!..

Я хотел сказать еще что-то и не сумел, да, в общем, это было и не важно – или не слишком важно.

Я рухнул обратно на кушетку и замер в изнеможении, а Куряка ушел, забрав с собой фонарь, а по крыше над моей головой без умолку стучал дождь.

Я заснул под стук дождя…

И проснулся среди гремучих змей.

Глава 2

Меня спас страх – животный, мертвящий страх, вогнавший тело в оцепенение на несколько секунд, которых как раз хватило, чтобы разум осознал ситуацию и принял решение.

Надо мной, нацелившись мне точно в лицо, вздымалась безобразная смертоносная голова. Ничтожная доля секунды, столь быстротечная, что лишь самая скоростная камера могла бы ее запечатлеть, – и выпад! Жуткие изогнутые клыки уже подняты наготове.

Шевельнись я, и они бы ужалили.

Но я не шевелился, потому что не мог шевельнуться, потому что страх, вместо того чтобы толкнуть меня к мгновенному непроизвольному действию, обратил тело в камень, в ледяную статую, завязал мускулы тугим узлом, сковал сухожилия, покрыл руки и спину гусиной кожей.

Нависшая надо мной голова казалась вырезанной из кости, вырезанной небрежно и грубо, глазки сверкали тусклым блеском свежесколотого камня, еще не знавшего полировки, а в промежутке между глазками и ноздрями были ямки, которые, говорят, служат датчиками радиации. Раздвоенный язык выстреливал и исчезал, напоминая, пожалуй, игру молний в небе, пробуя мир на вкус и на ощупь, снабжая крохотный мозг, спрятанный в глубине черепа, первичными фактами: что это за существо, на котором я, змея, очутилась неожиданно для себя? Змеиное тело было мутно-желтым с более темными полосами, переходящими в косые ромбовидные узоры. И змея была большой – может, и не такой большой, как померещилось в первый момент страха, когда я заглянул ей в глаза, – но достаточно большой, чтобы чувствовать ее вес на груди.

Crotalus horridus horridus – гремучая змея!

Она знала, что я тут. Зрение, может быть и слабенькое, все же поставляло ей какую-то информацию. Раздвоенный язык – тем более. А эти радиационные ямки, возможно, измеряли температуру моего тела. Она была в смутном замешательстве – настолько, насколько пресмыкающиеся способны на замешательство. Она была в неуверенности и нерешительности. Друг или враг? Слишком велик для того, чтобы стать пищей, но вполне может оказаться угрозой. И я знал наверняка, что при малейшем признаке угрозы она ужалит.

Мое тело вышло из повиновения, страх сковал его, но сквозь пелену страха пробилась мысль, что еще мгновение, скованность пройдет – и я попробую удрать, попробую в безнадежном броске переместиться так, чтобы эта тварь меня не достала. Однако мой мозг, пусть и затуманенный страхом, работал с холодной логикой отчаяния и приказывал мне не двигаться, оставаться оцепенелой колодой как можно дольше. В этом был мой единственный шанс на спасение. Любое движение может быть истолковано как угроза, и змея решит защищаться.

Я смежил веки, смежил медленно-медленно, чтобы даже не моргать больше, и погрузился во тьму, а в горле вставал жгучий желчный комок, и паника сводила желудок.

Не двигайся, повторял я себе. Не шелохнись, не шевельни пальцем и не вздумай дрожать…

Труднее всего оказалось держать глаза закрытыми, но надо, надо! Даже такая мелочь, как внезапное движение век, может заставить змею ужалить.

Тело мое кричало криком – каждый мускул, каждый нерв, каждый пупырышек на коже требовали, чтобы я удирал. Но я приказывал телу лежать – та часть меня, что была рассудок, разум, сознание. Откуда-то просочилась непрошеная мыслишка, что никогда во всей моей жизни разум и тело не вступали в такой явный конфликт друг с другом.

Мурашки терзали кожу, словно по ней топотали миллионы грязных ног. Кишечник бунтовал, его крутило и переворачивало. Сердце колотилось так, что я, казалось, вот-вот распухну и лопну или просто задохнусь от кровяного давления.

А на грудь по-прежнему давил вес.

Я пытался угадать, как змея ведет себя, по характеру этого веса. Изменила ли она позу? Не стряслось ли чего-нибудь, что могло бы склонить змеиные мозги к агрессии? А вдруг она как раз сию секунду тянется вверх, изгибаясь буквой S, что всегда предшествует атаке? Или, наоборот, опускает голову и готовится уползти, удостоверившись, что я не представляю собой угрозы?

Если бы я мог открыть глаза и узнать все наверняка! Поистине это была задача, непосильная для живой плоти, – знать об опасности, осознавать опасность и не видеть ее, напряжением воли заставлять себя не видеть.

Но я держал веки смеженными – не зажмуренными, не плотно сжатыми, а именно смеженными самым естественным образом, какого только мог добиться: откуда мне было знать, а вдруг даже шевеление лицевых мускулов, нужное для того, чтоб зажмуриться, встревожит змею?

Я даже дышать старался как можно легче: ведь дыхание – тоже движение. Хотя, с другой стороны, я убеждал себя, что за это время змея должна бы уже привыкнуть к ритму дыхания.

И вот змея зашевелилась.

Тело мое тут же напряглось против воли, но раз уж напряглось – я так и оставил его напряженным. Змея сползла вниз по груди, по животу, казалось, движение будет длиться до бесконечности, но конец наступил, змея проползла, и ее не стало.

Ну, вскричало тело, ну же, пора удирать! Но я вновь удержал тело в повиновении и медленно открыл глаза, так медленно, что зрение возвращалось постепенно, мало-помалу, сперва туманные контуры сквозь ресницы, потом контуры чуть пояснее сквозь узкие щелочки и наконец зрение в полном объеме.

Когда глаза открылись в первый раз, я не рассмотрел ничего, кроме безобразной сплющенной змеиной головы, нацеленной мне в лицо. Теперь я увидел футах в четырех над собой скальный свод, снижающийся справа налево. И одновременно ощутил промозглый запах пещеры.

Я лежал вовсе не на кушетке, где засыпал под стук дождя по крыше. Подо мной была такая же, как свод, скальная плита – дно пещеры. Чуть скосив глаза, я разглядел, что пещера неглубока, что она, по сути, всего-навсего горизонтальная расщелина, выбитая непогодой в обнажениях известняка.

Змеиное логово! – понял я. Та змея не единственная здесь, тут их может быть сколько угодно. А значит, я должен по-прежнему лежать тихо, по крайней мере пока не приду к убеждению, что больше змей нет.

Утреннее солнце пробивалось в расщелину сбоку, касаясь правой стороны моего тела и чуть пригревая ее. Я глянул в том направлении и обнаружил, что от самого подножия холма к пещерке ведет неширокая ложбина. И там, внизу ложбины, видна дорога, по которой я ехал вчера, и поперек дороги торчит, накренившись, машина. Моя машина. А вот домика, что стоял здесь накануне, нет и в помине. Ни амбара, ни навеса для скота, ни поленницы. И вообще ничего. Между дорогой и тем местом, где я лежу недвижим, – склон холма, пастбище, запятнанное кое-где густым кустарником, зарослями ежевики и отдельными деревцами.

Можно бы заподозрить, что это совсем другое место, если бы не моя собственная машина там, на дороге. Но раз машина торчит на дороге как торчала, значит место то самое, только с ним, а заодно и с домиком что-то случилось. И уж тут впору было рехнуться – такого просто не бывает. Дома и стога, навесы для скота и поленницы не пропадают ни с того ни с сего. Рыдваны, подпертые доской, не пропадают тоже.

В глубине расщелины послышался какой-то шелест, сухой треск; и что-то быстрое и жесткое, скользнув по моим коленям, шурша скрылось в куче прошлогодних листьев; высохшие за зиму, они скопились на склоне у порога пещерки.

Тело мое взбунтовалось. Слишком долго его продержали в страхе. Им руководил инстинкт, которому разум не мог больше противостоять: рассудок еще протестовал вовсю, а я уже пружиной вылетел из пещерки и поднялся на ноги ни жив ни мертв. Передо мной, чуть правее, вниз по склону стремительно ускользала змея. Достигнув зарослей ежевики, она юркнула в них и уже не выдавала себя ни малейшим шорохом.

Все застыло недвижно и беззвучно, и я замер на склоне, напряженно поджидая хоть какого-нибудь движения, какого-нибудь звука. Осмотрел почву вокруг, затем повторил осмотр медленнее и основательнее. Едва ли не первым, что я увидел, был мой собственный пиджак, лежавший на земле, но не кое-как, а словно я бережно опустил его – словно, подумал я с ужасом, у меня было намерение повесить его на спинку стула, да только стула не оказалось. А на шаг-другой выше стояли мои ботинки, аккуратно, рядышком, пятками к вершине холма. И только увидев эти ботинки, я понял, что стою в одних носках.

Змей видно не было, хотя в глубине пещерки что-то ворочалось, но там была темень – не разглядеть. Какая-то птичка спустилась из поднебесья и устроилась на сухом старом пне, посматривая на меня блестящими глазами-бусинками, а откуда-то издали, из долины, донеслось звяканье коровьего колокольчика.

Я осторожно подступил к пиджаку и потрогал его ногой. Ни под ним, ни в нем как будто не было ничего постороннего, и я рискнул наклониться, поднять его и встряхнуть. Потом подобрал ботинки, но надевать не стал – это значило бы задержаться, – а начал отступать по склону вниз, вниз, подавляя в себе яростное желание броситься бегом, скатиться с холма кубарем, лишь бы покончить с наваждением и добраться до машины. Но нет, я переступал еле-еле, осматривая каждый фут в поисках змей. Склон наверняка кишмя кишит ими: одна была у меня на груди, вторая скользнула по коленям, третья шуршала в глубине пещерки, и бог знает, сколько их тут еще.

Однако больше змей я не встретил. Зато наступил правой ногой на чертополох и до конца пути вынужден был идти на цыпочках, чтобы колючки, вцепившиеся в носок, не впивались еще больнее. Но змей не было, – по крайней мере, они не показывались.

А может, мелькнула мысль, змеи испугались меня не меньше, чем я их?.. Ну нет, они-то не испугались. Я наконец заметил, что весь дрожу, даже зубы стучат. У подножия холма, подле самой дороги, я бессильно опустился на травку, подальше от зарослей и валунов, где могли таиться змеи, и выковырял колючки. Потом попытался надеть ботинки, но руки тряслись и не слушались, и только тут до меня дошло, как я был перепуган, но едва я постиг глубину своего страха, как испугался еще сильнее.

Желудок поднялся к горлу и ударил меня в лицо, но сил хватило лишь на то, чтобы перекатиться на бок. Меня вырвало, и спазмы продолжались еще долго после того, как в желудке совсем ничего не осталось.

И все-таки мне полегчало, и в конце концов я отер подбородок, ухитрился надеть ботинки и даже завязать шнурки, а потом доковылял до машины и прислонился к ней, чуть не обнял ее от счастья. И, обнимаясь с уродливой кучей железа, я понял, что машина отнюдь не застряла. Канава была куда мельче, чем я вообразил накануне.

Я залез в машину и протиснулся за баранку. Ключи обнаружились у меня в кармане, мотор завелся без промедления. Машина тронулась как ни в чем не бывало, и я поехал вниз по дороге – в направлении, обратном вчерашнему.

Было раннее утро, солнце взошло, вероятно, не более часа назад. Паутина, заткавшая придорожную траву, еще блестела от росы, а в небе крутились жаворонки, роняя на землю обрывки своих звонких песен.

Я одолел поворот – и увидел исчезнувший дом! Стоит себе невдалеке от дороги, со своей безумно накрененной трубой, и с поленницей позади, и с рыдваном возле поленницы, и с амбаром, привалившимся к копне сена. Все как вчера вечером, все как запало в память при вспышке молнии.

Увидеть все это вновь было для меня ударом, и разум заработал с бешеной скоростью, пытаясь хоть как-то свести концы с концами. Прежде всего я явно ошибся, решив, что раз машина осталась на дороге, значит дом исчез. Потому что вот он, дом, в точности такой, как несколько часов назад. Логика требовала предположить, что дом стоит, как стоял всегда, а машину могли и передвинуть, да и меня перенесли на добрую милю вверх по дороге.

В таком предположении тоже не было смысла, более того, оно казалось неосуществимым. Машина вчера накрепко застряла в кювете. Я же пытался тронуться, колеса крутились, а она ни с места. Может, я и напился допьяна, но все равно не мог представить себе, чтобы меня волокли целую милю и затащили в змеиное логово и чтобы я этого вообще не заметил.

Все это было полным бредом: нападающий трицератопс, испарившийся прежде, чем завершить атаку, машина, застрявшая в кювете, Куряка Смит со своей женой Лаузи и даже кукурузное пойло, которое мы с ним глотали, сидя за кухонным столом. Ведь я не ощущал похмелья – я бы почти обрадовался ему, потому что тогда можно было бы списать любые невероятные события на то обстоятельство, что я напился до чертиков. Ну не может человек выпить столько дрянного самогона, сколько я припоминал, что выпил, и не ощущать никаких последствий. Разумеется, меня вырвало, но слишком поздно для того, чтобы это могло повлиять на мое состояние. К тому времени вся гадость, что была растворена в самогоне, должна бы добраться до каждой клеточки тела.

И тем не менее передо мной красовался, по-видимому, тот самый дом, где я искал приюта вчера вечером. Конечно, я разглядывал его тогда при неверном свете молний, но и сегодня все здесь было так, как запомнилось.

Но при чем тут трицератопс, недоумевал я, и зачем гремучие змеи?.. Динозавр, вероятно, не представлял собой особой опасности (возможно даже, что он мне пригрезился, хоть я по-прежнему не склонен был верить в это), но уж гремучие змеи были самыми настоящими. Они были частью жуткой схемы преднамеренного убийства, а кому на свете могло понадобиться убить меня? И даже если кому-то понадобилось, по неведомым мне причинам, то, уж конечно же, он предпочел бы более простые, не столь замысловатые способы добиться своего.

Я пялился на дом так неотрывно, что чуть не слетел с дороги. Но в последний момент все-таки успел рвануть руль и совладать с машиной.

Взять хотя бы то, что вечером вокруг дома не было никаких признаков жизни, а сейчас они появились. Со двора вылетела свора сердитых псов и устремилась к дороге, гавкая на машину. Ей-ей, никогда в жизни я не видывал такого множества собак, тем более таких поджарых и тощих: даже на расстоянии нетрудно было различить просвечивающие под шкурами ребра. В большинстве это были охотничьи собаки со свисающими ушами и худосочными хвостами-хлыстиками. Одни с лаем устремились к воротам и стали протискиваться на дорогу в намерении прогнать меня, другие поленились добираться до ворот, а просто перемахнули через забор одним высоким прыжком.

В доме распахнулась дверь, на крыльцо вышел мужчина и заорал на собак. Услышав окрик, вся свора враз притормозила, застыла, а затем стала пятиться назад к дому, точь-в-точь как мальчишки, застигнутые на арбузной делянке. Этим псам было отлично известно, что их держат не затем, чтоб охотиться на проезжающие машины.

Однако я уже не обращал большого внимания на собак, а во все глаза смотрел на того, кто вышел и окликнул их. Когда он вышел, я, в сущности, не сомневался, что это Куряка Смит. Сам не понимаю почему, – вероятно, мне просто нужна была зацепка, чтобы хоть сколько-нибудь логично объяснить происшедшее. Только это оказался не Куряка Смит. Мужчина был заметно выше, чем Куряка, и не носил шляпы, и у него не было трубки. Тогда я сообразил, что мужчина никак не мог оказаться Курякой – ведь у того вечером не было ни одной собаки. Это был сосед, о котором Куряка предупреждал меня, – сосед со сворой свирепых псов. Не вздумай пройтись по этой дороге пешком, предупреждал Куряка, если дорожишь жизнью…

А мне чуть не стоило жизни то, что я предпочел остаться с Курякой и сидеть с ним за кухонным столом, распивая самогон.

Но неужто я мог хоть на миг поверить, что вечером действительно гостил у Куряки Смита! Такой человек никогда не существовал, не мог существовать. Он и его туповатая женушка были сумасбродными персонажами, выдуманными для комиксов. Но сколько бы я ни твердил себе это, у меня ничего не получалось, объяснение не клеилось.

Не считая собак и мужчины, вышедшего на двор, чтобы наорать на них, дом оставался точной копией того, что облюбовал Куряка. И эта схожесть была вообще за пределами понимания.

И вдруг я приметил нечто отличное от вечернего воспоминания и мгновенно почувствовал себя куда лучше, куда дальше от помешательства, хотя это был совершенный пустяк, который, казалось бы, не должен влиять на самочувствие. Да, у поленницы стоял рыдван, но зад рыдвана не был поднят на доску поперек козел. Рыдван опирался на все четыре колеса. Правда, козлы и доска оставались рядом, прислоненные к поленнице, будто рыдван недавно чинили, но теперь привели в порядок и подпорки можно отставить.

Я уже почти проехал мимо, и снова машина едва не слетела в кювет, и снова я выправил ее в последний момент. Вывернув шею, я окинул дом прощальным взглядом и заметил, что у ворот на стойке висит почтовый ящик.

Грубыми печатными буквами, дрянной малярной кистью, с которой капала краска, на ящике было выведено имя: «Т. УИЛЬЯМС»[3].

Глава 3

Джордж Дункан постарел, но я все равно узнал его в ту же минуту, как вошел в лавку. Он был теперь седой и по-стариковски изможденный, он нетвердо стоял на ногах – и все-таки это был Дункан, тот самый, кто совал мне бесплатно пакетик мятных леденцов, покуда отец покупал что-нибудь из круп или, допустим, мешок отрубей, который приходилось тащить волоком из задней комнаты, где хранился корм для скота.

Джордж стоял за прилавком и разговаривал с какой-то женщиной. Голос у него был надтреснутый, но слова звучали отчетливо.

– Да они, дети этого Уильямса, всегда были шальные, – дребезжал он. – С самого того дня, как они приперлись сюда, от Тома Уильямса и его семейки здесь не видывали ничего, кроме горя. Говорю вам, мисс Адамс, они неисправимы, и будь я на вашем месте, я бы, конечно, учил их на совесть, но уж если набезобразничали, не давал бы им спуску, вот и вся премудрость…

– Но, мистер Дункан, – отвечала женщина, – они вовсе не такие плохие. Конечно, им не дали должного семейного воспитания, и манеры у них отвратительные, но по натуре они не злобные. На них давят нужда и лишения, вы и представить себе не можете, какие лишения на них давят…

Он ухмыльнулся, показав корявые зубы, и ухмылка вышла мрачной, а отнюдь не добродушной.

– Да знаю, знаю! Вы говорили мне это всякий раз, как они влипали в какую-нибудь историю. Они, мол, отверженные. Сдается мне, вы говорили именно так.

– Совершенно верно, – подтвердила она. – Отверженные в ребячьей среде, отверженные в поселке. У них отобрали чувство собственного достоинства. Держу пари: когда они заходят к вам в лавку, вы же с них глаз не спускаете…

– Точно, не спускаю. А то они обчистят меня до нитки.

– С чего вы взяли?

– Ловил их с поличным.

– Это от обиды. Они просто мстят.

– Мне им мстить не за что. Я не делал им ничего дурного.

– Может, в одиночку, мистер Дункан, и не делали. Не делали лично. Но делали и делаете вместе с остальными. Ребята чувствуют, что все вокруг настроены против них. Они знают, что никому не милы. В этой общине им просто нет места, и не потому, что они что-то там натворили, а потому, что здесь решили раз и навсегда считать семью Уильямс никчемной. Вы ведь, по-моему, сами недавно так и сказали – никчемная семейка?..

Лавка, насколько я мог судить, почти не изменилась. На полках появились какие-то новые товары, а каких-то былых товаров не хватало, но сами полки остались прежними. Старенький круглый стеклянный жбан, где когда-то держали круги сыра, исчез, зато древний резак, которым пользовались, чтобы разделить плитку жевательного табака на квадратики, был все так же привинчен к дальнему концу прилавка. В углу теперь расположился холодильник для молочных продуктов (что, наверное, и объясняло исчезновение сырного жбана), но это была единственная существенная перемена во всей лавке. Центр ее по-прежнему занимала пузатая печка на подушке из песка, а вокруг по-прежнему стояли стулья с поцарапанными спинками и сиденьями, затертыми до блеска. Ближе к входной двери располагались все та же вереница почтовых ящиков и окошечко, где продавались марки, а открытая поодаль дверь вела в заднюю комнату, откуда шел, как встарь, резкий запах корма – груды джутовых и бумажных мешков поднимались там чуть не до потолка.

Ну словно я заходил сюда только вчера, подумалось мне. А наутро зашел опять и вот слегка удивлен тем, что за ночь кое-что изменилось…

Я выглянул на улицу сквозь пыльную, засиженную мухами витрину. Там, на улице, какие-то перемены произошли, но их оказалось тоже немного. На углу напротив банка был, как мне помнилось, пустующий участок – теперь его заняла автомастерская, наспех сложенная из бетонных блоков, а перед ней бензозаправка, проще сказать, одинокий насос с облупившейся краской. Рядом в крохотном домике была парикмахерская, и она не изменилась, разве что выглядела еще обшарпаннее и требовала ремонта еще настоятельнее, чем прежде. А бок о бок с парикмахерской был магазинчик скобяных товаров, так тот, по-моему, не изменился совсем.

Разговор в лавке, по-видимому, подошел к концу, и я обернулся. Женщина, что спорила с Дунканом, уже направлялась к двери. Она была моложе, чем показалось, когда я смотрел на нее со спины. На ней были серый жакетик и юбка, угольно-черные волосы туго зачесаны назад и завязаны узлом. Она носила очки в светлой пластмассовой оправе, а на лице у нее застыли озабоченность и гнев в странном сочетании друг с другом. Шагала она размашисто, почти по-военному, и вообще напомнила мне секретаршу какого-нибудь большого начальника – деловитую, лаконичную и не намеренную терпеть вольностей ни с чьей стороны. В дверях она задержалась и задала Дункану прощальный вопрос:

– Так вы придете сегодня к нам на вечер? Или нет?

Дункан усмехнулся, показав свои корявые зубы:

– Ни разу не пропускал ваших вечеров. Ни разу за много лет. С чего бы я вдруг изменил своим привычкам?

Она распахнула дверь и удалилась. Краем глаза я видел, как она вышагивает по улице, быстро и целеустремленно. Дункан выбрался из-за прилавка, прошаркал мне навстречу и осведомился:

– Чем могу служить?

– Меня зовут Хортон Смит. Я просил, чтобы…

– Постой, погоди минутку, – перебил он, всматриваясь пристальнее. – Когда на это имя начала поступать почта, я, разумеется, получал ее, но сказал себе, что здесь какая-то ошибка. Я думал, может статься…

– Никакой ошибки нет, – заверил я, протягивая ему руку. – Как поживаете, мистер Дункан?

Он схватил мою руку и вцепился в нее мертвой хваткой.

– Малыш Хортон Смит, – произнес он. – Ты обычно приходил сюда со своим папаней…

– А вы обычно давали мне пакетик леденцов.

Его глаза сверкнули из-под тяжелых бровей, и прежде чем отпустить мою руку, он потряс ее снова как мог сердечнее.

Все будет хорошо, сказал я себе. Старый Пайлот-Ноб еще жив, и я здесь не посторонний. Я вернулся домой…

– И ты тот самый, – не то спросил, не то сообщил он, – кто выступает по радио, а иногда и по телевидению. – Я не стал этого отрицать, и он продолжил: – Пайлот-Ноб гордится тобой. Сперва нам странновато было слушать нашего местного мальчугана по радио, сидеть с ним лицом к лицу, когда он на экране. Но понемножку мы привыкли и в большинстве стали твоими постоянными слушателями. И взяли за правило потом обсуждать твои передачи и повторять друг другу: Хортон, мол, сказал так или этак, и твое мнение для нас стало авторитетным. Но, – внезапно спросил он, – а чего ты вернулся? То есть не пойми, что мы не рады тебе…

– Думаю пожить здесь какой-то срок, – ответил я. – Несколько месяцев, а может, и год.

– Что, отпуск?

– Нет, не отпуск. Хочу написать кое-что. А чтобы написать, надо куда-то скрыться. Куда-то, где найдется время писать и думать, перед тем как писать.

– Это будет книга?

– Да, надеюсь, что книга.

– Ну что ж, сдается мне, – он потер ладонью затылок и шею, – у тебя найдется много чего написать. Может, такое, чего не скажешь в эфире. Все эти заграницы, где ты побывал… Ты же где только не был!..

– Да, довелось кое-где побывать, – согласился я.

– А в России? Что ты думаешь о России?

– Мне понравились русские. Они показались мне во многом похожими на нас.

– Что, на американцев?

– На американцев, – подтвердил я.

– Иди сюда, к печке, – предложил он, – давай посидим, потолкуем. Сегодня я, правда, не разводил огня. По-моему, в нем сегодня нет нужды. Помню, будто это было вчера, как твой папаня усаживался на один из этих стульев и беседовал с нами. Хороший он был человек, твой папаня, только я всегда говорил, что негоже ему быть фермером, это не для него.

Мы уселись, и Дункан спросил:

– А он, твой папаня, живой еще?

– Живой. И он, и мама оба живые. Они в Калифорнии. Ушли на покой, живут в достатке.

– А у тебя есть где остановиться?

Я покачал головой.

– Ниже по реке открыт мотель, – сказал Дункан. – Построен всего год или два назад. Содержит его семья Стритер, они в здешних краях новички. Дадут хорошую скидку, если задержишься у них дольше чем на пару дней. Я поговорю с ними.

– Право, не беспокойтесь…

– Но ты же не простой постоялец. Ты наш, местный, решивший вновь пожить здесь. Они захотят познакомиться с тобой.

– А как там насчет рыбной ловли?

– Лучшее местечко на всей реке. У них есть лодки напрокат и даже каноэ, хотя никак не возьму в толк, кто и зачем станет рисковать головой, плавая тут на каноэ…

– Мечтал найти что-нибудь в этом духе, – признался я. – Боялся, что таких мест уже не осталось.

– По-прежнему помешан на рыбалке?

– Мне нравится рыбачить.

– Помню, когда ты был мальчишкой, то здорово ловил голавлей.

– Голавль – хитрая добыча.

– Тут до сих пор много старожилов, кого ты вспомнишь. И все захотят повидать тебя. Почему бы тебе не заглянуть сегодня в школу на вечер? Там наверняка будет много народу. Ты только что видел в лавке учительницу, ее зовут Кэти Адамс.

– У вас все та же школа с единственной классной комнатой?

– А ты как думал? На нас давили, чтобы мы объединились с другими общинами, но, когда дошло до голосования, мы эту затею провалили. В одной комнате можно учить ребятишек ничуть не хуже, чем в новой школе со всеми выкрутасами, а обходится куда дешевле. Если кто из ребят захочет продолжать в средней школе, мы вносим плату за обучение, но, по правде, не многие соглашаются уехать. Все равно выходит дешевле, чем если объединяться с другими. Да и к чему тратиться на среднюю школу для таких недорослей, как сыночки Уильямсов…

– Извините, – сказал я, – войдя сюда в лавку, я невольно подслушал…

– Вот что, Хортон. Эта Кэти Адамс – прекрасная учительница, но больно мягкосердечная. Вечно заступается за младших Уильямсов, а я тебя заверяю, они просто банда головорезов. Ты, наверное, не знаешь Тома Уильямса – его занесло сюда, когда вы уже уехали. Сперва шатался по ближним фермам, подрабатывал чем придется, только толком-то он ничего не умел. Хотя, похоже, каким-то образом подкопил деньжат. Он был уже староват для женитьбы и все-таки спутался с дочкой Злыдня Картера. С одной из дочек Младшего Злыдня, Амелией. Ты помнишь Злыдня?

Я опять покачал головой.

– У него был братец по прозвищу Старший Злыдень. Никто теперь и не помнит, как их звали на самом деле. Вся семейка жила на Ондатровом острове. В общем, когда они с Амелией поженились, он купил на деньги, что припас, клочок земли в Унылой лощине, милях в двух от дороги, и надумал завести собственную ферму. Как уж он с ней управляется, просто не понимаю. И чуть не каждый год по ребятенку, а после он со своей миссис не уделяют потомству никакого внимания. Скажу тебе откровенно, Хортон: вот уж людишки, без которых мы здесь спокойно бы обошлись. От них, что от Тома Уильямса, что от всех, кого он наплодил, только неприятности, и ничего больше. Завели собак столько, что никакой дубиной не разгонишь, и собаки-то никчемные, в точности как сам Том. Знай себе шляются по округе и жрут что попало и ни черта не умеют. Том уверяет, что просто любит собак, вот и все. Ну слышал ли ты что-либо подобное? Никудышный человечишка, со всеми своими собаками и детьми, которые вечно влипают в какие-нибудь истории…

– Мисс Адамс, кажется, считает, – напомнил я, – что это не только их вина.

– Знаю. Она твердит, что они отверженные и неимущие. Еще одно любимое ее словцо. Тебе понятно, что это за неимущие? Это те, кто не сумел ничего нажить. Да никаких неимущих не было бы в помине, если б каждый работал на совесть и имел хоть каплю здравого смысла. Да, конечно, в правительстве обожают болтать о неимущих и о том, что мы все обязаны им помогать. Только если бы правительство пожаловало сюда да полюбовалось на кое-каких неимущих, то сразу смекнуло бы, отчего они такие, какие есть…

– Когда я ехал сюда поутру, – перебил я, – мне стало любопытно, сохранились ли здесь еще гремучие змеи.

– Гремучие змеи? – переспросил он.

– Раньше, в мои мальчишеские годы, их было здесь видимо-невидимо. Любопытно, теперь их не поубавилось?

Он глубокомысленно кивнул:

– Может, и поубавилось. Хотя еще попадаются. А если залезть подальше в холмы, там их сколько угодно. Тебя что, интересуют гремучие змеи?

– Да нет, не особенно.

– Ты непременно должен прийти в школу на вечер, – сказал он. – Там соберется много народу. Познакомишься кое с кем. Сегодня последний день занятий, и ребятишки исполнят что-нибудь, будут читать стихи, а может, споют песенку или сыграют пьеску. А потом будет распродажа корзинок, чтоб собрать деньги на новые книжки для библиотеки. Мы здесь до сих пор придерживаемся прежних обычаев, годы нас не очень-то изменили. И развлекаемся как умеем, на свой манер. Сегодня распродажа, а недельки через две в методистской церкви будет клубничный фестиваль. Вот тебе два прекрасных случая встретить старых знакомых.

– Обязательно приду, если смогу, – пообещал я. – И на вечер, и на фестиваль.

– На твое имя есть почта, – сообщил он. – Начала поступать неделю назад, если не две. Я же местный почтмейстер, как и прежде. Почтовое отделение размещается здесь, в этой лавке, уже без малого сотню лет. Говорят, правда, что его заберут отсюда, объединив с отделением в Ланкастере, чтоб доставлять почту во все поселки по кольцу. Ну никак не желает правительство оставить нас в покое. Все ему неймется, все норовит что-нибудь переделать. И назвать это улучшением обслуживания. Клянусь жизнью, не понимаю, чем плохо было обслуживание, которым население Пайлот-Ноба пользовалось целых сто лет…

– Я так и предполагал, что у вас накопится куча почты, – сказал я. – Я просил пересылать ее сюда, но сам слегка задержался. Ехал не спеша, останавливаясь повсюду, где было на что посмотреть.

– Собираешься заглянуть на ферму, где жил прежде?

– Пожалуй, нет. Там, наверное, слишком многое изменилось.

– Там теперь живет семья Боллард. У них два сына, оба уже почти взрослые. Пьют они сильно, сыновья, временами просто беда.

Я кивнул.

– Так вы говорите, мотель ниже по реке?

– Точно. Проедешь школу и церковь, потом дорога свернет налево. Вскоре за поворотом увидишь вывеску. Мотель называется «У реки». Сейчас я соберу твою почту.

Глава 4

На большом плотном конверте в левом верхнем углу был небрежно написан обратный адрес, и это был адрес Филипа Фримена. Я сидел в кресле у открытого окна и вертел конверт в руках, недоумевая, чего ради Филипу вздумалось мне написать или послать мне что бы то ни было. Да, конечно, мы были с ним знакомы, и он мне даже нравился, но близкой дружбой никогда и не пахло. Единственное, что нас связывало, – мы оба испытывали симпатию и уважение к замечательному старику, погибшему три недели назад в автокатастрофе.

Из-за окна доносился голос реки, ее приглушенный бормочущий разговор с полями и холмами, мимо которых она скользила. Чем дольше я вслушивался в этот голос, тем яснее припоминал деньки, когда мы с отцом сидели на ее берегу и удили рыбу. На реке я всегда бывал с отцом, ни разу сам по себе – река таила слишком много опасностей для десятилетнего мальчишки. Ручей, разумеется, другое дело, на ручей я мог отправиться и один, пообещав, что буду осторожен.

Ручей был мне другом, искристым летним другом, а река привораживала. И привораживает по-прежнему, признался я себе, и даже сильнее, чем раньше: мальчишеские грезы обострены временем… И вот я снова здесь, подле нее, и буду жить подле нее, пока не наскучит. Я даже отдавал себе отчет в том, что где-то глубоко внутри прячется страх: а если я проживу здесь так долго, что привыкну к реке? И волшебство утратится, и окажется, что это обыкновенная река, текущая по обыкновенной земле.

Мир и покой, подумал я, такой мир и покой сегодня сохранились в немногих тихих заводях, медвежьих углах планеты… Здесь человеку достанет времени и места сосредоточиться и подумать, и не доберутся до него даже отзвуки грохочущих бед мировой торговли и международной политики. Натиск прогресса не затронул эти края, здесь он почти неощутим.

Почти неощутим, а потому здесь сохранились прежние идеалы. Эти края не ведают, что Бог умер: в поселковой церквушке священник, наверное, и поныне поминает в проповедях козни дьявола и геенну огненную, а паства самозабвенно внимает ему. Эти края не подавлены комплексами социальных сопоставлений, здесь до сих пор полагают, что человек, дабы заработать на жизнь, должен трудиться в поте лица своего. В этих краях избегают трат не по средствам, а норовят обойтись тем, что есть, и не выплачивать лишних налогов. Здесь ценят старые надежные добродетели, когда-то повсеместные, но не выдержавшие состязания с соблазнами века. А еще здесь не погрязли в глупостях, привнесенных извне, спаслись от них – и не только от материальных, но и от глупостей интеллектуальных, моральных, эстетических не в меньшей мере. Здесь все еще способны верить – в эпоху, когда уже не верят ни во что. Все еще держатся за определенные ценности, пусть даже ложные, – в годы, когда ценностей почти не осталось. Все еще искренне соблюдают основные принципы общежития – в то время как бо́льшая часть человечества сорвалась в цинизм.

Я оглядел комнату, совсем простую, маленькую, чистую, светлую, с деревянными панелями по стенам, с минимумом мебели и без ковров на полу. Монашеская келья, подумал я и сразу решил, что так и должно быть; трудно, почти невозможно работать, если тебя окружают избытком удобств.

Мир и покой, повторил я про себя. А как тут насчет гремучих змей?.. Что, если весь этот мир и покой – не более чем обманчивая поверхность, тихая запруда у мельничного створа, под которой скрыт бешеный водоворот? Я будто вновь увидел нависшую надо мной безжалостную плоскую голову – и едва я вспомнил ее, мое тело отозвалось болью, заново ощутив ужас, заморозивший его до полной неподвижности.

Зачем понадобилось задумывать и осуществлять покушение столь причудливым образом? Кто это сделал и как и почему это выпало на мою долю? Почему вечером ферм было две, и таких одинаковых, что глаз почти не замечал различий? И при чем тут Куряка Смит, и застрявшая машина, которая на самом деле не застревала, и трицератопс, который через мгновение исчез без следа?

Я сдался. Ответов не было. Единственный возможный ответ заключался в том, что ничего этого не происходило, – а я был убежден, что произошло. Еще допустимо, что я мог вообразить себе любое из происшествий по отдельности, но все вместе – нет, никогда! Безусловно, где-то должно было таиться какое-то объяснение, но я не находил даже намека на него.

Отложив большой конверт, я просмотрел остальную почту и не обнаружил ничего важного. Несколько открыточек от друзей с пожеланиями удачно обосноваться на новом месте, но в большинстве своем открытки несли на себе отпечаток фальшивой сердечности, который мне не слишком понравился. Вероятно, все посчитали, что я слегка помешался, если решил похоронить себя в дикой, по их представлениям, глуши ради того, чтобы сочинить книжку, которая, скорее всего, окажется препаршивой. Кроме открыток, в почте были несколько неоплаченных счетов, парочка журналов и рекламные проспекты.

Я вернулся к большому конверту и вскрыл его. Из конверта выпала пачка отснятых на ксероксе листов с приколотой к ним запиской. Она гласила:

«Дорогой Хортон! Разбирая бумаги, оставшиеся на дядюшкином столе, я наткнулся на эту рукопись. Поскольку вы были одним из его ближайших друзей и он вас очень ценил, я снял для вас копию. Честно говоря, не знаю, что и подумать. Если бы речь шла о ком-нибудь другом, я, наверное, решил бы, что это всего лишь безобидная фантазия, которую автор по какому-то капризу или по иным личным мотивам записал на бумаге – может, просто для того, чтобы выкинуть ее из головы. Но вы, вероятно, согласитесь со мной, что дядюшка не был склонен к пустым капризам. А вдруг он при каких-то обстоятельствах упоминал в беседах с вами о чем-либо подобном? Если так, вы сумеете разобраться в рукописи гораздо лучше меня. Филип».

Я отсоединил записку от ксероксных листов, и передо мной лег документ, нацарапанный мелким неразборчивым почерком – почерком, совершенно не похожим на автора.

Названия у документа не было. Не было ни намека на то, что записано на этих листах и зачем.

Я уселся поудобнее в кресло и начал читать.

Глава 5

«Эволюционные процессы, – так начиналась рукопись, – притягивали и до крайности интересовали меня всю жизнь, хотя в своей узкой области я занимался лишь одной небольшой и, возможно, не самой замечательной их частицей. Как профессора истории, меня с годами все более и более занимала эволюция человеческой мысли. Стыдно сказать, сколько часов я потратил, пытаясь вычертить график, схему, диаграмму (назовите как угодно), которая представила бы развитие мышления и перемены в нем на протяжении столетий, и сколько раз я повторял такие попытки. Однако предмет исследования оказался слишком обширным, разнообразным (а подчас, признаюсь, и слишком противоречивым), чтобы можно было уложить его в какую бы то ни было иллюстративную схему. И тем не менее я уверен, что человеческое мышление эволюционирует, что самая его основа менялась на протяжении всей нашей письменной истории и что сегодня мы думаем совсем не так, как сто лет назад, а за тысячу лет наши суждения изменились неузнаваемо – и не столько потому, что ныне эти суждения подкреплены гораздо большим запасом знаний, сколько потому, что самые точки зрения, присущие человечеству, претерпели изменения, которые смело можно назвать эволюцией.

Кого-то, вероятно, позабавит, что можно так увлеченно размышлять о самом процессе мышления. И этот кто-то будет не прав. Потому что именно способность к абстрактному мышлению, и ничто иное, отличает человека от любого другого существа, живущего на Земле.

Попробуем бросить взгляд на эволюцию, никоим образом не претендуя на глубокое ее осмысление, а лишь затрагивая главные поворотные пункты из подсказанных нам палеонтологами, отмечая самые важные вехи на пути прогресса с тех отдаленных времен, когда в первобытном океане зародились первые микроскопические формы жизни. Не станем вникать в мелкие изменения, какими было отмечено все развитие жизни, тем более не станем вдаваться в них, а только обрисуем некоторые горизонты, раскрывшиеся в результате накопления этих мелких изменений.

Одной из первых важнейших вех следует, безусловно, признать выход каких-то форм жизни из воды на сушу. Перемена среды обитания была, несомненно, затяжным, болезненным и, вероятно, рискованным процессом. Но для нас сегодняшних время сжалось, и процесс предстает в нашем понимании единым событием в эволюционной схеме. Другая веха – образование хорды, которая в предстоящие миллионы лет постепенно преобразилась в спинной хребет. Еще одна веха – развитие способности к передвижению на двух ногах, хотя я лично не склонен придавать прямохождению особое значение. Человека, каким он стал сегодня, создало не прямохождение, а способность отвлекаться от „здесь“ и „сейчас“, способность мыслить за пределами сиюминутных решений.

Эволюционные процессы – это длинные цепи событий. Многие эволюционные тенденции были опробованы природой и отброшены как тупиковые, и виды вымирали, поскольку были жестко привязаны к таким тенденциям. Но неизменно какой-то фактор или группа факторов, выявившиеся в развитии ныне вымерших видов, давали начало новым линиям эволюции. И неизбежно приходишь к выводу, что в запутанном клубке изменений и усовершенствований всего живого прослеживается и единая стержневая эволюционная нить, ведущая к одному главному изменению. Сквозь все миллионы лет это главное изменение, ныне выраженное в человеке, лежало в постепенном наращивании мозга, который с течением времени превратился в разум.

Как мне кажется, особенность эволюционных процессов состоит еще и в том, что, как бы замечателен ни был результат тех или иных изменений, он раскрывается лишь потом, когда они произошли, а до того ни один беспристрастный наблюдатель не смог бы его предвидеть и предсказать. Полмиллиарда лет назад никакой наблюдатель не мог бы обосновать догадку, что через два-три миллиона лет некоторые формы жизни выберутся из воды и переселятся на сушу. Подобная догадка показалась бы маловероятной, граничащей с невозможным. Потому что все известные тогда формы жизни нуждались в воде, были приспособлены к жизни в воде, не могли существовать без воды. А суша, голая и бесплодная, наблюдателю представилась бы пустыней, враждебной жизни, примерно такой же, каким нам сегодня видится космическое пространство.

Полмиллиарда лет назад все формы жизни были миниатюрными. Миниатюрность в то время казалась столь же обязательным жизненным требованием, как вода. И никакой наблюдатель тогда не мог бы представить себе чудовищных динозавров последующих эпох или современных китов. Подобные размеры для него лежали бы за пределами воображения. Точно так же наблюдатель той поры вообще не подумал бы о летающих существах; такое просто не пришло бы ему в голову. А если и подумал бы, вопреки всякой вероятности, то уж никак не отыскал бы путей к тому, чтобы жизнь поднялась в воздух, и не понял бы, зачем ей это может понадобиться.

Таким образом, мы осознаём обоснованность и правоту эволюции, когда оглядываемся назад, но предсказать ее дальнейший ход нам, по-видимому, не дано.

Кто придет на смену человеку? Вопрос не нов, иногда его поднимают и обсуждают хотя бы в порядке праздных предположений. По-моему, мы инстинктивно сопротивляемся тому, чтобы размышлять на эту тему всерьез. В большинстве своем люди, если думают об этом вообще, считают, что вопрос относится к весьма отдаленному будущему, а значит, его и ставить-то нет резона. Приматы появились восемьдесят миллионов лет назад, может быть, и того меньше, а человеку, по самой щедрой оценке, не более двух-трех миллионов лет. По сравнению с трилобитами и динозаврами это ничтожный срок, и получается, что пройдут еще тысячи тысяч лет, прежде чем приматы исчезнут или утратят свое главенствующее положение на Земле.

В сущности, мы инстинктивно не допускаем самой мысли о том, что род человеческий когда-либо прекратит свое существование. Иные из нас (разумеется, далеко не все) могут кое-как примириться с идеей, что лично они физически умрут. Человек еще в состоянии представить себе мир без себя как личности, однако представить себе Землю, на которой не осталось людей, оказывается, куда труднее. Ведомые странным внутренним испугом, мы прячемся от того, что сам наш род рано или поздно погибнет. Умом, если не сердцем, мы готовы допустить, что каждый из нас как частица человечества однажды исчезнет, однако нам не по силам даже помыслить, что само человечество также смертно и не вечно. Да, мы заявляем подчас, что человек – единственное в истории существо, которое изобрело средства для самоуничтожения. Но, даже провозглашая этот тезис, мы внутренне не верим в него.

В немногих серьезных исследованиях, касавшихся этой проблемы, речь шла, в сущности, вовсе не о ней. Словно наш разум воздвиг неодолимую преграду, мешающую нам углубиться в тему. Мы почти не задумывались над вопросом, кто и что может вытеснить человека: все, на что мы способны, – нафантазировать сверхлюдей будущего, может и отличных от нас во многих отношениях и тем не менее остающихся людьми. Обогнавших нас умственно, интеллектуально, но биологически наших прямых потомков. Даже в фантазиях такого пошиба мы исходим из упрямой веры, что человечество будет существовать вечно.

Естественно, это заблуждение. Если эволюционные процессы, создавшие человека, тем самым не исчерпали себя, то вслед за нами на сцену должно выйти нечто большее, чем человек. История как будто учит, что эволюция не может себя исчерпать. Минувшие эпохи накопили достаточно свидетельств, что она никогда не затруднялась в создании новых форм жизни, в изыскании новых ценностей, полезных в борьбе за существование. На нынешнем уровне знаний нет оснований предполагать, что с появлением человека эволюционные процессы застопорились, не оставив ничего про запас.

Итак, вслед за человеком будет что-то еще, что-то отличное от нас. Не просто некое продолжение человека, более совершенная его версия, а нечто принципиально иное. Остается спросить с ужасом и недоверием: что же способно вытеснить человека, что способно превзойти разум?

Мне кажется, я знаю ответ.

Мне кажется, наши преемники уже существуют и живут рядом с нами на протяжении многих, многих лет.

Абстрактное мышление – явление для Земли новое. Ни одно существо, кроме человека, не ведает этого благословения (или проклятия). Абстрактное мышление отняло у нас чувство безопасности, свойственное другим существам, которые сознают себя лишь в пределах „здесь“ и „сейчас“, и то порой довольно смутно. Наше мышление позволяет нам заглянуть в прошлое и, что гораздо хуже, всматриваться в черноту будущего. Наше мышление приводит нас к осознанию своего одиночества, оно вселяет в нас надежду, которая тут же обращается в безнадежное отчаяние, оно доказывает нашу наготу и незащищенность перед лицом безразличного космоса. День, когда первый из человекообразных сопоставил себя с масштабами времени и пространства, должен быть без колебаний назван самым жутким и самым знаменательным днем в истории жизни на Земле.

Мы использовали свой разум в бесчисленных практических целях, а равно для теоретических изысканий, которые, в свою очередь, подсказывали нам ответы на практические вопросы. Но мы не довольствовались этим, а нашли разуму еще одно применение. Мы воспользовались разумом, чтобы заселить загадочный мир вокруг нас бестелесными созданиями – богами, чертями, ангелами, призраками, нимфами, феями, домовыми, гоблинами. Мы создали в своих первобытных мозгах темный, неподвластный нам мир, где у нас есть и враги, и союзники. Были среди наших созданий и иные мифические существа, не темные и не страшные, а просто досужие плоды нашего воображения – Санта-Клаус, Пасхальный Кролик, Мороз Красный Нос, Дедушка Песочник[4] и многие, многие другие. И мы не просто создали их в уме, а до известной степени сами поверили в них. Мы видели их, мы беседовали о них, они стали для нас очень реальными. Чем, как не трепетом перед этими созданиями, можно объяснить, что крестьяне средневековой Европы с приходом ночи закрывали свои лачуги на все засовы и наотрез отказывались высунуть нос наружу? Чем, как не боязнью встретить нечто ужасное, объясняется, что кое-кто и сегодня не способен преодолеть страх темноты? Да, сегодня мы редко поминаем вслух призраков ночи, но былые тревоги и страхи не отмерли – тому доказательством широко распространенная вера в летающие тарелки. В наши просвещенные дни показалось бы ребячеством, если бы кто-то заговорил всерьез об оборотнях и упырях, а вот верить в технических духов вроде летающих тарелок допустимо вполне.

Что мы знаем об абстрактном мышлении? Ответ очевиден: мы не знаем о нем ничего. Насколько я понимаю, не исключена возможность, что оно имеет электрическую природу и основано на энергетическом обмене определенного рода – ведь физики заявляют, что любые процессы в конечном счете имеют энергетическую основу. Но что мы, положа руку на сердце, знаем об электричестве и об энергии? Что мы знаем, коли на то пошло, о чем бы то ни было? Знаем ли мы, как действует атом и почему, знаем ли мы наконец, что такое атом? И может ли кто-нибудь дать объяснение, как возникает самосознание и осознание окружающей среды, отличающее жизнь от неорганической материи?

Мы полагаем, что мышление – результат неких мозговых процессов, и на словах соглашаемся с физиками, что тут, вероятно, замешан энергетический обмен. Но о мыслительных процессах мы знаем не больше, а, наверное, меньше, чем древние греки о строении атома. Честь первого упоминания об атомарном строении вещества обычно приписывается Демокриту, жившему в четвертом веке до Рождества Христова. Готов допустить, что это было достижением человеческой мысли, но в действительности атомы Демокрита не имели ничего общего с тем, что мы сегодня понимаем под «атомом», – и ведь, между прочим, даже сегодня мало что понимаем. И когда мы сегодня говорим о мышлении, мы почти не понимаем, о чем говорим, примерно так же, как во времена Демокрита люди могли говорить об атомах (если говорили, то мимолетно, неуверенно и без подлинного интереса). Назовем вещи своими именами: в разговорах о мышлении мы просто-напросто пустословим.

Правда, мы знаем кое-что о результатах мышления. Все, чем располагает сегодня человечество, – это продукты мысли. Но по большому счету это лишь результат воздействия мышления на человека как животное, – воздействия, аналогичного паровой машине: пар давит на механизм и колеса вращаются.

Можно спросить: что происходит с паром после того, как он воздействовал на механизм и исполнил свое назначение? Не менее правомерен и вопрос: а что происходит с мыслью после того, как она воздействовала на нас самих? Коль скоро нас заверяют, что для возникновения и развития мысли необходим энергетический обмен, что происходит с этим обменом далее?

Мне кажется, я знаю ответ. По моему убеждению, энергия мышления, принимающего порой самые странные формы, изливаясь нескончаемо в течение веков из умов миллиардов мужчин и женщин, дала жизнь созданиям, которые в будущем – и, возможно, не слишком отдаленном – займут место, ныне принадлежащее человечеству.

Выходит, что наши преемники созданы тем самым механизмом, мышлением, которое сделало человечество видом, господствующим ныне. Но все известные мне данные свидетельствуют о том, что это как раз решение, типичное для эволюции.

Человек строит не только руками – он строит и разумом, причем, по-моему, прочнее и не совсем так, как можно было бы предположить.

Если кто-то один измыслил мерзкую злобную тварь, рыскающую во тьме, этого, конечно, не хватит, чтобы пробудить ее к жизни. Но если тот же злобный образ создает мысленно (и с единодушным ужасом) целое племя – это, на мой взгляд, достаточный толчок, чтобы тварь действительно ожила. Разумеется, ее когда-то не было. Потом она возникла в сознании одного человека, испуганно съежившегося перед лицом ночи. Испугавшись неведомо чего, он решил придать своим страхам какую-то определенную форму и, придумав ее, пересказал другим, что придумал, и они тоже представили себе эту вымышленную тварь. И коллективное воображение работало так долго и плодотворно, люди так поверили в собственный вымысел, что в конце концов воссоздали его в натуре.

Эволюция действует во многих направлениях. Можно сказать, что она действует в любом направлении, какое только находит. Тот факт, что доселе эволюция никогда не выбирала именно такой путь, может объясняться просто: пока не развился человеческий разум, в ее распоряжении не было фактора, способствующего созданию новых существ при помощи силы воображения. И не забудем, что, кроме воображения, кроме произвола мысли, тут задействованы силы и энергии, которых человек до сих пор не понимает и, возможно, никогда не поймет.

По моему убеждению, люди со своим неуемным воображением, со своей страстью к сочинению небылиц, с присущим им страхом времени и пространства, темноты и смерти за тысячелетия создали иной мир, целый мир существ, живущих ныне на Земле рядом с нами. Этот мир скрыт, невидим, я не знаю, каков он, но уверен, что он вполне реален и настанет день, когда созданные нами существа выйдут из своих укрытий и предъявят нам права на наследство.

Во всей мировой литературе и в каждодневном потоке новостей рассеяны заметки о происшествиях необычных и странных – и в то же время эти происшествия зафиксированы с такой точностью, что их никак не спишешь на обман чувств и миражи…»

Глава 6

Рукопись обрывалась на середине страницы. Далее было еще немало страниц, но когда я перебросил листок, то увидел, что следующий заполнен отрывочными заметками, на первый взгляд совершенно беспорядочными. И конечно, трудночитаемыми, как все написанное почерком моего друга. И при этом вбитыми в страницу так тесно, словно она была единственной, какая у него оставалась, а стало быть, надлежало использовать каждый ее дюйм, чтобы вместить все собранные факты, все накопленные наблюдения. Заметки шли плотным строем через центр страницы, а затем поля заполнялись новыми заметками, и буквы порой превращались в такие крохотные узелочки, что сложить из них слова стоило немилосердных трудов.

Я быстро перелистал все до конца, но каждая следующая страница была подобием предыдущей, каждая была заполнена до отказа. Тогда я сложил страницы по порядку, вернулся к началу рукописи и приколол записку Филипа сверху, пообещав себе, что позднее непременно прочту все заметки до единой, прочту и попытаюсь разгадать их смысл. Но на сегодня с меня достаточно и того, что я уже прочел. Более чем достаточно.

Наверное, это шутка, сказал я себе. Но это не могло быть шуткой, потому что мой старый друг никогда не шутил. Он не ощущал нужды в шутках. Он был исполнен доброты, он обладал гигантской эрудицией, и если уж говорил, то находил словам лучшее применение, чем расходовать их на глупые шутки.

И я опять вспомнил его в тот вечер, когда мы виделись в последний раз, – сморщенного гнома в огромном кресле, угрожающем поглотить его без остатка, и то, как он заявил мне, что мы в осаде. Я был убежден, что он хотел сказать мне больше, гораздо больше, но не сказал, потому что, когда он собрался с мыслями, явился Филип и мы заговорили о чем-то другом.

Теперь, сидя в мотеле у реки, я чувствовал уверенность в том, что он намеревался пересказать мне рукопись, прочитанную минуту назад. Собирался сказать, что нас взяли в осаду существа, которых люди напридумывали за столетия, и что наш разум, наше воображение послужили целям эволюции.

Разумеется, он заблуждался. Если без обиняков, его теория граничила с помешательством. Но, едва подумав об этом, я тут же осознал в глубине души, что человеку такого склада, как он, непросто впасть в заблуждение. Прежде чем доверить свои мысли бумаге, хотя бы ради того, чтобы сформулировать их для себя, он проделал долгую и кропотливую работу, приведшую его к определенным выводам. Страницы, приложенные к рукописи, наверняка не исчерпывают собранных им доказательств. Скорее, они суммируют эти доказательства, подводят им итог и конспективно передают выводы. Нет, конечно, опять-таки отсюда не следует, что он не впал в заблуждение, все это очень похоже на заблуждение, но даже в таком случае у него должно было скопиться довольно фактов и логических построений, чтобы от его теории нельзя было просто отмахнуться.

Он намеревался рассказать мне обо всем, не исключено, что хотел опробовать на мне свои умозаключения. Но из-за Филипа, явившегося так некстати, отложил это до более удобного случая. А случая уже не представилось, поскольку через два дня он погиб, его машину сплющило в лепешку, а из него вышибло дух в результате столкновения с другой машиной, которой, однако, так нигде и не нашли.

Я задумался и вдруг похолодел от страха – особенного, кошмарного страха, какого я никогда не испытывал прежде. От страха, который выполз из иного, неведомого нам мира, который прятался где-то в дальнем уголке наследственной памяти и, казалось, был многократно забыт. Именно такой страх, леденящий и цепенящий, выворачивающий душу, был уделом тех, кто корчился в пещере, вслушиваясь в звуки, издаваемые дьявольскими созданиями, что скрывались снаружи во мраке.

Я задал себе вопрос: а не может ли статься, что мыслительная мощь этих созданий мрака достигла такого развития, такого совершенства, что они теперь способны принять любую форму, любой облик по своему усмотрению? Способны, например, преобразиться в машину, которая протаранит другую машину, а потом, после тарана, вернуться в иной мир, в родное свое измерение, в невидимость, покинутую временно ради определенной цели?

Может ли быть, что мой старый друг погиб именно потому, что догадался о секретном мире этих исчадий разума?

А как же гремучие змеи? – перебил я себя. Нет, гремучие змеи тут ни при чем, потому что змеи были самыми настоящими. Но разве трицератопс, дом с окружающими постройками, рыдван на козлах у поленницы, Куряка Смит и его женушка не казались мне настоящими? Что, если это ответ, который я искал? Что, если все эти предметы и существа порождены миром исчадий, устроивших маскарад, чтобы заманить меня в засаду, замутивших мне сознание до того, что я готов был поверить в заведомо невероятное, и уложивших меня не на кушетку в доме Куряки, а на скальное дно расщелины, где полно змей?

Но если даже так, то зачем? Затем, что эти гипотетические исчадия знали о толстом конверте от Филипа, который поджидает меня в лавке Джорджа Дункана?

Это безумие, уговаривал я себя. Ну а пропустить развилку на дороге – не безумие? Трицератопс, и дом, очутившийся там, где никакого дома не было и в помине, и гремучие змеи – не безумие? Нет, нет, повторил я себе, гремучие змеи были реальными. Но что такое реальность? Каким образом можно удостовериться в реальности чего бы то ни было? А если мой старый друг прав в своих догадках, что вообще останется от реальности?

Я был потрясен гораздо глубже, чем признавался себе. Я сидел в кресле и смотрел в стену, а когда пачка листов выскользнула у меня из рук, я даже не шевельнулся, чтобы их подобрать.

Если все это так, подумал я, значит прежний надежный мир вышибли у нас из-под ног… Значит, гоблины и вампиры существуют теперь не только в сказках у камелька, а во плоти; ну, может, и не совсем во плоти, но каким-то образом существуют, а не просто мерещатся. Мы считали их плодом воображения и даже не представляли себе, насколько же мы правы. И опять-таки, если все это так, природа в эволюционном развитии совершила очередной гигантский скачок вперед – от живой материи к сознанию, от сознания к абстрактному мышлению, а от абстрактного мышления к новой форме жизни, призрачной и реальной одновременно, а возможно, даже способной выбирать, быть ли ей призрачной или реальной.

Я пытался вообразить, что это за новая жизнь, каковы ее радости и печали, побуждения и принципы. У меня ничего не вышло. Само мое тело из костей, плоти и крови не позволило мне вообразить эту жизнь. Потому что она должна быть принципиально иной, пропасть между нами слишком велика. С тем же, если не бо́льшим успехом можно было бы просить трилобита, чтобы он вообразил себе мир динозавров. И если в своем бесконечном обновлении видов природа ищет качества, полезные в борьбе за существование, то вот наконец она нашла существа (если позволительно называть их существами) с фантастически высокой способностью к выживанию, ибо в физическом мире нет ничего, абсолютно ничего, что могло бы угрожать им.

Я сидел, размышляя об этом снова и снова, и мысли грохотали в черепной коробке, как раскаты отдаленного грома, и тем не менее ни к чему не приводили. Я даже не блуждал по кругу. Я просто дергался туда-сюда, как полупомешанный чертик на веревочке.

Мне стоило немалых усилий оборвать чехарду безумных мыслей, и тогда я опять услышал журчание, радостный и смешливый голос реки, бегущей по земле в величии своего волшебства.

Надо распаковать пожитки, вытащить из машины коробки и сумки и приволочь их в комнату. Меня ждут рыбалка, каноэ у причала и крупные окуни, затаившиеся в камышах и среди кувшинок. А потом, как только я обживусь, меня ждет книга, которую надо, обязательно надо написать.

А еще я вспомнил, что сегодня меня ждет школьный вечер и распродажа корзинок. Придется туда пойти.

Глава 7

Линда Бейли приметила меня в ту же секунду, как я переступил школьный порог, и налетела на меня, словно хлопотливая самодовольная курица. Она была одной из немногих, кого я помнил, да, честно говоря, ее просто невозможно было забыть. Вместе с мужем и выводком неопрятных детишек она жила на ферме по соседству с нашей, и за все годы, что мы провели здесь, едва ли выдался десяток дней, чтобы она не притащилась по дороге, а то и прямиком через поля одолжить чашечку сахара, или кусочек масла, или еще какую-нибудь ерунду, которой у нее вдруг не хватило в хозяйстве и которую она, между прочим, потом не удосуживалась отдать. Она была крупная, костлявая женщина с лошадиным телосложением, и если постарела, то, по-моему, совсем чуть-чуть.

– Хорас Смит! – взревела она. – Малыш Хорас Смит! Я бы узнала тебя где угодно!..

Она схватила меня в объятия и принялась колошматить по спине. Она осыпала меня звучными тумаками, а я недоуменно припоминал, случилось ли хоть однажды в отношениях между нашими семьями что-нибудь, что дало бы ей право на такое приветствие.

– Значит, ты вернулся! – грохотала она. – Ты не смог жить вдали от нас! Уж если Пайлот-Ноб у тебя в крови, никто его нипочем не забудет. Даром что ты побывал в разных местах. В языческих странах. И в Риме ты тоже был, ведь так?

– Я провел в Риме некоторое время, – ответил я. – Это вовсе не языческая страна.

– У меня возле свинарника растут пурпурные ирисы, – объявила она, – из сада самого папы. Вообще-то, не на что особенно посмотреть. На своем веку я видывала ирисы и получше, куда привлекательнее этих. Будь у меня другие такого сорта, я бы выкопала их и вышвырнула давным-давно. А эти сохранила из-за того, что они оттуда. Уж поверь, не у каждого есть ирисы из сада самого папы. Не думай, что я поддерживаю папу и всякие там глупости, но это все-таки особенные ирисы, ты согласен со мной?..

– Конечно согласен, – ответил я.

Она вцепилась в мою руку:

– Да пойдем же, ради бога, сядем! Нам надо о многом поговорить… – Она потащила меня к выстроенным в ряд стульям, и пришлось сесть с ней рядом. – Ты говоришь, Рим не языческая страна, но ведь у язычников ты тоже был. Что ты скажешь о русских? Ты же часто бывал в России…

– Не знаю, что и сказать. Есть русские, которые до сих пор верят в Бога. Правда, правительство у них…

– Вот тебе раз! Никак тебе нравятся русские?

– Некоторые нравятся, – ответил я.

– Я слышала, ты был в Унылой лощине и утром проезжал мимо фермы Уильямсов. За какой надобностью тебя туда занесло?

Интересно, подумал я, а есть что-нибудь, о чем бы она не слышала, о чем не слышал бы весь Пайлот-Ноб?.. Отчетливее, чем в перестуке барабанов по джунглям, эффективнее, чем по радио, новости распространяются здесь в мгновение ока – все до мельчайшего слушка, до самой ерундовой догадки.

– Да вот пришло в голову свернуть, – приврал я слегка. – Мальчишкой я, бывало, охотился там на белок…

Она взглянула на меня подозрительно, не уловив логики в моих оправданиях.

– Может, днем там и ничего, – заявила она, – но ни за какие деньги не хотела бы я оказаться там после захода солнца. – Она наклонилась ко мне поближе, и пронзительный ее голос снизился до скрипучего шепота. – Там жуткая свора собак, если это вообще собаки. Носятся по холмам, лают, рычат, заливаются, а как пробегут мимо – будто ветер ледяной пролетел. Душа в пятки уходит…

– Вы сами слышали этих собак?

– Слышала ли? Да чуть не каждую ночь слышу, но, правда, никогда не бывала так близко, чтобы пахнуло этим ветром. Мне Нетти Кэмпбелл рассказывала. Ты помнишь Нетти?

Я отрицательно покачал головой.

– Ну верно, как ты можешь помнить! Она была Нетти Грэхем, прежде чем вышла за Энди Кэмпбелла. Они жили в самом конце дороги, что ведет вверх по Унылой лощине. Нынче дом нежилой. Просто снялись и ушли. Собаки их выжили. Может, ты видел его – их прежний дом, я имею в виду.

Я кивнул не слишком уверенно: своими глазами я дома не видел, но я же слышал о нем накануне вечером от Лаузи Смит.

– Странные вещи творятся здесь на холмах, – продолжила Линда Бейли. – Такое, чему никто, если в здравом уме, не поверит. Наверное, все потому, что здесь у нас настоящая глухомань. Сколько других поселков разрослись, обустроились, ни деревца не осталось, зато вокруг поля. А здесь глухомань. Наверное, так навсегда и останется…

Комната заполнялась народом. Я заметил Джорджа Дункана, пробирающегося ко мне сквозь толпу, и встал навстречу, протягивая руку.

– Я слышал, ты хорошо устроился, – сказал он. – Я так и знал, что тебе там понравится. Учти, я звонил Стритеру и просил его присматривать за тобой как следует. Он ответил, что ты вышел порыбачить. Поймал что-нибудь стоящее?

– Пару окуньков, – признался я. – Надеюсь, когда попривыкну к реке, дела пойдут лучше…

– По-моему, начинается, – сказал он. – Увидимся позже. Тут много народу, с кем тебе не мешало бы поздороваться.

Вечер и вправду начался. Учительница Кэти Адамс играла на старой расстроенной фисгармонии, ребятишки выходили группа за группой, и одни пели песни, другие читали стихи, а восьмиклассники представили маленькую пьесу, которую, как не преминула сообщить мисс Адамс, сами же и сочинили.

Все было восхитительно на свой нескладный манер, и я сидел, припоминая, как ходил в школу в это самое здание и принимал участие в вечерах, таких же точно, как нынешний. Я даже попытался выудить из памяти, как звали моих учителей, хотя бы некоторых, и только к концу программы вспомнил, что была у меня учительница по имени мисс Стейн, чудаковатая рыжеволосая особа, худая и нервозная, впадающая в расстройство от любой нашей выходки, – а уж выдумывать их мы были горазды. Мельком подумалось: где-то она сейчас, мисс Стейн, и как обошлась с ней судьба? Хотелось бы верить, что благосклоннее, чем иные из нас обходились с ней в наши школьные годы…

Линда Бейли потянула меня за рукав пиджака и завела резким шепотом:

– Хорошие ребятишки, правда? – (Я кивнул в знак согласия.) – И эта мисс Адамс хорошая учительница, в самом деле хорошая. Только, боюсь, она здесь ненадолго. Нашей маленькой школе не удержать такую хорошую учительницу, как она…

Когда программа завершилась, Джордж Дункан пробрался ко мне сквозь толпу, взял меня на буксир и принялся представлять присутствующим. Кого-то из них я мог припомнить, а кого-то нет, но поскольку все они, казалось, помнили меня, я притворялся, что тоже их помню. Церемониал был в самом разгаре, но тут вмешалась мисс Адамс. Она поднялась на приступочку у дверей и окликнула Джорджа:

– Вы что, забыли свое обещание? Или делаете вид, что забыли, в надежде увернуться? Напоминаю вам, что вы дали согласие выступить сегодня в роли аукциониста.

Джордж стал отнекиваться, но для меня было очевидно, что он польщен. Не составляло труда догадаться, что в Пайлот-Нобе Джордж Дункан – человек авторитетный. Еще бы, он был лавочник, и почтмейстер, и член школьного совета, и время от времени ему выпадали разные мелкие общественные поручения, например выступить аукционистом на распродаже корзинок. В пределах Пайлот-Ноба он был палочкой-выручалочкой, к которой прибегали всякий раз, когда предстояло что-либо предпринять.

В конце концов он поднялся на возвышение и повернулся к столу, заставленному раскрашенными корзинками и коробками. Выбрав одну корзинку, он поднял ее повыше, чтобы все могли хорошенько рассмотреть. Но прежде чем приступить к обязанностям аукциониста, он произнес небольшую речь.

– Всем вам известно, – изрек он, – какое у нас сегодня событие. Выручка от продажи корзинок предназначена для приобретения новых книг для школьной библиотеки, так что вы испытаете удовлетворение от сознания, что, сколько бы вы здесь ни оставили, все пойдет на доброе дело. Вы не просто покупаете корзинку, снаряженную для пикника, и право разделить трапезу с леди, чье имя вы обнаружите внутри. Вы способствуете весьма достойному общественному начинанию. Прошу вас, дорогие мои, не стесняйтесь и истратьте хотя бы часть денег из тех, что оттягивают вам карманы!.. – Он поднял корзинку еще выше и продолжил: – Ну вот хотя бы эта корзинка. Мне доставляет истинное удовольствие предложить ее вам. Скажу без утайки, она увесистая. Там много славной снеди, а по тому, как она украшена и все такое прочее, можно смекнуть, что леди, снаряжавшая эту корзинку, уделила ее содержимому не меньше внимания, чем внешнему виду. Может, вас заинтересует, что я улавливаю запах жареного цыпленка. Ну и, – закончил он, – сколько же вы даете?..

– Доллар, – произнес кто-то, а кто-то другой незамедлительно поднял сумму до двух долларов, а потом кто-то из задних рядов назвал два с половиной.

– Два с половиной, – повторил Джордж Дункан удивленно и обиженно. – Вы что, в самом деле намерены остановиться на двух с половиной? Ну знаете, если бы корзинка шла на вес, и то это было бы просто даром. Что? Я, кажется, слышу…

Кто-то предложил три доллара. Джордж ухитрился, выбивая из толпы по пятьдесят центов и по четвертаку, поднять торг до четырех семидесяти пяти и наконец стукнул молотком, продав корзинку за эту цену.

Я вглядывался в лица. Они были дружелюбными, люди от души развлекались. Люди проводили вечер в компании соседей, и им было уютно в этой компании. Сейчас они сосредоточены на распродаже корзинок, а позже у них будет время поболтать, и я знал заведомо, что никто не поднимет никаких обременительных тем. Они будут толковать об урожае, о рыбалке, о новой дороге, о которой говорили уже лет двадцать, если не больше, но разговоры так ни к чему и не привели, и самое время было начать их сызнова. Они разберут по косточкам последний скандальчик (уж какой-нибудь скандальчик произошел обязательно, хотя почти наверняка пустяковый), обсудят проповедь, с какой священник выступил в минувшее воскресенье, помянут старичка, который недавно умер и которого все любили. Посудачат обо всем понемногу, а потом разойдутся по домам, разойдутся не спеша, наслаждаясь мягким весенним вечером. Конечно, у любого из них есть свои маленькие тяготы, есть и проблемы, касающиеся округи в целом, но никто из них знать не знает исполинского груза вселенских забот. И как же это здорово, повторил я себе, очутиться в местечке, где нет неотвратимых и жутких вселенских забот…

Кто-то дернул меня за рукав, я волей-неволей обернулся – и, разумеется, это оказалась Линда Бейли.

– Тебе стоило бы вступить в торг, – шепнула она. – Сейчас пойдет корзинка, приготовленная дочкой пастора. Она, скажу тебе, прехорошенькая. Тебе будет приятно с ней познакомиться…

– А откуда вы знаете, – не утерпел я, – что это ее корзинка?

– Знаю, и все, – отрезала она. – Не спорь, торгуйся.

Цену уже подняли до трех долларов, я назвал три с половиной, и тут же с дальнего конца комнаты послышалось: «Четыре». Я бросил взгляд в ту сторону – там, прислонясь к стене, рядком стояли три юнца лет по двадцать с небольшим. Обнаружилось, что все трое, в свою очередь, пялятся на меня и ухмыляются неловко, но, как мне почудилось, очень неприязненно.

Рукав дернули снова.

– Давай торгуйся, – настаивала Линда Бейли. – Это младшие Болларды, а третий из Уильямсов. Хулиганье паршивое. Нэнси просто умрет, если ее корзинка достанется кому-то из них троих.

– Четыре пятьдесят, – произнес я не думая, и Джордж Дункан на возвышении подхватил:

– Четыре пятьдесят! Кто скажет «пять»?.. – Он обращался к троим у стенки, и один из них сказал «пять». – Значит, пять, – пропел Джордж. – А может, кто-нибудь даст шесть?

Он смотрел прямо на меня, но я покачал головой, и корзинка ушла за пять.

– Почему ты отступился? – Линда Бейли взъярилась так, что шепот перешел в ржание. – Надо было продолжать, раз начал.

– Еще чего! – заявил я. – Я приехал сюда не для того, чтобы в первый же вечер помешать какому-то юнцу купить корзинку, на которую он позарился. Может, тут замешана его подружка. Может, она намекнула ему заранее, как отличить ее корзинку…

– Да говорю тебе, Нэнси вовсе не его подружка! – Линда Бейли не скрывала негодования. – У Нэнси нет никакого парня. Она будет просто оскорблена.

– Вы сказали, это Болларды. Те самые Болларды, что живут на нашей прежней ферме?

– Они, они самые, – подтвердила она. – Старики вполне приличные люди. Но эти их два сыночка! Вот уж навязли в зубах! Девчонки от них врассыпную. На танцах они завсегдатаи, но то и дело грязно ругаются и постоянно пьют…

Я опять бросил взгляд на троицу в дальнем конце комнаты. Они по-прежнему наблюдали за мной, и к их лицам приклеились ухмылки злобного триумфа. Я только что явился в Пайлот-Ноб, я был чужак, а они меня обставили, переплюнули в споре за корзинку. Несусветная глупость, если разобраться, но в крошечных поселках, как этот, маленькие триумфы и маленькие обиды часто вырастают в масштабах.

Боже, подумал я, и угораздило же меня напороться на эту Бейли! От нее всегда были одни неприятности, и в этом смысле она ни капельки не изменилась. Вечно совала нос не в свои дела, и уж сунет – добра не жди…

Корзинки расходились одна за другой, осталось всего несколько штук, Джордж начал уставать, темп торгов снизился. Мне подумалось, что надо бы все-таки купить корзинку. Хотя бы для того, чтоб показать, что я не чужак, а местный, вернувшийся в Пайлот-Ноб с намерением пожить здесь, сколько получится.

Я огляделся по сторонам – Линда Бейли куда-то делась. Более чем вероятно, обозлилась на меня и отошла прочь. Однако, едва подумав о ней, я ощутил мимолетную вспышку гнева. Какое у нее было право требовать, чтобы я защищал дочку священника от невинных – а если не невинных, то, по крайней мере, бесперспективных – ухаживаний какого-то деревенского увальня!

На столе оставалось всего три корзинки, и Джордж выбрал одну из них. По размеру она была вполовину меньше многих проданных ранее и украшена довольно скромно. Подняв ее над головой, он завел очередную арию аукциониста.

В торг включились двое или трое, цена достигла трех с половиной долларов, а я дал четыре. Кто-то от дальней стенки сказал – «пять», и когда я взглянул туда, то снова увидел троицу. Они ухмылялись, как мне показалось, с нарочитой злобой, как мог бы ухмыляться клоун, разыгрывающий злобу.

– Даю шесть, – сказал я.

– Семь, – откликнулся средний из троицы.

– Семь! – повторил Джордж ошарашенно, поскольку это была наивысшая сумма, названная за вечер. – Я услышу семь с половиной, а может, кто-нибудь даст восемь?

Какое-то мгновение я колебался. Нет, положительно первые несколько ставок были предложены другими, а не троицей у стенки. Они вступили в торг только после меня. Я понял, что они намеренно издеваются надо мной, и от меня не укрылось, что все присутствующие также это поняли.

– Восемь? – переспросил Джордж, не спуская с меня глаз. – Слышу ли я цифру восемь?

– Не восемь, – ответил я. – Пусть будет десять.

Джордж поперхнулся.

– Десять! – закричал он. – А может, одиннадцать? – Он перевел глаза на троицу у стены; те ответили мрачными взглядами. – Одиннадцать, – повторил он. – Теперь одиннадцать. Если уж поднимать, то на доллар, и не меньше. Даете одиннадцать?..

Одиннадцать ему не дали.

Когда я вышел вперед расплатиться и получить свою корзинку, я покосился в направлении дальней стенки. Троицу как ветром сдуло.

Отойдя в сторону, я вскрыл корзинку. Поверх еды лежала полоска бумаги, и на ней я прочел имя Кэти Адамс.

Глава 8

Распускалась первая сирень, и в вечернем воздухе, сыром и прохладном, ощущался слабый намек на аромат, который через неделю-другую нависнет над улицами и тропинками городка тяжким духовитым облаком. Ветер, налетающий от реки, раскачивал подвесные лампы на перекрестках, и по земле метались полосы света и тени.

– Как я счастлива, что все позади, – сказала Кэти Адамс. – Во-первых, вечер, а во-вторых, и весь учебный год. Но в сентябре я вернусь.

Я присматривался к женщине, идущей рядом, и, ей-же-ей, это была совсем другая женщина, чем та, с которой я столкнулся утром в лавке. Она сделала что-то с волосами и сразу избавилась от облика типичной училки, а кроме того, она сняла очки. Защитная окраска, подумал я. Неужели утром это была мимикрия, сознательная попытка выглядеть именно такой училкой, какую только и может принять здешняя община? Экая жалость, добавил я про себя. Дали б ей хоть малый шанс, она могла бы стать просто привлекательной…

– Вы сказали, что вернетесь, – произнес я. – А куда вы собираетесь летом?

– В Геттисберг.

– В Геттисберг?

– Ну да, в Геттисберг, штат Пенсильвания. Я там родилась, а мои родители и теперь там. Я езжу к ним каждое лето.

– Я ведь был там всего несколько дней назад. Останавливался по дороге сюда. Провел в Геттисберге целых два дня, обошел поле сражения и пытался себе представить, как все это было тогда, более ста лет назад…[5]

– Вы что, раньше там не бывали?

– Всего раз, и притом очень давно. Когда впервые попал в Вашингтон начинающим репортером. Как-то раз я присоединился к автобусной экскурсии. Получилось не слишком удачно. С тех самых пор мне хотелось побывать там одному, не торопиться, осмотреть все, что выберу, заглянуть в каждый уголок и в каждом провести столько времени, сколько мне будет угодно.

– Значит, на этот раз вы жили там в свое удовольствие?

– Да, провел два дня в прошлом. И старался представить его себе наглядно.

– Мы живем там так долго, что свыклись и стали считать все само собой разумеющимся. Естественно, мы гордимся прошлым и проявляем к нему интерес, но туристам достается неизмеримо больше. Они полны энтузиазма и свежести восприятия и, возможно, видят все другими глазами, чем мы, старожилы.

– Может быть, может быть, – согласился я, хоть вовсе так не думал.

– Вот Вашингтон – другое дело. Люблю этот город, особенно Белый дом. Он восхищает меня. Могу стоять часами у его чугунной ограды и просто смотреть на него.

– Как и миллионы других, – подхватил я. – Когда ни подойдешь к Белому дому, там всегда полно людей. Ходят взад-вперед вдоль ограды и смотрят во все глаза.

– А больше всего я обожаю белок. Нахальных белок, что подбираются к самой ограде Белого дома и попрошайничают. А то выпрыгивают на тротуар и крутятся под ногами, принюхиваясь, а потом присядут на задние лапки, подожмут передние и уставятся на вас своими бусинками…

Припомнив белок, я рассмеялся и заметил невзначай:

– Вот уж кто обязательно добьется своего.

– Вы словно завидуете им.

– Почему бы и не позавидовать, – согласился я. – Жизнь у белок, как можно понять, простая и незатейливая, а мы, люди, запутали свою жизнь до того, что она никогда уже не будет простой. Смешали все понятия, устроили из них кавардак. Вообще-то, наверное, не больший, чем раньше, но суть в том, что жизнь никак не становится легче. Скорее даже наоборот.

– И вы намерены вставить рассуждения в этом роде в свою книгу? – (Вопрос удивил меня, и я не сумел скрыть удивления.) – Бросьте, все знают, что вы вернулись сюда поработать над книгой. Вы говорили об этом кому-нибудь или они догадались сами?

– Кажется, говорил Джорджу Дункану.

– Вот и достаточно. Достаточно сказать о чем-нибудь одному человеку, одному-единственному. Ровно через три часа все, что вы сказали, будет известно в поселке всем и каждому. Завтра еще до полудня все в поселке будут знать, что вы провожали меня домой и выложили за мою корзинку десять долларов. Какая муха вас укусила, что вы предложили такую сумму?

– Поверьте, совсем не ради похвальбы. Понимаю, кто-то подумал именно так, и мне это очень неприятно. Не надо было, наверное, этого делать, но там были эти три увальня у стенки…

Она кивнула:

– Знаю, кого вы имеете в виду. Два Болларда и один Уильямс. Но вам не стоит обижаться на них. Вы показались им подходящей добычей. Новичок, да к тому же еще горожанин. Вот им и захотелось показать вам…

– А получилось, что я показал им. Взаимное ребячество, что с их стороны, что с моей. Только меня извинить труднее, мне бы следовало держать себя в руках.

– Как долго вы думаете здесь пробыть? – спросила она.

Я усмехнулся:

– Во всяком случае в сентябре, когда вы вернетесь, я еще буду здесь.

– Я вовсе не в том смысле…

– Знаю, что не в том. Но книга займет немало времени. Я не собираюсь писать ее наспех. Хочу поработать на совесть и показать лучшее, на что я способен. А еще хочу порыбачить. Вознаградить себя за все годы, когда я мог лишь мечтать о рыбалке. Осенью, пожалуй, поохочусь немного. По-моему, тут хорошая утиная охота.

– Наверное, да, – сказала она. – Из местных многие охотятся на уток каждую осень. Неделями только и слышишь о том, когда же наконец начнется настоящий перелет с севера…

Так я и предполагал, так и предчувствовал. Соблазн и притягательность таких поселочков, как Пайлот-Ноб, в том и состоит, что живешь в спокойном знании мыслей окружающих и можешь, если хочешь, присоединиться к их уютной беседе, присесть в лавке у заплеванной печки и порассуждать, скоро ли начнется настоящий перелет с севера, или о том, как хорошо нынче клюет у Судейской трясины, или что после недавних дождей кукуруза пошла в рост, или что гроза минувшей ночью положила овес и ячмень. Теперь мне вспомнилось, что у печки был особый стул для моего отца: никто не спорил с тем, что занимать этот стул – его личное право и привилегия. И, шагая по вечерним улицам, напоенным запахом сирени, я задал себе вопрос: а будет ли в лавке особый стул для меня?

– Мы пришли, – объявила Кэти, сворачивая на дорожку, что вела к большому белому двухэтажному особняку, утонувшему в кустах и деревьях. Я остановился и стал вглядываться в особняк, силясь узнать его, выцарапать из памяти имя владельца. Кэти пришла мне на помощь. – Дом Форсайта. Банкира Форсайта. Живу здесь с тех самых пор, как начала учительствовать три года назад.

– А что банкир?..

– Увы, его нет. Умер лет десять назад, может, и больше. А его вдова живет здесь до сих пор. Она совсем, совсем старенькая. Почти ослепла, ходит с палочкой. Говорит, что ей стало невмоготу жить одной в таком большом доме. Потому-то она меня и пустила.

– Вы когда уезжаете?

– Через день-другой. Я на своей машине, спешить особенно некуда. И никаких забот на все лето. В прошлом году я подрабатывала на летних курсах, в нынешнем решила обойтись без этого.

– Вы разрешите до отъезда увидеться с вами еще раз?

О причинах я не задумывался, но мне почему-то захотелось увидеться с ней снова.

– Право, не знаю. Я буду занята…

– Может быть, завтра вечером? Пожалуйста, поужинайте со мной. Наверняка есть какое-нибудь заведение, куда можно поехать. Поужинаем и выпьем немного…

– Надеюсь, это будет не скучно, – сказала она.

– Я заеду за вами. В семь не слишком рано?

– Пусть будет в семь. И спасибо, что проводили меня домой.

Это был сигнал к расставанию, но я медлил.

– А как вы попадете домой? – Вопрос прозвучал глуповато. – У вас есть ключ?

Она рассмеялась:

– Ключ у меня есть, но он не понадобится. Она меня ждет и наблюдает сейчас за нами.

– Кто – она?

– Миссис Форсайт, кто же еще. Хоть она и полуслепая, а в курсе всего вокруг. А уж меня караулит, как дочку. Никто не причинит мне зла, покуда она жива.

Это меня позабавило, но и рассердило слегка и расстроило. Я забыл, я опять забыл, что тут нельзя никуда пойти, ничего нельзя предпринять без того, чтобы кто-нибудь не наблюдал за вами и не поделился свежими наблюдениями со всем населением Пайлот-Ноба.

– До завтрашнего вечера, – сказал я немного чопорно: мне стало не по себе от глаз, что следят за нами, невидимые, из-за окон.

Я смотрел ей вслед, как она поднимается по ступенькам на веранду, увитую виноградом, – и прежде чем она добралась до двери, та распахнулась ей навстречу и выплеснула поток света. Кэти была права. Миссис Форсайт наблюдала за нами.

Я двинулся восвояси обратно через калитку и вниз по улице. Над утесом к востоку от Пайлот-Ноба взошла луна – в давнюю пору колесных пароходов утес служил ориентиром для речных лоцманов, он и дал поселку название[6]. Лунный свет пробился сквозь листву мощных вязов, росших по обеим сторонам улицы, и испещрил тротуар пятнами, а в воздухе плыл легкий аромат расцветающей по дворам сирени.

Миновав перекресток у школы, я свернул на дорогу, ведущую к реке. Поселок здесь и кончался, а деревья, карабкающиеся по склону утеса, стали еще гуще и поглотили луну.

И не успел я сделать и десяти шагов в этой густой тени, как они набросились на меня. Я говорю как бы от их имени – для меня нападение было полной неожиданностью. Чье-то тело ударило меня по ногам и опрокинуло, как кеглю, и не успел я упасть, как что-то еще лягнуло меня по ребрам. Я шмякнулся наземь, откатился в сторону и тут услышал топот башмаков по дороге. Подтянув колени, я попытался встать, но различил перед собой контур человека и угадал (именно угадал, а не увидел, просто уловил быстрое движение), что сейчас получу новый удар ногой. Я уклонился, и удар пришелся вскользь по предплечью, а не в грудь, куда был, вероятно, нацелен.

Я догадывался, что нападавший не один, – я же слышал топот ног на дороге. И сообразил, что, если останусь лежать, они накинутся на меня все разом, лягаясь и пинаясь. Я предпринял героическое усилие, и мне удалось подняться, хотя меня изрядно шатало. Подавшись назад в надежде обрести какую-нибудь опору, я уперся спиной во что-то твердое. Почувствовал шершавость коры и понял, что это древесный ствол.

Теперь я различил, что их трое, – затаились в тени, но оставались все же темнее тени. Неужели те самые трое, что подпирали стенку и старались поднять меня на смех, считая приезжего своей законной добычей? А когда я пошел провожать Кэти, решили устроить на меня засаду…

– Ладно, сопляки, – выговорил я, – подходите поближе и получите что вам причитается.

И они откликнулись на приглашение, все трое. Если бы у меня хватило здравого смысла не раскрывать рта, они бы, может, и воздержались от нового нападения, но насмешку они не снесли.

Разочек я все-таки попал. Мой кулак угодил прямо в лицо тому, кто был в центре. Удар был хорош, да он и сам двигался кулаку навстречу. Раздался звук, словно острый топор врубился в бревно, прихваченное морозом.

Но тут их кулаки обрушились на меня со всех сторон, и я опять потерял равновесие, а когда упал, они забыли про кулаки и принялись обрабатывать меня ногами. Я сжался, вернее, попытался сжаться в комок и защитить все, что можно. Это продолжалось довольно долго, я был совершенно ошеломлен, и не исключено, что на какое-то время потерял сознание.

Следующее, что я помню, – я сижу на земле, а дорога пуста. Я один на один с собой, и мое «я» – сплошная боль, хотя есть места, где болит чуточку сильнее. Кое-как поднявшись, я нетвердыми шагами двинулся дальше. Сперва меня швыряло то вправо, то влево, но помаленьку дело наладилось, и я наловчился прокладывать ровный курс.

В конце концов я доплелся до мотеля, ввалился к себе и сразу отправился в ванную, включив свет. Ну и видочек же был у меня! Один глаз заметно припух, и глазница уже начала темнеть. Лицо было в крови от многочисленных ссадин. Осторожно смыв кровь, я обследовал ссадины – к счастью, они оказались неглубокими. Хотя синяк под глазом продержится, без сомнения, несколько дней.

В общем-то, больше всего пострадало мое чувство собственного достоинства. Вернуться в родной городишко микрознаменитостью, выступавшей по телевидению и по радио, и в первый же вечер ухитриться быть избитым – и кем? Шайкой деревенских подонков из-за того, что я перехватил у них корзинку учительницы! Господи боже, подумал я, если эта история станет известна в Вашингтоне или Нью-Йорке, мне же будут ее поминать до конца дней моих…

Я ощупал все тело – там и тут ушибы и кровоподтеки, но ничего серьезного. Денек-другой поболит и пройдет. Однако завтра-послезавтра, сказал я себе, придется рыбачить с восхода до заката. Торчать на реке и по возможности стараться ни с кем не видеться, пока запухший глаз не откроется… Но я же знал, все равно знал, что нет ни малейшего шанса скрыть происшествие от милых жителей Пайлот-Ноба. И завтрашнее свидание с Кэти – что прикажете делать с ним?

Я подобрался к двери и вышел за порог, чтобы в последний раз полюбоваться весенней ночью. Луна поднялась высоко над хмурым утесом, легкий ветерок шевелил деревья и украдкой шуршал в листве. И вдруг я услышал иной звук – отдаленный собачий вой, исступленный визг охотничьей своры.

До меня донесся всего-то обрывок звука, маленький фрагмент, подхваченный ветром и оброненный им для моего слуха, – и снова все было тихо. Я замер, вслушиваясь и вспоминая, что толковала Линда Бейли о псах-оборотнях, завладевших Унылой лощиной.

И вот звук донесся опять – дикий, остервенелый, леденящий кровь клич стаи, настигающей добычу. Потом ветер вновь переменился, и звук пропал.

Глава 9

День выдался замечательный. Замечательный не столько рыбалкой – я поймал всего четырех окуней, – сколько тем, что я был на воле, на реке, и получил щедрую возможность возобновить знакомство с ее миром, освежить в памяти отдельные подробности полузабытого детства. Миссис Стритер дала мне с собой еды, осведомилась о синяке под глазом, я уклонился от ответа, заменив его хилой шуткой. И удрал на реку, где и провел весь день. Не только со спиннингом, но и в разведке, направляя каноэ в заросшие заводи и извилистые протоки, а раз-другой даже высаживаясь на островки. Я уверял себя, что выискиваю самые уловистые местечки, но в действительности я добивался большего. Я обследовал водную гладь, о которой мечтал годами, выяснял ее привычки и настроения, старался приноровиться к загадочному царству текучих вод, лесистых островов, голых изменчивых отмелей и зеленых берегов.

Наконец, когда тени начали сгущаться, я повернул обратно к мотелю, держась ближе к берегу и сражаясь с течением неуклюжими гребками. До причала оставалось всего ярдов двести, когда я услышал собственное имя – чей-то шепот долетел ко мне, отражаясь от воды.

Я поднял весло и взял его наперевес, вглядываясь в линию берега. Течение подхватило каноэ и неторопливо потащило его назад, вниз по реке.

– Сюда, – позвал шепот.

Берег был взрезан крошечной заводью, и в устье ее я заметил цветное пятнышко. Погрузив весло в воду, направил каноэ к пятнышку. На коряге, косо спускающейся с берега и уходящей концом под воду, стояла Кэти Адамс. Я подгонял каноэ, пока лодка не уткнулась в корягу.

– Прыгайте, – предложил я. – Приглашаю вас в плавание.

Она уставилась на меня с ужасом:

– Ничего себе глаз!

– Попал в переделку, – усмехнулся я.

– Да, я слышала, что была драка. Кажется, вы действительно попали в переделку.

– Я всегда попадаю в переделки, – ответил я. – Не в одну, так в другую.

– На этот раз дело серьезное. Подозревают, что вы убили человека.

– Но я легко могу доказать…

– Джастин Боллард, – сказала она. – Его тело нашли час или полтора назад. Вы дрались с ним вчера вечером.

– Наверное, с ним, – подтвердил я. – Было темно. Их было трое, но я не мог толком их рассмотреть. Может, тот, кому я врезал, в самом деле был Боллард. Я сумел врезать только одному. А потом двое других навалились на меня.

– Вы дрались вчера с Джастином Боллардом. И с двумя другими тоже. Сегодня с утра они похвалялись по всему поселку, а у Джастина была расквашенная физиономия.

– Ну что ж, это отводит от меня подозрение. Я провел весь день на реке… – И тут мой язык прилип к гортани. Ведь у меня не было доказательств, что я провел день на реке. Я не видел ни души, и вполне вероятно, что меня тоже никто не видел. – Простите, я ничего не понимаю…

– С утра они носились повсюду, похваляясь, что отделали вас, потом стали добавлять, что разыщут вас и прикончат. А потом Джастина нашли мертвым, а двое других исчезли.

– Надеюсь, в Пайлот-Нобе не думают, что я прикончил всех троих?

Она покачала головой:

– Не знаю, что они думают. Весь поселок вверх дном. Собралась компания, чтобы явиться сюда и расправиться с вами, но Джордж Дункан сумел их отговорить. Он сказал, что негоже вершить правосудие собственными руками. Он сказал, что надо, мол, сперва доказать вашу вину. Но в поселке все равно думают, что это вы. Джордж позвонил в мотель и выяснил, что вы на рыбалке. Тогда он повторил всем, чтобы вас не трогали, а сам позвонил шерифу. По его мнению, пусть этим лучше займется шериф.

– Но вы, Кэти?.. – Вопрос вырвался сам собой. – Вы пришли предупредить меня…

– Вы купили мою корзинку, и проводили меня домой, и назначили мне свидание. Мне показалось, что я должна быть на вашей стороне. Совершенно не хочу, чтобы они захватили вас врасплох.

– Боюсь, что свидание откладывается. Мне очень жаль. Я ждал его с нетерпением.

– Что вы намерены теперь делать?

– Право, не знаю. Мне надо все обдумать.

– У вас не слишком много времени.

– Догадываюсь, что немного. Пожалуй, единственное, что мне остается, – подгрести к причалу, сесть сложа руки и ждать их…

– Но они могут не дождаться шерифа…

Настала моя очередь покачать головой.

– У меня в комнате есть одна вещь, которую непременно нужно взять. И вообще во всем этом есть что-то странное…

И не что-то, а все стало странным. Гремучие змеи, а теперь убитый сын фермера. Однако был ли он убит? Он ли был убит? И был ли убит вообще кто-нибудь?

– Вам нельзя сейчас возвращаться, – сказала она. – Оставайтесь на реке, по крайней мере пока не приедет шериф. Затем я вас и предупредила. А если у вас в комнате есть что-то важное, я могу забрать и сохранить.

– Ну уж нет!

– Там есть черный ход. Со дворика, что смотрит на реку. Вы не знаете, там не заперто?

– Думаю, нет.

– Я могла бы проскользнуть внутрь и забрать…

– Кэти! – взмолился я. – Я не вправе…

– Вы не вправе туда возвращаться. По крайней мере, не сейчас.

– Вы уверены, что сможете проникнуть в комнату?

– Совершенно уверена.

– Большой плотный конверт, – сказал я. – С вашингтонским почтовым штемпелем и пачкой бумаг внутри. Возьмите конверт и уходите. И как только конверт будет у вас в руках, держитесь от всей этой кутерьмы подальше.

– Что в конверте?

– Ничего криминального. Ничего незаконного. Просто кое-что не для посторонних глаз. Информация, не предназначенная к распространению.

– Важная?

– Полагаю, что важная. Но право, я не должен бы впутывать вас в это дело. Получается не вполне…

– Я уже впуталась. Я вас предупредила, и это, наверное, не к лицу законопослушным гражданам. Но я не могла допустить, чтобы вы напоролись на них нежданно-негаданно. Возвращайтесь себе на реку и сидите тихо…

– Кэти, – произнес я, – я должен еще добавить кое-что, что вам не понравится. Если вы и вправду хотите взять на себя риск с этим конвертом…

– Да, хочу, – ответила она. – Если вы сами попробуете туда пробраться, вас могут увидеть. А меня если и увидят, то не обратят внимания.

– Хорошо, – согласился я и возненавидел себя за то, что позволяю ей взяться за такое грязное дело. – Но я не просто вернусь на реку. Я убегу, быстро и без оглядки. Не потому, что убил кого-то, есть другая причина. Наверное, честнее всего было бы сдаться, но, к несчастью, я обнаружил, что трусоват. Сдаться никогда не поздно, но лучше все-таки попозже…

Теперь она глядела на меня с испугом, и я не мог ее за это винить. И не только с испугом, но, пожалуй, с гораздо меньшим расположением, чем раньше.

– Раз решили бежать, тогда бегите без промедления.

– Только еще одно…

– Да?

– Если добудете этот конверт, не заглядывайте в него. Не читайте того, что внутри.

– Как хотите, я не понимаю…

– А вот я не понимаю, зачем вы предупредили меня.

– Я уже объяснила. Могли бы по меньшей мере сказать спасибо.

– Конечно спасибо.

Она принялась взбираться на берег.

– Не мешкайте, – сказала она на прощанье. – Я добуду вам ваш конверт.

Глава 10

Упала ночь, и мне уже незачем было прижиматься к берегу – я смог выйти на стремнину, где меня подхватило течение. Мне встретились два городка, оба на противоположной стороне реки: я видел огни, однако от них меня отделяла не только вода, но и широкая болотистая пойма между водой и настоящей сушей.

Меня тревожила мысль о Кэти. Не было у меня никакого права просить ее о помощи. Я поступил как порядочный мерзавец, если позволил ей взяться за поручение, способное обернуться очень скверно. Но ведь она пришла предупредить меня, она выступила со мной заодно – да и, кроме нее, обратиться было не к кому. Больше того, похоже, она была здесь единственной, кому я мог доверять. Я твердил себе, что у нее есть все шансы справиться с задачей, и мне по-прежнему казалось важным, чертовски важным, чтобы плотный конверт ни при каких обстоятельствах не попал в руки тех, кто мог бы разгласить его содержание.

Надо как можно скорее связаться с Филипом и предупредить о том, что происходит. Вместе мы, быть может, придумаем что-нибудь, отыщем приемлемый курс действий. Первым делом отплыву от Пайлот-Ноба на какое-то расстояние, затем найду телефон – и чтобы это было достаточно далеко отсюда и звонок не вызвал подозрений.

А пока что я наращивал расстояние. Течение было быстрое, и я еще помогал ему, размеренно, что есть мочи работая веслом.

Гребля не мешала думать – о вчерашнем вечере и о найденном сегодня теле Джастина Болларда. И чем дольше я думал, тем явственнее приходил к убеждению, что Боллард не умирал. Не оставалось сомнений, что троица, напавшая на меня вечером, была той самой, что подпирала стенку в школе. Они похвалялись тем, что задали мне взбучку, и вскоре исчезли – но куда исчезли и как? Каков бы ни был ответ, но, когда они испарились, проще простого было подсунуть мертвое тело, чтобы поссорить меня с законом, а то и линчевать. И если Кэти не ошиблась, компания линчевателей уже собиралась и собралась бы, не вмешайся Джордж Дункан и не разгони ее. Что бы ни представляли собой исчадия, которым пока не было имени, но если им по силам смоделировать себя (или энергию, лежащую в их основе) в виде дома, поленницы, рыдвана на козлах, супружеской пары из комикса, ужина на столе и банки с отменным кукурузным виски – значит они способны на что угодно. А уж изобразить мертвое застывшее тело для них – детская задача. И уж конечно, сообразил я, они в состоянии использовать свои таланты для того, чтобы удержать пропавшую троицу вдали от людей, пока волнение не схлынет. Вне сомнения, это безумный способ добиваться своего, но не более безумный, чем прикончить человека машиной, которая тут же растворяется в воздухе, и не более причудливый и замысловатый, чем план, к которому они прибегли, дабы заманить потенциальную жертву в змеиное логово.

Где-нибудь вскоре – по крайней мере, я так надеялся – найдется прибрежный поселок с телефонной будкой, и я позвоню. Хотя, наверное, уже объявлена тревога и за прибрежными поселками установлено наблюдение, однако шериф не может быть уверенным, что я отправился вниз по реке. Не может, правда, лишь в том случае, если Кэти не арестована. Я силился выкинуть это предположение из головы, но безуспешно – оно возвращалось непрошеным. Впрочем, даже в случае, если за поселками наблюдают, я, вероятно, успею позвонить. А что потом, что делать после звонка? Пожалуй, сдаться, хотя это уж я успею решить впоследствии. До меня дошло, что я мог бы сдаться и все равно связаться с Филипом, – но тогда разговор придется вести в присутствии полицейских и, кроме того, у меня не останется выбора, что делать после звонка.

Я не был вполне удовлетворен тем, как справился с ситуацией. Меня не покидало чувство вины, но сколько я ни прокручивал события в памяти, я не находил своим решениям приемлемой альтернативы.

Ночь вступила в свои права, однако над рекой еще брезжил слабый свет. Вдалеке на берегу мычала корова, чуть слышно залаял пес. А вокруг струилась вода, напевая шепотом свою вечную песню, порой всплескивала рыба – внезапный шлепок хвостом, и маленький водоворот, и концентрические круги ряби. Мне мерещилось, что я плыву по исполинской равнине, – окаймленные деревьями темные берега и дальние холмы стали просто тенями на крайних ее пределах. Глубокий мир и покой владели этим царством воды и теней. Как ни странно, я ощущал себя на реке в безопасности. В обособленности – более точное слово. Я был центром миниатюрной вселенной, и она простиралась от меня во все стороны, и не было в ней жителей, кроме меня. Достигавшие меня звуки – мычание и лай – несли в себе такой привкус отдаленности, что не разрушали моей самодовольной обособленности, а подчеркивали ее.

И вдруг обособленности пришел конец. Прямо передо мной вода вздулась горбом, и покуда я отчаянными гребками уклонялся от препятствия, из реки поднялась черная масса – ярды и ярды черной массы, с которой потоками сбегала вода.

От черной массы отделилась полоса, отделилась, взвилась в воздух и оказалась исполинской длинной изогнутой шеей с насаженной на нее кошмарной головой. Шея описала в воздухе изящную кривую, и голова нависла прямо надо мной. Взглянув вверх, я в гипнотическом ужасе уставился в красные, почти рубиновые глазки – даже слабенького света, отраженного от поверхности реки, было довольно, чтобы заставить их пылать пламенем. В мою сторону выстрелил раздвоенный язык, а потом раскрылась пасть и я увидел клыки.

Я схватился за весло и мощным рывком послал каноэ вперед с поворотом. Горячее дыхание зверя обожгло мне шею – голова сделала выпад, но промахнулась буквально на несколько дюймов.

Обернувшись через плечо, я увидел, что голова вновь взвивается в воздух, готовясь к новому броску, и уразумел, что игра складывается явно не в мою пользу. Я одурачил чудовище один раз, но сомнительно, чтобы тот же трюк удался мне повторно. Берег был слишком далек и недостижим. Все, что я мог, – увертываться и удирать. На мгновение мелькнула мыслишка, не бросить ли каноэ, но пловец я неважный, а чудовище, несомненно, в своей стихии и без труда выудит меня из воды.

Оно не торопилось. Ему не было нужды торопиться. Оно знало наверняка, что мне не уйти, но ему не хотелось больше промахиваться. Оно приближалось ко мне, раздвигая воду аккуратными расходящимися волнами, – длинная шея изогнута наготове, голова поднята, пасть разверста, клыки сверкают при свете звезд.

Я резко дернул каноэ вбок в надежде сбить чудовище с курса и заставить тормознуть и развернуться, прежде чем повторить нападение. И тут, при рывке, что-то стукнуло и покатилось, дребезжа, по дну каноэ. И, едва уловив этот звук, я понял, что делать. Решение было безрассудным, противоречащим всякой логике, но жизнь моя висела на волоске, и времени оставалось в обрез. Я даже не рассчитывал, что мой план удастся, – да какой там план, скорее инстинктивная реакция – и уж тем более не имел представления, что будет в случае удачи. Но я не мог не попробовать. Прежде всего потому, что это было единственное действие, пришедшее мне на ум.

Я ударил веслом по воде, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов, и оказался с чудовищем лицом к лицу. Затем я наклонился, поднял спиннинг и встал во весь рост. Вообще-то, каноэ – посудина, отнюдь не предназначенная для того, чтобы стоять в ней в рост, но эта оказалась довольно устойчивой. К тому же я практиковался, как подниматься в каноэ, еще в дневные часы.

На леске у меня был крючок на окуней, и достаточно тяжелый, возможно даже слишком тяжелый для окуней, – зазубренный крючок-тройник.

Чудовище подплыло совсем близко, пасть у него была по-прежнему раззявлена. Я отвел удилище назад, мысленно прикинул, куда бы всадить крючок, и энергичным взмахом послал его в цель. Как зачарованный, следил я за металлической искоркой, сорвавшейся с удилища и чуть заметной в отсветах от реки. Когда крючок исчез в пасти, я выждал долю секунды, приподнял конец удилища еще выше и рванул его назад изо всех сил, чтобы зубья впились поглубже. Я ощутил пальцами, что это удалось, тройник зацепился плотно, – и вот вам пожалуйста: я в утлом каноэ с чудовищем на крючке.

Я не строил никаких планов насчет того, что буду делать, если заброшу крючок. Я просто не задумывался о том, что будет дальше. Вероятно, я вообще ни на миг не верил, что действительно поймаю чудовище на спиннинг.

Теперь, когда я его поймал, я сделал единственное, что мне оставалось, – стремительно опустился и сжался в комок, отчаянно вцепившись в удилище. Голова чудовища дернулась и задралась к небу. Катушка запела, выматывая леску.

Я вновь рванул спиннинг, засаживая тройник еще глубже, а передо мной вспучилась высокая, как при приливе, волна. Огромное туловище поднялось из воды, оно поднималось и поднималось, и казалось, этому не будет конца. Голова на длиннущей шее яростно моталась туда и сюда, удилище у меня в руках ходило ходуном, но я вцепился в него мертвой хваткой, хотя сам не могу понять зачем. Одно достоверно: такое рыбацкое счастье мне было не в радость.

Каноэ прыгало на волнах, поднятых ошеломленным чудовищем, зарывалось носом и вставало на дыбы, но я скрючился на дне, слился с лодкой, прижав локти к бортам и норовя расположить центр тяжести как можно ниже, чтоб не перевернуться. И вот лодка двинулась по реке, быстрее и быстрее, на буксире за перепуганным, удирающим зверем.

А я цеплялся за спиннинг, несмотря ни на что. Я мог бы выпустить его или отбросить, но я цеплялся за него и теперь, когда лодка пришла в движение, испустил торжествующий вопль. Мерзкая тварь охотилась на меня, считала своей добычей, но я поймал ее на крючок, и вот она удирает, вне себя от боли и паники, а у меня, кажется, появилась возможность прокатиться на дармовщинку.

Чудовище мчалось вниз по реке, леска звенела от напряжения, каноэ шло так стремительно, что взлетало над водой, а я вопил, как полоумный ковбой, оседлавший непокорную лошадь. На минуту я начисто забыл обо всем, забыл, что привело к этой гонке. Осталась лишь сама ночная гонка по волшебному миру реки. Чудовище брыкалось и корчилось в упряжке, иззубренные плавники на его спине то выгибались в воздухе, то прижимались к воде, то уходили под воду в тщетной борьбе за освобождение.

И вдруг леска ослабла, а чудовище сгинуло. Я был один на реке, распростертый на дне каноэ, которое скакало вверх и вниз по вскипевшей воде. Когда волнение улеглось, я сел и принялся сматывать леску. Сматывать пришлось долго, однако в конце концов крючок брякнул о борт и вскоре замер на своем законном месте на верхушке удилища. По правде сказать, я удивился, что крючок цел, так как предполагал, что леска оборвалась, позволив чудовищу нырнуть и броситься наутек. Теперь для меня стало очевидным, что оно попросту исчезло. Тройник был засажен в глотку чудовища глубоко и прочно и вернуться ко мне мог только в одном случае – если плоть, куда его всадили, перестала существовать.

Каноэ мягко качалось на воде, и я снова взялся за весло. Взошла луна, небо в ее лучах посветлело, и река засверкала, как дорога из жидкого серебра. Весло было у меня в руках, но я не мог решить, что делать дальше. Инстинктивно хотелось немедля опустить весло в воду и грести к берегу, покинуть реку прежде, чем еще одно чудовище вынырнет из глубин. Но по зрелом размышлении я пришел к выводу, что однотипного чудовища не предвидится, поскольку само его появление можно допустить лишь в рамках той же схемы, что и логово гремучих змей и смерть Джастина Болларда. Иной мир, описанный моим другом, выкинул очередной фокус и опять потерпел неудачу, и, по-моему, не в их привычках было повторять фокус, который не удался. И если мои рассуждения верны, то в ближайшее время река для меня – самое безопасное убежище на свете.

Мои мысли прервал резкий, пронзительный писк, и я поневоле дернул головой в поисках его источника. На борту, в нескольких футах от меня, сидел, как на насесте, уродец-монстренок. Он был карикатурно человекообразен, весь покрыт густой шерстью и цеплялся за борт нижними лапами, похожими на когти совы. Голова заострялась кверху, и с заостренной макушки волосы свисали на манер соломенной шляпы, какие носят туземцы в отдельных странах Азии. По бокам головы торчали остроконечные уши, напоминающие кувшинчики, а из-под спутанных волос светились багровые глазки.

Как только я разглядел монстренка, его писк стал обретать определенный смысл.

– Трижды испытан – заговорен! – пищал он пронзительным голоском, ликуя и надсаживаясь. – Трижды испытан – заговорен! Трижды испытан – заговорен!..

К горлу поднялась тошнота, и я взмахнул веслом. Плоскость весла угодила по монстренку без промаха, сорвала его с борта и взвила высоко в воздух, словно я ударил бейсбольной битой по навесному мячу. Писк перешел в слабый всхлип, а я завороженно следил, как он взлетает над рекой, достигает вершины своей траектории и наконец идет на спуск. Но на полпути вниз монстренок вдруг улетучился, лопнул, как мыльный пузырь; только что был – и не стало.

А я сосредоточился на гребле. Мне необходимо найти поселок, и хватит себя обманывать. Чем скорее я доберусь до телефона и позвоню Филипу, тем лучше для всех.

Мой старый друг в своей рукописи, возможно, в чем-нибудь и ошибся, но, черт меня побери, вокруг творится нечто странное, очень странное.

Глава 11

Поселочек был крохотный, и уличной телефонной будки не нашлось. Я даже не был абсолютно уверен, что это за поселочек, – если память меня не подводила, он назывался Вудмен. Я попытался представить себе карту местности, но все это ушло в прошлое, ушло слишком далеко, и я не мог быть ни в чем уверен. Однако название поселка, внушал я себе, не играет роли. Важно одно – сумею ли я позвонить… Филип в Вашингтоне, и ему лучше знать, что предпринять. А если он и не знает, что предпринять, то, по крайней мере, имеет право узнать, что происходит. Я в долгу перед ним, хотя бы за то, что он послал мне копию рукописи своего дядюшки. Но очень может быть, что, если бы он не послал мне копию, я не попал бы в эту заваруху.

Во всем деловом квартальчике протяженностью в десяток домов оставалось единственное открытое заведение – бар. Сквозь заляпанные грязью оконца пробивался тусклый желтенький свет. Легкий ветерок раскачивал скрипучую вывеску с кружкой пива, укрепленную на железном кронштейне над тротуаром.

Я стоял на противоположной стороне улицы, силясь набраться смелости, чтобы войти в бар. Разумеется, не было никаких гарантий, что в баре есть телефон, хотя не исключалось, что есть. Но, переступив порог заведения, я подвергнусь определенному риску, поскольку шериф почти наверняка уже объявил тревогу по моему поводу. Опять-таки возможно, что до бара тревога и не докатилась, но риск был вполне отчетливый.

Каноэ осталось на реке, привязанное к какому-то гнилому столбику. Все, что от меня требовалось, – вернуться, забраться в лодку и выгрести на стремнину. Никто не мог бы мне помешать, хотя бы потому, что никто меня не видел. Не считая заведения на той стороне улицы, поселок совершенно вымер.

Но я должен позвонить Филипу, просто обязан! Его надо предупредить, если еще не поздно. Предупрежденный, он, может статься, сообразит, что предпринять. Ведь теперь очевидно, что каждый читавший рукопись моего друга тем самым подвергал себя такой же опасности, какую тот навлек на себя, сочиняя ее.

Я стоял, задыхаясь от нерешительности, и наконец, едва ли отдавая себе отчет в своих поступках, начал переходить улицу. Однако, добравшись до тротуара, остановился и поднял глаза на поскрипывающую вывеску. Скрип словно пробудил меня, и я осознал, какую глупость чуть было не сделал. На меня объявлена охота, и нет никакого резона входить и напрашиваться на неприятности, которым я подвержен и без того. Я прошел мимо бара, не заходя в него, но спустя полквартала круто развернулся и зашагал обратно. И тут до меня дошло, что этому не будет конца, что я могу шагать туда-сюда, не зная, на что решиться, всю ночь напролет.

Тогда я поднялся по ступенькам и толкнул дверь. В дальнем конце зала у стойки сгорбился посетитель, а бармен опирался на стойку, стоя к двери лицом, и вид у него был такой, будто он намерен ждать клиентов хоть до утра. Больше в заведении никого не было, стулья были придвинуты к столам вплотную.

Бармен не пошевелился, словно и не заметил меня. Я вошел, закрыл дверь за собой и подобрался к стойке.

– Что прикажете, мистер? – очнулся он.

– Бурбон, – ответил я. Про лед я даже не заикнулся; заведение выглядело так, что попросить здесь льда могло бы показаться неприличным. – И наменяйте мне мелочи – в том случае, если у вас есть телефон.

Бармен ткнул большим пальцем в угол зала:

– Вон там. – (Я бросил взгляд в направлении, которое он обозначил, и точно – там в углу была телефонная будка.) – Ну и глазик у вас!

– Не спорю, – отозвался я.

Он поставил на стойку стакан и нацедил виски.

– Поздненько же вы путешествуете…

– Да уж так, – отозвался я. И посмотрел на наручные часы: половина двенадцатого.

– Я не слышал машины.

– Поставил на улице, может, далековато. Думал, в поселке все уже закрыто. Потом увидел ваш огонек.

Вышло не очень убедительно, однако он не усомнился ни в чем. Ему было наплевать. Он просто поддерживал разговор.

– Я скоро закрываюсь, – сообщил он. – Не имею права торговать после полуночи. Да сегодня все равно никого. Кроме старины Джо, вот он сидит. Но он здесь завсегдатай. Околачивается каждый вечер до закрытия, пока я не вышвырну его, как паршивую кошку.

Спиртное было не первый сорт, но я нуждался в нем. Оно чуть-чуть согрело меня и помогло избавиться от пленки страха, перекрывшей горло. Я протянул бармену деньги.

– Хотите мелочь на всю сумму?

– Если найдется, то да.

– Найтись-то найдется. Но вы, видно, собрались звонить на тот конец света.

– В Вашингтон.

Я не видел причин темнить. Он снабдил меня мелочью, я вошел в будку и вызвал Вашингтон. Номера Филипа я не знал, пришлось подождать. Потом я услышал зуммер, и мгновение спустя кто-то снял трубку.

– Мистера Филипа Фримена, пожалуйста, – попросила телефонистка. – Междугородный разговор.

На том конце провода послышался удивленный вздох, затем тишина. Наконец женский голос произнес:

– Его нет.

– Вы не знаете, когда он будет? – осведомилась телефонистка.

– Его не будет, – ответил голос придушенно. – Это что, дурная шутка? Филип Фримен умер…

– Вызываемое лицо не может подойти к телефону, – изрекла телефонистка равнодушно, как компьютер. – Мне сообщили…

– Не повторяйте, – перебил я. – Соедините меня с тем, кто подошел к телефону.

– С вас полтора доллара, – сообщил компьютер.

Я полез в карман за мелочью, достал пригоршню, но не совладал с ней и уронил несколько монет на пол. Рука тряслась так, что монеты не попадали в предназначенные для них щели.

Филип Фримен умер!

С грехом пополам я пропихнул в прорезь последнюю монетку.

– Говорите, – разрешила телефонистка.

– Вы меня слышите? – спросил я.

– Слышу, – отозвался призрачный дрожащий голос на том конце провода.

– Простите меня. Я ничего не знал. Меня зовут Хортон Смит, я давний друг Филипа…

– Он упоминал ваше имя при мне. Я его сестра.

– Мардж? – спросил я.

– Да, Мардж.

– Но когда?..

– Сегодня, – сказала она. – Филлис собиралась заехать за ним. Он ждал ее, стоя на тротуаре, и вдруг упал.

– Сердечный приступ?

Наступило долгое молчание, потом она ответила:

– Мы так думаем. Филлис тоже так думает, хотя…

– Как держится Филлис?

– Она спит. Доктор дал ей что-то, чтобы она заснула.

– Не могу передать, как я вам соболезную. Вы сказали – сегодня?

– Несколько часов назад. И, мистер Смит, не знаю, может, и не стоило бы этого говорить. Но вы были другом Филипа…

– В течение многих лет.

– Понимаете, странная штука. Прохожие, видевшие, как он упал, говорят, что он был убит стрелой – стрелой прямо в сердце. Только никакой стрелы не оказалось. Но свидетели сообщили полиции, и теперь следователь… – Голос ее прервался, я расслышал всхлипывания. Потом она спросила: – Вы знали Филипа, но и дядюшку вы ведь тоже знали?

– Да, знал обоих.

– Это кажется невероятным. Оба, один за другим…

– Это выглядит невероятным, – согласился я.

– У вас какое-то дело? Вы спрашивали Филипа…

– Уже не имеет значения. Я возвращаюсь в Вашингтон.

– Похороны, наверное, в пятницу.

– Благодарю вас. Извините, что ворвался в такой день…

– Вы же не могли знать. Я передам Филлис, что вы звонили.

– Будьте добры, – ответил я вежливо. Хотя в действительности это не играло особой роли. Филлис меня и не вспомнит. Я встречал жену Филипа всего-то раз или два.

Мы попрощались, но я так и остался в кабинке, ошеломленно глядя перед собой. Филип умер – убит стрелой. Не в обычаях наших дней использовать стрелы, чтоб избавляться от людей. Однако, коли на то пошло, морские змеи, а равно змеи гремучие – тоже не из современного репертуара.

Наклонившись, я стал шарить по полу, собирая рассыпанные монеты. В дверь кабинки постучали. Подняв глаза, я увидел бармена, прижавшегося носом к стеклу. Перехватив мой взгляд, он перестал стучать и принялся махать мне рукой. Я выпрямился и открыл дверь.

– Что с вами? – спросил он. – Вам нехорошо?

– Нет, просто растерял монеты.

– Если хотите выпить еще, то как раз успеете. Я закрываюсь.

– Мне надо сделать еще один звонок.

– Тогда в темпе.

Телефонный справочник лежал на полке под аппаратом.

– Я найду здесь номера Пайлот-Ноба?

– Найдете. В разделе «Пайлот-Ноб – Вудмен».

– Значит, это Вудмен?

– Конечно Вудмен! – ответил бармен возмущенным тоном. – Вы что, зазевались и не заметили вывеску при въезде?

– Да, должно быть, – ответил я.

Прикрыв дверь кабинки, я раскрыл указанный раздел и стал листать страницы в поисках нужного имени. В конце концов я обнаружил его – миссис Джанет Форсайт. К счастью, в разделе не оказалось других Форсайтов, иначе я не ведал бы, кому звонить. То ли я забыл имя жены старого Форсайта, то ли никогда и не знал его.

Я уже потянулся к трубке и хотел было снять ее, но в последнюю секунду заколебался. До сих пор мне все сходило с рук. Надо ли продолжать искушать судьбу? С другой стороны, возразил я себе, вряд ли в здешних краях есть средства, чтобы установить, откуда пришел звонок.

Я снял трубку, опустил монету и набрал номер. Телефон на том конце провода звонил и звонил, а я ждал. Наконец гудки прекратились и кто-то откликнулся. Мне показалось, что я узнаю голос, но хотелось удостовериться.

– Мисс Адамс? – спросил я.

– Она самая. Миссис Форсайт уже спит и…

– Кэти, – сказал я.

– Кто это?

– Хортон Смит.

– О! – удивленно воскликнула она и замолкла.

– Кэти…

– Очень хорошо, что вы позвонили. Все оказалось сплошной ошибкой. Пропавший Боллард обнаружился. Обнаружились все трое. Теперь все в порядке и…

– Погодите минутку, – прервал я; она тараторила так быстро, что слова мешались друг с другом. – Если Боллард обнаружился, то что стало с телом?

– С телом? Вы имеете в виду…

– Да, я имею в виду тело Джастина Болларда.

– Понимаете, Хортон, это самое странное. Тело исчезло.

– Как это – исчезло?

Я догадывался как, но следовало убедиться наверняка.

– Ну, если по порядку, труп нашли на опушке у западной околицы и оставили двоих – один был Том Уильямс, не знаю, кто второй, – сторожить его до приезда шерифа. Сторожа отвернулись буквально на мгновение, а когда посмотрели опять, трупа не оказалось. Украсть его никто не мог. Он просто исчез, и все. Пайлот-Ноб в ужасном волнении…

– А вы? – вновь перебил я. – Вы достали конверт?

– Да, он у меня. Я как раз добралась домой, когда тело исчезло.

– Так что теперь все в порядке?

– Да, конечно. Вы можете спокойно вернуться.

– Скажите мне только одно, Кэти. Вы смотрели, что лежит в конверте? – (Она начала было отвечать, но осеклась.) – Послушайте, Кэти, это важно. Вы видели текст?

– Я глянула мельком и…

– Черт возьми, – закричал я, – не увиливайте! Скажите прямо, прочли ли вы текст?

Она разгневалась:

– Ну, допустим, прочла. По-моему, человек, сочинивший это…

– Не будем про автора. Много ли вы прочли? Все до конца?

– Первые несколько страниц. До того места, где начинаются заметки. Уж не хотите ли вы сказать, Хортон, что в этом что-то есть? Да нет, глупо даже спрашивать. Ничего в этом нет и быть не может. Я не разбираюсь в эволюционных процессах, но даже я вижу в его рассуждениях кучу прорех…

– Не тратьте время на поиски прорех. Что заставило вас прочесть рукопись?

– Ну, наверное, то, что вы не велели мне этого делать. Раз вы так сказали, я уже просто не могла не прочесть. Так что это ваша собственная вина. Но что плохого, если я и прочла?

Все сказанное ею было, конечно же, понятно, и жаль, что я не подумал об этом вовремя. Я предупредил ее, оттого что не хотел впутывать ее в неприятности, и тем самым предопределил с гарантией, что она впутается в них хуже некуда, увязнет по самое горло. И самое скверное, что можно было не впутывать ее вовсе: посылать ее за конвертом не было нужды. Тело Джастина Болларда исчезло, и с момента исчезновения я больше не был подозреваемым. Ну а если бы все повернулось по-другому? – спорил я сам с собой, пытаясь оправдаться. Шериф не преминул бы обыскать мою комнату в мотеле, обнаружил бы конверт, и тогда-то уж началось бы черт знает что…

– Плохо только то, – сказал я в трубку, – что вы попали в передрягу. Теперь вы…

– Хортон Смит, – взорвалась она, – не вздумайте угрожать мне!

– Я вам не угрожаю. Я очень сожалею, вот и все. Мне не следовало позволять вам…

– О чем это вы сожалеете? – перебила она.

– Кэти, – взмолился я, – выслушайте меня и не спорьте. Как скоро вы могли бы уехать? Вы собирались домой в Пенсильванию. Вы готовы тронуться в путь немедленно?

– В общем-то, да, – сказала она. – У меня все сложено… Но какая тут связь?

– Кэти… – начал я и запнулся. Она испугается, а мне этого совсем не хотелось. Однако как ни крути, а мягких слов тут не отыщешь. – Кэти, – решился я, – человека, написавшего то, что в конверте, убили. Человека, который прислал мне этот конверт, тоже убили буквально пять-шесть часов назад…

Она ахнула:

– И вы полагаете, что я…

– Не валяйте дурака, – сказал я. – Каждому, кто прочтет эту рукопись, грозит опасность.

– А вам? Или эта история с Джастином…

– По-видимому, так.

– Что я должна делать? – спросила она. Без особого испуга, почти обыденным тоном, ну, может, чуть-чуть скептически.

– Вы могли бы сесть в машину и приехать за мной. И заберите конверт, чтобы больше никто не заглянул в него.

– Допустим, я приеду за вами. Что дальше?

– А дальше в Вашингтон. Там есть люди, с которыми надо встретиться.

– Например?

– Хотя бы ФБР для начала.

– Чего же проще, снять трубку…

– Ну уж нет! – Я повысил голос. – Только не по такому поводу. Во-первых, они не верят телефонным звонкам. Им бесконечно звонят всякие психи.

– Но вы, очевидно, верите, что сумеете их убедить.

– Может, и не сумею. Вас ведь я, по-видимому, не убедил.

– Не знаю, что и ответить. Мне надо подумать.

– На раздумья нет времени. Или вы приезжаете за мной, или нет. Думаю, было бы безопаснее путешествовать вместе, хотя полной гарантии дать не могу. Но вы в любом случае едете на восток и…

– Где вы находитесь? – решительно спросила она.

– В Вудмене. Это поселок вниз по реке.

– Я знаю, где это. Хотите, чтобы я заехала в мотель и забрала какие-то ваши вещи?

– Нет. По-моему, самое важное – выиграть время. Можем вести машину по очереди, останавливаясь, только чтобы заправиться и перекусить.

– Где я вас найду?

– Просто-напросто поезжайте медленно по главной улице. Да тут она единственная, шоссе выведет прямо на нее. Я буду поджидать вас. Сдается мне, большого наплыва машин тут сегодня ночью не ожидается.

– Я чувствую себя довольно нелепо, – призналась она. – Все это как-то…

– Мелодраматично, – подсказал я.

– Можно назвать и так. Но, как вы справедливо заметили, я в любом случае собиралась ехать на восток.

– Значит, я жду вас?

– Буду через полчаса, – сказала она. – Ну, может, на пять – десять минут попозже.

Выбравшись из телефонной будки, я обнаружил, что мышцы ног совсем онемели – я слишком долго пробыл в тесном пространстве не шевелясь, – но кое-как дохромал до стойки.

– Вы не спешили, – заметил бармен кислым тоном. – Я уже вышвырнул Джо, пора закрываться. Вот вам виски, только пейте без канители.

Я взял стакан.

– Буду польщен, если вы составите мне компанию.

– Вы что, предлагаете мне выпить с вами? – Я кивнул, но он покачал головой, заявив: – Я не пью.

Я прикончил бурбон, расплатился и вышел на улицу. В тот же миг огни за моей спиной погасли, а через минуту появился бармен и запер дверь на замок. Спустившись на тротуар, он споткнулся и чуть не упал, однако устоял на ногах и, наклонившись, поднял с земли предмет, чуть не послуживший причиной его падения. Это оказалась бейсбольная бита.

– Чертова ребятня, – заявил он. – Играли допоздна, вот кто-то и позабыл ее. – Он рассерженно бросил биту на скамью, что стояла возле двери, и вдруг добавил: – Я что-то не вижу вашей машины.

– А у меня нет машины.

– Но вы же сказали…

– Сказал. Но если бы я заявил, что у меня нет машины, пришлось бы пускаться в объяснения, а мне надо было успеть сделать эти звонки… – Он взглянул на меня с недоумением: что за чудак – свалился невесть откуда и еще без машины. Тогда я все-таки пояснил: – Приплыл на каноэ. Привязал его у причала.

– А сейчас что вы намерены делать?

– Подожду прямо здесь. За мной подъедет друг.

– Тот, кому вы звонили?

– Вот именно. Тот, кому я звонил.

– Ну что ж, спокойной ночи. Надеюсь, вам не придется слишком долго ждать.

Он пошел прочь, вероятно домой, но то и дело замедлял шаг и, полуоборачиваясь, поглядывал на меня через плечо.

Глава 12

Где-то в лесу у реки жалобно заухала сова. Ночной ветер стал покусывать, и я поднял воротник рубашки, чтоб сберечь последние крошки тепла. Бродячая кошка крадучись вышла на улицу, замерла, приметив меня, потом свернула, стремглав перелетела на другую сторону и сгинула в темном проулке между домами.

Как только бармен скрылся из виду, Вудмен приобрел облик полностью покинутого поселка. Раньше я не очень-то его разглядывал, зато сейчас, убивая время, я распознал все приметы местечка заброшенного и жалкого, еще одного умирающего городишки, проследовавшего по пути забвения на шаг дальше, чем Пайлот-Ноб. Тротуары потрескались, сквозь трещины выбивались травка и какие-то сорняки. Дома давно запамятовали, когда их красили и чинили, а их архитектура, если уж почтить эти строения подобным словом, принадлежала прошлому столетию. А ведь были дни – наверняка были такие дни, – когда поселок поднимался новехонький и полный надежд: была же некая экономическая целесообразность в его появлении и существовании. И не приходилось сомневаться, что причина, вызвавшая его к жизни, – река, в ту пору, когда она еще служила хозяйственной магистралью, когда продукцию ферм и мельниц свозили к пристаням, чтоб погрузить там на пароходы, и те же самые пароходы доставляли обратным рейсом грузы, нужные на селе. Однако река давно утратила свою хозяйственную роль и вернулась к первобытному состоянию – текучая полоса на пойме, и только. Железные дороги, скоростные автострады, самолеты в заоблачной вышине похитили у реки все ее значение, кроме первичного, исконного значения для окрестной природы.

А Вудмен стоит заброшенный, поистине тихая заводь в общественной системе, подобная мелким заводям, ответвившимся от главного русла реки. Некогда многообещающее и по-своему значимое, а то и преуспевающее местечко, ныне впавшее в нищету, цепляется за жизнь, как малюсенькая точка на карте (отнюдь не на каждой карте), как пристанище для тех, кто потерял связь с действительностью в той же мере, что и сам поселок. Мир ушел вперед, а такие крошечные умирающие городки не ступили и шагу – они задремали и сбились с ноги, и сегодня их, похоже, не слишком волнуют ни весь остальной мир, ни его обитатели. Здесь сохранили, либо создали, либо возродили свой мир, и этот мир принадлежит безраздельно местным жителям – или они ему. И, размышляя на этот счет, я пришел к выводу, что, какова бы ни была подоплека здешних невзгод, доискиваться до нее нет смысла, ибо Вудмен сегодня попросту никому не интересен. И это достойно сожаления, потому что именно в таких городках, дремлющих, забытых и забывчивых, сохранились редкие ныне ценности – забота о ближнем и сочувствие к нему. Ценности, необходимые человечеству. Ценности, которые, несомненно, нашли бы себе применение, если бы не были большей частью утрачены.

В таких городишках люди до сих пор способны услышать, вообразить себе завывания стаи оборотней, тогда как остальной мир вслушивается, не грянет ли звук пострашнее, звук – предвестник громового удара атомной смерти. По моему мнению, если уж выбирать, то завывания оборотней как-то симпатичнее и безопаснее. И если провинциализм таких поселочков – безумие, то безумие тихое, доброе, даже приятное, в то время как безумие большого мира чем-чем, а добротой не отличается.

Скоро должна появиться Кэти – вернее, можно надеяться, что появится. Если не появится, на нее тоже нельзя сердиться. Она сказала, что приедет, но я не обманывался: поразмыслив, она могла и передумать. Я ведь и сам поначалу серьезно усомнился в том, что прочел в рукописи моего друга, а у меня даже тогда было куда больше оснований доверять прочитанному, чем у Кэти.

Ну а если она не появится, что прикажете делать дальше? Самое логичное – вернуться в Пайлот-Ноб, собрать свои пожитки и направиться в Вашингтон. Хотя мне не было до конца ясно, получится ли из этого что-нибудь путное. Куда лучше сунуться – в ФБР или в ЦРУ? Или куда-то еще? Надо найти кого-то, кто выслушал бы меня, и выслушал с вниманием, а не пропустил бы мои слова мимо ушей как бред сумасшедшего.

Я стоял, прислонившись к стене дома, где ютился бар, и посматривал в сторону, откуда должна была вот-вот появиться Кэти, когда вместо нее из мрака рысцой выбежал волк.

В волках есть некое качество, не присущее ни одному другому зверю. Какой-то глубинный инстинкт из отдаленного прошлого бросает нас при виде волка в дрожь, поднимает волосы дыбом. Вот перед нами непримиримый враг, убийца столь же жестокий и беспощадный, как и сам человек. В нем нет ни крупицы великодушия, он коварен и изобретателен, жесток и неумолим. Между ним и человеком нет и не может быть перемирия – взаимная вражда тянется слишком долго. Неудивительно, что, завидя волка, вынырнувшего из мрака, я ощутил мгновенный озноб и мурашки по коже.

Волк бежал целеустремленно. Не крался, не таился – у него была определенная цель, и он был не намерен отвлекаться по пустякам. Он был большой и черный – или, по крайней мере, ночью казался черным, а кроме того, он был тощий и выглядел проголодавшимся.

Я оторвался от стены и торопливо огляделся вокруг в поисках чего-нибудь, что могло бы служить оружием. Взгляд мой упал на бейсбольную биту – она лежала там, куда бармен швырнул ее, на скамье. Дотянувшись до нее одним движением, я ухватился за рукоять. Бита была увесистой и неплохо пришлась по ладони.

А когда я вновь посмотрел на улицу, там оказался уже не один волк, а три. Они бежали цепочкой друг за другом, одинаковой рысцой и с одинаковой, действующей на нервы самоуверенностью.

Я застыл на тротуаре с зажатой в руке битой. Как только первый волк поравнялся со мной, он остановился и развернулся ко мне мордой.

Наверное, я мог бы заорать и перебудить весь поселок и уж точно, что мог позвать на помощь. Однако идея такого рода даже не пришла мне в голову. Это дельце следовало решить между нами, между мной и этими тремя волками – нет, уже не тремя, их стало больше, они вереницей выныривали из ночи и трусили по улице в мою сторону.

Я же знал, знал с самого начала, что это не волки, не просто волки, не обыкновенные волки, рожденные и выросшие на обыкновенной земле. Не более подлинные, чем морской змей, объявившийся на реке. Это были те самые, с которыми я уже был знаком, те, про которых рассказывала Линда Бейли, а может, те самые, которых я слышал накануне вечером, когда вышел на минутку вдохнуть свежего воздуха. Линда Бейли говорила – собаки, но какие, к черту, собаки! Олицетворение древнего ужаса, восходящего к первым дням человечества, и ужас этот не только уцелел в бессчетных столетиях, но, более того, столетия закрепили, отточили и материализовали его.

Словно повторяя маневр, отрепетированный заранее на учениях, волки подбегали к своему лидеру, выстраивались в шеренгу и разворачивались ко мне. Собравшись все вместе, они разом сели, будто по чьему-то приказу, и сидели рядком в одинаковых позах – прямо, но без напряжения, аккуратно подобрав передние лапы под себя. Посидев немного, они вывалили языки набок и принялись дышать – не очень шумно, почти застенчиво. И не спускали с меня глаз, не отводили от меня взглядов ни на секунду.

Я пересчитал волков – их оказалась ровно дюжина.

Тогда я перехватил биту, стиснул ее покрепче, хотя и понимал, что, если они накинутся на меня, надеяться не на что. Если накинутся, то, без сомнения, все одновременно, как одновременно исполняли все остальное. Бейсбольная бита, только бы размахнуться хорошенько, – страшное оружие, и я наверняка успею прибить одного, а то и нескольких, но никак не успею прибить всех. Может быть, я сумел бы, подпрыгнув, достать до железного кронштейна, на котором болталась вывеска с кружкой пива, но крайне сомнительно, что кронштейн выдержит мой вес. Он и без того скособочился и прогнулся. Винты, или болты, или на чем он там крепится, выскочат из трухлявого дерева при малейшем усилии.

Остается одно, внушал я себе, собрать все свое мужество, и будь что будет…

Но на мгновение я отвлекся от волков, чтоб посмотреть на вывеску, а когда взглянул на них снова, перед ними откуда ни возьмись вырос уродец-монстренок с заостренной головкой.

– Надо бы позволить им сожрать вас! – пропищал он злобно. – Там, на реке, у вас не имелось такого права – огреть меня веслом…

– Если ты не закроешь варежку, – ответил я, – я огрею тебя еще и этой битой.

Он в ярости подпрыгнул вверх-вниз, как мячик.

– Какая неблагодарность! – проверещал он. – Если бы не правила…

– Какие правила? – удивился я.

– Надо бы знать! – завизжал он, вне себя от гнева. – Это же вы, люди, навязали их нам!

И тут до меня дошло.

– Ты имеешь в виду эту белиберду, что трижды испытан – заговорен?

– К несчастью, – взвизгнул он, – это так и есть!

– И теперь, когда вы, недоумки, опростоволосились трижды подряд, с меня взятки гладки?

– Увы, – согласился он.

Я опять поглядел на волков. Они сидели в той же позе, свесив язык, и ухмылялись. Я догадался, что им все равно, броситься ли на меня или удалиться трусцой восвояси.

– Но есть кое-что в дополнение, – заявил монстренок с заостренной головкой.

– Что, припасли уловку про запас?

– Вовсе нет, – откликнулся монстренок. – Дело касается благородного рыцарства.

Я пришел в недоумение, при чем тут рыцарство, но вопроса не задал. Было ясно, что он и сам все скажет. Ему не терпелось, чтобы я спросил. Его, видно, до сих пор корежило от того удара веслом, и ему донельзя хотелось поиздеваться надо мной. Он злобно пялился на меня из-под свисающих с макушки косм и молчал. Молчал и я, крепко сжимая биту. А волки потешались от души, их просто распирало от беззвучного смеха.

В конце концов он не выдержал.

– Вы свой трехкратный заговор имеете, – заявил он. – Но есть особа, которая не имеет.

Он застиг меня врасплох и смекнул, что застиг врасплох, – его счастье, что я никак не дотянулся бы до него битой.

– Ты говоришь о мисс Адамс, – уточнил я как мог хладнокровнее.

– Вы быстро уловили суть, – одобрил он. – Желаете ли вы, как благородный джентльмен, принять ее искус на свои плечи? Если бы не вы, она не была бы уязвима. Полагаю, вам приличествует вернуть ей долг.

– Согласен, – заявил я.

– Вы серьезно? – выкрикнул он с ликованием.

– Совершенно серьезно.

– Вы принимаете на свои плечи…

Я прервал его:

– Кончай разглагольствовать. Я сказал то, что сказал.

Вероятно, я мог бы потянуть время, но в таком случае, по-моему, потерял бы лицо, а мне почему-то казалось, что терять лицо при данных обстоятельствах никак нельзя.

Волки разом поднялись на ноги и разом прекратили шумно дышать, и усмешку с них как ветром сдуло.

Мысли крутились бешеным водоворотом: что бы такое придумать, что предпринять, чтоб появился хоть какой-то шанс выбраться из этой западни? Но водоворот крутился впустую. Идей не возникало.

Волки неторопливо двинулись вперед, вид у них был целеустремленный и деловой. Они выполняли поставленную задачу и были полны решимости выполнить ее и перейти к очередным делам. Я попятился. Если прижаться спиной к стене, то, может, удастся продержаться чуть подольше. Я замахнулся на волков битой – они приостановились, потом двинулись снова. Что оставалось? Прильнуть к стене и ждать.

И тут в стену напротив ударил сноп света, повернулся как на шарнире и устремился вдоль улицы в нашу сторону. Из ночи вынырнули слепящие фары. Протестующе взвыл мотор – машина резко набрала скорость, вой смешался с истерическим визгом покрышек.

Волки обернулись, присели в испуге, пригвожденные лучом света, потом шевельнулись, но два-три из них шевельнулись недостаточно резво. Машина влетела в стаю, как плуг, послышался тошнотворный хряск металла, раздирающего мясо и крошащего кости. И – волков не стало, они пропали, как пропал монстренок с заостренной головкой, когда я на реке врезал ему веслом.

Машина замедлила ход, и я бросился к ней со всех ног. Не то чтобы я предвидел новую немедленную угрозу, но в салоне я буду точно в большей безопасности.

Едва машина остановилась, я подскочил к ней, взобрался на сиденье, захлопнул дверцу, запер на замок и выдохнул:

– Один искус пройден, два впереди.

– Один искус пройден? – переспросила Кэти дрогнувшим голосом. – Как это понять?

Она старалась держать себя в руках, однако ей это не очень удавалось. Я потянулся к ней в темноте, коснулся ее и понял, что ее бьет дрожь. Видит бог, вполне обоснованно.

Я притянул ее к себе и обнял, а она прильнула ко мне. А вокруг простиралась тьма, проникнутая древним ужасом и тайной.

– Что это были за звери? – спросила она нетвердо. – Они прижали вас к стене и выглядели как волки.

– Это и были волки. Только особенные.

– Особенные?

– Волки-оборотни. По крайней мере, мне так кажется.

– Но Хортон…

– Вы же читали рукопись. Хотя не должны были этого делать. Теперь вам следовало бы понимать…

Она отшатнулась от меня.

– Но такого не может быть! – заявила она суровым тоном учительницы. – Не может быть ни оборотней, ни гоблинов, ни остальных в этом духе…

Я тихо рассмеялся – я ничуть не упивался собой, просто меня позабавила искренность ее протеста.

– Их и не было, – сказал я, – пока не объявился нахальный щуплый примат и не вообразил их себе.

Она взглянула на меня пристально и произнесла:

– Однако здесь, в Вудмене, они были…

– И сожрали бы меня, не подоспей вы вовремя.

– Я ехала очень быстро. Слишком быстро для такой дороги. Кляла себя за это, но чувствовала, что надо спешить. Я так рада, что не опоздала…

– Я тоже.

– Что будем делать теперь?

– Поедем дальше. Не теряя времени. Не задерживаясь ни на минуту.

– В Геттисберг?

– Вы же собирались именно туда.

– Да, конечно. Но вы упоминали Вашингтон.

– Мне действительно надо попасть в Вашингтон. И как можно скорее. Может, было бы лучше…

– А что, если я поеду с вами прямо в Вашингтон?

– Если бы вы только смогли. Это было бы во сто крат безопаснее.

Я сам удивился своим словам. Как я смею гарантировать ей безопасность?

– Тогда, наверное, нужно трогаться не откладывая. Путь неблизкий. Хортон, вы не согласились бы сесть за руль?

– Разумеется, – ответил я и открыл дверцу.

– Не надо! – воскликнула она. – Не выходите наружу!

– Я же должен обойти машину.

– Поменяемся местами не выходя. Протиснемся как-нибудь…

Я рассмеялся. Я стал ужасно храбрым.

– С этой бейсбольной битой мне ничто не грозит. Да там, снаружи, и нет никого.

Тут я ошибся. Некто или нечто возникло опять. Оно вскарабкалось по борту машины и к моменту, когда я вышел, устроилось на капоте. И повернулось ко мне, приплясывая от негодования. Заостренная головенка тряслась, остроконечные уши хлопали по щекам, шляпа из волос, свисающих с макушки, прыгала вверх и вниз.

– Я рефери, – визгливо объявил монстренок. – Вы берете хитростью. За такую грязную игру полагаются штрафные очки. Я подаю на вас протест за нарушение правил…

Вне себя от ярости, я схватил биту обеими руками и размахнулся. Для одного вечера с меня было достаточно, странный уродец допек меня вконец.

Медлить он не стал. Он усвоил, чего можно ждать, – колыхнулся и исчез, и бита просвистела по воздуху.

Глава 13

Я пытался заснуть, привалившись к спинке сиденья, но сон не шел. Тело остро нуждалось в сне, а мозг бунтовал и не соглашался спать. Я проваливался в сон, блуждал по самой его кромке – и мне никак не удавалось провалиться в него окончательно.

Перед глазами строем проходили картины, и не было им предела, да и повода к ним, прямо скажем, не было. Я даже не думал, я был слишком вымотан для того, чтобы думать. Я слишком долго просидел за баранкой – всю ночь до рассвета, потом мы остановились перекусить где-то возле Чикаго, а потом я снова гнал машину прямо на восходящее солнце, пока меня наконец не сменила Кэти. После этого я сразу попробовал заснуть и ухитрился чуть-чуть подремать, однако отдохнувшим себя не чувствовал. У границ Пенсильвании мы пообедали, и теперь я твердо решил урвать часок-другой на настоящий сон. Только ничего из этого не выходило.

Ко мне опять подкрадывались волки, трусили на мягких лапах с тем же безразличием, с каким трусили по улице в Вудмене. Они окружали меня, я прижимался спиной к стене, я высматривал Кэти, я ждал ее, а она не появлялась. Волки нападали на меня, и я бился с ними, сознавая, что все равно их не одолею, а рефери забрался на кронштейн со скрипучей вывеской и писклявым голоском выкрикивал в мой адрес проклятья. Ноги и руки наливались свинцом, ими было трудно пошевелить, и я отчаянно, до боли, до изнеможения, хотел заставить их слушаться. Я наносил удары битой, но удары получались слабые, немощные, хоть я вкладывал в них всю свою силу. И я недоумевал и огорчался, пока меня наконец не осенило, что в руках у меня не бейсбольная бита, а гибкая, извивающаяся гремучая змея.

И едва я осознал это, как змея, и волки, и Вудмен поблекли и стерлись, и оказалось, что я вновь беседую со старым другом, который съежился в кресле, угрожающем поглотить его без остатка. Он показал мне жестом на дверь, ведущую во дворик, и, повинуясь жесту, я поднял глаза к небу и увидел там волшебную страну с древними корявыми дубами и средневековым замком, взметнувшим в вышину белоснежные шпили и башенки, а по дороге, что вела к замку и петляла между дикими безмолвными скалами, шествовала пестрая толпа разномастных рыцарей и чудищ. «По-моему, мы в осаде», – сказал мне мой друг, и только он это сказал, как у меня над ухом просвистела стрела и впилась ему в грудь. Где-то за кулисами, словно я очутился на театральных подмостках, сладенький голос начал декламировать: «Кто убил малиновку вместо воробья?..»[7] – и, присмотревшись внимательно, я понял со всей ясностью, что мой старый друг со стрелой в груди – никакая не малиновка, а самый настоящий воробей и то ли его подстрелил другой воробей, то ли я недопонял и малиновка сразила воробья, а не наоборот. И я заявил уродцу-монстренку-рефери, который теперь пристроился на каминной полке: «Почему ты не подаешь протест, ведь это грязная игра, самая грязная из всех возможных, если мой друг убит?..» Хотя, в сущности, я не был уверен, что он убит: он все так же сидел, утонув в кресле, сидел с улыбкой на губах, и там, куда вошла стрела, не показалось ни капли крови.

Но тут, подобно волкам в Вудмене, мой старый друг и его кабинет исчезли без следа, зеркало моего сознания очистилось, и я обрадовался этому, однако почти мгновенно выяснилось, что я бегу по улице, а впереди маячит здание, знакомое мне и многим, и мне непременно нужно туда попасть, я стремлюсь к нему из последних сил, это очень важно, и в конце концов добираюсь до цели. За столом сразу у входной двери расположился агент ФБР. Я сразу понимаю, что он агент, по квадратным плечам и выпирающей челюсти, а также по черной шляпе пирожком. Я наклоняюсь к самому его уху и передаю ему шепотом страшную тайну, о которой нельзя говорить никому, потому что она грозит смертью каждому, кто проникнет в нее. Агент слушает меня без всякого выражения на лице, ни разу не шевельнув бровью, а когда я заканчиваю рассказ, хватается за телефонную трубку. «Ты гангстер, – кричит он мне, – я узнаю вашего брата за сотню шагов!..» И тут я вижу, что ошибся, что никакой он не агент, а просто Супермен. Без малейшей паузы на его месте оказывается другой человек в другом здании – этот стоит сурово и величественно, седые волосы тщательно расчесаны, седые усы щеточкой тщательно подстрижены. Я сразу понимаю, что он не кто иной, как агент ЦРУ, и привстаю на цыпочки, чтобы поведать ему на ухо ту же тайну, что и человеку, ошибочно принятому за фэбээровца, но на сей раз я старательно подбираю выражения, привычные для ЦРУ. Суровый агент стоит и слушает и, выслушав, хватается за телефонную трубку. «Ты шпион, – объявляет он мне, – я распознаю шпионов за сотню шагов!..» И тут я отдаю себе отчет, что и ФБР, и ЦРУ мне привиделись, что я вовсе не в здании, а на угрюмой серой равнине, простирающейся во все стороны до самого горизонта, но горизонт тоже сер, и не разберешь, где кончается равнина и начинается небо.

– Ну постарайтесь заснуть, – сказала Кэти. – Вам необходимо поспать. Хотите таблетку аспирина?

– Зачем мне аспирин, – пробормотал я. – Я маюсь не от головной боли…

Мои мученья были, вне сомнения, куда хуже головной боли. Это не были сны – я же полубодрствовал. И я знал, все время знал, какие бы миражи ни проносились в моем сознании, что нахожусь в машине и что машина движется. Даже пейзажи за окном не утратились полностью: я полузамечал деревья и холмы, поля и отдаленные фермы, встречные и попутные машины и саму дорогу, мерцающую впереди, я полуслышал шум мотора и шелест шин. Но все это виделось и слышалось тускло и глухо, скользило мимо, не задевая разума и не влияя на миражи, порожденные мозгом, который потерял контроль над причинами и следствиями и бредил, обобщая фантастику оживших небылиц.

Я опять очутился на равнине, но теперь уяснил себе, что она лишена всяких примет, пустынна и вечна, ровна как скатерть и на ней нет ни рубчика, ни холмика, ни деревца, что этой безликости нет конца, нет края и что небо над равниной, в точности как она сама, лишено примет – ни облачка, ни солнца, ни звезды, и вообще непонятно, день здесь или ночь: для дня слишком темно, для ночи слишком светло. Короче, глубокие сумерки, и я задал себе вопрос, могут ли сумерки длиться вечно, может ли статься, что здесь и не будет ничего, кроме сумерек, стремящихся к ночи, но не способных перейти в нее. Я торчал на равнине, пока до меня не донесся далекий вой – вой, который не спутать ни с чем, такой же точно, как когда я вышел за глотком свежего воздуха и услышал стаю, беснующуюся в Унылой лощине. Напуганный, я стал медленно озираться, пытаясь определить, откуда пришел звук, и вдруг различил нечто бредущее у самого горизонта и смутно чернеющее на фоне серого неба. Смутно, и все же как не узнать эту иззубренную спину, эту длиннущую изогнутую шею, увенчанную безобразной, верткой и жадной головой.

Я бросился бежать, хотя бежать было некуда, а уж спрятаться и подавно негде. И на бегу разобрался, что эта равнина – место, которое существовало всегда и будет существовать всегда, где ничего никогда не случалось и ничего никогда не случится. И сразу же я уловил еще один звук, непрерывный и надвигающийся, просто слышен он был лишь в паузах, когда волки смолкали, – не то хлопки, не то шлепки, сопровождаемые шуршанием и время от времени резким, жестким гулом. Я завертелся, шаря взглядом по поверхности равнины, и спустя мгновение увидел их – целый эскадрон стелющихся и извивающихся, устремившихся на меня гремучих змей. Я снова бросился бежать, напрягаясь до хрипоты, до свиста в легких, – и ведь знал, прекрасно знал, что бежать нет смысла, да и резона нет. Потому что здесь, на этой равнине, ничего никогда не случалось и ничего никогда не случится, а следовательно, здесь полностью безопасно. Бежать меня заставляет страх, и только страх. Здесь безопасно, здесь не существует опасности, но именно поэтому – другая сторона медали – здесь все тщетно и нет места надежде. И тем не менее я бежал и не мог остановиться. Волчий вой не приближался и не отдалялся, а доносился с того же расстояния, что и прежде, да и змеи, шлепая и шурша, держались со мной наравне. Силы мои истощились, я задохнулся и упал, потом вскочил, снова бросился бежать и снова упал. Наконец я упал и остался лежать, безразличный ко всему и к тому, что случится со мной, – хотя мне ведь было известно, что здесь ничего не случается. Я даже не пытался встать. Я просто лежал и позволил тщете, безнадежности и тьме сомкнуться надо мной.

Однако неожиданно меня пронзила догадка, что дело дрянь. Не было больше ни шума мотора, ни шелеста шин по бетону, ни ощущения движения. Вместо этого был тихий шорох ветра и запах цветов.

– Проснитесь, Хортон! – Голос Кэти звучал испуганно. – Что-то случилось. Что-то очень, очень странное…

Я разомкнул веки и сделал усилие, чтоб приподняться. Потом обеими руками протер слипшиеся со сна глаза.

Машина стояла как вкопанная, и не на автостраде. И вообще не на проезжей дороге, а на убогом проселке – выбитые повозками глубокие колеи петляли вниз по склону, обходя валуны, деревья и густые кусты, усыпанные яркими цветами. Меж колеями росла трава, и над всем висела первозданная тишина.

Мы находились, по-видимому, на вершине высокого холма или даже горы. Ниже нас склоны были сплошь одеты лесом, а здесь, на вершине, деревья росли реже, зато поражали если не числом, то размерами – в большинстве своем могучие дубы с узловатыми, перекрученными ветвями и со стволами, запятнанными толстыми наростами мха.

– Ехала я себе, ехала, – рассказывала потрясенная Кэти, – не слишком быстро, ниже лимита, скорость была примерно миль пятьдесят. И вдруг никакой дороги, машина прокатилась чуть-чуть и встала, мотор заглох. Но это невозможно! Так просто не бывает…

Я все еще не совсем очухался. Протер глаза снова – и не столько, чтобы снять остатки сна, сколько потому, что местность выглядела как-то неправдоподобно.

– Не было никакого торможения, – продолжила Кэти. – Никакого толчка. И как можно вообще оказаться за пределами автострады? С нее же никак не съедешь…

Я видел где-то такие дубы, видел – и силился припомнить где и когда. Не эти дубы конкретно, но другие точно такие же.

– Кэти, – обратился я к ней, – где мы?

– Наверное, на гребне гор Саут-Маунтинз. Я только что проехала Чемберсберг.

– Ага, – сказал я, представив себе карту, – значит, мы почти добрались до Геттисберга.

По правде говоря, когда я задавал свой вопрос, я имел в виду нечто совсем иное.

– Вы до сих пор не сознаете, Хортон, что нас обоих могло убить…

Я покачал головой:

– Ну нет, не могло. Только не здесь.

– Как вас понять? – спросила она, раздражаясь.

– Взгляните на эти дубы, – предложил я. – Вы никогда раньше не видели таких дубов?

– Насколько помню…

– Нет, вы их видели. Обязательно видели. В детстве. В книжках про короля Артура, а может, про Робин Гуда.

Она ахнула и схватила меня за руку:

– На старых романтических, пасторальных рисунках!

– Совершенно верно. И все дубы в этом мире, вероятно, именно таковы, все тополя – высоки и величавы, а кроны сосен – треугольные, как на картинках.

Она стиснула мою руку еще крепче:

– Значит, это иной мир? Тот, что в рукописи вашего друга…

– Возможно, – ответил я. – Возможно…

Я понимал, что другого объяснения нет, я вполне верил Кэти, что, не попади мы в этот мир, мы оба, слетев с автострады, погибли бы, – и все равно переварить случившееся было неимоверно трудно.

– Но я думала, – сказала Кэти, – что этот мир населен призраками, гоблинами и прочими страшилищами…

– Страшилища тут водятся, не без того. Но скорее всего, не только страшилища, а наряду с ними и добрые существа.

Ибо, добавил я про себя, если это действительно тот мир, который гипотетически обрисовал мой друг, тогда он вместил в себя все легенды и мифы и все волшебные сказки – при условии, что человек вообразил их так полно и интенсивно, что они стали частью его самого.

Я отворил дверцу и выбрался наружу.

Небо было синее, пожалуй, чуть более синее, чем надо. Трава была капельку зеленее, чем обычная трава, и в ее сверхзелености проступал еще и оттенок счастья – тот, что, наверное, заметен восьмилетнему ребенку, выбежавшему босиком на свежую, мягкую весеннюю мураву.

Осмотревшись, я пришел к заключению, что пейзаж воистину сказочен до мельчайших подробностей. Они-то, подробности, подчеркивали неуловимым образом – не выразишь словами, – что это не земной, не трехмерный пейзаж: он был слишком хорош для какой бы то ни было страны на Земле. Пейзаж выглядел как иллюстрация, раскрашенная от руки.

Кэти, обойдя машину, стала со мной рядом.

– Здесь так покойно, – сказала она. – Так покойно, что не верится…

Откуда-то снизу к нам пришлепал пес – именно пришлепал, а не прибежал. Вид у него был анекдотический. Свои длинные уши он норовил держать торчком, но верхние их половинки все равно перегибались и свисали вниз. И весь он был большой и нескладный, а хвост, похожий на палку, торчал вертикально вверх, как радиоантенна. Шерсть у него была гладкая, лапы огромные, а в то же время он был невероятно тощ. Голову, несуразно костлявую, он держал высоко, с достоинством, и скалился, демонстрируя превосходные зубы, но самое смешное заключалось в том, что зубы были не собачьи, а человечьи.

Он подошел к нам вплотную, замер, а затем, вытянувшись, положил морду на передние лапы. При этом зад оставался приподнятым, а хвост крутился пропеллером, описывая точные круги. Пес был чертовски рад встрече с нами.

Но тут снизу донесся резкий, нетерпеливый свист. Пес вскочил и повернулся в сторону, откуда свистели. Свист повторился – тогда карикатурный пес глянул на нас еще раз через плечо, словно извиняясь, и припустил под гору. Манера бежать у него оказалась столь же несуразная, как и все остальное: задние лапы на бегу перегоняли передние, а хвост, задранный под углом сорок пять градусов, вращался бешеными кругами от неистовой радости бытия.

– Откуда я знаю этого пса? – произнес я. – Я его определенно где-то видел…

– Ну как же! – ответила Кэти, поражаясь моей несообразительности. – Это же Плуто, пес Микки-Мауса!

Я осерчал на себя. Форменная глупость – не узнать пса, которого следовало бы отличить без промедления! Но когда настраиваешься на встречу с гоблинами и феями, никак не лезет в голову, что нарвешься на персонаж из мультфильмов.

А между тем все они, естественно, тоже здесь – вся честная компания. Доктор Як, и скверные мальчишки-кошкодавы, и Гарольд Тинейджер, и бестолковый Дэгвуд, не говоря уж о причудливых героях, выпущенных в мир Диснеем.

Плуто явился к нам, желая познакомиться, но Микки-Маус свистом отозвал его – и мы оба, Кэти и я, не усмотрели в этом ничего необычного. Если бы мы оставались вне этого мира, за его пределами, и смотрели на вещи с обыденной логической точки зрения, то не сумели бы принять подобное происшествие нипочем. Да что там, мы ни при каких обстоятельствах не согласились бы с тем, что этот мир вообще существует и что сюда можно попасть. Но раз уж мы здесь и не можем отойти в сторону, остается лишь отбросить сомнения и возвести шутовство в ранг истины.

– Хортон, – спросила Кэти, – что нам теперь делать? Как по-вашему, сможет машина пройти по такой дороге?

– Можно ехать медленно. На первой скорости. А может, дальше дорога станет лучше…

Она вновь обошла машину кругом и уселась за руль. Потянулась к зажиганию, повернула ключ – никакого эффекта. Выключила зажигание, попробовала опять – и не раздалось ни звука, не было даже слабого бряканья, какое слышится при заупрямившемся стартере.

Я подобрался к машине спереди, отпер замки капота и открыл его. Сам не понимаю, чего ради я это сделал. Я же не механик и не сумел бы совладать с неисправностью, даже если бы нашел ее. Перегнувшись через радиатор, я осмотрел мотор – вроде бы все нормально. Добрая половина мотора могла бы отсутствовать вовсе – я бы ничегошеньки не заметил.

Вскрик и глухой удар оторвали меня от моего занятия. Подскочив, я грохнулся головой о крышку капота.

– Хортон! – позвала Кэти.

Я стремглав бросился на крик – она сидела на земле с лицом, перекошенным от боли.

– Нога… – выдохнула она; тут я заметил, что ее левая нога застряла в колее. – Вылезала из машины и ступила наземь не глядя…

Опустившись подле нее на колени, я высвободил ногу из капкана как мог осторожнее. Туфля осталась в колее. Щиколотка у Кэти покраснела, и уже образовался кровоподтек.

– Ну что за дурость! – упрекнула она себя.

– Больно?

– Еще бы нет! Кажется, я ее вывихнула. Или растянула.

Щиколотка выглядела так, что в это нетрудно было поверить. И что, к чертям, прикажете делать с вывихнутой ногой в таком заповеднике? Врачей здесь, разумеется, нет. Вроде бы я когда-то слышал, что рекомендуется затянуть вывих эластичным бинтом, но бинта здесь, конечно, тоже не сыщешь.

– Надо снять чулок, – сказал я. – Если распухнет…

Кэти без возражений подняла юбку и, отстегнув подвязку, приспустила чулок. Я бережно стащил его, и как только эта деликатная операция завершилась, стало ясно, что щиколотка повреждена, и сильно. Она воспалилась и слегка отекла.

– Кэти, – сказал я, – просто не представляю себе, что полагается делать в таких случаях. Может, вы знаете…

– По всей вероятности, все не так плохо, хоть и болит. Завтра-послезавтра пройдет. Машина послужит нам убежищем. Даже если она не заведется, в ней можно жить.

– А вдруг найдется кто-нибудь, кто сможет помочь? Без помощи мне не справиться. Если бы у нас был бинт! Я мог бы порвать на бинты рубашку, но нужна эластичность…

– Кто-нибудь, кто может помочь? Здесь-то?

– Попытка не пытка. Вы же видели, тут живут не только призраки с гоблинами. Наверное, гоблинов даже не слишком много. Они устарели, вышли из моды. Теперь тут другие…

– Возможно, вы и правы, – кивнула она. – Идея поселиться в машине не такая уж и богатая. Нам нужно есть и пить. Но быть может, мы рано перепугались. Быть может, я не лишилась способности ходить.

– Кто это перепугался? – подал я голос.

– Меня не проведете! – резко сказала она. – Мы попали в переделку, и вам это прекрасно известно. Мы ничего не знаем об этом мире. Мы тут иностранцы. У нас, если угодно, нет права здесь находиться.

– Мы же сюда не напрашивались…

– Какая разница, Хортон?

Да, наверное, никакой. Очевидно, кому-то понадобилось, чтобы мы очутились здесь. Кто-то перенес нас сюда.

От такой мысли мне стало не по себе. Я не за себя испугался, по крайней мере, мне казалось, что не за себя. Черт побери, я-то вытерплю любую гадость. После гремучих змей, морского змея и оборотней меня уже ничем не проймешь. Но вот Кэти… как хотите, а затаскивать сюда и ее было нечестно.

– Послушайте, – обратился я к ней, – что, если я посажу вас в машину, вы замкнетесь изнутри, а я тем временем совершу небольшую разведку?

– Что ж, – согласилась она. – Если вы мне поможете…

Я не стал ей помогать. Я попросту поднял ее и усадил в машину. И, опустив ее на сиденье, дотянулся до противоположной дверцы, чтобы включить замок.

– Поднимите стекло и закройтесь, – повторил я. – И кричите громче, если что-нибудь. Я буду недалеко, я услышу…

Она почти подняла стекло, потом приспустила его снова и, подняв с полу бейсбольную биту, просунула ее мне через окно:

– Возьмите, пригодится.

И я зашагал по тропинке вниз с битой в руке. Чувство было довольно-таки дурацкое, но бита приятно тяжелила ладонь и действительно могла пригодиться.

На повороте, там, где тропинка огибала огромный дуб, я остановился и оглянулся. Кэти смотрела мне вслед сквозь ветровое стекло. Я помахал ей и двинулся дальше.

Склон был крутой. Верхушки деревьев смыкались ниже меня сплошной непролазной чащобой. Не было ни ветерка, лес стоял недвижимый, только зелень листвы посверкивала, отражая предвечернее солнце.

Еще чуть ниже – и тропинка заложила новую петлю, огибая очередной дуб, а за поворотом меня поджидал указатель. Он был сильно побит временем и непогодой, однако надпись читалась отчетливо: «НА ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР» – и рядом стрелка.

Вернувшись к машине, я втолковывал Кэти:

– Не знаю, что это за двор, но не исключено, что там будет все-таки лучше, чем в машине. Может, там сыщется кто-нибудь, кто подлечит вам ногу. И во всяком случае мы добудем холодной воды, а то и горячей. Какая вода помогает при вывихах, холодная или горячая?

– Понятия не имею, – отвечала Кэти, – и постоялый двор меня что-то не привлекает, но не можем же мы сидеть здесь сложа руки. Надо хоть разобраться, что происходит, и представить себе, что нас ждет…

Постоялый двор улыбался мне не больше, чем ей. Мне вообще не улыбалось ничто в этом мире, но в принципе она была права. Невозможно было просто скорчиться там, куда нас забросило, и беспомощно ждать у моря погоды. Я вытащил Кэти из машины и посадил на капот, закрыл дверцы на ключ, а ключ положил в карман. А потом взял Кэти на руки и пошел под гору.

– Вы забыли биту, – напомнила она.

– А куда бы я ее дел?

– Я бы ее подержала.

– Похоже, что она нам не понадобится, – заверил я и продолжал идти, более всего опасаясь споткнуться и тщательно примеряясь к дороге на каждом шагу.

Сразу за указателем тропинка опять вильнула, обходя огромную кучу камней, и как только камни остались позади, на дальнем гребне открылся за́мок. Я так и застыл, едва увидев его, – уж очень неожиданным оказалось это зрелище, завораживающим до неподвижности.

Возьмите все прекрасные, феерические, романтические, многоцветные изображения замков, какие вы когда-либо видели, и совместите их так, чтобы ни одна привлекательная деталь не пропала. Забудьте все, что читали о реальных замках как о грязных, антисанитарных логовищах, наполненных зловонием и сквозняками, и вспомните взамен замки сказочные, Камелот короля Артура, замки Уолта Диснея. Если преуспеете в этом, то, быть может, получите слабенькое представление о том, что предстало нашему взору. Воплощение мечты, нечто из эпохи романтизма и рыцарства, дожившее до наших дней. Замок высился на гребне в своей блистающей белизне, а на шпилях и башенках развевались флажки и вымпелы всех цветов радуги. Здание было столь совершенным, что каждый понял бы инстинктивно и мгновенно: другого такого не встретить уже никогда.

– Хортон, – попросила Кэти, – опустите меня на землю. Хочу посидеть чуть-чуть, просто полюбоваться. И вы знали, что здесь такое чудо, и ни словечка не сказали!

– Чего не знал, того не знал. Я повернул назад сразу же, как наткнулся на указатель со стрелкой.

– Тогда, может, попробуем попроситься в замок? Ну его, этот постоялый двор…

– Что ж, попробовать можно. Туда должна быть дорога.

Я спустил ее на траву и сам уселся рядом.

– По-моему, нога болит меньше, – сказала она. – Наверное, я сумела бы справиться, даже если пришлось бы пройтись пешком. – (Я недоверчиво покачал головой. Нога у Кэти покраснела и опухла так, что лоснилась.) – Знаете, когда я была маленькой, я воображала себе замки именно такими, романтически великолепными. Потом я прослушала курс истории средних веков и узнала правду. Но вот перед нами замок во всем величии, и флаги развеваются на ветру…

– Это именно такой замок, какой вы создали в воображении. Вы и миллионы других маленьких девочек в своих маленьких романтических головенках…

И ведь речь не только о замках, напомнил я себе. Здесь, в этом мире, материализовались все фантазии, какие человечество породило на протяжении веков и веков. Где-нибудь здесь Гекльберри Финн плывет на плоту по реке, которой нет конца. Где-нибудь в этом мире Красная Шапочка бежит вприпрыжку по лесной дорожке. А где-нибудь бродит и злополучный мистер Мэгу[8], почти на ощупь пробираясь от нелепости к нелепости.

И какова же цель всего этого – и обязательна ли цель? Эволюция сплошь и рядом тоже бредет вслепую, и на первый взгляд кажется, что у нее нет особого плана. И людям, скорее всего, не стоит даже пытаться докопаться до цели этого мира, потому что люди – слишком уж люди в основе своей, чтобы воспринять, не говоря уж о том, чтоб постигнуть, стиль существования, отличный от их собственного. В точности так же, как динозавры были бы не способны воспринять мысль (если у них вообще были мысли) о человеческом разуме, который придет им на смену.

Но ведь этот мир, напомнил я себе, тоже часть нашего разума… Все предметы и явления, все существа, все идеи этого мира – или этого измерения, или этого параллельного пространства, – по сути, производные человеческого разума. По-видимому, весь этот мир – продолжение разума. Мысль, рожденная разумом, использована здесь как сырье для строительства нового мира, как основа, на которой зиждутся новые эволюционные процессы.

– Я могла бы просидеть тут весь день, – сказала Кэти, – просто сидеть и смотреть на замок, но, наверное, если мы хотим попасть туда, нам надо двигаться. Идти сама я, кажется, все-таки не смогу. Вам будет очень неприятно?..

– Однажды в Корее, в дни отступления, мой оператор был ранен в бедро, и мне пришлось тащить его на себе. Мы с ним и так слишком отстали от остальных, ну и… – (Она рассмеялась радостно.) – Он был много больше вас и куда менее привлекателен, да еще весь в грязи и сквернословил. И даже не поблагодарил меня…

– Я отблагодарю, обещаю твердо. Это так чудесно…

– Чудесно? С увечной ногой в этом милейшем из миров?..

– Но замок! – воскликнула она. – Вот уж не думала, что увижу своими глазами замок, каким он рисовался в воображении…

– Есть одна загвоздка, – сказал я. – Выскажусь определенно, чтобы больше не повторяться. Я очень сожалею, Кэти…

– О чем? О моей увечной ноге?

– Нет, не об этом. Очень сожалею, что вы вообще попали сюда. Мне не следовало впутывать вас в эту историю. Ни в коем случае не следовало посылать вас за конвертом. И тем более звонить вам из того поселочка – из Вудмена.

Она наморщила лоб.

– Но что еще вам оставалось делать? К моменту вашего звонка я уже прочла рукопись, а значит, впуталась сама. Поэтому вы и позвонили.

– Может, они бы вас не тронули. Но как только мы оказались вместе в машине и взяли курс на Вашингтон…

– Хортон, берите меня на руки, и пошли. Если мы явимся в замок слишком поздно, нас могут не впустить.

– Ладно, – сказал я. – В замок так в замок.

Я встал и наклонился, чтобы поднять ее, но в эту секунду кусты возле тропинки затрещали, и оттуда вывалился медведь. Он шел на задних лапах, и на нем были красные шорты в белый горошек, которые держались на одной подтяжке, переброшенной наискось через плечо. На другом плече медведь нес дубинку и скалился самым приветливым образом. Кэти, отпрянув, приникла ко мне, но сдержалась и не вскрикнула, хоть имела на то полное право; несмотря на оскал, в медведе этом было что-то не заслуживающее доверия.

Вслед за медведем из кустов выступил волк. Этот был без дубинки и тоже старался выжать из себя улыбку, но у него она получалась совсем неприветливой, а пожалуй, и зловещей. Следом за волком показалась еще и лисица, вернее, лис, и они втроем стали в ряд, улыбаясь нам как давним друзьям.

– Мистер Медведь, – произнес я, – мистер Волк, Братец Лис! Как вы живы-здоровы?

Я старался, чтобы голос звучал ровно и буднично, но сомневаюсь, что мои старания увенчались успехом: эти трое мне ни капельки не понравились. Какая жалость, что я не прихватил с собой бейсбольную биту!

Мистер Медведь отвесил легкий поклон:

– Мы польщены, что вы сразу нас узнали. Очень удачно, что мы встретились. Предполагаю, что вы оба незнакомы со здешней округой?

– Мы только что прибыли, – ответила Кэти.

– Ну что ж, – продолжил мистер Медведь, – тем лучше, что мы встретились по-доброму. Поскольку мы ищем партнера для весьма достойного предприятия.

– Тут есть один курятник, – вставил Братец Лис, – куда не худо бы заглянуть.

– Прошу меня извинить, – сказал я. – Может быть, в другой раз. Мисс Адамс вывихнула ногу, и ее надо доставить куда-нибудь, где ей окажут медицинскую помощь.

– Какая неприятность, – вымолвил мистер Медведь, силясь изобразить сочувствие. – Сдается мне, что вывих – испытание весьма болезненное для всякого, кому оно выпадало. Тем более для миледи, которая столь прекрасна.

– Но как же курятник?! – воскликнул Братец Лис. – Близится вечер…

– Братец Лис, – хрипло зарычал мистер Медведь, – у тебя нет сердца. Один желудок, к тому же вечно пустой. Понимаете, – сообщил он мне, – курятник примыкает к замку и охраняется сворой собак и иными хищниками, так что нам троим не проникнуть туда ни за что. И это вопиющая несправедливость, потому что куры жирненькие и должны быть очень приятны на вкус. Вот мы и подумали: если заручиться поддержкой человека, можно разработать какой-то план, обещающий удачу. Мы обращались к местным жителям, но все они трусы, на которых нельзя положиться. Гарольд Тинейджер, и Дэгвуд, и множество других, а надеяться не на кого… У нас тут, не слишком далеко, роскошная берлога. Может, посидим и подумаем над планом? Для миледи найдется удобный тюфяк, а один из нас сбегал бы за старухой Мэг и приволок бы ее со снадобьями для вывихнутой ноги…

– Нет, спасибо, – откликнулась Кэти. – Мы идем в замок.

– Если вы еще не опоздали, – вставил Братец Лис. – Они там помешаны на охране ворот и запирают их на ночь.

– Тем более надо спешить, – решила Кэти.

Я вновь вознамерился взять ее на руки, но мистер Медведь лапой остановил меня.

– Не допускаю и мысли, – изрек он, – что вы с такой легкостью отвергаете наше дело с курятником. Вы ведь любите курятину, не правда ли?

– Конечно любит, – заявил Волк, до той поры не вымолвивший ни слова. – Человек – убежденный хищник, как и любой из нас.

– Но привередливый, – добавил Братец Лис.

– Привередливый? – удивился мистер Медведь. – Эти куры – самые упитанные, каких только видели мои старые глаза. Вкус у них должен быть – пальчики оближешь, и кто же, если в здравом уме, пройдет мимо них не обернувшись!

– Как-нибудь в другой раз, – пообещал я, – я взвешу ваше предложение с чрезвычайным интересом, но в данную минуту нам надо идти.

– Как-нибудь в другой раз, – повторил мистер Медведь уныло.

– Вот именно, в другой раз, – сказал я. – Не забудьте связаться со мной снова.

– Когда вы проголодаетесь как следует, – добавил мистер Волк.

– Это может повлиять на мое решение, – согласился я.

Наконец я поднял Кэти. Она устроилась у меня на руках, как в люльке. До поры я отнюдь не был уверен, что они нас отпустят, но все-таки они расступились, и я двинулся дальше. Кэти вздрогнула:

– Какие страшные твари! Стоят и скалятся. И еще рассчитывают, что мы поможем им воровать кур…

Очень хотелось оглянуться и убедиться, что они остались на месте и не крадутся следом. Однако оглядываться я не посмел: еще подумали бы, что я их боюсь. Я их и в самом деле боялся, но тем важнее было, чтобы они этого не заподозрили.

Кэти обняла меня за шею и прильнула ко мне, положив голову мне на плечо. Я вынужден был признать, что нести ее несравнимо приятнее, чем невежу-оператора, сыплющего бранью. Да и весила она гораздо меньше.

Тем временем тропинка сбежала с относительно голого гребня в темный величественный лес. Замок был теперь виден лишь от случая к случаю, с нечаянных лесных прогалинок, и то частями, а не целиком. Солнце склонялось к западному горизонту, в чащобах накапливался туманный сумрак, и я улавливал, что там в тени кто-то пошевеливается украдкой.

Тропинка раздвоилась, и на развилке обнаружился новый указатель. Стрелок на сей раз было две: одна нацеливала на постоялый двор, другая – на замок. Но дорожка, ведущая к замку, буквально через несколько шагов уперлась в массивные железные ворота, и в обе стороны от ворот тянулась высоченная ограда из толстой стальной сетки с колючей проволокой поверху. Возле ворот стояла будка в веселенькую полоску, а будку подпирал часовой с алебардой, которую он, впрочем, держал кое-как, чуть не выпуская из рук. Чтоб удостоиться его внимания, пришлось не только приблизиться к воротам, но и пнуть их ногой.

– Опоздали, – прорычал он. – Ворота закрыты в час заката, драконы выпущены на волю. Пройди вы дальше хоть фарлонг[9] – за вашу жизнь я не дал бы и гроша… – Он подошел к воротам вплотную и присмотрелся. – А тут, оказывается, еще и дамочка! С ней что, какая-то беда?

– Вывихнула ногу. Не может ходить.

Он хмыкнул:

– Ну, раз такое дело, дамочку можно и пропустить, обеспечив ей охрану.

– Пропустите нас обоих, – решительно потребовала Кэти.

Часовой затряс башкой в притворном унынии:

– Я и так иду на уступку, пропуская дамочку. Я не могу рисковать шеей, пропуская двоих.

– В один прекрасный день, – заявил я, – я вернусь и сверну твою драгоценную шею собственными руками.

– Проваливай! – заорал он, взъярившись. – Проваливай и забирай с собой свою шлюху! Пусть ведьма на постоялом дворе чинит ей ножку заклинаниями!

– Уйдем отсюда, – сказала Кэти испуганно.

– Друг мой, – обратился я к часовому, – клянусь тебе, что, когда буду посвободнее, вернусь сюда и предъявлю тебе счет.

– Пожалуйста, – просила Кэти, – ну пожалуйста, уйдем отсюда!

Я так и сделал, повернулся и пошел прочь. Часовой у меня за спиной изрыгал угрозы, стуча по прутьям ворот алебардой. Я свернул на тропинку, ведущую на постоялый двор, а как только ворота скрылись из виду, остановился и опустил Кэти наземь, да и сам присел подле нее. Она плакала, но, по-моему, от гнева более, чем от страха.

– Никто никогда не называл меня шлюхой…

Я не стал уточнять, что дурные манеры, да и словечки такого рода в эпоху замков были не в редкость. Она притянула мою голову к самому своему лицу:

– Если б не я, вы могли бы ввязаться в драку…

– А, все это одни разговоры, – сказал я. – Между нами были ворота, а у него в руках этот маскарадный тесак…

– Он упомянул, что на постоялом дворе ведьма, – сказала она.

Я легонько поцеловал ее в щеку.

– Вы пытаетесь меня отвлечь, чтоб я не думала о ведьмах?

– Мне показалось, что это поможет.

– Но ограда! Проволочный забор! Кто когда слышал, чтоб вокруг замков возводились заборы? Да в ту пору и проволоку-то еще не изобрели!..

– Темнеет, – напомнил я. – Лучше бы поскорее добраться до постоялого двора.

– Но там ведьма!..

Я рассмеялся, хоть смеяться мне, в сущности, не хотелось.

– Ведьмами, – сообщил я Кэти, – чаще всего считают чудаковатых старух, которых никто не понимает.

– Может, вы и правы…

Я поднял ее и сам поднялся на ноги. Она повернула ко мне лицо, и я поцеловал ее в губы. Руки ее крепко обвили меня, я обнял ее в ответ, впитывая в себя ее обаяние и искреннюю теплоту. И на долгое-долгое мгновение во всей опустевшей вселенной не осталось никого, кроме нас двоих. Лишь постепенно я возвратился к реальности сгустившихся теней и вкрадчивых лесных шорохов.

Вскоре я заметил с тропинки, совсем неподалеку, слабо освещенный прямоугольничек и понял, что это и есть постоялый двор: чему же еще тут быть?

– Мы почти пришли, – шепнул я Кэти.

– Я не буду обузой, Хортон, – пообещала она. – И не стану кричать. Что бы мы ни увидели, я не вскрикну.

– Я уверен в этом, – ответил я. – И мы выберемся отсюда. Не знаю как, но выберемся. Выберемся вместе. Вдвоем.

Едва различимый в глубоких сумерках, постоялый двор состоял из единственного строения, дряхлого и обветшалого, притулившегося под сенью могучих искривленных дубов. Из трубы, делившей крышу пополам, вился дымок, тусклый свет еле пробивался сквозь ромбовидные оконные стеклышки. Вокруг не было ни души, что меня, в общем-то, устраивало.

Я уже почти доплелся до строения, когда в дверях показалась согбенная уродливая фигура. Видно было плохо – слабенький свет изнутри едва обводил контуры неказистого тела.

– Входи, входи, парень, – взвизгнуло скрюченное существо. – Что встал, рот разинув? Тут тебя не укусят. Ни тебя, ни миледи.

– Миледи вывихнула щиколотку, – проговорил я. – Мы надеялись…

– Ну конечно! – выкрикнуло существо. – Вы пришли в самое подходящее место, чтоб излечиться. Сейчас старая Мэг намешает целебный отвар…

Как только я сумел приглядеться, у меня не осталось сомнений, что нас встретила та самая ведьма, о которой говорил часовой. С головы у нее спадали жидкие нечесаные пряди волос, нос был длинный, крючковатый, свисающий к мощному подбородку и почти достающий до него. Она тяжело опиралась на деревянную клюку.

Ведьма посторонилась, и я переступил порог. В очаге горел чадный огонь, не способный разогнать царивший в комнате мрак. Запах горящих поленьев смешивался со множеством других, не поддающихся определению, и, казалось, обострял их. Запахи висели в комнате как сплошной туман.

– Сюда, сюда, – пригласила ведьма Мэг, указывая дорогу клюкой. – Вон кресло у очага. Сработано добротно из настоящего дуба и выточено по форме тела, а на сиденье шерстяная подушечка. Миледи будет очень удобно.

Я перенес Кэти к креслу и, усадив, осведомился:

– Все в порядке?

Она взглянула на меня снизу вверх. Ее глаза мягко сияли в отсветах огня.

– Все в порядке, – заверила она счастливым тоном.

– Можно считать, что мы на полпути домой, – добавил я.

Ведьма проковыляла мимо, стуча клюкой по полу и бормоча что-то себе под нос. Сгорбившись над огнем, она принялась помешивать жидкость в кастрюле, поставленной на угли. От кастрюли парило. Вспышки пламени высвечивали уродство ведьмы, ее немыслимый нос, почти сомкнувшийся с подбородком, и исполинскую бородавку на щеке. Из бородавки росли волосы, похожие на паучьи лапки.

Мои глаза попривыкли к темноте, и я стал разглядывать обстановку. У стены стояли три грубых дощатых стола, на столах подсвечники, а в подсвечниках вкривь и вкось торчали незажженные свечи. Свечи напоминали бледных, перепившихся призраков. На открытых полках большого буфета в дальнем углу громоздились кружки и бутылки, чуть поблескивающие в неверном, сбивчивом свете от очага.

– Ну вот, – прокаркала ведьма, – еще чуток толченой жабы и щепотку кладбищенской пыли, и отвар готов. А когда подлечим даме щиколотку, будет еда. О да, о да, будет еда!..

Она пронзительно захихикала, довольная собственной шуткой. В чем заключалась шутка, я недопонял – возможно, что-то связанное с едой.

Откуда-то издалека донеслись голоса. Неужели еще путешественники, ищущие ночлега? – подумалось мне. Похоже, целая ватага…

Голоса стали громче, и я, подойдя к дверям, бросил взгляд в направлении, откуда они слышались. Вверх по тропе, ведущей от подошвы холмов, карабкалась толпа людей, некоторые с пылающими факелами.

За толпой следовали два всадника. Чуть позже, наблюдая за процессией, я разобрался, что второй, едущий позади, сидит не на лошади, а на осле и ноги у него почти волочатся по земле. Однако внимание мое приковал к себе не второй, а первый – и на то были все основания. Первый был высок, изможден и закован в доспехи, в левой руке у него был щит, а на правом плече – длинное копье. Лошадь казалась такой же тощей, как ее хозяин, и брела понуро, спотыкаясь и свесив голову. А когда процессия подошла поближе, стало ясно даже в изменчивых отблесках факелов, что лошадь – форменный мешок с костями.

Процессия остановилась, люди расступились, а лошадь с пугалом в доспехах проковыляла сквозь толпу и выбралась на передний план. Но едва толпы вокруг не стало, она тоже затормозила и понурилась окончательно. Я не удивился, если бы она в любой момент рухнула замертво.

Всадник и лошадь застыли без движения, застыла и толпа, а я, наблюдая за ними исподтишка, терялся в смутных догадках: что дальше? Очевидно, в таком милом местечке может случиться все, что угодно. Спектакль был, разумеется, нелепый, но это не утешало, потому что мои оценки базировались на обычаях и нравах людей двадцатого столетия, а здесь просто не имели силы.

Лошадь медленно подняла голову. Толпа выжидательно зашевелилась, факелы закачались из стороны в сторону. Рыцарь с видимым усилием выпрямился в седле и снял копье с плеча. А я по-прежнему торчал у дверей как зритель, заинтригованный и слегка недоумевающий, что бы это могло означать.

Неожиданно рыцарь что-то выкрикнул. Голос его в ночной тишине звучал громко и ясно, но мне потребовалась чуть не минута, чтобы разобрать, что именно он сказал. Копье оторвалось от бедра и легло наперевес, а лошадь бросилась в галоп, прежде чем до меня дошло наконец значение его слов.

– Трус, – кричал он, – негодяй и подлый изменник, защищай свою презренную жизнь!..

И я вдруг сообразил, что он имеет в виду не кого-нибудь, а меня. Лошадь с грохотом надвигалась на меня, копье было нацелено мне в грудь, а у меня, бог свидетель, не оставалось времени даже приготовиться к защите.

Если бы я располагал временем, то, естественно, бросился бы наутек, поскольку мы выступали явно в разных весовых категориях. Но времени не осталось ни на что, да и, по правде говоря, безумие происходящего ввергло меня в оцепенение. Нас разделяли мгновения, которые тем не менее походили на часы, а я недвижно, как зачарованный, смотрел на блестящее острие копья, готовое пронзить меня. Лошадь, может, оставляла желать лучшего, но для таких внезапных бросков годилась вполне, и она громыхала прямо ко мне, как страдающий одышкой локомотив.

Острие было всего-то футах в пяти, когда я опомнился хотя бы настолько, чтоб пошевельнуться. Я отскочил. Казалось, смерть пронеслась мимо, и вдруг то ли рыцарь не совладал со своим оружием, то ли лошадка сдрейфила или споткнулась – не знаю что, но по какой-то причине копье резко вильнуло в мою сторону, и тогда я, выбросив обе руки, стукнул по нему наудачу, лишь бы не попасть на вертел.

Я не промахнулся, отразил копье вниз, и острие ушло глубоко в землю. И вопреки всякому ожиданию копье сработало как катапульта: тупой его конец поддел рыцаря под мышку и выбросил из седла. Лошадь стала как вкопанная, поводья беспризорно провисли, а копье спружинило, выпрямилось и взметнуло незадачливого рыцаря в воздух, как камень из рогатки. Описав высокую дугу, он плюхнулся поодаль с раскинутыми руками и вниз лицом, и грохот раздался такой, будто по пустой железной бочке что есть силы саданули тяжелым молотком.

Толпа, сопровождавшая рыцаря, содрогнулась в общем ликовании. Люди хватались за живот, иные складывались пополам, а кое-кто повалился наземь и катался, задыхаясь от гогота.

К месту происшествия приблизился вислоухий ослик с седоком в лохмотьях. Ноги у седока чуть не волочились по земле, и все равно бедный терпеливый Санчо Панса в который раз спешил на помощь своему господину Дон Кихоту Ламанчскому. А те, что катались в конвульсиях, теперь я понял, следовали за Дон Кихотом просто потехи ради. И факелы они прихватили намеренно, освещали путь пугалу в доспехах по своей воле, усвоив из опыта, что очередная серия нескончаемых его злоключений не заставит себя ждать и даст им повод позабавиться от души.

Я отвернулся и шагнул назад к постоялому двору, но постоялый двор исчез.

– Кэти! – закричал я. – Кэти!..

Ответа не было. Толпа, дождавшаяся вожделенного зрелища, все еще содрогалась от смеха. Поодаль Санчо слез с ослика и мужественно, хоть и без особого успеха, пытался перекатить Дон Кихота на спину. А постоялого двора больше не было. Не было никаких следов ни Кэти, ни ведьмы Мэг.

И вдруг откуда-то из чащи ниже по склону донеслось ведьмино пронзительное хихиканье. Я замер, чуть подождал – хихиканье повторилось, но теперь я распознал направление, откуда оно пришло, и бросился вниз, не разбирая дороги. Мгновенно пересек узкое расчищенное пространство, примыкавшее прежде к постоялому двору, и углубился в лес. Корни хватали меня за ноги, норовили вцепиться и опрокинуть, ветви хлестали по лицу. Но я все равно бежал, выставив вперед руки, чтобы не врезаться в какой-нибудь ствол и не вышибить себе мозги – если, конечно, они у меня еще были. Полоумное хихиканье впереди не смолкало.

Только бы поймать мерзавку, обещал я себе, уж я буду крутить тощую старушечью шею до тех пор, пока меня не отведут к Кэти или не скажут, куда она делась… И было понятно, что искушение продолжить выкручивание не угаснет даже в этом благоприятном случае. В то же время я, наверное, сразу отдал себе отчет, что шансов действительно поймать ведьму у меня практически нет. Я наткнулся на валун и упал на него, поднялся, обогнул препятствие и опять бросился бежать, а впереди, не приближаясь ни на миг, но и не отдаляясь, будто заманивая, слышались те же полоумные смешки. Я налетел на дерево – вытянутые руки спасли меня и не дали раскроить себе череп, но в первый момент мне померещилось, что я сломал обе кисти. И наконец какой-то злокозненный корень все-таки подстерег меня и поймал врасплох – я покатился кубарем, и мне повезло, что приземление оказалось мягким, на край лесного болота. Приземлился я на спину, головой в болотную жижу, и минуту-другую кашлял и отхаркивался, наглотавшись тухлой воды.

Потом я сидел еще минуту не шевелясь, сознавая, что побежден. Можно гоняться за этими смешками по лесам миллион лет и все равно не догнать старуху. Потому что с этим миром ни мне, ни любому другому человеку не справиться. Человек будет сражаться с фантазиями, которые, правда, сам же и породил, но накопленный им логический опыт ему тут ничем не поможет.

Я сидел в воде и грязи по пояс, а над головой качались камыши. Чуть левее меня по трясине прошлепала какая-то тварь, наверное лягушка. Зато справа вдали я вроде бы различил тусклый огонек и тогда помаленьку встал на ноги. Комки болотной грязи сваливались с брюк в воду, оповещая об этом легкими шлепками. Но, даже поднявшись в рост, я не мог рассмотреть огонек получше: ноги ушли в трясину по колено, камыши так и остались выше меня.

Не без труда я побрел в ту сторону, где заметил свет. Именно побрел. Трясина была глубокая и вязкая, и камыши, перемешанные с какими-то водолюбивыми кустиками, двигаться тоже не помогали. Однако я упорно шел вперед, и никакие заросли сами по себе меня не смущали.

Мало-помалу грязная вода стала мельче, камыши поредели. Теперь огонек виднелся яснее, но, к немалому моему удивлению, переместился вверх. Лишь когда я выбрался из болота на более или менее твердую почву, до меня дошло, что огонек зажгли еще выше на берегу. Я начал карабкаться на откос, но было скользко. Примерно на полпути я забуксовал, меня неудержимо потащило назад – и вдруг, откуда ни возьмись, ко мне протянулась большая мускулистая рука, я вцепился в нее, и сильные пальцы сомкнулись у меня на запястье.

Только тут я увидел того, кому принадлежала рука, – он свесился ко мне с откоса. На лбу у него красовались рога, лицо было тяжелое, грубо скроенное, но, невзирая на грубость, в чертах проступало что-то лисье. Внезапно он осклабился в усмешке, сверкнули белые зубы, и, признаюсь честно, с тех самых пор, как заварилась вся эта каша, я впервые понял, что такое испугаться по-настоящему.

И он был не один. На бережку рядом с ним пристроился мелкорослый уродец-монстренок с заостренной головкой. И едва монстренок понял, что я заметил его, как принялся гневно подпрыгивать и орать:

– Нет! Нет! Не два зачета, только один! Дон Кихот не считается!..

Дьявол рванул меня к себе, втащил на берег и поставил на ноги.

На земле горел керосиновый фонарь. Света он давал немного, но достаточно, чтобы разглядеть, что дьявол коренаст, ростом чуть ниже меня, но сложен крепче и накопил изрядно жирку. Одежды на нем не было никакой, не считая грязной тряпки на бедрах, повязанной так, что могучее брюхо перевешивалось через нее толстой складкой.

А рефери знай себе пищал визгливо:

– Это нечестно! Вы сами понимаете, что нечестно! Дон Кихот – придурок. У него никогда ничего не получается. Победа над Дон Кихотом не связана ни с малейшей опасностью и…

Дьявол чуть повернулся и взмахнул ногой, в лучах фонаря блеснуло раздвоенное копыто. Удар угодил рефери по туловищу, поднял его в воздух и вышвырнул с глаз долой. Писк перешел в жалостный пронзительный вой и закончился всплеском.

– Ну вот, – заявил дьявол, обращаясь ко мне, – это даст нам минутку подлинной тишины и покоя. Хотя по настойчивости этому типу нет равных, он непременно выберется и примется докучать нам снова. Мне что-то не кажется, – добавил он, быстро меняя тему, – что вы сильно испуганы.

– Я просто окаменел от ужаса.

– Знаете, – посетовал он, поигрывая щетинистым хвостом в знак недоумения, – для меня каждый раз проблема решить, в каком виде предстать перед смертными. Вы, люди, упорно рисуете меня в сотнях разных обличий, и никогда не знаешь, какое из них окажется наиболее эффективным. В принципе я способен принять любой из множества обликов, какие мне приписывают, так что если у вас есть иные предпочтения… Хотя откровенно скажу, что тот облик, в каком вы застали меня сейчас, носить несравненно удобнее всех остальных.

– У меня нет никаких предпочтений, – ответил я. – Оставайтесь как есть, если вам так больше нравится.

Частичка храбрости, по-видимому, вернулась ко мне, но дрожь в коленках еще ощущалась. Не каждый день беседуешь с дьяволом.

– Вы, видимо, подразумеваете, что до сих пор вспоминали обо мне не слишком часто.

– Вероятно, вы правы, – признался я.

– Так я и думал, – заметил он скорбно. – Такова моя участь в последние полвека или вроде того. Люди почти не вспоминают обо мне, а если вспоминают, то без страха. Ну, может, им при этом чуточку неуютно, но страха они не ведают. И подобное развитие событий принять очень непросто. Некогда, не столь уж давно, весь христианский мир страшился меня до оторопи.

– Наверное, есть и такие, кто страшится по сей день, – сказал я, пытаясь его утешить. – В некоторых отсталых странах такие найдутся наверняка.

И едва я произнес свою тираду, как пожалел о ней. Я не только не утешил его, но, напротив, причинил ему еще худшую боль.

На берег с шумом вскарабкался рефери. Он был весь покрыт грязью. С волос, свисающих наподобие шляпы, капала вода. Но как только уродец добрался до нас, он пустился в дикий воинственный пляс, кипя от ярости.

– Я этого не потерплю! – кричал он на дьявола. – Мне плевать, что ты скажешь! Он должен выдержать еще дважды. Нельзя не принять в зачет оборотней, но можно и нужно не принять Дон Кихота, который просто не годится в противники. Сам подумай, какова цена правилам, если…

Дьявол мрачно вздохнул и схватил меня за руку:

– Отправимся в другое место, где можно сесть и потолковать…

Раздался оглушительный свист и внезапный раскат грома, в ноздри ударил запах серы, и спустя ровно одно мгновение мы действительно очутились в каком-то другом месте – тоже над болотистой низиной, но на склоне плавном и ровненьком. Рядом была рощица, возле нее лежала груда камней. Из низины неслось лягушачье кваканье, безмятежное, как весной. Легкий ветерок шелестел в листве. Так или иначе, место выглядело гостеприимнее, чем тот бережок над трясиной.

Колени подо мной подогнулись, но дьявол удержал меня от падения и подвел к груде камней, где и усадил на один из них, оказавшийся, как ни удивительно, вполне комфортабельным. Затем он и сам опустился рядом, закинув ногу на ногу да еще и обвив ноги хвостом, так что самый кончик с кисточкой лег на колено.

– Ну вот, – объявил он, – теперь можно и побеседовать без неподобающих помех. Рефери, разумеется, способен выследить нас, однако ему потребуется какое-то время. Горжусь превыше всех своих умений искусством почти мгновенно перемещаться в любую точку.

– Прежде чем мы приступим к сколько-нибудь серьезной беседе, хочу задать вопрос. Со мной была женщина, и она исчезла. Она оставалась на постоялом дворе и…

– Да знаю я! – ответил он, глянув на меня искоса. – По имени Кэти Адамс. Что касается ее, можете не беспокоиться, потому что ее вернули на Землю – на Землю к людям, я имею в виду. Что и прекрасно, поскольку нам она не нужна. Но пришлось забрать и ее, ибо она была вместе с вами…

– Вам она не нужна?

– Разумеется, нет. Нам нужны вы, и только вы.

– Послушайте, однако… – начал я, но он остановил меня небрежным мановением руки:

– Мы нуждаемся в вас как в посреднике. Полагаю, это самое точное слово. Мы уже долгое время ищем кого-то, кто мог бы исполнить наше поручение, выступить, если хотите, нашим агентом, а тут как раз подвернулись вы, ну и…

– Если вы нуждались во мне, то взялись вы за дело самым непотребным образом. Ваша банда изо всех сил старалась меня прикончить, и лишь слепая удача…

Он прервал меня со смешком:

– Никакая не слепая удача. Отточенное чувство самосохранения, сработавшее лучше, чем я могу припомнить за долгие-долгие годы. А насчет того, что с вами пытались разделаться… уверяю вас, виновны конкретные исполнители, и кое-кто уже поплатился за это. Узколобость сочетается в них с излишним воображением, и тут, хочешь не хочешь, придется вносить определенные коррективы. Я был занят множеством других дел, как вы легко можете себе представить, и мне не сразу доложили, что происходит.

– Вы отменяете правило «трижды испытан – заговорен»?

Он опечаленно покачал головой:

– Нет, нет. С прискорбием должен вас уведомить, что это не в моих силах. Понимаете, правила есть правила. В конце концов, это же вы, люди, сами придумали такое правило наряду с кучей других, в равной мере не имеющих смысла. Вроде того, что «преступление не окупается», когда вам прекрасно известно, что окупается, да еще как! Или эта чушь, что кто рано встает, тому бог подает. – Он опять покачал головой. – Вы даже отдаленно не представляете себе, сколько хлопот причиняют нам эти ваши дурацкие правила.

– Но это никакие не правила…

– Знаю. Вы называете их изречениями или пословицами. Но как только достаточное число людей поверит в них хотя бы отчасти, мы связаны ими по рукам и ногам.

– Стало быть, вы по-прежнему намерены испытать меня еще раз? Или вы согласны с рефери, что схватка с Дон Кихотом…

– Дон Кихот засчитан, – рыкнул дьявол. – Я согласен с рефери, что с этим слабоумным испанцем нетрудно справиться любому, кто старше пяти лет от роду. Однако я желаю, чтобы вы освободились от своего долга, и чем скорее и проще я избавлю вас от него, тем лучше. Вас ждет дело, настоящее дело. Но вот чего я не в состоянии уразуметь – это неуместного рыцарского порыва, заставившего вас согласиться на повторный круг. Как только вы избавились от змея, вы были на воле, но почему-то позволили мерзавцу-рефери уговорить себя…

– В отношении Кэти я чувствовал себя должником. Ведь я же ее во все это и втравил.

– Знаю. И про это знаю, – ответил он. – Только временами совершенно перестаю вас, людей, понимать. По большей части вы норовите перерезать друг другу глотку, воткнуть нож в спину ближнему и через его труп лезть дальше к тому, что у вас зовется успехом. И вдруг – полный поворот, и вы переполняетесь таким благородством и состраданием, что просто тошнит…

– Но если все-таки начать сначала: почему, если вы предполагали меня использовать – во что я, признаться, не верю, – почему вы пытались меня убить? Почему бы, коль на то пошло, попросту не протянуть лапу и не забрать меня, как я есть?

Моя наивность вызвала у него тяжкий вздох.

– Попытка убийства была обязательна. Это тоже правило, давнее правило. Однако не было никакой нужды так усердствовать. Никакой нужды перехватывать через край. Исполнители сидят себе часами и измышляют фантастические схемы – и на здоровье, если им нравится подобное времяпрепровождение, – но они хмелеют от собственной изобретательности до того, что норовят испытать свои схемы на практике. Хлопоты, на какие они идут ради элементарного убийства, превыше всякого разумения. И опять-таки это ваша человеческая вина. Вы, люди, делаете в точности то же самое. Ваши писатели, художники, сценаристы – в общем, те, кого вы именуете творческими людьми, высиживают, высасывают из пальца этих чокнутых персонажей, эти немыслимые интриги, а мы повязаны их бреднями, нам и отдуваться. И такое положение вещей возвращает нашу беседу к предложению, которое я и собирался с вами обсудить.

– Ну так не тяните, – сказал я. – У меня был трудный день, и мне не повредило бы соснуть часиков двадцать. В том случае, конечно, если найдется место, где приклонить голову.

– Найдется, – заверил он. – Вон меж тех двух валунов есть постель из листьев. Их намело туда минувшей осенью. Очень удобное ложе для столь необходимого вам отдыха.

– В компании гремучих змей?

– За кого вы меня принимаете? – возмутился дьявол. – Или вы полагаете, что у меня нет чести и я подстрою вам ловушку? Даю слово, что никто не посмеет причинить вам вред до тех пор, пока вы не очнетесь ото сна.

– А потом? – осведомился я.

– А потом предстоит еще одна угроза, последняя опасность, чтоб исполнилось правило трех. Отдыхайте спокойно и примите мои лучшие пожелания в этом новом испытании, каково бы оно ни оказалось.

– Ладно, – сказал я, – раз уж не судьба выкрутиться иначе. Но может, вы хоть замолвите за меня словечко? А то я, признаться, начал уставать. Не думаю, что мне хотелось бы сейчас свидеться еще с каким-нибудь морским змеем.

– Могу торжественно обещать, – ответил дьявол, – что это будет не змей. А теперь перейдем к делу.

– Ну хорошо, – вяло согласился я. – О чем пойдет разговор?

Дьявол заговорил, все более раздражаясь:

– О чем, как не о вздорных фантазиях, которые вы нам скармливаете! Как, по-вашему, можно создать сколько-нибудь устроенную жизнь на базе этакой мути и пены? Белогрудые птички расселись на ветке и свиристят: «Казесся, мы видим коску – коску, коску, коску…» А глупый мультипликационный кот сидит внизу под деревом и пялится на них с видом беспомощным, почти виноватым. Ну как, спрашиваю я со всей прямотой, рассчитывать на достойное поведение других, если мы обречены на подобные ситуации? Некогда вы дали нам солидную, прочную базу, основанную на твердых убеждениях и непритворной вере. А нынче вы развлекаетесь и поставляете нам типажи совершенно неправдоподобные и слабовольные, и новички не только не добавляют нам сил, но подтачивают все, что было накоплено в прошлом.

– Вы намекаете, что ситуация складывалась бы для вас гораздо благоприятнее, если бы мы по-прежнему верили в чертей, призраков, гоблинов и тому подобное?

– Да, гораздо благоприятнее, – подтвердил дьявол, – по крайней мере, если бы вера была хоть отчасти искренней. А вы нынче взяли моду выставлять нас на смех…

– Мода тут ни при чем, – возразил я. – Не забывайте: человечество в большинстве своем понятия не имеет, что вы существуете на самом деле. И как может быть иначе, если вы намерены и впредь убивать всякого, кто заподозрит, что ваш мир – реальность?

– А все эта канитель, – заявил дьявол с горечью, – которую вы именуете прогрессом. Вы сегодня можете иметь почти все, что хотите, но вы хотите все больше и больше. Заполняете свои умы вожделениями, не оставляя места самоанализу и не задумываясь о своих недостатках. В вас нет ни страха, ни мрачных предчувствий…

– Страх есть, – сказал я, – и мрачных предчувствий сколько угодно. Вопрос только в том, что мы предчувствуем и чего боимся.

– Точно, – согласился дьявол. – Вы боитесь водородной бомбы и неопознанных летающих объектов. Надо же выдумать такую чушь, как летающие тарелки!

– Ну, пожалуй, тарелки все же получше дьявола. С ними есть хоть какая-то надежда совладать, а с дьяволом – никогда. Ваша порода славится коварством.

– Знак времени, – посетовал он. – Механика вместо метафизики. Вы не поверите, но несчастные наши владения нынче забиты полчищами НЛО самой отвратительной конструкции, где обитают совершенно мерзостные инопланетяне. Они вселяют ужас, только он даже не сродни тому добросовестному ужасу, какой олицетворяю собой я. Они бредовые существа, не имеющие под собой никакой почвы.

– Понятно, что вам это не по нутру. Во всяком случае, я уловил, что именно вас беспокоит. Однако не представляю себе, чем тут можно помочь. Людей, продолжающих верить в вас с ноткой искренности, сегодня можно найти разве что в самых культурно отсталых районах. О да, конечно, вас поминают время от времени. Ссылаются, когда что-то не ладится, на происки дьявола или восклицают: «Ну и дьявол с ним!» – но ведь на самом-то деле о вас при этом вовсе не думают. Вы превратились просто-напросто в бранное слово, к тому же слабенькое. В вас не верят. Та вера, что была, приказала долго жить. И не думаю, что эту тенденцию можно изменить. Прогресс человечества не остановишь. Придется вам набраться терпения и ждать дальнейшего развития событий. А вдруг какое-нибудь из них ненароком обернется вам на пользу?

– А я полагаю, что кое-что можно предпринять уже сейчас, – заявил дьявол, – и хватит ждать. Мы и так ждали слишком долго.

– Совершенно не представляю себе, что вы можете сделать. Не можете же вы…

– Я не намерен раскрывать вам свои планы, – перебил он. – Вы показали себя чересчур находчивым умником, обладателем того бесчестного, изворотливого, безжалостного ума, который отличает отдельных представителей человечества. И если я поделился с вами немногими соображениями, то исключительно потому, что когда-либо в будущем вы оцените их и, возможно, будете расположены согласиться на роль нашего агента…

И с этими словами он исчез в клубах серного дыма, оставив меня в одиночестве. Налетевший ветер отнес дымок к западу, и я вздрогнул, хотя ветер вовсе не был холодным. Скорее уж холод шел изнутри, как своеобразная память о недавнем моем собеседнике.

Местность была безлюдной, с неба светила бледная луна, подчеркивая это безлюдье и беззвучное ожидание – чего? Опять чего-то дурного?

Он сказал, что меж двух валунов меня ждет ложе из листьев, и я нашел его без большого труда. Покопался в листве, но гремучих змей не обнаружил. Да, пожалуй, и не предполагал обнаружить: дьявол не производил впечатления субъекта, прибегающего к столь откровенной лжи. Я забрался меж камней и взбил листья, устраиваясь поудобнее.

Во тьме надо мной постанывал ветер, и я благодарно подумал о том, что Кэти сейчас в безопасности, у себя дома. Я заверял ее, что мы как-нибудь выберемся отсюда, выберемся вдвоем, но и мечтать не мог тогда, что она окажется дома уже через час-другой. Моей заслуги, разумеется, в том не было никакой, но, по существу, это не играло роли. Так устроил дьявол, и хоть его решение было продиктовано чем угодно, только не состраданием, я поймал себя на том, что думаю о нем с теплым чувством.

Я вспомнил Кэти, вспомнил ее лицо, обращенное ко мне, в отблесках пламени у ведьмина очага и старался восстановить в памяти ее счастливый тон и выражение глаз. Что-то ускользало, какой-то оттенок никак не вспоминался, и я все старался воссоздать его в точности, пока не заснул.

Чтобы проснуться в день битвы при Геттисберге.

Глава 14

Проснулся я от толчка, проснулся очень резко, стремительно сел и трахнулся затылком о валун. Из глаз посыпались искры, но и сквозь фейерверк я различил человека, который склонился надо мной и пристально меня рассматривал. В руках он держал ружье, и дуло было направлено в мою сторону. Не то чтобы он в меня целился всерьез – скорее он только что использовал ружье, чтобы растолкать меня.

На нем было кепи с большим козырьком, сидевшее кое-как, потому как он давненько не стригся. А еще на нем был линялый синий мундир с медными пуговицами.

– Ума не приложу, – сказал он, впрочем, вполне дружелюбно, – как это некоторые ухитряются дрыхнуть где и когда попало.

Он чуть повел головой, и поверхность валуна украсилась метким табачным плевком.

– Случилось что-нибудь? – спросил я.

– Мятежники стягивают пушки. С самого рассвета только этим и занимаются. Там уж, поди, тысяча пушек, вон на взгорке напротив. Развернуты в ряд, колесо к колесу.

– Да нет, какая там тысяча, – откликнулся я. – Цифра двести будет поточнее.

– Может, ты и прав, – согласился он. – Может, у них, у мятежников, тысячи пушек вообще нет.

– Значит, это Геттисберг?

– Конечно Геттисберг, – ответил он недовольно. – И не уверяй меня, что не знаешь. Не мог ты стоять на позиции несколько дней и не иметь понятия, где стоишь. Тут было горячо как в аду, и чтоб мне провалиться, нам скоро опять попробуют задать жару…

Битва при Геттисберге. Ничего другого и ждать не приходилось. Неспроста рощица на склоне показалась мне вечером смутно знакомой. Но какой это был вечер? – задумался я. Вчерашний вечер или тот, что отгорел здесь сто с лишним лет назад? Или в этом мире точное время имеет не больше смысла, чем все остальное?..

Скорчившись на ложе из листьев, я старался как-нибудь взять себя в руки. Вечером тут была просто рощица и груда камней – а утром оказалось поле битвы!

Я пригнул голову, выкарабкался из щели меж камнями и, сев на корточки, оказался лицом к лицу с тем, кто меня разбудил. Он перекатил жвачку во рту от щеки к щеке, присмотрелся ко мне и спросил подозрительно:

– Ты из какого отряда? Что-то не припомню, чтоб мне встречался здесь кто-нибудь, разряженный, как ты…

Если б мозги ворочались попроворнее, я, может, и нашелся бы что ответить, но рассудок был еще помутнен со сна, и затылок трещал после близкого знакомства с валуном. Да и то, что я очнулся на поле битвы при Геттисберге, ясности мыслям тоже не добавляло. Я понимал, что надо что-то сказать, но никакого членораздельного ответа не придумал и только покачал головой.

На склоне надо мной, на самой его вершине, выстроился строй пушек с канонирами, замершими близ них неподвижно, как на параде, и неотрывно глазеющими по-над низиной на взгорок напротив. Был виден офицер на лошади – она нервно пританцовывала, он выпрямился в седле. А чуть ниже пушек длинной ломаной линией расположилась пехота – кто за наспех сделанными укрытиями всевозможного вида, кто плашмя на земле, а кто сидел, словно отдыхая, но все без исключения таращились в одном направлении.

– Не по душе мне это, – произнес обнаруживший меня солдат. – Не нравится, как все это выглядит и как пахнет. Если ты из города, сматывайся-ка ты отсюда, пока не поздно.

Издали донесся сильный удар, звучный, хоть и не слишком громкий. Я вскочил на ноги и заметил за низиной, над деревьями, венчающими противоположный склон, тающее облачко дыма. Немного ниже среди древесных стволов вдруг сверкнула вспышка, будто кто-то открыл на миг дверцу пылающей печки и тут же ее захлопнул.

– Ложись! – заорал солдат. – Ложись, дуралей безмозглый!..

Он добавил еще что-то, но слова потонули в звенящем грохоте, который раздался совсем близко у меня за спиной.

Сам солдат уже бросился ничком, как и все остальные. Я тяжело распластался рядом. Такой же грохот раздался где-то слева, и тут я увидел, как десятки печных дверец открылись разом по всему противоположному склону. Над низиной и прямо над головой воздух со свистом вспороли стремительно летящие ядра, а затем вершину позади меня и весь мир разнесло на куски.

И снова, и снова, и снова.

Казалось, сама почва подо мной прогибается от канонады. Воздух наполнился оглушительным, непереносимым громом – непереносимым и нескончаемым. Над склоном волнами плыл дым, к грохоту выстрелов и разрывов примешивались жужжание и свист. Ум обострился, как бывает нередко в минуты смертельного страха, и я без подсказки сообразил, что это свистят осколки, разлетающиеся веером с гребня позади меня и осыпающие склон впереди.

Я прижимался лицом к земле и все же чуть-чуть вывернул голову, чтобы вновь окинуть взглядом пушки на гребне. К моему удивлению, я мало что увидел – и, уж конечно, никак не то, чего ждал. Гребень был словно окутан тяжелым туманом, дымное покрывало висело не выше трех футов над почвой. Мне были видны лишь ноги отчаянных артиллеристов, суетящихся у своих батарей, – как бы некие половинки людей стреляли из половинок орудий: ведь из-под покрывала выглядывали только лафеты, и то не целиком, а остальное тонуло в плотном дыму.

Сквозь мутную пелену то и дело прорывались вспышки пламени – пушки, скрытые в дыму, вели ответный огонь по неприятелю по ту сторону низины. При каждой вспышке на меня сверху налетала волна жара, но сверхъестественным образом гром орудий, что палили прямо над моей головой, тонул в грохоте обстрела с противоположной стороны, и казалось, что все пушки стреляют где-то поодаль.

Облака дыма не могли скрыть разрывов неприятельских ядер, однако эти разрывы скрадывались пеленой и не полыхали быстрыми острыми вспышками, как можно было бы ожидать, а мерцали красно-оранжевыми язычками, прыгавшими по гребню, как неоновая реклама. Исключением стал один мощный взрыв, когда в дыму извергнулся ослепительный багровый вулкан и серое покрывало прорезал гигантский столб черного дыма. Какое-то ядро угодило в зарядный ящик.

Я прижался к земле еще плотнее, изо всех сил стараясь зарыться в нее, распластаться по ней листом и в то же время стать тяжелым-тяжелым, чтобы почва подалась под моим весом, укрыла и защитила меня. И в этот самый миг меня осенило, что я нахожусь, пожалуй, в одной из самых безопасных точек на всем Кладбищенском гребне: известно, что в тот день более ста лет назад канониры-конфедераты брали слишком высокий прицел и чаще всего ядра рвались не на гребне, а по ту его сторону.

Вывернув голову в другом направлении, я бросил взгляд по-над низиной на противоположный, Семинарский гребень. Там над деревьями клубилось такое же облако дыма, а по низу облака перебегали искорки, отмечающие жерла конфедератских пушек. Солдату, что заговорил со мной, я сказал – двести пушек, а теперь мне припомнилось, что их было сто восемьдесят против восьмидесяти на гребне за моей спиной. Нет, против восьмидесяти с чем-то, если верить книгам. И время сейчас, по-видимому, шло к половине второго, так как канонада началась сразу после часу дня и длилась около двух часов без перерыва.

Где-то там, на том гребне, генерал Ли наблюдал за сражением, не покидая седла своего верного Странника. Где-то там другой генерал, Лонгстрит, присел на подвернувшуюся железную ограду в мрачном убеждении, что атака, приказ о которой он должен отдать, не принесет успеха. Потому что, по его мнению, атаки такого сорта следовало оставить северянам, а для южан наилучшей тактикой всегда была оборонительная – вынудить северян к атаке и стойко защищаться, выматывая противника.

Но, поправил я себя, ход моих мыслей неточен. Нет там, на том гребне, никакого генерала Ли, нет и Лонгстрита. Сражение, что было здесь, отгремело более века назад и не повторится. А эта шутейная битва, поставленная сегодня, – отнюдь не воссоздание того сражения, каким оно было в действительности, а пьеса на базе устоявшейся традиции: все происходит так, как отложилось в воображении позднейших поколений.

И тут перед самым моим носом в землю, раздирая дерн, впился осколок железа. Я несмело протянул руку, решив проверить, каков он на ощупь, но отдернул, прежде чем дотронулся до него, – осколок пылал жаром. Не оставалось сомнений: если бы он попал в меня, смерть была бы не менее достоверной и непоправимой, чем в настоящей битве.

Справа от меня оставалась рощица, где некогда атака конфедератов достигла наивысшей силы и захлебнулась, откатившись вниз по склону. Также справа, но у меня за спиной, должны были выситься кладбищенские ворота, массивные и безобразные, – впрочем, их было не различить за дымом. Несомненно, все здесь выглядело точно так, как в тот день сто с лишним лет назад, и все передвижения полков и более мелких отрядов соответствовали реальному расписанию, насколько оно было известно. Но разумеется, многое так или иначе утратилось – разные мелкие подробности, о которых сыновья и внуки не знали или предпочли не знать, отлакировав их в памяти. Все, что сохранилось в достоверных свидетельствах о Гражданской войне или традиционно считалось достоверным, например «круглые столы», когда противники якобы раз в месяц встречались за ужином и спорили до хрипоты, безусловно, воспроизводилось и здесь, но в этой пьесе не найдется места событиям, о которых было некому рассказать, потому что никто из участников не пережил их.

Кромешный ад на поле битвы не прекращался и не слабел – лязг, грохот и звон, пыль, дымный туман и пламя. Я цеплялся за почву, которая, казалось, продолжает прогибаться подо мной. Я утратил способность слышать, и мне представилось даже, что такой способности у меня никогда не было и не будет, что ее вообще нет в природе и она мне попросту примерещилась.

По обе стороны от меня и передо мной тела, одетые в синее, стискивали землю в объятиях, прятались за валунами, жались к кучам кое-как наваленных железных прутьев, корчились в мелких, наспех выкопанных ямах, укрывались за каменными кладбищенскими оградами, убирая голову как можно ниже, но крепко сжимая ружья, торчавшие дулами вверх и в направлении, откуда палили неприятельские пушки. Люди ждали того часа, когда канонада прекратится и длинные цепи южан, маршировавших как на параде, начнут перебираться через низину и подниматься по склону.

Как давно началось это представление и сколько продолжалось? Я покрутил рукой, пододвигая запястье к глазам, – часы показывали одиннадцать тридцать. Что, конечно, было неверно, потому что канонада должна была начаться в час дня, а может, и на несколько минут позже. И ведь я ни разу не догадался взглянуть на часы с тех самых пор, как меня зашвырнули на это дурацкое взгорье, и не в моих силах было судить о том, как течет здесь время в сравнении с нормальным земным и есть ли здесь вообще такое явление, как время.

В конце концов я решил, что с начала канонады прошло всего пятнадцать-двадцать минут, хотя, естественно, казалось, что много больше. В любом случае я был уверен, что, прежде чем пушки смолкнут, придется ждать еще очень долго. И я приготовился ждать, силясь уменьшиться в размерах, чтоб являть собой самую маленькую мишень, какая только возможна. Мне не оставалось ничего другого, кроме как ждать, – а впрочем, я уже начинал беспокоиться о том, что стану делать, когда канонада прекратится и цепь конфедератов попрет вверх по моему склону с боевыми красными стягами, плещущими на ветру, со штыками и саблями, сверкающими на солнце. Что мне делать, если кто-то из них устремится прямо ко мне со штыком наперевес? Безусловно, только бежать – если здесь найдется куда бежать, и ведь наверняка будут и другие бегущие, много бегущих, и наверняка одетые в синее офицеры и солдаты по ту сторону гребня весьма неодобрительно отнесутся к каждому, кто удирает с поля битвы. Однако о том, чтобы защищаться, для меня лично не могло быть и речи, даже если бы удалось каким-то образом раздобыть ружье: ружья вокруг были несуразными, каких свет не видывал, а уж как из них стрелять, я просто не догадывался. Вроде бы все они заряжались с дула – опыта обращения с подобным оружием у меня не было, мягко говоря, никакого.

Пелена над полем сражения сгустилась так, что затянула солнце. Дым заполнил низину, и толстый слой его плавал буквально над самыми головами тех, кто припал к склону перед строем рычащих унионистских батарей. Я смотрел вниз из-под этого слоя вместе со всеми, и мне чудилось, что я заглядываю в щелочку под свисающий сверху грязно-серый занавес, очень серый и очень грязный.

Внизу на склоне что-то шевельнулось – нет, не человек, кто-то гораздо мельче человека. Может, собачонка, подумалось мне. Оказалась между позиций и мечется… Нет, пожалуй, не собачонка, что-то более темное и пушистое. Похоже, очень похоже, что сурок. И я даже обратился к нему: «Послушай, сурок, на твоем месте я бы нырнул обратно в нору и не высовывался оттуда, пока все не кончится…» Не думаю, чтобы я в самом деле произнес что-то вслух, но если бы и произнес, это не имело бы никаких последствий, потому что никто на свете, а тем более чокнутый сурок меня при всем желании не расслышал бы.

Сурок чуть-чуть посидел, а затем потопал по склону вверх ко мне, раздвигая траву.

Тут от дымного слоя отделился клочок и на минуту скрыл сурка. Батарея у меня за спиной продолжала стрельбу, только теперь мне казалось, что пушки не говорят в голос, а немощно пыхтят: их привычный рев совсем потерялся в визге и грохоте металла, в нарастающей лавине разрывов, заполнившей все небо. Из дымного облака, как тяжелые капли дождя, падали кусочки железа, а время от времени в дерн вгрызались и более основательные осколки, выплескивая в воздух фонтанчики земли.

Клочок дыма наконец рассосался. Сурок оказался намного ближе ко мне, и я понял, что это не сурок. Как я не узнал с первого взгляда эту остроконечную шляпу из волос и эти уши-кувшинчики, остается для меня загадкой. Даже на расстоянии я обязан был догадаться, что рефери – не сурок и не собачонка.

А теперь я видел его совершенно отчетливо, и он пялился мне прямо в глаза, пялился с дерзким вызовом, как задиристый боевой петух, и как только понял, что я вижу его, поднял кривопалую верхнюю лапку и недвусмысленно показал мне нос.

Мне бы проявить выдержку. Можно бы разрешить ему идти своей дорогой. Можно бы не обратить на него внимания. Но вид этого нахаленка, возникшего ниоткуда, привставшего на кривых нижних лапах и показывающего мне нос, оказался просто непереносим.

Забыв обо всем, я вскочил и бросился к нему. И едва я сделал первый шаг, как меня настиг неотвратимый удар. Я не запомнил толком, что случилось. По черепу чиркнуло раскаленное железо. Внезапное головокружение, а затем падение вниз по склону, падение стремительное, молниеносное, – и все.

Глава 15

Казалось, я бесконечно долго карабкался сквозь пустынное царство тьмы – хоть глаза были плотно сжаты и я, в сущности, не знал, темно ли вокруг. Но вроде бы догадывался, что темно: я словно ощущал темноту кожей, что не мешало, впрочем, задумываться над тем, как же глупо будет открыть глаза и увидеть полуденное солнце. Так или иначе, глаз я не открыл. По какой-то причине – я не мог четко осознать ее, однако и одолеть не мог – мне думалось, что глаза должны быть закрыты, почти как если бы меня поджидало зрелище, запретное для смертных. И это тоже оставалось чистой воды вымыслом. Подкрепить подобное подозрение мне было положительно нечем. Пожалуй, это и было самое страшное: в моем распоряжении не было фактов, я очутился в темном мире без фактов, я карабкался в пустоте и сознавал при этом, что здесь еще недавно была прочность, была материя и жизнь, а ныне не осталось ни того ни другого.

Я карабкался и карабкался, полз вверх по склону, полз мучительно, еле-еле, не зная, куда ползу и зачем. И все же мне казалось, что я должен ползти, не могу не ползти, и не потому, что мне этого хочется, а потому, что нет выбора – все иные решения непредставимо ужасны. Я не помнил, кто я и что я, не догадывался, как попал сюда. Не исключено, что я всегда был здесь и от самого сотворения мира полз сквозь темноту по этому бесконечному склону.

Но постепенно я дополз до минуты, когда осознал кое-что новое, – руки нащупали почву и траву, колено отозвалось болью, когда я наткнулся на камешек и оцарапался о него, щека уловила прикосновение легкого прохладного ветерка, а ухо поймало звук, трепещущий посвист того же самого ветерка, перебирающего листву где-то над головой. Ощущений стало гораздо больше, чем раньше: окружающее меня царство темноты возвращалось к жизни. Я прекратил ползти и разлегся плашмя без движения, чувствуя каждой клеточкой, как земля отдает накопленное за летний день тепло. И понял, что тишину нарушают не только ветерок, играющий в листьях, а еще и неровный топот ног и отдаленные голоса.

И я рискнул открыть глаза. Да, было темно, как я и предполагал, и все же не так темно, как могло бы быть. Невдалеке виднелась небольшая рощица, а на гребне за рощицей, силуэтом на фоне звездного неба, торчала пьяная пушка – колесо осело, а жерло задралось к звездам.

Разглядев пушку, я вспомнил Геттисберг и узнал место, где лежу. Выходит, никуда я не полз, а оставался там же или почти там же, где имел глупость вскочить на ноги, когда рефери показал мне нос. Никуда я не полз, это только мерещилось в горячечном помрачении разума.

Я поднял руку к голове. Пальцы нащупали сбоку на черепе выпуклый скользкий рубец, а когда я их отнял, они оказались липкими. С грехом пополам я поднялся на колени, но вставать не спешил, прислушиваясь к своему самочувствию. Голову там, где я коснулся ее, немножко саднило, но ум работал ясно, меня не шатало, и в глазах не двоилось. И я вроде бы сохранил достаточно сил. Вероятно, осколок задел меня по касательной, вспорол кожу да вырвал клок волос, только и всего.

Стало ясно, что рефери чуть не добился того, к чему стремился, – от смерти меня спасла ничтожная доля дюйма. Но интересно все-таки: неужто такую битву затеяли ради меня одного, ради того, чтоб поймать меня в ловушку? Или сражение разыгрывается периодически, повторяется снова и снова по расписанию? А может, ему суждено повторяться без конца до тех пор, пока жители моей страны не утратят интереса к эпохе Геттисберга?

Я встал на ноги, и они удержали меня, притом вполне уверенно, хотя где-то под ложечкой засело странное ощущение. Что бы оно значило? – подивился я и внезапно понял, что это самое обыкновенное чувство голода. Последний раз мне довелось поесть вчера днем, когда мы с Кэти обедали в придорожной закусочной у границ Пенсильвании. Вчера – если судить по моим часам, потому что откуда же было мне знать, как течет время на этом разрытом ядрами склоне. Я вспомнил, что обстрел здесь начался на два с лишним часа раньше, чем должно, – опять-таки судя по моим часам. Правда, историки до сих пор спорят, когда же точно раздался первый выстрел, но, безусловно, не раньше чем в час дня. Однако я тут же поправился: в данных обстоятельствах исторические уточнения не играют, в сущности, никакой роли. В этом перекошенном мире занавес может подняться в любую секунду, когда того пожелает режиссер.

Едва я сделал три шага вверх по склону, как споткнулся обо что-то лежащее на земле и полетел кубарем, еле-еле успев выставить руки перед собой, чтоб не расквасить лицо. Руки оказались полны песка и камешков, но это еще не худшее. Худшее наступило, когда я перевалился на бок, решив разобраться, что за препятствие подставило мне ножку. И чуть не задохнулся, когда разобрался, – и сразу заметил, что таких препятствий вокруг рассеяно много, очень много. Здесь на склоне, где две враждующие армии сошлись в рукопашной, кое-кто остался тихо лежать во тьме грудами тряпья, только легкий ветерок шевелил полы мундиров, словно напоминая, что хозяева этих мундиров недавно были живы.

Убитые, сказал я себе и тут же осекся; да нет, какие убитые, горевать не о ком, разве что в память о давних временах, когда здесь все происходило всерьез, а не в натужной постановке для слабоумных…

Мой старый друг размышлял об иной форме жизни. Возможно, более совершенной, чем наша. О том, что продолжающийся эволюционный процесс достиг нового значительного поворотного пункта. Пункт этот, вероятно, можно назвать силой мышления. Физическая составляющая абстрактного мышления обрела здесь, в этом мире, приют и вещественную форму, и форма способна жить и умирать (или притворяться умершей), а затем вновь становиться абстрактной силой, чтобы со временем вновь ожить и вновь обрести форму, ту же самую или совсем иную.

Что за бессмыслица, сказал я себе. Но ведь в таком случае бессмыслицей было все и всегда. Огонь был бессмыслицей, пока неведомый нам предок не приручил его. Колесо было бессмыслицей, пока кто-то его не придумал. Атом был бессмыслицей, пока любознательные умы не представили его себе и не доказали, что он существует (хотя, в сущности, так и не разобрались в нем досконально), и атомная энергия была бессмыслицей, пока однажды в Чикагском университете не возгорелся странный пожар, а чуть позже над пустыней не поднялся исполинский зловещий гриб.

Если эволюция представляет собой, как принято думать, беспрерывный процесс, направленный на то, чтобы привести жизнь в соответствие с изменениями окружающей среды, помочь ей совладать с ними, тогда этот новый гибкий, изменчивый род жизни означает, что эволюция близка к своему высшему достижению и окончательной, неоспоримой победе. Потому что жизнь, в основе своей не материальная, но способная, по крайней мере теоретически, принять любую материальную форму, может мгновенно приспособиться к любому окружению, справиться с любой экологической средой.

Какую же цель преследует эта новая жизнь? – задал я себе вопрос, лежа на поле битвы при Геттисберге в окружении мертвецов (можно ли назвать их мертвецами?). Но коли на то пошло, наверное, слишком рано искать в проявлениях этой жизни осознанную цель. Орды голых плотоядных обезьян, шастающие по Африке два с чем-нибудь миллиона лет назад, разумному наблюдателю со стороны показались бы лишенными осознанной цели в еще большей степени, чем диковинные обитатели этого мира.

Я снова поднялся на ноги и побрел вверх, мимо рощицы, мимо разбитой пушки – теперь мне было видно множество таких разбитых пушек, – и в конце концов поднялся на гребень и заглянул на его противоположный склон.

Представление все еще не кончилось. На самом склоне, на юг и на восток от него искрились костры, издали доносились звяканье упряжи и скрип повозок, а может быть, пушек на марше. Где-то на отшибе, в районе Круглых вершин, закричал мул.

А над всей сценой навис полог сверкающих летних звезд, и это, вспомнилось мне, явная ошибка в сценарии, поскольку после последней атаки на злосчастный склон обрушился сильный дождь и кое-кто из раненых, не способных передвигаться, не сумел отползти от вздувшегося ручья и захлебнулся. Это так и окрестили – «пушечная погода». Военные подметили, что вслед за жестоким сражением часто поднимается буря, и уверовали, что можно спровоцировать дождь артиллерийской канонадой.

Весь ближний склон был помечен темными бесформенными контурами мертвых солдат, попадались и мертвые лошади, но, удивительное дело, раненых словно не было совсем. Они не выдавали себя ни звуком, не было ни стонов, ни рыданий, неизбежных после каждой битвы, и уж тем более не было надрывных криков людей, обезумевших от боли. Не приходилось сомневаться, что раненых никак не могли успеть подобрать и вынести с поля битвы всех до одного – слишком мало времени прошло, – и я усомнился, были ли здесь вообще раненые, не был ли исторический сценарий подвергнут цензуре, вычищен таким образом, чтобы раненых не осталось.

Достаточно было чуть вглядеться в смутные фигуры, распростертые на земле, чтобы ощутить исходящие от них безмолвие и покой, величие смерти. Никто не застыл неестественно и конвульсивно, все лежали в достойных позах, будто просто прилегли и заснули. Не было следов агонии и смертных мук. Даже лошади и те были лошадьми, прилегшими отдохнуть. Не было тел, вспухших от газов, не было нелепо вывернутых ног. Поле битвы в целом было учтивым, аккуратным, дисциплинированным и, пожалуй, слегка романтичным. Ясно было, что и здесь вмешались редакторы – и, наверное, не столько редакторы этого мира, сколько моего собственного. Именно такой воображали себе войну те, кто жил в эпоху Геттисберга, именно такой она осталась в памяти поколений, когда годы постепенно содрали с нее наслоения грубости, жестокости, страха, набросили на события плащ благородства и превратили войну в сагу о войне.

Я понимал, что действительность была другой. Я понимал, что на самом деле все происходило не так. И тем не менее когда я стоял на гребне, то почти забыл, что это всего лишь спектакль, ощутил величие бранной славы и предался чувству овеянной величием меланхолии.

Мул покричал и затих, и у одного из костров завели песню. Рощица у меня за спиной зашелестела листьями.

Вот он, Геттисберг, подумал я. Я ведь был здесь в иное время, в ином мире (или теперь попал в иной мир, каков бы он ни был и какие бы чуждые силы им ни управляли), стоял на этом самом месте и старался представить себе, как все это выглядело сто лет назад, – и вот я вижу, вижу своими глазами, по крайней мере какую-то часть минувшего.

Я принялся спускаться с холма, когда услышал голосок, окликнувший меня по имени:

– Хортон Смит!

Я поспешно обернулся на оклик, но в первую секунду не разглядел говорящего. Потом я увидел его – он уселся на сломанное колесо разбитой пушки. Я различил только его силуэт – заостренную головку, накрытую копной волос, и уши-кувшинчики. Впервые за все эти дни он не прыгал в кипучей ярости, а сидел смирненько, словно и впрямь на насесте.

– Опять ты, – отметил я вслух. – Чего явился?

– Вы прибегли к помощи дьявола, – заявил рефери. – Вы снова поступили нечестно. Схватку с Дон Кихотом не следовало засчитывать в принципе, и только с помощью дьявола можно было уцелеть под канонадой…

– Допустим. Допустим, мне действительно помогал дьявол. Ну и что из того?

– Вы признаете это? – возбужденно переспросил он. – Признаете, что прибегли к его помощи?

– Ничего я не признаю, – ответил я. – Это ты утверждаешь так, а я просто не в курсе. Дьявол даже не заикался о том, что собирается мне помочь.

Он удрученно сник.

– Тогда, как видно, ничего не попишешь. Трижды испытан – заговорен. Таков закон, и я не вправе подвергнуть его сомнению, хотя, – добавил он зло, – очень хотелось бы. Вы неприятны мне, мистер Смит. Вы мне весьма неприятны.

– Вот уж чувство, – ответил я, – которое я разделяю.

– Шесть раз! – взвыл он горестно. – Это аморально! Это немыслимо! Никто никогда не выдерживал даже трех раз!..

Подойдя поближе к пушке, на которой он восседал, я смерил его откровенно ехидным взглядом.

– Если тебе от этого станет легче, – высказался я наконец, – сообщаю, что я не вступал в сделку с дьяволом. Я просил его замолвить за меня словечко, но он дал мне понять, что не может выполнить мою просьбу. Он сказал, что правила есть правила и не в его власти их изменить.

– Если мне станет легче! – завопил монстренок, пыхтя от негодования. – С чего это вам вдруг заботиться, чтобы мне стало легче! По-моему, это новый трюк. Еще один грязный человеческий трюк!

Я резко развернулся на каблуках и бросил:

– А пошел ты!..

И впрямь, чего ради блюсти вежливость с этим чучелом?

– Мистер Смит! – бросил он мне вдогонку. – Мистер Смит! Ну пожалуйста, мистер Смит!..

Я продолжал решительно спускаться с холма, не обращая на его призывы никакого внимания.

Слева от себя я заметил белеющий силуэт фермы, а вокруг нее ограду из кольев, такую же белую, но частично порушенную. В окнах горел свет, на дворе били копытами привязанные кони. Вероятно, это был штаб генерала Мида, и вполне возможно, что сам генерал сейчас находился в штабе. Подойди я поближе, я бы мог, наверное, мельком увидеть его. Но я не подошел, а продолжал спускаться с холма. Потому что этот Мид не был настоящим Мидом – и ферма не была настоящей фермой, а разбитая пушка пушкой. Все это оставалось грубой подделкой, хотя и очень вещественной, настолько вещественной, что там, на гребне, я на мгновение ощутил дыхание подлинной истории, настоящего поля битвы.

Теперь до меня со всех сторон долетали невидимые голоса, а иной раз и звук шагов. Время от времени я даже смутно различал фигуры людей, перебегавших по склону, то ли с официальными поручениями, то ли, скорее всего, по своим делам.

Почва чуть было не ушла у меня из-под ног – склон круто падал, переходя в овраг. Ближний край оврага густо зарос деревцами, а под ними был разожжен походный костер. Я попытался обойти его, я не испытывал желания встречаться с кем бы то ни было, но упустил момент, и меня заметили. И то сказать, какие-то мелкие камешки сорвались у меня из-под ног и с шумом покатились в глубину оврага. Раздался громкий окрик. Я застыл как вкопанный.

– Кто идет? – повторил тот же голос.

– Друг, – ответил я; я сознавал, что это глупый ответ, но ничего лучше не придумал.

Пламя костра осветило поднятый ствол мушкета.

– Слушай, Джед, – вмешался другой, протяжный голос, – ну чего ты психуешь? Мятежников поблизости нет, а если б и были, то уж постарались бы вести себя тихо-тихо…

– Хотел проверить, только и всего, – откликнулся Джед. – После нынешнего побоища к чему рисковать?

– Не волнуйтесь, – произнес я, приближаясь к костру. – Никакой я не мятежник.

Попав в круг света, я остановился и позволил им осмотреть себя. Их было трое – двое расположились на земле у костра, третий стоял с мушкетом в руках.

– Но вы, погляжу, и не из наших, – сказал стоявший; очевидно, он и был Джед. – Кто вы, мистер?

– Меня зовут Хортон Смит. Я газетчик.

– Ну и ну, – заметил солдат с протяжным голосом. – Идите сюда, присаживайтесь к костру. Можем потолковать чуток, если не торопитесь.

– Нет, не очень тороплюсь, – ответил я.

– Мы вам про все расскажем, – сказал тот, кто еще не говорил. – Мы же были в самой гуще. Там, подле рощицы.

– Погоди-ка, – перебил протяжный голос. – Ничего нового мы ему не расскажем. Я видел этого джентльмена. Он сам был там, рядом с нами. По крайней мере, был какое-то время, а может, и до конца. Я его видел, пока не припекло так, что стало не до него.

Я подошел к костру вплотную. Джед прислонил мушкет к сливовому деревцу и вернулся на свое прежнее место у огня.

– Мы тут решили поджарить себе бекона, – пояснил он, показывая на сковородку, установленную на углях сбоку от костра. – Если вы голодны, у нас хватит на всех…

– Нужно очень оголодать, – отозвался кто-то из двух других, – чтоб польститься на такую еду.

– Похоже, что я оголодал как следует, – подхватил я, вошел к ним в круг и опустился на корточки. Рядом со сковородкой, где жарилась свинина, дымился кофейник, и я вдохнул дразнящий аромат. – Мне случилось сегодня пропустить обед. Да, по правде говоря, и завтрак тоже.

– Тогда вы, может, и не побрезгуете, – сказал Джед. – У нас есть в запасе парочка галет, я смастерю вам сэндвич.

– Только не забудь для начала, – вмешался протяжный, – тюкнуть галетой обо что-нибудь и выбить червяков. А то с непривычки сырое мясо может и не понравиться…

– Слушайте, мистер, – сказал третий, – сдается мне, вас нынче царапнуло…

Я коснулся раны на голове – когда я отнял пальцы, они были по-прежнему липкими.

– Да, меня сегодня выключили, – признался я. – Очнулся совсем недавно. Осколок, наверное.

– Майк, – обратился Джед к протяжному, – почему бы вам с Эйсой не обмыть ему голову и не поглядеть, глубока ли рана? А я нацежу кружку кофе. Может, ему на пользу пойдет.

– Да ладно, – сказал я. – Это и правда царапина.

– Все равно лучше поглядеть, – заявил Майк, – а потом, когда расстанемся, двигайте к дороге на Танитаун. Поверните по ней на юг – найдете нашего полевого хирурга. Он порядочный мясник, но приложит вам какую-нибудь мазь, чтоб не омертвело.

Джед подал мне кружку кофе, который оказался крепок и горяч. Я едва прихлебнул его и обжег язык. А Майк тем временем мягко, как женщина, обмывал мне рану с помощью носового платка, смоченного водой из фляги.

– В самом деле царапина, – подтвердил он. – Содрало кусочек шкуры, только и всего. Но на вашем месте я бы все равно навестил мясника.

– Хорошо, навещу, – пообещал я.

Самое забавное в том, что не оставалось и тени сомнения: эти трое у костра всерьез верили в свои роли солдат-унионистов. Они не играли. Они жили той жизнью, что была им предложена. Возможно, они могли стать кем и чем угодно, вернее, сформировавшая их сила (если это сила) могла обернуться кем и чем угодно. Но как только сила обрела определенный материальный облик, они стали теми, кем стали, без каких бы то ни было оговорок. Пройдет немного времени, и их нынешний облик утратится, трансформируется в некую изначальную сущность, готовую к новым трансформациям, но пока этого не произошло, они были солдатами армии северян, недавно выдержавшими жестокую схватку на этом иссеченном ядрами гребне.

– Больше я ничего не могу сделать, – произнес Майк, усаживаясь на прежнее место. – Даже чистой тряпки и то нет, перевязать вас нечем. Но ничего, найдете дока, он укутает вас как надо.

– А вот и сэндвич, – объявил Джед. – Я постарался выколотить всех ползунов. Думаю, мне это, в общем, удалось.

Галета была покрыта неаппетитным месивом и оказалась несусветно твердой, такой, как я и читал о галетах той поры, но я был голоден, а это была еда, и я ее проглотил. Джед приготовил сэндвичи для остальных, и несколько минут мы жевали молча, не обмениваясь ни словом: такого рода пища требует от человека полной сосредоточенности. Тем временем кофе достаточно остыл, его стало можно пить, и галета стала казаться посъедобнее.

Наконец мы справились с едой, и Джед нацедил всем еще по кружке кофе, Майк вытащил старую трубку и долго шарил по карманам, пока не нашел довольно табачных крошек, чтобы набить ее. Прикурил от головешки, бережно добытой из костра, и сказал:

– Газетчик, надо же! Из Нью-Йорка, наверное?

Я покачал головой. Нью-Йорк был слишком близко. Кто-нибудь из них, чего доброго, уже встречался с газетчиками из Нью-Йорка.

– Из Лондона. Газета «Таймс».

– А говорите, по-моему, не как британец, – заметил Эйса. – Ваши обычно так смешно бормочут…

– Просто я уже много лет как из Англии. Слоняюсь тут среди вас…

Разумеется, это никак не могло объяснить потерю британского акцента, но их это на время устроило.

– Говорят, в армии Ли тоже есть британец, – сказал Джед. – По фамилии Фримантл или что-то похожее. Может, вы его знаете?

– Слышал о нем, – поспешил откреститься я, – но лично не встречал.

Они, пожалуй, становились чересчур любопытными. Держались по-прежнему дружелюбно, но любопытствовали не в меру. К счастью, они не задержались на этой теме: было слишком много других, которые им тоже хотелось бы обсудить.

– Когда будете писать свою статейку, – осведомился Майк, – что вы намерены сказать о Миде?

– Ну, я еще не решил, – промямлил я. – Еще не успел как следует все обдумать. Конечно, здесь он провел прекрасную битву. Заставил южан пойти напролом. В первый раз сыграл их картами. Упорная оборона, и вот…

Джед сплюнул.

– Может, и так. Но нет у него блеска. Вспомните Мака – вот кто действительно воевал блестяще…[10]

– Блестяще, блестяще, – передразнил Эйса, – почему же нас под его началом всегда лупили? Честно скажу, недурно хоть разок почувствовать себя победителем. – Он взглянул сквозь пламя костра в мою сторону. – Как по-вашему, сегодня мы победили?

– Уверен, что победили, – ответил я. – Завтра Ли начнет отступление. Может, уже и начал.

– Кое-кто у нас думает иначе, – возразил Майк. – Я тут толковал с ребятами из Миннесоты. Они считают, что эти чокнутые повстанцы завтра начнут все сначала.

– Не думаю, – сказал Джед. – Сегодня мы перешибли повстанцам хребет. Черт побери, они поперли вверх по склону как на параде. Прямо на нас и прямо на пушки. И мы их смели, будто били на стрельбах по мишеням. Нам твердили, что их генерал Ли ловок и умен, но какой же умный генерал пошлет своих людей парадом по ровному склону прямо на пушки!..

– Бернсайд послал нас на пушки при Фредриксберге, – напомнил Эйса.

Джед опять сплюнул.

– Кто сказал, что Бернсайд – умный генерал? Никто никогда этого не утверждал.

Я допил кофе, быстро крутанул кружку, взбалтывая остаток, и выплеснул его в костер. Джед потянулся за кофейником.

– Спасибо, больше не надо, – сказал я. – Мне пора идти.

Идти мне вовсе не хотелось. Хотелось остаться здесь и убить еще час-другой в болтовне с тремя солдатами у костра. Здесь было тепло, удобно и вообще уютно.

Однако меня не покидало глубокое, серьезное подозрение, что мне надо сматываться отсюда как можно скорее. Подальше от этих солдат и от поля битвы, пока не случилось еще чего-нибудь. Железный осколок пролетел достаточно близко. Теоретически, конечно, я был уже вне опасности, но я не доверял этому миру и тем более не доверял рефери. Чем быстрее я выберусь из Геттисберга, тем лучше. Я встал:

– Спасибо за еду и кофе. Честно скажу, это было не лишнее.

– Куда вы теперь?

– Наверное, прежде всего надо бы разыскать вашего доктора.

– На вашем месте, – кивнул Джед, – я бы сделал именно так…

Я побрел прочь, ожидая с секунды на секунду, что они окликнут меня и вернут обратно. Но они не сделали этого, и я, спотыкаясь, стал спускаться в темный овраг.

В голове у меня, пусть вчерне, возникла полузабытая карта местности, и вскоре я принял решение, куда идти. Конечно, ни о какой дороге на Танитаун не могло быть и речи – я остался бы чересчур близко к полю битвы. Я пересеку эту дорогу и пойду дальше на восток, пока не доберусь до Балтиморского тракта, а потом поверну по тракту на юго-восток. Хотя совершенно непонятно, о чем я размышлял и зачем. В этом таинственном мире одно направление, вероятно, ничуть не лучше другого. Да и в сущности, куда мне было идти – я двигался без всякой цели. Дьявол заявил, что Кэти в безопасности, снова в мире людей, но и полусловом не намекнул, как человеку попасть отсюда к своим. И не так уж твердо я был убежден, что дьяволу можно верить в отношении Кэти. Он субъект изворотливый и вряд ли достоин доверия.

Добравшись до конца оврага, я вышел к долине. Впереди уже была заметна дорога на Танитаун. Там и тут горели костры, я обходил их стороной. И неожиданно наткнулся в темноте на теплое волосатое тело, приветствовавшее меня легким фырканьем. Я попятился и, прищурившись, разглядел лошадь, привязанную к уцелевшей железной оградке.

Лошадь шевельнула ушами и тихо заржала. Наверное, ее оставили тут давно, она была напугана одиночеством и определенно рада человеку. На ней было седло, и к оградке ее привязали по всем правилам, за повод.

– Привет, лошадка, – произнес я. – Как дела?

Она фыркнула, адресуясь, несомненно, ко мне. Я передвинулся и потрепал ее по шее. Она вывернула морду и попыталась ткнуться в меня носом.

Я отступил на шаг, осмотрелся – поблизости никого. Тогда я освободил поводья, накинул их ей на шею и, выпрямившись, с грехом пополам забрался в седло. Лошадь, по-видимому, была счастлива, что ее отвязали, и послушно шла, куда я ее направлял.

У дороги и на самой дороге стояла куча повозок, но я ухитрился проскочить мимо них незамеченным. Никто меня не окликнул, я пересек дорогу и погнал лошадь на юго-восток. Она пошла легкой рысью.

Нам повстречалось несколько маленьких групп солдат, тяжело бредущих куда-то, потом пришлось объезжать артиллерийскую батарею, но постепенно всякое движение замерло. В конце концов лошадь выбралась на Балтиморский тракт и поскакала по нему прочь от Геттисберга.

Глава 16

Несколько миль от Геттисберга – и дорога внезапно оборвалась. Как и следовало ожидать: ведь в горах Саут-Маунтинз, где мы с Кэти впервые познакомились с этим миром, сыскался один-единственный проселок и ничего похожего на настоящую дорогу. Балтиморский тракт и дорога на Танитаун, а может, и сам Геттисберг в этом мире служили всего-навсего декорациями для битвы, и довольно было отдалиться от поля сражения, чтобы нужда в декорациях отпала.

А как только дорога приказала долго жить, я оставил всякие попытки выбирать маршрут и предоставил лошади брести, куда ей заблагорассудится. Если разобраться, не было вообще никакого смысла продолжать движение. Мест, куда я хотел бы попасть, здесь просто не было – но и останавливать лошадь я тоже не стал. По какой-то причине мне казалось, что чем дальше от Геттисберга, тем лучше.

И может, сейчас, мягкой летней ночью в седле под звездами, мне впервые с тех пор, как я попал в этот мир, выпал случай хорошенько подумать. Я перебирал в памяти одно за другим происшествия, что навалились на меня с минуты, когда я свернул на извилистую дорогу в Пайлот-Ноб, и задавал себе множество вопросов по поводу каждого из них, а ответов по-прежнему не находил. Осознав это, я одновременно понял, что ищу ответов, которые удовлетворяли бы человеческой логике, а таких ответов нет, искать их – пустая затея. Перед лицом накопившихся у меня фактов не оставалось сомнений, что человеческая логика и происходящее просто не имеют между собой ничего общего. Нравится или не нравится, приходилось признать, хотя бы наедине с собой, что единственно возможные объяснения надо основывать на посылках, изложенных в рукописи моего друга.

Итак, есть некая область – и я угодил в нее, – где физическая составляющая воображения (термин очень неуклюжий, да что поделаешь) становится субстанцией, способной при известных условиях обращаться в материю, или подобие материи, или новую форму материи, не в наименовании суть. Я потратил немало времени, силясь вывести формулировку, которая действительно исчерпывала бы ситуацию и снижала число всяких «возможно» и «если» до разумных пределов, – но и такая задача на поверку была безнадежной. В конце концов я ограничился тем, что окрестил мир, где нахожусь, Страной воображения – не бог весть что, но на данный момент сойдет, и ладно. Определение неточное и даже малодушное, но, может, кто-нибудь когда-нибудь предложит лучшее.

Страна эта, как ее ни назови, слеплена из всех фантазий, всех маскарадов, всех волшебных сказок и народных поверий, всех выдумок и традиций рода человеческого. По этой стране шествуют и бегают, в этой стране таятся все существа и коллизии, когда-либо порожденные неугомонным мозгом своевольных маленьких приматов. Здесь Санта-Клаус (каждую ночь или только в ночь перед Рождеством?) мчится по небу в запряженных северными оленями санях. Здесь Икабод Крейн (каждую ночь или только в канун Дня всех святых?) гонит свою измученную клячу по каменистой дороге в отчаянной надежде достичь заветного моста прежде, чем Всадник без головы сумеет запустить в него притороченной к седлу тыквой[11]. Здесь Дэниел Бун пробирается по лугам Кентукки с неизменным длинным ружьем на изготовку[12]. Здесь бродит славный Дедушка Песочник, а в его отсутствие злобные ухмыляющиеся твари танцуют джигу на заборе. И здесь повторяется битва при Геттисберге (вновь и вновь без остановки или только по специальному заказу?), но не та битва, что была на самом деле, а битва учтивая, облагороженная, почти бескровная, в какую ее превратило общественное мнение в последующие годы. И вероятно, не только эта битва, но и многие другие – все великие беспощадные битвы, которые не утратили для нас значения, рассказы о которых вошли в традицию. Ватерлоо и Марафон, Шайло, мост Конкорд и Аустерлиц[13] – а в грядущие годы, как только воспоминания перейдут в традицию, к ним добавятся безумные, оскорбляющие человеческое достоинство механические сражения двух мировых войн, Кореи и Вьетнама. И одновременно частью этой страны станут – может, уже стали – легендарные «громовые двадцатые» с их енотовыми шубами и долгополыми пиджаками, прикрывающими фляжки в заднем кармане брюк, с тупорылыми авто, гангстерами и пулеметами, заботливо уложенными в футляры от виолончелей.

Все это и многое другое, все образы и оттенки воображения, все безрассудство и остроумие, все шутовство и легкомыслие, все пороки и печали собрались здесь, в этом мире, лишь бы люди любой эпохи, от пещер до настоящего времени, обрисовали их в своем сознании с достаточной четкостью.

Разумеется, в холодном свете человеческой логики это выглядело помешательством, но вот оно, помешательство, окружает меня со всех сторон. Я ехал верхом по местности, которую язык не поворачивался назвать земной, – она была сказочной, застывшей под звездами, среди которых при всем желании нельзя было обнаружить ни одного созвездия, известного людям. Страна невозможного, где глупые поговорки обретали силу закона, где просто не оставалось места логике, поскольку сама страна была создана воображением, не признающим никакой логики.

Лошадка несла меня куда-то, переходя на шаг там, где почва была неровной, и пускаясь уверенной рысью, как только дорога позволяла ей это. Голова слегка побаливала, и, когда я коснулся раны, пальцы были по-прежнему липкими, однако я нащупал образующийся струп и понял, что все в порядке. И вообще я чувствовал себя гораздо лучше, чем полагалось бы при данных обстоятельствах, – ехал и ехал без приключений по волшебной стране, замершей в сиянии звезд.

Честно признаться, я с секунды на секунду ожидал встречи с кем-либо из обитателей этого фантастического мира, но никто не показывался. Лошадь в конце концов отыскала тропу, утоптанную получше прежних, и опять перешла на рысь. За спиной осталось уже немало миль, в воздухе холодало. Изредка я видел вдалеке поселения, хоть и не мог разобрать, что они такое. Впрочем, одно из них определенно выглядело как форт, обнесенный частоколом, наподобие тех, что ставили пионеры, когда осваивали новые земли Кентукки. Случалось, что сквозь звездную темень пробивались какие-то огоньки, но тут уж и вовсе нельзя было догадаться, что они могли означать.

Внезапно лошадь резко остановилась. Совершеннейшее чудо, что я удержался в седле, а не вылетел по инерции ей через голову. Ведь она шла так ровно и беззаботно, почти как заводная, и вдруг неожиданно замерла, просто уперлась в землю копытами и встала. И навострила уши, затрепетала ноздрями, будто учуяв что-то во мраке впереди.

А потом она пронзительно заржала от ужаса, развернулась на задних ногах и, прыгнув с тропы вбок, бросилась бешеным галопом в лес, не разбирая дороги. Я остался в седле лишь потому, что успел лечь ей на шею и схватиться за гриву, и в этом мне опять повезло – если б я сидел выпрямившись, как прежде, какая-нибудь низко нависшая ветка непременно вышибла бы мне мозги.

Должно быть, лошадиный слух был значительно тоньше моего: только когда мы, забыв о тропе, понеслись по лесу, я различил позади хриплое мяуканье, переходящее в чавканье. Налетевший ветерок приобрел смрадный оттенок, а затем сзади послышался настойчивый треск и хруст – что-то огромное, неуклюжее, кошмарное ломилось сквозь кусты и деревья следом за нами.

Отчаянно цепляясь за гриву, я осмелился бросить взгляд назад и уголком глаза уловил размытый контур тошнотворно зеленой туши, движущейся за нами след в след.

Нежданно-негаданно – так быстро, что я не заподозрил неладного, пока оно не произошло, – и седло, и лошадь вырвались из-под меня и испарились. Их не стало, словно никогда и не было; я камнем упал вниз, приземлился на ноги, но не удержался, опрокинулся на спину и проехал по глине добрый десяток футов до крутопадающего откоса, ну а тут уж покатился кубарем до самого низа. Я был ошарашен, но если расшибся, то не сильно, – во всяком случае, я сумел подняться на ноги и встретить тошнотворно зеленое нечто, с шумом продирающееся по лесу, лицом к лицу.

В общем-то, я сразу понял, что случилось, понял совершенно ясно – этого следовало ожидать, к этому следовало приготовиться, но верховая езда казалась таким спокойным, таким обыкновенным занятием, что я позволил себе забыть про самый вероятный ее исход. Постановка-реставрация битвы при Геттисберге должна была прийти – и пришла – к концу. И там, на склонах и округлых холмах, больше не было ни уцелевших солдат, ни усеявших поле бесформенных тел, ни разбитых пушек, ни расстрелянных ядер, ни боевых знамен и ничего другого – все исчезло в мгновение ока. Представление окончилось, актеров выгнали со сцены, декорации сломали, а поскольку моя лошадка тоже была частью реквизита, ее конфисковали.

И я остался в небольшой лощинке, укрывшейся в лесной чаще, один на один с преследующей меня омерзительной зеленью – она была зеленой, и мне впору было позеленеть от страшного гнилостного смрада, который она распространяла перед собой. Она мяучила яростнее прежнего, а время от времени чавкала и еще жутко взвизгивала, и визг ее проникал до самой глубины души. Я замер, не в силах отвести взгляд от этой зелени, и вдруг опознал ее – тварь, выдуманную Лавкрафтом[14], вселенского пожирателя по кличке Древний, вынырнувшего из преданий исчезнувших племен, некогда изгнанного с Земли, но вернувшегося насытить свой мерзкий, чудовищный голод, способного не просто сдирать мясо с костей, а лишать воли к жизни, замораживая душу и разум, сковывая их безграничным ужасом.

Я ощутил этот ужас – волосы поднялись дыбом, внутри все сжалось и перевернулось, по телу разлилась слабость. Во мне не осталось почти ничего человеческого, но я ощутил еще и гнев и уверен – именно гнев сохранил мне рассудок.

Проклятый рефери, выругался я про себя, грязная маленькая хитренькая вонючка!.. Он, конечно же, возненавидел меня и имел на то полное право, ведь я не только одолел его, притом не один раз, а дважды, я еще и показал ему спину, презрительно ушел, когда он, взгромоздившись на колесо разбитой пушки, умолял меня вернуться. Однако правила есть правила, сказал я себе, и коль скоро я играл в его игру до конца, то теперь по справедливости должен бы быть избавлен от дальнейших опасностей…

Зеленоватый свет накалился, стал тошнотно, смертельно зеленым, но разглядеть преследователя никак не удавалось. Трупный смрад усилился до того, что загустел в горле, заполнил ноздри, я попытался избавиться от него, вызвав рвоту, но ничего не вышло, разве что смрад теперь казался еще гуще, еще отвратительнее.

А затем я внезапно увидел его – увидел не слишком четко: чернота древесных стволов дробила контур, разбивала его на куски. И все же я увидел достаточно, чтобы ужас преследовал меня до конца моих дней. Вообразите себе чудовищно распухшую жабу, добавьте к ней чуток стреляющей языком ящерицы и что-то гадостное от змеи, и у вас появится отдаленная, слабенькая идея о том, как выглядит Древний. На деле все было хуже, много хуже – эта тварь просто не поддавалась описанию.

На ватных от ужаса ногах, задыхаясь и давясь рвотой, я все-таки попытался бежать – но едва сделал первый шаг, как земля подо мной провалилась и я рухнул лицом вниз. Упал на что-то твердое, ободрал лицо и ладони, да и ударился так, что как минимум расшатал себе зуб. Однако смрад исчез, и зеленоватый отсвет исчез, а когда я с грехом пополам приподнялся, то понял, что исчез и лес.

Поверхность, на которую я свалился, была залита бетоном, и тут меня пронзил новый страх. Что это – взлетно-посадочная полоса? Сверхскоростная автострада?

Длинная бетонная лента уходила от меня вдаль, и я глядел на нее тупо и озадаченно. Да, я очутился на середине автострады, но опасности не было. Не было машин, с ревом мчащихся на меня на сумасшедшей скорости. Вернее, машины были, но ни одна не двигалась. Они просто застыли на бетонном полотне – и ни с места.

Глава 17

Потребовалось немало времени, прежде чем я начал что-то соображать. Первым делом я испугался оттого, что стою посередине скоростной автострады. Что это автострада, я понял моментально – широкие бетонные полосы, между ними разделитель, поросший травой, а по бокам вьется прочный стальной забор, ограждающий движение от помех. Потом я отдал себе отчет, что машины, все до одной, замерли без движения, и это был настоящий шок. Одиночная машина, съехавшая с бетона и стоявшая на обочине с поднятым капотом, не представляет собой ничего особенного. Но когда таких машин десятки, это, согласитесь, совсем другое дело. И главное – ни в машинах, ни возле них не было людей, никого не было. Одни машины, пустые и неподвижные, некоторые с поднятыми капотами, хотя не все, далеко не все. Словно машины в одну секунду вышли из строя и катились по инерции, пока не остановились. И не только те, что поблизости, – точно такая же картина в обе стороны, вверх и вниз по шоссе. Сколько хватает глаз, везде застывшие машины, сжимающиеся в черные точки на отдалении.

И лишь теперь, лишь когда я осознал и кое-как переварил зрелище застывших машин, до меня дошло самое очевидное, то, что следовало бы уразуметь с первого же мгновения. Я снова очутился на моей родной земле! Я больше не был пленником странного мира Дон Кихота и дьявола!

Если бы меня не отвлекли машины, я, наверное, ощутил бы себя счастливейшим из смертных. Но машины озадачили меня так, что все другие чувства на время как бы выключились.

Я подошел к машине, что была ближе всех, и присмотрелся. Дорожная карта и пачка туристских проспектов на переднем сиденье, термос и свитер в углу заднего. В пепельницу воткнута трубка. Ключей зажигания на месте нет.

Вторая машина, третья, четвертая. То тут, то там – брошенный багаж, будто хозяева отлучились за помощью в твердом намерении вернуться.

Солнце уже поднялось довольно высоко над горизонтом, утро становилось по-настоящему теплым.

Вдалеке, ближе к горизонту, над шоссе повисла эстакада – тонкая линия, затуманенная расстоянием. Надо думать, там перекресток, и я смогу сойти с автострады. Я пустился в путь в утренней тишине. За забором меж деревьями вились какие-то птицы, но и они молчали.

Итак, я снова дома, сказал я себе, и Кэти тоже, если позволительно верить дьяволу… Но где она? Скорее всего, в Геттисберге, в безопасности у родителей. Только бы добраться до телефона, пообещал я себе, сразу позвоню и выясню все доподлинно…

Я миновал изрядное число замерших машин, но больше не удостоил вниманием ни одну из них. Важно было единственное – выбраться с автострады и найти кого-нибудь, кто объяснил бы мне, что происходит. Наконец мне попался дорожный знак с обозначением «автострада 70», и я разобрался, где нахожусь, – в штате Мэриленд, где-то между городом Фредерик и Вашингтоном. Выходит, лошадка за ночь одолела солидную дистанцию – естественно, в том случае, если география того мира повторяет географию нашего.

На указателе перед перекрестком я прочел название поселка, о котором никогда и не слышал. Втащился наверх, на узкую поперечную дорогу, обнаружил станцию обслуживания, но двери оказались на запоре, и вообще все вокруг вымерло. Еще немного, и я очутился на окраине поселка. У тротуаров стояли машины, однако движение замерло и здесь. Я ввалился в первое же заведение, какое мне встретилось, – маленькое кафе, сложенное из бетонных блоков и выкрашенное в болезненно-желтый цвет.

Центр зала занимал большой обеденный стол. Посетителей не было, хоть откуда-то из-за стены доносился звон кастрюль. Стойку украшал большой кофейник, под ним горел огонь, по залу плыл аромат кофе. Я опустился на стул, и в зал немедля вышла неряшливо одетая тетка.

– Доброе утро, сэр, – произнесла она. – Раненько же вы поднялись… – Достав чашку и наполнив ее из кофейника, она поставила кофе передо мной и осведомилась: – Закажете что-нибудь еще?

– Яичницу с беконом, – ответил я, – а если вы дадите мне мелочи, то, пока вы готовите, хотелось бы позвонить по телефону…

– Мелочь-то я вам дам, только толку не будет. Телефон не работает.

– Что, испортился? Может, где-нибудь поблизости есть другой телефон?

– Вы меня не поняли. Не работает ни один телефон. Вот уже два дня, с той самой минуты, как остановились машины.

– Машины-то я заметил…

– Ничего не работает, – пожаловалась она. – Просто не знаю, что с нами будет. Ни радио, ни телевидения. Ни машин, ни телефона. А что прикажете делать, когда выйдут припасы? Ну, яйца и цыплят можно купить у фермеров. Сынишке придется ездить к ним на велосипеде, да это бы ладно, в школе занятия все равно уже кончились. А когда у меня кончится кофе, сахар, мука и все остальное? Грузовиков-то нет. Остановились так же, как и легковые…

– Вы уверены? – спросил я. – То есть насчет машин. Вы уверены, что они остановились не только здесь, но и повсюду?

– Ни в чем я не уверена, – отозвалась тетка. – Кроме того, что не видела ни одной машины на ходу вот уже целых два дня.

– Два дня? Это точно?

– Что уж точно, то точно. Лучше я пойду сготовлю вам завтрак…

И тут меня осенило: а что, если случившееся – именно то, что имел в виду дьявол, заявивший мне, что у него есть определенные планы? Правда, когда мы с ним сидели на Кладбищенском гребне, звучало это так, будто планы еще разрабатываются, – а на деле, выходит, он уже пустил их в ход. Вполне возможно, все началось в тот самый миг, когда машина Кэти слетела с автострады и очутилась в призрачном мире воображения. Все другие машины заглохли и катились по инерции, пока не встали, а ее машину перекинули на тот убогий проселок на взгорье. Мне вспомнилось, что, когда Кэти попыталась завести мотор сызнова, он не пожелал заводиться.

Но как можно осуществить такое? Как можно разом вывести из строя все машины до единой, чтобы они прокатились ровно столько, сколько сумеют, и больше не завелись?

Заклятие, ответил я себе, более чем вероятно, это заклятие… Хотя едва я сформулировал эту мысль, сама идея представилась мне немыслимой.

Да, она была немыслимой в моем мире, в том, где я сидел и ждал завтрака, который готовила тетка на кухне. А в мире дьявола такая идея, вероятно, вовсе не была немыслимой: там заклятие могло стать прочным, укоренившимся принципом, столь же веским, как физические и химические законы моего мира. Ведь принцип заклятия множество раз утверждался в волшебных сказках, в древнем фольклоре, да и в бесчисленных фантастических повествованиях, сочиняемых вплоть до наших дней. И люди некогда верили в него всерьез, и потом в течение долгих лет многие отнюдь не сумасброды явно испытывали почтение к давним предрассудкам, никак не желали расстаться с ними, а кое-кто, пожалуй, полуверит в них и сегодня. Разве мало людей предпочтут сделать крюк, лишь бы не пройти под приставной лестницей? Разве мало тех, кто чувствует неприятный холодок, если черная кошка перебежит дорогу? Разве редки те, кто втайне от всех и сегодня носит с собой кроличью лапку, а если не лапку, то иной амулет, например монетку или какой-нибудь дурацкий значок? Разве редки те, кто на досуге все еще ищет клевер в четыре лепестка? Может, это делается не вполне серьезно или даже с самоиронией, призванной прикрыть несовременное поведение, однако поступки таких людей сами по себе выдают живущие в них страхи, уцелевшие с пещерных времен, вечное человеческое стремление защититься от невезения, черной магии, дурного глаза – как ни называй подобные вещи, суть не меняется.

Дьявол изволил жаловаться, что простенькие, бездумные пословицы доставляют его миру много хлопот, поскольку трактуются там как законы и принципы. И уж если в мире дьявола руководством к действию стала такая бессмыслица, как «трижды испытан – заговорен», то в потенциальной силе обыкновенного заклятия даже сомневаться не приходится.

Ну хорошо, заклятия действуют там, но каким образом возможно распространить их на наш собственный мир, где физические законы вроде бы должны успешно им противостоять? Хотя, коль на то пошло, идея заклятия рождена не кем-нибудь, а самим человеком. Человек измыслил заклятия, а затем передал их в пользование другому миру, и если теперь другой мир обернул их и использовал против нас, то мы этого по справедливости заслуживаем.

Разумеется, с точки зрения логики, общепринятой среди людей, все мои рассуждения – сущая белиберда, но машины, замершие на автострадах, неработающие телефоны, умолкшее радио и погасшие телевизоры – не белиберда, а беспощадная реальность. Можно сколько угодно отрицать действенность заклятий, но оглянись вокруг, и убедишься, что они действуют, еще как действуют.

Вот уж ситуация, сказал я себе, нарочно не придумаешь… Если машины не заводятся, если поезда не движутся, если связи нет и не предвидится, страну буквально через неделю ждет катастрофа. Без транспорта и связи заскрежещет, содрогнется и замрет вся национальная экономика. В городских центрах неизбежно скажется нехватка продуктов, тем более что население примется в спешке скупать их про запас. Многим не хватит, и голодные толпы ринутся из городов в поисках пищи во всех направлениях, где есть надежда ее найти.

Не приходилось сомневаться, что уже сейчас налицо первые признаки паники. Столкнувшись с неизвестностью, при отсутствии привычного потока информации, люди пускают в ход домыслы и слухи. Через день-другой, подогретая этими слухами, паника достигнет ошеломляющих масштабов.

Похоже, что роду человеческому нанесен удар, от которого, если не принять каких-то ответных мер, он может и не оправиться. Сложное общественное здание в нынешнем его виде во многом опирается на средства быстрого передвижения и мгновенной связи. Уберите эти две опоры – и все хрупкое здание, вероятно, тут же развалится на куски. Через месяц от него, вчера еще горделивого, просто ничего не останется. Человек будет отброшен вспять, к состоянию варварства, и страну наводнят кочующие орды, отчаянно ищущие хоть каких-то средств к существованию.

В моем распоряжении был не слух, а точный ответ – я знал, что произошло, но, конечно же, понятия не имел, что теперь предпринять. Да и тот ответ, которым я располагал, если разобраться, тоже никого не устроит. Мне никто не поверит, а скорее всего, никто даже не наберется терпения, чтобы выслушать меня толком. Подобная ситуация не может не породить кучу полоумных объяснений, и мой рассказ займет место в том же ряду – еще одно полоумное объяснение.

Тетка высунула голову из кухни и спросила:

– Я вас раньше не видела. Вы, наверно, приезжий? – Я кивнул, и она продолжила: – Тут теперь много приезжих. Все с автострады. Кое-кто за тридевять земель от дома, и теперь им никак не попасть обратно.

– Железные-то дороги, должно быть, действуют…

Она покачала головой:

– Не думаю. До ближайшей миль двадцать, и люди говорят – поезда тоже не ходят.

– А где мы сейчас находимся?

Тетка смерила меня подозрительным взглядом:

– Сдается мне, вы с луны свалились, ничего ни о чем не знаете. – Я промолчал, и она в конце концов сообщила то, что мне было нужно: – Вашингтон в тридцати милях отсюда.

– Спасибо, – сказал я.

– Неблизкая прогулочка, особенно в такой денек. Ближе к вечеру будет настоящее пекло. Вы и правда собрались идти пешком до самого Вашингтона?

– Не исключено, – отозвался я, и она вернулась на кухню.

Значит, до Вашингтона тридцать миль. А до Геттисберга сколько получится – шестьдесят или больше? И нет никакой уверенности, напомнил я себе, что Кэти в Геттисберге…

Надо решать – Вашингтон или Геттисберг?

В Вашингтоне, конечно же, есть люди, которым следовало бы узнать, которые вправе узнать то, что я могу рассказать, однако крайне сомнительно, что они пожелают меня слушать. У меня в Вашингтоне есть друзья, в том числе и на высоких постах, и еще больше добрых знакомых, но найдется ли среди них хоть один, кто выслушает меня с вниманием? Я перебрал в уме десяток кандидатов и не обнаружил среди них ни одного, кто отнесся бы ко мне всерьез. Прежде всего они просто не посмеют себе этого позволить, не захотят стать мишенью вежливых насмешек, неизбежных в случае, если кто-то попытается поверить мне хоть отчасти. Приходилось прийти к выводу, что в Вашингтоне я не добьюсь ничего, сколько бы ни колотился головой о каменные стены.

С учетом такого вывода, и все мои чувства кричали об этом в голос, мне следовало со всех ног броситься туда, где Кэти. Раз уж мир готов развалиться ко всем чертям, нам лучше быть вместе, когда это случится. Она единственная знает то же, что и я, она единственная способна понять уготованные мне муки, единственная, кто отнесется ко мне с симпатией, и если будет в силах, то поможет.

Хотя нет, в душе моей было нечто большее, чем надежда на симпатию и помощь. Во мне жило воспоминание о том, как она прильнула ко мне, излучая обаяние и теплоту, каким счастьем засветилось ее лицо, когда она глянула на меня в отсветах ведьминого очага. Вот так, подумалось мне, после всех лет скитаний, после женщин дальних заморских стран оказывается, что мне нужна Кэти. Меня потянуло на землю моего детства, я не был уверен, что поступаю правильно, не знал, что я там найду, а оказывается, там была Кэти…

Тетка поставила передо мной яичницу с беконом, и я принялся за еду. И тут, во время еды, меня посетила нелогичная мыслишка, прокралась исподтишка и завладела мной не спросясь. Я старался отогнать ее – ведь она была безрассудной, ее нельзя было обосновать. Но чем настойчивее я гнал ее, тем упорнее она возвращалась и укреплялась во мне. Я все яснее подозревал, что найду Кэти не в Геттисберге, а в Вашингтоне у ограды Белого дома, что она ждет меня, подкармливая тамошних белок.

Несомненно, мы толковали с ней о белках в тот вечер, когда я провожал ее домой, но кто из нас завел этот разговор и как вообще это было? Нет, я не мог припомнить ничего, кроме того, что разговор действительно имел место, – и я положительно был уверен, что в том разговоре не было ни словечка, которое могло бы навести меня на нынешнюю мысль. Но вопреки всему я продолжал пребывать в глубоком, неподвластном мне убеждении, что найду Кэти у Белого дома. Хуже того, убеждение это постепенно смешалось с уверенностью в неотложности дела. Я чувствовал, что обязан попасть в Вашингтон как можно скорее, иначе я ее упущу.

– Мистер, – подала голос тетка из-за стойки, – где это вы расцарапали себе лицо?

– Упал, – отозвался я.

– И на голове у вас здоровая ссадина. Смотрите, как бы не воспалилась. Вам бы к врачу наведаться.

– Некогда мне, – огрызнулся я.

– Тут в двух шагах живет старый док Бейтс. Больных у него немного, очереди не будет. Он не бог весть что, старый док, но уж со ссадиной-то управится…

– Да не могу я. Мне правда надо в Вашингтон, не теряя ни минуты. Не могу я задерживаться.

– Знаете, у меня на кухне есть йод. Я могу и сама промыть ссадину и смазать йодом. Наверное, найдется и чистое полотенце для перевязки, чтоб грязь не попадала. Нельзя вам шляться с этакой ссадиной, занесете инфекцию… – Я знай себе ел, она смотрела на меня, потом добавила: – Не думайте, мистер, мне это нетрудно. И я знаю, как это делается. Я в свое время сестрой работала. Должно быть, мозгами тронулась, когда променяла профессию на такую вот забегаловку…

– Вы говорили, у вашего сынишки есть велосипед, – перебил я. – Слушайте, а он не согласится продать его?

– Ну, не знаю. Штуковина вроде отслужила свой срок и немногого стоит, да и нужна ему, чтоб ездить за яйцами…

– Я дам за велосипед хорошую цену, – настаивал я.

– Спрошу у него, – поколебавшись, сказала она. – Но мы с вами можем ведь продолжить разговор на кухне. Я поищу йод. Ну не могу я позволить вам уйти отсюда с разодранной головой…

Глава 18

Тетка предсказывала, что день превратится в пекло, и была права. Волны жары, отражаясь от бетонного покрытия, катились мне навстречу. Небо сверкало, как латунная чаша, воздух обжигал, и не было ни ветерка, чтобы хоть шевельнуть его.

Поначалу велосипед доставил мне несколько неприятных минут, но уже две-три мили спустя тело начало припоминать навыки, запрограммированные с детства, и я стал управляться с педалями довольно уверенно. Ехать было, может, и нелегко, но, разумеется, легче, чем идти пешком, – и разве у меня оставался выбор?

Я сказал тетке, что дам за велосипед хорошую цену, и она поймала меня на слове. Сто долларов – почти все деньги, какие у меня были. Сто долларов за допотопную железяку, скрепленную на живую нитку проволочками и случайными винтиками! Красная цена ей была – десятка, но тут уж либо плати, либо отправляйся на своих двоих, а я спешил. И если нынешнее положение вещей продержится и дальше, добавил я себе в утешение, я, пожалуй, даже не переплатил. Если б у меня не отобрали лошадку, я оказался бы обладателем ценнейшей собственности. Будущее, как оно складывается, принадлежит лошадям и велосипедам…

Автострада была забита брошенными машинами и грузовиками, кое-где среди них торчали автобусы, а люди не попадались. У тех, кто застрял в отказавшем транспорте, было более чем достаточно времени убраться с дороги. Картина оставляла гнетущее впечатление, словно все эти машины были живыми существами, а теперь их убили и бросили на месте убийства, – да и сама автострада недавно была живой, полной шума и движения, и вот лежит бездыханная.

Я крутил и крутил педали, то и дело отирая рукавом рубашки пот, стекавший в глаза, и мечтая о глотке воды, – и в конце концов понял, что добрался до пригородов.

Тут, конечно, были люди, но движение замерло, как и всюду. На улицах попадалось немало велосипедистов, я встретил и смельчаков, взгромоздившихся на роликовые коньки. Самое потешное на свете зрелище – джентльмен в безупречном костюме, с деловым чемоданчиком в руке, бегущий на роликовых коньках, но старающийся не уронить своего достоинства. Выбор у людей был невелик – либо ничего не делать и молчаливо ждать, усевшись на бровке тротуара, на крылечке, на лужайке подле дома, либо пытаться с упорством отчаяния придерживаться прежнего распорядка дня.

Потом я спешился у сквера, типичного вашингтонского сквера со статуей в центре, скамейками в тени деревьев, со старушкой, пришедшей покормить голубей, и фонтанчиком для питья. Надо ли говорить, что меня привлек фонтанчик. Долгие часы я накручивал педали под палящим солнцем, и язык иссох до того, что рот казался наполненным ватой. Однако остановка не затянулась; напившись и чуть отдохнув на скамейке, я вновь уселся на велосипед и тронулся в дальнейший путь.

Приблизившись к Белому дому, я еще издали заметил собравшуюся возле него толпу. Толпа стояла полукругом, не только заполнив тротуары, но и выплеснувшись на мостовую, и все безмолвно пялились в одну точку, похоже на кого-то, кто держался ближе к ограде.

Кэти! – подумал я. Это же было в точности то место, где я и надеялся ее увидеть. Но что они все на нее уставились? Что еще стряслось?

Нажав на педали, я добрался до края толпы и соскочил с седла. Велосипед повалился набок, а я кинулся в самую гущу, работая плечами и локтями. Люди сердито огрызались, кто-то орал на меня, кто-то толкался в ответ. Не обращая внимания на тычки и окрики, я пробивался в первые ряды и наконец пробился. И увидел.

Нет, это была не Кэти. Это был тот, кого, пораскинь я умом, я и должен был здесь увидеть, – старина Ник, его сатанинское величество, дьявол собственной персоной.

Наряд у него остался без изменений: непристойное его брюхо все так же перевешивалось через грязную тряпку, видимо отвечавшую его понятиям о минимуме приличий. Зажав хвост в правой руке, он ковырялся в грязных зубах, используя кисточку как зубочистку. Небрежно привалился к ограде, упер раздвоенные копыта в пересекшую бетон трещину – и сверлил, сверлил толпу плотоядными глазками, намеренно доводя ее до исступления. А заметив меня, немедля выпустил хвост и, сделав шаг-другой вперед, обратился ко мне как к закадычному приятелю, которого, собственно, и поджидал.

– Привет герою! – протрубил он, быстро двигаясь мне навстречу и раскрывая объятия. – С возвращением домой! С возвращением не откуда-нибудь, а из Геттисберга! Я вижу, вы ранены. Но где, хотел бы я знать, вы раздобыли прелестную повязку, которая вам столь к лицу?

Он и впрямь чуть не обнял меня, но я уклонился. Я был раздражен: как это он посмел оказаться там, где я рассчитывал встретить Кэти?

– Где Кэти? – спросил я без обиняков. – Я думал увидеть ее здесь…

– А, маленькую девицу! – весело откликнулся он. – Оставьте свои опасения. Она в безопасности. В большом белом замке на вершине. Над ведьминым постоялым двором. Вы, надо думать, помните замок?

– Значит, вы мне солгали! – задохнулся я от ярости. – Вы же заверяли меня…

– Ну и солгал, – ответил он, разведя руки в знак того, что это не имеет для него ровно никакого значения. – Лгать – один из моих самых мелких пороков. И что за невидаль маленькая ложь между добрыми друзьями! Кэти в полной безопасности, покуда вы со мной заодно…

– Это я-то с вами заодно! – возмущенно воскликнул я.

– Вы же хотите, чтобы ваши драгоценные машины покатились, как прежде? Хотите, чтобы радио бормотало, а телефоны трезвонили?

Толпа беспокойно зашевелилась и начала смыкаться вокруг нас. Может, они и не понимали, что происходит, но навострили уши, едва дьявол упомянул про машины и радио. Впрочем, он не удостоил толпу вниманием.

– Однако вы и впрямь можете стать героем. Вам посильно осуществить переговоры. Посильно вступить в контакт с важными шишками…

Мне вовсе не хотелось становиться героем. Инстинкт подсказывал, что толпа вот-вот сделается неуправляемой.

– Мы войдем внутрь, – изрек дьявол, – и проведем с ними разговор начистоту.

И, не оборачиваясь, ткнул пальцем через плечо, указывая на Белый дом.

– Не можем мы войти туда, – сказал я. – Нельзя просто так взять и войти туда с улицы…

– Но у вас же есть аккредитационная карточка!

– Конечно есть. Но она вовсе не означает, что я могу войти в Белый дом в любой момент, когда мне заблагорассудится. В особенности с таким компаньоном…

– Вы что, не можете попасть в Белый дом?

– Во всяком случае, не так просто, как вы себе представляли.

– Послушайте, – почти взмолился он, – вы должны вступить с ними в переговоры. Вы способны подобрать подобающие выражения, вы владеете протоколом. Я не смогу ничего добиться без вашей помощи. Они не станут меня слушать.

Я покачал головой. От ворот Белого дома отделились двое охранников и двинулись по тротуару в нашу сторону. Дьявол проследил за моим взглядом и осведомился:

– Что, неприятности?

– Вероятно, да, – ответил я. – Охрана, должно быть, уже успела позвонить в полицию. Да нет, конечно, позвонить они не могли, но догадываюсь, что послали кого-нибудь за полицией. Чтоб упредить назревающие беспорядки…

Дьявол приблизился ко мне и произнес уголком рта:

– Только столкновения с полицией мне недоставало… – Он вытянул шею, чтоб получше разглядеть охранников, которые целеустремленно вышагивали, направляясь, несомненно, к нам. Тогда он схватил меня за руку. – Давайте уберемся отсюда…

Удар грома – и мир ушел у меня из-под ног, его скрыл мрак, заполненный ревом ураганных ветров. И вдруг мы очутились в большой комнате. Центр комнаты занимал длинный стол, а вокруг стола сидело много народу во главе с президентом Соединенных Штатов.

В ковре на полу была прожжена дыра, от нее поднимались струйки дыма. Я стоял рядом с дьяволом. Воздух загустел от запаха серы и тлевшей ткани. В комнату вели две двери, и кто-то отчаянно барабанил по ним снаружи.

– Будьте любезны сообщить им, – произнес дьявол, – что сюда все равно не попасть. Боюсь, что двери заклинило.

Человек со звездами на плечах вскочил на ноги, и комната содрогнулась от его разъяренного рыка:

– Это еще что такое?

– Генерал, – ответствовал дьявол, – пожалуйста, сядьте на место и постарайтесь вести себя, как подобает военному и джентльмену. Обещаю, что никто не пострадает.

В подтверждение своих слов он свирепо помахал хвостом.

Я быстро оглядел комнату, проверяя первое свое впечатление, и оно оказалось правильным. Мы угодили прямо на заседание кабинета, а может, и нечто большее, чем заседание кабинета, потому что тут были не только министры, но и директор ФБР, и глава ЦРУ, и несколько высших военных чинов, и еще какие-то сумрачные личности, которых я не узнал. У стены поставили ряд дополнительных кресел, и на них расположилась группа весьма серьезных, по-видимому ученых, гостей.

Кто бы мог подумать, мелькнула мысль, мы таки добились своего!..

– Хортон, – обратился ко мне госсекретарь, не повышая голоса и нисколько не волнуясь (он не умел волноваться), – что вы здесь делаете? Мне говорили совсем недавно, что вы ушли в отпуск…

– Я действительно ушел в отпуск, – ответил я, – только отпуск оказался непродолжительным.

– Вы, конечно, уже слышали про Фила?

– Да, я слышал про Фила.

Генерал опять вскочил на ноги – в отличие от госсекретаря, он был взволнован до крайности.

– Тогда, – рявкнул он, – может, государственный секретарь соблаговолит объяснить мне, что происходит?

Снаружи по-прежнему барабанили, и даже громче, чем раньше. Словно ребята из секретной службы старались взломать двери, используя столы и стулья.

– Все это очень необычно, – промолвил президент спокойным тоном, – но поскольку джентльмены уже здесь, можно догадаться, что они явились сюда с определенной целью. Предлагаю выслушать их, а затем вернуться к нашему обсуждению.

Разумеется, ситуация сложилась нелепая, и мной завладело ужасное подозрение, что я так и не выбрался из Страны воображения и что все вокруг, включая президента, и членов его кабинета, и остальных, – не более чем бредовая пародия, годная разве что для комикса.

– Полагаю, – обратился президент ко мне, – что вы Хортон Смит, хотя, признаться, я бы вас не узнал.

– Я был на рыбалке, мистер президент, – ответил я, – и не успел переодеться.

– О, ничего страшного, – заверил президент. – Мы тут не склонны придерживаться формальных церемоний. Но я не знаю вашего друга.

– Не уверен, сэр, что он мой друг. По собственному его заявлению, он дьявол.

Президент глубокомысленно кивнул:

– Так я и подумал, хоть это представляется весьма театральным. Но если он в самом деле дьявол, что он здесь делает?

– Я явился, – сообщил дьявол, – обсудить взаимовыгодное соглашение.

Министр торговли оказался догадливым:

– Относительно наших проблем с машинами?

– Что за безумие! – воскликнул министр здравоохранения, просвещения и социального обеспечения. – Я вижу это собственными глазами и все-таки говорю себе, что этого не может быть! Даже если бы дьявол действительно существовал… – Он запнулся и обратился ко мне: – Мистер Смит, уж вам-то прекрасно известно, что так не делается…

– Конечно известно, – подтвердил я.

– Согласен, – заявил министр торговли, – что процедура отлична от общепринятой, но ведь и ситуация необычна. Если мистер Смит и его приятель располагают какой-то информацией, мы обязаны их выслушать. Мы уже выслушали многих, включая наших ученых гостей… – при этом он обвел широким жестом людей на дополнительных креслах у стены, – и, собственно, ничего не узнали. Нам наперебой втолковывали, что случившееся попросту невозможно. Ученые сообщили нам, что события последних дней противоречат всем физическим законам и что они поставлены в тупик. А инженеры добавили…

– Но при чем тут дьявол? – взревел все тот же человек со звездами на плечах.

– Если, – заметил министр внутренних дел, – он действительно дьявол.

– Друзья, – вмешался глава Белого дома, потеряв терпение, – эти стены видели президента, великого президента военных лет, который, когда его упрекали в сотрудничестве с одним малосимпатичным иностранным правителем, сказал, что согласен воспользоваться помощью дьявола, лишь бы перебраться через стремнину. Сейчас перед вами еще один президент, который не устыдится вступить в переговоры с дьяволом, если они обещают решение наших проблем… – Он бросил взгляд на меня. – Мистер Смит, можете вы толково объяснить нам, что значит вся эта чертовщина?

– Мистер президент, – запротестовал министр здравоохранения, просвещения и т. д., – право же, смешно терять время на подобную чепуху. Если пресса когда-нибудь пронюхает о том, что происходит в этой комнате сию минуту…

– А что им проку, – хмыкнул госсекретарь, – если они пронюхают? Как они свяжутся со своими редакциями? Их каналы связи не действуют точно так же, как и все другие. И в любом случае мистер Смит сам представляет прессу и, если захочет, разгласит все до мельчайших подробностей, что бы мы ни предпринимали.

– Напрасная трата времени, – объявил генерал.

– Мы уже потратили напрасно все утро, – напомнил министр торговли.

– Теперь вы потратите время еще и на меня, но, боюсь, с тем же результатом, – сказал я. – Да, я могу рассказать вам, в чем дело, только вы не поверите ни одному моему слову.

– Мистер Смит, – заявил президент, – не заставляйте меня упрашивать вас…

– Сэр, – огрызнулся я, – вам незачем просить…

– Тогда будьте добры сесть и вместе со своим приятелем сообщить нам то, с чем пожаловали.

Я перешел комнату, чтобы взять себе стул из тех, на которые он указал. Дьявол ступал рядом, возбужденно помахивая хвостом. Барабанный стук по дверям наконец прекратился.

Пересекая комнату, я будто физически ощущал взгляды, прожигающие мне спину. Боже правый, куда меня занесло, подумал я, в одну компанию с президентом и членами кабинета, с шишками из Пентагона, знаменитыми учеными и отборными советниками… И самое скверное, что, прежде чем я расстанусь с ними, они растерзают меня в клочья. Помнится, я недоумевал, сумею ли найти хоть кого-нибудь, кто располагал бы властью или был близок к властям и набрался бы терпения меня выслушать. И вот пожалуйста – не кто-то один, а целая комната власть имущих, и они, похоже, намерены меня выслушать, а я боюсь до полусмерти. Министр здравоохранения, просвещения и социального обеспечения не сдержал себя, генерал тоже, остальные пока что хранили бесстрастность, однако я не сомневался: прежде чем я доведу свою миссию до конца, к тем двоим присоединятся многие другие.

Я пододвинул стул к столу, и президент напутствовал меня:

– Не смущайтесь, просто расскажите все, что знаете. Мне доводилось раз-другой слушать вас по телевидению, и я уверен, что ваш рассказ получится живым и интересным…

С чего начать? Как, не затратив ни одной лишней минуты, поведать им обо всем, что пережито за последние несколько дней? И внезапно до меня дошло, что единственный способ сделать это – представить себя перед микрофоном и телекамерой и говорить так, как я привык годами. Хотя, конечно, нынешняя задача потруднее обычного. В студии я бы выкроил какое-то время, чтобы решить заранее, что именно я хочу сказать, и даже, может, набросал бы сценарий, который служил бы подспорьем в самых каверзных местах. Здесь я был один на один с судьбой, и мне это отнюдь не нравилось, но деваться некуда – надо было перетерпеть и довести дело до конца, надо было показать лучшее, на что я способен.

Все смотрели на меня, только на меня. Многие, я знал заведомо, гневались, решив, что я намеренно оскорбляю их интеллект, а кое-кто просто развлекался – и те и другие были убеждены непоколебимо, что дьявола нет в природе, и ждали подходящего повода, чтобы разнести меня вдребезги. А были и такие, кто перепугался не на шутку, – я не видел тут разницы, поскольку эти, конечно же, начали праздновать труса еще до того, как мы с дьяволом объявились в комнате.

– Отдельные факты, о которых я расскажу, – начал я, – можно проверить. Например, то, что касается смерти Фила. – При этом я посмотрел на госсекретаря, и он явно удивился, но я не дал ему возразить, а повел свою линию. – Однако по большей части мой рассказ проверке не поддается. Я сообщу вам правду – или, по крайней мере, то, что я лично воспринимаю как правду. А уж поверите вы мне или нет, частично или полностью – решать вам…

Самое трудное было взять старт, дальше пошло легче. Я внушал себе, что выступаю вовсе не перед членами кабинета, а в студии перед микрофоном и как только скажу все, что хочу сказать, спокойно встану и уйду. Они сидели довольно тихо и слушали внимательно, хотя время от времени кто-нибудь ерзал, словно намереваясь прервать меня. Но каждый раз президент вскидывал руку и, восстановив порядок, разрешал мне продолжать. Время я не засекал, но, по-моему, говорил я примерно четверть часа, может быть, чуть-чуть дольше. Мне удалось сжать свое выступление до предела, проще говоря, опустить все, кроме самого существенного.

Когда я замолк, никто не решался нарушить тишину. Я обвел собравшихся взглядом. Наконец директор ФБР зашевелился и произнес:

– Весьма интересно…

– Ну уж как же! – желчно отозвался генерал.

– Если я правильно понял, – сказал министр торговли, – ваш приятель возражает против того, что мы засылаем в его мифическую страну множество подрывных элементов и таким образом путаем ему карты, мешая попыткам создать достойное правительство…

– Не правительство, – возразил я, ошеломленный таким поворотом мысли: это же надо умудриться говорить о правительстве в мире, который я описал! – Речь идет о культуре. Может статься, ее лучше назвать образом жизни. Или поисками цели – потому что в этом мире до сих пор, по-видимому, не было общепризнанных целей. Каждый живет в свое удовольствие, и никто никому не дает указаний. Разумеется, надо принять в расчет, что я провел там всего несколько часов, а потому не могу ручаться…

Министр финансов смерил министра торговли взглядом, исполненным ужаса:

– Уж не хотите ли вы сказать, что приняли на веру эту… эту байку, эту сказочку для детей?..

– Не знаю, принял или не принял, – ответил министр торговли. – Но мы выслушали свидетеля, заслуживающего доверия, и, по моему убеждению, он не стал бы сознательно искажать факты…

– Его одурачили! – вскричал министр финансов.

– Или это какой-нибудь новый рекламный трюк, – предположил министр здравоохранения и т. д.

– С вашего разрешения, джентльмены, – взял слово госсекретарь, – хотел бы обратить внимание на одно обстоятельство, поразившее меня чрезвычайно. Сотрудник нашего департамента Филип Фримен умер, по заключению следователя, от сердечного приступа. Но вскоре прошел загадочный слух, что он был сражен стрелой, которую выпустил убийца в одежде средневекового лучника. Никто, конечно, не поверил этой версии, она звучала слишком неправдоподобно. Точно так же и выслушанный нами только что рассказ кажется неправдоподобным, но…

Министр здравоохранения и т. д. чуть не взвился на дыбы.

– Вы что, тоже поверили в эту чепуху?

– Поверить трудно, – ответил госсекретарь, – но я предостерег бы вас от побуждения отбросить этот рассказ, затолкать его под ковер, не удостоив повторным взглядом. По меньшей мере это следовало бы обсудить.

Генерал развернулся на стуле и обратился к приглашенным, сидевшим у стены:

– Не следует ли первым делом спросить, что думают по этому поводу наши выдающиеся ученые?

Один из ученых медленно поднялся с места. Седовласый, нервный и немощный, но по-своему очень величественный, он старательно выбирал слова, подчеркивая их чуть заметными движениями венозных рук:

– Я не считаю себя вправе говорить от имени всех своих коллег, но, надеюсь, они поправят меня, если я заблуждаюсь. Мое мнение, и я тщательно взвесил его, сводится к тому, что обрисованная ситуация противоречит всем принципам, известным науке. Я бы сказал, что она не представляется возможной.

И он сел так же аккуратно, как встал, предварительно взявшись за ручки кресла и лишь затем бережно опустившись в него. В комнате вновь воцарилось молчание. В группе ученых двое-трое согласно кивнули, остальные держались непроницаемо.

Дьявол возмущенно обратился ко мне:

– Эти болваны не поверили ни одному слову!

Он не стал снижать голоса, и в окружающей мертвой тишине его слова прозвучали совершенно отчетливо, их нельзя было не услышать. В общем-то, можно предположить с достаточным основанием, что политиков (коль скоро они таковы, каковы есть) непременно обзывают болванами, но чтоб им сказали это без обиняков, в глаза – такого, надо полагать, с ними еще не случалось. Я покачал головой, отчасти попрекая дьявола его несдержанностью, отчасти подтверждая, что да, увы, не поверили. Просто не посмели: любого, кто рискнул бы поверить, осыпали бы градом насмешек и без промедления лишили бы политического поста.

Вскочив на ноги, дьявол стукнул тяжелым волосатым кулаком по столу. Из ушей у него вырвались струйки дыма.

– Вы создали нас! – заорал он. – Это ваши грязные, мелкие, злобные умишки, ваши бесподобно смутные умишки, ваши неумелые, ненасытные, трусливые умишки создали нас и тот мир, куда вы нас поместили! Вы не предвидели, что получится, и не виновны в том, что натворили. Хотя, раз уж вы так сведущи в физике и химии, могли бы и догадаться – только вы, грамотеи, предпочли талдычить по-прежнему, что этого не может быть. Но теперь-то вы знаете, что может, теперь мы заставили вас понять это! И теперь вы морально обязаны облегчить несносные условия, которые сами нам навязали. Вы обязаны…

Президент, в свою очередь, поднялся на ноги и, подобно дьяволу, стукнул кулаком по столу. Впрочем, эффект оказался намного меньше, поскольку пустить дым из ушей он не сумел.

– Месье дьявол! – крикнул президент. – Я хотел бы, чтобы вы ответили на мои вопросы. Вы заявили, что остановили машины и радио…

– Чертовски верно, остановил! – прорычал дьявол. – Остановил не только здесь, а по всему миру, но это лишь первое предупреждение, легкая демонстрация моих возможностей. И обратите внимание: я проявил гуманность. Машины остановились плавно и спокойно, ни одного пострадавшего. Самолетам, прежде чем я остановил их, было позволено приземлиться. А фабрики и заводы я и вовсе пока не тронул, чтобы не лишить людей работы и не оставить их без денег и потребительских товаров…

– Но ведь без транспорта нам все равно крышка! – завопил министр сельского хозяйства, до той поры молчавший. – Люди, лишенные подвоза продовольствия, начнут голодать. Прекращение перевозок промышленных товаров приведет к остановке бизнеса…

– А интересы армии! – взвизгнул генерал. – Ни самолетов, ни танков, коммуникации перерезаны…

– Вы еще ничегошеньки не видели, – объявил дьявол. – В следующий раз я наложу запрет на колесо. Колеса просто перестанут вращаться. Не останется ни фабрик, ни велосипедов, ни роликовых коньков, ни…

– Месье дьявол! – крикнул президент. – Прошу вас высказываться потише. Прошу всех высказываться потише. От того, что мы орем что есть мочи, нет никакой пользы. Проявим благоразумие. У меня назрел еще один вопрос. Вы сказали, что вы это сделали. Не скажете ли вы нам, как вы это сделали?

– Ну как, как… – начал дьявол и запнулся, – просто сделал, вот и все. Приказал, чтоб это случилось, оно и случилось. Я многое делаю именно таким способом. Вы же сами вложили в меня этот способ, выдумали его, описали его, без конца говорили о нем между собой. Дьявол может все, что угодно, при одном-единственном условии – если творит зло. Очень сомневаюсь, что мне удалось бы с таким же успехом творить добро…

– Заклятие, джентльмены! – провозгласил я. – Единственное объяснение случившемуся – заклятие. И не пеняйте на это дьяволу – мы сами придумали заклятие, как и все остальное.

Старичок, выступавший от имени ученых, тоже оказался на ногах. Он сжал кулаки и, пошатнувшись, поднял их над головой.

– Заклятие! – пискнул он. – Не может быть никакого заклятия! Нет таких законов науки…

Он хотел продолжить, но задохнулся, постоял минутку в надежде вновь обрести дыхание и дар речи, не справился с этим и сдался, бессильно опустившись обратно в кресло.

– Наверное, нет, – согласился дьявол. – Но при чем тут законы науки? Какое мне дело до науки? Мой следующий шаг – колесо, потом электричество, а потом, надо полагать, огонь, хотя так далеко я еще не заглядывал. А когда это будет выполнено, назад к феодализму, к старому доброму средневековью, ко временам простого честного мышления и…

– Теперь, сэр, – вмешался президент, – если вы покончили с угрозами, разрешите еще вопрос.

– Мой превосходный сэр, – ответил дьявол в тон, изо всех сил стараясь быть вежливым, – я отнюдь не угрожаю. Я просто заявляю, что еще может быть сделано и будет сделано, и вы…

– Но зачем вам это нужно? – поинтересовался президент. – Чем вы недовольны? На что жалуетесь?

– Жалуюсь? – заревел дьявол, вспылив и мгновенно забыв о вежливости. – Вы еще спрашиваете, на что я жалуюсь! Хортон Смит, раненный при Геттисберге, сражавшийся голыми руками с Дон Кихотом, гонявшийся за злобной ведьмой по страшным чащобам, уже обрисовал перед вами мои печали. – Тут он одумался и в знак доброй воли снизил голос с рева до обычного рычания. – Некогда наш мир был населен отважным народцем. Одна его часть была честной и искренней в своей добродетели, другая не менее честной и искренней в своей злобности. Не стану скрывать, друзья мои: я был и остаюсь в числе служителей зла. Но по меньшей мере мы сознавали свое назначение и вели достойную жизнь – добрые и злые, феи и бесы в равной мере. А кого нам навязывают сегодня? Я скажу кого. Крошку Эбнера, Чарли Брауна и пеликана Пого. Сиротку Энни, Дэгвуда Бамстеда и двойняшек Боббси. Хорейшо Элджера, мистера Мэгу, Микки-Мауса, безмозглого Хауди Дуди…[15]

Президент попытался жестом остановить его:

– Полагаю, вы очертили проблему с достаточной ясностью.

– Ни у кого из них нет характера, – не унимался дьявол. – Ни в ком из них не чувствуется ни вкуса, ни стиля. Все они пресны, как вата. Ни по-настоящему злобных, ни по-настоящему добрых – от той доброты, что в них якобы заложена, поднимается тошнота. Спрашиваю вас со всей искренностью: мыслимо ли с таким контингентом выстроить толковую цивилизацию?

– По правде сказать, – вклинился министр здравоохранения и т. д., – этот джентльмен – не единственный, у кого поднимается тошнота. Просто поражаюсь, чего ради мы принимаем участие в этом балагане…

– Потерпите еще минуту, – произнес президент. – Я стараюсь разобраться, что к чему. Пожалуйста, проявите терпение.

– Вероятно, – заявил дьявол, – вам хочется выяснить, что вы можете предпринять.

– Совершенно верно, – согласился президент.

– Вы можете положить конец этим глупостям. Можете остановить интервенцию крошек Эбнеров, Хауди Дуди и Микки-Маусов. Можете вернуться к прямым и честным фантазиям. Можете придумать существ, исполненных настоящей злобы, и других существ, исполненных подлинной доброты, и можете поверить в них…

– Никогда во всей моей жизни, – вскричал министр сельского хозяйства, поднявшись на ноги, – я не слышал такого позорного предложения! Он предлагает контроль над мыслями! Он предлагает нам диктовать характер развлечений и зрелищ, душить художественную и литературную творческую свободу! Но даже если бы мы согласились на это, каким образом это осуществить? Можно ли представить себе такой закон или президентский указ? Пришлось бы развернуть специальную кампанию, секретную, совершенно секретную, – хотя, на мой взгляд, ее все равно не удалось бы удержать в секрете более трех дней. И даже если бы удалось, потребовались бы миллиарды долларов и годы настойчивых усилий самых хитроумных экспертов Мэдисон-авеню[16] – а толку, уверен, все равно не вышло бы никакого. Нынче не средние века, которые, по-видимому, приводят этого джентльмена в такой восторг. Мы не можем заставить наш народ или другие народы мира заново поверить в дьяволов и чертей, да и в ангелов тоже. Предлагаю считать дискуссию законченной.

Слово взял министр финансов.

– Мой коллега, – сказал он, – принял данное происшествие чересчур серьезно. Я лично и, подозреваю, многие другие в этой комнате не в силах отнестись к услышанному даже с минимальным доверием. Принять эту смехотворную концепцию, пусть гипотетически, и обсуждать ее, по-моему, унизительно и несовместимо с нашим достоинством и общепринятыми правилами.

– Слушайте! Слушайте! – возопил дьявол.

– Мы сыты вашими выходками по горло, – обратился к нему директор ФБР. – Не в духе американских традиций, чтобы государственный совет выслушивал потоки оскорбительной и злобной чепухи, да еще из уст кого-то либо чего-то, кому и чему, в сущности, нет места в действительности.

– Прекрасно! – взъярился дьявол. – Нет места в действительности, говорите вы? Я покажу вам, олухи, что почем. Колесо, затем электричество, а потом я вернусь, и у нас, быть может, появится лучшая база для откровенных переговоров. – С этими словами он потянулся и схватил меня за руку. – Мы удаляемся!..

И мы удалились, не сомневаюсь, в клубах пламени и дурнопахнущего дыма. Так или иначе, мир опять ушел из-под ног, нас накрыл мрак, завыли ветры, а когда мрак рассеялся, мы вновь очутились на тротуаре у ограды Белого дома.

– Ну что ж, парень, – заявил дьявол самодовольно, – похоже, я сказал им все, что о них думаю. Похоже, я содрал фальшивую шкуру с их напыщенных задниц. Обратили вы внимание, какие у них были рожи, когда я назвал их олухами?

– Да, конечно, вы выступили блестяще, – ответил я досадливо. – Прямо-таки с изяществом бегемота.

– Теперь… – он потер руки, – теперь колесо…

– Откажитесь от этого, – предупредил я. – Вы разрушите наш мир, но что произойдет тогда с вашим собственным миром?..

Однако он уже не слушал меня. Он уставился мне через плечо на что-то вдали, видимое только ему, и на его лице застыло странное выражение. Толпа, окружавшая дьявола в момент, когда я увидел его здесь впервые, рассеялась, но в парке на другой стороне улицы было немного народу, и вдруг все как один подняли восторженный крик.

Я резко обернулся, чтобы выяснить, что там такое.

К нам стремительно приближался Дон Кихот, до него оставалось едва ли полквартала. Он мчался верхом на мешке с костями, служившем ему в качестве боевого коня. Дон Кихот был в шлеме, щит поднят, сверкающее на солнце копье взято наперевес. Следом поспешал Санчо Панса, увлеченно настегивая своего ослика, который прыгал на непослушных ногах, как мог бы прыгать вспугнутый кролик. В одной руке Санчо держал кнут, в другой, плотно прижатой к туловищу, – ведро, где была какая-то жидкость. Ослик не хотел отставать от коня, прыгал изо всех сил, и при каждом прыжке она выплескивалась на мостовую. А позади Дон Кихота и Санчо гарцевал единорог, на ярком солнце он казался ослепительно-белым, точеный рог отливал колдовским серебром. Единорог бежал грациозно и легко, он был само изящество, и на спине у него, примостившись боком, сидела Кэти Адамс.

Дьявол снова потянулся ко мне, но я оттолкнул его руку и, поднырнув под нее, ухватил его поперек живота. Одновременно, выбросив ногу назад, я пропихнул ее меж чугунных прутьев ограды. По сути, я не отдавал себе отчета в том, что делаю, я не планировал ничего подобного и, скорее всего, вообще не понимал в ту секунду, что делаю и зачем. Но вероятно, подсознание подсказало мне, что это может сработать. Только бы не позволить дьяволу перебраться за долю секунды в иные края – тогда Дон Кихот доскачет до нас и, если не промажет, нанижет его на копье. Была и еще какая-то мыслишка о том, что мне при этом не помешает надежный якорь, а может, припомнилось и поверье, что дьяволу не по нутру соприкосновение с железом, – по той ли, по другой ли причине моя нога оказалась меж прутьев и там застряла.

Дьявол извивался, пытаясь вырваться, однако я вцепился в него мертвой хваткой, сомкнув руки ему на брюхе. Шкура у него была вонючая. Мое лицо, поскольку я поневоле прижался к ней, взмокло от его жирного пота. Он вырывался, ругался последними словами, молотил по мне кулаками, но краем глаза я все время видел устремленное к нам острие копья. Стук копыт раздавался все громче, надвигался все ближе, и вот копье с хлюпающим звуком вонзилось в цель. Дьявол упал. Я выпустил его и тоже упал на тротуар, а нога так и застряла между прутьями.

Кое-как вывернув шею, я увидел, что копье ударило дьявола в плечо и пришпилило его к ограде. Он извивался и подвывал, взмахивая руками. Изо рта у него текла пена.

Дон Кихот попытался открыть забрало, но петли заело. Тогда рыцарь дернул шлем так, что сорвал его с головы целиком. Старческие пальцы не удержали тяжесть, шлем вывалился из них и гремя покатился по тротуару.

– Мошенник! – вскричал Дон Кихот. – Предлагаю тебе сдаться и дать торжественный обет, что отныне и навсегда ты воздержишься от вмешательства в дела людей…

– Будь ты проклят на веки вечные, – отвечал дьявол. – Уж кому бы я сдался, так только не бестолковому добродею, который дня не может прожить, не затеяв нового крестового похода. Из всего вашего племени ты, несомненно, самый несносный. Ты способен учуять доброе дело за миллион световых лет и рвешься к нему как одержимый. А я не хочу иметь с тобой ничего общего. Пойми ты наконец – ничего общего!..

Санчо Панса соскочил с ослика и устремился к нам со своим ведром, куда, как выяснилось, был опущен черпак. В двух шагах от нас Санчо остановился, схватил черпак и плеснул на дьявола жидкостью, которая тут же с шипением вскипела. Дьявол скорчился в агонии.

– Вода! – восторженно вскричал Санчо. – Освященная лично святым Патриком и наделенная чудодейственной силой!..

Он выплеснул на дьявола еще черпак. Тот продолжал корчиться и вскрикивать.

– Проси пощады! – потребовал Дон Кихот.

– Сдаюсь! – завопил дьявол. – Сдаюсь, и подавитесь своим обетом!..

– Более того, – заявил неумолимый Дон Кихот, – ты дашь еще обет, что все зло, причиненное тобою людям, отменяется. С настоящей минуты и навсегда.

– Не стану! – взвыл дьявол. – Как же так, разрушить всю мою кропотливую работу!..

Санчо Панса положил черпак на тротуар. Сжав ведро обеими руками, он приподнял его и вознамерился опрокинуть на дьявола целиком.

– Погодите! – истошно заорал дьявол. – Уберите проклятую воду! Сдаюсь безоговорочно и приношу любые обеты, какие хотите!..

– Тогда, – заявил Дон Кихот с известной церемонностью, – наша миссия здесь окончена.

Я даже не заметил, как они исчезли. Не было ни мерцания, ни самой короткой вспышки. Просто их вдруг не стало – ни дьявола, ни Дон Кихота, ни Санчо Пансы, ни единорога. А Кэти осталась и бежала ко мне со всех ног, и я еще подумал: как же это она может так резво бежать, ведь у нее вывих… Попытался встать ей навстречу, но сперва надо было выдернуть ногу из ограды, а я не мог. Нога застряла плотно, освободиться не удавалось.

Кэти опустилась подле меня на колени.

– Мы снова дома! – воскликнула она. – Хортон, мы дома!..

Она наклонилась и поцеловала меня, а толпа на противоположной стороне отозвалась на поцелуй громкими возгласами и хихиканьем.

– Нога застряла, – пожаловался я.

– Ну так вытащи ее, – улыбнулась Кэти, не сдерживая счастливых слез.

Я попытался еще раз и опять не смог. Ногу, как только я принимался тянуть ее, сводило болью. Кэти, поднявшись, подошла к ограде и попробовала помочь мне – тщетно, ничего не получалось.

– Кажется, щиколотка опухла, – сказала она, вновь села на тротуар и расхохоталась. – Два сапога пара, – смеялась она и плакала, – у обоих одно и то же. Сперва моя щиколотка, теперь твоя…

– Но твоя-то теперь в порядке…

– У них в замке живет волшебник. Чудесный старик с длинной белой бородой, в смешном колпаке и в плаще, усыпанном звездами. И вообще этот замок – такое славное место, лучшее из всех, какие я видела в жизни. Все так благородно и вежливо. Право, я могла бы остаться там навсегда, если б только ты был со мной. А единорог! Такой милый, такой ласковый… Ты же видел единорога?

– Видел, видел, – подтвердил я.

– Послушай, Хортон, а кто эти люди, бегущие к нам по лужайке?

Я так увлеченно смотрел на нее, так радовался тому, что она вернулась в наш мир, что лужайка у Белого дома просто выпала из поля моего зрения. Теперь я их увидел. Они бежали к ограде – впереди президент, а за ним все остальные, кто был на заседании. Добежав и остановившись, президент смерил меня взглядом, который я не назвал бы особо доброжелательным.

– Хортон, – спросил он требовательно, – черт побери, что тут еще происходит?

– Вот, нога застряла, – ответил я.

– Черт с ней, с ногой! – объявил он. – То есть я вовсе не то хотел сказать… Клянусь, я видел здесь рыцаря и единорога…

Участники заседания столпились у самой ограды. И вдруг от ворот донесся крик охранника:

– Эй! Смотрите все! Машина! По улице едет машина!..

И точно, на улице появилась машина. На ходу.

– Но что будет с его ногой? – возмутилась Кэти. – Мы не можем вытащить ее, щиколотка опухла. Боюсь, похоже на вывих.

– Надо бы послать за доктором, – сказал госсекретарь. – Раз машины завелись, то, наверное, и телефоны заработали. Как ваше самочувствие, Хортон?

– Нормально, – откликнулся я.

– И пришлите сюда слесаря с ножовкой, – распорядился президент. – Во имя всего святого, пусть перепилят ограду, но освободят ему ногу…

Так я и остался недвижим, поджидая врача и слесаря, и Кэти рядом со мной. Не обращая внимания на толпу министров у ограды, а может, заинтересовавшись происходящим, несколько белок, обитающих подле Белого дома, выбрались на тротуар. И сели рядком, изящно поджав передние лапки и выпрашивая подачку.

А по улице катились машины, и их становилось все больше и больше.

Примечания

1

Даниэль Бун – американский первопоселенец и охотник.

2

Дэвид Торо – американский писатель-натуралист.

3

Выбор имени, по-видимому, неслучаен: его можно воспринять как намек на знаменитого американского драматурга Теннесси (настоящее имя – Томас) Уильямса, излюбленные мотивы которого – неспособность людей понять друг друга, противостояние личности враждебному окружению. – Здесь и далее примеч. перев.

4

Фольклорный персонаж, подобный андерсеновскому Оле Лукойе и Дреме из русских сказок: он помогает детям засыпать, бросая им в глаза мелкий песок.

5

В июле 1863 года под Геттисбергом произошло одно из решающих сражений Гражданской войны. Северяне под командованием Джорджа Мида отразили атаки южан, которыми командовал Роберт Ли, и вынудили их к отступлению. (Подробнее об этом сражении в главах 14–15.) В настоящее время там находится мемориальный комплекс.

6

Пайлот-Ноб (англ. Pilot Knob) – в переводе «лоцманская горка».

7

Строка из популярной в Америке детской песенки.

8

Этим словечком (magoo) в Голливуде называют кремовые торты, которыми кидают друг в друга комедийные персонажи, а также исполнителей подобных ролей. В одной из серий рисованных комиксов авторам вздумалось оживить кремовый торт и отправить его странствовать.

9

Фарлонг – старинная мера длины, равная одной восьмой мили (чуть более 200 метров).

10

Имеется в виду, по-видимому, Джордж Макклеллан, до 1862 года командир Потомакской армии северян, затем замененный генералом Бернсайдом. На президентских выборах 1864 года Макклеллан выступил соперником Авраама Линкольна, но потерпел поражение.

11

Имеется в виду новелла Вашингтона Ирвинга «Легенда о Сонной лощине», а точнее, ее мультипликационный вариант, включенный Уолтом Диснеем в цикл «Страшные сказки».

12

Дэниел Бун (1734–1820) – реальное историческое лицо, один из тех, кого в Америке называют пионерами. Участвовал в Войне за независимость и в бесчисленных стычках с индейцами, впоследствии стал героем книг, фильмов и комиксов.

13

Перечислены сражения разных стран и эпох, начиная с битвы греков с персами при Марафоне в 490 году до н. э. и кончая Шайло – кровопролитной схваткой северян и южан в Америке в апреле 1862 года.

14

Говард Филипс Лавкрафт (1890–1937) – американский писатель, питавший пристрастие к жанру «черной фантастики».

15

В этом списке, куда вошли преимущественно герои популярных в Америке комиксов, обращает на себя внимание имя Хорейшо Элджера (1832–1899), родоначальника так называемой «скаутской литературы». Элджер многократно использовал один и тот же сюжет о мальчике-рассыльном либо о чистильщике ботинок, который благодаря своему трудолюбию и упорству становится миллионером. С легкой руки Хемингуэя и писателей его поколения имя Элджера стало считаться синонимом литературной пошлости.

16

На Мэдисон-авеню в Нью-Йорке расположены крупные издательства, зрелищные и рекламные агентства.

Content

Клиффорд Саймак
Мастодония

Мастодония

Пришельцы

Проект «Ватикан»

Исчадия разума

Примечания