Елена Душечкина

Русская елка. История, мифология, литература

(4-е издание)

Дизайнер обложки И. Дик

Редактор Т. Тимакова

Корректор О. Пономарев

Верстка Д. Макаровский

© Е. В. Душечкина, наследники, 2002, 2012, 2014, 2023

© И. Дик, дизайн обложки, 2023

© OOO «Новое литературное обозрение», 2023

* * *

От автора

Когда я работала над этой книгой, меня не раз с удивлением спрашивали, как мне пришла в голову мысль сделать предметом своего исследования елку. Действительно, наряженное еловое деревце, стоящее в доме на Новый год, кажется нам столь естественным, само собой разумеющимся, что, как правило, не вызывает никаких вопросов. Подходит Новый год, и мы по усвоенной с детства привычке устанавливаем его, украшаем и радуемся ему. А между тем обычай этот сформировался у нас относительно недавно, и его происхождение, его история и его смысл, несомненно, заслуживают внимания.

Мой научный интерес к елке возник в середине 1980‐х годов, когда я занялась изучением истории и художественных особенностей русского святочного рассказа. Собирая материал по этой теме, я обратила внимание на то, что до начала 40‐х годов XIX века святочные рассказы использовали мотивы, связанные с русскими народными святками (гаданье, ряженье, всевозможная «святочная чертовщина» и пр.), в то время как рождественские мотивы оставались в них совершенно незатронутыми. Однако начиная с этого времени и далее — в течение всего XIX и начала ХХ столетия — рождественская тематика в произведениях, приуроченных к зимнему праздничному циклу, стала разрабатываться столь же часто и столь же охотно, как и святочная. При этом во многих рождественских рассказах важную сюжетную роль начинает играть образ елки.

Для того чтобы понять смысл этого образа и его роль в рождественских текстах, мне необходимо было уяснить историю елки в России. И тут обнаружилось, что, несмотря на большое количество исследований, посвященных зимним праздникам русского народного календаря, святочным, рождественским и новогодним обычаям, работы о елке в России практически отсутствуют. Ее происхождение, ее история, смысл и символика до сих пор во многом остаются неизученными. По-видимому, это объясняется тем, что западный обычай использовать на Рождество хвойные деревья, как правило, не привлекал к себе внимания этнографов и фольклористов. Они либо вообще о нем не упоминали, либо же говорили вскользь как об обычае, явно не заслуживающем внимания из‐за своей молодости и некоренного происхождения.

Едва ли не единственной попыткой разобраться в вопросе о елке явилась адресованная воспитателям и родителям популярная книжка, вышедшая в Петербурге сто с лишним лет тому назад. Ее автор, священник, педагог и литератор Б. Быстров (известный под псевдонимом Е. Швидченко), писал:

В наше время обычай зажигать на святках елку для детей все более и более распространяется по России. Редкая школа даже по деревням и редкий частный дом в городах не устраивает в это время для детей елки. Все уже так привыкают к этому обычаю, что без елки святки — не в святки, рождественские праздники — не в праздники [см.: {507}: 3][1].

Недостаток этнографических и исторических работ о елке в России с лихвой восполняется громадным, буквально неисчислимым литературным материалом. Это стихотворения, рассказы, очерки о рождественских праздниках (которыми с середины XIX столетия стали заполняться святочные и рождественские номера газет и журналов), а также дневники и мемуары, авторы которых, вспоминая годы своего детства, как правило, не только не забывают рассказать о первых «елочных» впечатлениях, но, наоборот, описывают их тщательно и подробно. Занимаясь историей елки в России, я убедилась в том, насколько эта история сложна, интересна и поучительна.

В наше время новогодняя или рождественская елка представляет собой совершенно ординарное, привычное и всем хорошо знакомое явление. В последние десятилетия этот обычай распространился по всему миру и постепенно усваивается даже нехристианскими народами, в том числе и живущими на территории нашей страны. Однако процесс «прививки елки» в России был долгим, противоречивым, а временами и болезненным. Этот процесс самым непосредственным образом отражает настроения, пристрастия и состояние различных слоев русского общества. В ходе завоевания популярности елка вызывала восторг и неприятие, полное равнодушие и даже вражду. Прослеживая историю русской елки, можно увидеть, как постепенно меняется отношение к этому дереву, как в спорах о нем возникает, растет и утверждается его культ, как протекает борьба с ним и за него и как елка наконец одерживает полную победу, превратившись во всеобщую любимицу. Нетерпеливое ожидание елки детьми и ее явление в Рождественский сочельник или в новогодний вечер становится одним из самых счастливых и памятных переживаний ребенка. Елки детства запечатлеваются в памяти на всю жизнь.

Как сможет убедиться читатель, излагая историю и мифологию русской елки, я широко использую как документальные свидетельства о ней (мемуары, дневники, газетную и журнальную информацию), так и художественные тексты (прозаические и стихотворные). Я понимаю, что последнее обстоятельство может вызвать недоумение: разве можно при воссоздании истории того или иного явления полагаться на художественный вымысел? Это недоумение вполне оправдано. Постараюсь объяснить свою позицию. Во-первых, литературные произведения не в меньшей, если не в большей, степени, чем документальные тексты, предоставляют возможность проследить, как возникали и не раз менялись приписываемые елке символические значения. Мифология елки создавалась и поддерживалась в большой мере именно художественной литературой. Во-вторых, собирая материал о елке, я не раз убеждалась в том, что если в литературном произведении описываются те или иные подробности праздника елки, то это означает, что они уже вошли в жизнь. Так, например, если в печати появляется стихотворение, рассказывающее о празднике елки в детском приюте, то это свидетельствует о том, что в детских приютах уже начали устраивать елки. Если в том или ином рассказе мимоходом сообщается, что под елкой или на рождественской магазинной витрине установлена фигура старика с елкой, можно не сомневаться, что в обществе уже возникло представление о Деде Морозе как главном «елочном» персонаже. И наконец, если в каком-нибудь рассказе конца XIX века упоминается о висящей на елке электрической гирлянде, то это значит, что помимо традиционных свечей при освещении дерева уже начали использовать электрические лампочки. Разумеется, с подобного рода «художественной информацией» я старалась обращаться как можно осторожнее, хотя использовала ее достаточно широко.

Излагая материал, я привожу множество цитат, зачастую довольно объемных. Нетерпеливый читатель может спокойно их пропускать (они, как правило, выделены в отдельные абзацы), следя за развитием сюжета. Тот же, кто любит подробности, характеризующие как эпоху, так и описывающего эти подробности человека, может получить (как мне хочется надеяться) такое же удовольствие от этих цитат, которое получала от них я. Так, например, читатель встретится с воспоминаниями о семейном изготовлении елочных игрушек. Такие рассказы убеждают нас в том, сколь цепкой и прочной оказывается человеческая память, позволяющая много лет спустя до мельчайших деталей воспроизводить процесс делания китайских фонариков; как хранят руки ощущения от прикосновений к выпуклостям и извилинам орехов, которые золотились этими руками десятилетия назад; как губы, много лет назад отдувавшие легкие, сияющие листки тончайшей серебряной и золотой бумаги, помнят ласковые прикосновения этих листков.

Обычай устраивать на зимних праздниках елку тесно связан с исконным в мировой мифологии культом деревьев. Поэтому я начинаю свой рассказ о русской елке кратким обзором, посвященным образу дерева у разных народов, после чего следуют очерки о мифологии ели. Эти части моей работы не претендуют ни на новизну, ни на полноту: дереву как одному из самых универсальных мифологических образов посвящено множество серьезных исследований.

Сюжет о русской елке в основном излагается в исторической последовательности, хотя иногда мне приходилось то забегать вперед, то возвращаться назад. Заключается книжка очерками о главных «елочных» персонажах — Деде Морозе и Снегурочке, историю формирования которых в русском сознании я стремлюсь проследить с самого начала и до настоящего времени. В последние два десятилетия мы явились свидетелями (а в определенной степени и участниками) глобальных перемен в нашей жизни. Эти перемены не могли не отразиться и на елке. Современная елка требует специального исследования. Мною эта тема почти не затронута.

Я писала эту книгу для всех, кому может оказаться интересной судьба русской елки, и мне хотелось, чтобы она была понятна всем: и школьникам, и студентам, и уже немолодым людям, которым она напомнит, быть может, их детские новогодние праздники. Адресуясь к так называемому широкому читателю, я тем не менее сохранила весь справочный аппарат, для того чтобы каждый заинтересованный в истории елки в России смог обратиться к источникам, которые я использовала, и для того, чтобы каждый желающий смог продолжить, дополнить и исправить мое исследование.

В процессе работы мне помогали многие люди — справками, участием, заинтересованностью в теме моего исследования. Всех здесь не перечислить, но к каждому из них я испытываю чувство глубокой признательности.

Научный интерес к елке поддерживался и подогревался моим личным отношением к ней. С тех пор как я помню себя, ее образ присутствует в моем сознании. Я помню свою первую елку, которую мама устроила для меня и моей старшей сестры. Было это в конце 1943 года в эвакуации, на Урале. В трудное военное время мама все же сочла необходимым доставить своим детям эту радость. С тех пор в нашем доме ни одна встреча Нового года не проходила без елки. Среди украшений, которые мы вешаем на нашу елку, сохранилось несколько игрушек с тех давних пор. К ним у меня особое отношение.

2011

Дерево в мировой мифологии

Одухотворение и почитание деревьев, вера в то, что деревья являются живыми существами, в которые перешли души умерших, и что боги выбирают себе те или иные деревья для того, чтобы жить в них, издавна были свойственны всем народам. Переселившись в дерево, духи защищают человека от злых сил и неблагоприятных природных явлений. Существовали представления о «духе» или «душе» дерева. Их необходимо было «уважать соблюдением всех ритуальных требований от момента срубания живого дерева до момента его окончательной гибели» [см.: {241}: 13].

Дерево воспринималось «носителем жизненных энергий, связывающих в единое целое мир человека, природы и космоса» [см.: {406}: 12]. В зависимости от географических и климатических условий, а также местных традиций возникал культ дерева определенной породы, а вместе с ним и поддерживающие его обычаи. Объектом поклонения могли быть дуб, сосна, кипарис, ясень, эвкалипт и прочие деревья, в наибольшей степени характерные для той или иной климатической зоны. При этом считалось, что духи находят себе пристанище по преимуществу в наиболее раскидистых и высоких деревьях [см.: {159}]. Особое предпочтение обычно отдавалось вечнозеленым растениям: сосне, ели, можжевельнику, кипарису и другим, поскольку, согласно бытовавшим верованиям, наполненность вечной силой проявляется в них в большей степени, чем в деревьях лиственных.

Благоговейное отношение к вечной зелени известно с древнейших времен. В Греции главным священным деревом считался кипарис, в Риме поклонялись фиговому дереву Ромула, а также кизилу, росшему на склоне Палатинского холма. Признаки увядания этих деревьев вызывали чувство ужаса, поскольку их засыхание, утрата ими свежести воспринимались как болезнь живущего в дереве духа, который заболевает и умирает вместе с деревом [см.: {482}: 131]. Во многих первобытных культурах порубка деревьев в запретные дни и их порча расценивались как преступление, убийство: виновник гибели дерева подвергался жестокому наказанию [см.: {241}: 11–13]. Поэтому индейцы, например, использовали для хозяйственных нужд только те деревья, которые упали сами. Вдыхание дыма горящих ветвей священного дерева могло вызвать временную одержимость, которая, как считалось, наделяла человека способностью к предсказаниям [см.: {482}: 8–11].

Стремясь получить от дерева поддержку, люди совершали различного рода обряды, в которых проявлялось поклонение ему и почитание его. Иногда ритуальные действа совершались вне дома, за пределами «домашнего» пространства. Люди шли в лес, в поле или к источникам, где росло почитаемое ими дерево или группа деревьев (священная роща, лес), которые могли служить предметом культа в течение многих лет или даже десятилетий: «…священное дерево, растущее возле источника, — явление едва ли не универсальное в религиозной практике» [см.: {337}: 8].

Иногда культовое дерево срубали и использовали в праздничных процессиях, неся его впереди шествия. В результате само дерево погибало, но уверенность в том, что его использование, по существу «участие», в церемонии благотворно скажется на судьбе людей, побуждало из года в год повторять этот обряд. Умершее дерево, согласно верованиям, не теряло своих магических свойств и после окончания празднества — его увядшей листве и стволу приписывалась способность благотворно влиять на судьбу человека: излечивать больного, повышать урожайность зерна, плодородие скота и людей, охранять человека от опасности. Поэтому по окончании обряда использованное дерево сжигали, пепел развеивали по полю, а уголья употребляли для лечения людей и скотины. Как пишет Т. А. Агапкина, «дерево, его части и предметы из него широко используются в семейной, календарной, хозяйственной и окказиональной обрядности и магии, а также в народной медицине» [см.: {5}: 60].

Культовое отношение к деревьям обычно связывалось с определенным праздничным сезоном. Так, например, египтяне в день зимнего солнцестояния украшали дома зелеными пальмовыми ветвями; римляне во время празднования сатурналий прикрепляли к ветвям деревьев зажженные свечи; то же самое в дни рождения «нового солнца» за 2000 лет до нашей эры делали и друиды — жрецы древних кельтов. В Европе в первый майский день был распространен обычай поклонения «майскому дереву» (высокому, ярко украшенному шесту), которое в конце праздника сжигалось. Грузины к 31 декабря заготавливали для очага грабовые дрова и «чичилаки» (толстые ветки мелкого орешника), служившие у них ритуальным новогодним деревом, символом изобилия. В Сванетии на Новый год в доме обычно устанавливалась березка. У других кавказских народов ель и береза (береза с орехом или ель с дубом), поставленные рядом, рассматривались как средоточие жизненных сил, воплощение символики оплодотворения — как соединение мужского и женского начал [см.: {406}: 12]. Молодежь кавказских горских евреев ночью в первый день весны шла в лес на поиск «шам агажи» («дерева-свечки»), которое срубали, разводили из него костер, прыгали через него и при этом пели [см.: {507}: 15].

У ряда европейских народов во время рождественского сезона издавна использовалось рождественское (или святочное) полено — громадный кусок дерева, колода или пень, которые зажигались в очаге в первый день Рождества и понемногу сгорали в течение двенадцати дней праздника. Согласно распространенному верованию, бережное хранение кусочка рождественского полена защищало дом от огня и молнии, обеспечивало семье обилие зерна и помогало скотине легко выносить потомство. В качестве рождественского полена использовались еловые или буковые деревья. У южных славян это так называемый бадняк (серб. — хорв. бадгъак) [см.: {454}: 127–131], у скандинавов — juldlock, у французов — le bûche de Noёl (рождественский чурбан).

В Европе с языческим празднеством зимнего солнцестояния издавна была связана омела (кустарниковое растение, паразитирующее на ветвях других деревьев и имеющее зеленовато-белые плоды, которые появляются в середине зимы). Поклонение омеле известно со времен кельтов. Ее использование в качестве священного растения было характерно и для древних римлян (вспомним строки из стихов Иосифа Бродского: «Провинция справляет Рождество. / Дворец наместника увит омелой…» [см.: {60}: 27]). Языческое происхождение поклонения омеле подтверждается тем, что христианские священники долгое время не разрешали вносить ее в церковь. Даже в наше время омелой (а также остролистом, плющом и хвоей) украшают по преимуществу жилые дома, в то время как «другой зеленью — падубом, плющом, самшитом — украшают как дома, так и церкви» [см.: {181}: 86]. Только в Англии, где культ омелы особенно распространен, на Рождество ее вьющимися ветвями украшают и жилые дома, и церкви. В основании до сих пор существующего у англичан мистического отношения к омеле лежит идея вечной жизни [см.: {538}: 230].

В космогонических мифах (то есть в мифах, объясняющих происхождение и устройство мира) у всех народов присутствует образ мирового дерева, «где оно рассматривается как опора, обеспечивающая стабильность миропорядка» [см.: {406}: 12]. Организация мира свершилась благодаря превращению мирового дерева в космическую опору. В мифологических сказаниях оно всегда помещается в сакральном центре мира и занимает вертикальное положение, отчего вертикаль стала преобладающей чертой, определившей структуру вселенского пространства. В мировом дереве выделяются три составляющие его части: корни, ствол и ветви, каждая из которых соотносится с определенными мифологическими персонажами. С помощью мирового дерева, «воплощающего, — как отмечает В. Н. Топоров, — универсальную концепцию мира», описываются все его основные параметры [см.: {457}: 398].

Одним из вариантов мирового дерева является древо жизни, главный смысл которого состоит в хранящейся в нем жизненной силе. В образе древа жизни отразились представления о библейском дереве, посаженном Богом среди рая, вкушение плодов которого дает человеку бессмертие. Противоположностью древа жизни стал образ древа познания добра и зла; съедание его плодов делает человека смертным, лишая его райского блаженства. Именно это и случилось с Адамом и Евой после того, как они, искушенные дьяволом, попробовали его плод: Бог прогнал их из рая, и в результате древо жизни стало для людей недоступным [см.: {337}: 8–9]. Впоследствии оба эти дерева — древо жизни и древо познания добра и зла — соединились в одном мифологическом образе. В памятнике древнерусской письменности XVII века «Повести о Горе-Злочастии» Бог «запрещает вкушать плода виноградного от едемского древа великого». Тот же образ встречается и в других фольклорных и древнерусских текстах: в «Стихе о Голубиной книге», в апокрифах, в народных (лубочных) картинках. В Средние века шли жаркие споры о том, какой породы было райское древо познания добра и зла: одни называли яблоню, другие — апельсиновое дерево, третьи — виноградный куст. У германских народов считалось, что райским деревом была ель, которая со временем и превратилась у них в символ древа жизни. Райское древо, увешанное плодами, изображалось в священных книгах и на иконах. Из европейских средневековых мистерий, представляющих райскую жизнь, этот образ перешел в украинские, галицкие, польские и румынские колядки.

«Адам и Ева вкушают от запрещенного плода» из Лицевой Библии Вас. Кореня (между 1692 и 1696) // Ровинский Д. А. Русские народные картинки. Атлас. Т. 1. СПб., 1881. № 376. Нью-Йоркская публичная библиотека

Наряду с легендами о древе жизни и древе познания добра и зла была распространена возникшая в X веке богомильская легенда о крестном древе. Согласно этой легенде, Моисей на пути в Египет посадил чудесное дерево, сплетя воедино три растения: ель, кедр и кипарис, в результате чего вода в текущем поблизости источнике стала сладкой. И тогда ангел возвестил о том, что посаженное Моисеем дерево станет спасением и «жизнью мира», потому что на нем распнут Христа. Пожелав сделать из этого дерева храм, Соломон срубил его, но, поскольку древесина оказалась непригодной для строительства, срубленное дерево так и осталось лежать на прежнем месте. Впоследствии именно из него были сделаны кресты, установленные на Голгофе для распятия Христа и разбойников [см.: {337}: 8–9].

В средневековой культуре существовало также представление о «чудесном древе»: искусно сделанном дереве, на ветвях которого поют механические птицы. Основанием для возникновения в памятниках письменности образов чудесных деревьев, по мнению А. Н. Веселовского, служили «действительные чудеса средневековой механики, быстро ставшие предметом легенды, которая, в свою очередь, могла давать краски для их изображения. При дворе халифов красовалось дерево, сделанное из золота и серебра и расходившееся на 18 ветвей», на которых среди серебряной и золотой листвы сидели металлические птицы. В них был заложен механизм, заставлявший их петь, а ветви дерева — колебаться [см.: {74}: 51–52].

В одном из сказаний о византийском царе Михаиле, правившем в X веке, есть рассказ о золотом дереве, находившемся рядом с его престолом и бывшем символом царской власти: «…на златом древе птицы златые и серебряные, а поют различными гласами». Услышав об этом дереве, другие цари послали с дарами к Михаилу своих послов, чтобы на основе их описаний сделать такие же деревья в своих царствах. Однако создать их так и не удалось, и тогда к Михаилу отправили послов с предложением продать золотое дерево или же поменять его на несметные богатства: «на царства и города, на злато и серебро довольно». Но византийский правитель решительно отказался продавать дерево и велел послам передать своим царям, что, видимо, они, обещая ему за дерево «царства, и города, и злато, и сребро», считают себя «многоразумными и многомысленными, а его неразумным» [см.: {74}: 55].

Золотое дерево упоминается и при описании чудесного оргáна. Когда его меха приводились в движение, сидящие на дереве искусственные птицы начинали петь «на разные тоны», в то время как четыре ангела с золотыми трубами, извлекавшие из них тонкие звуки, показывали рукой на изображение Страшного суда, как бы призывая усопших к воскресению. Образ чудесного крестного дерева с поющими на нем птицами, являющегося символом христианства или всего мира, часто встречается в легендах и сказаниях.

Характерное для всех народов почитание деревьев, зажигание на них огней и украшение их, а также представление о ставшем основой миропорядка мировом древе (вариантами которого являются древо жизни, древо познания добра и зла и чудесное дерево) и послужили основой возникновения обычая рождественской елки.

Культ деревьев на Руси

У восточных славян, а потом у русских особо почитаемым деревом стала береза, хотя предметом поклонения бывали и деревья других пород (дуб, сосна, ель). Предпочтение, отдаваемое березе, в значительной мере объясняется ее широким распространением на территории Среднерусской равнины, а также тем, что дерево это, распускающееся весной раньше других, воспринималось как средоточие животворных сил. Поскольку береза, в отличие от хвойных деревьев, сбрасывает на зиму листву, ее использование в календарной обрядности соотносилось не с зимним, а c весенним и летним сезонами. Символизируя возрождение жизни, береза превратилась в объект особого почитания поздней весной, в период весенних (или зеленых) Святок, после принятия христианства совпавших с Троицыной неделей, приходившейся по старому календарю на конец мая или же начало июня. Именно в это время, когда даже в северных районах листья на березе уже распускаются, сохраняя весеннюю свежесть и аромат, она и становилась центром обрядовых действ.

Весенние Святки праздновались обычно на лоне природы: в лесах и рощах, на берегах рек, озер, прудов — там, где росла береза. Участники действа (по преимуществу молодежь) украшали только что распустившиеся ветви, «завивали» их и с песнями водили вокруг дерева хороводы. «Завивание» березки состояло в завязывании ее веток таким образом, что получались венки. Иногда нижние ее ветви сплетали с травами, для того чтобы передать траве и земле животворную силу только что распустившегося дерева. Из березовых ветвей плели венки и бросали их в реку, что стало одним из самых распространенных способов гадания в этот период года. Бросив венок в воду, девушки следили за тем, как он плыл по течению, отмечая, потонет он или нет, прибьется к берегу или же беспрепятственно уплывет вниз по реке. Так они стремились угадать свое будущее: утонувший венок предвещал близкую смерть той девушке, которой он принадлежал; венок, прибитый к берегу, свидетельствовал о том, что в текущем году его владелица не выйдет замуж, а венок, уплывший по течению, означал предстоящее в ближайшее время замужество.

Праздник Семик. Лубочная картинка «Ай во поле! Ай во поле! Ай во поле липинка!..». [Москва]: Литогр. Е. Яковлева, 1868. Российская государственная библиотека

В лесу около березки девушки «кумились» — целовались через березовые венки и обменивались крестиками, что означало вступление в духовное родство. Этот обряд в разных местностях имел свои особенности. По воспоминаниям А. А. Фета,

в Троицын день шли… в лес завивать венки и кумиться. Последнее совершалось следующим образом: на ветку березы подвешивался березовый венок, и желающая покумиться женщина вешала на шнурке в середину венка снятый с шеи тельник; затем кумящиеся становились по обе стороны венка и единовременно целовали крест с двух сторон, целуясь в то же время друг с другом [см.: {474}: 73].

На Троицу березку, обряженную лентами, платочками и яркими тряпочками, срубали и с песнями несли в деревню, обходя с ней все дворы, после чего сжигали или бросали в воду. Принято было также, срубив березовое деревце (или же его ветки), приносить его в избу и ставить в красный угол, что должно было способствовать свершению в семье благоприятных событий и отгонять злых духов.

Особое пристрастие русских к березе живо до сих пор. Это дерево с яркой листвой, нежным свежим запахом и белым в черных крапинках стволом считается в России эталоном растительной красоты: «Любимое дерево русских песен и русских обрядов — березка» [см.: {360}: 56]. С 20‐х годов XX века начинается «массовое вторжение березы в литературу», чему, по мнению В. В. Иофе, способствовал Сергей Есенин, благодаря которому «береза, как главное символическое дерево России, прочно обосновывается в поэтическом пейзаже русской поэзии» [см.: {171}: 255]. Постепенно береза превратилась в растительную эмблему русских, что нашло отражение во многих народных и авторских песнях, в стихотворениях, кинофильмах, в массовой культуре. В кинофильме Василия Шукшина «Калина красная» герой, только что вышедший из заключения, останавливает машину рядом с березовой рощей и бережно гладит стволы березок, разговаривая с ними и лаская их. В телесериале начала 1970‐х годов «Семнадцать мгновений весны» советский разведчик Штирлиц, увидев у шоссе березовую рощу, также выходит из машины и долго лежит под березами, напомнившими ему родину. В советское время именно «Березками» повсеместно назывались валютные магазины, кафе и рестораны. Напомню также о широко известном, образованном в 1948 году хореографическом ансамбле «Березка». Все это в некоторой мере испошлило сам образ: по поводу пресловутого культа этого «русского» дерева Илья Эренбург однажды иронически заметил: «Береза может быть дороже пальмы, но не выше ее» [цит. по: 66: 45].

Наряду с почитаемыми в народной культуре существуют и прóклятые деревья, вызывающие отрицательные эмоции. Таково, например, восприятие русскими осины, которая в их представлениях связывается с низшим миром. Неприятие осины объясняется скорее всего тем, что это дерево обычно произрастает в низких, глухих, болотистых местах, которые считаются прибежищем нечисти. Плотные, гладкие, мелкие листья осины из‐за длинных черенков дрожат от любого, даже самого легкого, дуновения ветра, что создает в осиннике характерный звуковой эффект тревожного, сухого, почти металлического шороха и мелькающего движения, в соответствии с пословицей: «Одно прóклятое дерево без ветра шумит» [см.: {113}: II, 365]. И. С. Тургенев в рассказе «Свидание» писал об осине:

Я, признаюсь, не слишком люблю это дерево — осину — с ее бледно-лиловым стволом и серо-зеленой, металлической листвой, которую она вздымает как можно выше и дрожащим веером раскидывает на воздухе; не люблю я вечное качанье ее круглых неопрятных листьев, неловко прицепленных к длинным стебелькам [см.: {464}: III, 241].

В русской поэзии «осина как была, так и осталась почти полным изгоем» [см.: {171}: 247]. Согласно давнему обычаю, осиновый кол вбивали в мертвецов, считавшихся вурдалаками (вампирами), выходящими, по народным верованиям, из могилы и пьющими людскую кровь. При этом тело мертвеца поворачивали лицом вниз, к земле, а кол вбивали в спину, чтобы впредь вурдалак не мог вылезти из могилы. Считается также, что именно на осине повесился Иуда, отчего ее и стали воспринимать как дерево самоубийц: «Хоть самому на осину, прости Господи!..» — думает отчаявшийся бедняк в рассказе И. А. Бунина «Нефедка» [см.: {65}: 138], а Ф. К. Сологуб в стихотворении 1886 года писал:

Трепещет робкая осина,

Хотя и легок ветерок.

Какая страшная причина

Тревожит каждый здесь листок?

Предание простого люда

Так объясняет страх ветвей:

На ней повесился Иуда,

Христопродавец и злодей.

А вот служители науки

Иной подносят нам урок:

Здесь ни при чем Христовы муки,

А просто длинный черенок. [см.: {430}: 87]

Ель в мировой мифологии

Ель — вечнозеленое хвойное дерево семейства сосновых с конусообразной кроной и длинными чешуйчатыми шишками. Это дерево издавна использовалось в качестве магического растительного символа. В Древней Греции, например, ель почиталась в качестве священного дерева Артемиды, богини охоты. Участники дионисийских шествий обычно несли еловые ветви с шишками и ветки плюща. В одном из древнегреческих мифов рассказывается о том, как Кибела — богиня гор, лесов и зверей — превратила бога Аттиса, умиравшего от раны, нанесенной ему кабаном Зевса, в дерево, под которым она сидела и плакала до тех пор, пока Зевс не пообещал ей, что оно станет вечнозеленой елью. Есть мнение, что именно из древесины серебристой ели, считающейся столь же старым деревом на севере Европы, как и пальма на юге, был сделан Троянский конь. Согласно легенде, еловая древесина была использована в качестве символа на потолке храма Соломона. В кельтской мифологии ель, символизировавшая собою день зимнего солнцеворота, воспринималась как существо женского пола: как дерево рождения или сестра тиса, который считался деревом смерти [см.: {538}: 388].

У многих народов ель была особо почитаемым деревом в первый день Нового года, связанным с днем зимнего солнцестояния. Так, например, народы Западной Сибири — ханты и манси — считали ее «священным шестом», которому они приносили жертвы. Удмурты, также поклонявшиеся ели, зажигали на ней свечи, совершали моления, принося жертвоприношения еловым ветвям, которые почитались у них как богини. В «Житии Трифона Вятского» (начало XVII века) есть рассказ о «посечении» преподобным Трифоном священной ели вотяков (удмуртов), увешанной «утварью бесовской» — серебром, золотом, шелком, платками и кожей:

Обычай бо бе им, нечестивым по своей их поганской вере идольские жертвы творити под деревом ту стоящим, и всякой злобе начальник враг-Диавол вселися ту и обладаше деревом тем, мечту творя всяким злоказньством [см.: {78}: 166; см. также: 383].

Те же удмурты обычно клали на пол еловую ветвь, предлагая ей в жертву хлеб, мясо и питье, а перед началом строительства дома ставили под фундамент маленькую елочку и, расстелив перед ней скатерть, приносили ей жертвоприношения. Возвращаясь после похорон с кладбища, они стегали друг друга еловыми ветками, дабы воспрепятствовать злым духам преследовать их до дома. В качестве таких ритуальных бичей еловые ветви использовали многие северные народы.

Широко применялось еловое дерево в магии и медицине. Согласно бытовавшему в Баварии поверью, для того чтобы сделаться невидимым, перед зарей накануне дня Ивана Купалы необходимо отыскать ель и съесть семена из тех ее шишек, которые растут вверх. Германские народы верили в то, что ель излечивает подагру. Страдавший от этой болезни человек либо завязывал узел из ее ветвей, либо в течение трех «благоприятных» пятниц после захода солнца ходил к ели и, произнося магические стихи, «переносил» свою подагру в дерево, которое в результате засыхало и умирало. Сделанный из еловой хвои или молодых кончиков еловых веток бальзам использовался от цинги, грудных и легочных болезней, для излечения ран, язв и пр. Этим бальзамом также натирали обветренные и потрескавшиеся руки. Для его приготовления внутреннюю кору ели раздалбливали до мякоти и настаивали на кипятке, после чего из полученного настоя делали припарки. Некоторые индейские племена использовали ель для излечивания от головной боли [см.: {538}: 388].

Наряду с этим ели издавна приписывалась смертная символика. Еще Плиний Старший (I век н. э.) считал ель похоронным деревом. Если в еловое дерево, растущее возле дома, ударяла молния, это рассматривалось как знак скорой смерти его хозяев.

История превращения ели в рождественское дерево до сих пор во всех деталях не восстановлена. Существует мнение, что этот обычай восходит к гораздо более древней традиции майского дерева. Наверняка известно лишь то, что случилось это на территории Германии, где ель во времена язычества была особо почитаемой и отождествлялась с мировым деревом: «Царицей германских лесов была вечнозеленая ель» [см.: {1}: 20]. Именно здесь она и стала сначала новогодним, а позже — рождественским растительным символом. Среди германских народов был распространен обычай ходить под Новый год в лес, где выбранное для обрядовой роли еловое дерево освещали свечами и украшали цветными тряпочками, после чего вблизи или вокруг него совершали соответствующие обряды. Со временем еловое деревцо стали срубать и приносить в дом, где его устанавливали на столе. К нему прикрепляли зажженные свечки, вешали яблоки и сахарные изделия. Возникновению культа ели как символа неумирающей природы способствовал вечнозеленый покров этого дерева, позволявший использовать его во время зимнего праздничного цикла.

После крещения германских народов обычаи и обряды, связанные с почитанием ели, начали постепенно приобретать христианский смысл, и ее стали употреблять на Рождество, устанавливая в домах не на Новый год, а в Рождественский сочельник (24 декабря), отчего она и получила название рождественского дерева — Weihnachtsbaum. С этих пор в сочельник (Weihnacht) праздничное настроение стало в Германии создаваться не только рождественскими песнопениями, но и елкой с горящими на ней свечами [см.: {544}: 261–278][2].

О происхождении рождественского дерева существует множество легенд. Согласно одной из них, в ночь Рождества Христова все деревья в лесу расцвели и дали плоды. Возможно, именно на основе этой легенды и укоренился обычай вешать на елку яблоки, цитрусовые и другие фрукты. В некоторых местах Европы в качестве рождественского растительного символа до сих пор используется цветущее дерево: так, например, вишню содержат в особых условиях, добиваясь того, чтобы она расцветала как раз к Рождеству.

В другой легенде говорится о том, как в Рождественскую ночь все растения отправились в Вифлеем поклониться рожденному Спасителю. Первыми пришли растущие неподалеку от Вифлеема пальмы, затем дошли чужестранные болиголовы[3], буки, березы, клены, дубы, магнолии, нежные тополи, изящные эвкалипты, гигантские красные деревья и высокие кедры. А с дальнего холодного Севера пришла маленькая елочка, которая на фоне других деревьев выглядела скромной Золушкой. Деревья делали все возможное, для того чтобы скрыть ее от глаз Святого Младенца. И вдруг на небе свершилось чудо: началось движение звезд. Они стали падать на землю и так, падая одна за другой, опускались на ветки маленькой елочки, пока вся она не засияла блеском сотен огней.

В третьей легенде рассказывается об ангелах, которые пошли в лес выбирать дерево Рождества. Вначале они сочли, что таким деревом должен стать могучий дуб. Однако один из ангелов не согласился с этим мнением. «Нет, — сказал он, — мы не можем выбрать дуб. У него слишком твердая и слишком хрупкая древесина, а кроме того, из дуба делают кресты для могил». Отправившись дальше, ангелы подошли к буку, и тогда второй ангел сказал: «И бук мы не можем выбрать в качестве рождественского дерева, потому что осенью он слишком рано увядает и быстро теряет листву». Когда ангелы увидели березу, третий из них заметил: «Береза тоже не подходит для наших целей, поскольку ее ветки обычно используют в качестве бичей для наказания провинившихся». Точно так же была отвергнута ива: по мнению четвертого ангела, это дерево бóльшую часть времени плачет и потому никак не подходит для того, чтобы быть символом радости. Наконец ангелы подошли к ели и из‐за ее вечнозеленого покрова, стройной, симметричной формы и приятного запаха хвои единодушно выбрали ее деревом Рождества. Так ель и стала рождественским деревом [см.: {546}: 45–46].

В одной из старинных германских легенд рассказывается о том, как однажды в Рождественский сочельник лесник и его домочадцы, собравшиеся возле очага, вдруг услышали робкий стук в дверь. Открывший дверь хозяин увидел стоявшего у порога продрогшего и изможденного ребенка. Он пригласил мальчика в дом, где малютку приветствовали, обогрели и накормили, а мальчик Ганс уступил ему свою постель. Утром все проснулись от звуков ангельского пения и увидели, что ночной гость стоит преображенный среди ангелов. И только тут в малютке, которого они приютили у себя, признали Младенца Христа. Прощаясь с семьей лесника, Господь отломил еловую ветку, воткнул ее в землю и сказал: «Зрите, я принял ваши дары, а это мой подарок вам. Впредь это дерево всегда будет плодоносить на Рождество, и вы всегда будете жить в довольстве и достатке» [см.: {546}: 46].

О том, где и когда елка впервые была использована в качестве рождественского дерева, существует множество мнений. По одним сведениям, это случилось в Эльзасе. Данное свидетельство относят к 1521 году, когда власти города Селеста поручили леснику срубить для них елку на Рождество. «К середине XVI века этот обычай настолько полюбился, что елки повсеместно стали устанавливать в домах, так что в 1555 году отцы города вынуждены были ввести штраф за порубку леса» [см.: {508}: 88–89].

Однако чаще всего начало использования ели как символа Рождества связывают с именем знаменитого немецкого реформатора Мартина Лютера (1483–1546), хотя в XVI веке этот обычай еще не получил на территории Германии широкого распространения. Лютеру же приписывается и установление рождественского дерева в доме. Исторические свидетельства этого факта отсутствуют. Достоверно известно лишь то, что именно Лютер санкционировал, утвердил и одобрил празднование Рождества как мирского праздника, полагая, что это послужит основанием для невинных общественных удовольствий и семейных торжеств, в которых особое место уделяется детям.

Мартин Лютер, празднующий Рождество со своей семьей. Гравюра Е. Л. Кёнига // Stork T. B. Luther’s Christ-Baum. Philadelphia, 1855

Сохранилась легенда о том, как в один из Рождественских сочельников Лютер возвращался домой сначала по заснеженному полю, а потом через лес. Он глубоко задумался и вдруг, взглянув на небо, увидел звезды, ярко сверкавшие сквозь темные ветви елей. Эта картина напомнила ему первую рождественскую ночь в Вифлееме, которая свершилась за много столетий до переживаемого им момента. Лютер стал размышлять о безграничной любви Бога, пославшего в мир своего единственного сына как Спасителя всех грешных людей. Эти думы не покидали его и по возвращении домой, где он поделился с домочадцами. Для подкрепления своих мыслей Лютер вышел в сад, срезал маленькую елочку, принес ее в дом, прикрепил к ней свечи и зажег их, тем самым представив милость открывшихся небес, позволивших Господу Иисусу спуститься на землю. После этого случая на каждое Рождество в доме Лютера устанавливалось рождественское дерево. Сохранилась гравюра XVI века, на которой Лютер с семьей изображен возле елки с горящими на ней свечами [см.: {536}: 106].

Согласно другому варианту легенды о Лютере, именно он в честь рождения Христа прикрепил к ели горящие свечи. Однажды, как гласит эта легенда, в Рождественский сочельник Лютера очень взволновало видение мириадов мерцающих звезд, которые, как ему казалось, дотрагивались до верхушки величественной ели. Стремясь передать свое впечатление от этого зрелища, он срубил дерево и установил его в своем доме как символ силы и мира, приходящих к человеку через Христа. Прикрепленные к ветвям дерева зажженные свечи символизировали собою тот свет, который сиял в ночь рождения Христа [см.: {534}: 19].

Если отраженный в легендах эпизод действительно имел место и если именно Лютер породил обычай устанавливать в Рождественский сочельник елку, то все же следует отметить, что его примеру соотечественники последовали далеко не сразу. Через полстолетия после смерти Лютера на территории Германии еще незаметно следов широкого использования ели на Рождество. Первое письменно зафиксированное свидетельство о начале этого обычая относится к 1605 году: на Рождество некий немецкий путешественник пришел в Страсбург, бывший в то время вольным городом империи. Когда он пересек Рейн, то увидел в домах тамошних жителей украшенные (но неосвещенные) елки. Он был удивлен и впоследствии написал по этому поводу: «В Страсбурге на Рождество приносят в дома еловые деревья и на эти деревья кладут розы, сделанные из цветной бумаги, яблоки, вафли, золотую фольгу, сахар и другие вещи» [см.: {546}: 46]. Из Страсбурга обычай устанавливать в сочельник ярко украшенное дерево стал распространяться по другим городам и деревням вдоль Рейна. Это обыкновение стало широко известным, так что пасторы вдруг увидели в нем опасность. Один лютеранский теолог в своих проповедях неоднократно осуждал новый обычай, говоря, что блеском, сверканием и красотой дерево отвлекает людей от мыслей о Рождестве Младенца Христа, который должен быть единственным центром праздничного торжества.

Новогодняя елка у колодца. Гравюра Отто фон Рейнсберг-Дюрингсфельда. Баварская государственная библиотека. Мюнхен

Обычай зажигать на дереве свечи очень давний, и он неоднократно упоминается в литературных произведениях; так, например, в легендах о короле Артуре встречаются эпизоды, где описывается освещенное дерево [см.: {533}]. Первые письменные данные о рождественском дереве с зажженными на нем свечами, установленном в городе Ганновере, центре Нижней Саксонии, относятся только ко второй половине XVII века. При этом в них говорится не об одном еловом дереве, а о нескольких маленьких деревцах со свечками на каждой ветке. Со временем группа деревьев была заменена одной большой елкой [см.: {71}: 149]. Рождественское дерево со свечами и украшениями впервые упомянуто только в 1737 году. Пятьюдесятью годами позже датируется запись некой баронессы, которая отмечает, что в каждом немецком доме «приготавливается еловое дерево, покрытое свечами и сластями, с великолепным освещением» [см.: {546}: 47].

Таким образом, окончательно на территории Германии рождественская елка была освоена только к середине XVIII века. В романе Гёте «Страдания юного Вертера», вышедшем в свет в 1774 году, мельком, как уже о чем-то хорошо знакомом и привычном, говорится, с каким нетерпением дети ожидают поездки к Лотте на елку, где они получат подарки:

Дети вскоре нарушили его (Вертера. — Е. Д.) одиночество, они бегали за ним, висли на нем, рассказывали наперебой: когда пройдет завтра, и послезавтра, и еще один день, тогда они поедут к Лотте на елку и получат подарки; при этом они расписывали всяческие чудеса, какие им сулило их нехитрое воображение [см.: {97}: 87].

На рубеже XIX столетия на площадях немецких городов в Рождественский сочельник начали устанавливать большие еловые деревья. Свидетельством окончательного усвоения немцами этого обычая можно считать появление елок на рождественских ярмарках. Если в 1785 году на ярмарке в Лейпциге елки еще не продавали, то в 1807 году на Дрезденской ярмарке их уже было множество.

В сочельник установленную в доме елку украшали блестками и мишурой, освещали свечками, лампочками или фонариками. Под ней или же на ее ветвях раскладывали подарки вначале только для детей, а позже — и для остальных членов семьи. К верхушке прикреплялась Вифлеемская звезда или же геральдический ангел. Дерево (а иногда лишь одна его ветка) стояло в доме в течение всего праздничного периода. Во многих местах считалось необходимым выносить елку из дома перед Двенадцатой ночью (Богоявлением). В соответствии с распространенным суеверием во избежание несчастья все рождественские украшения нужно было убрать из церкви перед Свечной мессой. Считалось, что любая хвоинка или еловая веточка, оставшаяся на церковной скамье, способна принести несчастье тому, кто на нее сядет. По той же причине немцы следили и за тем, чтобы на рождественском дереве было четное количество свечей [см.: {538}: 388].

Освоенный в Германии обычай к концу XVIII столетия начинает распространяться по другим странам Европы. Первыми рождественское дерево переняли у немцев жители северных европейских стран, хотя полного признания елка не получила у них вплоть до середины XIX века. Гораздо чаще хвойными ветками они украшали лишь потолок и двери. Иногда же вместо елки использовался обвитый красной и зеленой бумагой шест, освещенный восемью или десятью свечками [см.: {181}: 109]. Первые сведения о рождественском дереве в Швеции относятся к концу XVIII века, в Финляндии — к 1800 году, в Дании — к 1810‐му, а в Норвегии — к 1828 году. В Бельгии и в Нидерландах рождественское дерево (Kerstboom) было освоено только к середине XIX века, а во многих провинциях этот обычай не принят еще до сих пор: его, например, не признают в некоторых частях Фландрии. И все же в настоящее время «в большинстве городских и сельских домов нарядная елка, увенчанная звездой и обвешанная блестящими шарами, яблоками и конфетами, является необходимой принадлежностью» зимнего праздника [см.: {181}: 75]. К Рождеству ветки падуба, омелы и ели доставляют в города Бельгии и Нидерландов на баржах по каналам и продают на рынках и на улицах. К. Смык в своей недавней книге, посвященной польской елке и ее символике в польской культуре, датирует появление первых елок в Польше 1815 годом [см.: {548}: 30].

Полагают, что в Париже рождественское дерево впервые появилось в 1840 году при дворе короля Луи-Филиппа. Инициатором этого события стала невестка короля лютеранка герцогиня Елена Орлеанская, урожденная немецкая принцесса Мекленбургская. Дерево было воздвигнуто перед королевским дворцом Тюильри. Однако обычай рождественской елки распространялся по Франции медленно. Впервые дерево было установлено снаружи, а не внутри помещения, отчего его нельзя было осветить, и потому выглядело оно не слишком эффектно. Кроме того, во Франции долго сохранялся обычай жечь в сочельник рождественское полено (le bûche de Noёl), и елка усваивалась не столь охотно, как в северных странах. В рассказе-стилизации писателя-эмигранта М. А. Струве «Парижское письмо», где описываются «первые парижские впечатления» русского юноши, отмечавшего Рождество 1868 года в Париже, говорится: «Комната… встретила меня приукрашенной, но елки, любезной мне по петербургскому обычаю, даже хотя бы и самой маленькой, в ней не оказалось» [см.: {438}: 635]. 19 декабря 1925 года Марина Цветаева писала своей чешской приятельнице Анне Тесковой из Парижа:

…Прага: там все подарочно, все елочно. Здесь (нынче 19-ое) елкой и не пахнет, в самом настоящем смысле слова. Елка считается германским обычаем, большинство ограничивается сжиганием в (дымящем!) камине — «bûche de Noël». Подарки к Новому Году, в туфлю. И всё [см.: {494}: 36].

В Англии первое рождественское дерево было установлено в 1841 году, когда королева Виктория вышла замуж за немца АльбертаСаксен-Кобург-Готского. Именно тогда в Виндзорском замке (летней королевской резиденции) по настоянию принца и было устроено рождественское дерево «для удовольствия его молодой жены и маленьких детей». После праздника, проведенного с украшенной и освещенной елью, принц Альберт писал отцу, как он сам с большим нетерпением ожидал этот «милый рождественский сочельник» и как этому событию радовались его дети: «Сегодня я принимал двух своих деток, чтобы вручить им подарки, которые (они и сами не знали отчего) были несказанно счастливы и дивились на немецкое рождественское дерево и его сияющие свечи» [см.: {542}: 75].

Рождественское дерево в Виндзорском замке. Иллюстрация из рождественского приложения к «Иллюстрейтед Лондон Ньюс». Декабрь 1848. Британская библиотека

Вскоре каждая британская семья, бывшая в состоянии купить и украсить елку, стала подражать королевскому дому, и этот обычай столь же распространился, как обязательные рождественские блюда — жареный гусь и плум-пудинг [см.: {1}: 20]. В декабрьском номере лондонской газеты «News» за 1848 год была помещена иллюстрация, на которой изображалась королевская семья, собравшаяся у рождественского дерева, и было дано подробное описание молодой елки высотой около восьми футов с прикрепленными к ее ветвям восковыми свечами и маленькими корзиночками (бонбоньерками), наполненными бонбонами (конфетами) и другими сластями. На вершине дерева была установлена маленькая фигурка ангела с распростертыми крыльями и с венками в обеих руках [см.: {542}: 75].

Чарльз Диккенс в очерке 1830 года «Рождественский обед», описывая английское Рождество, о елке еще не упоминает, а пишет о традиционной для Англии ветке омелы, под которой мальчики целуют своих кузин, а также о ветке остролистника, красующейся на вершине гигантского пудинга [см.: {119}: I, 298]. Однако в очерке «Рождественская елка», написанном в начале 1850‐х годов, писатель уже с энтузиазмом приветствует новый обычай:

Сегодня вечером я наблюдал за веселой гурьбою детей, собравшихся вокруг рождественской елки — милая немецкая затея! Елка была установлена посередине большого круглого стола и поднималась высоко над их головами. Она ярко светилась множеством маленьких свечек и вся кругом искрилась и сверкала блестящими вещицами. <…> Вокруг елки теперь расцветает яркое веселье — пение, танцы, всякие затеи. Привет им. Привет невинному веселью под ветвями рождественской елки, которые никогда не бросят мрачной тени! [см.: {119}: XIX, 393, 411]

В период Второй мировой войны в Англию, где в то время находились норвежский король и правительство, из оккупированной Норвегии была привезена контрабандой огромная ель, которую установили на Трафальгарской площади. С этих пор Осло ежегодно дарит британской столице точно такое же дерево, и оно, увешанное елочными игрушками и разноцветными электрическими лампочками, устанавливается на той же самой площади [см.: {534}: 17; 181: 94].

Как можно заметить, большинство народов Западной Европы начало активно усваивать традицию рождественского дерева только к середине XIX столетия. Ель постепенно становилась существенной и неотъемлемой частью семейного праздника Рождества, хотя память о ее немецком происхождении сохранялась многие годы. В Европе она была принята и церковью, пользуясь особенным почетом в лютеранских кирхах, где ее возжигают во время рождественского богослужения [см.: {360}: 56].

Первое изображение рождественского дерева, напечатанное в США. Фронтиспис подарочной книги «Stranger’s Gift», написанной немецким эмигрантом Г. Бокумом (1836). Библиотека Конгресса США

В Америку рождественское дерево пришло примерно в то же самое время, когда оно появилось в Англии. Этот обычай, по всей видимости, осваивался в разных штатах почти одновременно, но везде инициаторами были немецкие эмигранты. По одним данным, его завезли еще наемники, принимавшие участие в Войне за независимость, по другим — первая елка была установлена в Техасе [см.: {550}: 18], по третьим — это новшество было введено жителем городка Вустер (Огайо) Августом Имгартом, который был родом из Германии. Однажды в его доме на Рождество было установлено еловое дерево (spruce), освещенное свечами и украшенное цветными бумажками. Жителям Вустера, который в то время был небольшой деревушкой, захотелось посмотреть на эту диковинку. При виде сияющего дерева они пришли в такой восторг, что на следующий год такие же наряженные елки уже стояли во многих домах, а вскоре обычай стал популярным и в других городах Среднего Запада.

С 1851 года в Америке рождественское дерево стали устанавливать и в церквях. Инициатором этого новшества стал пастор лютеранской церкви из города Кливленда (Огайо). С первых же лет своего пасторства он организовал в своей церкви празднование Рождества с рождественским деревом, украшенным позолотой, блестками, свечами, яблоками и конфетами. Жители города устроили прихожанам этой церкви бойкот, обвиняя их в поклонении дереву. Распространялись слухи, что хозяева предприятий угрожали увольнением всем, кто еще когда-нибудь примет участие в подобном праздновании Рождества. Однако и на следующий год прихожане той же самой церкви снова любовались украшенной и светящейся елкой. По всей округе распространялись рассказы об этом новшестве, и обычай вошел в моду. Чтобы как-то его оправдать, стали говорить, что рождественское дерево смягчает Божий гнев, и с каждым Новым годом его образ становился все более осмысленным для жителей Кливленда. Постепенно начали признавать, что в новом обычае нет ничего недостойного: ведь дерево не превращалось в главный объект праздника, а было всего лишь символом Спасителя, настоящим древом жизни; свечи представляли того, кто есть Свет Мира, а рождественские подарки считались самыми великолепными из всех даров Бога людям. Поэтому устройство елки рассматривалось теперь как истинно христианское дело, свершаемое в память об искупительном рождении Младенца Иисуса.

Вскоре желание устанавливать рождественское дерево охватило и восточные штаты Америки, а к середине века ель становится обычным товаром рождественского рынка. Перед Рождеством 1848 года на улицах Нью-Йорка появился первый фермер, продающий елки. Так было положено начало елочной коммерции, получившей впоследствии в США широчайший размах. На сотнях елочных плантаций стали выращивать деревья для рождественских праздников. В 1852 году первая рождественская елка была установлена в Белом доме [см.: {543}: 105].

К 1891 году обычай, распространившийся по всем Штатам, стал столь всеобщим, что президент Бенджамин Гаррисон назвал его старинным. Согласно отчету корреспондента одной из газет, Гаррисон, обращаясь к согражданам накануне Нового года, сказал:

Рождество — самый священный религиозный праздник года, и по всей земле он должен быть праздником всеобщей радости — от самого простого жителя и до самого крупного чиновника… Мы намереваемся сделать его в Белом доме днем счастья — все члены моей семьи, представляющей четыре поколения, соберутся вместе за большим столом в гостиной для торжественных обедов, чтобы принять участие в старинной рождественской трапезе… У всех нас должно стоять старинное рождественское дерево, устроенное для наших внуков, а для своих внуков я сам буду Санта-Клаусом [см.: {546}: 47; 532: 56].

После изобретения электрической лампочки в США трудно было найти город, на площади которого на праздник не устанавливали хотя бы одно освещенное дерево. В настоящее время в Америке Рождество играет громадную роль, и рождественское дерево устанавливается почти в каждом доме.

Столь массовое распространение обычая по всему христианскому миру требует объяснения. Почему именно ель приобрела такую популярность? Почему она оказалась связанной с Новым годом или Рождеством? В Северном полушарии рождественские праздники приходятся на зиму, когда лиственные деревья стоят обнаженными и, конечно, не могут использоваться в качестве символа и важнейшего атрибута зимнего праздника. Поэтому естественно, что таким символом стало вечнозеленое хвойное дерево, причем не только ель, но и сосна, и кедр, и пихта, и можжевельник. Однако елка, в отличие от других хвойных деревьев, обладает правильной пирамидальной формой; ее устремленный кверху прямой ствол, а также симметричное расположение ветвей придают ей очертания католических и лютеранских храмов. Очевидно, именно благодаря своей форме ель и затмила другие хвойные деревья.

«Родины нашей питомица скромная»

Елка в русской народной традиции

Употребление ели весьма разнообразно…

Д. М. Кайгородов. Беседы о русском лесе

— Ну, пошел же, ради бога! —

Небо, ельник и песок —

Невеселая дорога…

Н. А. Некрасов. Школьник

Являясь, подобно березе, одним из самых распространенных деревьев средних и северных широт России, ель издавна использовалась в хозяйстве. Ее древесина служила топливом, употреблялась в строительстве, хотя и считалась материалом не самого высокого качества, что нашло отражение в поговорке: «Ельник, березник чем не дрова? Хрен да капуста чем не еда?» [см.: {113}: I, 519]. Упоминания о ели в древнерусских источниках (где она называется елие, елье, елина, елинка, елица) носят, как правило, чисто деловой характер: «дровяной ельник», «еловец» (строевой еловый лес) и т. п. В образе ели люди Древней Руси не видели ничего поэтического: еловый лес («елняк большой глухой») из‐за своей темноты и сырости отнюдь не радовал глаз. В одном из текстов XVI века написано: «На той де земле мох и кочки, и мокрые места, и лес старинной всякой: березник, и осинник, и ельник» [см.: {416}: 49]. Произрастая по преимуществу в сырых и болотистых местах, называвшихся в ряде губерний «елками», это дерево с темно-зеленой колючей хвоей, неприятным на ощупь, шероховатым и часто сырым стволом (с которым иногда сравнивалась кожа Бабы-Яги [см.: {78}: 574]) не пользовалось особой любовью. Вплоть до конца XIX века без симпатии изображалась ель (как, впрочем, и другие хвойные деревья) и в русской поэзии, как, например, у Ф. И. Тютчева:

Пусть сосны и ели

Всю зиму торчат,

В снега и метели

Закутавшись, спят.

Их тощая зелень,

Как иглы ежа,

Хоть век не желтеет,

Но ввек не свежа. [см.: {465}: 40]

А поэт и прозаик рубежа XIX и XX веков А. Н. Будищев писал:

Сосны и мшистые ели,

Белые ночи и мрак.

Злобно под пенье метели

Воет пустынный овраг. [см.: {63}: 149]

В отличие от лиственных деревьев хвойные, по мнению А. А. Фета, «порý зимы напоминают», не ждут «весны и возрожденья»; они «останутся холодною красой / Пугать иные поколенья» [см.: {472}: 183]. Лев Толстой в «Войне и мире», описывая первую встречу Андрея Болконского с дубом, также пишет о том неприязненном впечатлении, которое «задавленные мертвые ели» производят на героя: «Рассыпанные кое-где по березнику мелкие ели своей грубой вечной зеленью неприятно напоминали о зиме» [см.: {452}: V, 161]. Отрицательное отношение к ели, ощущение ее как враждебной человеку силы встречается иногда и у современных поэтов, как, например, в стихотворении Татьяны Смертиной 1996 года:

Обступили избу ели,

Вертят юбками метели,

Ветер плетью бьет наотмашь…

Ты прийти ко мне не можешь! [см.: {420}: 5]

А Иосиф Бродский, передавая свои ощущения от северного пейзажа (места своей ссылки — деревни Норенской Архангельской области), замечает: «Прежде всего, специфическая растительность. Она, в принципе, непривлекательна — все эти елочки, болотца. Человеку там делать нечего ни в качестве движущегося тела в пейзаже, ни в качестве зрителя. Потому что чего же он там увидит?» [см.: {82}: 83].

Деталь лубочной картинки «Изображение Сатира, показывавшегося в Испании в 1760 году», конец XVIII в. // Ровинский Д. А. Русские народные картинки. Атлас. Т. 1. СПб., 1881. № 376. Нью-Йоркская публичная библиотека

Анализируя растительные символы русского народного праздничного обряда, В. Я. Пропп делает попытку объяснить причину исконного равнодушия, пренебрежения и даже неприязни русских к хвойным деревьям, в том числе к ели: «Темная буроватая ель и сосна в русском фольклоре не пользуются особым почетом, может быть, и потому, что огромные пространства наших степей и лесостепей их не знают» [см.: {360}: 56].

В русской народной культуре ель оказалась наделенной сложным комплексом символических значений, которые во многом явились следствием эмоционального ее восприятия. Внешние свойства ели и места ее произрастания, видимо, обусловили связь этого дерева с образами низшей мифологии (чертями, лешими и прочей лесной нечистью), что нашло отражение, в частности, в известной пословице: «Венчали вокруг ели, а черти пели», указывающей на родство образа ели с нечистой силой (ср. у Федора Сологуба в стихотворении 1907 года «Чертовы качели»:

В тени косматой ели

Над шумною рекой

Качает черт качели

Мохнатою рукой. [см.: {430}: 347])

Слово «ёлс» стало одним из имен лешего, черта: «А коего тебе ёлса надо?», а «еловой головой» принято называть глупого и бестолкового человека.

Ель традиционно считалась у русских деревом смерти, о чем сохранилось множество свидетельств. Существовал обычай удавившихся и вообще самоубийц зарывать между двумя елками, поворачивая их ничком [см.: {160}: 91; 357: 312]. В некоторых местах был распространен запрет на посадку ели около дома из опасения смерти мужского члена семьи [см.: {453}: 18–19]. Из ели, как и из осины, запрещалось строить дома [см.: {159}: 13]. Еловые ветви использовались и до сих пор широко используются во время похорон. Их кладут на пол в помещении, где лежит покойник. Вспомним хотя бы «Пиковую даму» Пушкина: «…Германн решился подойти ко гробу. Он поклонился в землю и несколько минут лежал на холодном полу, усыпанном ельником» [см.: {364}: V, 348]. Еловыми ветвями часто выстилают путь похоронной процессии:

Ельник насыпан с утра по дороге.

Верно, кого-то везут на покой! [см.: {285}: 830]

…темный, обильно разбросанный ельник

Вдоль по унылой дороге, под тяжестью дрог молчаливых… [см.: {419}: 1]

Веточки ели бросают в яму на гроб, а могилу принято прикрывать на зиму еловыми лапами. «Связь ели с темой смерти, — как пишет Т. А. Агапкина, — заметна и в русских свадебных песнях, где ель — частый символ невесты-сироты» [см.: {4}: 5]. Ср. также в фольклоре остарбайтеров — советских людей, угнанных на работу в Германию во время Второй мировой войны:

Может быть под елкою густою

Я родимый дом сибе найду,

Распращаюсь с горькою судьбой

И к вам я, может, больше не прийду. [см.: {356}: 87]

Время возникновения (или же усвоения от южных славян) обычая устилать дорогу, по которой несут на кладбище покойника, хвойными ветками неизвестно [см.: {152}: 94], хотя упоминания о нем встречаются уже в памятниках древнерусской письменности: «И тако Соломон нача работати на дворе: двор месть и песком усыпает и ельником устилает везде и по переходам такожде» («Повести о Соломоне», XVI–XVII вв. [цит. по: 416: 49]).

На православных кладбищах долгое время сажать елки возле могил было не принято. Однако в середине XIX века это уже случалось. Вспомним описание Тургеневым могилы Базарова: «две молодые елки посажены по обоим ее концам» [см.: {464}: VIII, 188].

Смертная символика ели была усвоена и получила широкое распространение при советской власти. Ель стала характерной деталью официальных могильников, прежде всего Мавзолея Ленина, около которого были посажены серебристые норвежские ели:

Ели наклоняются старея,

Над гранитом гулким мавзолея… [см.: {509}: 603]

Впоследствии эти ели стали соотноситься с кремлевскими новогодними елками, как, например, в стихотворении Якова Хелемского 1954 года:

Сединою тронутые ели,

У Кремля равняющие строй,

В этот снежный полдень, молодея,

Новой восхищаются сестрой. [см.: {487}: 1]

«Новая сестра» — это елка в Большом Кремлевском дворце, главная елка Страны Советов. Два противоположных символических значения ели (исконно русский и усвоенный с Запада) здесь вдруг соединились, создав новое символическое значение: преемственность ленинских идей в празднике советской детворы. Судя по той роли, которую еловая хвоя стала играть в советской официальной жизни, видимо, можно говорить об особом пристрастии Сталина к этому дереву. Его дочь, Светлана Сталина (Аллилуева), вспоминая свое детство 1930‐х годов, пишет о том, как на одной из сталинских дач, в Зубалове, вдруг вырубили огромные старые кусты сирени, «которые цвели возле террасы как два огромных благоухающих стога», и начали сажать елки: «…смотришь, везде понатыкано елок… Но здесь было сухо, почва песчаная, вскоре елки все посохли. Вот мы радовались-то!» [см.: {10}: 113].

Смертная символика ели нашла отражение в пословицах, поговорках, фразеологизмах: «смотреть под елку» — тяжело болеть; «угодить под елку» — умереть; «еловая деревня», «еловая домовина» — гроб; «пойти или прогуляться по еловой дорожке» — умереть [см.: {415}: 343–344] и др. Звуковая перекличка спровоцировала сближение слова «елка» с рядом нецензурных слов, что также повлияло на восприятие русскими этого дерева. Характерны и «елочные» эвфемизмы, широко употребительные в наши дни: «елки-палки», «елки-моталки» и т. п.

В настоящее время связь ели с темой самоубийства или насильственной смерти утратилась, и она превратилась в один из символов вечной памяти и вечной жизни: теперь елочки часто можно увидеть на многих русских кладбищах, в том числе и заграничных: «Сегодня я зажгла свечи на небольшой елочке на кладбище. У меня дома в этом году елки не будет. Для кого ее украшать?» — записывает пожилая эмигрантка в своем дневнике [см.: {411}: 25].

Считаясь смертным деревом, ель наряду с этим в некоторых местах использовалась в качестве оберега (как и репей), видимо, из‐за колючести ее хвои [см.: {4}: 5]. На севере, в районе Тотьмы, при закладке двора в середине его ставили елку [см.: {159}: 50–51]. Вечнозеленый покров ели нашел отражение в ряде загадок: «Зимой и летом одним цветом»; «Осенью не увядаю, зимой не умираю»; «Это ты, дерево! И зиму и лето зелено»; «Что летом и зимой в рубашке одной» [см.: {153}: 64]. Тот же вечнозеленый покров послужил основанием для использования елки на свадьбах в качестве символа вечной молодости: «…в Ярославской губернии, когда девушки идут к невесте на девичник, то одна несет впереди елку, украшенную цветами и называемую девья крáса» [см.: {507}: 14].

Весь этот сложный и противоречивый смысловой комплекс, закрепленный за елью в русском сознании, не давал, казалось бы, оснований для возникновения ее культа — превращения ее в объект почитания. Но тем не менее это произошло. Автор книги о русском лесе Д. М. Кайгородов писал в 1880 году:

…выросшая на свободе, покрытая сверху донизу зелеными, густоветвистыми сучьями, ель представляет из себя настоящую зеленую пирамиду, и по своеобразной, стройной красоте своей есть несомненно одно из красивейших наших деревьев [см.: {174}: 100].

В. В. Иофе, исследуя «литературную флору» русской поэзии XIX–XX веков и говоря о «нестабильности ботанического инвентаря», отметил начавшуюся с конца XIX века возрастающую популярность ели: «…ель и сосна, аутсайдеры XIX века, нынче становятся все более и более популярными» [см.: {171}: 247]. Эти и многие другие отзывы о еловом дереве конца XIX–XX века являются свидетельством того, что к этому времени в сознании русских оно приобрело положительные коннотации, прочно соединившись с символикой рождественского дерева.

Петровский указ 1699 года и его последствия

В России обычай новогодней елки ведет свое начало с Петровской эпохи. Мнение о том, что елка как новогодний символ «первоначально сделалась известною в Москве с половины XVII века» и устраивалась в Немецкой слободе, где с ней познакомился юный царь Петр и откуда она была «перевезена» в Петербург [см.: {446}: 87], похоже, не имеет под собой никакой реальной почвы. Лишь по возвращении домой после своего первого путешествия в Европу (1698–1699) Петр I «устраивает, — по словам А. М. Панченко, — экстралегальный переворот, вплоть до перемены календаря» [см.: {320}: 11]. Согласно царскому указу от 20 декабря 1699 года, впредь предписывалось вести летоисчисление не от Сотворения мира, но от Рождества Христова, а день «новолетия», до того времени отмечавшийся на Руси 1 сентября, «по примеру всех христианских народов» перенести на 1 января. В этом указе давались также рекомендации по организации новогоднего праздника. В его ознаменование в день Нового года было велено пускать ракеты, зажигать огни и украсить столицу (тогда еще Москву) хвоей:

По большим улицам, у нарочитых домов, пред воротами поставить некоторые украшения от древ и ветвей сосновых, еловых и мозжевелевых против образцов, каковы сделаны на Гостином дворе.

А «людям скудным» предлагалось

каждому хотя по древцу или ветве на вороты или над храминою своей поставить… а стоять тому украшению января в первый день [см.: {470}: 349; 278: 5; 344: 37].

Эта малозаметная в эпоху бурных событий деталь и явилась в России началом трехвековой истории обычая устанавливать елку на зимних праздниках.

Однако к будущей рождественской елке указ Петра имел косвенное отношение. Во-первых, город декорировался не только еловыми, но и другими хвойными деревьями; во-вторых, в указе рекомендовалось использовать как целые деревья, так и ветви, и наконец, в-третьих, украшения из хвои предписано было устанавливать не в помещении, но снаружи: на воротах, крышах трактиров, улицах и дорогах. Тем самым елка превращалась в деталь новогоднего городского пейзажа, а не рождественского интерьера, чем она стала впоследствии. Текст царского указа свидетельствует о том, что для Петра во вводимом им обычае, с которым он познакомился, конечно же, во время путешествия по Европе, важной была как эстетическая сторона (дома и улицы велено было украсить хвоей), так и символическая: декорации из хвои следовало создавать в ознаменование Нового года.

Петровский указ от 20 декабря 1699 года является едва ли не единственным документом, относящимся к истории елки в России XVIII века. После смерти Петра, судя по всему, его рекомендации были основательно забыты, но в одном отношении они имели довольно забавные последствия, добавив к символике ели новые оттенки. Царские предписания сохранились лишь в новогоднем убранстве питейных заведений, крыши и ворота которых перед Новым годом продолжали украшать елками. По этим елкам (привязанным к колу, установленным на крышах или же воткнутым у ворот) опознавались кабаки. Деревья стояли там до следующего года, накануне которого старые елки заменяли новыми. Возникнув в результате петровского указа, этот обычай поддерживался в течение XVIII и XIX веков. Пушкин в «Истории села Горюхина» упоминает «древнее общественное здание (то есть кабак. — Е. Д.), украшенное елкою и изображением двуглавого орла» [см.: {364}: V, 189]. Эта характерная деталь была хорошо известна и время от времени отражалась в литературных произведениях. Д. В. Григорович, например, в повести 1847 года «Антон-Горемыка», рассказывая о встрече своего героя по дороге в город с двумя портными, замечает:

Вскоре все три путника достигли высокой избы, осененной елкой и скворешницей, стоявшей на окраине дороги при повороте на проселок, и остановились [см.: {107}: 170].

Иногда же вместо елки на крышах кабаков ставились сосенки: «Здание кабака… состояло из старинной двухэтажной избы с высокой кровлей… На верхушке ее торчала откосо рыжая иссохшая сосенка; худощавые, иссохшие ветви ее, казалось, звали на помощь» [см.: {107}: 234]. Эта характерная деталь нашла отражение и в стихотворении М. Л. Михайлова 1848 года «Кабак»:

У двери скрыпучей

Красуется елка…

За дверью той речи

Не знают умолка.

……………………

К той елке зеленой

Своротит детина…

Как выпита чарка —

Пропала кручина! [см.: {272}: 67–68]

А в стихотворении Н. П. Кильберга 1872 года «Елка» кучер искренне удивляется тому, что барин по вбитой у дверей избы елке не может признать в ней питейного заведения:

Въехали!.. мчимся в деревне стрелой,

Вдруг стали кони пред грязной избой,

Где у дверей вбита елка…

Что это?.. — Экой ты, барин, чудак,

Разве не знаешь?.. Ведь это кабак!.. [см.: {286}: 830]

В результате кабаки стали называть в народе «елками» или же «Иванами-елкиными»: «Пойдем-ка к елкину, для праздника выпьем»; «Видно, у Ивана елкина была в гостях, что из стороны в сторону пошатываешься» (ср. также поговорку: «елка (то есть кабак. — Е. Д.) чище метлы дом подметает»). Ввиду же склонности к замене «алкогольной» лексики эвфемизмами практически весь комплекс «алкогольных» понятий постепенно приобрел «елочные» дуплеты: «елку поднять» — пьянствовать, «идти под елку» или «елка упала, пойдем поднимать» — идти в кабак, «быть под елкой» — находиться в кабаке, «елкин» — состояние алкогольного опьянения и т. п. [см.: {415}: 343–344]. Эта возникшая связь елки с темой пьянства органично вписалась в прежнюю семантику ели, соединяющую ее с нижним миром.

На протяжении всего XVIII века нигде, кроме питейных заведений, ель в качестве элемента новогоднего или святочного декора больше не фигурирует: ее образ отсутствует в новогодних фейерверках и «иллуминациях», столь характерных для «века Просвещения» и представлявших собою достаточно сложные символические комбинации; не упоминается она при описании святочных маскарадов при дворе. И, конечно же, нет ее на народных святочных игрищах. В рассказах о новогодних и святочных празднествах, проводившихся в этот период русской истории, никогда не указывается на присутствие в помещении ели. Поэтому и иллюстрация в одном из рождественских номеров журнала «Нива» за 1889 год «Празднование святок в 1789 году», на которой изображена «святочная сцена» в состоятельном доме, где в углу залы стоит большая разукрашенная ель, могла появиться только по причине неосведомленности как художника, так и издателей этого еженедельника в истории русской елки. Впрочем, эта ошибка повторялась не раз. К гравюре по картине Э. Вагнера 1881 года «Рождественская елка сто лет назад» в том же журнале дано объяснение:

На картине изображена семейная сцена «Елка в XVIII веке в богатом доме». Елка готова. Пудреный лакей зажигает последние свечки, мать семейства звонит в колокольчик, давая этим знать, что можно входить, отец наблюдает с своего кресла, какое впечатление произвели на детей блестящие игрушки. Дети поражены, даже самый маленький хлопает в ладошки на руках у няни; второй, постарше, держась за руку молоденькой сестры, сдержаннее выражает свой восторг, а средний — буян, прямо несется к киверу, сабле и барабану, которые так заманчиво красуются, блестя при огнях на стуле около елки [см.: {287}: 1174].

Подобная сцена для конца XVIII века просто немыслима.

Ледяные горы. Литография С. Ф. Галактионова по рис. П. П. Свиньина // Свиньин П. П. Достопамятности Санкт-Петербурга и его окрестностей. Ч. 1. СПб., 1816. Российская государственная библиотека

Помимо внешнего убранства питейных заведений в XVIII веке и на протяжении всего следующего столетия, елки использовались еще и на катальных (или, как еще говорили, скатных) горках. На гравюрах и лубочных картинках XVIII и XIX веков, изображающих катание с гор на праздниках (Святках и Масленице) в Петербурге, Москве и других городах, можно увидеть небольшие елочки, установленные по краям горок. На гравюре 1792 года Д. А. Аткинсона (жившего в России с 1784 по 1801 год) «Катание с гор на Неве» еловые деревца расставлены по всему скату горки и по ее бокам. На рисунках и гравюрах XVIII–XIX веков украшения из елочек в местах зимних городских увеселений встречаются постоянно. На анонимной гравюре конца XIX века «Катание на чухнах» елочные ветки разбросаны по поверхности замерзшей Невы. На рисунках А. Бальдингера (гравюра К. Крыжановского) «Катание на льду на Екатерининском канале в Петербурге» и «Ледяные горы» (1879) всюду — на горках, на подъеме и на их скатах — изображены небольшие воткнутые в снег еловые деревца. Устанавливались елочки и возле традиционных праздничных балаганов на Семеновском плацу, как это изображено на одной из гравюр 1890‐х годов. В Петербурге елками принято было также обозначать пути санных перевозов через Неву: «В снежные валы, — пишет Л. В. Успенский о Петербурге конца XIX — начала ХX века, — втыкались веселые мохнатые елки» и по этой дорожке «дюжие молодцы на коньках» перевозили санки с седоками [см.: {468}: 165–166]. Все перечисленные примеры к обычаю рождественского дерева не имеют никакого отношения, однако сам факт украшения зимнего города вечнозеленой хвоей свидетельствует о том, как постепенно готовилась почва для превращения елки в символический объект зимних праздников.

Ледяные горы. Лубок «Русская разгульная масляница». М.: Лит. И. Д. Сытина, 1889. Российская государственная библиотека

«Мы переняли у добрых немцев детский праздник»

Рождественское дерево в России первой половины XIX века

С елкой как с «ритуальным атрибутом рождественской обрядности» [см.: {71}: 47] мы встречаемся в России лишь в начале XIX столетия. На этот раз встреча с елкой состоится уже не в Москве, а в Северной столице. Приток немцев в Петербург, где их было много с самого его основания, продолжался и в эти годы. Вполне естественно, что выходцы из Германии привозили с собой усвоенные на родине привычки, обычаи и ритуалы, которые они тщательно сохраняли и поддерживали на новом месте жительства. Поэтому неудивительно, что на территории России первые рождественские елки появились именно в домах петербургских немцев. В русской печати первых десятилетий XIX столетия об этом обычае сообщалось с подробностями, характерными для описания особенностей чужой культуры. А. А. Бестужев-Марлинский в повести «Испытание» (1831), изображая Святки в Петербурге 1820‐х годов, пишет:

У немцев, составляющих едва ли не треть петербургского населения, канун Рождества есть детский праздник. На столе, в углу залы, возвышается деревцо… Дети с любопытством заглядывают туда.

И далее:

Наконец наступает вожделенный час вечера, — все семейство собирается вместе. Глава оного торжества срывает покрывало, и глазам восхищенных детей предстает Weihnachtsbaum в полном величии… [см.: {47}: 33][4].

Считается, что первое рождественское дерево в императорской фамилии было установлено 24 декабря 1817 года в Москве, в Кремле (где царская семья проводила зиму). Инициатива принадлежала великой княгине Александре Федоровне (дочери прусского короля Фридриха-Вильгельма III), выросшей в Берлине. На следующий год елка уже стояла в их собственном Аничковом дворце, а после коронации Николая Павловича и Александры Федоровны елки в царской семье стали проводиться ежегодно в Зимнем дворце. На Рождество 1828 года Александра Федоровна устроила первый детский праздник с елкой в Большой столовой дворца. На ней присутствовали пятеро ее детей и племянницы — дочери великого князя Михаила Павловича. На праздник были приглашены и дети придворных из ряда семейств. На восьми столах (по числу детей) стояли елочки, украшенные конфетами, золочеными яблоками и орехами. Под ними были разложены подарки [см.: {409}: 116–120].

Впоследствии этот обычай повторялся ежегодно. Вот как рассказывает об этих праздниках фрейлина высочайшего двора Мария Фредерикс (1832–1897):

Накануне Рождества Христова, в сочельник, после всенощной, у императрицы была всегда елка для августейших детей, и вся свита приглашалась на этот семейный праздник. Государь и царские дети имели каждый свой стол с елкой, убранной разными подарками, а когда кончалась раздача подарков самой императрицей, тогда входили в другую залу, где был приготовлен большой длинный стол, украшенный разными фарфоровыми изящными вещами с Императорской Александровской мануфактуры. Тут разыгрывалась лотерея вместе со всей свитой, государь обыкновенно выкрикивал карту, выигравший подходил к ее величеству и получал свой выигрыш-подарок из ее рук. <…> С тех пор, как я себя помню, с моих самых юных лет, я всегда присутствовала на этой елке и имела тоже свой стол, свою елку и свои подарки — книги, платье, серебро, позже — бриллианты и т. п. <…> Елку со всеми подарками мне потом привозили домой, и я долго потешалась и угощалась с нее [см.: {443}: 286–287].

Из императорской семьи и немецких домов столицы обычай устраивать праздник елки перешел сначала в подведомственные императрице учебные заведения, а затем стал осваиваться и дворянскими семьями, о чем мы все чаще и чаще читаем в документах того времени. Так, известно, что на Рождество 1828 года, будучи на лечении в Италии, устроила своим детям елку Александра Воейкова (Светлана В. А. Жуковского), через месяц с небольшим умершая от чахотки. Об этом мы узнаем из письма лечившего ее К. К. Зейдлица к мужу ее сестры Маши А. Ф. Мойеру:

Накануне Нового года здешнего стиля она велела приготовить для детей Рождественскую елку. Все, кого она любила, нашли там себе подарки. Она предчувствовала, что в последний раз проводит этот день между своими; она была радостна, молчалива, говорила мало, почти только о прошедшем, как будто переживала вновь содержание всей протекшей жизни [см.: {428}: 174].

Сохранилась адресованная Пушкину записка Жуковского, написанная не позднее 24 декабря 1836 года, содержащая такие слова: «В суботу будет ёлочка» (впервые опубликована П. И. Бартеневым в 1889 году [см.: {379}: 123]. Неизвестно, был ли Пушкин на этой елочке у Жуковского; по крайней мере, в его текстах рождественская елка никогда не упоминается.

Судя по многочисленным описаниям святочных празднеств в журналах 1820–1830‐х годов, в эту пору рождественское дерево в русских домах было еще большой редкостью. Святки, святочные маскарады и балы в литературе и в журналах описываются постоянно: святочные гаданья даны в балладе Жуковского «Светлана» (1812), Святки в помещичьем доме изображены Пушкиным в главе V «Евгения Онегина» (1825), в Рождественский сочельник происходит действие поэмы Пушкина «Домик в Коломне» (1828), к Святкам (зимним праздникам) приурочена драма Лермонтова «Маскарад» (1835): «Ведь нынче праздники и, верно, маскарад» [см.: {235}: 257]. Подобные примеры могут быть умножены. Однако ни в одном из этих произведений о елке не говорится ни слова.

В новогодних номерах журналов, регулярно помещавших очерки о праздничных мероприятиях, проводившихся в Петербурге и Москве («Молва», «Вестник Европы», «Московский телеграф» и др.), детально описывались святочные балы и маскарады в дворянских собраниях, театрах и дворцах — с изображением присутствовавших там людей, костюмов, убранства залы, еды, праздничного сценария, танцев, а порою и случавшихся разного рода скандальных и пикантных происшествий. Однако ни в 1820‐х, ни в 1830‐х годах в них никогда не упоминалось о наличии в помещениях рождественского дерева [см., например: 531: 20 и мн. др.]. Отсутствуют упоминания о елке и в так называемых этнографических повестях (Н. Полевого, М. Погодина, О. Сомова и др.). Авторы этих повестей, с неприязнью отзывавшиеся о городских нововведениях в ритуал зимних праздников, противопоставляли городские Святки «естественному» веселью старинных народных святок. Они бы не преминули упомянуть и елку, если бы она была уже им известна [см.: {362}: 3–24].

Издававшаяся Ф. Б. Булгариным газета «Северная пчела», которая всегда чутко реагировала на новые явления российской жизни, только-только начинавшие входить в моду, регулярно печатала отчеты о прошедших праздниках, о выпущенных к Рождеству книжках для детей, о подарках на Рождество и т. д. Елка не упоминается в ней вплоть до рубежа 1830–1840‐х годов. Но начиная с этого времени «елочная» тема буквально не сходит со страниц предпраздничных выпусков этой газеты: в поле зрения оказываются подробности, касающиеся как устройства самого праздника в честь рождественского дерева, так и коммерческой стороны дела.

Первое упоминание о елке появилось в «Северной пчеле» накануне 1840 года: газета сообщала о продающихся «прелестно убранных и изукрашенных фонариками, гирляндами, венками» елках [см.: {298}: 1]. Год спустя в том же издании появляется подробное описание входящего в моду обычая:

Мы переняли у добрых немцев детский праздник в канун праздника Рождества Христова: Weihnachtsbaum. Деревцо, освещенное фонариками или свечками, увешанное конфектами, плодами, игрушками, книгами, составляет отраду детей, которым прежде уже говорено было, что за хорошее поведение и прилежание в праздник появится внезапное награждение… [см.: {399}: 1].

По характеру сообщения заметно, что к началу 1840‐х годов обычай устанавливать на Рождество елку был знаком еще далеко не всем: «У нас входит в обыкновение праздновать канун Рождества Христова раздачею наград добрым детям, украшением заветной елки сластями и игрушками» [см.: {400}: 1]. Понимая, что становящееся модным новшество нуждается в объяснении, Булгарин сообщает своим читателям о его происхождении:

После уничтожения постов и католических обрядов в Германии обычай собираться вместе в доме старшего из родных также изменился, но каждая семья сохранила обычай дарить детей в вечер перед Рождеством: Weihnachtsabend — сделан детским праздником в Германии. Как на всем земном шаре нет города, нет страны, нет, так сказать, уголка, где бы не было водворенных немцев, и они везде обращают на себя внимание туземцев и покровительство правительства за свое трудолюбие и благонравие, то повсюду перенимают у них обычаи… и таким образом детский праздник введен повсюду [см.: {401}: 1].

Елка долго еще воспринималась как специфическое «немецкое обыкновение». А. В. Терещенко, автор семитомной монографии «Быт русского народа» (1848), пишет: «В местах, где живут иностранцы, особенно в столице, вошла в обыкновение елка». Отстраненность, с которой дается им описание праздника, свидетельствует о новизне этого обычая:

Для праздника елки выбирают преимущественно дерево елку, от коей детское празднество получило наименование; ее обвешивают детскими игрушками, которые раздают им после забав. Богатые празднуют с изысканной прихотью [см.: {446}: 86].

В 1842 году журнал для детей «Звездочка», издававшийся детской писательницей и переводчицей А. И. Ишимовой, сообщал своим читателям:

Теперь во многих домах русских принят обычай немецкий: накануне праздника, тихонько от детей, приготовляют елку; это значит: украшают это вечнозеленое деревцо как только возможно лучше, цветами и лентами, навешивают на ветки грецкие вызолоченные орехи, красненькие, самые красивые яблоки, кисти вкусного винограда и разного рода искусно сделанные конфекты. Все это освещается множеством разноцветных восковых свеч, прилепленных к веткам дерева, а иногда и разноцветными фонариками [см.: {158}: 4–5].

В 1846 году в Петербурге вышла книга «Елка. Подарок на Рождество», подготовленная детской писательницей и педагогом А. М. Дараган. Книга эта представляет собой методическое руководство по домашнему обучению детей грамоте. Чтобы привлечь к нему внимание родителей, А. М. Дараган посвятила его «Августейшим детям Ее Императорского Высочества». Для середины 1840‐х годов весьма показательным представляется и тот факт, что первая часть книги завершается данным детям обещанием, что в случае хорошей учебы они непременно получат на Рождество елку, после чего следует объяснение еще далеко не всем известного обычая:

Слушай со вниманием, что здесь сказано про елку. Зимою все деревья без листьев. Одна елка остается зелена. В праздник Рождества Христова умным, добрым, послушным детям дарят елку. На елку вешают конфекты, груши, яблоки, золоченые орехи, пряники и дарят все это добрым детям. Кругом елки будут гореть свечки голубые, красные, зеленые и белые. Под елкой на большом столе, накрытом белой скатертью, будут лежать разные игрушки: солдаты, барабан, лошадки для мальчиков; а для девочек коробка с кухонной посудой, рабочий ящик и кукла с настоящими волосами, в белом платье и с соломенной шляпой на голове. Прилежным детям, которые любят читать, подарят книгу с разными картинами. Смотрите, дети! Старайтесь заслужить такую прекрасную елку, вот как эта [см.: {137}: 108–111].

Иллюстрация неизвестного художника к книге А. М. Дараган «Елка. Подарок на Рождество». СПб.: Тип. Journalde, 1846

В начале января 1842 года жена А. И. Герцена в письме к подруге описывает, как в их доме устраивалась елка для ее двухлетнего сына Саши. Это один из нечастых письменно зафиксированных в это время рассказов об устройстве елки в русском доме: «Весь декабрь я занималась приготовлением елки для Саши. Для него и для меня это было в первый раз: я более его радовалась ожиданиям. Удивляюсь, как детски я заботилась…» В память об этой первой елке Саши Герцена неизвестным художником была сделана акварель «Саша Герцен у рождественской елки», которая хранится в Музее Герцена в Москве. На ней мальчик, сидящий у няни на руках, смотрит на елку, установленную на столе. На обороте рукою Герцена написано: «1841. Декабря 29. Новгород» [см.: {95}: 605–606].

Первое время в русской среде елка по преимуществу устраивалась в домах петербургской знати. Остальное население столицы до поры до времени относилось к ней либо равнодушно, либо вообще не знало о существовании такого обычая. Однако мало-помалу рождественское дерево завоевывало и другие социальные слои Петербурга. И вдруг в середине 1840‐х годов произошел взрыв — «немецкое обыкновение» начинает стремительно распространяться. Петербург был буквально охвачен «елочным ажиотажем»: о елке заговорили в печати, началась продажа елок перед Рождеством, ее стали устраивать во многих домах. Обычай вошел в моду, и уже к концу 1840‐х годов рождественское дерево становится в столице хорошо знакомым и привычным предметом рождественского интерьера. И. И. Панаев иронизировал по этому поводу:

В Петербурге все помешаны на елках. Начиная от бедной комнаты чиновника до великолепного салона, везде в Петербурге горят, блестят, светятся и мерцают елки в рождественские вечера. Без елки теперь существовать нельзя. Что и за праздник, коли не было елки? [см.: {319}: 91].

Этот внезапный взрыв интереса к елке и страстного увлечения ею вызывает удивление. Что же произошло на протяжении 1840‐х годов? Думается, что столь стремительный рост популярности немецкого обычая объясняется несколькими причинами.

Прежде всего в основе лежало стремление подражать Западу. Начиная с 1820‐х годов и далее на протяжении двух десятилетий русские увлекались немецкой литературой и философией. Отсюда и интерес к немецким обычаям, в частности — рождественскому дереву, что подкреплялось популярностью произведений немецких писателей, и прежде всего Гофмана, «елочные» тексты которого «Щелкунчик и Мышиный король» (1816) и «Повелитель блох» (1822) были хорошо известны русскому читателю. Эти произведения печатались к Рождеству отдельными изданиями, предлагая детям праздничное чтение, тем самым способствуя усвоению обычая рождественской елки, в то время как иллюстрации помогали закреплению ее зрительного образа. Герой повести Гофмана «Повелитель блох» Перегринус Тис каждый сочельник устраивает у себя в доме елку, готовит сам себе подарки, с нетерпением ожидает встречи с ней; он, как ребенок, радуется и елке, и подаркам, а затем относит их детям из бедных семей [см.: {106}: 356–358].

Иллюстрация к сказке «Щелкун орехов и царек мышей» в книге «Подарок на Новый год. Две сказки Гофмана для больших и маленьких детей». СПб.: тип. А. Сычева, 1840

Еще более привлекательным «елочным» текстом оказалась повесть Гофмана «Щелкунчик», впервые вышедшая в русском переводе в 1840 году под названием «Щелкун орехов и царек мышей», «чудное изделие чудного гения», как определил это произведение Белинский. Эта повесть была напечатана с единственной иллюстрацией на первой странице, где была изображена небольшая зала в немецком доме. На столе, накрытом белой скатертью, стоит еловое деревце с зажженными на нем свечками и разложенными под ним подарками, среди которых и знаменитый Щелкунчик. Только что впущенные в комнату Мария и Франц разбирают подарки, в то время как их родители и крестный Дроссельмейер наблюдают за реакцией детей на сияющее дерево и подарки [см.: {341}]. Эта иллюстрация была одним из первых изображений рождественской елки, появившихся в русской печати. Она, а вслед за нею и многие другие служили образцом для устройства елки в русских домах[5].

С середины 1840‐х годов помимо текстов Гофмана читателю стали известны произведения и ряда других западноевропейских писателей, в основе которых лежал сюжет, связанный с рождественской елкой. Таковы, например, сказки Андерсена «Ель» (1844), описывающая судьбу дерева, срубленного для детского праздника, и «Девочка со спичками» (1845), где девочке-сироте, замерзающей рождественским вечером на городской улице, чудится прекрасная елка. Читая «елочные» произведения западноевропейской литературы, русские знакомились с обычаем елки, что ускоряло его усвоение.

Существенную роль в распространении и популяризации елки в России сыграла коммерция. С начала 1840‐х годов известные кондитерские Петербурга, воспользовавшись новым увлечением своих покупателей, организовали продажу елок, уже, так сказать, готовых к употреблению, — с висящими на них фонариками, игрушками и (что для кондитеров было самым главным) с произведениями так называемой кондитерской архитектуры: разного рода пряниками, пирожными, конфетами и пр. Ответ на вопрос, почему именно кондитерское производство оказалось ведущим в пропаганде елки, связан с его историей в России. С начала XIX века самыми известными в Петербурге специалистами кондитерского дела были выходцы из Швейцарии, относящиеся к альпийской народности — ретороманцам, известным по всей Европе мастерам-кондитерам. «Их колония в Петербурге была многочисленной и по профессии однородной» [см.: {245}: 35]. Постепенно они завладели кондитерским делом столицы и, видя возрастающую моду на елку, воспользовались этим для улучшения торговли своими продуктами. Быстро сориентировавшись, они освоили изготовление уже готовых к использованию елок. «Северная пчела», регулярно оповещая о местах продажи елок, в конце 1839 года с сожалением отмечает их отсутствие в кондитерской «Гг. Беранже и Вольфа»:

Их можно получить только в кондитерской Доминика (на Невском проспекте, в доме Петровской церкви) и в кондитерской Пфейфера… У каждого из двух поименованных кондитеров елки отличаются новым изобретением [см.: {398}: 1].

Через год в газете появляется новое сообщение:

Место не позволяет гг. Вольфу и Беранже иметь готовые елки, но у гг. Доминика, Излера и Пфейфера они удивительно хороши и богаты… чего тут нет!.. Картонные игрушки, называемые сюрпризами, отличаются ныне удивительным изяществом. Это уже не игрушки, а просто модели вещей, уменьшенные по масштабу. Елки у г. Пфейфера с транспарантами и китайскими фонарями, а у гг. Доминика и Палера также с фонарями на грунте, усеянном цветами. Прелесть да и только! [см.: {399}: 1]

И далее — несколько лет спустя:

Если желаете иметь елку великолепную, так сказать, изящную, закажите с утра г. Излеру, в его кондитерской, в доме Армянской церкви, на Невском проспекте. Тогда будете иметь елку на славу, которою и сами можете любоваться. Обыкновенные, но прекрасно убранные елки продаются в кондитерской г. Лерха… [см.: {402}: 1]

Из содержания этих рекламных статеек видно, что наряду с деревьями в кондитерских продавались и подарки — игрушки, книжки, сласти:

В кондитерской-кофейне (café-restaurant) г. Доминика продаются прекрасные елки, со всем убранством и множеством сахарных игрушек. В кондитерской г. Излера продаются также превосходные елки, парижские картонажи и игрушки [см.: {401}: 1].

Стоили такие елки очень дорого («от 20 рублей ассигнациями до 200 рублей»), и поэтому покупать их для своих детей могли только очень богатые «почтенные маменьки», на которых в первую очередь и рассчитывала реклама:

Но без елки нет в семействе праздника. Если вы, почтенные маменьки, не обзавелись еще елкою, заезжайте в кафе-ресторан г. Доминика, на Невском проспекте, в доме Петровской церкви. Мы еще никогда не видели в Петербурге так красиво убранных елок, как в нынешнем году у Доминика… Елки выносят одну за другою, и ряды беспрестанно пополняются [см.: {404}: 1].

На первых порах «немецкое нововведение» было доступным лишь состоятельным семьям, в которых организация рождественского праздника с елкой с каждым годом становится все более и более привычной. О продаже елок на петербургских рынках в это время еще ничего не слышно. Торговля ими началась несколько позже — с конца 1840‐х годов. Продавались елки у Гостиного двора, куда крестьяне привозили их из окрестных лесов. Это, конечно же, значительно снизило цену на деревья, хотя городские бедняки все равно далеко не всегда могли позволить себе удовольствие устроить елку. Ведь помимо самого деревца требовались еще и елочные украшения, и свечи, и подарки для детей. В повести Д. В. Григоровича «Зимний вечер» (1855) бедный петербургский уличный артист переживает по поводу того, что не в состоянии устроить своим детям елку: «На совести отца лежала елка, которую обещал к Рождеству и которой не было» [см.: {108}: 324].

Если бедняки не могли позволить себе приобрести даже самую маленькую елочку, то богатая столичная знать уже с конца 1840‐х годов начала устраивать настоящие соревнования: у кого елка больше, гуще, наряднее, богаче изукрашена. «Дети одного моего приятеля, — писал И. И. Панаев, — …разревелись оттого, что их елка была беднее, нежели у их двоюродных сестриц и братьев…» [см.: {319}: 91]. В качестве елочных украшений в состоятельных домах нередко использовали не специальные елочные игрушки и мишуру, а настоящие драгоценности и дорогие ткани. Концом 1840‐х годов датируется и первое упоминание об искусственной елке, что считалось особым шиком:

Один из петербургских богачей заказал искусственную елку вышиною в три с половиной аршина, которая была обвита дорогой материею и лентами; верхние ветки ее были увешаны дорогими игрушками и украшениями: серьгами, перстнями и кольцами, нижние ветви цветами, конфектами и разнообразными плодами [см.: {446}: 87].

К середине XIX века немецкий обычай прочно вошел в жизнь российской столицы. Елка становится для жителей Петербурга вполне привычной. В 1847 году Н. А. Некрасов упоминает о ней как о чем-то всем знакомом и понятном:

«Все же случайное походит на конфекты на рождественской елке, которую так же нельзя назвать произведением природы, как какой-нибудь калейдоскопический роман фабрики Дюма — произведением искусства» [см.: {284}: XI, кн. 1, 30].

Слово «елка» начинает использоваться в метафорическом, переносном смысле, когда возникает необходимость охарактеризовать что-либо или же кого-либо, обвешанного блестящими вещицами. А. Ф. Кони вспоминает, как в 1850‐х годах маленький мальчик на вопрос матери «Кто этот дядя?» о пришедшем к ним с праздничным визитом господине с большим количеством орденов и значков на груди отвечает: «Знаю, это елка» [см.: {198}, 61].

Само дерево, использовавшееся в качестве главной принадлежности детского семейного праздника Рождества, первоначально известное под немецким наименованием Weihnachtsbaum, первое время называлось «рождественским деревом», но вскоре получило имя «елки», закрепившееся за ним навсегда. «Елкой» стал называться и праздник, устраиваемый по поводу Рождества (первоначально — новогодний праздник для детей): «пойти на елку», «устроить елку», «пригласить на елку». Немецкое название, выйдя из употребления, с этих пор стало встречаться только в переводах произведений западноевропейских писателей и в стилизациях, как, например, в повести Анны Зонтаг «Сочельник перед Рождеством Христовым» (1864). Здесь усыновленный немцем-лесничим и выросший в его доме мальчик, будучи уже взрослым, в сочельник приходит в отчий дом и приносит детям «рождественское дерево» и подарки [см.: {161}: 153].

Говоря об обычае елки, необходимо различать два понятия: елку как помещаемое в жилье вечнозеленое дерево, изображающее собою «неувядающую благостыню Божию» и являющееся символом неумирающей природы (то есть само украшенное рождественское дерево — Weihnachtsbaum), и елку как детский праздник в честь этого дерева (детский новогодний или рождественский праздник с танцами, играми вокруг украшенной елки — Weihnachtsabend). В. И. Даль заметил по этому поводу: «Переняв, через Питер, от немцев обычай готовить детям к Рождеству разукрашенную, освещенную елку, мы зовем так иногда и самый день елки, сочельник» [см.: {113}: I, 519].

Русская елка во второй половине XIX века

«Милая немецкая затея»: освоение елки в России

…Какая умиротворяющая праздничная струя носится в это время в воздухе.

М. Е. Салтыков-Щедрин

Освоение в России рождественской елки поражает своей стремительностью. Если в начале 1830‐х годов о ней еще говорилось как о «милой немецкой затее», то в конце этого десятилетия она уже «входит в обыкновение» в домах петербургской знати, а в течение следующего становится в столице широко известной. В середине века из Петербурга, превратившегося в настоящий рассадник елки, она «развозится» по всей России: по ее губернским и уездным городам, а некоторое время спустя — и по дворянским усадьбам. К концу столетия елка была усвоена как в городе, так и в поместье.

Провинция, конечно, отставала от столицы, хотя и не слишком сильно: регулярные и разнообразные связи с Петербургом немало способствовали быстрому распространению елки. Отдельные свидетельства знакомства с ней провинциалов датируются началом 1840‐х годов. Я. П. Полонский, отроческие годы которого прошли в Рязани, вспоминает, что до шестого класса гимназии (то есть примерно до 1838 года) он не видел ни одной елки и «понятия не имел, что это за штука». Но уже через несколько лет она, «вместе с французским языком», была «привезена» из Петербурга в Рязань воспитанницами Смольного института [см.: {345}: 331].

По словам М. Е. Салтыкова-Щедрина, жившего с 1848 по 1856 год в ссылке в далекой Вятке, там елка была «во всеобщем уважении» уже с начала 1850‐х годов: «По крайней мере, чиновники» считали «непременною обязанностию купить на базаре елку», — иронизирует писатель [см.: {388}: II, 233].

Причина такого быстрого вхождения петербургского новшества в жизнь провинциального города понятна: отказавшись от старинного народного обычая празднования Святок, горожане ощутили некий обрядовый вакуум. Этот вакуум либо ничем не заполнялся, вызывая чувство разочарования из‐за неудовлетворенных праздничных ожиданий, либо компенсировался новыми, сугубо городскими, часто на западный манер, развлечениями, в том числе и устройством елки.

Помещичью усадьбу рождественское дерево завоевывало с бόльшим трудом. Здесь, как свидетельствуют мемуаристы, Святки еще в течение многих лет продолжали праздноваться с соблюдением народных обычаев, по старинке, вместе с дворней, что формировало в бывших барчуках стойкую неприязнь к елке. Так, И. И. Панаев, родившийся в 1812 году, писал: «…елка не имеет для меня ни малейшей привлекательности, потому что в моем детстве о елках еще не имели никакого понятия» [см.: {318}: 223]. Но уже М. Е. Салтыков-Щедрин, родившийся четырнадцать лет спустя, относился к елке иначе: «…воспоминания о виденных мною елках навсегда останутся самыми светлыми воспоминаниями пройденной жизни!» — заявляет он [см.: {388}: III, 78; см. также: 423: 117].

И все же мало-помалу петербургская мода начинала проникать и в усадьбу, хотя еще в течение долгого времени елку на рождественских праздниках можно было увидеть далеко не во всех помещичьих домах. Мемуаристы, вспоминая о своем усадебном детстве 1850‐х годов, говорят о том, как они, страстно мечтая о елке, не получали ее из‐за недостаточной обеспеченности своих родителей. Это может показаться странным, поскольку, казалось бы, уж где-где как не в деревне еловое дерево могло быть наиболее доступным: стоило только послать за ним в лес мужиков. Однако одного дерева для организации праздника было недостаточно: нужны были и украшения, и сласти, и свечи, и подарки для детей. Далеко не каждая семья мелкопоместных дворян была в состоянии все это осилить.

Кроме того, для устройства елки необходимы были определенные знания и навыки: для того чтобы подражать жителям столиц, надо было иметь пример для подражания. В 1853 году детская писательница Л. А. Савельева-Ростиславич заметила по этому поводу:

В местах, отдаленных от Петербурга и Москвы, елка составляет чрезвычайную редкость не только для детей, но и для их родителей, если эти помещики, по ограниченности своего состояния, не имели средств быть ни в одной из столиц [см.: {385}: 117].

Как можно заметить из приведенного высказывания, к началу 1850‐х годов барчукам елка была уже не только известной, но и желанной, хотя часто недостижимой.

Однако вскоре елка «прививается» и в помещичьей усадьбе. Писатель и публицист Е. Л. Марков, родившийся в 1835 году и выросший в Щигровском уезде Курской губернии, в автобиографической повести «Барчуки» писал о своих первых елках:

Елка явилась в Лазовском мире как элемент уже позднейший и законный. Ее появление было тесно связано с проявлением в Лазовском доме гувернанток-немок и сестер из института [см.: {259}: 197].

Характерно, что «первые попытки этого иноземного нововведения» встречаются с насмешками, вплоть до того, что слуги хотели изломать эту «немкину затею» [см.: {259}: 197–198].

Если до середины XIX века в воспоминаниях, посвященных Святкам в барской усадьбе, устройство елки упоминается достаточно редко, то уже через десять лет положение изменилось. В мемуарах и в переписке членов семьи Льва Толстого рассказы об организации святочных увеселений непременно включают в себя подробности и эпизоды, связанные с елкой, которая стала для них обязательным и важнейшим компонентом зимних торжеств. О рождественских праздниках 1863 года свояченица писателя Т. А. Кузминская, подолгу живавшая в Ясной Поляне и считавшая ее своим «вторым родительским домом», вспоминает: «Ежедневно устраивались у нас какие-нибудь развлечения: театр, вечера, елка и даже катание на тройках» [см.: {216}: 291]. Два года спустя, 14 декабря 1865 года, в письме к С. А. Толстой она сообщает: «Здесь готовим мы на первый праздник большую елку и рисуем фонарики разные и вспоминали, как ты эти вещи умеешь сделать». И далее: «Была великолепная елка с подарками и дворовыми детьми. В лунную ночь — катанье на тройке» [см.: {216}: 405]. Сын писателя С. Л. Толстой, вспоминая о своем детстве, также пишет о ежегодном устройстве елки: «На святках, по обыкновению, была елка, приезжали гости, и мы наряжались»; «В Новый год была чудесная елка, особенно удавшаяся в нынешнем году»; «На святках — крестины Маши. Великолепная елка» [см.: {455}: 42, 54, 57]. О том же сообщает и Илья Толстой: «Огромная елка до потолка блестит зажженными свечами и золотыми безделушками» [см.: {451}: 66]. В мемуарах дочери писателя Татьяны (Т. Л. Сухотиной-Толстой) читаем: «Ожидалось много гостей, и, чтобы им не было скучно, готовилась елка, маскарад, катание с гор и на коньках и прочие удовольствия…»; «Она [елка] доходит почти до самого потолка, и вся залита огнями от множества восковых свечей, и сверкает бесчисленным количеством всяких висящих на ней ярких безделушек» [см.: {441}: 81, 92]. Все это происходило в 1860–1870‐е годы.

В дальнейшем я еще не раз буду обращаться к мемуарам детей Толстого: они содержат обильный и разнообразный материал по истории устройства елки в барской усадьбе. Зимние праздники в Ясной Поляне являли собой редкий пример органичного соединения русских народных Святок с западной традицией рождественского дерева: здесь «елка была годовым торжеством» [см.: {451}: 65]. Устройством елок руководила жена писателя С. А. Берс, которая, по мнению знавших ее людей, «умела это делать». Инициатором чисто святочных увеселений был сам писатель, судя по воспоминаниям и по литературным произведениям, прекрасно знавший обычаи народных Святок (вспомним хотя бы соответствующие эпизоды из «Войны и мира»).

Все дети Льва Толстого при описании яснополянских Святок рассказывают о приходе к ним на елку крестьянских ребятишек:

Наконец слышим стремительный топот вверх по лестнице. Шум такой, точно гонят наверх табун лошадей… Мы понимаем, что впустили вперед нас крестьянских ребят и что это они бегут наверх. Мы знаем, что, как только они войдут в залу, так откроют двери и нам… Дворовые и деревенские дети тоже издали разглядывают все висящее на елке и указывают друг другу на то, что им больше нравится… [см.: {441}: 92]

Приглашение крестьянских детей на елку в барский дом было достаточно широко распространено. Такой же праздник изображен и в очерке А. С. Путятиной 1881 года «Елка». Здесь мальчику и девочке, проводящим зиму в поместье, родители устраивают елку, на которую приглашают и крестьянских ребятишек. Описываются веселые предпраздничные хлопоты: изготовление елочных игрушек, покупка родителями вороха гостинцев, привоз кучером Емельяном из леса елки, прикрепление дерева к крестовине и установка его в углу залы. В воздухе распространяется запах смолы. Дети украшают елку, вешают на нее орехи, пряники и конфеты, а также разноцветные фонарики. Когда приходят крестьянские дети, елку зажигают и все вместе с песнями водят вокруг нее хоровод. Потом с дерева срезают гостинцы [см.: {363}: 43–55].

О приходе на елку деревенских детей говорится и в повести А. Н. Толстого «Детство Никиты»:

Затем в коридоре хлопнула на блоке дверь, послышались голоса и много мелких шагов. Это пришли дети из деревни. …В гостиной раскрылись другие двери, и, теснясь к стенке, вошли деревенские мальчики и девочки. Все они были без валенок, в шерстяных чулках… [см.: {450}: III, 201–202]

В последней трети XIX века в усадьбе елка была уже в такой же мере освоена и в такой же чести, как в Петербурге и Москве. Литературные произведения и мемуары, посвященные этому времени, включают в себя как подробные описания устройства праздника с елкой, так и краткие упоминания о ее присутствии в доме на рождественских праздниках:

Через открытую дверь соседней залы виднелась громадная елка, украшенная цветными и золотыми гирляндами, золочеными орешками, пестрыми хлопушками, пряничными фигурками, мандаринами. На самой верхушке елки как бы улетал ввысь белый ангел с распростертыми, блестящими крыльями [см.: {424}: 74].

«Там детство рождественской елью топорщится»: праздник рождественской елки

В парафиновом сияньи

Скоро ль распахнется дверь?

Эта радость ожиданья

Не прошла еще теперь.

М. Кузмин. Елка

Где дети — там елка, богаче, беднее,

Но вся в золотых огоньках.

И сколько веселья и сколько восторга

В незлобивых детских сердцах.

Б. п. Рождественская елка

Согласно немецкой традиции, праздник елки считался днем семейного детского торжества, который в памяти ребенка должен был запечатлеваться как день милосердия, добра и всепрощения. Первоначально елка устраивалась только для членов одной семьи и предназначалась детям. Интимность, домашность праздника с рождественским деревом поддерживалась и в русских домах. Такие «классические» елки, елки, так сказать, «немецкого образца», после усвоения в России пришедшего из Германии обычая в большинстве русских домов организовывались по более или менее устойчивому сценарию.

На первых порах присутствие в доме рождественского дерева ограничивалось одним вечером. Производимое им на детей впечатление оказывалось предельно сильным, до экзальтации. Елка приводила детей в состояние крайнего возбуждения, радости, восторга:

То, блестевшее сотнями огней, что подымалось к самому потолку, — ослепило меня. Помню, показалось мне, будто открылась дверь не в знакомую залу, а в царство волшебное, небывалое… <…> Не помню праздника, который больше бы произвел на меня впечатления [см.: {20}: 562–563].

Елка готовилась взрослыми членами семьи и непременно тайно от детей. В празднике сочетались и предсказуемость, и сюрприз. Хотя по предыдущим годам дети уже, как правило, знали, что елка у них непременно будет, перед каждым очередным праздником они все же сомневались: а будет ли она и на этот раз? Взрослые прилагали все усилия к тому, чтобы поддержать в детях это сомнение и тем самым усилить интенсивность их переживаний.

Ожидание детьми очередного явления елки, встречи с ней начиналось задолго до наступления Рождества. Вдруг заполняющее все пространство ощущение «предпразничности», при котором «не хочется ничего земного», погружало ребенка в особое состояние, от которого знакомая им окружающая действительность становилась необычной. В. А. Никифоров-Волгин писал о своих детских предпраздничных чувствах:

Я долго стоял под метелью и прислушивался, как по душе ходило веселым ветром самое распрекрасное и душистое на свете слово — «Рождество». Оно пахло вьюгой и колючими хвойными лапками [см.: {296}: 47].

День Рождества, как никакой другой, овладевал всеми помыслами детей: «Приближение праздника наполняет детские сердца трепетной радостью ожидания чего-то приятного» [см.: {514}: 3]; «Эта радость ожидания так же чудесна, как будущий сияющий праздник» [см.: {185}: 80]. Нетерпение детей возрастало с каждым днем. Когда же наконец наступал канун Рождества, им еще надо было дожить до вечера, а время, как казалось, тянулось вечно: «Часы в этот день тикали так медленно… <…> Как ужасно долго не смеркалось! Рот отказывался есть» [см.: {493}: 67].

Пока дети, томясь и изнывая, ждали счастливейшей минуты встречи с елкой, взрослые занимались своим ответственным делом. Накануне Рождества заранее купленное или заготовленное еловое дерево тайно от детей проносилось в лучшее помещение дома, в залу или в гостиную, устанавливалось на столе, покрытом белой скатертью, а впоследствии — на полу и украшалось. Старшим членам семьи «надо было пронести елку в зал… так, чтобы никто не видал» [см.: {158}: 13]. Взрослые, как вспоминает А. И. Цветаева, «прятали от нас [елку] ровно с такой же страстью, с какой мы мечтали ее увидеть» [см.: {493}: 67]. О тайном приготовлении родителями рождественского дерева упоминают почти все мемуаристы: «В это время двери залы запираются, и „большие“ убирают елку…» [см.: {451}: 66]; «Нас не пускают в залу. Там мама с гостями устраивает елку…» [см.: {441}: 91]; «С середины дня папина комната стояла закрытой; там водружалась и украшалась грандиозная, до высокого потолка, елка…» [см.: {131}: 176].

К ветвям дерева прикрепляли свечи, развешивали лакомства, украшения, внизу раскладывали подарки, которые, как и сама елка, готовились в строгом секрете. И наконец, перед самым впуском детей в залу, на дереве зажигали свечи.

Входить в помещение, где устанавливалась елка, до специального разрешения детям строжайшим образом запрещалось. Чаще всего на это время их изолировали в детскую или в какую-либо другую комнату: «Наверху нас запирают в гостиную, а мама с гостями уходит в залу зажигать елку…» [см.: {441}: 92]

Незаслуженного дара

Ждем у запертых дверей… [см.: {215}: 79]

В ряде европейских стран существовал обычай: перед тем как впустить детей в помещение с наряженной и зажженной елкой, для достижения большего эффекта их держали в «отдельной совершенно темной комнате»:

…детей запирали перед елкой в темную комнату для того, чтобы блеск свечей, роскошь игрушек и елочных украшений показались им еще прекраснее [см.: {188}: 18].

В русской традиции этот достаточно жестокий обычай, насколько мне известно, принят не был.

Нетерпение детей возрастало с каждой минутой: «Волнение наше доходит до крайних пределов…» [см.: {441}: 92]; «Волнение наше было такое, что мы уже не можем сидеть на месте, двадцать раз подбегаем к двери… и время кажется длинным-длинным» [см.: {451}: 66]. Иногда кому-нибудь из самых бойких ребят все же удавалось застичь тот момент, когда елку проносили в зал, и как они тогда были счастливы: «…и Андрюша, успев увидеть, мчался к нам вверх по лестнице, удирая от гувернантки, захлебнувшись, шептал: „Принесли!..“» [см.: {493}: 68]. Дети не могли видеть то, что делается в доме, но по всевозможным знакам они стремились угадать, что происходит за пределами их комнаты: прислушивались, подглядывали в замочную скважину или в дверную щель: «Мы совершенно не в силах сидеть на месте и то подбегаем к одной двери, то к другой, то пытаемся смотреть в щелку, то прислушиваемся к звукам голосов в зале» [см.: {441}: 91]; «…спрашиваем — скоро ли готово, подсматриваем в ключевину…» [см.: {451}: 66]. Как вспоминали об этом М. Кузмин и В. Князев:

В двери светлая полоска

Так заманчиво видна!

…………………………

Не видна еще ребенку

Разукрашенная ель,

Только луч желто и тонко

Пробивается сквозь щель [см.: {215}: 79].

О, дайте нам елку, волшебную елку

С гирляндами пестрых огней;

Заставьте томиться, заглядывать в щелку,

Гореть у закрытых дверей! [см.: {195}: 216]

Слух и обоняние детей обострялись до предела: «Чувствуется приятный смолистый запах елки…» [см.: {441}: 91]; «Пахнет хвойным деревом и смолой» [см.: {451}: 66]; «Все чувства, как вскипевшее молоко, ушли через края — в слух» [см.: {493}: 68]; «Пахнет смолкой свежий ельник / Из незапертых дверей» [см.: {215}: 79].

Дети слышали, что «внизу… что-то несли, что-то шуршало… что-то протаскивали, и пахло неназываемыми запахами, шелестело проносимое и угадываемое…» [см.: {493}: 68]; «Этот блеск, этот свежий, такой вкусный запах елки восхищали меня необычайно» [см.: {20}: 563].

Когда же наконец все приготовления были закончены, детям либо подавался условный сигнал: «в ту же минуту раздался звонок» [см.: {188}: 22–23]), либо за ними приходил кто-то из взрослых или слуг: «…слышим приближающиеся из залы шаги мамá к гостиной двери» [см.: {441}: 92]; «Обычно мы, все дети, ждали в соседней комнате, пока двери не откроются и лакей Петр, в черном фраке и белых перчатках, не заявит торжественно „Милости просим“» [см.: {413}: 6]; «И когда уже ничего не хотелось как будто от страшной усталости непомерного дня… снизу, где мы до того были только помехой, откуда мы весь день были изгнаны, — раздавался волшебный звук — звонок!» [см.: {493}: 68].

Наконец двери в залу открывали и детей впускали в помещение, где была установлена елка. Этот момент распахивания дверей запечатлен во множестве мемуаров, рассказов и стихотворений: он был для детей долгожданным и страстно желанным мигом вступления в «елочное пространство», их соединением с волшебным деревом: «Наконец все готово. Двери залы отпираются… и из гостиной вбегаем мы» [см.: {455}: 42]; «Вслед за этим дверь отворяется на обе половинки, и нам позволено войти…» [см.: {441}: 92]; «Вдруг раскрылись двери и из соседней комнаты шумною гурьбой вбежали дети» [см.: {146}: 253]; «…двери отворились настежь и в комнату влился поток яркого света…» [см.: {188}: 22–23]; «Наконец дверь растворяется, и счастливцев, с нетерпением ожидавших этой минуты, впускают в заветную комнату» [см.: {354}: 4]; «Наконец праздник начался, двери растворились…» [см.: {354}: 5]; «…вечером вдруг распахивались двери, за которыми мы давно уже стояли в нетерпении» [см.: {131}: 131]; «…нам навстречу распахиваются двухстворчатые высокие двери… И во всю их сияющую широту, во всю высь вдруг взлетающей вверх залы, до самого ее потолка, несуществующего, — она!» [см.: {493}: 67].

Впечатление, производимое на детей видом елки, «для которой уже не было ни голоса, ни дыхания и от которой нет слов» [см.: {493}: 69], описано многими мемуаристами. Первой реакцией было оцепенение, почти остолбенение: «В первую минуту мы стоим в оцепенении перед огромной елкой. Она доходит почти до самого потолка…» [см.: {441}: 92]; «Ослепленные огнем десятка свечей… мы вливались из столовой веселой гурьбой и на время замирали, не скрывая произведенного на нас впечатления» [см.: {413}: 6]; «…все замерли от восторга… настолько чудесная картина представилась нам» [см.: {413}: 13]; «Дети стояли неподвижно, потрясенные» [см.: {450}: III, 202].

Иллюстрация с титульного листа книги «Елка. Поздравительные стихотворения на торжественные случаи» (1872)

Представ перед детьми во всей своей красе, разукрашенная «на самый блистательный лад» елка неизменно вызывала изумление, восхищение, восторг: «…глазам восхищенных детей предстает Weihnachtsbaum в полном величии…» [см.: {47}: 33]; «…и блестящая, как солнце, елка… почти ослепила глаза всем» [см.: {158}: 6]; «Как двери настежь открыли, так дети все только ахнули» [см.: {377}: 12]; «Дети, конечно, были поражены сияющими огнями, украшениями и игрушками, окружавшими елку» [см.: {126}: 252].

После того как проходило первое потрясение, начинались крики, ахи, визг, прыганье, хлопанье в ладоши и т. п.: «Дети закричали, заахали от радости…» [см.: {158}: 18]; дети «с громкими криками радости прыгали и скакали около дерева» [см.: {140}: 18]; «Дети завизжали от восторга: „Елка! Елка!“» [см.: {255}: 57]; «Увидев красавицу елочку, все захлопали в ладоши и начали прыгать вокруг…» [см.: {146}: 253]; «Дети поражены, даже самый маленький хлопает в ладошки на руках у няни…» [см.: {287}: 1165]; дети «прыгают вокруг разукрашенного рождественского дерева» [см.: {302}: 1]; «Минуту царила тишина глубокого очарования, сразу сменившаяся хором восторженных восклицаний. Одна из девочек не в силах была овладеть охватившим ее восторгом и упорно и молча прыгала на одном месте; маленькая косичка со вплетенной голубой ленточкой хлопала по ее плечам» [см.: {15}: 161–162].

Затем наступало тихое, интимное общение детей с елкой: каждый из них любовался ею, рассматривал висящие на ней игрушки, разбирал свои подарки: «…наигравшись подарками, мы обрывали с ветвей красные, зеленые и голубые хлопушки… огненные фонтанчики бенгальских огней» [см.: {131}: 131].

В конце праздника наступала психическая разрядка. Доведенные до крайне восторженного состояния, дети получали елку в свое полное распоряжение: они срывали с нее сласти и игрушки, разрушали, ломали и полностью уничтожали дерево (что породило выражения «грабить елку», «щипать елку», «рушить елку»). Отсюда произошло и название самого праздника: праздник «ощипывания елки»:

Дети набросились на дерево, беспощадно тащили и срывали все, что можно было взять, поломали ветки, наконец повалили на пол — верхушка подверглась тому же опустошению [см.: {142}: 31].

Елка уже упала, и десятки детей взлезали друг на друга, чтобы достать себе хоть что-нибудь из тех великолепных вещей, которые так долго манили собой их встревоженные воображеньица [см.: {388}: II, 235].

Дети… разобрали всю елку вмиг, до последней конфетки, и успели уже переломать половину игрушек, прежде чем узнали, кому какая назначена [см.: {127}: II, 96].

Напрыгавшись вокруг нее досыта, они … с веселым визгом и смехом повалили ее на паркет и принялись опустошать так усердно, что, когда лакей вынес дерево на кухню, на нем, кроме десятка яблок да стольких же пряников и конфет, ничего не осталось [см.: {396}: 112].

Детям предоставлялась полная «свобода для ненормативных действий», они «выпускали свои чувства наружу» [см.: {314}: 96], и в этом отношении разрушение елки имело для них психотерапевтическое значение разрядки после пережитого ими долгого периода напряжения. В тех случаях когда такой разрядки не было, праздник часто заканчивался разочарованием, слезами, скандалами, долго не проходившим возбуждением. Жена Ф. М. Достоевского Анна Григорьевна, вспоминая о первой елке, устроенной в 1872 году для тогда еще совсем маленьких детей, рассказывает о последовавшей после праздника болезненной реакции сына Феди, проснувшегося ночью в истерике и плакавшего до тех пор, пока отец снова не отнес его к елке и подаркам. Родители были столь напуганы этой «загадочною болезнию», что решили «несмотря на ночь, пригласить доктора», пока не поняли, в чем дело: «очевидно, воображение мальчика было поражено елкою, игрушками и тем удовольствием, которое он испытал…» [см.: {126}: 251]. «Было ужасно весело, — пишет в своих мемуарах князь Ф. Ф. Юсупов, — но кончался праздник почти всегда потасовкой. Я был тут как тут и с наслажденьем колотил ненавистных, к тому ж и мозгляков» [см.: {524}: 61].

В празднике елки принимали участие все члены семьи, и большие, и маленькие. Подрастая, старшие дети начинали помогать в устройстве елки и точно так же скрывали от младших свое участие в подготовке рождественского дерева и подарков. Этот переход ребенка в новый статус, бывший своего рода инициацией, совершался в определенном возрасте (примерно с двенадцати лет): «Надобно было пронести елку в зал, но так, чтобы никто из детей не видал, и мне удалось сделать это, пока они еще спали», — пишет тринадцатилетняя девочка в письме, адресованном подруге [см.: {158}: 13]. А. И. Куприн в рассказе «Тапер» отмечает:

Тина только в этом году была допущена к устройству елки. Не далее как на прошлое Рождество ее в это время запирали с младшей сестрой… в детскую, уверяя, что в зале нет никакой елки, а что «просто только пришли полотеры» [см.: {218}: III, 74].

Организуя праздник, взрослые волновались не намного меньше, чем дети. Готовились загодя, покупая подарки, елку и елочные украшения. Порою безумно уставали. Младшая дочь В. В. Розанова Надежда вспоминает о подготовке праздника елки в их семье: «Мама весь день ездила в город покупать подарки и приезжала измученная и ложилась на диван…» [см.: {372}: 25]. Несмотря на хлопоты и усталость, устройство елки доставляло родителям не меньше удовольствия, чем детям сама елка. А. Г. Достоевская пишет о том, как серьезно относился к подготовке праздника для детей ее муж:

Федор Михайлович, чрезвычайно нежный отец, постоянно думал, чем бы потешить своих деток. Особенно он заботился об устройстве елки: непременно требовал, чтобы я покупала большую и ветвистую, сам украшал ее (украшения переходили из года в год), влезал на табуреты, вставляя верхние свечки и утверждая «звезду» [см.: {126}: 252].

Когда дети входили наконец в помещение, где стояла елка, восхищались ею, рассматривали на ней игрушки и разбирали свои подарки, взрослые со стороны смотрели на них, с явным удовлетворением и умилением наблюдая за произведенным на детей впечатлением и вспоминая елки своего детства:

При виде сияющих детских личиков, облитых светом множества свечей, мы вспоминаем и свое минувшее детство, и свои светлые впечатления, когда неожиданно отворившиеся двери открывали перед нами ярко освещенное дерево, увешанное подарками. Счастливые впечатления детства. Вот прошло много лет, и они не забываются, а на детском празднике, на елке, воспроизводятся с особой рельефностью [см.: {305}: 871].

Как приятно и весело смотреть на разрумянившиеся личики и блестящие глазенки малюток! [см.: {336}: 108]

Теперь переживаешь праздничную радостную настроенность вдвойне: и за себя, и за детей: вместе с ними переживаешь снова то, что так хорошо было в детстве [см.: {73}: 60–61].

Взрослые ревностно следили за реакцией детей на столь старательно приготовленную ими елку, ожидая от них проявления восторга, радости, веселья. В тех случаях, когда наряженное дерево не производило должного эффекта или когда дети, игнорируя елку, тотчас же бросались к подаркам, родители крайне огорчались. И наоборот, они испытывали чувство громадного удовлетворения и даже счастья, когда дети вначале выражали восхищение столь старательно устроенным, с такой любовью украшенным деревом: дети «надобно отдать им честь — долго восхищались деревом прежде, нежели вздумали разбирать свои подарки» [см.: {157}: 13]. В противном случае старшие считали, что елка «не получилась». Ожидавшейся взрослыми реакции детей на елку действительно иногда не было. Случалось, что столь тщательно устроенные родителями семейные праздники заканчивались слезами и скандалами, неудовлетворенностью подарками и ревностью по отношению к подаркам, полученным другими детьми. Пресловутое обязательное «елочное веселье» превратилось в конце концов в предмет шуток и юмористических сценок, которые к концу XIX века часто встречались в рождественских выпусках юмористических журналов:

Отец вводит детей к елке. «Ну, вот вам и елка! Вы теперь должны как следует веселиться, чтобы не зря были затрачены мною деньги на елку. А если не будете искренне веселиться — всех выдеру! Так и знайте!» —

шутит анонимный юморист в сборнике «Веселые святки» [см.: {135}: 6].

Рисунок Р. К. Жуковского к книге Г.-Х. Андерсена «Елка и Снежный болван» (СПб., 1875)

В конце праздника опустошенное и поломанное дерево выносилось из залы и выбрасывалось во двор: «…и эта самая елка, роскошная и пышная, за минуту была выброшена на улицу» [см.: {142}: 31]. Иногда оборванное дерево выставляли на черную лестницу, где оно, всеми забытое, могло валяться сколь угодно долго: елку «выставили на площадку черной лестницы с тем, чтоб дворники убрали ее куда-нибудь… но им было недосуг, и она целую неделю продолжала торчать все на том же месте, между дверью и стеной…» [см.: {396}: 112]. В России (в отличие, например, от восточной Словакии, где елка после Крещения освящалась, становясь тем самым пригодной для магических действий [см.: {50}: 388]) использованное на празднике дерево обычно просто выбрасывали или сжигали в печи вместе с дровами.

Рисунок Р. К. Жуковского к книге Г.-Х. Андерсена «Елка и Снежный болван» (СПб., 1875)

Обычай проведения праздника елки со временем неизбежно претерпевал изменения. В семьях, где позволяли средства и в домах которых было достаточно места, уже в 1840‐е годы вместо традиционно небольшой елочки начали устанавливать большие деревья. Особенно ценились высокие, до потолка, елки, широкие и густые, с крепкой и свежей хвоей: «…в большой гостиной устанавливалась огромная елка» [см.: {413}: 6]; «Елка — огромное шестиаршинное густое дерево — блестела огнями» [см.: {84}: 128]. Вполне естественно, что большие ели уже нельзя было ставить на стол. Поэтому их приходилось крепить к крестовине (к «кружкам» или «ножкам») и устанавливать на полу в центре залы или самой большой комнаты в доме: «…и в зале на месте обеденного стола стоит огромная густая елка, от которой на всю комнату приятно пахнет лесной хвоей» [см.: {451}: 66]. В таких случаях дети не имели возможности срывать висящие у самого потолка сласти, а также наиболее ценные или же опасные для маленьких стеклянные украшения. Чтобы обезопасить детей, взрослые стремились повесить их как можно выше. Поэтому нижние ветви дерева обычно украшались игрушками, которые можно было трогать и с которыми можно было играть.

Переместившись со стола на пол, из угла в середину помещения, елка превратилась в центр праздничного торжества, предоставляя возможность веселиться вокруг нее, танцевать вокруг нее, водить вокруг нее хороводы. Стоящее в центре дерево позволяло детям осматривать его со всех сторон, выискивать на нем как новые, так и старые, знакомые по прежним годам игрушки, встреча с которыми особенно их радовала. Под елкой можно было играть, прятаться за ней или под ней и т. д. Одним из главных развлечений русских зимних детских праздников стал «оживленный хоровод вокруг елки» [см.: {369}: 65]; «…и наконец, все дети закружились веселым хороводом вокруг елки» [см.: {450}: III, 202]. Не исключено, что этот елочный хоровод был заимствован из троицкого ритуала, участники которого, взявшись за руки, ходят вокруг березки, исполняя обрядовые песни. Хоровод вокруг елки водили с песнями о ней. Первое время использовалась прежде всего старинная немецкая песенка «O Tannenbaum, o Tannenbaum! Wie grün sind deine Blätter» («О рождественская елка, о рождественская елка! Как зелена твоя крона») [см.: {73}: 60–61]. Эта песня долгое время была главной на елках в интеллигентных русских семьях. Вскоре стали создавать и русские песни о елке:

Возле елки в Новый год

Водим, водим хоровод [см.: {88}: 87].

Рисунок Р. К. Жуковского к книге Г.-Х. Андерсена «Елка и Снежный болван» (СПб., 1875)

Во время елочного хоровода часто исполнялись и вовсе не относящиеся к елке песенки-игры, как, например:

Наш отец Викентий

Нам велел играть:

Что бы он ни делал,

Все нам повторять [см.: {131}: 131],

а также святочные подблюдные песни:

Уж я золото хороню, хороню,

Уж я серебро хороню, хороню… [см.: {450}: III, 202]

Взрослые стремились к тому, чтобы занять детей развлечениями, в чем они, впрочем, не всегда преуспевали: «Старшим никак не удавалось собрать их в хоровод вокруг елки…» [см.: {218}: III, 73–74]. А порою и самим детям приходилось в угоду родителям проявлять наигранную веселость. Анатолий Мариенгоф, вспоминая свои детские елки в Пензе начала 1900‐х годов, рассказывает о регулярном, повторявшемся из года в год прыганье вокруг елки, которое совершалось детьми по указанию старших:

Уже в пять лет эта игра казалась мне скучной и глупой. Тем не менее я скакал, пел и хлопал в ладоши. Что это было — лицемерие? Нет. Похвальное желание доставить удовольствие маме, которая затратила столько сил, чтобы порадовать меня [см.: {258}: 267].

Существенные перемены, произошедшие в организации «елочного пространства», изменили суть праздника: уютное семейное торжество постепенно начало превращаться в мероприятие с участием детей из других семейств. По мере распространения елки в России у глав некоторых семей, в первую очередь обеспеченных, возникало желание устраивать елку не только для своих детей, но и для детей родственников и знакомых. С одной стороны, это было следствием естественного желания родителей продлить «неземное наслаждение» [см.: {158}: 6], доставляемое елкой, а с другой — им хотелось похвалиться перед чужими (взрослыми и детьми) красотой своего дерева, богатством его убранства, приготовленными подарками, угощением и т. п. Хозяева старались изо всех сил, чтобы «елка выходила на славу» [см.: {218}: III, 77], это было делом чести: «Последнюю копейку ребром, только бы засветить и украсить елку, потому что нельзя же мне обойтись без елки, когда елка была у Ивана Алексеевича и у Дарьи Ивановны» [см.: {319}: 91]. На таких праздниках, получивших название детских елок, помимо младшего поколения всегда присутствовали и взрослые (родители или сопровождавшие детей старшие). Приглашали также детей гувернанток, учителей, прислуги.

Одно из первых описаний детского праздника, состоявшегося в середине 1840‐х годов в богатом петербургском доме, принадлежит А. В. Терещенко:

В десять часов вечера стали съезжаться дети; их привозили маменьки и взрослые сестрицы. Комната, где находилась елка, была освещена большими огнями; повсюду блистала пышность и роскошь. После угощения детей заиграла музыка. Танцы начались детьми, а кончились сестричками. После окончания вечера пустили детей срывать с елки все то, что висело на ней. Детям позволяется влезать на дерево; кто проворнее и ловчее, тот пользуется правом брать себе все, что достанет… [см.: {446}: 86–87]

Даже в этом фрагменте, цель которого состояла в том, чтобы дать представление о недавно возникшем столичном развлечении, можно заметить ироническую интонацию. Со временем, как мы увидим, ирония и даже сарказм становились характерной чертой очерковых описаний детских елок.

Первоначально елка считалась только детским праздником. Взрослые (хозяева и родители приглашенных на праздник детей), конечно же, присутствовали на ней. И им елка «приносила много радости»: «Сколько привлекательного для детей в слове „елка“! — да и не для детей. Разве и взрослые не спешат в ярко освещенные залы вкусить удовольствие детского праздника?» [см.: {305}: 871]. Однако после созерцания дерева, реакции на него детей и раздачи подарков роль взрослых оказывалась исчерпанной, и, пока детвора веселилась, старшему поколению нужно было чем-то себя занять. Взрослые удалялись в соседнее помещение, разговаривали, угощались, выпивали и играли в карты.

Со временем стали устраиваться и елки для взрослых, на которые родители уезжали одни, без детей. Елки для взрослых организовывались в домах начальников департаментов, губернаторов, предводителей дворянства, хозяев промышленных предприятий, богатых коммерсантов [см.: {277}: 2–3] и др.

Да здравствует же елка! Тем более да здравствует, что к ней успели примазаться и взрослые! <…> Наступает и Новый год, и настоящая, большая, самонужнейшая елка для взрослых. Повышения, украшения, назначения, опять семейные и дружеские приношения! —

иронизировал по этому поводу И. А. Гончаров [см.: {102}: 101]. В одном и том же доме нередко проходило не одно торжество в честь рождественского дерева, а целая серия праздников, что продлевало время пребывания елки в доме: детский семейный праздник, праздник для детей родственников и знакомых и наконец — праздник для взрослых. И. И. Панаев писал в 1856 году: «Елки до того вошли в петербургские нравы, в петербургские потребности, что люди холостые и пожилые устраивают их вскладчину для собственного увеселения и забавы» [см.: {319}: 90; см. также: 384: 1–2]. В рассказе Н. А. Лухмановой 1894 года говорится о том, как родители, оставив дома больную дочку с няней, разъезжаются по «своим» елкам. Отец едет «на веселую елку к „милой женщине“», а его жена — «к одной из своих подруг на елку для взрослых, с сюрпризами, подарками, без танцев, но с флиртом, под чарующую музыку приглашенных артистов» [см.: {246}: 4]. В 1867 году журнал «Развлечение» писал о елке в доме городничего, старого холостяка, у которого на дереве вместо игрушек висели бутылки с алкогольными напитками [см.: {530}: 18–21]. Сохранились сведения о том, что устраивались даже елки для собак: в 1874 году

была запрещена статья «Елка», в которой приводилась «переписка» богатой барыни по поводу собачьей елки и вся эта затея сопоставлялась с положением бедных и голодных «двуногих» [см.: {76}: 32].

Обложка брошюры «Елка в русском собрании 4 января 1890 г.: [Стихи и рассказы]» (Варшава, 1889)

О закреплении практики устройства «взрослых елок» свидетельствуют их описания в литературных произведениях и мемуарах. Обычно «взрослые елки» приурочивались не к Рождеству, а к встрече Нового года. Они мало чем отличались от традиционных святочных вечеров, балов, маскарадов, получивших распространение еще в XVIII веке. В таких случаях разукрашенное дерево превращалось просто в модную и со временем ставшую обязательной деталь праздничного декора залы. В главе «Елка у Свентицких» в романе «Доктор Живаго» Борис Пастернак пишет:

С незапамятных времен елки у Свентицких устраивались по такому образцу. В десять, когда разъезжалась детвора, зажигали вторую для молодежи и взрослых, и веселились до утра. Только пожилые всю ночь резались в карты в трехстенной помпейской гостиной, которая была продолжением зала… На рассвете ужинали всем обществом… Мимо жаркой дышащей елки, опоясанной в несколько рядов струящимся сиянием, шурша платьями и наступая друг другу на ноги, двигалась черная стена прогуливающихся и разговаривающих, не занятых танцами. Внутри круга бешено вертелись танцующие [см.: {323}: III, 83].

«В нашей школе тоже елка зажжена»: публичные елки

Первая публичная елка в Петербурге была устроена в 1852 году в Екатерингофском вокзале, возведенном в 1823 году в Екатерингофском загородном саду, который, несмотря на то что тон здесь задавала аристократическая публика, предназначался для народных гуляний. Установленная в вокзале огромная ель «одной стороной… прилегала к стене, а другая была разукрашена лоскутами разноцветной бумаги» [см.: {164}: 96]. Вслед за нею публичные елки начали устраивать в дворянских, офицерских и купеческих собраниях, клубах, театрах и других местах. Москва не отставала от невской столицы: с начала 1850‐х годов праздники елки в зале Благородного московского собрания также стали ежегодными.

И все же главной заботой организаторов елок оставались дети. С 1860‐х годов получают распространение елки в учебных и воспитательных заведениях, что тотчас же отразилось в литературе, как, например, в ставших общеизвестными стихотворениях И. С. Никитина и А. Н. Плещеева:

Наступили святок

Радостные дни,

И зажглись на елках

Яркие огни.

В нашей школе тоже

Елка зажжена…

Нас своим нарядом

Радует она [см.: {239}: 56].

В школе шумно; раздается

Беготня и шум детей…

Знать, они не для ученья

Собрались сегодня в ней?

Нет! Рождественская елка

В ней сегодня зажжена;

Пестротой своей нарядной

Деток радует она… [см.: {339}: 262].

Широчайшее распространение получает организация благотворительных елок для бедных детей, инициаторами которых бывали как разного рода общества, так и отдельные благотворители. Проведение «елок для бедных» в народных домах, в детских приютах всячески пропагандировали и поощряли, о чем свидетельствуют обилие заметок в периодической печати, многочисленные рассказы о благотворительных елках, а также иллюстрации в праздничных выпусках повременных изданий (см., например: «Елка в детском приюте» [см.: {286}: 1089]; «Елка в народном доме» [см.: {289}: 1055]; «Елка для бедных детей, взятых на улицах столицы, в доме С.-Петербургского градоначальника, 28 декабря 1907 года» [см.: {290}: 39] и многие другие).

Тема благотворительных елок освещалась в рождественских номерах периодики, часто не без иронии: в сценках А. Н. Лейкина «На елке» (1889) и «В Новый год» (1893) купцы приезжают на елку в детский приют, которую они устроили сами и чем очень горды [см.: {231}: 3; 232: 3–4]; в рассказе И. В. Родионова «С рождественской елки» (1909) богатый владелец типографии устраивает елку с подарками для учеников и «типографской детворы», инициатором чего была его пятнадцатилетняя дочь [см.: {369}: 61–65]; в рассказе Н. Перетца «Елка» (1872) хозяин фабрики организует праздник елки для детей рабочих [см.: {328}: 524]; в рассказе Е. О. Дубровиной «Бабушка-невеста» (1888) заводчик в Восточной Сибири устраивает елку для своих рабочих [см.: {128}: 1429–1434] и т. д. и т. п. Заметки об актах благотворительности на Рождество печатались столь часто, что юмористы-газетчики обычно называли их в ряду обязательных событий праздничного сезона: «Следи дальше, — говорит дед внучке, угадывая последовательность материалов рождественского номера газеты, — говорится о помощи бедным, о щедрой благотворительности, о возможности для наших дам устройства благотворительных вечеров с танцами, о елках для детей и для народа, о праздничных подарках…» [см.: {33}: 209]. Во множестве проводились платные елки и танцевальные вечера «для взрослых и детей» в пользу детских приютов с вручением подарков, за которые надо было платить дополнительно [см.: {144}: 1].

Ежегодно устраивали елки для детей рабочих окраин столицы братья Альфред и Людвиг Нобели. После их смерти традиция этих елок, проходивших в Народном доме на Нюстадтской улице (ныне Лесной проспект, д. 19), возведенном на средства Эммануила Нобеля в 1901 году и ставшем первым культурно-просветительным заведением в Петербурге, была продолжена. Участница проведения праздника елки для бедных детей Московским обществом помощи бедным художница М. В. Волошина-Сабашникова вспоминает:

Мама участвовала в проведении таких праздников для детей нашего квартала, а мы с нашими друзьями помогали ей. В снятом для этого мрачном помещении рядом с пользовавшейся дурной славой рыночной площадью собирались дети бедняков. После популярной в народе игры с Петрушкой… зажигали свечи на большой елке. В соседней комнате раздавали подарки. Каждый ребенок получал ситец на платье или косоворотку, игрушку и большой пакет с пряниками. Друг моего брата, принимавший участие в раздаче подарков, умел очаровать каждого, позволяя выбирать самому ребенку, что ему нравится, и советуя взять такую материю, которая ему идет. Такое отношение для этих детей было совсем необычным. Я тем временем играла с другими детьми у елки [см.: {85}: 103].

Средства на проведение елок или собирались по подписке внутри определенного слоя городского населения, или складывались из добровольных пожертвований, или же специально выделялись городскими властями [см.: {162}: 172].

Эти рассказы в значительной мере отражают то, что происходило почти на всей территории Российской империи. Елки устраивались даже в глухом Царевококшайске (ныне Йошкар-Ола). В одной из заметок газеты «Волжский вестник» за 1890 год рассказывается о детской елке в чебоксарском «благородном» клубе:

3 января… была устроена елка и детский танцевальный вечер с туманными картинками. Инициатором этого вечера был врач С. М. Вишневский. Подписка была назначена по 1 рублю с каждого маленького участника. Всего организаторам удалось собрать 35 рублей [см.: {162}: 172].

М. И. Ключева, с детства двадцать лет проработавшая в Петрограде белошвейкой в мастерской П. Я. Малыгиной, вспоминает о елках с подарками, которые в 1880‐х годах хозяйка, несмотря на обычную «вспыльчивость», регулярно устраивала для молодых работниц:

Приближалось Рождество. Это был большой праздник. Хозяйка принесла большую елку, квартира наполнилась приятным сосновым запахом. Накануне Рождества мы работу закончили в два часа, мыли полы, срочные заказы отправили по клиентам и стали убирать елку, вешать игрушки, пряники, яблоки, хлопушки — в убранстве елки участвовали все от мала до великого, больше всех радовался маленький Володя. Хозяйка Марфуше подарила прюнелевые сапоги и фартук. Старшей мастерице — ситцу на летнее платье, нам выдала, всем ученицам, по 50 коп<еек> серебром [см.: {193}: 177].

В некоторых знатных домах проводились елки с обязательными подарками специально «для прислуги с семьями». Князь Ф. Ф. Юсупов вспоминает, как его «матушка за месяц до праздника опрашивала наших людей, кому что подарить» [см.: {524}: 61].

Инициаторами устройства праздников с елкой бывали и выходцы из народа, наделенные организаторскими способностями. К. С. Петров-Водкин в автобиографической повести «Хлыновск» приводит рассказ о сапожнике Иване Маркелыче, добровольно принявшем «на себя староство ремесленной управы»: он вел просветительскую работу среди ремесленников, «желая дать своим товарищам разумный отдых и развлечение». Однажды (по-видимому, это было в начале 1890‐х годов) «задумал Иван Маркелыч город удивить». «Месяца за полтора до святок начались приготовления к вечеру-елке, который должен был состояться в одной из городских гостиниц. Для детей, кроме раздачи грошовых подарков, готовили спектакль». Сценарий представлял собой вариации из народных сказок — с Бабой-Ягой, волком, Аленушкой и пр. «В битком набитом зале, впереди елки, поставленной у стены, было расчищено место для нашего представления… Зала гостиницы была полна человеческого тепла и праздничного удовольствия» [см.: {335}: 201–202].

Мифология русской елки

«Неувядающая, вечнозеленая, благостыня Божия»: елка как христианский символ

По мере того как в России осваивался и распространялся обычай Рождественской елки, в сознании русских совершалась эстетическая и эмоциональная переоценка этого дерева, менялось отношение к нему, возрастала его популярность и создавался его образ, ставший основой культа. В процессе создания культа неизбежно происходят кардинальные изменения в отношении к предмету нового поклонения, что сказывается на всех аспектах его восприятия — эстетическом, эмоциональном, этическом, символическом, мифологическом. Эти изменения отчетливо прослеживаются на примере образа ели. Возникший в середине XIX столетия культ ели просматривается в самых разнообразных явлениях русской жизни — в рекламе и коммерции, в периодической печати и разного рода иллюстративном материале, в педагогике и детской психологии. Зарождение и закрепление нового культа приводит к символизации предмета поклонения и к обрастанию его легендами.

До тех пор пока ель не стала использоваться в рождественском ритуале, пока праздник в ее честь не превратился в «прекрасный и высоко поэтический обычай рождественской елки», она, как отмечалось выше, вовсе не вызывала у русских острых эстетических переживаний. Однако принятая в качестве обрядового дерева, которое устанавливается на Рождество, ель превратилась в положительно окрашенный растительный символ. Она вдруг как бы преобразилась, и те же самые ее свойства, которые прежде вызывали неприязнь, стали восприниматься как достоинства. Пирамидальная форма, прямой стройный ствол, кольцеобразное расположение ветвей, густота вечнозеленого покрова, приятный хвойный и смолистый запах — все это в соединении с праздничным убранством, горящими свечами, ангелом или звездой, венчающими верхушку, способствовало теперь превращению ее в образ эстетического совершенства, создающий в доме особую атмосферу — атмосферу присутствия Елки.

Ее стали называть «живой красавицей», «светлой», «чудесной», «милой», «великолепной», «стройной вечнозеленой красавицей елкой». Представ перед детьми во всем своем великолепии, разукрашенная «на самый блистательный лад» [см.: {44}: 128], она неизменно вызывала изумление, восхищение, восторг.

Эта вдруг обретенная елкой ни с чем не сравнимая красота дополнялась ее «нравственными» свойствами: висящие на ней сласти, лежащие под ней подарки, которые она щедро и расточительно раздавала, превращали ее в бескорыстную дарительницу. Отношение детей к елке как к одушевленной красавице, «которая так же живет и чувствует и радуется, как они … живет вместе с ними и они с ней» [см.: {508}: 8], свидетельствует о персонификации и идеализации этого образа в детском сознании.

Вместе с изменением эстетического восприятия елки менялось и эмоциональное отношение к ней. Если Пушкин называл ель «печальным тавро северной природы» [см.: {364}: VII, 289], то со второй половины XIX века она вызывает восхищение, радость, восторг. Явление прекрасного одаривающего дерева было подобно ежегодно повторявшемуся чуду, воспоминания о котором становились лучшими воспоминаниями детства, а ожидание его сделалось одним из острейших переживаний ребенка: «Не заменимая ничем — елка!» [см.: {382}: 67]. В течение всей последующей жизни каждая очередная елка вызывала в памяти лучшие моменты детства:

Вот я маленькая стою с волнением за запертой дверью. В гостиной папа украшает елку, и запах хвои, праздничный и веселый, сулит волшебные подарки [см.: {185}: 80].

Чудная, милая рождественская елка! Я люблю тебя! Твои зеленые иглы, твой запах, украшающие тебя свечки и те безделушки, которыми обыкновенно увешивают тебя, — все напоминает мне детство, юность и милых, близких сердцу, которых забыть невозможно! [см.: {299}, 169][6]

Однако столь полюбившийся как детям, так и взрослым праздник не имел в русском прошлом никакой идеологической опоры. Концепции елки и праздника в ее честь не существовало долгое время. Красота елки, ее «душевная щедрость» нуждались в обосновании: елка как дерево, ставшее центром праздничного торжества, и елка как праздник, получивший по этому дереву название, должны были обрести какой-то символический смысл. Если Петр I вводил хвойную растительность в «ознаменование» Нового года и в «знак веселия», то есть в качестве элемента городского декора светского праздника, в котором религиозная функция отсутствовала, то с XIX века ель, превратившись из новогодней в рождественскую, начала приобретать христианскую символику.

Наряду с заимствованием праздника в России постепенно усваивалось и то значение, которое приписывали рождественскому дереву в Западной Европе: русская елка также становится «Христовым деревом». Свойство оставаться всегда зеленой способствовало превращению ее в символ «неувядающей, вечнозеленой, благостыни Божией», вечного обновления жизни, нравственного возрождения, приносимого рождающимся Христом. Она устанавливалась в день Рождества для того, «чтобы люди не забывали закон любви и добра, милосердия и сострадания» [см.: {119}: XIX, 411]. Она превратилась в райское древо, которого люди некогда лишились, но которое в этот день ежегодно возвращалось к ним. Символическое толкование получало не только дерево в целом, но и отдельные его части и атрибуты: его храмообразная форма, вечнозеленый покров, венчающая верхушку Вифлеемская звезда, горящие на нем свечи, которые всегда вызывали особо благоговейные чувства. Даже крестовина, к которой крепили елку, соотносилась с крестной ношей Христа, свидетельствуя о прочной опоре рождественского дерева, ибо «кто на крест опирается, тот крепко стоит, не падет, того никакие невзгоды сокрушить не могут» [см.: {377}: 6].

В создании символических смыслов ели важную роль играла и безукоризненность ее внешнего вида: идеальная елка должна быть высокой, стройной, густой, а ее верхушка — прямой и острой. Своей формой, устремленностью ввысь елка напоминала храм, функцию которого она и выполняла, собирая людей вокруг себя и как бы осеняя их собою. Ежегодно свершавшееся чудо — чудо явления елки, подарки, которыми она одаривала, весь несложный праздничный сценарий воспроизводили евангельский сюжет Рождества Христова, где главный акцент делался на теме семьи и ребенка. В результате эстетически и эмоционально воспринимавшийся образ приобрел содержание. Восторг и обожание, соединившись с почитанием и благоговением, превратили праздник елки в культовое поклонение ей[7].

«Христово дерево»: литературные легенды о рождественской елке

Приобретенные елкой новые символические смыслы нуждались в логическом объяснении и обосновании, требуя текстов — сказок, легенд и рассказов, которые подтверждали бы ее право быть предметом поклонения. В русской народной традиции такие тексты отсутствовали.

Если предмет нового культа не может найти опоры в исконной мифологии (и елка здесь не единственный пример), на помощь обычно приходит литература. Когда по всей территории Германии начал распространяться эльзасский обычай устанавливать на Новый год хвойное деревце и когда оно в процессе христианизации стало превращаться в рождественское дерево, аналогичная задача стояла перед немецкими писателями, а несколько позже — перед писателями других европейских народов. В результате в Европе был создан корпус текстов, где культовое дерево и праздник в его честь оказались связанными с евангельскими и церковными событиями [см.: {542}; 543].

И в России во второй половине XIX века появилось множество сказок и легенд о елке. Значительная часть «елочных» сюжетов пришла с Запада. Их переводили, перерабатывали, перелагали в стихи и печатали в выходивших к Рождеству книжках, а также в праздничных выпусках журналов[8]. При этом совершался определенный отбор сюжетов: одни из них по той или иной причине отбрасывались, другие подвергались переделкам и переосмыслению, третьи же прочно усваивались. Так, русская традиция не приняла широко бытовавшие в Германии легенды, связывавшие превращение ели в рождественское дерево с именем Мартина Лютера. Те же тексты, которые не травмировали религиозное и национальное чувство, переходя из сборника в сборник, из журнала в журнал, тиражировались в большом количестве, закрепляя в сознании детей образ рождественской елки.

Елочные сюжеты не отличались особой изобретательностью, но они вполне добросовестно выполняли свою функцию, доступно объясняя детям происхождение и смысл обычая, в котором они принимали участие. Из них ребенок получал ответ на вопрос, почему именно елка уподобилась чести стать «Христовым деревом». В анонимной «Русской сказке о рождественской елке» она рассматривается как символ вечной жизни, напоминающий детям «тот чудный Божественный свет, который в ночь осенил в поле пастухов, когда им ангел Господень явился и возвестил великую радость о рождении Спасителя» [см.: {377}: 6]. В одной из рождественских легенд говорится о том, как елку, пришедшую в Вифлеем вместе с другими деревьями удостовериться в рождении Спасителя, Младенец Иисус вознаградил за скромность, сделав героиней праздника в его честь. Варьируясь в деталях, эта возникшая в Германии легенда многократно перелагалась в стихи и прозу. Приведу (с небольшими сокращениями) одну из стихотворных ее переработок:

Три дерева — пальма, маслина и елка —

У входа в пещеру росли;

И первые две в горделивом восторге

Младенцу поклон принесли.

Прекрасная пальма его осенила

Зеленой короной своей,

А с нежных ветвей серебристой маслины

Закапал душистый елей.

Лишь скромная елка печально стояла:

Она не имела даров,

И взоры людей не пленял красотою

Ее неизменный покров.

Увидел то ангел Господень

И елке любовно сказал:

«Скромна ты, в печали не ропщешь,

За это от Бога награда тебе суждена».

Сказал он — и звездочки с неба

Скатились на елку одна за другой,

И вся засияла, и пальму с маслиной

Затмила своей красотой.

Младенец от яркого звездного света

Проснулся, на елку взглянул,

И личико вдруг озарилось улыбкой,

И ручки он к ней протянул.

…………………………………………

А мы с той поры каждый год вспоминаем

И набожно чтим Рождество… [см.: {370}: 31–32]

Тот же сюжет был обработан Д. С. Мережковским в стихотворении «Детям», впервые опубликованном в 1883 году в детском журнале «Родник», а впоследствии под разными названиями неоднократно перепечатывавшемся в рождественских выпусках газет и журналов:

Ликовала вся природа,

Величава и светла,

И к ногам Христа-Младенца

Все дары свои несла.

Близ пещеры три высоких,

Гордых дерева росли,

И, ветвями обнимаясь,

Вход заветный стерегли.

Ель зеленая, олива,

Пальма с пышною листвой —

Там стояли неразлучной

И могучею семьей.

И они, как вся природа,

Все земные существа,

Принести свой дар хотели

В знак святого торжества.

Предвидя неприкаянность земной жизни Христа, пальма пообещала предоставлять ему приют под «зеленым шатром» своей кроны; «отягченная плодами» олива дала обет протягивать Христу свои ветви и стряхивать для него на землю «плод золотистый», когда он будет «злыми людьми покинут без пищи».

Между тем в унынье тихом,

Боязлива и скромна,

Ель зеленая стояла:

Опечалилась она.

Тщетно думала, искала —

Ничего, чтоб принести

В дар Младенцу-Иисусу

Не могла она найти;

Иглы острые, сухие,

Что отталкивают взор,

Ей судьбой несправедливой

Предназначены в убор.

Горестно поникают ветви ели, и, «между тем как все ликует, / Улыбается вокруг», она начинает плакать «от стыда и тайных мук»:

Эти слезы увидала

С неба звездочка одна,

Тихим шепотом подругам

Что-то молвила она,

Вдруг посыпались — о чудо! —

Звезды огненным дождем,

Елку темную покрыли,

Всю усеяли кругом,

И она затрепетала,

Ветви гордо подняла,

Миру в первый раз явилась,

Ослепительно светла.

С той поры доныне, дети,

Есть обычай у людей

Убирать роскошно елку

В звезды яркие свечей.

Каждый год она сияет

В день великий торжества

И огнями возвещает

Светлый праздник Рождества [см.: {268}: 204–206].

Рисунок И. И. Кланга в книге Д. Н. Дмитриева «Сборник стихотворений для поздравлений на всякие случаи в году» (М., 1893)

Из литературных легенд подобного рода дети узнавали о том, что елку им посылает Боженька, а приносят ее ангелы. В рассказе В. Евстафиевой «Ваня» (1905) ребенок спрашивает: «Няня, а ангелочки уже прилетели?» — «Прилетели, прилетели, родной мой. Будь паинькой, как я тебя учила, а то они улетят и елочку назад к Боженьке унесут» [см.: {134}: 196]. И далее приводится реакция детей, увидевших елку:

Посреди комнаты, вся сверкая огнями, стояла небольшая нарядная елка. Вбежавшие дети с восторгом смотрели на нее и, радостно хлопая в ладоши, весело повторяли: «Боженька нам елку послал. Боженька добрый!» [см.: {134}: 199; см. также: 313].

Символическая соотнесенность елки с Иисусом Христом привела к возникновению образа Христовой, или Божьей, елки, которая зажигается в небе рождественской ночью, как в стихотворении Б. П. Никонова:

Отчего, скажи мне, мама,

Ярче в небе звезд сиянье

В ночь святую Рождества?

Словно елка в горнем мире

В эту полночь зажжена,

И алмазными огнями

И сияньем звезд лучистых

Вся украшена она?

— Правда, сын мой.

В Божьем небе

Ночью нынешней святой

Зажжена для мира елка,

И полна даров чудесных

Для семьи она людской… [см.: {298}: 1041]

Этот образ разрабатывался во многих текстах:

Чутко спят дети.

Их в сладких видениях

Елка манит с высоты… [см.: {93}: 76; см. также: 12: 1]

Образ Христовой елки положен в основу известного в Европе рождественского сюжета о елке у Христа, на которую попадают дети-сироты, умершие в Рождественский сочельник. Одним из первых произведений о «елке у Христа» стала баллада немецкого поэта Фридриха Рюккерта «Елка ребенка на чужбине» (1816). Этот сюжет хорошо знаком нам по рождественскому рассказу Ф. М. Достоевского 1876 года «Мальчик у Христа на елке»:

— Пойдем ко мне на елку, мальчик, — прошептал над ним вдруг тихий голос. <…> …и вдруг, — о, какой свет! О, какая елка! Да и не елка это, он и не видал еще таких деревьев! <…> Это «Христова елка», — отвечают они ему. — У Христа всегда в этот день елка для маленьких деточек, у которых там нет своей елки… [см.: {127}: XXII, 16]

Именно благодаря образу Христовой елки трагическое повествование о смерти ребенка приобретает у Достоевского светлый финал. Практически сразу после появления рассказа «Мальчик у Христа на елке» он превратился в образцовый и широко известный рождественский текст. Уже на следующее Рождество 1876 года о нем писали как о произведении, «отличающемся высокими поэтическими достоинствами (напоминающими творчество гофмановского гения)», где «бедному замерзающему ребенку снится елка с радужными огнями и плодами у Христа» [см.: {305}: 871]. О широком распространении представлений о Христовой елке свидетельствуют многие тексты: в рассказе Е. Тихоновой «Рождественская елка» (1884) дочери лесничего, отец которой был посажен в тюрьму, Христос прислал с ангелами елку, пообещав, что вскоре отец будет выпущен на свободу [см.: {447}; 1808–1817]; в рассказе В. Табурина «Елка на небе» (1889) сын прачки, посланный за щепками для растопки печи, заблудился в городе и начал замерзать; его подбирает барыня и относит к себе в дом, где отогревшийся ребенок видит наряженных ангелами детей и роскошное дерево, которое он принимает за елку, устраиваемую «Боженькой бедным детям» [см.: {442}]; в рассказе некоего В. Н. «В лесу» (1898) девочка Дашутка, ища в лесу тятьку, думает, как хорошо ее умершему братику на небе, где «ангелы ему устраивают елку — большую, как у господ» [см.: {80}: 4], и многие другие.

Из текстов о рождественской елке ребенок узнавал, что елка неизменно выступала в роли спасительницы и защитницы униженных и обездоленных; что ее наличие в доме в Рождественский сочельник способствовало выздоровлению тяжелобольных детей [см.: {497}; 519]; что вместе с елкой в дом возвращались блудные сыновья, дочери, мужья и жены, находились потерявшиеся или же украденные дети [см.: {170}: 2–3]; что в семью приходили мир и благополучие [см.: {11}; 123; 134; 190 и др.]. В рассказе Е. Тихоновой «Рождественская елка» (1884) растущая в лесу ель приютила и согрела мальчика, спешившего на Рождество в город к маме [см.: {447}]; в рассказе К. В. Назарьевой «Потухшая елка» (1894) вместе с елкой к детям приходит мать, покинувшая семью много лет назад [см.: {281}]; в рассказе Коваля «Сочельник» (1894) вернувшийся на Рождество из дальних странствий и разбогатевший в Америке возлюбленный героини приносит елку, делает ей предложение и высказывает желание усыновить ее детей [см.: {197}]; в рассказе А. И. Куприна «Тапер» (1900) именно на празднике елки происходит встреча маленького музыканта-тапера со знаменитым композитором и пианистом Антоном Рубинштейном, определившая его дальнейшую судьбу [см.: {218}: III, 84], и т. д. и т. п.

Согласно подобным текстам, появление елки, само ее присутствие, создает благоприятствующую атмосферу, которая как бы стимулирует свершение счастливых событий. Елка становится для детей «путеводной звездою к добру», как в стихотворении С. Караскевича «Елка» (1904), где умирающая мать завещает отцу ежегодно зажигать елку «для сиротинок детей», надеясь, что она станет для них спасением:

Маяком она сыну блеснет,

Остановит над пропастью дочь. [см.: {183}: 1056]

Рождественские «елочные» утопии в неисчислимом количестве заполняли праздничные номера газет и журналов, создавая идеализированные картины семейного счастья, которое приносила в дом рождественская елка.

«Елка и ельник»: двойственность символики русской елки

Усвоение в России западных представлений о рождественской елке привело к тому, что образ ее приобрел двойственный и противоречивый характер: оставаясь в народном сознании соотносимой с нижним миром, продолжая традиционно использоваться в похоронном ритуале, где она выполняла функцию древа смерти, ель одновременно с этим оказалась прочно связанной с темой Рождества. Вступившие в противоречие символические смыслы ели нуждались в мотивировке, что, видимо, и привело к возникновению особой группы текстов, где делалась попытка каким-то образом связать эти смыслы.

Так, например, согласно одной из рождественских легенд, из ели, росшей на берегу Иордана, был сделан крест, на котором распяли Христа, отчего она и получила название «крестного дерева». С тех пор ели лишились счастья: они усыпают своими ветвями путь к могиле и точат смолистые слезы. Но Господь, сняв с елок проклятье, сделал их «символом светлым Христова рожденья», и поэтому теперь вокруг них слышны детские голоса и смех, а сами они ликуют и «славят Рожденье Спасителя мира» [см.: {35}: 368].

Эти два символических смысла ели в ряде произведений перекликаются и дополняют друг друга, как, например, в сказке П. В. Засодимского «История двух елей» (1884), где рассказывается о судьбе двух елок-близнецов, одну из которых срубили на Рождество и, использовав на празднике, выбросили; через двадцать лет срубили и второе, уже совсем старое дерево, и его хвоей устлали дорогу, по которой несли гроб с человеком, который когда-то мальчиком участвовал в празднике в честь первой елки [см.: {155}].

В первой части («Елка») «Стихотворения в прозе» И. Ф. Лонжинского (1886) очаровательная девочка Липочка танцует на празднике елки; во второй части («Ель») девушке Липе под елью объясняется в любви молодой человек; в третьей («Ельник») — Олимпиаду провожают на кладбище по дороге, усыпанной ельником [см.: {242}]. Тот же сюжет используется и в стихотворении Александра К. «Елка, ель и ельник» (1884) [см.: {180}]. При слове «елка» в сознании всплывал и образ разукрашенного рождественского дерева, и хвойные ветви, использовавшиеся в погребальном обряде, и елки, посаженные на могилах: «И невольно вспоминается сегодня еще одна елочка. Она зеленеет на одной из могил на русском кладбище в Sainte Geneviève des Bois», — говорится в печальном «Рождественском рассказе», написанном двумя русскими эмигрантами [см.: {520}: 26]. Эта двойственная символика ели постоянно напоминала о себе:

Разгорелись елки яркими огнями,

Разубрались фóльгой, лентами, цветами,

Любо деткам видеть, как гирлянды вьются,

Как из темных веток куколки смеются,

Будут всем подарки, и венки, и розы,

Детский сон украсят золотые грезы.

Наши ж елки дремлют темные, густые, —

На дороге жизни сторожа немые —

Только ночи тускло светят им звездами,

Да зима сурово кутает снегами,

Да по ветвям темным ледяным узором

Разубрал мороз их, проходя дозором. [см.: {300}: 1086]

«А на елку не мешало бы и проклятие наложить!»: полемика вокруг елки

Несмотря на все возрастающую популярность елки в России, отношение к ней с самого начала усвоения этого обычая не отличалось полным единодушием: споры о елке, о правомерности устройства праздника в ее честь сопровождают всю ее историю. Приверженцы русской старины видели в елке очередное западное новшество, посягающее на национальную самобытность: она вызывала раздражение неорганичностью и уродливостью своего вторжения в народный святочный обряд, который, как считалось, необходимо было бережно сохранять во всей его неприкосновенности. Для других елка была неприемлемой с эстетической точки зрения. О ней иногда отзывались с неприязнью как о «неуклюжей, немецкой и неостроумной выдумке»:

…Взять из лесу мокрое грязное дерево, налепить огарков, да нитками навязать грецких орехов, а кругом разложить подарки! Ненатурально, и детям, я думаю, приторно смотреть, просто невыносимо! Копоть, жара, сор, того и гляди еще подожгут какую-нибудь занавеску! [см.: {102}: 103]

Некоторые удивлялись тому, как это колючее, темное и сырое дерево, к тому же еще и мертвое могло превратиться в объект почитания и восхищения.

Результатом этого разномыслия стала антиелочная кампания, прошедшая в печати в 1880‐е годы. Ее инициаторы, тогдашние экологи и экономисты, ополчились на полюбившийся обычай, рассматривая вырубку тысяч деревьев перед Рождеством как настоящее бедствие. Среди них были и ученые, и публицисты, и писатели, как, например, Ф. Ф. Тютчев (сын поэта), который в рассказе «Горе старой елки» (1888) с тревогой отмечал, что в лесу перед Рождеством ежегодно вырубается множество стройных молодых елей [см.: {465}: 1–2][9]. В одной из «экологических» сказочек говорится о том, как Елочка, высаженная в кадку и поставленная в оранжерею, тоскует по родному лесу и в конце концов умирает, несмотря на тщательный уход за ней [см.: {394}: 2–3]. В последние десятилетия XIX века в России впервые стали раздаваться голоса в защиту лесов. О том же с заботой о русской природе, и прежде всего лесах, не раз писал А. П. Чехов:

Русские леса трещат под топором, гибнут миллиарды деревьев, опустошаются жилища зверей и птиц, мелеют и сохнут реки, исчезают безвозвратно чудные пейзажи. <…> Лесов все меньше и меньше, реки сохнут, дичь перевелась, климат испорчен, и с каждым днем земля становится все беднее и безобразнее [см.: {500}: IX, 491].

Некоторые противники елки, сожалея о напрасно истраченной древесине, выдвигали на первое место экономические проблемы. К последним присоединился И. А. Гончаров в незавершенном очерке-фельетоне «Рождественская елка», над которым он работал для газеты «Голос» в 1870‐е годы: «Крестовский и другие окрестные леса уже стонут и трещат под топорами!» — с тревогой замечает он. Писатель высказывает мысль о необходимости запретить этот обычай:

А на елку не мешало бы и проклятие наложить! Ведь эти елки такая же пустая трата леса! Вот хоть бы в Петербурге, примерно двадцать тысяч домов: положить на каждый дом по две елки: будет сорок тысяч елок, а в домах бывает по десяти, по двадцати квартир — Боже ж ты мой! Сколько будущих домов, судов, телег, саней, посуды и всего прочего погибает даром! [см.: {102}: 100]

Распространению праздника елки и процессу его христианизации препятствовала и православная церковь, а вместе с нею — ортодоксально настроенная часть русского общества. Если в лютеранских кирхах елку возжигали во время рождественской литургии, то в православных церквях елки (ненаряженные и незажженные) появились совсем недавно. В домах духовенства елка никогда не устраивалась. Церковные власти стали самым серьезным противником елки как иноземного (западного, неправославного) и к тому же языческого по происхождению обычая. Запреты церкви на устройство елки и осуждение приверженцев этого обычая сопровождали елку на протяжении всей ее дореволюционной истории. Святейший Синод вплоть до революции 1917 года издавал указы, запрещавшие устройство елок в школах и гимназиях: «Прежде для всех учащихся заведено было делать елку, по обыкновению, с наградой и сюрпризами; но вот уже года два как это удовольствие сочли за несоответствующее воспитательным целям». Елка была заменена «туманными картинами» [см.: {75}: 2].

Не была принята елка и в крестьянской избе: как отмечает Т. А. Агапкина, «в крестьянском быту восточных славян ни рождественское, ни новогоднее украшение домов еловыми ветками и срубленными деревцами в XIX в. привиться не успело» [см.: {4}: 4]. Если для городской бедноты елка была желанной, хотя часто и недоступной, то для крестьян она оставалась чисто «барской забавой». Крестьяне ездили в лес только за елками для своих господ или же для того, чтобы нарубить их на продажу в городе. И «старичок», согласно известной песенке, срубивший «нашу елочку под самый корешок», и чеховский Ванька, в Рождественский сочельник вспоминающий поездку с дедом в лес за елкой, привозили ее вовсе не для себя, а для господских детей. А. П. Чехов пишет о своем маленьком герое:

Он вспомнил, что за елкой для господ всегда ходил в лес дед и брал с собою внука. Веселое было время! <…> Срубленную елку дед тащил в господский дом, а там принимались убирать ее… [см.: {500}: IV, 504]

Крестьянские дети видели елку только в том случае, если господа приглашали их к себе на праздник. Тот же чеховский Ванька просит своего деда:

Милый дедушка, а когда у господ будет елка с гостинцами, возьми мне золоченый орех и в зеленый сундучок спрячь. Попроси у барышни Ольги Игнатьевны, скажи, для Ваньки [см.: {500}: IV, 503].

Иногда о рождественском дереве крестьянские ребятишки узнавали из рассказов родственников, служивших у господ. В стихотворении Я. П. Полонского 1877 года «Елка» крестьянский мальчик в сочельник расспрашивает свою бабушку, долгие годы проведшую в барском доме:

Наяву или во сне

Про рождественскую елку

Ты рассказывала мне?

Как та елка в барском доме

Просияла, как на ней

Были звезды золотые

И гостинцы для детей. [см.: {346}: 195]

Рождественские открытки начала XX века, сопровождаемые надписью «Мороз дедушка идет, / Вам подарочки несет» и изображающие Деда Мороза входящим в крестьянскую избу с елкой и мешком подарков за плечами, где на него с изумлением смотрят ребятишки, вовсе не отражают реальности. (Впрочем, в предреволюционные годы крестьянские дети, видевшие елку в барских домах или участвовавшие в школьных елках, уже иногда устраивали ее сами в одной из изб. В очерке М. А. Круковского 1914 года «Своя елка» крестьянские дети, которые, после того как им запретили устроить елку в школе, сами срубают дерево, обряжают его тряпочками, конфетными обертками и зажигают на нем свечи. Крестьяне удивляются: «Уделали елку, поют там, пляшут. Просто сказка. Чудно смотреть на них» [см.: {212}: 354].)

К праздникам елки и связанным с ними мероприятиям отрицательно относилась и часть педагогов, считавших, что эти праздники только «портят детей», а подарки «вызывают у них оскомину». Дети, по их мнению, «не ценят ни елки, ни подарков, занимаются ими короткое время, привыкая к тому, что все должно им „валиться с неба“» [см.: {263}: 157]. Даже в те годы, когда елка в России, как казалось, окончательно «укоренилась», член «кружка свободного воспитания» Е. М. Швейцер в брошюре «О вреде елок и подарков» (1915) решительно выступил против устройства елок. Мемуаристка, пишущая о том, что Швейцер никогда не пускал на елки своих детей, так комментирует его поведение: «Он в чем-то, мне кажется, „пересаливал“» [см.: {250}: 157].

В полемике по вопросу о правомерности устройства праздника елки для детей сторонники елки встали на защиту этого «прекрасного и высокопоэтического обычая», полагая, что «в лесу всегда можно вырубить сотню-другую молодых елок без особенного вреда для леса, а нередко даже с пользой» [см.: {175}: 1]. Автор книги о русском лесе Д. М. Кайгородов, регулярно публиковавший на страницах рождественских номеров газеты «Новое время» статьи о празднике елки, уверенно заявлял: «С лесом ничего не станет, а лишать детей удовольствия поиграть возле рождественского дерева жестоко» [см.: {175}: 1; см. также: 176: 1; 177: 1].

Отрицательное отношение к полюбившемуся обычаю вызывало возражение и у части педагогов, воспитателей и писателей, которые всеми силами стремились отстоять елку и найти ей оправдание. Защитники елки настойчиво повторяли, что «рождественская елка имеет для детей огромное значение. Она дает им столько удовольствий, что и выразить трудно… Этот обычай следовало бы поддерживать и распространять всеми способами» [см.: {509}: 8]; «И сколько радостей она приносит для детей, сколько восторгов, сколько разговоров!» [см.: {509}: 2–3].

Благодаря усилиям литераторов и педагогов елка вышла победительницей в борьбе со своими противниками. Новый обычай оказался столь обаятельным и чарующим, что отменить его так никому и не удалось.

Псевдонародная елочная мифология

Наблюдая за полемикой, которая велась вокруг елки с середины XIX века, можно увидеть, как параллельно с утверждением этого дерева в качестве рождественского символа намечается тенденция, свидетельствующая о поисках компромисса в вопросе о ней. В печати начали появляться тексты, где отчетливо было видно стремление связать праздник елки с русской народной культурой. Думается, что этот процесс носил вполне сознательный характер. Инициатива принадлежала людям, с одной стороны, лояльным к православной церкви, а с другой — не хотевшим лишать детей полюбившегося им праздника. Осознавая, сколь «благодетельна и желательна для детей праздничная елка» [см.: {507}: 10], они упорно боролись против ее отмены, считая это «безвредное развлечение» вполне «позволительным» [см.: {49}: 457]. Так началась работа по созданию новой елочной мифологии, где образу елки придавался как бы исконный, фольклорный (точнее сказать — псевдофольклорный) характер.

Последовательность и отдельные детали этого процесса сейчас уже трудно восстановимы. Однако, просматривая рождественские номера педагогических журналов, детской периодики, выходившие к Рождеству антологии, можно заметить, как в последней трети XIX века литература для детей начинает активно «насыщать» елку новыми значениями. Елку стали связывать (чаще всего в результате несложных контаминаций) с придуманными персонажами новогодней детской мифологии. (Аналогичные явления наблюдались и в других странах [см., например: 540].) Эти новые представления о елке явились результатом коллективной деятельности и свидетельствовали о рождении нового «елочного фольклора», на первых порах получившего распространение по преимуществу среди образованных слоев городского населения.

Каждый из созданных в это время образов имеет свою историю и закрепившиеся за ними характеристики, но, соединившись в одном мифе, они предоставили возможность создавать литературные сказки, легенды, стихотворения, пьески, предназначенные для праздника елки. Они же позволили внести разнообразие в елочный праздничный сценарий, что было весьма существенно, поскольку праздник елки в детских учебных и воспитательных учреждениях требовал от педагогов определенной программы его проведения. Думается, что именно этот слой псевдонародной «елочной» мифологии в большой степени способствовал укоренению елки на русской почве.

В новом для нее мире елка, продолжая оставаться сезонным растительным символом, стала связываться не столько с Рождеством, сколько с Новым годом и зимой, а пространственно — с лесом. Одно из первых стихотворений о русской елке, растущей в лесу и попавшей на праздник, было написано в 1855 году И. С. Никитиным и называлось оно «Елка»:

Одиноко вырастала

Елка стройная в лесу, —

Холод смолоду узнала,

Часто видела грозу.

Но, покинув лес родимый,

Елка бедная нашла

Уголок гостеприимный,

Новой жизнью зацвела.

Вся огнями осветилась,

В серебро вся убралась,

Словно вновь она родилась,

В лучший мир перенеслась.

Дети нужды и печали!

Точно елку, вас, сирот,

Матерински приласкали

И укрыли от невзгод. [см.: {295}: 215]

Теперь из лесу ее приносили Мороз, русский «старичок», «срубивший нашу елочку под самый корешок», «старички-кулачки» (что-то вроде русифицированных гномов), о которых рассказывала своим внукам бабушка, видевшая в лесу, как они заготавливали елки [см.: {360}], зима, которая «стучится к нам во двор / С свежей елочкой» [см.: {22}: 441], или же «бабушка Зима», как в известном стихотворении В. А. Соллогуба 1872 года «Зима»:

Снегом улица покрылась…

Вот уж и сама

В гости к нам заторопилась

Бабушка зима.

Вся под белой пеленою

Елочку несет

И, мотая головою,

Песенку поет:

Дети, к вам на радость вашу

Елку я несу…

Елку всю я изукрашу,

Лакомств припасу.

Будут всякие игрушки:

Мячики, коньки,

Избы, куклы, погремушки,

Звери и волчки. [см.: {426}: 1]

Обложка к книге «Сборник „Елка“. Книжка для маленьких детей» (Пг., 1918)

Елка, таким образом, становилась не только героиней торжества, но и посланницей русского зимнего леса. На ее ветвях в качестве украшения появились имитирующая снег вата («Ватный снег внизу лежит / Наверху звезда блестит…» [см.: {88}: 67]), блестки, изображающие иней, шишки, грибочки и прочие лесные атрибуты. Вокруг елки закружились «снежинки» — девочки, наряженные в белые марлевые платьица. На праздник елки к детям начали приходить лесные жители: зайчики, белочки, ежики, волки и медведи. Ставились сценки с их участием, в том числе и народные сказки о животных («Теремок», «Теремок мышки», «Как комар убился» и пр.).

Если елки для взрослых постепенно слились со святочными маскарадами, то формы детского ряженья в русской народной культуре отсутствовали [см.: {166}: 89–90]. В первые годы на детских елках ряженье также не было принято. Дети приходили на праздник просто нарядно одетыми. Однако постепенно, по мере вхождения праздника в городской быт, ряженье детей на елках стало распространяться. На фотографии 1892 года «Детский бал у новогодней елки» вокруг дерева толпятся дети в маскарадных костюмах. В наши годы ряженье детей на праздниках елки представляется нам совершенно естественным, и мало кто задумывается над тем, что столь знакомые нам детсадовские и школьные елочные маски и персонажи «елочных» текстов, не известные народной святочной традиции, были придуманы педагогами и писателями второй половины XIX века. Именно тогда постепенно стали оформляться персонажи елочного праздника: Дед Мороз, Снегурочка, бабушка Зима, Метелица, Снежинки, персонифицированные образы Старого и Нового года и другие новогодние образы.

Весь этот лесной мир вместе с елкой создавал атмосферу зимнего леса: игрушечных зверей вешали на елку, дети приходили на праздник в масках зайчиков, волков, белочек, медведей и т. п., о лесных зверушках пели песенки и рассказывали стихотворения:

Вокруг стройного дерева, увешенного сверху донизу всякой всячиной, мы, дети, должны были петь и скакать, хлопая в ладоши:

Заинька вокруг елочки попрыгивает,

Лапочкой о лапочку постукивает!.. [см.: {258}: 267]

Результатом этих перемен в организации праздника елки для детей явились и изменения в восприятии образа елки, растущей в лесу, в естественных для нее условиях, как в стихотворении Г. Галиной:

Елка ветви свои опустила,

Белый иней осыпал ее…

Отчего мне так близко, так мило,

Деревцо ты родное мое? [см.: {91}: 433]

О елке стали писать как о самом прекрасном из всех деревьев:

Широко раскинув ветви

В шубе снеговой,

Посреди поляны елка

Ввысь ушла стрелой.

На красавицу лесную

Лунный свет упал,

И огнями лед кристаллов

В ветках заиграл.

Бриллиантовые нити

В хвое заплелись,

Изумруды и рубины

На снегу зажглись.

Ясной звездочкой у елки

Светится глава… [см.: {486}: 28]

Рисунок из книги А. Ульянова (Венчикова) «Заячья елка» (М., 1900)

Теперь уже не только стоящее в доме наряженное дерево, но и ель, растущая в лесу, выступала в роли спасительницы и защитницы, укрывая от стужи и метели заплутавших детей и взрослых. Во множестве стихотворений, рассказах и сказках говорилось о том, как елка спасает бедных зверушек от охотников и волков, укрывая их своими ветвями. В одной из сказок М. Юрьевой 1904 года поймавший зайца волк подслушивает, как старая ель рассказывает молодым елочкам, «отчего елки зелены»: оказывается, много лет назад елку благословил человек, поскольку она единственная из всех деревьев спрятала и обогрела его потерявшегося сына, проявив любовь, добро и сострадание. Разжалобившийся волк отпускает зайчишку [см.: {523}].

Литературные сказки о елке, лесных зверях, птичках и т. п. появляются в детских журналах в невероятных количествах. В сказочке А. Ульянова 1900 года «Заячья елка» рассказывается о зайчике Белячке, жившем в доме вместе с детьми. Когда же летом его привозят на дачу, он сбегает в лес, где встречается с зайчиком Русачком. Перед Рождеством Белячок вспоминает о празднике елки в «человеческом» доме, рассказывает о нем своему другу, и они оба решают устроить в лесу «заячью елку» и пригласить на нее гостей. К растущей на поляне ели сбегаются зайцы, прыгают вокруг нее, едят капусту и морковку. Когда же к елке приходит Михайло Иванович Топтыгин, все зайчата в перепуге разбегаются в разные стороны [см.: {72}]. Нечто подобное происходит и в сказке В. П. Желиховской 1902 года «Заячья поляна» [см.: {151}]. И. Юрко в стихотворном рассказе 1911 года «Елка у медведя» повествует, как сам медведь, почему-то проснувшийся зимой, вылезает из берлоги и устраивает елку для лесных жителей:

Думал да гадал он,

Деток как утешить,

Детки небольшие,

Нужно их потешить,

Думал и надумал:

Деткам в утешенье

Нужно сделать елку

И для украшенья

Дикой стройной елки

Накупил игрушек…

…………………………

Притащились к Мишке

Два матерых волка,

Были волченята,

И под свист метели

Хоровод устроен

Вкруг красивой ели. [см.: {522}: 48]

В рассказике «Пропадал и нашелся», напечатанном в 1903 году в журнале «Малютка», повествуется о ручном скворце, который однажды вылетел в окно и на воле рассказал другим птичкам про елку в доме. После праздника дети решили не выбрасывать елку, а выставить ее на карниз, сделав из нее кормушку для птиц:

Знаешь что, няня, — весело кричали детки ранним утром в погожий и мягкий зимний денек, — милая няня, мы надумали вот что. Елочка теперь не нужна. Ее хотят выставить в сад. Милая няня, устроим елочку для бедных птичек, которые живут за нашим окном. Мы навесим кусочков хлеба, насыплем зерен и выставим елочку за окно… [см.: {359}: 11–12]

Вместе с другими птичками к елочке-кормушке прилетает и их скворец.

В рождественском номере журнала «Мирок» за 1913 год дана картинка «Рождественская елка в лесу для птиц», а журнал «Тропинка» в 1911 году помещает «Загадочную картинку», на которой нарисована роскошная, растущая в лесу ель, а подпись под ней гласит:

Лесной дед Корневик созвал на елку зверей, но, когда мы с вами пришли, они испугались и разбежались. Мы должны их отыскать. На елку пришли: лось, олень, кабан, 2 медведя, медвежонок, 2 лисицы, 3 волка, 5 зайцев [см.: {460}: 967].

Принесенная из лесу елка вызывает в сознании образы зимы, зимнего леса, деревьев, среди которых она росла, зверей, которые пробегали мимо нее или же прятались под ней, птиц, которые садились на ее ветви, и т. п. Благодаря этому елка, прочно связанная с зимним лесом, в мечтах и снах уводит ребенка в родную для нее обстановку:

И вдруг раздается сухой шорох игл, дверь моей комнаты отворяется, и входит большая елка, вся разукрашенная шарами, бусами, звездами, золочеными орехами… Она протягивает ко мне зеленую ветку и говорит: «Пойдем со мной в мой родной лес! Там встретим Новый год!» И весь лес встречает с радостью свою разряженную подругу: как заскрипели, как застонали от восторга старые ели, сосны, пихты и кедры, увидев нашу елку! Как восхищались другие маленькие елочки ее нарядным убором! Редко разбросанные по сторонам, утопающие в сугробах дубы, березы, осины и липы, лишенные листьев, одетые лишь снегом да ледяной бахромою, кивали ей: «Здравствуй, здравствуй, родная!» [см.: {299}: 181–182].

При утвердившейся связи елки с лесом наилучшим, самым естественным и вместе с тем романтическим местом встречи Рождества или Нового года становится именно лес. В очерке В. Романова «В гостях у дедушки Мороза» (1883) на новогодней елке старик рассказывает, как он с десятилетним сыном встретил в лесу Деда Мороза: они возвращались из города, доехать до дома не успели, ночевали на заимке, и рабочие устроили мальчику елку в лесу с Дедом Морозом и ряжеными [см.: {374}: 4]. В автобиографическом рассказе А. В. Круглова «Елка в царстве зверей» (1896) для мальчика, которого в возке везут из гимназии домой на рождественские каникулы, взрослые зажигают свечи на растущей в лесу елке, и эта елка на всю жизнь остается для него лучшим рождественским воспоминанием [см.: {210}]. Об устройстве для мальчика рождественской елки в лесу повествуется и в рассказе Л. Ф. Черского «Веселая елка» (1904) [см.: {499}].

Организация праздника на природе, в естественных условиях, возле растущей в лесу ели одно время становится даже модной. В рассказе А. И. Куприна «Начальница тяги» (1911) молодых людей приглашают на праздник в окрестности Сиверской, где «елку предполагали устроить в лесу, — настоящую живую елку, но только с электрическим освещением» [см.: {218}: V, 337–338].

На первых порах тексты о елке и ее мифология связывались лишь с зимним праздничным сезоном, словно положительные качества этого дерева проявлялись только в этот период. В другое время отношение к ней все еще оставалось нейтральным. Однако постепенно приобретенные елью свойства начинают закрепляться за ней и проявляются не только на Рождество, в зимние праздники, но и в любое другое календарное время.

Легенды о елке (чаще всего переработанные в драматургическую форму) попадали в рекомендации по проведению елок в детских заведениях и тем самым закрепляли в сознании детей этот поэтический образ. Костюмы лесных зверушек, которые в детстве мы и наши дети надевали на праздники елки в детском саду и в младших классах школы, объясняются тем, что образы эти уже прочно утвердились в детской «елочной» литературе. Когда в конце 1935 года советская власть после нескольких лет борьбы с елкой (см. об этом далее) вернула ее детям, именно эти произведения вполне органично вписались в новогодний праздничный ритуал и дошли до наших дней. Они были не только подхвачены детскими учреждениями, кинематографом и драматургией, но и существенно дополнены произведениями советских поэтов и писателей, сотрудников журналов «Мурзилка», «Пионер», «Вожатый» и других, а также личной инициативой и фантазией детсадовских и школьных педагогов.

Украшение елки. Елочные игрушки

Наша елка зажжена.

Здравствуй, вечер благовонный.

В. Ходасевич. За снегами

Украшение культового дерева — явление обычное и многократно засвидетельствованное. Однако украшение рождественской елки выходит далеко за пределы всех известных фактов ритуального декорирования предметов растительного культа. Неординарность елки в этом плане заслуживает особого внимания: здесь вполне правомерен вопрос об истории украшения дерева и символике предметов, которыми она увешивалась; здесь можно говорить об истории елочных украшений и их производстве; об изменениях, происходивших в самом ритуале украшения, о разных стилях, о моде на те или иные елочные игрушки, о семейных традициях и т. д. и т. п. Не имея пока полных и точных ответов на все эти вопросы, постараемся осветить их хотя бы в самых общих чертах[10].

Возвращаясь к самому началу — к новогоднему языческому культу ели у древних германцев, напомним, что в те времена к выбранному в лесу обрядовому хвойному дереву обычно прикрепляли горящие свечи, а его ветви украшали цветными тряпочками. С тех пор как ель превратилась в рождественское дерево, главная особенность ее декора состояла в освещении: зажигавшиеся на ней свечи символизировали собой звезды рождественской ночи[11].

Вслед за этим на елку стали вешать фрукты — прежде всего яблоки: и в качестве символических даров Младенцу Иисусу, и в знак того, что ель рассматривалась как райское древо, приносящее плоды. Согласно средневековому церковному календарю, 24 декабря является днем Адама и Евы. В Германии в этот день разыгрывались сценки о рае. Перед представлениями актеры обычно проходили через весь город, причем Адам нес древо жизни, на котором висели яблоки [см.: {537}: 74]. Затем на елке появились облатки — лепешки из пресного теста, употребляемые католиками и протестантами во время причастия, которые, конечно же, соотносились со священными дарами дереву, ставшему символом Христа.

Изучая историю елки, встречаешься с разными фактами: и когда она вовсе не освещалась (на крупном дереве, установленном вне дома, поддерживать огонь свечей было трудно), и когда на ней, кроме горящих свечей, больше ничего не было. И все же можно, как кажется, утверждать, что украшение елки задано, во-первых, ее освещением (свечи), во-вторых, плодами (яблоки), и наконец, в-третьих, символическими изделиями из теста. На первых елках обычно так и бывало [см.: {158}: 25]. Дальнейшие факты свидетельствуют о стремлении умножить эти три составляющие елочного декора: продемонстрировать их обилие, даже изобилие, избыточность:

…Елка гнулась от множества игрушек и сластей, пылала веселым счастливым огнем, трещали хлопушки, вспыхивали внезапно бенгальские огни и рассыпались звездочками [см.: {372}: 25].

Елка сияла блестками золотого дождя, малиновой и темно-зеленой серебристостью стеклянных шаров; наверху темно блестела звезда из бронзовых нитей; картонажные ангелы, деды-морозы, серебряные зайцы, белки, крокодилы… [см.: {131}: 132]

Освещение дерева одними свечами стало казаться недостаточным: возникало желание сделать дерево как можно более блестящим, сияющим, сверкающим, и потому его начали обвешивать мишурой, канителью (тонкими металлическими нитями), блестками и разнообразными блестящими вещицами, что благодаря горящим свечам создавало игру света и делало дерево более ярким. Производством гирлянд, цепей, мишуры, сделанных из тонкой фольги в виде хвои, дождика (длинных тонких нитей из фольги), блесток и т. п. занимались специальные артели по изготовлению елочных украшений, размножившиеся с середины XIX века. Чем ярче блестела елка, тем она считалась красивее и торжественнее, наиболее соответствующей праздничной атмосфере: определения «сияющая елка», «блестящая елка» [см.: {202}: 7], «светлая елка» [см.: {403}: 1] и т. п. в применении к рождественскому дереву становятся одними из самых употребительных.

Помимо яблок на елку стали вешать и другие плоды: цитрусовые (в первую очередь мандарины), орехи (обернутые фольгой, они стали непременным украшением елки), груши, виноград. А облатки, которые, естественно, не могли использоваться на русских елках, были заменены разнообразными кондитерскими изделиями (фигурными пряниками и печеньем), а также конфетами. Множество разнообразных висящих на елке предметов и делало ее прекрасной посланницей Младенца Иисуса, приносящей детям дары.

Следующим этапом в украшении елки можно считать начало использования разнообразных предметов, которые, по существу, являлись умножением трех первоначальных составляющих ее декора: блестящие вещицы еще больше усиливали игру света; искусственные фрукты, сделанные из стекла или ваты, имитировали обилие плодов райского дерева; игрушечные сласти (имитация конфет, пряников и пр.) создавали ощущение обилия и богатства как даров, принесенных самой елью, так и даров, которыми наделяли ее люди. Стеклянные украшения делались из толстого зеркального стекла и потому были гораздо тяжелее современных хрупких стеклянных игрушек. Появились они на русских елках в середине XIX века [см.: {164}: 89]. Это были шары, бусы, сферические зеркальные предметы в виде прожекторов, сосулек и пр.

По мере превращения праздника елки в светское развлечение на дереве начали появляться собственно елочные игрушки. Первое время бóльшая часть стеклянных украшений была иностранного производства. Однако и в России постепенно налаживалось их изготовление. Уже в середине XIX века в широком ассортименте стали делать игрушки из ваты и папье-маше (плотного вещества, состоящего из бумажной массы, смешанной с клеем, гипсом или мелом). Они покрывались бертолетовой солью, делавшей их поверхность более плотной и придававшей им тусклый нежный блеск. Стремление к удешевлению устройства елки (требовавшей от родителей значительных затрат и далеко не всем бывшей по карману) привело изготовителей елочных украшений к необходимости осваивать производство игрушек-картонажей. Делать их было просто, и стоили они недорого, а между тем детям они всегда нравились.

Предназначавшаяся детям и служившая символом Христа елка должна была и висящими на ней вещами вызывать в их сознании евангельский сюжет Рождества. Поэтому на дереве появляются звезды рождественской ночи, лежащий в яслях Младенец Иисус, ослики, ягнята и другие животные, находившиеся, согласно легенде, в хлеву, где родился Христос, а также ангелочки, напоминавшие об ангеле, возвестившем волхвам и пастухам о рождении Спасителя. Вспомним в этой связи воскового ангела из рассказа Леонида Андреева «Ангелочек» (1899), полученного на празднике елки мальчиком Сашкой и растаявшего в отдушине печки, а также навеянного этим рассказом стихотворение Александра Блока «Сусальный ангел» (1909).

Ил. 22. Советские елочные игрушки-картонажи (1930–1960‐е гг.)

Верхушка дерева обычно венчалась Вифлеемской звездой, ангелом или рождественской феей. Иногда ее оставляли свободной или же к ней прикрепляли свечу. Острые стеклянные верхушки (пики), известные во времена моего детства, вошли в употребление только в советское время и продержались недолго. Сейчас они почти никогда не встречаются.

С тех пор как елка стала «русифицироваться», обрастая новой мифологией, когда возникла ее связь с лесом, приобрели популярность игрушки, изображающие лесных зверушек (зайчиков, белочек, медведей). Вслед за ними появились фигурки домашних животных и птиц (поросят, собачек, кошечек, курочек, петушков, уточек, гусей и т. п.), а также персонажей русских народных сказок. «Пришедшее» из лесу дерево должно было стать носителем атмосферы зимнего леса, отчего его обсыпали блестками, имитировавшими иней, вырезанными из бумаги узорными снежинками или же попросту маленькими кусочками ваты.

Разнообразие висящих на елке игрушек предоставляло детям возможность долго рассматривать их, выискивать их среди елочных ветвей и любоваться ими, как в стихотворении А. Н. Плещеева 1887 года «Елка»:

Детский взор игрушки манят…

Здесь лошадка, там волчок,

Вот железная дорога,

Вот охотничий рожок.

А фонарики… а звезды,

Что алмазами горят…

А орехи золотые,

А прозрачный виноград! [см.: {339}: 262–263]

Узнавание знакомых игрушек, известных по елкам прошлых лет, и встреча с новыми игрушками, которые покупались ежегодно, доставляли детям громадное удовольствие:

Потом хожу вокруг елки и разглядываю висящие на елке игрушки и сладости. Встречаю одетых мною скелетцев и склеенные мною картонажи.

Но как много и новых вещей!

Вот пряники в виде львов, рыб, кошек… Вот огромные конфеты в блестящих бумажках, с приклеенными к ним фигурами лебедей, бабочек и других животных, сидящих в гнездах пышной кисеи… Вот очень забавные флакончики в виде козлят, поросят и гусей, с красными, желтыми и зелеными духами. У поросят и козлят пробки воткнуты в морды, а у гусей в хвосты, —

вспоминает Т. Л. Сухотина-Толстая [см.: {441}: 92].

С перечислением висящих на елке украшений постоянно встречаешься в мемуарах, рассказах, стихотворениях о елке:

О, Господи, когда ж все это оглядеть!

Там шарик засверкал, тут запестрели флаги,

Колышутся венки из золотой бумаги!

Зеленые шнуры протянуты — на них

Фигурок множество и страшных и смешных:

То парня на коньках увидишь, то китайца,

То птичье гнездышко, то с барабаном зайца;

Где — красноносый хват, где — бородатый гном,

Чуть не целуются теленок со слоном,

И черный трубочист, и черный негр, — и это

Из сахара ведь все! Что ни возьмешь — конфета… [см.: {240}: 895]

В начале ХX века, судя по поздравительным открыткам, на елках, по сведениям Е. В. Иванова, можно было увидеть

шары, бусы, гирлянды, звезды, канитель, елочный снег и снежинки, елочный дождик, серпантин, конфетти, свечи, хлопушки, флаги, кольца, колокольчики, шишки, фонарики, деревья, грибы, веера, кукол, письма, корзинки, домики, коней, всадников, трубочистов, детей, Деда Мороза, чертей, ангелов, клоунов, воздушные шары, парашюты, сердца, барабаны, горны, свиней, роги изобилия, яблоки, орехи, груши, огурцы, цветы, конфеты, баранки, пряники, печенье, рогалики, кренделя и «подарки» (нечто упакованное и перевязанное лентой) [см.: {164}: 90].

Конечно, отнюдь не каждая домашняя елка украшалась столь богато и разнообразно, однако свечи, яблоки и изделия из теста бывали всегда. «Елка наша была украшена конфетами, яблоками и розовыми баранками», — вспоминает сын мастерового Калязинского уезда В. А. Никифоров-Волгин [см.: {296}: 50].

Перед Рождеством средства печати широко рекламировали комплекты елочных украшений, фотография одного из которых была помещена в декабрьском номере «Санкт-Петербургских ведомостей» за 1916 год. Здесь на фоне Деда Мороза с елкой в руке и обвешанного подарками (саблями, барабанами, куклами, клоунами и пр.) следовал текст:

Обязательно сейчас же надо прислать нам Ваш заказ, а то посылки опоздают к Рождеству… Я предлагаю вновь составленные чудные, полные коллекции елочных украшений в 5 р., 10 р., 15 р., 25 р. и 50 р.

Несмотря на то, что решительно все вздорожало, цены остались без повышения, и в состав, например, 5 р<ублевой> коллекции вошли флаги, свечи, подсвечники, обезьяны, Парижские птички, Бразильские бабочки, фейерверки, бусы, масса картонажей, дождь, кометы, звезды и проч. Тут так много разнообразия, что остается только удивляться, как за 5 руб<лей> можно так много дать. Колл<екции> в 10 р<ублей>, 15 р<ублей> и дороже тоже весьма богато составлены, и никто не может предлагать такие богатые и изящные вещи так дешево. Более чем 20-ти летн<яя> практика сделала свое дело, и коллекции дошли до совершенства.

Вследствие просьбы заказчиков, я изготовил в этом году еще кол<лекцию> в 2 р<убля> 95 к<опеек> и тут вложено решительно все необходимое для полного украшения елки. Эта коллекция в 2 р<убля> 95 к<опеек> решительно вне всякой конкуренции по полноте, изяществу и дешевизне!

Высылка наложным платежом. Базар марок. С.-Петербург. Невский, 20, кв. 26.

Убранство елки далеко не всегда ограничивалось украшениями и игрушками. Шершавый и буроватый ее ствол (вызывавший у некоторых неприятные ощущения и казавшийся неэстетичным) стали обертывать белой бумагой, материей или «снегом» (аптекарской ватой, посыпанной бертолетовой солью). «Таким аптекарским нетающим снегом, — вспоминает Анатолий Мариенгоф, — покойная мама окутывала красноватый ствол рождественской елки» [см.: {258}: 267]. Крестовину, к которой крепили дерево, также обычно скрывали под чем-нибудь белым. «Пень под глухой пеленой простыни», — как писал Борис Пастернак в одном из своих стихотворений о елке [см.: {323}: II, 33]. К концу XIX века в состоятельных домах у подножия елки иногда ставились всевозможные декорации, чаще всего картины зимнего леса. «К рождественской елке, совершенно убранной и осыпанной блестящим снегом — ватой, очень подойдет зимний вид, устроенный под елкой или вблизи ее», — советует журнал «Нива» в 1909 году, предлагая наряду с этим и другие варианты:

Подножие елки можно устроить так: закладывают крест, в который вделана елка, зеленым мхом, сухой травой и елочными ветками, среди коих кое-где можно положить камешки; затем устанавливают картонные или ватные грибы небольшой семейкой, а если среди этой зеленой груды поставить плюшевого зайца, которого очень часто можно найти среди детских игрушек, то под елкой будет очень красиво [см.: {292}: 905–906].

Т. Нагаева. К устройству елки. Журнал «Нива». 1909. № 51

Т. Нагаева. К устройству елки. Журнал «Нива». 1909. № 51

В одном из текстов конца XIX века приглашенная на елку дама рассказывает, что у знакомых она видела удивительную елку, под которой «француженка» придумала сделать плато, озеро с нимфами и амурами [см.: {488}: 3]. В некоторых местах (преимущественно на Украине) под елку принято было ставить маленькие вертепы (изображение сцены Рождества Иисуса в Вифлеемском хлеву). Такие вертепы изготовлялись из картона и ткани, а из мишуры или тряпочек делались фигурки Богоматери и Младенца Иисуса. Искусство изготовления «подъелочных» вертепов отличалось поразительным разнообразием и фантазией.

Как можно заметить, при том что обряд устройства и украшения елки имел свои обязательные, устойчивые признаки, без которых, кажется, не устраивалось ни одно дерево, ежегодно вводились некоторые новшества, которые объяснялись и изменением символики самой елки, и изменениями, происходящими в жизни, моде и условиях, в которых устраивалась елка. Все это свидетельствует как об устойчивости ритуала, крепкой основе его, так и о вызывавшихся разными явлениями изменениях этого ритуала.

С тех пор как в большинстве семей елку перестали готовить тайно от детей, взрослые начали привлекать их к изготовлению елочных игрушек. Процесс украшения дерева превратился в семейный обычай, который доставлял детям не меньше, а может быть, даже больше радости, нежели елка, явленная им уже в полном своем уборе. Вот как А. П. Чехов в рассказе 1887 года «Мальчики» описывает сцену изготовления детьми елочных украшений:

Отец и девочки сели за стол и занялись работой… Они делали из разноцветной бумаги цветы и бахрому для елки. Это была увлекательная и шумная работа. Каждый вновь сделанный цветок девочки встречали восторженными криками, даже криками ужаса, точно этот цветок падал с неба… [см.: {500}: V, 458]

Педагоги и родители рассматривали участие детей в изготовлении елочных игрушек как одну из форм трудового воспитания, приучения детей к рукоделию и развития у них вкуса:

Уже одно заготовление материала для елки, которое часто (и очень удачно) совершается воспитателями при содействии самих же детей, способно занять этих последних и доставить им громадное удовольствие в течение нескольких дней [см.: {507}: 4].

Убежденность в педагогической пользе такой совместной работы привела к тому, что в продаже стали появляться руководства для семейного изготовления елочных украшений, которые дети могли делать сами под руководством взрослых. В книжках-рекомендациях по устройству домашних и школьных елок давались советы, приводились рисунки и выкройки игрушек. Во множестве выходили издания, где предлагались «полуфабрикаты», из которых дети могли делать игрушки из картона, бумаги, папье-маше и других материалов. В качестве приложений к рождественским выпускам детских журналов также печатались альбомчики с выкройками игрушек и с объяснениями, как их изготовлять.

Так, например, журнал для самых маленьких «Малютка» в качестве приложения к одному из последних номеров за 1907 год напечатал брошюрку под названием «Делание цветов для елки» [см.: {254}]. То же самое регулярно предлагал и «журнал для семейного чтения» «Нива»: «Для детей не может быть большего удовольствия, как украшать елку. Красивые образцы украшений, которые мы даем здесь, большею частью приспособлены для украшения бонбоньерок», — сообщается в декабрьском выпуске этого издания в 1908 году [см.: {291}: 879–880]. Книжки-заготовки давали возможность нарядить елку, не потратив на это много денег, или же вообще обойтись без покупок: «Во многих семьях, во многих школах на Руси бывают елки. Но много есть таких глухих местечек, где негде достать украшений для елки. Попробуем же сами сделать кое-что для нашего милого рождественского деревца», — предлагает автор одной из таких книжек [см.: {514}: 192].

Украшения для елки. Журнал «Нива». 1908. № 50

В повести «Детство Никиты» А. Н. Толстой пишет, что во время совместного изготовления игрушек матушка рассказывала, «как в давнишнее время елочных украшений не было и в помине и все приходилось делать самому» [см.: {450}: III, 198]. Для игрушек-самоделок использовались всевозможные подручные материалы: пустое яйцо (для головы клоуна или паяца), материя, вата, бумага и т. д. Одним из самых распространенных самодельных украшений стали цепи из разноцветных листов бумаги, изготовление которых было столь простым, что к этому делу можно было привлекать даже очень маленьких детей.

«Перед самым Рождеством и перед елкой начинается детская суматоха и возня с устройством и клейкой разных украшений и картонажей» [см.: {292}: 905]. Дети сами или же под руководством взрослых делали фонарики, корзиночки, домики, флажки и пр. О таких занятиях в преддверии ожидаемой елки рассказывается в воспоминаниях почти всех детей Льва Толстого. Мы узнаем, как в начале 1870‐х годов перед Рождеством С. А. Толстая ездила из Ясной Поляны в Тулу для закупки множества специальных голеньких куколок, которых дети прозвали «скелетцами». Т. Л. Сухотина-Толстая вспоминает:

Теперь этих кукол давно уже не делают. А в мое детство ни одна елка не обходилась без «скелетцев».

Это были неодетые деревянные куклы, которые гнулись только в бедрах. Головка с крашеными черными волосами и очень розовыми щеками была сделана заодно с туловищем.

Ноги были вделаны в круглую деревянную дощечку, так, чтобы кукла могла стоять. Этих «скелетцев» мама покупала целый ящик, штук в сто.

Дети шили для них нарядные, часто национальные костюмы, одевали их и подвешивали на елку:

Все мы запасались иголками, нитками, ножницами и начинали мастерить платья для голых скелетцев. Одевали мы их девочками, и мальчиками, и ангелами, и царями, и царицами, и наряжали в разные национальные костюмы: тут были и русские крестьянки, и шотландцы, и итальянцы, и итальянки.

Потом, уже на празднике, эти наряженные «скелетцы» раздавались приглашенным на елку крестьянским ребятишкам. Мемуаристка подробно описывает сложный процесс золочения орехов и приделывания к ним петелек, а также изготовления картонажей:

По вечерам мы все собирались вокруг круглого стола под лампой и принимались за работу <…>

Мама приносила большой мешок с грецкими орехами, распущенный в какой-нибудь посудине вишневый клей… и каждому из нас давалось по кисточке и по тетрадочке с тоненькими, трепетавшими от всякого движения воздуха, золотыми и серебряными листочками.

Кисточками мы обмазывали грецкий орех, потом клали его на золотую бумажку и осторожно, едва касаясь его пальцами, прикрепляли бумажку к ореху. Готовые орехи клались на блюдо и потом, когда они высыхали, к ним булавкой прикалывалась розовая ленточка в виде петли так, чтобы на эту петлю вешать орех на елку. Это была самая трудная работа: надо было найти в орехе то место, в которое свободно входила бы булавка, и надо было ее всю всунуть в орех. Часто булавка гнулась, не войдя в орех до головки, часто кололись пальцы, иногда плохо захватывалась ленточка и, не выдерживая тяжести ореха, выщипывалась и обрывалась.

Кончивши орехи, мы принимались за картонажи. Заранее была куплена бумага, пестрая, золотая и серебряная. Были и каемки золотые, и звездочки для украшения склеенных нами коробочек. Каждый из нас старался придумывать что-нибудь новое, интересное и красивое. Клеились корзиночки, кружочки, кастрюлечки, бочонки, коробочки с крышками и без них, украшенные картиночками, звездочками и разными фигурами [см.: {441}: 88–89].

А вот как вспоминает о семейном изготовлении елочных игрушек писательница Елизавета Рачинская:

На столе в столовой снималась скатерть. Дети во главе с отцом садились клеить елочные цепи, серебряные и золотые, нарезая неширокими полосами тускло отсвечивающие металлом листы бумаги и склеивая их кольцо в кольцо; золотили и серебрили орехи, отдувая в сторону легкие, сияющие листки, переложенные прозрачными бумажками, осторожно отделяя один и кладя на него предварительно обмазанный белком большой грецкий орех; бумажка нежно прилипала к нему, по ней легко похлопывали ваткой, выделяя при этом всю красоту, все выпуклости и извилины нарядной ореховой скорлупы; потом кончики осторожно обрезались ножницами и аккуратно заделывались; в серединку, туда, где сходятся половинки ореха, вставлялась тонко обструганная палочка, и к ней прикреплялась пухлая, праздничная, яркая шерстинка [см.: {365}: 15].

Ирина Токмакова, рассказывая о елках своего детства, пришедшегося на 1930‐е годы, когда в магазинах игрушек не было, также обстоятельно и с любовью изображает процесс их изготовления из подручных материалов:

В то далекое довоенное время у нас вечерами все — взрослые и дети — собирались за квадратным обеденным столом… Начиналось священнодействие. На стоявшей в прихожей керосинке… варился крахмальный клейстер. Когда он поостынет, им густо промазывались кусочки ваты. Вата становилась податливой, и из нее можно было вылепить, например, морковку, корзиночку, грибочки, кто поискуснее, у того получался даже зайчик или цыпленок. Когда клейстер высыхал и игрушка становилась тверденькой, ее раскрашивали школьными акварельными красками. Ах, как хороши были грибочки, помещенные в корзиночку на заготовленный еще с лета зеленый мох!

Далее следует подробный рассказ об изготовлении клоунов и матрешек из яичной скорлупы, цепей, бабочек и снежинок из бумаги, гирлянд из соломы. Самым трудным был процесс делания китайских фонариков. «У меня, — признается Ирина Токмакова, — как следует такой фонарик не получился ни разу!» [см.: {448}: 122–123].

Рассказы о семейном изготовлении детьми елочных игрушек включают в себя многие мемуары, автобиографические повести и рассказы: это и «Далекое Рождество» А. Круглова [см.: {211}], и «Детство Никиты» А. Н. Толстого, и «Чук и Гек» Аркадия Гайдара:

Из чего-чего только не выдумывали они мастерить игрушки! Они ободрали все цветные картинки из старых журналов. Из лоскутов и ваты понашили зверьков, кукол. Вытянули у отца из ящика всю папиросную бумагу и навертели пышных цветов [см.: {89}: 62].

В этих произведениях эпизоды, посвященные подготовке к елке и особенно деланью украшений, даются, как правило, наиболее обстоятельно и подробно: не только сознание, но и руки в течение всей последующей жизни хранили память о материале, из которого в детстве с таким увлечением делались игрушки. Чего только стоят такие детали, как старательный поиск детьми нужного места в орехе для просовывания в него булавки или палочки или же «отдувание в сторону» легких сияющих листков, которыми обклеивались орехи.

Затем начиналось украшение елки. Елизавета Рачинская вспоминает:

Елку украшали опять-таки всей семьей. С утра в сочельник на рояле, на столах и креслах, на подоконниках и даже прямо на полу появлялись легкие картонные коробки с гнездышками внутри, где в опилках, в стружках, в шелковой бумаге, в вате ютились райские птички, деды-морозы, девки-чернавки, яркие разноцветные стеклянные игрушки… причудливый, фантастический мир детского счастья, такой хрупкий и такой прекрасный, такой волшебно нереальный и в то же время теперь, через многие годы, кажущийся единственно реальным из всего, что было когда-то в жизни [см.: {365}: 16].

В каждом доме, в каждой семье закреплялся свой излюбленный облик елки, отличающийся и внешним видом (высотой, густотой, хвоей, формой), и стилем ее украшения, в чем отражались семейная традиция, вкус и характер членов семьи:

При украшении елки соблюдались раз и навсегда принятые порядки. В глубине, ближе к стволу, вешались сначала крымские яблочки, просвечивавшие сквозь темную хвою своими розовыми бочками; потом шли орехи, которые никогда не допускались выше середины дерева. Ствол и крестовина, покрытая ватой с блестками, опутывались золотыми и серебряными бумажными цепями и цепями из цветных леденцов. Внизу же вешались шоколадные фигурки зверей, птиц, детей и чудные печатные пряники с картинками, незабываемо вкусные, без которых не обходилось ни одно Рождество. Чем выше, тем елка становилась наряднее и ярче. На кончиках ветвей повисали блестящие стеклянные шары, покачивались, распустив хвосты, райские птицы; подняв паруса, куда-то в неведомую даль по зеленым хвойным волнам плыли сказочные корабли, летели ангелы, прижимая к груди миниатюрные елочки, веселые колокольчики на самом верху, вблизи лучистой Вифлеемской звезды, казалось, вот-вот зазвенят хрустальным праздничным звоном, а серебряные пушистые цепи и дрожащий, струящийся «дождь», наброшенный, как сверкающая сетка, поверх всего этого великолепия, превращали елку в какое-то сказочное видение, от которого трудно было оторвать глаз [см.: {365}: 16].

Новшества, которые меняли привычный стиль украшения елки, нередко вызывали у детей внутреннее сопротивление и неприятие. Младшая дочь В. В. Розанова Надежда вспоминает о своем огорчении, когда она видела, что ее сестры, увлекшись «декадансом»,

стали украшать елку только снегом и свечами (ах, этот декаданс!), и как же скучно было смотреть на это дерево! Мне думалось, что все немного притворяются, восхищаясь «строгой прелестью» и иллюзией настоящей свежей елки! <…> Какая тоска! Это вместо золотых орехов, пряников, яблок, хлопушек, от которых деревцо гнулось, но продолжало весело полыхать огнями… [см.: {372}: 26]

Как за границей, так и в России в рекомендациях по устройству елки излагались общие эстетические принципы ее декорирования — в зависимости от формы и величины дерева, а также возможностей помещения:

Подобно другим украшениям дерево должно гармонировать по оформлению, цвету, гамме и духу с помещением, в котором оно установлено. Оно должно отражать хороший вкус [см.: {535}: 9].

В главе «Моя первая елка» своей книги «Привет от Вернера» (1972) Ю. И. Коринец описывает первую елку в жизни сына дипломатического работника, служившего в 1939 году в Берлине:

Эта елка была нам очень дорога, особенно мне, потому что это была моя первая елка, к тому же вдали от Родины. Теперь надо было ее наряжать! Но тут было одно «но»…

Несмотря на то что в берлинских магазинах продавалось множество игрушек, большинство из них были «с религиозным уклоном» (фигурки Богоматери с Младенцем Иисусом на руках, белые восковые ангелочки с крыльями и пр.), что никак не подходило семье советского дипломата:

Все это было не для нас. Но нам тоже хотелось повесить на елку что-нибудь очень важное, не просто какую-нибудь морковку или яблоко из марципана — это мы купили, — что-нибудь особенное, что напоминало бы нам о Москве, о Советском Союзе. Допустим, изображение Кремля со Спасской башней! Или серп и молот. Или красную звезду. То есть нам хотелось подвести под нашу елку марксистский базис, как говорил Вернер. И тогда мы с мамой решили сделать это сами.

После этого идет подробное описание, как мальчик со своей мамой делают золотые серпы и молоты, гирлянду красных флажков, тоже с серпами и молотами в уголках,

а внизу, под елкой, рядом с Дедом-Морозом, я поставил изображение Кремля со Спасской башней. Кремль я нарисовал на бумаге, потом наклеил его на картон, а мама его вырезала, и он стоял у стены как живой! А на самой макушке елки мы укрепили большую красную пятиконечную звезду! В общем, елка получилась на славу, настоящая советская елка! [см.: {203}: 428–439]

В рассказе Ю. И. Коринца говорится о тех изменениях, которые произошли в украшении елки в советское время, когда она после нескольких лет запрета была разрешена. Елочные украшения стали использовать с пропагандистскими целями: производство игрушек с советской символикой, отражающих разнообразные достижения социалистического общества, было обычным делом. Предприятия по производству елочных украшений выпускали игрушки-картонажи, которые в их ассортименте заняли одно из первых мест. Из картона штамповались животные, птицы, рыбы, звезды, автомобили, дирижабли, аэропланы и т. д., склеивались две половинки с петелькой наверху, обклеивались серебряной бумагой и пускались в продажу. Первое время они делались по старым штампам; налаживание заготовки новых штампов для производства картонажей ощущалось как первейшая потребность игрушечного производства, которая вскоре была удовлетворена [см.: {139}: 36].

На елочные ветви вешались плоские картонные, выкрашенные в серебряный цвет стратостаты, паровозы и тракторы, корабли и самолеты, а позже — спутники и фигурки космонавтов. Когда елка в СССР была разрешена, какой‐то человек принес в Комитет по игрушке набор елочных украшений, который «в декоративном и световом отношении давал близкие современные образы: стратостат, парашют, дирижабль, фабрика, Днепрогэс, военное судно, метро и т. д.». Рассказывая об этом, составительница сборника «Елка в детском саду» Е. Л. Флерина в целом одобрила этот набор («Для ребенка будет приятно найти на елке эти новые предметы»), но вместе с тем она и упрекнула изготовителя игрушек в том, что «он противопоставляет свою тематику „старой“ и предлагает дать елку с одной классововыдержанной тематикой». По ее мнению, «старым и чуждым ассортиментом являются религиозные образы (ангелы, изображение рождества христова). Этого, — решительно заявляет советский педагог, — на нашей елке дети не увидят» [см.: {476}: 14][12].

С появлением электричества в некоторых обеспеченных домах вместо свечей, которые обычно вставлялись в металлические прищепки с коронками на конце, на елку стали вешать гирлянды электрических лампочек. Электрическое освещение впервые было использовано на празднике елки в зале Дворянского собрания в 1872 году. Мода на освещение домашних елок электрическими лампочками возникла в конце XIX века. В одном из рассказов того времени слуги, обряжая рождественское дерево, наряду с другими украшениями вешают на него электрическую гирлянду, поскольку, по мнению их хозяйки, «теперь ни в одном порядочном доме не налепят восковых свеч» [см.: {488}: 3]. В романе Леонида Добычина «Город Эн» мальчик, от имени которого ведется повествование, рассказывая о событиях Рождества 1902 года, замечает: «На елке горели разноцветные лампочки. Инженер сообщил нам, что они — электрические» [см.: {122}: 118]. В одних домах предпочитали (и до сих пор продолжают предпочитать) традиционные свечи, в других — электрические гирлянды. Это противопоставление не снято и поныне. В некоторых семьях был обычай зажигать елочные свечи от стоящих под иконами лампадок: «После рождественской службы дома зазорили (по выражению матери) елку от лампадного огня» [см.: {296}: 50].

Во многих домах до сих пор свечи, в отличие от лампочек, считаются признаком уюта, естественности и теплоты: «В комнате так тихо и так ласково светятся свечи на елке» [см.: {520}: 26]. В наибольшей степени это свойственно семьям, в которых принято придерживаться традиции. А. Н. Розов, рассказывая о ежегодных елках в семье известного специалиста по древнерусской литературе Л. А. Дмитриева, замечает: «…только в этом доме на ней [елке] всегда были и остаются до сих пор исчезнувшие из магазинов настоящие живые свечи» [см.: {373}: 113].

Особое внимание уделялось выбору елки при ее покупке: дерево должно быть стройным, правильной формы, густым и свежим, а иглы его — упругими и живыми. Опытные покупатели знали, что если срез выделяет смолу, можно быть уверенным в том, что дерево срублено недавно. Если же у купленной елки обнаруживался какой-нибудь изъян (кривизна ствола, недостаток ветвей с того или иного бока, искривленная верхушка и т. п.), то считалось необходимым «провести работу по улучшению ее внешнего вида», чтобы скрыть этот недостаток. Дерево с дефектом стремились «исправить», обрезая нарушающие его симметрию ветки, а потом проволокой или нитками прикрепляя их в нужном месте; выпрямляли или подрезали верхушку. Устанавливали дерево таким образом, чтобы скрыть его несовершенство, сделать так, чтобы недостатки не бросались в глаза. В стихотворении О. А. Белявской 1911 года «Ёлкич» проснувшиеся засветло дети бегут в зал, где, увидев бородатого старика, колющего лучинки, спрашивают его: «Для чего тебе, Ёлкич, лучина?» — и слышат в ответ:

Чтобы прямо стояла лесина.

Вишь, все на бок, на правый она норовит,

Мы — лучины под правую ножку.

Поглядикось, теперь хорошо ли стоит?

«Чуть-чуть вправо, нет — влево немножко». [см.: {43}: 23–24]

(Ср. также: «Надо и елочек нарубить, кресты на подножки им изготовить, чтобы елочки и на полу так же, как в лесу, прямо стояли» [см.: {377}: 6].)

Бывали случаи, когда перед праздниками елки разыгрывались настоящие «драмы». Е. А. Скрябина рассказывает, что ее семья в 1905 году переехала из Нижнего Новгорода в Петербург. Родители, привыкшие к тому, что в Нижнем им приносили елку на дом знакомые торговцы, и на новом месте не спешили с покупкой елки, а когда наконец приехали на елочный базар, то там «елок нужного размера и вида не оказалось. Вернулись ни с чем». «Моему отчаянию не было границ», — пишет мемуаристка. Все попытки достать дерево оканчивались неудачей, и только на второй день Рождества, когда девочка потеряла всякую надежду получить елку, позвонил ее двоюродный брат, предложив привезти дерево, уже использованное в Офицерском собрании для солдат их полка:

Долго я помнила тот момент, когда несколько солдат внесли знаменитую елку в нашу квартиру. Много веток было сломано и дерево действительно имело плачевный вид. Братья утешали меня, что они приложат все усилия, дабы исправить нанесенный дереву урон. Я не особенно доверяла и ждала с трепетом вечера, когда соберутся все мои маленькие гости.

Когда же в назначенный день и час десятки приглашенных детей, ожидавших открытия дверей в кабинете отца, ворвались в гостиную, то все замерли от восторга, а я не поверила своим глазам — настолько чудесная картина представилась нам.

По-видимому, мать и братья приложили большие усилия, чтобы придать ободранному дереву такой исключительно красивый вид [см.: {413}: 13].

В 1999 году в журнале «Родина» была напечатана статья Ю. Хитрово «Елка на потолке»:

Скажите, вы видели елку на потолке? А вы? А вы? Нет? А вы, читатель, когда-нибудь видели елку на потолке? —

спрашивает рассказчица, заранее уверенная в отрицательном ответе на свой вопрос. Далее она подробно рассказывает о елках на потолке, которые в 1950‐х годах в тесной комнате громадной коммунальной квартиры, расположенной на шестом этаже большого дома в центре Москвы, на углу улицы Петровки и Столешникова переулка, устраивала ее мать. Елка свисала с потолка, подвешенная кверху «ногой», упираясь в потолок стволом. «Я уверена, — продолжает рассказчица, — что никто в целом мире, за исключением только всей нашей семьи да немногих соседей, иногда приводивших к нам своих друзей, чтобы показать им диковинку, никогда не видел подобного зрелища». Она утверждает, что «патент на данное изобретение» принадлежит только ее маме:

Только благодаря ей мы не только видели, — мы жили под такой елкой, под ее разливающимся мерцанием, манящим и успокаивающим, и любовались ею долгие зимние месяцы несколько лет подряд. И это она, наша мама, устраивала для нас, своих детей, такую необыкновенную, восхитительную, волшебную елку! [см.: {490}: 18–23]

Говоря об уникальности чудесной елки своего детства, рассказчица заблуждается: изображения инвертированных (перевернутых) образов мирового древа появились задолго до того, как ее мама стала устраивать елку на потолке московской коммунальной квартиры 1950‐х годов: «С неба корень тянется вниз, с земли он тянется вверх»; «Наверху корень, внизу ветви», — говорится в древнейших памятниках индийской литературы «Атхарваведе» и «Катха-упанишаде». Такие перевернутые деревья часто изображались на ритуальных предметах в разных культурных традициях. Древние германцы в дни зимнего солнцестояния также иногда подвешивали ель к потолку за корень; то же самое бывало и в эпоху зарождения обычая рождественского дерева. Елка могла свисать вниз либо корнем, либо верхушкой, что можно увидеть на некоторых немецких гравюрах XVI–XVII веков. Одно время в викторианской Англии была даже мода на перевернутые елки. Время от времени о елках на потолке (устроенных так по обычаю, вынужденно или же демонстративно) узнаешь и из документов нового времени. В 1915 году журнал «Нива» поместил фотографию с подписью «Рождество на позициях», на которой русские солдаты встречают Рождество в землянке, где с потолка свешивается еловое деревцо. К фотографии дается объяснение: «За ветхостью пола елка подвешена к потолку» [см.: {293}: 954].

Перевернутое дерево. Гравюра из книги Р. Флудда «Священная философия и христианская вера» (1626). https://digital.slub-dresden.de/werkansicht/dlf/4571/173#

Елка на потолке. Гравюра на меди Б. Зикса к стихотворению И.-П. Гебеля «Мать в сочельник», помещенная в пятом издании «Алеманских стихотворений зауерландцев» (1826)

Эльза Триоле вспоминает, как однажды у Бриков, живших тогда в Петрограде на улице Жуковского, с елкой на потолке встречала Новый, 1916 год компания футуристов:

В этот приезд под Новый год у Лили устроили «футуристическую елку»: разубранную елочку подвесили под потолок, головой вниз, как люстру, стены закрыли белыми простынями, горели свечи, приклеенные к детским круглым щитам, а мы все разоделись и загримировались так, чтобы не быть на самих себя похожими. На Володе, кажется, было какое-то апашевского вида красное кашне, на Шкловском матросская блуза. В столовой было еще тесней, чем в комнате с роялем, гости сидели вокруг стола, прижатые к стене, блюда передавались через головы прямо из дверей. Были тут Давид Бурлюк с лорнетом, Велимир Хлебников, сутулый и бледный, похожий, как говорил Шкловский, на большую больную птицу, синеглазый Василий Каменский, Кузмин и Юркун и много другого народа [см.: {459}: 55].

«Елка футуристов» прошла 30 декабря (12 января) 1918 года в Политехническом музее. Объявление о предстоящем событии было дано в московской газете «Вперед» 29 декабря 1917 года. Мне случалось видеть елки под потолком и в праздничном декоре магазинов. В петербургском «Пассаже» маленькие елки были подвешены под потолком в сделанных из бумаги прозрачных китайских вазах. Самыми модными в США елками сезона 2005 года также были перевернутые деревца.

Следует сказать и об истории искусственных елок. Первое упоминание об искусственной елке в России датируется концом 1840‐х годов [см.: {446}: 87], но мода на них возникла в конце XIX века, о чем можно судить по ряду рассказов и очерков того времени. Металлические елочки выставлялись в витринах магазинов, а на елочных базарах можно было увидеть ярко-зеленые искусственные «елки-крошки» [см.: {29}: 193]. Однако массовое производство пластиковых елок различной величины, формы, конструкций началось с 1960‐х годов, в эпоху химизации. По стране прокатилась агитационная волна за их покупку и использование на новогоднем празднике. Параллельно с этим прошла очередная экологическая кампания, целью которой была борьба за сохранность лесов, особенно пригородных. Отсутствие елочных плантаций действительно приводило к существенным вырубкам леса в предновогодний период. В это время многие советские семьи приобрели пластиковые елки, которыми стали пользоваться из года в год. Материальная выгода и отсутствие лишних хлопот, связанных с покупкой елки, по-видимому, и стали причиной их популярности. Но все же большинство продолжало следовать традиции, отдавая предпочтение настоящей, «живой», недавно срубленной в лесу, пахучей елке. Это бывало даже в тех случаях, когда, несмотря на все усилия, так и не удавалось достать дерево «первой свежести», желанной величины, густоты и формы.

Елка приносила детям не только удовольствие. Она таила в себе определенные опасности. Для покраски сластей, которые вешали на дерево, кондитеры порою использовали краски, включавшие в себя ядовитые вещества. Сусальные орехи красили иногда веществом, в которое входило олово; конфеты обертывали в свинцовую бумагу; в некоторые сласти добавляли анилин, а крашеные нити содержали мышьяковые и анилиновые краски. Яблоки же, висевшие на елке, могли стать ядовитыми от капающего на них окрашенного свечного воска. В газетах конца XIX века встречаются заметки медиков, которые предупреждали родителей об этой опасности, не рекомендуя позволять детям съедать висевшие на дереве сласти ввиду того, что они могут быть окрашены ядовитыми веществами. Обсуждая вопрос гигиены рождественской елки, медики писали:

Конечно, как-то тяжело портить удовольствие детей запрещением снимать с елки висящие на ней заманчивые сласти. Но лучше отравить им немножко их праздничное настроение, чем допустить отравление их ядовитыми красками [см.: {98}: 1287].

Разумеется, появление на елке съестного, которое могло стать причиной отравления, явилось следствием желания сделать елку как можно более эффектной. Однако сласти, превратившиеся в «запретный плод», искажали смысл самого праздника. В наше время обычай вешать на дерево пряники и конфеты, широко распространенный еще несколько десятилетий назад, начинает исчезать, о чем нередко высказываются сожаления. Светлана Волкова, родившаяся в 1877 году, делится своими детскими впечатлениями:

Елку мы украшали разного рода игрушками, гирляндами, ватой и старыми конфетами. Это были старые конфеты в красивых, ярких и пышных обертках, ими раньше украшали елки, и мне очень жаль, что «сейчас» эта «традиция» ушла… Позже конфеты исчезли с елки вовсе, остались только стеклянные шарики, гирлянда из цветных лампочек и гирлянды блестящие… [см.: {83}]

Другую опасность — опасность пожара — таили в себе свечи. И хотя маленькие металлические подсвечники стали использовать рано, возгорание елок случалось нередко, и во многих семьях рассказы о пожарах во время праздника вошли в семейный фольклор. И. М. Дьяконов вспоминает, как однажды, пытаясь обойти вокруг елки, он задел головой свечку и у него загорелись волосы [см.: {131}: 8]. Бывали случаи и с трагическим исходом. Об одном из них, запомнившемся с детства и тяжело пережитом, рассказывает Юрий Олеша:

Господин Орлов пошел с дочкой на елку в гости, и там, когда дети танцевали, елка опрокинулась, в результате чего дочка Орлова сгорела. В тот день, когда ее похоронили, он пошел в цирк. Мы, дети, ужасались, когда нам рассказывали об этом, но взрослые оправдывали Орлова, — он, говорили они, очень горевал и именно поэтому пошел в цирк [см.: {309}: 83].

После этого не вызывают удивления запреты на использование свечей на общественных елках в целях противопожарной безопасности: «На елке может быть допущено только электрическое освещение… Совершенно нельзя допускать освещения елки свечами или керосиновыми лампами», — писали составители книжки «Елка» в 1940 году [см.: {141}: 3].

Если первые годы после усвоения елки в России дерево, согласно его немецкому образцу, устанавливалось в сочельник, то впоследствии по поводу того, когда следует устраивать елку, стали возникать разногласия. Представители православной церкви, примирившиеся в конце концов с елкой, говорили, что устанавливать и праздновать ее накануне Великого праздника, в последний день Филиппова (или Рождественского) поста, не пристало: слишком серьезное и торжественное событие свершается в ночь на Рождество и никаких развлечений в этот вечер и в эту ночь быть не должно. Они рекомендовали устраивать елку на второй или (еще лучше) на третий день праздника, а иногда и на Новый год. И все же в большинстве домов дерево продолжали устанавливать, наряжать и зажигать именно в сочельник. Постепенно «елочный режим» становился все более и более гибким. В домах закреплялись свои традиции, которые поддерживались из года в год. А. Н. Бенуа вспоминает:

Обыкновенно елка у моего старшего брата устраивалась — не так, как у нас, — вечером 24 декабря, а ранним утром 25, еще до восхода солнца (что, кстати сказать, получалось довольно своеобразно и таинственно) [см.: {44}: 349].

Порою отложенный по той или иной причине праздник проводился на Новый год или даже на вторую неделю Святок, ближе к Крещению. Так, например, в одном из рассказов Е. А. Бекетовой говорится, что празднование елки пришлось перенести на Новый год: «…со всех сторон собирались веселые люди праздновать веселую елку, отложенную до Нового года по болезни Жени…» [см.: {37}: 46].

Первоначально елка была предметом, так сказать, разового пользования: она стояла лишь в течение одного вечера, в конце которого дети, как уже отмечалось, опустошали, ломали ее, и она выбрасывалась. Однако со временем пребывание елки в доме все более и более удлинялось. Как детям, так и взрослым хотелось продлить присутствие в доме прекрасного дерева, и его не спешили убирать: «…и часто елочка несколько дней не оставляет той комнаты, где в первый вечер зажгли ее» [см.: {158}: 6]. В семьях, где принято было держать дерево в помещении в течение нескольких дней, общение с ним детей продолжалось и в следующие дни Святок, доставляя им дополнительное и в чем-то несхожее с первым днем удовольствие.

Литография В. Королева в книге А. Благово «Рождественские праздники. Подарок для детей» (М., 1873)

Зажигание на елке свечей (а позже фонариков или лампочек) превращалось в семейный ритуал: «Елку у Павловых в этом году зажигали два дня сряду» [см.: {396}: 111]; «Второй раз елка зажигалась на мое рождение…» [см.: {131}: 132]. Нередко ее оставляли стоять до Крещения, а иногда до конца Святок и даже позже. «У нас прелестная елка, будет стоять до Крещения (6/19‐го янв.)…» — писала Марина Цветаева 11 января 1925 года Анне Тесковой [см.: {494}: 27]. Порою дерево оставалось в доме до конца января. «А если елка была свежая и хорошо стояла, то она зажигалась еще и в третий раз, на Алешин день рождения, 31 января», — вспоминает И. М. Дьяконов [см.: {131}: 132]. Тартуская мемуаристка Т. П. Милютина, обручившаяся со своим первым мужем 8 февраля, вспоминает, что в этот день в доме «еще стояла нарядная, по вечерам светящаяся и звенящая елка»: «Сияла огнями елка, на наши левые руки были надеты кольца. Долгие годы я разбирала елку только после 8 февраля» [см.: {270}: 60].

Удлинение времени присутствия елки в доме (что особенно стало характерно для последних десятилетий) привело к возникновению анекдота, датируемого, скорее всего, 1980‐ми годами: приходит мужик на первомайскую демонстрацию и жалуется сотрудникам, что жена ему с утра все настроение испортила: у всех праздник, всем хорошо, всем весело, а она нудит: «Вынеси елку! Вынеси елку!»

Порою дерево, поставленное в сосуд (чаще всего ведро) с водой и регулярно поливаемое, освоившись в домашнем тепле, начинает давать свежие побеги. В таких случаях его высаживают в грунт на балкон или вывозят на дачу, где оно, несмотря на известную капризность деревьев еловой породы, иногда приживается, продолжая свою жизнь и тем самым как бы разрушая жертвенный образ рождественской елки, многократно обыгранный в «елочной» литературе. Но в большинстве случаев елки после их употребления просто выбрасываются. Привычная посленовогодняя картина нашего времени отражена в стихотворении Г. Горбовского «Праздник» 1969 года:

Мертвых ёлок на помойке

рассыпаются тела. [см.: {102a}: 38]

Елочные подарки и их дарители

В Германии обычай вручения детям подарков на елке был известен по меньшей мере с середины XVIII века. В русских семьях еще до того, как в моду вошла елка, детям также было принято готовить к Рождеству подарки. Однако, судя по заметкам в прессе о том, что в Европе на Рождество «имеют обыкновение обмениваться подарками» [см.: {403}: 1], в России этот обычай не имел широкого распространения. Он был воспринят от немцев вместе с рождественским деревом, о чем как о новшестве в 1842 году сообщает журнал «Звездочка»:

Прежде родители делали это у нас просто, отдавая детям подарки в то время, когда они приходили в утро первого дня поздравлять их с праздником; теперь около приготовленной елки или под нею раскладываются и расставляются подарки, и к каждому прикрепляется билетик с именем того из детей, которому он назначается [см.: {354}: 4–5].

Прикрепление билетиков или записок к подарочным пакетам практиковалось на детских елках с большим числом приглашенных, о чем вспоминает Н. В. Розанова:

…потом, помню, писалось множество записок и прикалывалось к каждой игрушке, чтобы знать, кому из гостей какой подарок, и все это укладывалось на стол… [см.: {372}: 25]

Начиная с 1840‐х годов родители приобретали подарки в специализированных магазинах и кондитерских, где перед Рождеством наряду с убранными елками продавались игрушки и книги, а также другая праздничная продукция, главным образом импортная: «В кондитерской г-на Излера получены из Парижа превосходные картонажи и сюрпризы…» Иногда в предрождественские дни бывал столь большой покупательский спрос на подарки, что «надлежало ждать очереди, чтобы подойти к товарам» [см.: {403}: 1].

Подарки заготавливались заранее и в зависимости от возраста ребенка: «Старших детей дарят туалетными вещами и книгами, младших — книгами, игрушками и конфектами» [см.: {401}: 1]. «Северная пчела», призывая своих читателей купить «премилую новую детскую книжечку „Елка“», пишет: «Не забудьте к елке книжечек! Это стоит конфектов» [см.: {404}: 1]. Анастасия Цветаева вспоминает «золотые обрезы книг в тяжелых, с золотом переплетах, с картинками, от которых щемило сердце» [см.: {493}: 69]. Такие книги ей с сестрой Мариной обычно дарили на елку.

Обложка книги П. В. Конюшкова «Детский праздник в Новый год» (М., 1876)

Хромолитографическая картина в книге И. Кондратьева «Стихи для поздравлений на всякие случаи в году» (М., 1886)

Первое время подарки приготовлялись старшими членами семьи и предназначались только детям: «Детям в этот день готовится и елка с сластями, и масса подарков… Старики для себя берут масленицу, а Рождество со святками отдают детворе» [см.: {425}: 2]. О незабываемых предрождественских днях своего детства пишет в мемуарах Елизавета Рачинская:

…Особенно ярко запомнились рождественские праздники, с приближением которых наш дом начинал жить какой-то новой, таинственной жизнью. Старшие о чем-то оживленно совещались, замолкая при появлении детей. Отец, иногда с матерью, несколько раз ездил в Москву. Степан выходил к поезду его встречать и возвращался нагруженный всевозможными свертками, коробками, плетенками, кульками и кулечками [см.: {365}: 14].

Рисунок из книги «Елка. Подарок детям на Рождество Христово» (М., 1858)

Дети, конечно же, знали, что на елке они получат подарки, и ждали их с тем же нетерпением, с каким они ждали встречу с елкой. При описании елок детства мемуаристы никогда не забывают упомянуть о разложенных под елкой подарках. «Большие», убрав елку, «раскладывают по столикам наши подарки» [см.: {451}: 66]; в зале «мама с гостями…» «расстанавливает по столам подарки…» [см.: {476}: 91]; «А под елкой, на белой простыне, скрывавшей крестовину, были расставлены подарки» [см.: {131}: 131]; «Там же под елкой лежали бумажные пакеты с подарками для мальчиков и девочек, завернутые в разноцветные платки» [см.: {450}: III, 202]; «Запас наших игрушек пополнялся раз в год, на елке» [см.: {451}: 65].

Впущенные наконец в помещение, где стояла убранная елка, и, налюбовавшись на нее, дети знакомились с подарками:

Вдоль стены наши столики с подарками: цветная почтовая бумага, сургуч, пенал, это почти всегда дарилось всем… Огромная кукла, «закрывающая глаза»… Детская кухня, кастрюлечки, сковороды, тарелки и вилки, медведь на колесиках, качающий головой и мычащий, заводные машинки, разные всадники на лошадях, мышки, паровики и чего-чего только нам не дарили [см.: {451}: 67].

Дети любили рассматривать подарки и на следующий день, наедине, без взрослых, «без отвлеканья к нерассмотренным еще подаркам…» [см.: {494}: 69–70].

Со временем в некоторых семьях подарки к елке стали делать не только родители детям, но и дети — родителям. Дети, как правило, дарили старшим вещи собственного изготовления, которые взрослыми, конечно же, ценились гораздо больше, нежели покупные. Девочки готовили предметы рукоделия (главным образом вышивки), мальчики — разного рода поделки из дерева и других материалов. Часто дарили рисунки, а также стихи собственного сочинения, которые дети красиво переписывали, оформляли и читали на празднике. На худой конец можно было воспользоваться и готовыми текстами, переписав их из сборников стихотворений «на случай» (некоторые из них были приурочены к Рождеству) и выучив наизусть. Представление об этих стишках могут дать приводимые ниже цитаты:

Милый папаша!

Елка для нас —

Радость вся наша

В нынешний час.

Зелень, игрушки,

Свет там и сям,

Куколки-душки,

Что ж лучше нам? [см.: {143}: 3–4]

Вас поздравляю с Рождеством

Я, маменька, моя родная,

От сердца детского желая,

Вас сим порадовать стишком.

Я мал и молод; нет во мне

Ни дара, ни искусства,

Чтоб мог я выразить вполне

Мои признательные чувства. [см.: {138}: 24]

Сегодня праздник Рождества

И торжество по воле Божества.

Когда б я, мама, жил по-доле

И знал немного бы по боле,

Я долго ждать бы не заставил

И вам Христа тотчас прославил… [см.: {138}: 29]

Когда со второй половины XIX века в помещичьих усадьбах на елку стали приглашать крестьянских ребятишек, то и они, конечно, получали подарки. И. Л. Толстой вспоминает:

В это время большие раздают деревенским детям скелетики, пряники, орехи и яблоки. Их впустили в другие двери, и они стоят кучей с правой стороны елки и на нашу сторону не переходят. «Тетенька, мне, мне куколку! Ване уже давали. Мне гостинцу не хватило» [см.: {451}: 66].

О раздаче на елке подарков крестьянским ребятишкам в семье Льва Толстого рассказывает и старшая дочь писателя:

Когда все нагляделись на елку и на свои подарки, — мама с помощью Ханны и своих гостей раздает с елки всем детям «скелетцев», пряники, крымские яблоки, золоченые орехи и конфеты, и все, нагруженные своими подарками и сладостями, расходятся по домам [см.: {441}: 93].

Детей одаривали подарками и на елках, проводимых в учебных и воспитательных заведениях. Их покупали на пожертвованные деньги или же на средства самих устроителей. Вручению подарков на общественных елках обычно предшествовали выступления детей (что иногда практиковалось и на семейных елках): чаще всего декламация стихотворений или исполнение песен, реже — танцы.

Рисунок И. И. Кланга в книге Д. Н. Дмитриева «Сборник стихотворений для поздравлений на всякие случаи в году» (М., 1893)

На первых порах дети знали, что подарки им готовят родители. Позже эта роль стала приписываться Младенцу Христу, поскольку обычай дарения на Рождество поддерживался евангельской легендой о волхвах или трех восточных магах, принесших Иисусу дары, о чем говорилось детям:

Сам Господь наш Иисус Христос в этот великий праздник Младенцем является, всех детей утешает, всем им разные дары посылает в память того, как сам от волхвов дары получил, когда в Вифлееме родился [см.: {377}: 6].

Поэтому в память этого евангельского события подарки и дарили в первую очередь детям. Аналогичная мотивировка одаривания на Рождество детей использовалась и в других странах: у французов, например, в качестве дарителя выступал маленький Иисус (Petit Jésus). Согласно обычаю некоторых европейских народов, не все дети были достойны рождественских подарков, но только те, которые хорошо себя вели в течение года. Плохие дети, шалуны, или ничего не получали, или получали вместо подарков розги. Насколько нам известно, этот суровый обычай в скором времени выпал из праздничного сценария, а в наших материалах о русской елке он ни разу не встречается: в день Рождества предполагалось полное равенство детей, ибо Иисус любит всех одинаково. И все же в ряде стихотворений мотив лишения «шалунов-проказников» елочных подарков сохранился:

А коль есть шалун-проказник,

То скажу я вам,

То такому я на праздник

Ничего не дам. [см.: {426}: 1]

К концу XIX века стала оформляться легенда о новом дарителе. Эта легенда пришла из Европы и связана с традицией одаривания детей в день тезоименитства Св. Николая. В скандинавских странах издавна существовал обычай готовить детям подарки в День Св. Николая, который отмечался 6 декабря и считался детским праздником. Св. Николай Мирликийский, родившийся в III веке нашей эры в Ликии (в Малой Азии, бывшей тогда провинцией Римской империи) и там же ставший впоследствии архиепископом, был одним из самых почитаемых святых. Он покровительствовал рыбакам, пивоварам, паломникам и вообще путешественникам, а также детям. Последнее обстоятельство послужило тому, что у ряда северных европейских народов, по преимуществу протестантских, возник обычай 6 декабря одаривать детей гостинцами. Накануне этого дня дети писали Св. Николаю записки с просьбой принести им подарки, высказывая в них свои заветные желания. Подарки Св. Николай оставлял на подоконнике, опускал в каминную трубу (для чего в канун 6 декабря трубу оставляли открытой) или же клал их в детские чулочки и в башмачки, которые дети с вечера, ложась спать, оставляли возле камина. На окне или у камина принято также было оставлять для святого пищу. Особенно распространен был культ Св. Николая в Голландии, где он и превратился в дарителя. Голландские дети в течение нескольких столетий в ночь на 6 декабря ставили возле камина свои башмачки. Во многих домах, и не только голландских, этот обычай сохраняется до сих пор. Иногда ему следовали и русские семьи, ориентированные на западную культуру, о чем, например, пишет В. В. Набоков в автобиографической книге «Другие берега»:

По английскому обычаю, гувернантка привязывала к нашим кроваткам в рождественскую ночь, пока мы спали, по чулку, набитому подарками… [см.: {280}: IV, 155]

Постепенно в ряде европейских стран произошло слияние двух приходящихся на декабрь праздников — Дня Св. Николая и Дня Рождества Христова. По мере того как все меньше отмечался первый, все большую популярность завоевывал второй, и традиции, связанные с первым, переносились на второй и усваивались им. Св. Николай, превратившийся в мифологическое существо, стал теперь приходить не в день своих именин, а в канун Рождества. Он получил имя Санта-Клауса (Santa Claus), что является искажением имени Св. Николая (Saint Nicholas). Формирование мифа о Санта-Клаусе совершалось постепенно, в процессе переработки существовавших о нем легенд. Особенное распространение миф о Санта-Клаусе получил в Англии, а впоследствии — в Америке. Этот новый персонаж уже мало чем напоминал греческого Св. Николая. Внешне он представлялся в образе доброго старого джентльмена, веселого, бодрого и краснощекого старика с длинной белой бородой, одетого в красную шубу и высокую красную шапку.

Иногда Санта-Клауса отождествляют с существами подземного мира — гномами, что подтверждается и его внешним видом (длинной бородой) и одеждой (гномов обычно изображают в красных плащах и колпаках) [см.: {181}: 93–94]. Порою этот образ связывают с нечистой силой, что, по предположению Б. А. Успенского, объясняется объединением образа Св. Николая с противником Бога-Громовержца; этот факт характерен не только для славянских территорий, но и для Запада [см.: {467}: 116]. Некоторые фольклористы полагают, что представление о персонаже, столь щедро одаривающем детей в День Св. Николая или на Рождество, смешалось с верой в старое тевтонское божество, живущее где-то на Севере и приходящее на праздник, чтобы раздать подарки. Дети знали, что Рождественский сочельник — это и есть то самое время, когда к ним в санях, запряженных оленем, приезжает Санта-Клаус, чтобы опустить мешок подарков в трубу и наполнить башмачки или чулочки хороших детей игрушками и сластями.

Иллюстрация Т. Наста «Мастерская Санта-Клауса», сделанная для издания «A Visit from St. Nicholas» (1869)

Показательно, что практичные американцы еще в XIX веке поставили вопрос не только о том, кто приносит подарки, но и о том, откуда они берутся. В результате возникло представление о Санта-Клаусе, прилежно трудящемся перед Рождеством над изготовлением игрушек для детей: сохранилась гравюра 1869 года, на которой бодрый упитанный старик в добротных сапогах и с дымящей трубкой во рту энергично работает рубанком на верстаке. В мастерской Санта-Клауса топится печка типа буржуйки, на которой варится клей, на полу и на полках расставлены уже сделанные игрушки (традиционный конь-качалка, домик, куклы), на стенах аккуратно развешаны инструменты. На полу валяются стружки и доски [см.: {545}: 174].

Помимо Св. Николая, превратившегося в Санта-Клауса, у европейских народов существовали представления и о других мифологических дарителях, которые, посещая дома в зимние праздники, приносили детям подарки. История «коллег» или двойников Санта-Клауса достаточно запутанная. В странах Скандинавии в этой роли мог выступать Рождественский дед, во Франции — Пер Ноэль (Père Noël или Bonhomme Noël), а в Англии и Америке — Отец Рождество (Father Christmas) и др. [см.: {541}]. Прообразом английского Father Christmas’a, возможно, является Рождественский дед — традиционный персонаж рождественских пантомим, представлявших собой разновидность народной драмы. В последние десятилетия Santa Claus и Father Christmas превратились во взаимозаменимых персонажей. В Голландии Св. Николая (Sinterklaas’а) иногда сопровождает его помощник Черный Петр (Zwarte Piet). Св. Николай скачет на белом коне по крышам города, а за ним следует Черный Петр, напоминающий собою мавра. Именно Черный Петр залезает в трубы, для того чтобы оставить детям подарки, в то время как Св. Николай, опасаясь запачкать свою белую мантию и красную рясу, просто бросает конфеты в каминную трубу и в ожидающие его башмачки [см.: {532}: 25].

Пер Ноэль оставляет подарки для французских детей на очаге или в камине. Порою его тоже сопровождает помощник или же компаньон Père Fouettard, который приносит с собой связки прутьев для плохих детей. У немцев, так же как и у скандинавов, существовал культ Св. Николая, однако вскоре после Реформации он был замещен «Рождественским дитя» (Christkind), которое обычно изображалось с нимбом и едущим на белом осле. Не вполне ясно, был ли это Младенец Иисус или же посланный им ребенок. «Рождественское дитя» обычно сопровождал чернолицый великан, известный под разными именами, из которых наиболее распространенным было Кнехт Рупрехт (Knecht Ruprecht). Были у немцев и другие дарители: Николай в мехах (Pelznickel) и рождественский человек (Weihnachtsmann).

В некоторых районах Италии подарки приносит волшебница Бефана (Befana). Согласно древней христианской легенде, проезжавшие мимо ее дома три мудреца пригласили ее идти вместе с ними в Вифлеем. Бефана отказалась присоединиться к ним, сославшись на занятость, и за это была исторгнута из своего дома таинственным вихрем. С тех пор над Бефаной тяготеет проклятие, не дающее ей умереть, и она, неприкаянная, бродит по всему свету. Сожалея о своем отказе посетить Вифлеем в день рождения Младенца Иисуса, Бефана каждый год накануне Двенадцатой ночи (5 января) соскальзывает на метле в трубы, для того чтобы наполнить детские башмачки и чулки конфетами и игрушками. В Испании подарки доставляют сами маги, идущие поклониться родившемуся Христу [см.: {532}: 27]. Образы всех этих рождественских дарителей оформились относительно недавно — не ранее первой трети XIX века.

Разнообразные контакты с Европой, а также развитие собственно русской «елочной» мифологии привели к тому, что и во многих русских семьях миф о дарителе начал изменяться. Детям стали говорить, что подарки им приносит старик, которого называли по-разному, но при этом никогда не использовали имя Св. Николая. Связи с Европой и распространение с конца XIX века рождественских открыток, которые на первых порах были только иностранного производства, привели к быстрому усвоению мифа о новом дарителе, тем более что в России для этого уже была приготовлена почва. Имя Санта-Клауса у русских не прижилось: в связи с созданием нового русифицированного елочного мифа и даритель должен был получить русское имя. Поэтому начались эксперименты по выбору подходящего образа и имени дарителя.

В западной литературе относительно русских дарителей закрепилась странная легенда, переходящая из книги в книгу. Когда и на какой основе она возникла, как она сформировалась, неизвестно. Состоит она в следующем:

В России до того, как коммунисты взяли верх, Бефана имела в качестве своего женского двойника старую крестьянскую женщину по имени Бабушка и Св. Николая, которые 7 января (по русскому календарю) оставляли подарки возле украшенной елки. Коммунистические лидеры упразднили этот праздник. В настоящее время игрушки на Новый год приносит Дедушка Мороз, сопровождаемый Снежной Девушкой. Дерево называется новогодним. Может быть, вместе со свежим ветром, который начинает дуть по Советскому Союзу, Святой Николай и Бабушка вернутся. Дедушка Мороз — это толстый старый парень в красном костюме, который выглядит точно так же, как и Санта-Клаус [см.: {532}: 28].

Несоответствие этой легенды тому, что было в действительности, показательно и любопытно. «Крестьянская женщина Бабушка», по-видимому, попала в нее из стихотворения В. Соллогуба «Зима», в котором (напомню) говорится о том, что «в гости к нам заторопилась / Бабушка зима», которая «Елочку несет / И, мотая головою, / Песенку поет…» Что же касается Св. Николая, якобы приносившего русским детям подарки на Рождество, то, как уже говорилось, у русских он в роли дарителя не выступал. Дедушка Мороз и Снежная Девушка, как мы увидим далее, вовсе не являются образами, созданными в советскую эпоху, а надежды на то, что Св. Николай и Бабушка снова вернутся к нам, уже не оправдались. Как раз наоборот — идет процесс активного развития и, я бы сказала, усложнения образов Деда Мороза и Снегурочки, их «приживания» и «узаконения» в русской жизни. Функции этих персонажей в современном рождественско-новогоднем ритуале меняются с каждым годом. Но речь об этом еще впереди.

Пособия для проведения елки

Праздник елки все шире и шире охватывал русские семьи (где порою в нем участвовало достаточно большое число детей) и учебно-воспитательные заведения (где детей было еще больше). На плечи его устроителей ложились непростые обязанности по его организации. Обилие присутствовавших на елке детей требовало тщательной продуманности проведения елочного мероприятия: его уже нельзя было пускать на самотек, как это бывало на первых детских елках. А между тем концепция праздника детской елки и формы его организации все еще не были окончательно выработаны. «Известно, какая путаница царит во взглядах на рождественское елочное торжество», — писал в 1889 году Е. Швидченко [см.: {507}: 1]. Потребность в уяснении его смысла и значения, а также в рекомендациях по его устройству ощущалась очень остро.

Эту возникшую в обществе потребность осознали педагоги и детские писатели. Первые занялись отбором, а вторые — сочинением подходящих для елки литературных произведений, многие из которых перелагались на музыку. Так, с 1870‐х годов началась подготовка пособий по устройству праздников елки в семьях и детских учреждениях. Стали выходить книги, в которых объяснялась символика дерева и содержание праздника в его честь и которые включали в себя предложения и программы проведения елочного торжества. По мнению составителей таких пособий, дети должны принимать в подготовке елки самое деятельное участие. Книги об устройстве праздника елки адресовались родителям, воспитателям и учителям и составлялись преимущественно по одной и той же схеме. Сначала давался краткий очерк о елке и смысле торжества в ее честь, после этого предлагался материал для проведения праздника с приложением объяснений по изготовлению детских костюмов и елочных игрушек, часто сопровождавшийся рисунками, выкройками, схемами и пр. Практическая значимость таких изданий (в первую очередь, для школ рубежа XIX–XX веков) не вызывает сомнений: помогая устроителям уяснить, с какой целью и что именно они организуют, авторы предлагали материал и программу праздника.

Содержание и построение таких книжек дает возможность прояснить вопрос о том, каким хотели видеть праздник елки русские педагоги. Так, подготовленное Д. Д. Семеновым в 1887 году пособие о проведении елки «для школы и семьи» «Рождественская елка в живых картинах, сценах, песнях и играх» представляет собой один из первых развернутых опытов по составлению книжки-рекомендации для устройства праздника елки: с продуманной концепцией, программой, строго отобранными текстами, рисунками, нотами и т. п. В начале книжки делается попытка разобраться в вопросе о елке. Отметив, что елка становится в России все популярнее, автор формулирует цель, которую, по его мнению, обязаны преследовать организаторы детских елок. Прежде всего этот праздник не должен быть для детей просто «скоропреходящим удовольствием». Устраивать его необходимо таким образом, чтобы он «приобретал воспитательное значение»:

Эти заботы, эти хлопоты, эти приготовления, эта таинственность, эти украшения и подарки, которыми обставляется «елка», выражают так много самой чистой и бескорыстной любви к детям со стороны родителей, родных и знакомых, влекут за собою так много радостей и удовольствий, что воспоминание об «елке» оставляет неизгладимый след на впечатлительную душу ребенка [см.: {407}: 3–4].

«Силу воспитательного влияния» елочного торжества в семье Д. Д. Семенов усматривает в преподнесении елки детям в качестве «символа христианской любви старших к младшим». Таким образом, главный акцент в интерпретации семейных елок автор делает на том, чтобы дети чувствовали силу родительской любви и ценили ее. Школьные елки, по его мнению, обладают своей спецификой. Эти праздники не в состоянии возбудить те глубокие родственные чувства, которые возникают на семейной елке, и поэтому в школах их прежде всего следует «обставлять» «эстетическими наслаждениями», должными воспитывать в детях добрые чувства. Только в этом случае они смогут восполнять недостаток семейной любви у лишенных домашних елок бедных детей. При правильной организации благодаря школе и дети из необеспеченных семей, по мнению автора, получат возможность весело и счастливо проводить рождественские праздники. «Обставленная таким образом „елка“ получит не столько увеселительный, сколько образовательный и общественный характер…» [см.: {407}: 4].

Можно без особого труда заметить, что составитель книжки стремится к тому, чтобы сделать праздник елки в первую очередь «воспитательным» мероприятием. На том же настаивали и авторы других аналогичных пособий. Е. Швидченко (Б. Быстров) в изданной в 1903 году «Святочной хрестоматии» также называет елку «воспитательным торжеством» и пишет, что «она должна пробуждать в детях добрые чувства» [см.: {508}: 5]. Того же взгляда придерживается и М. Г. Липовецкий, составитель сборника «для чтения и устройства литературных вечеров в школе и дома» [см.: {239}: 3–5], и составительница книги «Школьный праздник „Рождественская елка“» К. В. Лукашевич, особо подчеркивающая необходимость пользы, которую приносит праздник елки детскому организму, — ребенок получает возможность хорошо отдохнуть:

Разумно и с любовью и заботой устроенные детские праздники являются единственным гигиеническим средством для детского отдыха перед новым учением и экзаменами [см.: {514}: 4].

Подготовка к елке, ожидание ее, восторг детей при виде «живой красавицы», воспоминание о ней — все это имеет огромное значение. Поэтому, по мнению составителей пособий, обычай рождественской елки следует всячески распространять и поддерживать. Благотворно влияют на детей и приготовления к школьным праздникам елки, состоящие в делании елочных украшений, шитье костюмов, разучивании сценок, стихотворений и песен: «…все это дает так много пищи для ума и сердца, развивает изобретательность и приучает к труду» [см.: {514}: 4].

Религиозный момент в книжках-рекомендациях по устройству елок сводится к минимуму или же вообще отсутствует. Это бросается в глаза как при чтении вводных статей, так и при просмотре материала, который предлагается для устройства елок. По мнению Е. Швидченко, праздник елки является, собственно, святочным детским торжеством, и поэтому его не стоит связывать с Днем Рождества Христова. Елка «ничем не напоминает нам рождение Спасителя, а по происхождению своему она… скорее учреждение „языческое“, чем христианское» [см.: {507}: 29]. И все же именно Е. Швидченко в «примерной программе» праздника настаивает на том, что его необходимо начинать с чтения евангельских глав, рассказывающих о событиях Рождества Христова, и только после этого переходить к его светской части. Того же мнения придерживаются Н. Ф. Сумцов [см.: {349}] и М. Г. Липовецкий [см.: {239}].

Титульный лист книги Е. Швидченко (Б. Быстрова) «Рождественская елка» (СПб., 1889)

Елочные мероприятия требовали от организаторов развлекательной программы: для того чтобы праздник елки «прошел разумно, весело, красиво, в полном порядке, учитель или учительница должны заранее выработать программу» [см.: {514}: 5]. В пособия для проведения елок включались описания стихийно возникавших развлечений, которые дополнялись другими формами, приобретая вид продуманного сценария. Составители пособий, как правило, предлагали уже апробированные (по их словам, «подмеченные нами») во многих школах и семьях номера, которые «могут быть практикуемы в каждой школе, даже в каждой небогатой семье» [см.: {407}: 5].

Во-первых, считалось необходимым, чтобы главный интерес праздника сосредоточивался на самом дереве — елке. Поэтому рекомендовалось отводить елке самое видное место: на празднике в ее честь следовало декламировать стихотворения и исполнять песенки про елку: «Елку» А. Н. Плещеева, «Елку» и «Привет» И. С. Никитина, «Елку» Я. П. Полонского и др. [см., например: 275]. Корпус стихотворений, песен и пьесок про елку расширялся с каждым годом, постоянно пополняясь новыми произведениями, извлекаемыми из детских журналов и сборников, а также текстами, написанными как авторами-профессионалами, так и самими составителями пособий. Е. Швидченко, например, сочинил и рекомендовал для использования на празднике песенку «Елка, елка…», так, впрочем, и не вошедшую в елочный репертуар:

Елка, елка прелесть, диво!

Как разубрана она,

Как обвешана красиво,

Вся подарками полна!

Точно звездочки сияют,

Огоньки на ней горят,

А игрушки взор ласкают,

Красотой своей манят… [см.: {507}: 131]

Ему же принадлежит и «драматическая картина» «Елка», сюжет которой представляет собой контаминацию русской народной сказки «Морозко» и сказки Андерсена «Ель». Здесь мачеха уговаривает отца отвезти падчерицу Аннушку в лес, где девочка превращается в Елочку, вскоре попавшую на праздник и испытавшую счастье быть центром праздничного торжества.

Во-вторых, праздник елки, ставший сезонным зимним праздником, непременно должен был включать в свой репертуар «зимнюю» стихотворную классику: «Зима!.. Крестьянин, торжествуя…» А. С. Пушкина; «Не ветер бушует над бором…» Н. А. Некрасова, «Чародейкою зимою…» Ф. И. Тютчева, «Бабушка-зима» («Снегом улица покрылась…») В. А. Соллогуба и многое другое из русской поэзии, столь богатой «зимними» текстами. Среди них и широко распространенная «Песня снежинок» неизвестного автора под заголовком «детский балет», исполнявшаяся под пение песенки «Мы белые снежиночки…» [см.: {514}: 124]. Этот новогодний номер, столь известный и в наши дни, еще в середине XIX века составлял непременную принадлежность детского праздника елки.

В-третьих, поскольку праздник елки проводился на Святках, то его программа обычно включала классические святочные тексты: фрагменты из баллады В. А. Жуковского «Светлана» («Раз в крещенский вечерок…» и «Вот в светлице стол накрыт…»), «Гадание Татьяны» и «Сон Татьяны» из «Евгения Онегина», стихотворение А. А. Фета «Гадание» и ряд других. Все эти произведения прочно срослись с праздником елки и закрепились за ним.

Убежденность в том, что елочное торжество в школе должно проходить в форме литературно-музыкального вечера, приводило к тому, что в пособия включались и тексты, не имеющие ни к елке, ни к зиме, ни к Святкам никакого отношения. Обязательным считалось разыгрывание сценок, постановка маленьких пьес, инсценированное исполнение песен, живые картины и пр. В репертуар школьных праздников елки входили также инсценировки народных сказок (прежде всего с «зимней» тематикой: «Морозко» и «Снегурочка») и народных игр — «в березку» («Во поле березонька стояла»), «в сватушки», «в козла» и пр. Авторы предоставляли и свои собственные режиссерские разработки, описание костюмов, советы по выбору исполнителей: какой ребенок больше подходит к той или иной роли. Предлагаемые программы содержали большой и разнообразный литературный материал: «Ангел и дитя» (по стихотворению И. С. Никитина «Молитва дитяти»), «Весна» (по стихотворению А. Н. Майкова «Весна! Выставляется первая рама…»); «Мужичок с ноготок» (называвшийся также «Малютка-мужичок») по «Крестьянским детям» Н. А. Некрасова и др. Рекомендовались и более сложные номера: хоры из оперы Римского-Корсакова «Снегурочка», хор мальчиков из оперы Бизе «Кармен» и др.

В результате такого расширения программных номеров елка в школах и детских приютах часто превращалась в светское мероприятие, преследующее воспитательные и образовательные цели, порою мало отличаясь от обычных литературных вечеров. Однако именно на этих праздниках отбирался и шлифовался набор текстов для елочного торжества, вводились новые произведения, использующиеся на елках до настоящего времени, отпадали, навсегда забываясь, старые.

Праздник елки в художественной литературе

Детские елки

Литература сопутствовала елке на протяжении всей ее истории в России. Именно она во многом способствовала популяризации праздника в ее честь и выработке ее символики. Более того, при отсутствии исконной (народной) основы культа ели литература сыграла едва ли не решающую роль в процессе распространения елки в России. С начала 1840‐х годов стали создаваться стихотворные и прозаические произведения о елке, а также очерки, в популярной форме излагающие ее смысл и символику [см., например: 304; 355]. Помимо текстов в праздничных выпусках газет и журналов к Рождеству выпускались сборники стихотворений, повестей и рассказов для детей, посвященные елочному торжеству: «Елка: Подарок на Рождество» (1846); «Елка: Поздравительные стихотворения на торжественные случаи для детей» (1872); «Елка: Книжка-игрушка» (1879); «Елка» (1882) и другие [см., например: 187]. Многие из книг были переводными, как, например, «Елка на праздник Рождества Христова: Рассказы, посвященные благонравным детям», переведенная с немецкого баронессой Ю. фон Икскюль и выдержавшая три издания [см.: {145}], или же изданная в Берлине в 1870 году «Подарок детям на елку» [см.: {340}].

К концу XIX века рождественский рассказ о елке становится в периодической печати едва ли не обязательным компонентом праздничного выпуска, что не раз обыгрывалось писателями-юмористами. Газетчики стремились выполнить свою «праздничную повинность», состоящую в написании рассказа к Рождеству. Они «делали экскурсии в область далекого детства», когда они сами «скакали в коротеньких панталончиках вокруг елки» [см.: {33}: 199], описывали первые елки своих детей и т. д., а в шутливых руководствах для писателей, вымучивающих к праздникам рождественский рассказ, утверждали, что «без поросенка, гуся, елки и хорошего человека» такой рассказ «не действителен» [см.: {308}: 3].

В тех произведениях, где елка была представлена в качестве главного атрибута рождественского праздника, она либо способствовала свершению счастливых событий, либо обнажала трагический разрыв, существующий между реальностью и рождественской утопией.

Для русских писателей «критического направления» изображение праздника детской елки уже с 1840‐х годов стало подходящим поводом для «вскрытия язв» российской жизни, изображения социального неравенства, лицемерия и духовной пустоты столичной и провинциальной знати.

Одним из первых к изображению детской елки обратился Ф. М. Достоевский. Его исполненный сарказма и горечи фельетон 1848 года «Елка и свадьба» посвящен описанию детского бала, устроенного в петербургском доме «одного известного делового лица, со связями, с знакомством, с интригами». Детский бал с елкой показан здесь как удобный для взрослых предлог «устроить свои дела». Один из гостей, наблюдая на елке за детьми, присматривает себе невесту — одиннадцатилетнюю девочку, за которой, как «кое-кто замечал шепотом», имелось приданое в триста тысяч рублей. Подсчитав, во что превратится это приданое через пять лет, он прямо на празднике задумывает женитьбу на девочке, что и было им реализовано по прошествии пяти лет.

По Достоевскому, елка призвана служить гарантией того, что в ее присутствии не может совершаться ничего дурного. Уже своим наличием в пространстве она обеспечивала безопасность, защиту ребенка. В присутствии елки как бы предполагалось полное равенство детей, которые «все были до невероятности милы и решительно не хотели походить на больших, несмотря на все увещания гувернанток и маменек». Однако на деле все происходит иначе: возникают постыдные ситуации, которые, как показывает писатель, компрометируют не столько елку, сколько устроителей этого детского праздника. При раздаче подарков рассказчик «не мог не подивиться мудрости хозяев»: самый дорогой подарок получила дочка самых богатых родителей. «Потом следовали подарки понижаясь, смотря по понижению рангов родителей всех этих счастливых детей». Сын гувернантки хозяйских детей «получает только одну книжку повестей… без картинок и даже без виньетки» [см.: {127}: II, 96][13].

Наблюдая за сыном гувернантки, рассказчик замечает, что, несмотря на малый возраст, этот мальчик уже чувствует свое приниженное положение, свое место в обществе. Испытывая непреодолимое желание поиграть с другими детьми, он не смеет подойти к ним, но, решившись наконец на это, заискивающе улыбается и заигрывает с ними: отдает одному из мальчиков свое яблоко, другого возит на себе. И все же «какой-то озорник препорядочно поколотил его», при том, что побитый ребенок не посмел даже заплакать, а его маменька не только не пожалела сына, но «велела ему не мешать играть другим детям»: родители приглашенных на елку бедняков находятся в том же приниженном положении, что и дети. Фельетон «Елка и свадьба» явился первым подходом Достоевского к теме елки и ребенка, которая еще не раз станет предметом печальных раздумий писателя о судьбе городских детей [см.: {127}: II, 95–101].

Если «Елка и свадьба» создана на противопоставлении детской елки (долженствующей быть символом справедливости на земле) ее уродливому проявлению в жизни, то И. И. Панаев в очерке 1856 года «Святки двадцать пять лет назад и теперь» отрицает сам новомодный праздник, противопоставляя его естественному веселью старинных русских Святок. Являясь страстным защитником народных Святок и противником елки, Панаев с раздражением и язвительностью изображает праздник детской елки в доме «разбогатевшего петербургского выскочки». Автор негодует уже по поводу того, что детское торжество назначено на десять часов вечера. «В наше время, — пишет он, — когда не было елок, малютки уже покоились безмятежным сном в это время, а теперь с елками, в десять часов начинается для них праздник… Для них!» [см.: {319}: 85]. Весь очерк выдержан в ироническом тоне. Рассказчика все раздражает и все приводит в негодование на устроенном для детей празднике: и то, что главной заботой хозяев являются не столько дети, сколько взрослые (в особенности знатные гости); и то, что привезенные на праздник дети выглядят, как «большие» (завитые, раздушенные, разодетые наподобие взрослых и ведущие себя, как взрослые); и то, что пятилетний сын и восьмилетняя дочь хозяина стремятся занять гостей точно теми же способами, как это делают их родители.

Панаева неприятно поражает странно сдержанная реакция детей на разряженное дерево: «Дети обступили елку без шума, без крика, без удивления, без детского восторга», поскольку, как он иронизирует, «кричат, удивляются, восторгаются только дети дурного тона». Некоторое время дети гуляли около елки, после чего начался розыгрыш в лотерею висящих на ней подарков, причем вышло так, что «самые блестящие и дорогие подарки достаются княжнам и графине…» Свечи на елке тушат, а «дети расходятся недовольные, завидуя друг другу». Около четырех часов ночи гости разъезжаются. «Так оканчивается детская елка», — заключает Панаев [см.: {319}: 85–98]. Несмотря на разницу в отношении к новомодному обычаю, праздник елки у Достоевского и у Панаева изображен в общих чертах сходно, но, в отличие от фельетона Достоевского, в очерке Панаева дети, уже утратившие свойственную их возрасту непосредственность, во многом оказываются под стать своим родителям.

С еще большей желчью изображает детский праздник М. Е. Салтыков-Щедрин в очерке 1857 года «Елка» [см.: {388}: II, 233–240]. Здесь рассказчик через оконное стекло рассматривает праздник детской елки в доме богатого крутогорского купца, что предоставляет ему прекрасную возможность наблюдать со стороны за поведением как детей, так и взрослых. Если само дерево вызывает у него чувство умиления («В пространной зале горит это милое дерево, которое так сладко заставляет биться маленькие сердца»), то дети раздражают его отсутствием непосредственности. Они, как и в очерке Панаева, ведут себя подобно взрослым, «чинно расхаживая по зале» и «только издалека посматривая на золотые яблоки и орехи, висящие в изобилии на всех ветвях, и нетерпеливо выжидая знака, по которому елка должна быть отдана им на разграбление…» И здесь дети бедных родителей, приглашенные на праздник, испытывают то же унижение, что и в фельетоне Достоевского: сын хозяина бьет «Оську-рядского», в то время как Оськина мать «не столько ублажает» своего сына, «сколько старается прекратить его всхлипыванья новыми толчками». Для взрослых же детская елка становится лишним поводом выпить и закусить, что они и делают, «не теряя золотых мгновений». На этом празднике о благолепии и равенстве присутствующих на нем детей и взрослых не может быть и речи, а «милое деревцо» ни в малой мере не способствует созданию атмосферы «мира и в человецех благоволения» [см.: {388}: II, 234–235].

К теме несоответствия идеи праздника елки и российской реальности, извращающей его смысл, в 1876 году вновь возвращается Достоевский, когда в «Дневнике писателя» делится своими впечатлениями от елки, устроенной в клубе художников. Внимание писателя прежде всего привлечено к поведению детей, в которых он (подобно Панаеву и Салтыкову-Щедрину) отмечает «раннюю испорченность»:

Тут были даже шестилетние дети, но я наверно знаю, что они уже в совершенстве понимали: почему и зачем они приехали сюда, разряженные в такие дорогие платьица, а дома ходят замарашками… Мало того, они наверно уже понимают, что так непременно и надо, что это вовсе не уклонение, а нормальный закон природы [см.: {127}: XXIII, 9].

Тема извращения идеи праздника детской рождественской елки находит развитие в рассказе Леонида Андреева «Ангелочек» (1899). На празднике елки в доме богачей Свешниковых мальчики еще до того, как их пускают к елке, стреляют друг в друга пробками из игрушечного ружья так, что у многих из них распухают носы, в то время как девочки смеются, «прижимая обе руки к груди и перегибаясь…» Предупредив детей о необходимости соблюдать тишину, взрослые наконец впускают их в помещение с елкой: «Заранее вытаращив глазенки и затаив дыхание, дети чинно, по паре, входили в ярко освещенную залу и тихо обходили сверкающую елку. Она бросала сильный свет, без теней, на их лица с округлившимися глазами и губками». Мальчик Сашка, приглашенный на елку из милости хозяев, чувствует здесь себя чужим и озлобленным: «Сашка был угрюм и печален, — что-то нехорошее творилось в его маленьком изъязвленном сердце». Чужой и враждебной кажется ему и сама елка, ослепляя его «своей красотой и крикливым, наглым блеском бесчисленных свечей», равно как чужими были для него «столпившиеся вокруг нее чистенькие, красивые дети, и ему хотелось толкнуть ее так, чтобы она повалилась на эти светлые головки» [см.: {15}: 161–162].

Именно этот рассказ Леонида Андреева явился иллюстрацией к мрачным мыслям Александра Блока о переменах, произошедших в русской жизни на рубеже веков. В 1906 году в журнале «Золотое руно» (№ 11–12) была опубликована статья Блока «Безвременье», где наступившее российское безвременье поэт связывает с извращением самой идеи семейного детского праздника Рождества. Снова обращаясь к теме несоответствия его исконного смысла современной реальности, Блок идеализирует прошлое, утверждая, что в русской жизни было время, когда этот праздник соответствовал его высокому назначению, создавая прекрасную жизненную гармонию:

Был на свете самый чистый и светлый праздник. Он был воспоминанием о золотом веке, высшей точкой того чувства, которое теперь уже на исходе, — чувства домашнего очага. Праздник Рождества был светел в русских семьях, как елочные свечки, и чист, как смола. На первом плане было большое зеленое дерево и веселые дети; даже взрослые, не умудренные весельем, меньше скучали, ютясь около стен. И все плясало — и дети и догорающие огоньки свечек.

Здесь Блок и вспоминает «Ангелочка» Леонида Андреева: «Мальчик Сашка у Андреева не видал елки и не слушал музыки сквозь стекло. Его просто затащили на елку, насильно ввели в праздничный рай. Что же было в новом раю? Там было положительно нехорошо». Ссылаясь на рассказ Достоевского «Мальчик у Христа на елке», Блок пишет о том, что Достоевский видел в семейном празднике елки «непоколебимость домашнего очага, законность нравов добрых и светлых». Однако уже Достоевский, по мнению Блока, предчувствовал наступление нового века: «Радость остыла, потухли очаги. Времени больше нет. Двери открыты во вьюжную площадь» [см.: {48}: V, 66–70].

Достоевский написал свой фельетон «Елка и свадьба» в 1848 году, во времена (по словам Блока) «добрых и чистых нравов русской семьи». Но многим ли отличается детская елка в изображении Достоевского от того, как ее изобразил Леонид Андреев в конце века и как ее ощущал Блок в эпоху «безвременья», в 1906 году? Мрачная и печальная русская литература уже с первых лет появления елки в России дискредитировала реальность, не соответствующую прекрасной идее райского дерева.

Сюжет «чужая елка»

А другие дети, —

Тоже Божьи пчелки,

Лишь в окно глядели

На чужую елку…

И. П-въ. Сереже Пассек

Как в европейской, так и в русской литературе образ Христовой елки, уже рассматривавшийся в связи с мифологией рождественского дерева, оказался тесно связанным с сюжетом о ребенке-сироте, который смотрит в окно на елку в богатом доме. Первым известным произведением, написанным на этот сюжет, стала опубликованная в 1816 году рождественская баллада немецкого поэта Фридриха Рюккерта (1788–1866) «Елка для ребенка на чужбине» («Des fremden Kindes heiliger Christ»), в которой ребенок-сирота бегает по улицам города и заглядывает в освещенные окна богатых домов и видит там украшенные горящими свечами елки[14]. На сердце ребенка становится невыносимо тяжко. Рыдая, он обращается с жалобой к Христу: «У каждого ребенка есть сегодня своя елка, свои свечи, они доставляют ему радость, только у меня, бедного, ее нет». К сироте приближается другой ребенок в белом одеянии и со светочем в руках, который говорит:

Я — Христос, день рождения которого празднуют сегодня, я был некогда ребенком, — таким, как ты. И я не забуду о тебе, даже если все остальные позабыли. <…> Я заставлю твою елку сиять здесь, на открытом воздухе, такими яркими огнями, какими не сияет ни одна там, внутри.

И сиротка вдруг увидел на небе «свою елку», сверкающую звездами, и сердце его забилось, и он почувствовал себя как во сне. Спустившиеся с елки ангелочки увлекают его с собою наверх, к свету. «Так дитя-сирота попадает на елку к Христу и забывает обо всем, что было уготовано ему на земле» [см.: {127}: XXII, 322–323][15]. Баллада Рюккерта получила в Европе широкую известность и породила множество подражаний. На русский язык она переведена не была, однако многие тексты свидетельствуют о ее известности в России уже с 1840‐х годов [см., например: 482: 370–390].

С середины XIX столетия сюжет о «чужой елке» становится одним из самых распространенных. Разглядывание бедным ребенком через окно елки в богатом доме превращается в его обязательный мотив. Этот сентиментальный сюжет разыгрывался в нескольких вариантах. В первом варианте ребенок-сирота, рассматривающий елку через оконное стекло, замерзает и в предсмертном сне видит своих умерших родителей, Христа и Христову елку. Самой известной русскому читателю разработкой этого варианта стал рассказ Достоевского «Мальчик у Христа на елке» (1876). Только что осиротевший шестилетний ребенок бродит по холодному городу и видит в освещенных окнах елку:

А это что? Ух, какое большое стекло, а за стеклом комната, а в комнате дерево до потолка; это елка, а на елке сколько огней, сколько золотых бумажек и яблоков… глядит мальчик, дивится, уж и смеется, а у него болят уже пальчики и на ножках, а на руках стали совсем красные, уж не сгибаются и больно пошевелить [см.: {127}: XXII, 15].

Со временем этот рассказ Достоевского приобрел репутацию хрестоматийного рождественского текста, его многократно переиздавали в сборниках и в святочных хрестоматиях [см., например: 325; 330; 349; 315]. Несмотря на трагический конец, этому варианту сюжета «чужая елка» свойственна светлая тональность: страдания ребенка на земле сменяются блаженством вечной жизни на небе и воссоединением его с родными. Для произведений, разрабатывающих этот вариант, образцом служили и другие европейские рождественские тексты. Один из них — «Девочка с серными спичками» (1845) Андерсена, хорошо известная русскому читателю со времени ее создания: «Морозным утром за выступом дома нашли девочку: на щеках ее играл румянец, на губах — улыбка, но она была мертва; она замерзла в последний вечер старого года». Одно из стихотворных переложений этой сказки, сделанное Л. Н. Трефолевым в 1873 году, заканчивается тем, что явившаяся при свете горящих спичек бабушка

Малютку на руки взяла,

И в небесах она предстала,

Где нет ни горя, нет ни зла…

И Новый год настал. Малютку

Нашли сидящей у стены.

Все спички, сложенные в грудку,

У ней уж были сожжены. [см.: {458}: 274]

Время действия русских переложений сюжета о «чужой елке» обычно переносится в современную российскую обстановку, обрастая деталями местного быта. Так, например, в рассказе А. Круглова «Заморыш» (1882) деревенский мальчик, служащий в городе «в людях», засматривается на елку в окне богатого дома и в предсмертном сне видит Святки в родной деревне [см.: {209}: 1–2]. О мальчике-сироте, также служащем «в людях», повествует и рассказ Стеценко «Степкина елка» (1888), маленький герой которого в Рождественский сочельник бежит из города домой в деревню, засматривается по дороге на чужую елку и, замерзая, видит во сне родной дом [см.: {436}: 1099–1107]. В рассказе Е. О. Дубровиной «К вечному свету» (1884) такой же деревенский ребенок, тоскуя по родной деревне, идет домой, теряется в лесу и засыпает. Во сне ему чудится елка и поцелуи отца [см.: {128}: 1792–1799; 1832–1837]. В рассказе К. М. Станюковича «Рождественская ночь» (1894) мальчик, просящий рождественским вечером милостыню на улицах сибирского города, долго любуется елкой, стоя под окном богатого дома; дядя-пьяница, забрав у него милостыню, избивает его. Мальчик заболевает и в предсмертном сне видит блестящую елку, лицо умершей матери и ощущает ее горячие поцелуи [см.: {434}: 5–14]. В рассказе В. Я. Светлова «К звездам» (1897) голодный и замерзший больной ребенок видит перед смертью чудные сны [см.: {395}: 1203–1211]. Список таких текстов можно продолжать до бесконечности.

Второй вариант сюжета о «чужой елке» отличается от первого лишь отсутствием мотива предсмертного сна-видения: ребенок любуется елкой в окне богатого дома, замерзает, и утром люди находят его трупик. Такая концовка придавала тексту особенно трагическую окраску: «Мириады звезд смотрели с неба на маленького Боруха, спавшего под снежной пеленой счастливым сном, от которого не просыпаются» [см.: {310}: 3]; «До самого утра глядел в комнату мертвый Фриц» [см.: {498}: 3].

В третьем варианте этого сюжета ребенок не умирает: он с восторгом рассматривает елку в окне, мечтает о такой же елке для себя и бредет дальше по городу. Безукоризненным и вместе с тем испошленным воплощением этого варианта является стихотворение неизвестного автора, напечатанное в 1896 году в газете «Новое время»:

В лохмотьях, продрогший, голодный

Стоял мальчуган под окном —

Виднелась зажженная елка

Ему за вспотевшим стеклом…

Как много красивых игрушек!

Хлопушки и звезды блестят…

Вкруг бегают резвые дети,

Их лица весельем горят.

А сколько орехов, гостинцев!

А как там уютно, светло!

Подарки… Счастливые дети,

Как им хорошо и тепло.

И долго на радость чужую

Глядел он с невольной тоской

И думал, любуясь на елку:

«Хоть раз бы мне праздник такой!» [см.: {421}: 2]

И наконец, еще один, четвертый, вариант сюжета о ребенке и о «чужой елке». В этом случае замерзающего ребенка подбирает прохожий, приводит его к себе домой, кормит, укладывает спать, а иногда — оставляет его у себя навсегда. Концовка текстов, разрабатывающих этот вариант, совпадает с известным «Сироткой» («Вечер был; сверкали звезды…»), где прозябшего и посиневшего малютку «приютила и согрела» старушка. Она накормила его и уложила в кроватку, после чего малютка «улыбнулся, закрыл глазки и уснул спокойным сном» [см.: {332}: 129]. Это стихотворение, написанное в начале 1840‐х годов К. А. Петерсоном (пасынком Ф. И. Тютчева), было подвергнуто народной обработке и стало популярной песней. В рассказе Н. И. Познякова «Без елки» (1902) извозчик, увидев перед окном богатого дома рассматривающего елку маленького мальчика, берет его к себе в семью четвертым ребенком [см.: {343}: 23–31]. Аналогичный сюжет разрабатывается К. С. Баранцевичем в рассказе «Мальчик на улице» (1896) [см.: {25}: 301–321]. В рассказе П. В. Засодимского «В метель и вьюгу» (1905) в первый день Рождества на улицу выходит рабочий, для того чтобы позвать первого встречного ребенка к себе на елку, которую он устроил в память своего умершего маленького брата. Он находит в снегу полузамерзшую девочку, приносит ее домой и, узнав, что она круглая сирота, оставляет у себя навсегда [см.: {156}]. Этот вариант в наибольшей степени соответствовал рождественской идиллии диккенсовского типа.

«Праздник Рождества. Чужая елка» Рисунок И. Галкина (журнал «Нива». 1894. № 52)

Некоторые авторы, стремясь следовать схеме рождественского рассказа со счастливым концом, «обеспечивают» малютку своей елкой. В рассказе К. М. Станюковича «Елка» (1894) маленький петербургский нищий-попрошайка, вернувшись с «работы» в трущобную квартиру, с восторгом рассказывает своему опекуну-майору про елку, которую он видел в окне чужого дома. Майор, вспомнив елки своего детства, уходит из дома, крадет где-то серебряные ложки, продает их и устраивает своему заболевшему приемышу рождественский праздник с елкой. Мальчик изумлен, ему кажется, что елка привиделась ему во сне. Не в меньшем восторге был и сам майор:

Он довольно скоро распил с Матреной Ивановной полштоф и любовно поглядывал на своего товарища и на елочку, осветившую радостным светом их убогую каморку и горемычную жизнь [см.: {434}: 17–32].

Иногда сюжет о «чужой елке» сворачивался в проходной эпизод текста, как, например, в рассказе И. А. Куприна «Чудесный доктор» (1897), где два бедных мальчугана рождественским вечером бегут по улицам Киева, преодолевая соблазн полюбоваться на виднеющиеся в окнах елки:

…сквозь запотевшие окна какого-нибудь дома они видели елку… Но они мужественно гнали от себя прочь соблазнительную мысль: остановиться на несколько секунд и прильнуть глазком к стеклу [см.: {218}: II, 269].

Возникший в городе культ елки привел к тому, что в рождественских текстах темы города, елки и ребенка оказались тесно связанными: в бездушном и бесчеловечном городе елка как бы становилась единственной защитницей. Российская действительность давала этому сюжету множество реальных подтверждений. В очерке «Мальчик с ручкой» 1876 года Ф. М. Достоевский писал:

Перед елкой или в самую елку перед Рождеством я все встречал на улице, на известном углу, одного мальчишку, никак не более как лет семи. В страшный мороз он был одет почти по-летнему, но шея у него была обвязана каким-то старьем, — значит, его все же кто-то снаряжал, посылая [см.: {127}: XXII, 13].

Именно этот случай, по свидетельству писателя, и подтолкнул его написать «Мальчика у Христа на елке». В рассказе К. С. Баранцевича «Мальчик на улице» старик, бродящий в сочельник по главной улице города, при встрече с маленьким нищим думает о нем:

Жалкое отродье городского пролетариата, какой-нибудь незаконнорожденный сынишка прачки или лакея, вечный обитатель душных подвалов и заплесневелых углов!.. [см.: {25}: 309]

Оригинальная версия сюжета «чужой елки» дана М. Е. Салтыковым-Щедриным в очерке «Елка» из «Губернских очерков», о котором уже говорилось ранее. Здесь сам рассказчик, засмотревшись на елку в окне некоего крутогорского негоцианта, вдруг замечает рядом с собой замерзшего («подскакивающего с ноги на ногу») мальчугана, внимание которого также приковано к елке. Мальчик подплясывает «на одном месте, изо всех своих детских сил похлопывая ручонками, закоченевшими на морозе». На первый взгляд, ребенок этот напоминает рассказчику знаменитого малютку: он замерз, он один поздним вечером на улицах пустого города, он с завистью смотрит на чужую елку и мечтает о такой же елке для себя: «Вот кабы этакая-то елка… — задумчиво произнес мой собеседник». И этим его мечтам, подобно мечтам других малюток, также не суждено сбыться: «А дома у вас разве нет елки?» — «Какая елка! У нас и хлеба почти нет…»

При виде этого мальчика рассказчик, «имея душу чувствительную», настраивает и себя самого, и своего читателя на сентиментальный лад. Но тут оказывается, что крутогорский мальчуган — вовсе не традиционный малютка. Это не голодный и замерзающий сирота, а вполне домашний ребенок: у него есть родители, он одет в дубленый полушубок, а на далекой темной улице оказался по своей собственной вине, за что его «тятька беспременно заругает». Реплики мальчика свидетельствуют о том, что его интересует не только елка, а может быть даже не столько елка, сколько происходящие внутри помещения события отнюдь не праздничного характера. С живым любопытством наблюдая за тем, как хозяйский сын «задирает» «Оську-рядского», он ни в малой степени не сочувствует Оське: «…Ишь разревелся, смерд этакой! Я бы те не так еще угостил!» Вместо ожидаемой солидарности с обиженным бедным мальчиком он презирает его: «Эка нюня несообразная! — прибавил он с каким-то презрением, видя, что Оська не унимается». Более того, он сам испытывает желание «задрать» бедного Оську: «„Я бы еще не так тебе рожу-то насолил!“ — произнес мой товарищ с громким хохотом, радуясь претерпенному Оськой поражению». Так под пером Салтыкова-Щедрина традиционный малютка превращается в энергичного, знающего себе цену, умеющего постоять за себя мальчика. Он вполне уверен в себе и ориентируется в окружающей обстановке. Этот маленький герой — будущее губернского города — менее всего способен вызвать чувство умиления[16].

Рассказчик, погруженный в праздничную ауру и потому не сразу доверяющий своему впечатлению, совершает шаг, который вполне соответствует сентиментальной схеме сюжета: подобно старушке из стихотворения «Сиротка» он, проникшись «состраданием к бедному мальчику», приглашает его к себе домой. «Елочный» сюжет, как может показаться, развертывается в соответствии с четвертым вариантом: малютка подобран.

Однако вместо ожидаемой идиллии и перед рассказчиком, и перед читателем предстает отнюдь не сентиментальная сцена. В гостях мальчишка ведет себя крайне развязно и насмешливо по отношению к взрослым: он тут же залезает с ногами на диван, «минуя сластей, наливает в рюмку вина и залпом выпивает ее». Разочарованный рассказчик с горечью констатирует: «Мне становится грустно; я думал угостить себя чем-нибудь патриархальным, а вдруг встретил такую раннюю испорченность». То «патриархальное», чем намеревался «угостить» себя рассказчик, — это и есть ожидаемый финал сюжета о малютке. Если бы мальчик, благодарный за приют и угощение, «улыбнулся, закрыл глазки и уснул спокойным сном», рассказчик получил бы то, на что он себя настроил. Но вышло по-другому, и, испытывая чувство стыда и досады, он отправляет на извозчике домой «почти пьяного» мальчишку. Традиционный сюжет и традиционный образ («канонизированный дрожащий от холода малютка» [см.: {439}: 3]) оказываются не соответствующими реальности. Щедринская разработка сюжета «чужой елки» предвосхищает вопрос, поставленный Достоевским в «Мальчике у Христа на елке»: «На другой день, если бы этот ребенок выздоровел, то во что бы он обратился?» И отвечая на него, писатель с горечью констатирует, что со временем «эти дети становятся совершенными преступниками» [см.: {127}: XXII, 14].

Таким образом, у Салтыкова-Щедрина схема сентиментального рождественского сюжета подвергается существенной ломке. Автор как бы играет «в обманки» со своим читателем. Он создает знакомую ситуацию, литературный штамп, и тем самым подсказывает ее развитие. Но следующий за нею сюжетный ход не совпадает с привычной и известной схемой, и в результате читательское ожидание оказывается обманутым. Эта игра «в обманки» ведется не только с читателем, но и с рассказчиком: жизнь предлагает ему не предсказуемый литературный вариант, на который он настроился, но «суровую реальность».

Салтыков-Щедрин высмеивает и развенчивает как банальный сюжет «чужой елки», так и своего рассказчика, увидевшего в ребенке «достаточную жертву для своих благотворительных затей». Истинное милосердие оборачивается пустыми «благотворительными затеями», а сам ребенок превращается в «жертву благотворительности». Отсюда и то чувство стыда, которое испытывает рассказчик после пережитого им рождественского события: «Мне ужасно совестно перед самим собою, что я так дурно встретил великий праздник». Отсюда и заключающие очерк слова его молитвы, представляющие, как показал М. В. Строганов, реминисценции из стихотворения Пушкина «Отцы пустынники и жены непорочны…» и молитвы Ефрема Сирина «Господи и Владыко живота моего» [см.: {437}: 58–66]. Так елка, призванная на Рождество для того, чтобы люди не забывали закон любви и добра, милосердия и сострадания, через своеобразное разыгрывание сюжета «чужой елки» приводит автора к осуждению собственного праздномыслия и к необходимости проникновения истинным, а не показным (или, скорее, здесь — самопоказным) милосердием и «деятельною, разумною любовью». Только истинное милосердие и деятельная любовь дают право на проникновение «в сокровенные глубины… души».

Щедринский вариант сюжета намечен и в очерке 1885 года Н. И. Мердер «Из жизни петербургских детей (Нищенки)». Здесь после описания роскошного детского праздника елки в состоятельном петербургском доме действие по контрасту переносится на черную лестницу, куда было выставлено ободранное на празднике дерево. Две маленькие петербургские нищенки захотели «ощипать» оставшееся на нем сусальное золото и спросили на это разрешение у кухонных работников. Разговор работников с девочками показывает, что дети уже вполне усвоили суровые законы петербургской жизни [см.: {397}: 111–118].

Рассматривание бедным ребенком елки в окне богатого дома, его смерть рождественской ночью в равнодушном и бесчеловечном городе, детские предсмертные видения умерших родителей или елки у Христа — все эти элементы со временем стали расхожими в «елочной» литературе, породив в конце концов множество пародий на этот сюжет. Именно об этом сюжете писал Б. В. Томашевский: «„А в небе блистали звезды“ или „Мороз крепчал“ (это — шаблонная концовка святочного рассказа о замерзающем мальчике)» [см.: {456}: 193].

К концу XIX века избитость этого сюжета (иногда с елкой в окне богатого дома, а иногда и без нее [см., например: 265: 3] достигла такой степени, что он превратился в одну из постоянных тем иллюстраций в массовых еженедельниках. Так, например, на помещенном в «Ниве» в 1894 году рисунке И. Галкина «Чужая елка» изображен мальчик, стоящий перед окном дома, в котором светится роскошная елка [см.: {288}: 1277]. Без отсылки к нему не обходилась ни одна пародия на рождественские тексты. В 1894 году Максим Горький в газете «Нижегородский листок» напечатал святочный рассказ «О мальчике и девочке, которые не замерзли», начинающийся такими словами:

В святочных рассказах издавна принято замораживать ежегодно по нескольку бедных мальчиков и девочек. Мальчик или девочка порядочного святочного рассказа обыкновенно стоят перед окном какого-нибудь большого дома, любуются сквозь стекло елкой, горящей в роскошных комнатах, и замерзают, перечувствовав много неприятного и горького [см.: {103}: 2].

Иллюстрация неизвестного художника из журнала «Путеводный огонек» (1913. № 1)

В другом пародийном святочном тексте Горький замечает:

Рождественские рассказы все пишут одинаково — берут бедного мальчика или девочку и замораживают их где-нибудь под окном богатого дома, в котором обыкновенно горит елка. Это уже вошло в обычай…

Далее от имени писателя, сочиняющего к празднику святочные рассказы, Горький иронизирует по поводу чувств, которые вызывают подобные сцены:

Я замораживаю людей из добрых побуждений: рисуя их агонию, я этим возбуждаю у публики гуманные чувства к униженным и оскорбленным [см.: {103}: 23].

С. В. Потресов, характеризуя литературную продукцию газетчика — мастера святочного жанра, писал: «В рассказах Николая Евграфовича фигурировали и сходившиеся в эту ночь после долгой ссоры супруги, и замерзающие дети…» [см.: {525}: 3]. В одном из пародийных текстов, опубликованных в «Самарской газете» в 1899 году, девочка читает своему деду рождественский выпуск газеты, в то время как дед безошибочно предугадывает содержание каждого очередного материала. Он сам пересказывает сюжет о «чужой елке», в деталях совпадающий с текстами, о которых говорилось выше:

Подожди, Липочка. Дальше описывается большой, ярко освещенный дом на углу главной улицы; в доме богато украшенная елка, множество гостей, множество нарядных детей, веселых, довольных, а в окно, с улицы, заглядывает бедный, плохо одетый мальчик, которого пьяный мастер жестоко отколотил за разбитую бутылку водки, вытолкал ночью из сырого подвала и приказал принести новую бутылку водки; мальчик упал, потерял деньги, долго плакал, не пошел в свой подвал из боязни получить новые побои, озяб сильно, долго бродил по улицам, набрел на этот дом, с восхищением и завистью смотрел в окно на украшенную елку и… смотри уже в самом конце упал под окном в снег, сначала стал засыпать, и видел во сне чудесную елку, а потом замерз… Так? [см.: {33}: 209]

Внучка вынуждена согласиться. Тот же сюжет пародирует и Б. С. Миркин-Герцевич при изображении Рождества 1917 года:

Возле них стоял мальчик, и вовсе не нужно было обладать исключительной прозорливостью, чтобы узнать в нем знаменитого замерзающего мальчика. Он продрог в эту холодную рождественскую ночь, и теперь затяжка папиросой могла оживить его окоченевшие члены [см.: {272}: 217].

Память об этом заезженном сюжете сохранил даже советский сатирический журнал «Крокодил», один из авторов которого в 1937 году с удовольствием вспоминал о том сюжетном «разнообразии», которое предоставляли писателям старые святочные рассказы:

Взять хотя бы этого замерзающего мальчика. Сколько там можно было навернуть ситуаций. Этот мальчик мог и не замерзнуть… [см.: {208}: 220][17].

Возникший в немецкой рождественской литературе начала XIX века сюжет о замерзающем в рождественскую ночь ребенке стал в полном смысле этого слова интернациональным. Он прошел по всем странам, усвоившим обычай рождественской елки, и быстро превратился в затасканное клише. Как правило, это были однообразные и мало оригинальные тексты, которые из года в год появлялись в праздничных номерах массовой периодики. Но русскому читателю этот сюжет подарил два литературных шедевра: «Елку» Салтыкова-Щедрина и «Мальчика у Христа на елке» Достоевского.

«Ель» Андерсена в русской традиции

Сколько вас, милые елки, погубится?!.

Н. П. Кильберг. Елка

Там зимой в мороз крещенский,

В ярких блестках и огнях,

Елки мертвые сверкают,

Точно звезды в небесах…

К. М. Фофанов. Сон елки

В 1888 году профессор Петербургского Лесного института Д. М. Кайгородов писал в газете «Новое время»:

В последние годы стали появляться в рождественских номерах детских журналов и даже некоторых газет сантиментальные статейки — большею частью в форме сказок, иногда прекрасно написанных, в которых на разные лады изображаются чувства и ощущения «бедных елочек», подвергавшихся срубке, для фигурирования в качестве «рождественских елок» [см.: {175}: 1].

Сюжет, который имеет в виду автор заметки, действительно стал одним из самых ходовых в русской «елочной» литературе. Его истоком, видимо, послужила хорошо известная русскому читателю сказка Г.-Х. Андерсена «Ель» (1844). Героиня этой сказки, молодая елочка, не умея насладиться своим настоящим — жизнью в лесу, в естественных для нее условиях, переживает счастливый миг, свой звездный час, на детском рождественском празднике и кончает жизнь на чердаке, где рассказывает мышам обо всем пережитом ею. И только тогда прошлое, ее жизнь в лесу, предстает в ее сознании как неосознанное вовремя счастье: «И хоть бы я радовалась, пока было время! — думает она. — А теперь… все прошло, прошло!» [см.: {14}: 159]. Это произведение датского сказочника многократно перелагалось в прозе и стихах, как это было сделано, например, О. С. Штейном в стихотворении «Елка» (1901):

В лесу дремучем в час ночной

Качалась ель, полна печали.

Страдала ель в тиши лесной,

Мечты о блеске увлекали…

И вот холодным топором

Срубили елку в час единый…

Все изменилося кругом,

Явились чудные картины…

Огнями пышный зал залит,

И ель украшена нарядно;

Она горит, она блестит,

Ей так приятно, так отрадно…

А утром… утром вдруг она

В пустом сарае очутилась.

Лежала там обнажена

И в хлам негодный превратилась.

И загрустила горько ель

О темном лесе, где мечтала,

И где порой ее метель

В наряд прекрасный одевала. [см.: {516}: 1; см. также: 394: 1]

Чудесная сказка Андерсена представляет собой аллегорию человеческой жизни: неудовлетворенность настоящим, мечты о прекрасном и неизвестном будущем, воспоминания о навсегда ушедшем и вовремя неоцененном прошлом. В русских перепевах и переделках этой сказки аллегорический момент, как правило, отсутствует. Произведения о жизни елочки и о ее участии в детском праздничном торжестве по преимуществу являлись откликом на полемику о рождественском дереве в России. Нужна или не нужна елка на Рождество, стоит ли из‐за этого губить дерево, жертвовать им ради мимолетного удовольствия, приносимого ею детям, — вот те вопросы, которые ставились авторами текстов о судьбе елочки. Как оказалось, этот простенький сюжет предоставил довольно широкие возможности для варьирования, и в каждом новом переложении акцент, в зависимости от намерений автора, делался на разных его аспектах. Сюжет о судьбе елки использовали как те, кто заботился о сохранности русского леса, горюя о погубленных елках и описывая страдания срубленного дерева, так и защитники утверждающегося высокопоэтического обычая, оправдывавшие гибель дерева, использованного на Рождество в роли христианского символа. Исходя из позиции, которую занимал автор, и елочка, как главная героиня произведения, либо сожалела об утраченном навсегда лесе, либо радовалась тому, что она сподобилась высокой чести быть центром праздничного торжества.

Особенно популярным этот сюжет становится к концу XIX века, когда появляются рассказы, картинки и сценки о продаже елок на рождественских базарах [см., например: 317: 2–3] и первые «экологические» тексты, где звучит тревога по поводу уничтожения лесов [см.: {112}]. В рассказе того же Д. М. Кайгородова «Елка» (в котором он сам себе противоречит) растущее в лесу красивое еловое дерево счастливо оттого, что его по чистой случайности не срубили к Рождеству [см.: {179}: 234–239]. В рассказе Ф. Ф. Тютчева «Горе старой елки» говорится о том, как перед Рождеством в лес приходят порубщики, и старая корявая ель беспокоится не столько за себя, сколько за растущую рядом с ней подругу — маленькую красивую елочку. Когда ее срубают, старая елка от огорчения падает, насмерть придавив порубщика [см.: {466}: 1–2].

В этих незамысловатых нравоучительных перепевах андерсеновского сюжета освещались и социальные проблемы, как, например, в сказочке Н. И. Познякова «Счастливая и кичливая» (1902). Здесь рассказывается о судьбе двух елок, красивой и некрасивой. Оба дерева перед Рождеством были срублены, использованы на празднике, а потом выброшены в мусорную яму, где они, снова оказавшись вместе, рассказывают друг другу о пережитом. В отличие от красивой елки, которая была установлена в богатом доме, где избалованные дети остались к ней совершенно равнодушными, некрасивая испытала подлинное счастье, доставив несказанную радость бедному мальчику, купившему ее для своей больной сестры [см.: {343}: 3–22]. В «Сказке о двух елках» А. Н. Сальникова (1888) речь также идет о двух елках-подругах, срубленных к Рождеству и проданных у Гостиного двора. Одна из них, большая и красивая, попав в богатую семью, не принесла сыну хозяев и доли того счастья, которое доставила маленькая елочка, «с простенькими бумажными фонариками на тоненьких ветках», проданная всего за 20 копеек. Бедная старушка купила ее для своих внуков, которые были безмерно счастливы, получив на Рождество елочку. После праздника оба дерева выбрасывают на помойку, откуда их достают дети и втыкают на вершину горки, с которой они катаются на санках. «Подружки» снова оказываются вместе и рассказывают друг другу обо всем ими пережитом [см.: {390}]. В рассказе С. И. Лаврентьевой «Добрые души» (1901) говорится о разной участи уже не двух, а трех елок [см.: {224}].

Одним из самых известных дореволюционных текстов о елке, связанных с сюжетом сказки Андерсена, стало стихотворение К. М. Фофанова, которое под названием «Сон елки» (1887) печаталось во многих «елочных» антологиях. Это стихотворение, построенное по схеме лермонтовского «Сна», повествует о стоящей в зале наряженной елке, грезящей о родном лесе, в то время как в том же лесу несрубленные елки грезят о празднике в их честь:

Нарядили елку в праздничное платье:

В пестрые гирлянды, в яркие огни,

И стоит, сверкая, елка в пышном зале,

С грустью вспоминая про былые дни.

Снится елке вечер месячный и звездный,

Снежная поляна, грустный плач волков

И соседи-сосны в мантии морозной,

Все в алмазных блестках, в пухе из снегов.

И стоят соседи в сумрачной печали,

Грезят и роняют белый снег с ветвей…

Грезится им елка в освещенном зале,

Хохот и рассказы радостных детей… [см.: {480}: 385]

В большинстве текстов, написанных на этот сюжет, елочки, подобно героине андерсеновской «Ели», мечтают попасть на праздник и иногда даже сами просят срубить их: за несколько минут счастья они готовы заплатить жизнью [см.: {377}: 7]. Но оказавшись на празднике, стоя наряженными в центре залы, они тоскуют по родному лесу, горько сожалея о его утрате. В рождественской сказке К. С. Баранцевича стоящей в зале елке «в предсмертной дремоте» чудятся «звуки родного леса». «Зачем оставила родимый лес?» — думает она, умирая [см.: {146}: 48–59]. В стихотворении Ф. Е. Дорова «О чем грезила елочка» разукрашенное дерево также «вспоминает край родной»:

…птичек стайки,

Как они к ней прилетали.

Как под ней в сугробах зайки,

Схоронившись, отдыхали. [см.: {125}: 56]

В стихотворении О. А. Белявской «Елка» дерево, убранное в пышный наряд, ощущает сильную боль от нанесенной раны и беззвучно роняет смолистые слезы:

Ноет в стволе ее рана глубокая,

Сердце ей точит печаль:

Леса родимого, леса далекого

Елке мучительно жаль. [см.: {40}: 359–360]

Все срубленные деревья ожидает один и тот же печальный конец. Одним предстоит быть сожженными в печке (как это происходит с елкой в стихотворении Е. А. Бекетовой 1888 года «Елка и птичка» [см.: {36}: 1–2]), других выбрасывают на помойку, третьих, как негодный хлам, выносят в сарай, на чердак, на черную лестницу или же (как в рассказе Н. А. Лейкина 1883 года «Записки рождественской елки») делают из их ствола палку для метлы [см.: {229}: 3–5]. Еще стоя наряженными в зале, они уже ощущают приближение смерти: «И в глубокой ночной тишине, вся озаренная серебристым светом луны, медленно-тихо умирала елочка» [см.: {146}: 59].

Стремясь оправдать смерть дерева тем высоким предназначением, которое оно выполняет на празднике Рождества, некоторые авторы возвеличивают елку, принесшую себя в жертву, когда вокруг нее собираются дети. Елка видит, как «дышат весельем их лица счастливые, / Радостью блещут живой», и радость ей «горе смягчает тяжелое». Полная «тайной отрадой», гордая исполненным долгом, перед смертью елка вспыхивает «ярко огнями веселыми» [см.: {40}: 359–360]. В стихотворении Ф. Е. Дорова «О чем грезила елка» героиня думает:

А теперь — какое счастье!

Всюду радостные лица,

От детей почет, участье,

Здесь она для них царица.

Пусть, когда потушат свечи

И гостинцы снимут с веток,

Уж о ней не будет речи

У беспечных малых деток.

Для нее того довольно,

Что кругом все веселятся,

Не беда, что веткам больно,

Что они горят, дымятся. [см.: {125}: 56]

Именно к этой группе текстов, посвященных судьбе елки, срубленной к Рождеству, можно отнести и нашу главную песенку о елке, начинающуюся всем памятной строкой «В лесу родилась елочка…»

Главная песня о елке: «В лесу родилась елочка…»

В конце 1903 года в истории русской елки произошло знаменательное событие, которое осталось тогда практически никем не замеченным: на первых страницах рождественского номера журнала «для самых маленьких детей» «Малютка» был напечатан стихотворный текст «Елка», подписанный псевдонимом «А. Э.». Это небольшая пьеска, изображающая детей, водящих хоровод вокруг елки и поющих посвященную ей песенку. Текст воспроизведен на фоне рисунка в полные две страницы, показывающего тот момент, когда детей вот-вот должны впустить в помещение, где установлена елка. Через отворенные двери видно широкое, разлапистое и разукрашенное дерево с зажженными на нем свечами. Под ним разложены подарки: лошади, куклы, пакеты… Седовласая дама, стоя в дверях, звонит в колокольчик. Рядом с ней — молодая девушка, видимо участвовавшая в украшении елки. Дети, завороженные видом сияющего дерева, смотрят на него через дверной проем. Праздник вот-вот начнется…

Напечатанный в «Малютке» текст мало кому известен, поэтому приведу его полностью:

Гнутся ветви мохнатые

Вниз к головкам детей;

Блещут бусы богатые

Переливом огней;

Шар за шариком прячется,

А звезда за звездой,

Нити светлые катятся,

Словно дождь золотой…

Поиграть, позабавиться

Собрались детки тут,

И тебе, Ель-красавица,

Свою песню поют.

Все звенит, разрастается

Голосков детский хор,

И, сверкая, качается

Елки пышный убор.

Песня:

В лесу родилась Елочка, в лесу она росла;

Зимой и летом, стройная, зеленою была.

Метель ей пела песенки: спи, Елка… баю-бай!

Мороз снежком укутывал: смотри, не замерзай!

Трусишка зайка серенький под Елочкой скакал.

Порой сам волк, сердитый волк, рысцою пробегал…

Веселей и дружней

Пойте, деточки!

Склонит Елка скорей

Свои веточки.

В них орехи блестят

Золоченые…

Кто теперь здесь не рад,

Ель зеленая?

Чу! Снег по лесу частому под полозом скрипит.

Лошадка мохноногая торопится бежит.

Везет лошадка дровенки, на дровнях старичок.

Срубил он нашу Елочку под самый корешок…

Теперь ты здесь, нарядная, на праздник к нам пришла,

И много-много радости детишкам принесла.

Веселей и дружней

Пойте, деточки!

Склонит Елка скорей

Свои веточки.

Выбирайте себе,

Что понравится…

Ах, спасибо тебе,

Ель красавица!.. [см.: {23}: 2–3]

Это стихотворение не хуже, но, пожалуй, и не лучше многих других текстов о елке, которые на протяжении полувека ежегодно печатались в праздничных выпусках периодических изданий — как детских, так и взрослых. Однако именно ему (точнее, его фрагментам) суждено было стать нашей главной песней о елке. Напечатанная в «Малютке» пьеска в 1905 году привлекла внимание биолога и композитора-любителя Л. К. Бекмана, который, сократив ее, переложил на музыку те строфы, в которых говорится о судьбе елочки. Жена Бекмана, известная пианистка Е. А. Бекман-Щербина, записала мелодию, и они включили песенку в свой совместный сборник «Верочкины песенки», вышедший в 1906 году. О создании музыки к тексту Бекман-Щербина вспоминает:

Леонид как-то сел за рояль, посадил Верочку (дочку Бекманов. — Е. Д.) на колени и сочинил для нее песенку… из детского журнала «Малютка»… Верочка, обладавшая прекрасным слухом, быстро ее выучила, и, чтобы не забыть песенку, я записала ее, так как автор был на этот счет «неграмотным». Впоследствии мы оба стали сочинять для детей и другие песенки… Так возник наш сборник «Верочкины песенки», выдержавший в короткий срок четыре издания… А «Елочку» до сих пор поет вся детвора, и мало кто знает, что эту, ставшую почти народной, песню сочинил не музыкант, а кандидат естественных наук и агроном! [см.: {38}: 86–87].

С этого времени и началась жизнь «Елочки». Уже до революции ее пели на рождественских и новогодних праздниках, причем Бекмана долгое время считали автором как музыки, так и слов. Когда при советской власти елка после нескольких лет запрета была разрешена, вновь возникла потребность в песнях и стихотворениях о елке. В 1940 году составительница готовившегося «Детгизом» сборника «Елка» Э. Эмден разыскала настоящего автора слов песенки «В лесу родилась елочка…». Им оказалась Р. А. Кудашева[18].

Раиса Адамовна Кудашева (урожд. Гидройц, 1878–1964) — детская писательница, создавшая много стихотворений и рассказов, печатавшихся в журналах для детей [см. о ней: 99; 100; 150; 510; 511; 422]. Кудашева родилась в семье чиновника Московского почтамта, стихи писала с детства. После окончания гимназии М. Б. Пуссель некоторое время служила гувернанткой у князя Кудашева, за которого позже вышла замуж, преподавала в школе, а затем, не прекращая литературной деятельности, долгие годы работала библиотекарем. Первое ее стихотворение появилось в печати в 1896 году, после чего началось ее регулярное сотрудничество в детских журналах «Подснежник», «Малютка», «Светлячок», постоянным автором которых она являлась вплоть до революции 1917 года. Кудашева опубликовала около двухсот песен, стихотворений, сказок, рассказов для детей. Свои произведения она подписывала псевдонимами «А. Э.», «А. Эр.», «Р. К.», и потому многие годы ее имя было мало известно широкой публике. А между тем написанная ею книжка-картинка «Бабушка-Забавушка и собачка Бум» (1906) выдержала несколько изданий и пользовалась успехом у маленького читателя. Перу Кудашевой принадлежат также популярные сказки «Беда Петушка» (1915) и «Санки-самокатки» (1910). После революции произведения Кудашевой не печатались вплоть до предвоенных лет. Ее вспомнили только в связи с песенкой «В лесу родилась елочка…»: с указанием имени ее настоящего автора песенка наконец была напечатана в выпущенном в 1941 году сборнике [см.: {136}: 30–31].

К этому времени песенка уже воспринималась едва ли не как народная. Рассказывая ее историю, рецензент сборника «Елка» писала: «Многие из взрослых с детства помнят стих-песенку „В лесу родилась елочка“» [см.: {39}: 51]. Сама же писательница долго не знала о том, что написанные ею стихи стали популярной песенкой. Согласно бытующей легенде, в 1921 году она ехала в поезде, и ее соседки, две пожилые дамы, попросили свою внучку что-нибудь спеть. Девочка запела. И только тогда Кудашева услышала свою «Елочку» [см.: {194}: 4].

В 1958 году после долгого перерыва вышла книжка стихотворений Кудашевой «В лесу родилась елочка». Тогда же, накануне восьмидесятилетнего юбилея писательницы, с ней встретился корреспондент журнала «Огонек», описавший свои впечатления от этой встречи: «С белоснежными волосами, с приветливой улыбкой, в очках, сквозь которые смотрят живые глаза, она похожа на добрую бабушку из сказки» [см.: {8}: 32]. Несмотря на преклонный возраст, Кудашева все еще занималась литературой: писала повесть о мальчике, действие которой происходит в период Великой Отечественной войны. Во время этой встречи она передала для «Огонька» одно из своих последних стихотворений — и тоже про елку:

Опять ты зажглась,

новогодняя елка,

Опять ребятишек

В кружок собрала,

И звезды сверкают

В душистых иголках,

И песенка наша опять весела.

Нет лучше подарка, желанней и краше!

Тобой, долгожданной, любуемся мы,

Красавица елка, любимица наша,

Зеленое дерево белой зимы. [см.: {213}: 32]

К написанной Кудашевой песне «В синем море, на просторе» композитор Р. М. Глиэр написал музыку. За четыре года до смерти писательницы, в 1960 году, в издательстве «Малыш» вышла переработка ее сказки «Петушок» с рисунками М. П. Митурича, которая переиздавалась много раз; последнее (семнадцатое!) издание появилось в 1991 году.

И все же самым знаменитым ее произведением оказалась песенка «В лесу родилась елочка…». В. И. Глоцер, главный специалист по творчеству Кудашевой[19], пишет о ней:

Эта песенка навсегда осталась милой приметой детства. И такой всеобщей, какой бывают скорей не литературные, а фольклорные строки. <…> Песенку пели в детском саду, декламировали на школьной елке, разучивали к новогоднему празднику в домашнем кругу. Казалось, она существует вечно [см.: {99}: 31].

Ирина Токмакова, вспоминая о своем детстве, совпавшем с годами запрета на елку, пишет:

И конечно же, чтобы не подвергать нас, детей, опасности гонений, никто не возглашал «Рождество Твое, Христе Боже наш», а пели «В лесу родилась елочка»… [см.: {448}: 124]

После того как в конце 1935 года елка была разрешена, появилось множество новых песен о елке. Однако ни одна из новосозданных песен не затмила «Елочки» Кудашевой. Хором пели ее крестьянские дети в предвоенные годы в псковском захолустье [см.: {376}: 77]; ее неизменно включали в сборники-рекомендации по проведению елок; о ней писали как о песне, которую «многие из взрослых помнят с детства» [см.: {39}: 51] и т. д.

«Елочка» Кудашевой — не просто самое известное произведение про елку: она превратилась в текст, без которого наша жизнь кажется немыслимой. П. А. Клубков вспоминает ее как бы между прочим, по поводу, не имеющему никакого отношения ни к песенке, ни к ее автору, — как факт, не знать который человеку нашей культуры просто невозможно:

Мне трудно говорить об этих стихах, — пишет он о стихотворении своего друга. — Это стало просто фактом биографии. Ведь не будете же вы обсуждать поэтические достоинства и недостатки песни «В лесу родилась елочка»? [см.: {192}: 181].

Эта песенка действительно стала «просто фактом биографии» каждого из нас.

Встречаются попытки проанализировать текст песенки и объяснить причину ее неувядающей популярности. В. И. Глоцер разбирает ее текст, стремясь показать, «в чем секрет этих двадцати четырех строчек», которые на первый взгляд кажутся такими простыми и бесхитростными [см.: {99}: 36]. В какой степени анализ Глоцера достиг цели, сказать трудно, настолько привычными, органичными и естественными представляются нам строки, с которыми мы сроднились с детства. Думается, что «Елочка» Кудашевой в значительной мере способствовала тому, что у ребенка с самого раннего возраста, с его первой елки, возникает теплое отношение к этому дереву. Не исключено также, что именно она во многом повлияла на «явную и совершенно бессознательную перемену симпатий в отношении хвойных и лиственных» деревьев, которая, по словам В. В. Иофе, наблюдалась в ХX веке [см.: {171}: 249]. Эта песенка включила в себя все основные образы «елочной» мифологии, создававшейся на протяжении предшествующей истории елки в России: здесь и лес, в котором она родилась, и метель, поющая ей песенку, и мороз, окутывающий ее снежком, и старичок, везущий ее из лесу на детский праздник. И наконец — радующиеся ей дети.

В 1989 году Олег Григорьев написал стихотворную легенду о елочке, укрывшей своими ветвями Иосифа и Марию с Младенцем Иисусом от преследовавших их солдат царя Ирода. В ней он вспоминает и кудашевскую песенку, тем самым приписав елке христианскую символику:

Дала та ель спасенье

И кров семье святой,

Поем мы в День Рожденья

О елочке простой.

«В лесу родилась елочка,

В лесу она росла,

И много-много радостей

Детишкам принесла». [см.: {109}: 98–99]

Писатель и художник Владимир Шинкарев (автор знаменитых «Митьков», вызвавших культурное движение с тем же названием) создал юмористический цикл «Всемирная литература», который представляет собой комментированные иллюстрации к известнейшим произведениям мировой литературы. В этот цикл он включил и «Елочку» Кудашевой. Полагаю, что он имел на это все основания. Написанную им картину с изображением наряженной елки и нот к песенке Шинкарев снабдил пародийным «литературоведческим анализом»:

О елочке в песне повествуется исключительно в страдательном залоге, от нее требуется только родиться, расти и быть, а стихии, звери и люди позаботятся о ее судьбе; или, если по-другому оценивать эту судьбу, вовлекают ее в свой бесовский хоровод. Елочке свойственна, во-первых, женственность и пассивность… и во-вторых, несомненная онтологическая величественность при полном внешнем равнодушии… [см.: {512}: 373–374]

Об исключительной популярности кудашевской песенки свидетельствуют многочисленные пародийные переделки ее текста (порою непристойные), давно уже вошедшие в репертуар школьного фольклора. Приведу ряд из них в качестве примера:

1. В лесу родилась елочка,

А кто ее родил?

Четыре пьяных ежика

И Гена-крокодил.

2. В лесу родилась елочка,

На ней сидел шпион.

В одной руке винтовочка,

В другой — магнитофон.

Срубили эту елочку,

Упал с нее шпион,

Сломалася винтовочка,

Заглох магнитофон.

3. В лесу родилась елочка,

Под ней сидит бандит.

Он ждет, пока Снегурочка

Притащит динамит.

И вот идет Снегурочка

И тащит динамит.

Еще одна минуточка,

И елочка взлетит. [см.: {321}: 453–454]

4. В лесу родилась елочка,

А кто ее родил?

Зимой и летом Дед Мороз

Беременный ходил. [см.: {462}: 24]

Отмечу и использование кудашевской «Елочки» для пародирования современной поэзии [см.: {148}: 354–358].

По мнению Е. В. Иванова, «среди стихотворений русских и советских поэтов, тематически связанных с Рождеством или Новым годом, стихотворений о елке немного» [см.: {164}: 77]. Это не соответствует действительности: почти за двести лет истории русской елки были созданы сотни стихотворений, в которых она является героиней, главным предметом изображения. Среди них «Елочка» Раисы Адамовны Кудашевой оказалась вне конкуренции.

Как и большинство моих соотечественников, я помню ее с тех пор, как помню себя, то есть всегда. При встрече 1997 года моего старшего внука, которому было тогда два с половиной года, попросили что-нибудь спеть. Он встал на стул и, ни минуты не раздумывая, запел «В лесу родилась елочка…». И по тому, как он пел, было видно, что то, о чем он поет, ему понятно и близко. А я, слушая его, думала о связи поколений, которая вдруг становится очевидной, и об исключительной судьбе этого неприхотливого текста.

Елка в русской жизни на рубеже XIX — ХX веков

Крепкий румяный русский год катился по календарю, с крашеными яйцами, елками, стальными финляндскими коньками, декабрем, вейками и дачей.

Осип Мандельштам. Шум времени

Сколько отдано елкам!

Борис Пастернак. Детство

К концу XIX столетия елка окончательно вписалась как в домашний праздничный интерьер, так и в рождественский городской пейзаж: «…в настоящее время и праздник не в праздник без красавицы елки» [см.: {336}: 108]. Утвердилось представление о том, что разукрашенное еловое дерево испокон веков было обязательной принадлежностью русского Рождества: «Елка в настоящее время так твердо привилась в русском обществе, что никому и в голову не придет, что она не русская», — писал В. В. Розанов в 1902 году [см.: {371}: 152]. В начале XX века под этими словами могли бы подписаться многие: привычность елки привела к тому, что она стала восприниматься как народный по своему происхождению обычай.

Как и раньше, в первую очередь елка готовилась для детей:

…рождественский праздник называют детским праздником: хоть раз в году дети становятся героями дня; около них сосредоточиваются все заботы [см.: {29}: 192].

Однако перед Рождеством елочный ажиотаж охватывал людей всех поколений. Праздник Рождества, долгое время отмечавшийся в России как сугубо религиозное торжество, вышел за пределы храма, превратившись в светский праздник, в котором центральное место заняла елка. Рождественский сезон изменял привычный ход жизни, сказывался на атмосфере, настроении, деятельности, материальном положении людей. Елка всех втягивала в сферу своего влияния: наступало ее время, начинались «деятельные приготовления на елку» [см.: {29}: 192].

Прежде всего необходимо было обеспечить город достаточным количеством деревьев на любой вкус и на любой спрос. Заготовка елок начиналась за неделю до Рождества. Для лесников и крестьян из пригородных деревень их продажа превратилась в один из сезонных заработков: «Лесники потирают руки…» [см.: {29}: 192]; «Рубит мужик елку; / Продаст в городе за полтину…» [см.: {105}: 149]. С раннего утра, а то и с ночи крестьяне отправлялись в леса на порубку елей, и «на утро салазки, нагруженные грудами елок, нарубленных в лесу… тянулись общими силами по рыхлому снегу просторного поля» [см.: {133}: 5]. Рискуя быть оштрафованными за порубку чужого леса, крестьяне все же не упускали случая «украсть в лесу несколько елок», дабы не остаться на праздниках «не только без водки, но даже и без хлеба» [см.: {62}: 138]. Быстро нарубленные деревья подтаскивали к саням и увозили из лесу, так чтобы к рассвету все было завершено. И если порубщикам удавалось благополучно справиться с этой задачей, то наутро в городе они уже продавали свой «зеленый товар» [см.: {110}: 5]. В борьбе за приработок к празднику никто уже не вспоминал о вреде, наносимом лесу в канун Рождества: «Чухны вырубают последние сосновые рощи на финских болотах и везут их в Петербург» [см.: {29}: 193].

Доставленные в город деревья свозились на места торга. Продавались они в самых многолюдных местах: у гостиных дворов, на площадях, на рынках. В Петербурге главный елочный базар вначале был у Гостиного двора, а позже — на Петровской площади (ныне Сенатская). Однако потребность в елках была столь велика, что стихийно возникали елочные базары во многих местах города. Обзавестись елками можно было и на Сенной площади, и на 4‐й линии Васильевского острова (возле Академии художеств), и во многих других местах: ими торговали лавки — зеленные, мелочные и даже мясные, где деревья выставлялись у входа, часто уже поставленные на крестовины, а иногда и наряженные. Привезенные елки тотчас же устанавливались правильными рядами, и продавцы начинали поджидать покупателей. Деревья предлагались на любой вкус: и маленькие, украшенные искусственными цветами, и «елки-великаны», «гордо возвышавшиеся во всей своей естественной красе», и никогда не видавшие леса искусственные «елки-крошки», неестественно яркая зелень которых сразу же бросалась в глаза [см.: {29}: 193].

Елочные базары совершенно преображали город: в знакомых местах неожиданно вырастал настоящий лес, где можно было и заблудиться: «На Театральной площади, бывало, — лес. Стоят, в снегу. А снег повалит, — потерял дорогу! Собаки в елках — будто волки…»; «До ночи прогуляешь в елках» [см.: {515}: 98]. Для детей елочные базары становились любимым местом гулянья: «Я до сумерек бегал в варежках и с салазками по этому лесу», — вспоминал И. Лукаш [см.: {244}: 8–10]. Горели костры, дым стоял столбом, аукаясь, ходили в елках сбитенщики. Повсюду среди елок шныряли дети; около своих деревьев толпились мужики в тулупах. В ожидании покупателей они жаловались друг другу на питерскую слякоть, вели разговоры о том, что такую погоду, конечно же, «послали немцы» и что, будь сейчас мороз, елки бы раскупались лучше [см.: {228}: 3]. По рынку, примериваясь и прицениваясь, сновали покупатели. Приезжали «дамы в соболях» и чиновники, приходил «рабочий люд» купить елочку «на праздник детям» [см.: {154}: 429]. Здесь устанавливалась радостная, но вместе с тем и деловая атмосфера. Продавцы любыми способами стремились перебить покупателей у соперников, торговались, сбивали цены или же, наоборот, повышали их [см.: {233}: 3–4]. Дольше всех, судя по замечаниям в прессе, торговались купцы, в конце концов приобретавшие елки по самой низкой цене [см.: {317}: 6–7].

Бедняки покупали маленькие, дешевые, увешанные бумажными цепями елочки на деревянных крестиках и уносили их домой под мышками. Большие елки развозились по домам на извозчиках или же разносились нанятыми за четвертак босяками. Эти несущие елки босяки, уже подвыпившие, с замерзшими руками, встречались по всему городу. Крупные деревья обычно несли вдвоем: один держал обструганный колом конец ствола, второй — вершину и под мышкой деревянную перекладину.

Елки несли по всем улицам. Ветви плавно качались у обледенелых панелей. Снег был усеян еловыми иглами… Елки шествовали во все концы, елки ехали на извозчиках [см.: {244}: 10].

Рождество. Возвращение домой с елкой. Рис. Шамотье. Грав. Шюблера. (журнал «Нива». 1886. № 52)

Эти елочные базары и эти «шествующие по городу елки», а также витрины магазинов и царящее повсюду оживление неузнаваемо преображали город, в котором уже за неделю до Рождества царила праздничная атмосфера.

Прекрасные магазины, сияющие елки, рысаки… визг полозьев, праздничное оживление толпы, веселый гул окриков и разговоров, разрумяненные морозом смеющиеся лица нарядных дам…

«Адам и Ева». Автотипия Эд. Гоппе по картине Марии Вунш (журнал «Всемирная иллюстрация». 1896. Том 56. № 1456)

А в окна домов уже видны были наряженные елки, которые издали казались «громадной гроздью ярких, сияющих пятен» [см.: {219}: II, 269]. Светились витрины магазинов, украшенные «пестрыми картонажами, хлопушками, звездами из слюды, фольги, серебряной и золотой бумаги, масками, блестящим „дождем“, разноцветными свечами…» [см.: {29}: 193]. Там же стояли сделанные из гипса «старики с елкою»: с бородой, красным лицом, одетые в шубу и в лапти. Около залитых блеском витрин толпилась детвора, останавливались взрослые полюбоваться и прицениться. Магазины с утра и до позднего вечера были заполнены покупателями и покупательницами, выбирающими игрушки на елку, подарки, книги в затейливых переплетах, которые сотнями выпускались к празднику.

У всех было то особенное доброе, предпраздничное настроение, полное предвкушения чего-то светлого, радостного, необыкновенного. Делались покупки, и деньги на них тратились радостно… [см.: {352}: 212]

Изменения, произошедшие к концу века в праздничном ритуале, сказывались на восприятии елки детьми. Встреча детей с елкой, которую теперь все реже готовили втайне от них, происходила до того, как она устанавливалась в доме. Дети гуляли в «лесах» елочных базаров, наблюдали за тем, как елку вносили в дом, видели, как она, еще не оттаявшая, лежала в сенях (зная, что «только после всенощной ее впустят» [см.: {515}: 232]) или же в комнате на полу, отогреваясь в домашнем тепле. Дети видели, как расправлялись ветви дерева; чувствовали, как она начинала издавать хвойный и смолистый запах. Дети наслаждались елкой, когда она уже стояла в помещении «еще пустая», но уже преображенная, «другая, чем на рынке».

Гуляя по городу перед праздником, дети рассматривали магазинные витрины с разложенными на них украшениями, покупали сами или со взрослыми игрушки для своей елки:

И пойдешь ты дальше с мамой

Покупать игрушки

И рассматривать за рамой

Звезды и хлопушки… [см.: {48}: II, 328]

И хотя для детей в появлении елки в доме больше не было тайны, от этого ее очарование в их глазах ничуть не уменьшалось. Увиденная в разных своих ипостасях — стоящая среди других деревьев на рынке, «шествующая по городу», оттаивавшая, лежа на боку, в комнате, сияющая во всем своем блеске на празднике и, наконец, наутро и в течение всех последующих праздничных дней — она становилась «уже совсем освоенной, своей», но от этого ничуть не менее желанной. Теперь елка дарила детям не «одноразовое удовольствие», а разнообразные и всегда прекрасные и незабываемые переживания и ощущения в течение всего рождественского сезона:

А накануне сочельника в дом входило Рождество. В гостиной убирали ковер. Рояль отодвигался в сторону, чтобы дать место огромной, до самого потолка, срубленной Степаном в лесу красавице елке, дышавшей снежной прохладой и смолкой, задевавшей пушистой, мягкой лапой счастливые детские лица и оставлявшей клейкий след на влажной детской ладошке; она постепенно оттаивала и наполняла всю гостиную, а потом и весь дом, своим особым, ни с чем не сравнимым ароматом [см.: {365}: 15].

В гостиной от пола до потолка сияла елка множеством, множеством свечей. Она стояла, как огненное дерево, переливаясь золотом, искрами, длинными лучами. Свет от нее шел густой, теплый, пахнущий хвоей, воском, мандарином, медовыми пряниками [см.: {450}: III, 202].

…В глубине большой темной комнаты елка таинственно сияла десятками колеблющихся огней… [см.: {131}: 131]

Вечером, когда сестры зажигали елку, она смутно-теплая, в мелькающих огнях, — дрожала в глубине зальцы огненным видением… А утром елка стояла серебряно-белая, прекрасная, — точно бы опутанная фатою, с едва дрожащими нитями серебра и в волнах стеклянных бус, среди которых никли в таинственной чаще белые плоские ангелы из ваты [см.: {244}: 8].

…Блаженство проснуться на первый день Рождества! Сбежав по лестнице, войти вновь к ней — уже обретенной, твоей насовсем, на так еще много дней до дня расставания! Смотреть на нее утренними всевидящими глазами, обходить ее всю, пролезая сзади, обнимать, нюхая ее ветки, увидеть все, что вчера в игре свечного огня было скрыто, смотреть на нее без помехи присутствия взрослых… [см.: {497}: 69–70]

Хромолитография А. Ильина с оригинала художника А. Э. Линдеман. Почтовая открытка, издание в пользу Общины Св. Евгении (1904)

Дети наслаждались елкой и по прошествии нескольких дней после Рождества, в период между Новым годом и водосвятием, когда с нее уже начинали осыпаться иглы:

Я тоже был счастлив… я потихоньку убрался в гостиную. Там я притих возле печки и слышал, как сыплется хвоя. Фонарь освещал сквозь окно ветку елки. Серебристый дождик блестел на ней [см.: {122}: 117].

Осыпавшиеся иголки, которые так и не удавалось полностью вымести из помещения, в течение года напоминали о елке.

Конечно, запах хвои — это навеки, и мягкие иголки ее — тоже. Хвоя имела право засорять паркет, она накоплялась во все большем и большем количестве, в углу, под елкой, пересыпалась в другие комнаты, смешивалась со стеклом украшений, которые в конце концов тоже валились на пол, похожие на длинные слезы, и кончалось все это тем, что елку уносили из дому, взвалив на плечи, как тушу [см.: {309}: 83].

Елка пахла и мандарином, и воском горячим, и давно потухшей, навек, дедушкиной сигарой; и звучала его — никогда уже не раздастся! — звонком в парадную дверь, и маминой полькой, желто-красными кубиками прыгавшей из-под маминых рук на квадраты паркета, уносившейся с нами по анфиладе комнат [см.: {493}: 67].

Со всего города (а иногда и из других городов) на домашние елки съезжались родные и близкие, двоюродные сестры и братья. Обычно кто-нибудь из взрослых из года в год брал на себя роль затейника: заранее готовился к проведению елки, продумывал режиссуру праздника, в сценарий которого наряду с традиционными, повторявшимися из года в год элементами включались новые детали. По воспоминаниям Г. С. Масловой, эту роль регулярно исполнял ее дядя, музыкант и этнограф И. С. Тезаровский. Мемуаристка пишет, что на устраиваемых «дядей Ваней» елках, которыми он «с раннего детства привлекал наши сердца», всегда присутствовало «около десятка кузин и кузенов». Вместе с «дядей Ваней» дети пели народные песенки из этнографического школьного сборника («Боярыня-куколка», «Скок-поскок» и др.); он сам сочинял и исполнял шуточные куплеты, героями которых были присутствующие на празднике дети и взрослые:

Говорит-то мама Нина,

Что устало пианино!..

Или:

Закрутивши в кудри челку,

Собралися все на елку

Ефта правда, ефта правда,

Ефта правда, все были!..

Подарки «дядя Ваня» дарил оригинальным способом: «В конце вечера с потолка спустилась подвешенная к крюку коробка с миниатюрными вещицами-подарками» [см.: {263}: 138–139].

А. И. Куприн в рассказе «Тапер» отдает роль организатора елки хозяину дома:

Неизменное участие принимал ежегодно Аркадий Николаевич и в елке. Этот детский праздник почему-то доставлял ему своеобразное, наивное удовольствие. Никто из домашних не умел лучше его придумать каждому подарок по вкусу, и потому в затруднительных случаях старшие дети прибегали к его изобретательности [см.: {218}: III, 76].

Взрослые покупали подарки, организовывали «елочное веселье», играли на фортепьяно, когда дети танцевали:

А из гостиной струился жаркий, трескучий свет елки, пылающей костром свечей и золотого дождя. Слышались подмывающие звуки фортепьяно. Это отец, расправив фалды сюртука и гремя крахмальными манжетами, нажаривал семинарскую польку. Множество крепких детских ножек бестолково топало вокруг елки [см.: {184}: 228].

Если маленьких детей на елках обычно развлекали взрослые, то дети постарше готовились к домашним праздникам сами, сочиняя и ставя пьесы «под Гофмана и Андерсена» из жизни елочных игрушек.

Вот оживают игрушки под огромными нарисованными еловыми ветками и пускаются в приключения, и героиня, самая красивая кукла, Катя Садовская, влюблена в смешного паяца, и никто, кажется, не замечает, что тут замешан «Щелкунчик», да и Таня Маресева, когда сочиняла пьесу, едва ли его вспоминала — ну, просто так вышло [см.: {185}: 80].

Впрочем, и в журналах начала XX века печаталось множество сценок и сказок об оживающих в рождественскую ночь елочных игрушках: о фарфоровых пастýшках, испытывающих своих женихов, о гусарах, уходящих на войну с бурами, о пряниках, кормящих собою всех голодных [см.: {249}: 18–20], о счастливой встрече на елке разлученных в течение долгих лет Амура и Психеи, каждый из которых помещался в половинке ореховой скорлупы, о Медовой Сосульке, бравом Солдатике в мундире из блестящего шоколада, маленькой Сахарной Куколке и прянике, изображающем Короля, и т. д. и т. п. [см., например: 92: 7–9; 240: 18–20; 435: 833–835]. Такие сказочки и сценки были вариациями из произведений Гофмана и Андерсена, влияние которых на русскую литературу о елке было огромным. Вспомним хотя бы лаконичное замечание В. В. Набокова в книге «Другие берега» о читанных им в детстве рождественских текстах: «В рождественскую ночь проснулись игрушки и так далее» [см.: {280}: IV, 176].

Особую популярность на елках (да и не только на них) приобрели в эти годы «живые картины», представлявшие собой немые инсценировки популярных хрестоматийных стихотворений.

Сказав это слово («живые картины». — Е. Д.), — пишет Марина Цветаева, — я дала эпоху. Это был расцвет девяностых годов, недалекий канун Пятого… Недвижная группа из живых людей, окрашенная бенгальским — зеленым и малиновым — пламенем. Группа не дышит, улыбки застыли, пламя трепещет, догорает… Занавес [см.: {495}: 116].

Представление о спектаклях и «живых картинах», которые разыгрывались детьми и молодежью на домашних праздниках елки, можно получить из воспоминаний Надежды Розановой. Из-за комода появлялась девочка «с прелестным нежным личиком» и начинала изображать ангела:

На ней была надета длинная ночная рубаха и привязаны крылья за спиной из марли и проволоки, и она очень походила на тех ангелов, которых я видела на рождественских открытках, стучащих в двери бедняков с большими звездами, приколотыми к жезлу.

И далее:

Лучше всех была Варя. Она представляла цариц, которых видела в театре. Надев полотенце на голову и что-либо длинное и спускающееся до полу, она произносила диалоги, и все ее движения теряли вдруг обычную резвость и исполнялись горделивым царственным спокойствием, а лицо просто горело вдохновением [см.: {372}: 25–26].

Елки превращали рождественские каникулы в сплошную череду праздников, домашних, школьных, в Народных домах, Дворянских и Офицерских собраниях:

Перед Рождеством мне сказали, что пойдем на елку в Дворянское собрание. Купили светло-розовой шерсти на платье. Мы все спорили с подругой Леной, которой купили кремовой шерсти, у кого будет красивее платье. В Дворянском собрании, в большом зале, стояла огромная елка. Было много взрослых девочек в коричневых платьях и белых передниках, одна из них взяла меня и мы пошли танцевать. Папу увидела на хорах [см.: {372}].

На домашние елки гостей приглашали заранее, стремясь «занять» ближайшие к Рождеству дни: «Я получила несколько приглашений на праздники, так что первые дни были разобраны, и родители решили устроить у нас веселье на четвертый день», — пишет Елена Скрябина о Рождестве 1913 года [см.: {413}: 12]. Воспоминания обо всех пережитых в детстве многочисленных елках сливались, перемешивались с описаниями елок в литературе, иногда запечатлеваясь в сознании как один незабываемо прекрасный образ. Эти хранимые памятью впечатления влияли на образ елки в литературе, а «литературные елки», в свою очередь, отражались на восприятии реальных бывших елок, что так верно подметил Юрий Олеша:

Я не помню, чтобы у нас устраивали елку. Всегда наши радости по поводу елки были связаны не с елкой, устроенной у нас в доме, а с елкой у знакомых. Там, в чужом доме, бывали бал, дети, конфеты, торты. Впрочем, я, кажется, деру сейчас из стихов и рассказов… <…> После Катаева, Пастернака мало что можно добавить к описаниям елки, Рождества [см.: {309}: 83].

Упомянув Катаева и Пастернака, Олеша, конечно же, имел в виду чудесную главу «Елка» из повести Катаева «Белеет парус одинокий» и знаменитые стихотворения о елке Бориса Пастернака «Зимние праздники» и «Вальс со слезой»:

Будущего недостаточно.

Старого, нового мало.

Надо, чтоб елкою святочной

Вечность средь комнаты стала.

Чтобы хозяйка утыкала

Россыпью звезд ее платье,

Чтобы ко всем на каникулы

Съехались сестры и братья. [см.: {323}: II, 126]

Как я люблю ее в первые дни,

Когда о елке толки одни! [см.: {323}: II, 33]

Мемуары, которые я использую, по большей части написаны людьми, выросшими в обеспеченных интеллигентных семьях. Документальных сведений о елках в других слоях русского общества, в городских семьях среднего и малого достатка сохранилось гораздо меньше. Однако, судя по количеству продаваемых перед Рождеством деревьев, по информации в газетах, по фотографиям в журналах и, наконец, по литературным произведениям, можно утверждать, что к рубежу XIX — ХX веков детские праздники елки стали проводить в большинстве домов самых разных слоев городского населения.

Обычай этот наконец был принят и купеческими семьями. Консервативность психического склада этого сословия и принятые в его среде принципы воспитания не способствовали распространению елки. Однако постепенно, уступая настоятельным просьбам своих дочек, страстно желавших, чтобы и в их доме было «все, как у людей», купцы начали устраивать у себя елки. Язвительные авторы юмористических журналов, для которых купеческий уклад стал одним из устойчивых предметов насмешек, публиковали сценки, в которых купеческая чета устраивает елку только потому, что «теперь это модно» и что «во всех порядочных домах бывают елки» [см.: {230}: 3]; скучающие на Святках купеческие дочки умоляют отца пригласить на елку гостей, ссылаясь на праздники «в чужих домах», в то время как у них дома, «как в монастыре» [см.: {231}: 3], и пр. В таких сценках «купеческие елки» изображаются как нелепость и безвкусица:

Жареным гусем пахнет, печеной ветчиной и лампадками в квартире богатого купца… К этому запаху примешивается и запах ельника от рождественской изукрашенной елки, стоящей в углу зала [см.: {234}: 64; см. также: 331: 3].

Здесь и во многих других текстах сказывалась инерция уничижительного и презрительного отношения к купеческому быту вообще. Однако изредка встречающиеся воспоминания о елках выходцев из купеческих семей свидетельствуют о таком же сентиментально-восторженном к ним отношении, как, например, у С. Н. Дурылина [см.: {130}: 86].

Несмотря на сопротивление церковных властей, стали повсеместно проводиться елки и в сельских школах, в защиту которых выступил В. В. Розанов, сочтя вмешательство церкви посягательством на совершенно безвредный и к тому же доставляющий детям столько радости обычай. Писатель требовал от Святейшего Синода специального на то разрешения, говоря, что «запрещение елки в школе равнялось бы запрещению ее полному, потому что не в избушке же крестьянской устраивать ее для шестидесяти или ста учеников» [см.: {371}: 153]. Организация праздника для крестьянских детей «на городской манер» считалась Розановым исключительно важным делом и рассматривалась им как «светлый момент» в их жизни:

И вот на этом мрачном фоне будничной жизни, не скрашиваемой даже праздниками, светлым пятном является рождественская елка. Стоит она в высокой комнате сельского школьного дома, вся разукрашенная и сияющая огнями. В темно-зеленой хвое ее светлыми бликами лежат полосы огней и прячутся разноцветные сласти. А вверху горит золотая звезда [см.: {67}: 3].

Сохранились (хотя и достаточно редкие) описания праздников елки даже в церковно-приходских школах, которые, впрочем, мало походили на светские елки. Так, например, в «Олонецких епархиальных ведомостях» некий «Случайный зритель» описывает елку в церковно-приходской школе селения Падан (Карелия), на которой ему случилось побывать. На «чтения на „елке“», как называлось это мероприятие, помимо детей собрались почти все «деревенцы». «В углу красовалась изящно и довольно богато разубранная „елка“». К стене была прибита программа, и «ровно в 6 часов началось исполнение программы чтения». Вначале местным крестьянином было прочитано «Братское слово к карелам» на карельском языке, что стало полной неожиданностью для карел: «В первый раз, как они мне говорили, слышали свою родную речь читаемую». Затем была зачитана телеграмма Государя Императора арх. Сергию, которая произвела на всех «глубокое впечатление», после чего пропели гимн «Боже, Царя храни». И наконец, дети стали читать стихотворения и басни, разыгрывать инсценировки произведений русской поэзии: «Демьянова уха», «Влас», «Дед Мазай и зайцы», «Генерал Топтыгин». В заключение еще раз пропели гимн «Боже, Царя храни». Посетители были в полном восторге, а автор заключает:

Дай Бог, чтобы побольше у нас было таких школ, где свет знания просвещает не только детей, но и отцов их, и матерей, и братьев и сестер [см.: {418}: 40–42].

Рождественская елка. Ольгинский детский приют трудолюбия Синельниковского общества благотворителей и попечения сирот в г. Красноярске (1912?). Библиотека Конгресса США

Конечно, столь благочестивое проведение праздника елки было редкостью, и все же постепенно устройство общественных елок для детей стало нормой.

Контингент их участников, — как пишут авторы «Очерков городского быта дореволюционного Поволжья», — мог быть самым различным — это могли быть дети, принадлежащие к одному какому-то сословию, бедные дети, дети со всего города без различия сословного звания и состоятельности родителей [см.: {162}: 172].

К «елочному» сезону готовились и театры. «Святки, елка, в театр пойдем…» — вспоминал свое московское детство И. С. Шмелев [см.: {515}; 100]. В обязательный рождественский репертуар входил созданный П. И. Чайковским в 1892 году балет «Щелкунчик», на который каждый год перед Рождеством водили учащихся учебных заведений [см.: {294}: 25]. Сочинялись все новые и новые произведения о елке. Так, например, в 1900 году композитор, писатель и педагог В. И. Ребиков написал оперу «Елка», в основу сюжета которой положены сказка Андерсена «Девочка с серными спичками» и рассказ Достоевского «Мальчик у Христа на елке». В начале ХX века эта опера была широко известна. Борис Пастернак вспоминает, как в 1906 году в «полном русскими» Берлине «композитор Ребиков играл знакомым свою „Елку“» [см.: {323}: IV, 313].

Превратившись в необходимый компонент рождественских праздников, елка, таким образом, вошла в праздничную жизнь как один из ее главных составляющих: «Без елки святки не в святки»; «Что и за праздник, если не было елки» [см.: {326}: 108]. Л. Н. Гумилев, говоря о том, что детство у него было не таким, каким оно должно быть, с горечью заметил: «Мне хотелось простого: чтобы был отец, чтобы в мире были елка, Колумб, охотничьи собаки, Рублев, Лермонтов» [см.: {220}: 73]. О елке здесь говорится как об одном из составляющих элементов нормального детства. И поэтому дети, читавшие или слушавшие первую стихотворную сказку Корнея Чуковского, созданную им в 1917 году, ничуть не удивлялись тому, что Крокодил из далекого Петрограда в подарок своим деткам-крокодильчикам привозит елочку:

Вот вам елочка, душистая, зеленая,

Из далекой из России привезенная,

Вся чудесными увешана игрушками,

Золочеными орехами, хлопушками,

То-то свечки мы на елочке зажжем,

То-то песенки мы елочке споем… [см.: {504}: 59–60]

Дневники и мемуары донесли до нас не только воспоминания о елочной феерии того времени, но и тихие, лиричные, праздничные переживания, как, например, запись в дневнике, сделанная костромским статистиком Е. Ф. Дюбюком накануне Рождества 1916 года:

25/XII. 23 и 24‐го была метель, сдувало с дороги, намело сугробы. Бродил по городу. Всегда под Рождество у меня какое-то особое настроение; душа настораживается, становится мятущейся, ждешь чего-то необычайного, какой-то встречи, чуда, волшебства, как в детстве ждал рождественского деда-мороза.

В сочельник была елка. Пете я подарил два томика Диккенса: он вне себя от восторга, даже взвизгивал. Долго сидел я и бренчал на рояле, было немножко грустно, но грусть была какая-то тихая и тонкая [см.: {132}: 408].

В течение трех предреволюционных лет шла война. Во время Первой мировой войны образ елки приобретает в литературе и публицистике особо щемящую тональность: она превратилась в символ, связывающий незримой связью временно или навсегда разлученных членов семьи, напоминая детям об отцах, женам — о мужьях, сестрам — о братьях, оторванных от родного дома:

Мне елка говорит о тех, кто так далек,

Кто золотых орехов к веткам не подвесил,

Цветных свечей в сочельник не зажег,

Но кто в святую ночь был чист и детски весел.

Мне елка говорит о тех, что ждут от нас

Не жертв и подвига, не громких слов и лести,

А только одного: чтоб были каждый час

Мы сердцем с ними вместе. [см.: {237}: 845]

В рассказе В. Ярославцева «Его подари, папа!» мальчик, отец которого находится в действующей армии, с горечью вспоминая, как прежде он с обоими родителями ходил выбирать елку, думает: «…что за елка без папы! <…> Теперь будет елка, но не такая, — скучная будет елка». Мать как может успокаивает сына: «Зажжем елочку, папу обрадуем, он там один… далеко» [см.: {528}: 31].

Очерки и рассказы о праздновании Рождества на фронте с 1915 года становятся характерной чертой периодики. В эти дни номера иллюстрированных еженедельников регулярно печатают фотографии, на которых засняты солдаты, отмечающие Рождество в землянках и окопах [см., например: 293: 954].

Но было и другое: война с Германией, напомнив о немецком происхождении обычая рождественского дерева, неожиданно спровоцировала, казалось бы, навсегда утихшие «антиелочные» настроения, которые проявлялись как в резких выступлениях против елки в печати, так и в запретах на устройство елок в учреждениях. Существенных результатов, однако, эти акции не имели: елка к этому времени уже слишком прочно укоренилась на русской почве.

История елки после октября 1917 года

Елка в годы Гражданской войны и послевоенной разрухи

Коренная ломка, которую переживала Россия во время революции и Гражданской войны, не могла не отразиться и на судьбе елки. В эпохи, когда рушится мир со всеми его устоями, люди думают не столько о соблюдении обычаев, сколько о своем физическом выживании. Читая дошедшие до нас дневники времен Гражданской войны, видишь, как часто их авторы не замечая проходят мимо столь значимых для них в прошлом календарных дат либо (реже) останавливаются на них, чтобы выплеснуть на бумагу свои горестные раздумья. «Последний день старого года. Проклятый год междоусобицы и всяких болезней. Где мы — на гребне великих испытаний, или не достигли еще вершины страданий, или еще суждено пережить нам многое, многое…» — пишет Г. А. Князев 31 декабря 1919 года [см.: {196}: 177]. Обрядовая жизнь затухает, а календарное время вместе с его праздничными днями как бы перестает существовать, лишь иногда напоминая о себе неожиданно возникающим особым «чувством праздника»: «Рождество. Пришел домой, переоделся. Несмотря ни на что, чувствуется праздник…» — записывает в день Рождества 1920 года Н. В. Устрялов, которого после революции судьба забросила сначала в Иркутск, а затем в эмиграцию, в Харбин [см.: {469}: 326]. И все же поскольку жизнь продолжается и в экстремальных условиях, то попытка выяснить, что же происходило с елкой в эти годы, имеет свои основания.

Титульный лист и иллюстрация к книге, составленной А. Бенуа и К. Чуковским, «Сборник „Елка“. Книжка для маленьких детей» (Пг., 1918)

Бытует мнение, что советская власть запретила елку сразу же после Октябрьского переворота: «Елки в СССР долгое время были официально запрещены. Говорят, их разрешили уже в тридцатые годы по инициативе Н. С. Хрущева…» [см.: {94}: 37]. Однако это не так. Вначале новая власть на елку не посягала. Писатель и переводчик Н. М. Любимов, учившийся в школе первых послереволюционных лет, вспоминает, что на уроках пения они разучивали вовсе «не революционные гимны, а более соответствующее нашему нежному возрасту», в частности песенку «Елочка, елочка, / Как мы тебя любим!» [см.: {247}: 61]. В 1918 году М. Горький и А. Н. Бенуа подготовили и выпустили в петроградском издательстве «Парус» роскошную подарочную книгу для детей «Елка», оформленную иллюстрациями замечательных художников (А. Н. Бенуа, И. Е. Репина, М. В. Добужинского, С. В. Чехонина, В. В. Лебедева, Ю. П. Анненкова и др.) и включившую в себя произведения М. Горького, К. И. Чуковского, В. Ф. Ходасевича, А. Н. Толстого, В. Я. Брюсова, С. Черного и др. На ее обложке помещен рисунок наряженной елки, вокруг которой в веселом хороводе кружатся Дед Мороз и лесное зверье. На верхушке дерева ярко сияет шестиконечная Вифлеемская звезда.

Поэт и критик Н. Н. Захаров-Мэнский вспоминает, как в декабре 1917 года футуристы устроили елку в Политехническом музее. По всей Москве были развешаны афиши. Собравшаяся публика едва вместилась в огромную аудиторию музея. На эстраду вытащили огромное дерево, которое было увешано бумажными кукишами. Затем поэты читали стихи, после чего организаторы этого мероприятия начали срывать кукиши с елки и бросать их с эстрады в публику [см.: {157}; 527: 48][20].

В первые годы после Октября никаких специальных мер, направленных непосредственно против елки, действительно не предпринималось. А если елка и стала чрезвычайной редкостью, если ее не устраивали в домах, где прежде без елки не проходило ни одно Рождество, то причиной тому были внешние обстоятельства, которые все «сбили и спутали», как пишет об этом Михаил Булгаков в романе «Белая гвардия», повествуя о событиях кануна 1919 года:

Из года в год, сколько помнили себя Турбины, лампадки зажигались у них двадцать четвертого декабря в сумерки, а вечером дробящимися, теплыми огнями зажигались в гостиной зеленые еловые ветви. Но теперь коварная огнестрельная рана, хрипящий тиф все сбили и спутали… [см.: {64}: 251]

Во время Гражданской войны елка была скорее исключением, нежели правилом, и потому, увиденная в доме, она своим напоминанием о прежней, кажущейся невероятно далекой жизни потрясала человека: «Елка, — словно затрудняясь понять, думает герой документальной повести Сергея Спасского, посвященной событиям 1919 года. — Скажите, пожалуйста, елка» [см.: {432}: 67]. Несмотря на материальные и бытовые трудности, в семьях, сопротивлявшихся хаосу внешней жизни, елку все же старались устанавливать и при этом относились к ней с еще большей бережностью и даже трепетностью, нежели в мирное время: она воспринималась как единственная зыбкая связь с прошлой, устойчивой жизнью. В этом следовании традиции проявлялись и стремление хоть ненадолго отвлечься от действительности, отгородившись от страшных событий внешнего мира, и убежденность в том, что семейные устои остались единственной непреходящей жизненной ценностью. «Хорошо. Новый год. Елка. Именно теперь, при всеобщей непрочности, семья становится важной…» [см.: {432}: 35].

В дневнике Корнея Чуковского содержится потрясающая запись, сделанная им на Рождество 1920 года:

Поразительную вещь устроили дети: оказывается, они в течение месяца копили кусочки хлеба, которые давали им [в] гимназии, сушили их — и вот, изготовив белые фунтики с наклеенными картинками, набили эти фунтики сухарями и разложили их под елкой — как подарки родителям! Дети, которые готовят к рождеству сюрприз для отца и матери! Не хватает еще, чтобы они убедили нас, что все это дело Санта Клауса! В следующем году выставлю у кровати чулок! [см.: {505}: 137]

После окончания Гражданской войны в городах, как и прежде, все еще продавалось много елок. Но население бедствовало, и мало кто мог позволить себе купить даже самую маленькую елочку. Мужики из пригородных деревень, привозившие в город елки, теряли предрождественский заработок. 25 декабря 1924 года Корней Чуковский записывает в дневнике:

Третьего дня шел я с Муркой к Коле — часов в 11 утра и был поражен: сколько елок! На каждом углу самых безлюдных улиц стоит воз, доверху набитый всевозможными елками — и возле воза унылый мужик, безнадежно взирающий на редких прохожих. Я разговорился с одним. Говорит: «Хоть бы на соль заработать, уж о керосине не мечтаем! Ни у кого ни гроша; масла не видали с того Рождества…» Единственная добывающая промышленность — елки. Засыпали елками весь Ленинград, сбили цену до 15 коп. И я заметил, что покупаются елки главным образом маленькие, пролетарские — чтобы поставить на стол [см.: {504}: 300].

Когда в некоторых семьях появлялась маломальская возможность приобрести к Рождеству хотя бы самую скромную елочку, ее покупали. Установленное в доме деревце возвращало людям праздник и воспринималось как примета налаживающейся жизни, восстановления разрушенных и попранных норм, обычаев и ценностей. Радость по поводу того, что впервые за несколько прошедших лет удалось устроить для детей елку, звучит в переписке известных фольклористов братьев Б. М. и Ю. М. Соколовых. В конце 1922 года Б. М. пишет:

Ниночка еще со вчерашнего дня в восторге. Когда украшали с нею елку, то она прямо визжала от радости, безумствовала. А ведь так в общем скромно в сравнении, напр<имер>, с тем, что мы видели в детстве. Но все же наконец стало возможным опять радовать детей… Зажгли елку. Все танцевали, пели «O Tannenbaum, o Tannenbaum! Wie grün sind deine Blätter» [см.: {73}: 60–61].

Тринадцатого января 1922 года, то есть накануне старого Нового года, Б. М. пишет брату о детской елке в его доме:

С 5 ч<асов> веч<ера> до 11 ч<асов> промаялся с ребятами: у них была елка, набрано было до дюжины детей… Я веселил детвору вовсю: скакал, прыгал, наряжался [см.: {73}: 66].

Тогда же снова постепенно стали устраиваться праздники елки и в детских учебных заведениях. В том же 1922 году Б. М. Соколов рассказывает брату о елке в гимназии, где учился его сын Игорь:

Во вторник веч<ером>… был на елке «маленьких» в гимназии, очень мило сошел вечер, хотя рассердил меня Игорь, нарядившийся в… мои старые брюки и походивший на какого-то дурачка Иванушку вместо гнома, тогда как другие дети все были одеты оч<ень> изящно и красиво [см.: {73}: 64].

Казалось бы, все шло на лад: елка вновь завоевывала свои права не только в семьях, но и в школах. Однако дело обстояло не так просто: над елкой постепенно нависала угроза. Угроза эта пока еще чувствовалась не всеми. Первый тревожный звонок прозвучал через три недели после Октябрьского переворота. Именно на него отреагировал Аркадий Аверченко в рассказе «Последняя елка», опубликованном перед Рождеством 1917 года в журнале «Новый Сатирикон». В нем говорится о том, как автор приносит в редакцию традиционный рождественский рассказ, включающий в себя весь необходимый «антураж», характерный для этого жанра, в том числе, конечно, и елку. «О каком Рождестве вы говорите?» — спрашивают его в редакции. «Даже ребенок догадается! — вскричал я запальчиво. — Я говорю о Рождестве Христовом!» — «Так-с! А вы знаете, что народные комиссары из Смольного для уравнения нашего календаря с западным отменили в этом году Рождество?» — отвечают ему [см.: {2}: 10–11].

В конце 1917 года «комиссары из Смольного» еще не думали об отмене Рождества, однако уже 16 ноября, через три недели после Октябрьского переворота, на обсуждение советского правительства был поставлен вопрос о календарной реформе, что, видимо, и явилось причиной для возникновения слухов об отмене Рождества.

Реформа календаря имела к елке непосредственное отношение, поэтому остановимся на этом вопросе несколько подробнее. Вплоть до Октябрьской революции Россия все еще продолжала жить по юлианскому календарю, в то время как большинство европейских стран давно перешло на григорианский календарь, принятый папой Григорием XIII в 1582 году. Необходимость проведения календарной реформы, перехода на новый стиль, ощущалась с XVIII века. Уже при Петре I в международных отношениях и в научной переписке Россия была вынуждена пользоваться григорианским календарем, в то время как внутри страны жизнь еще в течение двух столетий протекала по старому стилю. Это обстоятельство порождало многие неудобства. Особенно остро потребность введения единого с Европой исчисления времени ощущалась в дипломатической и коммерческой практике. Однако целый ряд предпринятых в XIX веке попыток провести календарную реформу терпели неудачу: этому противодействовали как правительство, так и православная церковь, всякий раз считавшие введение нового календаря «несвоевременным». После революции вопрос о «несвоевременности» реформы отпал сам собой, и 24 января 1918 года Совет Народных Комиссаров принял «Декрет о введении в Российской республике западноевропейского календаря». Подписанный Лениным, этот декрет на следующий день был опубликован:

В целях установления в России одинакового почти со всеми культурными народами исчисления времени Совет Народных Комиссаров постановляет ввести по истечении января месяца сего года в гражданский обиход новый календарь [см.: {116}: 404].

Поскольку разница между старым и новым стилем составляла к этому времени 13 суток, то в результате реформы русское Рождество сместилось с 25 декабря на 7 января, а Новый год — с 1 января на 14‐е. И хотя ни в декрете, ни в других исходящих от советского правительства документах того времени об отмене праздника Рождества не говорилось ни слова, тем не менее следствием сдвига привычных дат оказалось сильное психическое потрясение народа, всегда, как показывает история, сопутствующее календарным переменам. Нарушение календаря воспринималось как ломка жизни с ее традиционно связанными с определенными датами православными праздниками. Г. А. Князев 1 января 1919 года (по новому стилю) записывает в дневнике:

Так и не знали «праздновать» или нет «новый год». Некоторые «встречали», другие будут встречать по старому стилю — «Не хотим по-большевистски» [см.: {196}: 148].

Частная жизнь людей еще долгое время продолжала идти по старому календарю, а пожилые люди через многие десятилетия привычно производили в уме несложную арифметическую операцию, как у Бориса Пастернака в стихотворении «Август»: «Шестое августа по-старому / Преображение Господне» [см.: {323}: VII, 575]. Что будет с Рождеством и елкой после вхождения календарной реформы в жизнь, пока было непонятно.

Вторая, еще более серьезная угроза елке состояла в том, что день Октябрьского переворота стал навязываться народу как начало новой, социалистической, эры. Утверждение системы советских праздников, которые вводились в новый календарь, создавало обстановку временнóго хаоса. Официальная печать давала указания, как следует проводить новые праздники, и делались попытки замещения старых праздников новыми. В 1922 году была проведена кампания за преобразование праздника Рождества Христова в «комсомольское рождество», или, иначе, в «комсвятки». Основание комсомола (первоначально РКСМ) связывалось прежде всего с идеей воспитания молодежи в духе атеистической идеологии. Введение нового календарного праздника под названием «комсомольское рождество» в противовес «поповскому рождеству», как стали называть великий православный праздник, соответствовало идее «подмены» праздников, что, по мнению советских идеологов, могло помочь народу органично перейти на новую календарную систему.

Комсомольские ячейки должны были организовывать празднование «комсвяток» в первый день Рождества, то есть 25 декабря, которое было объявлено нерабочим днем. Мероприятия начинались чтением докладов и речей, разоблачающих «экономические корни» рождественских праздников. Потом шли спектакли и инсценировки, политические сатиры, «живые картины». Комсомольцы читали юмористические рассказы, устраивали игры, пели комсомольские песни на церковные мотивы. На второй день праздника организовывались уличные шествия, на третий — в клубах устраивались маскарады и елка, получившая название «комсомольской елки». Участники елочных карнавалов (в основном это были комсомольцы-пропагандисты) рядились в самые невообразимые сатирические костюмы: Антанты, Колчака, Деникина, кулака, нэпмана, в языческих богов и даже в рождественских гуся и поросенка. Проводились шествия с факелами и сожжением «божественных изображений» (икон). «Комсомольские елки» организовывались и в детских домах.

Создавая новые праздничные ритуалы, советские идеологи стремились использовать элементы традиционных календарных обрядов — как народных, так и церковных. Именно поэтому привившаяся елка и фигурирует на «комсомольском рождестве» как один из его компонентов. В качестве директивы по устройству нового праздника был выпущен сборник «Комсомольское рождество». На предприятиях детские елки организовывались силами профсоюзных организаций. Рассказывая о «комсомольских святках» в Рязани, корреспондент «Правды» цитирует слова председателя завкома одного из рязанских заводов, сказанные им перед Новым годом:

О детской елке подумать надо, и Новый год на носу… Танцульки устраиваем. Вчера одну устроили, на елку детям заработали миллионов 500 [см.: {182}: 4].

Однако благосклонное отношение советской власти к елке продолжалось недолго. Перемены стали ощутимы уже к концу 1924 года, когда «Красная газета» с удовлетворением сообщила:

…в этом году заметно, что рождественские предрассудки — почти прекратились. На базарах почти не видно елок — мало становится бессознательных людей [см.: {505}: 300].

Постепенно завершил свое существование и праздник «комсомольского рождества». Он был раскритикован в прессе как не сыгравший существенной роли в антирелигиозной пропаганде: писали, что «комсвятки» приносили мало пользы, поскольку они были только «антипоповскими выступлениями», в то время как «классовая сущность и контрреволюционность религии» ими не разоблачалась [см.: {101}]. С 1925 года началась плановая борьба с религией и с православными праздниками, результатом которой стала окончательная отмена Рождества в 1929 году. Тогда казалось, что елке пришел конец.

Подробный разговор об этом еще впереди. Пока же обратимся к тем, кто после революции оказался за границей, оторванным от родного дома и знакомой обстановки.

«Стал я безродным, какое же мне Рождество?»: Рождественская елка русских эмигрантов

Все у нас в Рассее лучше.

Е. Н. Чириков. В ночь под Рождество

Небывалый в истории России людской поток увлек за ее пределы людей, долгие годы бережно хранивших память о родине и свято соблюдавших старинные традиции. Рождественская елка, относительно недавно завоевавшая Россию, в среде эмигрантов первой волны оказалась в одном ряду с самыми дорогими утраченными ценностями. Эта странная метаморфоза, произошедшая с елкой, которую еще менее века тому назад называли «немецким нововведением», привела к тому, что именно она, запечатлевшаяся в сознании эмигрантов как едва ли не самое яркое событие детских лет, превратилась в один из главных символов родины, утраченной в результате большевистской революции. Поэтому неудивительно, что воспоминания о России, приобретавшие особенную остроту в дни Великих праздников[21], возрождали в сознании картины безвозвратно ушедшего прошлого — родного дома, родной природы, православных праздников, в первую очередь Пасхи и Рождества с его непременной и столь полюбившейся елкой: «Рождественские праздники были особенно ценны… елкой со всеми ее игрушками и сластями, сусальным дождем и т. д.» [см.: {189}: 74]. Тысячи русских семей, потерявших родину, на старое Рождество с тоской вспоминали лучшие моменты своей жизни, и елка неизменно оказывалась в ряду этих воспоминаний:

Сейчас в центре рождественского веселья, преимущественно в городах, стоит убранная свечами, разукрашенная елка — символ Небесного Света — нашего Спасителя, — писал постоянный корреспондент парижской газеты «Возрождение» В. К. Абданк-Коссовский. — Сияющая огнями елка не потеряла своего обаяния и на чужбине, — она связана невидимыми нитями с нашим милым и невозвратным прошлым [см.: {1}: 22].

…Раскрыв коробку со старыми елочными украшениями, можно неожиданно вспомнить многое…

Сегодня опять, во сне,

Я вспомнил мой первый шаг:

Веселый пушистый снег

И отблеск елки в свечах [см.: {520}: 25], —

подобного рода признания постоянно встречаются в рождественских номерах эмигрантских изданий. Даже своя, обычно с трудом устроенная елочка была для русских эмигрантов лишь «условным символом какой-то другой елки» [см.: {322}: 641], той, которую они знали в России. В печальной «Рождественской думе эмигранта» русская елка воспринимается как пространственно отдаленная от лишившихся родины людей:

Настало Рождество Христово,

А елка наша не готова.

Вдали от нас она стоит

И думу скорбную таит…

………………………………………

Мы ждем, что елочный наш дед

К нам за рубеж проложит след. [см.: {392}: 1]

И. С. Шмелев в книге «Лето Господне», над которой он работал в эмиграции с 1933 по 1948 год, ностальгически восстанавливает в памяти дореволюционное русское Рождество. В его воспоминаниях елка предстает не только как обязательный рождественский атрибут, но и как характерная черта именно русского Рождества, а для писателя — единственно истинного. Русские елки для него несравнимы ни с какими другими:

Перед Рождеством, дня за три, на рынках, на площадях, — лес елок. А какие елки! Этого добра в России сколько хочешь. Не так, как здесь, — тычинки. У нашей елки… как отогреется, расправит лапы, — чаща [см.: {515}: 98].

Те же ноты звучат и в мемуарах Ивана Лукаша. Написанные много лет спустя после отъезда из России, они, помимо переполнявшей их тоски по давно ушедшему в прошлое русскому Рождеству, донесли до нас множество мелких подробностей о «елочном быте»: «На Рождестве в домашнем воздухе были разлиты чистое тепло и прохлада елки». Сны перемежаются с воспоминаниями:

…Приснилось, что потерял шапку и хожу среди рождественских елок у Академии Художеств, — по еловому лесу… Впрочем, елки и наяву продавались у Академии Художеств, на 4-ой линии. Мелкие, жидкие снизу, воткнутые в деревянные кресты, стояли на дровнях, другие, перевязанные мочалками, были повалены друг на друга в снег, и высились чащей большие ели, перекладины которых были из бревен [см.: {244}: 7–8].

Постоянные преувеличения (даже гиперболизация) и идеализация эмигрантами елок своего детства порою у них самих вызывали иронию. Именно эту особенность их памяти шутливо обыгрывал А. М. Селитренников в одном из своих святочных текстов, посвященном рассказам эмигрантов о прекрасном российском прошлом:

А елки у всех в детстве были только гигантские: высотой метров в десять, пятнадцать. Свечей зажигали при пошатнувшихся делах одну тысячу, при улучшении обстоятельств — две. Чтобы прикрепить звезду к вершине елки, специально звали из местного цирка акробата [см.: {367}: 620–621].

Впрочем, эти преувеличения не всегда были столь уж далеки от реальности. Князь Ф. Ф. Юсупов в своих мемуарах рассказывает о тех феерических елках, которые устраивались в их петербургском особняке на Мойке:

Готовились целыми днями, на стремянках вместе с прислугой наряжали высоченную елку, до потолка. Сиянье стеклянных шаров и серебряного дождя зачаровывало наших слуг-азиатов. Прибывали поставщики, доставляли нам подарки для друзей, и суматоха росла. В праздничный день являлись гости — почти все дети, наши ровесники, приносили с собой чемоданы, чтобы унести подарки. Подарки нам раздавали, потом угощали горячим шоколадом с пирожными и вели в зал на «русские горки» [см.: {524}: 61].

Рождественская елка превратилась в один из устойчивых образов эмигрантской литературы. Вспоминается — приобретая новое, трагическое, осмысление — и сюжет о «чужой елке»: любующийся на чужую елку оборвыш теперь ассоциируется с разбросанными по всему миру русскими:

Старый рождественский рассказ о замерзающем перед чужим окном, в котором видна нарядная елка, мальчике сама судьба расширила, обобщила и развила в целую драму.

Элементы рассказа остались те же.

Громадное окно чужого благоустроенного дома, сверкающая рождественская елка, веселые довольные дети, которых ждет радость и грядущая нормальная жизнь в своей стране с ее привычным бытом. Но мальчик уже не мальчик, а тысячи разбросанных по всему миру бездомных русских [см.: {322}: 640–641].

В рассказе четырнадцатилетнего юноши, присланном перед Рождеством 1924 года в берлинскую газету «Дни», одинокий русский эмигрант в Рождественский сочельник бредет по улицам Берлина; во всех окнах он видит зажженные елки. «У них есть родина, семья… — думает он. — У меня этого счастья нет… Я на чужбине среди этих чужих, холодных людей» [см.: {222}: 606–607]. А «где-то, верно, уже горели огни, трепетали камины, подарки слетали с пахучих веток в протянутые руки детей», — перекликается с бездомным героем Н. Берберова [см.: {45}: 617].

В стихотворении В. Сирина (Набокова) «Прохожий с елкой», опубликованном 25 декабря 1925 года в берлинской газете «Руль», развивается та же тоскливая тема:

На белой площади поэт

Запечатлел твой силуэт.

Домой в непраздничный мороз,

Ты елку черную понес.

Пальто российское до пят.

Калоши по снегу скрипят.

С зубчатой елкой на спине

Ты шел по ровной белизне,

Сам черный, сгорбленный, худой,

Уткнувшись в ворот бородой,

В снегах не наших площадей,

С немецкой елочкой своей.

И в поэтический овал

Твой силуэт я срисовал. [см.: {410}: 2]

Несмотря на постоянную ограниченность средств, русские эмигранты всеми силами стремились сохранить и поддержать традицию, по возможности устраивая как домашние, так и общественные елки для детей. Еще накануне 1920 года А. И. Куприн обратился с воззванием, опубликованным в выходившей в Финляндии газете «Новая русская жизнь». Прося помочь русской гимназии в Перкиярве (ныне поселок Кирилловское на Карельском перешейке) пожертвованиями (вещами, книгами, учебниками, играми и пр.), писатель не удерживается от воспоминаний: «Теперь близко Рождество. Когда-то… помните?.. была Рождественская елка… подарки… улыбки… но… Боже мой, как давно…» [см.: {219}: 273–274].

Семнадцать лет спустя К. К. Парчевский в парижской газете «Последние новости» рассказывает о полученных им от пожилого голландца письме и деньгах. Голландец сообщает ему об организованном в Лейдене объединении русских эмигрантов, которое на праздниках устраивает для детей общественные елки, и просит купить на присланные им деньги хороших русских книг, которые он хочет передать в это объединение для раздачи детям в виде рождественских подарков: «Они забывают свой язык и, удаленные от родной страны, могут совсем от нее оторваться. Это было бы ужасно грустно» [см.: {322}: 641–642].

В 1934 году православный приход Куоккала (ныне поселок Репино на Карельском перешейке) устроил елку для русских эмигрантских детей. Их угостили чаем с кренделем, после чего Рождественский дед, вызвавший всеобщий восторг, раздал подарки: «разноцветные мешочки со сластями, конфектами, пряниками и орехами» [см.: {31}: 74][22].

Марина Цветаева, испытывавшая во времена своего московского детства ослепительное счастье от ежегодных домашних елок (о чем мы узнаем из воспоминаний ее сестры Анастасии), в письмах из Франции, адресованных Анне Тесковой, с поразительным постоянством упоминает о елках, которые она, несмотря на всегдашнюю нужду, обязательно устраивала для своих детей. 3 января 1928 года она пишет, что подарки дети «получат послезавтра под елкой»; 2 января 1937 года: «Но елка, все-таки, была…» («все-таки» — значит, опасалась, что ее не будет); 3 января 1938 года: «…непрерывно о Вас думала, особенно под нашей маленькой елочкой, верней сказать — над!»; 26 декабря 1938 года: «Но елочка все-таки — была. Чтобы Мур когда-нибудь мог сказать, что у него не было Рождества без елки: чтобы когда-нибудь не мог сказать, что было Рождество — без елки. Очень возможно, что никогда об этом не подумает, тогда эта жалкая, одинокая елка — ради моего детства…»; и наконец, 3 января 1939 года в последнем письме из Франции: «У нас была (и еще есть) елочка, маленькая и пышная, как раздувшийся ежик» [см.: {494}: 58, 148, 157, 177, 179].

Стал я безродным, какое же мне Рождество?

Но почему-то в Сочельник, как некогда в детстве,

Сердце взлетает и ждет неизвестно чего.

………………………………………………

Если бы снова в страну продолжительной ночи

……………………………………………………….

За окнами ветер колышет

Вечнозеленые ветки, и ветки качаются. [см.: {327}: 7]

Антирождественская кампания. Борьба с елкой

Однако вернемся в Советскую Россию. Со второй половины 1920‐х годов советская власть и коммунистическая партия решительно вступили на путь борьбы с «религиозными предрассудками». Это в конце концов и решило судьбу елки. Если 24 декабря 1926 года на первой странице «Вечерней Москвы» еще была помещена фотография елочного базара в Охотном ряду, что свидетельствовало о лояльности к елке московских властей, то через год началась плановая систематическая антирелигиозная работа, которую стали проводить в каждой губернии. В борьбе с религией самая активная роль предписывалась не только органам центральной периодической печати, но и местным организациям и издательствам. Во всех губерниях к Рождеству должны были издаваться материалы, «рассчитанные на широкий охват трудящихся города и деревни» и предлагающие планы проведения антирождественской кампании. В 1927 году в Туле, например, вышла брошюра с детально разработанной программой проведения антирелигиозной пропаганды в рождественские дни [см.: {264}: 3]. Были установлены сроки кампании, предложены тезисы докладов, где праздник Рождества противопоставлялся годовщине Октября (например, на тему «Рождество спасителя и 10 лет Октябрьской революции»), даны лозунги для антирождественской пропаганды. В дни самых больших христианских праздников — Рождества и Пасхи — борьба с церковными предрассудками должна была проводиться особенно ожесточенно, поскольку считалось, что именно в эти дни «религиозная пропаганда» со стороны церкви наиболее действенна.

И все же проводимая работа, как казалось властям, не приносила нужного результата. В 1928 году была признана недостаточно эффективной деятельность союза «безбожников», который к этому времени насчитывал «всего 123 тысячи членов». В прессе сообщалось, что «безбожники» плохо справляются со своими задачами: «Фактически ведем мы антирелигиозную работу более или менее широко только два раза в году: на рождество и пасху, в порядке неожиданно свалившейся кампании» [см.: {260}: 273]. Помимо специальных периодических изданий (газеты и журнала «Безбожник», журнала «Антирелигиозник») в кампании, направленной против христианских праздников, принимали участие и другие органы печати. Все чаще высказывались мысли о необходимости ужесточения борьбы с церковью: «Надо перестать добродушничать, перестать держаться позиции либеральной терпимости в вопросах религии…» — писал журнал «Новый мир» в 1928 году [см.: {260}: 275]. День Рождества стал рассматриваться не только как религиозный праздник, но и как праздник спаивания народа. В конце декабря того же года «Шадринская окружная крестьянская газета» опубликовала стишок:

На пьяную елку тратится денег масса,

Пьяный праздник — в кармане дыра.

Сохранит твои деньги сберегательная касса.

С пьяным праздником кончить пора. [Цит. по: 57: 13]

Решено было положить конец «рождественскому пьянству». Согласно новой концепции, Рождество было объявлено праздником капиталистического лагеря, в течение которого «сильные мира сего» обманывают, подкупают, спаивают пролетариев. В прессе писали о том, что за рубежом капиталисты устраивают для рабочей детворы даровые елки, где дамы-благотворительницы угощают детей конфетами, «приобретая такой дешевой ценой право держать пролетарскую детвору в остальное время года на голодном пайке» [см.: {264}: 19; см. также: 3 и др.). О «рождественских завтраках с традиционной рождественской елкой и подарками», которые устраиваются во многих городах капиталистического мира, рассказывала и напечатанная в 1932 году брошюра Н. Толина [см.: {449}].

XVI партийная конференция, которая прошла в апреле 1929 года, получившего название «года великого перелома», утвердила новый порядок и новый режим работы, введя пятидневку или непрерывную рабочую неделю. В основу нового производственного календаря была положена «разумная и правильная организация трудового времени», отменялись церковные праздники, в результате чего день Рождества превратился в обычный рабочий день. «Непрерывный рабочий год и пятидневная рабочая неделя, — писала „Правда“, — не оставляют больше места для религиозных праздников… В этом году впервые рождественские дни являются обычными трудовыми рабочими днями…» [см.: {326}: 1]. Никакие прогулы, никакое ослабление работы «на фронте социалистического строительства» в рождественские дни теперь не допускались. 25 декабря 1929 года стало днем первого Рождества в условиях «непрерывки», и хотя, как отмечалось, «попы развернули широкую агитацию за празднование „рождества христова“… повсюду отмечается выход на производство рабочих» [см.: {361}: 1].

Вместе с Рождеством отменялась и елка, уже прочно сросшаяся с ним. Елка, против которой когда-то выступала православная церковь, теперь стала называться поповским обычаем. В борьбу за ее отмену включились многие печатные издания. Центральные газеты обличали партийное и комсомольское руководство городов и сел, где продавались и устраивались елки; писатели ополчились на елку как на старорежимный религиозный обычай; детские журналы осуждали и высмеивали детей, мечтавших о елке: «Религиозность ребят начинается именно с елки… Ребенок отравляется религиозным ядом… <…> Долой елку и связанный с нею хлам» [см.: {13}: 13, 22]. «Елка — приманка для простачков», которых обманывают как православные верующие, так и сектанты. На одном из «антиелочных» плакатов был изображен сектант, стоящий на священных книгах и держащий в руках крест, который он использует как удилище. Леска заканчивается крючком, скрытым в рождественской елке, на которую зачарованно смотрит мальчуган, протягивая к ней руки, в то время как коварный сектант думает:

Слежу за рыбкой жадно я.

Вот елочка нарядная,

Заместо червячка.

Еще даю конфеты я.

Авось, приманкой этой

Поймаю простачка. [см.: {13}: 25]

Рождеству и празднику елки противопоставлялись праздники нового социалистического государства, главным из которых был день 7 ноября — годовщина Октябрьской революции, «установившая на земле новую эру».

В эти критические в судьбе елки годы казалось, что ей пришел конец. Предновогодними вечерами по улицам ходили «дежурные» и вглядывались в окна квартир: не светятся ли где-нибудь огни елок. Э. Г. Герштейн, служившая в начале 1930‐х годов в ЦК профсоюза работников просвещения секретарем бюро секции научных работников, вспоминает, как ей дали общественное поручение, состоящее в выслеживании людей, устраивающих елки:

Я вспомнила, как ЦК профсоюзов поручил мне под Новый год ходить по квартирам школьных учителей и проверять, нет ли у них елки. Я решительно отказалась от такого дикого поручения. Не за это ли меня окрестили плохой общественницей? [см.: {96}: 211]

В школах вместо праздников елки в порядке борьбы с Рождеством на Новый год проводились «антирождественские вечера» с инсценировками пьесок, высмеивающих попов и церковь, пелись антирелигиозные сатирические куплеты вроде «Динь-бом, динь-бом, больше в церковь не пойдем», декламировались соответствующие теме вечера произведения. И. М. Дьяконов вспоминает, как ему, ленинградскому школьнику, предложили прочитать на одном из таких вечеров поэму Пушкина «Гавриилиада», от чего он отказался [см.: {131}: 213–214]. Перестали устраивать елки и в детских садах:

Вместе со сказкой из практики детского сада изгонялся и праздник новогодней елки, которую стали сравнивать с замаскированным методом воспитания детей в духе православия и самодержавия… на эту почву падают семена религии: умышленно распространяется легенда о связи елки с рождеством Христа, о его добре и любви к детям [см.: {387}: 349].

Рисунок неизвестного художника в брошюре Н. К. Амосова «Против рождественской елки» (М., 1930)

В 1931 году ленинградский детский журнал «Чиж» напечатал рассказ, в котором руководитель «третьего очага» (как назывались центры детского воспитания) собирает детей и проводит с ними беседу о Рождестве и елке: «Рождество — не наш праздник, — говорил руководитель, — его придумали попы, чтобы легче обманывать темный невежественный народ. Устраивать елку — тоже вредный обычай. Разве можно срубать молодые деревья? Они должны расти». Когда беседа закончилась, дети написали резолюцию: «Мы против рождества. В день рождества мы все придем в очаг и не будем покупать елки». Одна из девочек по возвращении домой сказала маме: «Нет, мама, я не буду плакать… Мы все вместе решили, что елки мы устраивать больше не будем». «Теперь все мы должны бороться против елки», — завершает автор свой рассказ [см.: {475}: 4–6]. В том же номере «Чижа» помещено и стихотворение Александра Введенского «Не позволим!»:

Не позволим мы рубить

молодую елку,

не дадим леса губить,

вырубать без толку.

Только тот, кто друг попов,

Елку праздновать готов!

Мы с тобой — враги попам,

рождества не надо нам. [см.: {68}: 6]

Здесь любопытно характерное для антиелочной кампании, захватившей и детскую печать, совмещение двух мотивировок отказа от обычая устраивать елку: с одной стороны, праздник детской елки отвергается как церковный обычай («поповский»), а с другой — проводится мысль о необходимости защитить и сохранить лес. Борьба с порубкой елок соединилась с антирелигиозной агитацией [см., например: 168: 31]. «Елка, интеллигентский обычай, завезенный к нам во время оно из Германии, и за который православная церковь уж никак не могла нести ответственности, была также объявлена религиозным предрассудком, разоряющим наши леса», — писал И. М. Дьяконов [см.: {131}: 176]. Так в новых условиях в очередной раз на повестку дня был вынесен вопрос защиты лесов. Для примера приведу текст «Постановления президиума Брянского окрисполкома от 17 декабря 1929 года об охране лесов от порубок в связи с религиозными праздниками»:

Ввиду сохранившегося обычая применять в религиозные праздники зелень, что влечет за собой массовую самовольную порубку ели, березы и других древесных насаждений и молодняка в лесу, — президиум окрисполкома постановляет:

Предложить ОкрЗУ, РИКам, горсоветам и органам милиции усилить в предпраздничное время охрану лесов… от самовольных порубок молодняка и его вывоза за пределы лесных дач, привлекать виновных в самовольной порубке к ответственности, установленной постановлением президиума ГИКа от 21.03.1929 за № 10… [см.: {61}: 4]

Но вместо того чтобы насадить елочные плантации (что на Западе делалось еще с середины XIX века), партийные органы и учреждения советской власти предпочли борьбу с елкой, которая приравнивалась к борьбе за сохранность леса как государственного достояния.

Этому вопросу посвящена сказочка Павла Барто «Елка» (1930). Начинается она идиллической картиной леса, в котором растет стройная елочка: на ней отдыхают птицы, под ней ночует ежик, в ветвях ее играют белки и т. д. Клесты, свившие на ней гнездо, отложили яйца, и зимой у них появились птенчики: «Были они еще совсем голенькие и беспомощно копошились под ней». Но вдруг в лес приезжает на лошади бородатый старик. Спеша и воровато озираясь по сторонам, он начинает рубить елки. В их число попадает и наша стройная елочка: «Спокойно спали клесты. Звонко звякнул топор в морозном воздухе, вздрогнула елка, мягкими хлопьями осыпала старика… Взмахнула елка ветвями и рухнула в снег…» Клесты, «как слепые метались по воздуху». Но старик не слышит их криков, не видит выпавших из гнезда на снег маленьких голых птенцов. Деловито погрузив нарубленные деревья на сани, он уезжает из лесу [см.: {27}]. Знаменитая песенка Раисы Кудашевой «В лесу родилась елочка…» получила здесь прямо противоположную трактовку.

Елка «в подполье»

И все же полностью искоренить полюбившийся обычай так и не удалось: елка «ушла в подполье». В семьях, верных дореволюционным традициям, ее продолжали устраивать. Делали это с большой осторожностью. «Новогоднюю елку ставили тайно, — вспоминает С. Н. Цендровская. — Окна занавешивали одеялами, чтобы никто не видел» [см.: {496}: 86]. О том же пишет И. М. Дьяконов, рассказывая о событиях рубежа 1920–1930‐х годов: «…в конце декабря и начале января на улицах, где жила интеллигенция, всюду окна плотно занавешивались шторами и одеялами; там тайно справляли елку» [см.: {131}: 176]. Об устройстве елок в эти годы вспоминает и Ирина Токмакова:

…светлый праздник Рождества Христова был под запретом, а тот, кто вздумает его отмечать, мог поплатиться работой, а то и вовсе свободой и угодить за решетку. Но наша мама (детский доктор, внучка священников с материнской и отцовской стороны. — Е. Д.)… выросшая еще до революции, не сказать, чтобы уж очень религиозный человек, однако чтящий традицию, наша мама ни разу не оставила нас с сестрой без Рождественской елки [см.: {448}: 121].

Эти воспоминания Токмаковой дают представление о тех хитростях, к которым прибегали люди, желающие, чтобы у них на Рождество непременно стояла елка. Как рассказывает мемуаристка, елкой их обычно обеспечивал дворник, выезжавший перед Рождеством за город в лес с огромным мешком, срубал елку, перерубал ее пополам и запихивал в мешок. Дома он забирал шершавый ствол в лубки, и елка «делалась опять целенькой и стройной. А как она дивно пахла свежестью и лесом» [см.: {448}: 124].

О том, с какой любовью в 1933 году дети составляли рождественскую елочку из «небольших веточек», рассказывает в своих мемуарах елецкий служащий Д. И. Нацкий [см.: {282}: 388–389]. Даже некоторые воспитатели детских садов, у которых хватало смелости, устраивали елки для своих питомцев. Как рассказывала мне М. О. Чудакова, ее мать, работавшая в 1930‐х годах в детском саду, ни разу не оставила своих воспитанников без елки.

Елка не исчезла полностью и из печатных изданий тех лет, возможно по недосмотру. Иногда ее можно встретить на рисунках в детских книжках, вышедших на рубеже 1920–1930‐х годов, например в сборнике Г. Туганова «Зимой» (1929). Здесь на картинке представлен некий обобщенный образ русской зимы: поле, на горизонте лес, крестьянин, едущий за дровами, охотник на лыжах и с ружьем через плечо, и тут же — мужики, везущие в санях только что срубленные елки [см.: {463}]. Образ елки появляется и в рассказах о тяжелом прошлом детей рабочих и крестьян: в том же 1929 году был переиздан для детей рассказ М. М. Коцюбинского «Елочка», где с сочувствием рассказывается о двенадцатилетнем крестьянском мальчике, поехавшем на лошади в лес за елкой для господ. Заблудившись в лесу, он слышит вой волков, однако в конце концов каким-то чудом находит дорогу домой. Даже воспоминания В. Д. Бонч-Бруевича о Ленине, вышедшие первым изданием в 1931 году, содержат эпизод о елке, проведенной для учеников школы в Сокольниках, которую организовал и на которой присутствовал Ленин. Речь об этом тексте еще впереди.

«Реабилитация» елки

«Предложение тов. Постышева»

И вдруг на исходе 1935 года в «Правде» появляется заметка, подписанная кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б) П. П. Постышевым: «Давайте организуем к Новому году детям хорошую елку!» Решительно расправившись с «не иначе как „левыми“ загибщиками», которые «ославили» детское развлечение как буржуазную затею, в результате чего елка в Советской России была запрещена, автор в декларативном тоне предлагает положить конец «этому неправильному осуждению елки» и призывает комсомольцев и пионерработников в срочном порядке устроить под Новый год коллективные елки для детей:

В школах, детских домах, в дворцах пионеров… везде должна быть детская елка! Не должно быть ни одного колхоза, где бы правление вместе с комсомольцами не устроило бы накануне Нового года елку для своих ребятишек. Горсоветы… должны помочь устройству советской елки для детей нашей великой социалистической родины (курсив мой. — Е. Д.) [см.: {352}: 3].

«Предложение тов. Постышева» было принято к сведению молниеносно: уже в том же номере газеты помещена заметка, включающая в себя столь знакомую по старым временам сценку продажи елок на рынках Москвы:

Между рядами стройных зеленых деревьев, поставленных прямо в снег, снуют покупатели. Здесь жены рабочих, служащих, инженеров, командиров Красной Армии. Здесь дети и подростки. Елки охотно раскупают. Приближается новый год, наступают школьные каникулы, и елка становится желанной гостьей в каждом доме, где есть дети.

Здесь же с укоризной говорится о директорах некоторых крупнейших рынков столицы, которые «считают почему-то (почему бы это? — Е. Д.) продажу елок… нарушением каких-то никому не ведомых правил и „баловством“» [см.: {358}: 3]. Газета также пишет о том, как трудно купить елочные игрушки и украшения на елку: в магазинах и на рынках их почти нет.

Следующий номер «Правды», за 29 декабря, информирует читателей о телеграммах, в срочном порядке разосланных районным секретарям комсомола во все концы Страны Советов, «в которых рекомендуется под Новый год устраивать для пионеров и школьников елки, как в школах, так и в детских домах, кинотеатрах и на катках»; предлагается «организовать заготовку елок, закупку игрушек и украшений», а также сообщается, что фабрики и заводы готовят для детей подарки к елке. Московский облисполком дает указания райсельхозам о заготовке елок, которая будет проходить организованно, под наблюдением лесотехников [см.: {301}: 8]. За подписью секретаря ЦК ВЛКСМ А. Косарева публикуется постановление о проведении 1 января силами комсомольцев и пионеров елок в школах, детских клубах и детских домах и о необходимости привлечения к этому делу родителей и школьных шефов [см.: {206}: 8].

30 декабря в «Правде» была помещена фотография, на которой дети радостно и с интересом рассматривают елку в витрине магазина. Под фотографией подпись: «Магазин „Детский мир“ Гормосторга выставил украшенную елку, пользующуюся у наших покупателей большим успехом». В том же номере газеты с удовлетворением сообщается о «бойкой торговле елками» на всех рынках Москвы; о «повышенном спросе на елочные украшения»; о грандиозных елках, которые в новогодний вечер засверкают в московских парках культуры и отдыха; о больших и маленьких елочках, расставленных в харьковском Дворце пионеров; о тысяче елок, которые пройдут в Киеве; о елках, установленных на катках Ленинграда, и т. д. и т. п. [см.: {513}: 8]. 31 декабря на прилавках магазинов, согласно сообщениям в прессе, уже появился «расширенный ассортимент елочных украшений». Артели и промкооперации предлагают покупателям «специальные елочные наборы, фигурные пряники и марципанные фигуры». Кафе, рестораны и заводские столовые готовятся к проведению елок в своих помещениях. В последний день старого года наконец отреагировала и провинция — корреспондент из Воронежа сообщает: «Многие колхозники сегодня выехали в лес за елкой» [см.: {79}: 8].

Так, в течение четырех дней (включая день опубликования статьи Постышева) в приказном порядке был «положен конец неправильному осуждению елки» и возрожден дореволюционный праздничный обычай. Но теперь, как следовало из напечатанного в «Правде» документа, елка называлась не рождественской, как прежде, а новогодней или просто — советской: «Итак, давайте устроим хорошую советскую елку во всех городах и колхозах»[23].

На первый взгляд, возвращение «старорежимного» обычая в жестокую эпоху 1930‐х годов может показаться удивительным. Но следует учесть, что «реабилитация» елки произошла через месяц с небольшим после того, как 17 ноября 1935 года на Первом Всесоюзном совещании стахановцев Сталин произнес знаменательную фразу «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее». Если помнить об этом, то причина возвращения елки становится более понятной. По мнению советских идеологов, елка, как и многое другое в дореволюционной культуре, могла послужить укреплению победившего режима, возвращая людям привычные радости жизни.

Постановление о елке было воспринято с огромной радостью теми, кому были дороги обычаи старой российской жизни. Н. В. Устрялов, незадолго до опубликования статьи Постышева вернувшийся в СССР из харбинской эмиграции, чтобы «участвовать в жизни страны», 31 декабря 1935 года писал в дневнике:

К Новому году — две радости: одна — бытовая, другая политическая (имеется в виду отмена ограничений для детей-лишенцев и нетрудящихся при поступлении в вузы и техникумы. — Е. Д.). Разрешена и даже рекомендована елка, и везде, повсюду — елочный энтузиазм, елочная вакханалия. В срочном, срочнейшем порядке мастерятся украшения, в «Детском мире» за ними густые очереди, в магазинных витринах сверкают отлично убранные елки, повсюду веселые разговоры на соответствующие темы — прекрасно! [см.: {417}: 28]

Известный литературовед В. С. Баевский, которому в 1935 году было шесть лет, рассказывал мне, как обрадовалась возвращению елки его мать, детский врач С. И. Кессель, как она начала вспоминать и рассказывать сыну о елках своего детства и тут же приступила к изготовлению елочных игрушек, как была устроена елка в его детском саду и как перед праздником им, детям, никогда не знавшим елки, воспитательницы рассказывали об этом обычае.

Елка оказалась «востребованной» в качестве одной из иллюстраций к знаменитой формуле: «За детство счастливое наше спасибо, родная страна!». «Старый мир чтил стариков, как свое прошлое, а советская власть чтит и лелеет детей, как свое будущее» [см.: {375}: 208]. Об этом событии в жизни страны помнят многие мемуаристы:

Вероятно, в тот же год была разрешена (вместо «религиозной» рождественской) новогодняя елка для трудящихся семей. Кончились рождественские затемнения окон! Обычай зажигать елку двинулся от интеллигенции в рабочие семьи — и началось безудержное вырубание молодого елового леса, пока для этого не стали выделять специальные плантации [см.: {131}: 289].

А. Л. Войтоловская, работавшая в середине 1930‐х годов в Новгородском пединституте, рассказывает об устройстве елки для студентов в начале 1936 года:

На зимние каникулы приехала мама… За несколько дней ей удалось организовать чудесную елку и самодеятельность студентов… [см.: {81}: 42]

Главное управление по контролю за зрелищами и репертуаром разрешило демонстрацию «для всякой аудитории» в течение всего 1936 года киноочерка «С Новым годом», в котором были отражены «важнейшие события минувшего 1935 года», в том числе и разрешенная елка [см.: {368}: 9].

Новогодняя елка: Игры. Хороводы. Пляски… Плакат. [Худож.] Б. Б.; Колонный зал Дома Союзов. [Б. м.]: Литография МОСПС, [1937]. РГБ

Следующий, 1937 год советский народ, уже забыв о запрете на елку, встречал с «зеленой красавицей», не подозревая, чтó готовит наступающий год многим из веселящихся возле наряженного и светящегося дерева. Так, Р. Д. Орлова вспоминает:

У нас встречали Новый, тридцать седьмой год с шуточными стихами, вином, елкой, весельем и глубокой убежденностью: мы живем в прекраснейшем из миров. Новый год олицетворялся самой миниатюрной из наших девочек — Ханкой Ганецкой. Саша (Александр Галич. — Е. Д.) внес ее на руках, завернутую в одеяло, к пиршественному столу… Кто мог предвидеть, что Ханке предстоит пережить смерть мужа, что ее отца и брата расстреляют, мать посадят, а еще через год она сама пойдет по этапу… [см.: {311}: 326]

В эти же предвоенные годы проходили и другие, мало кому известные елки. Об одной из них сохранился рассказ Агнессы Мироновой-Король, жены крупного работника НКВД С. Н. Миронова. Накануне 1939 года Миронов удостоился великой чести быть приглашенным с женой на встречу Нового года в Кремль. Рассказчица со свойственной ей непосредственностью передает подробности этого события (которое, как она полагала, сыграло роковую роль в жизни ее мужа):

Большой двухсветный зал Кремлевского дворца. Сейчас я вам нарисую план — как стояли столы, где была елка и где кто сидел.

Среди зала большая пышная елка, связанная из трех елей. Сталин в глубине зала за широким столом. Напротив Сталина за тем же столом — жена Молотова Жемчужина и другие партийные дамы, все в синих костюмах и платьях, только оттенки разные. Слуги обносили нас — один икру, другой осетрину, третий горячие шашлыки и еще что-то. Блюда были изысканны, разнообразны… Столы уставлены винами… Мы сидели с Сережей за боковым столом слева; если смотреть на схему так, как я вам начертила, вот тут, у самой елки. Место наше — в середине зала и не очень далеко от Сталина — указывало на наше положение: тут тщательно соблюдали субординацию. Если нам определили такое место, значит, мы в фаворе [см.: {526}: 126].

В этом драматическом рассказе «связанная из трех елей елка» выполняет роль ориентира: Агнесса с мужем сидели «у самой елки»; «вход был за елкой»; «и вот Берия поравнялся с елкой…» и, увидев Миронова, «индифферентно прошел мимо». Агнессу, которая встретилась с Берией глазами, «как ударило, точнее все во мне словно сжалось» [см.: {526}: 126]. Этот новогодний инцидент, по ее мнению, и решил судьбу ее мужа, одного из людей Ежова, с которыми Берия решил расправиться: на шестой день наступившего года, 6 января, Миронов был арестован, а через год расстрелян [см.: {334}: 301–302].

Разрешенная властями елка как будто бы утрачивала свою легендарную способность охранять и спасать людей.

Легенда о человеке, подарившем елку советским детям

Передо мной лежит разворот газеты «Правда» за 28 декабря 1935 года. На нем помещен вполне ординарный для тех лет материал: левая страница целиком занята докладом С. С. Лобова на пленуме ЦК ВКП(б) о вопросах лесной промышленности в связи со стахановским движением; на большей части правой страницы — окончание доклада Лобова; внизу слева — статья А. Розенгольца «Советский торговый флот растет и крепнет»; в правом нижнем углу — телеграмма делегации американских армян, адресованная тов. Калинину. Американские армяне сообщают «всесоюзному старосте», что они «покидают территорию СССР с незабываемыми прекрасными воспоминаниями», благодарят за гостеприимство и выражают «глубокое чувство удовлетворения от того, что увидели». В середине, чуть-чуть сбоку, — совсем небольшая заметка, едва занимающая шестнадцатую часть страницы: «Давайте организуем к Новому году детям хорошую елку!» И короткая подпись внизу: П. Постышев. Приведу этот текст полностью:

В дореволюционное время буржуазия и чиновники буржуазии всегда устраивали на новый год своим детям елку. Дети рабочих с завистью через окно посматривали на сверкающую разноцветными огнями елку и веселящихся вокруг нее детей богатеев.

Почему у нас школы, детские дома, ясли, детские клубы, дворцы пионеров лишают этого прекрасного удовольствия ребятишек трудящихся Советской страны? Какие-то, не иначе как «левые» загибщики ославили это детское развлечение, как буржуазную затею.

Следует этому неправильному осуждению елки, которая является прекрасным развлечением для детей, положить конец. Комсомольцы, пионер-работники должны под новый год устроить коллективные елки для детей. В школах, детских домах, в дворцах пионеров, в детских клубах, в детских кино и театрах — везде должна быть детская елка! Не должно быть ни одного колхоза, где бы правление вместе с комсомольцами не устроило бы накануне Нового года елку для своих ребятишек. Горсоветы, председатели районных исполкомов, сельсоветы, органы народного образования должны помочь устройству советской елки для детей нашей великой социалистической родины.

Организации детской новогодней елки наши ребятишки будут только благодарны.

Я уверен, что комсомольцы примут в этом деле самое активное участие и искоренят нелепое мнение, что детская елка является буржуазным предрассудком.

Итак, давайте организуем веселую встречу нового года для детей, устроим хорошую советскую елку во всех городах и колхозах! [см.: {351}]

Ежегодной радости нашего детства и детства наших детей мы обязаны этой заметке. Перечитывая ее, я пытаюсь понять: каким образом и почему она появилась здесь, на странице «Правды»? Была ли «спущена сверху» соответствующая директива или же эта заметка явилась личной инициативой автора? Как было получено одобрение свыше? А без одобрения она, конечно же, не была бы напечатана. Американский историк Р. Такер наверняка прав, когда пишет, что «на Новый год, несомненно, с ведома и одобрения Сталина народу милостиво разрешили ставить дома елки — правда, не рождественские, а „новогодние“» [см.: {444}: 295].

Могло ли случиться, что елка так бы и не была разрешена? В таком случае возможно, что все мы жили бы без елки вплоть до эпохи перестройки и развала Советского Союза, когда началось активное возрождение православных и народных обычаев — пасхальных, рождественских, святочных… Подобное течение событий представляется вполне возможным: ведь обходились советские дети без елки на протяжении почти десяти лет. На зимних каникулах устраивались новогодние вечера и карнавалы, организовывались вылазки в лес на лыжах, ставились спектакли, проводились военные игры. Об этом всегда сообщалось в прессе. Но елки не было. Так могло продолжаться и дальше.

Не исключено, однако, как уже говорилось, что «реабилитация» елки была предопределена не столько заметкой в «Правде», сколько фразой Сталина о том, что жить стало лучше и веселее, или же заметка Постышева явилась прямым следствием этой фразы. Но если возвращение елки было предопределено, то почему все-таки заметка была напечатана за подписью Постышева? В последние дни декабря 1935 года в Москве проходил пленум ЦК ВКП(б), и Постышев как член ЦК ВКП(б), кандидат в члены Политбюро ЦК и второй секретарь ЦК КП(б) Украины, конечно же, был в Москве, участвуя в работе пленума. Сам он на заседаниях не выступал, но его короткие реплики в адрес докладчиков отмечены в печати. Через два с небольшим года переведенный с Украины на пост первого секретаря Куйбышевского обкома и горкома партии, вскоре он был арестован и еще через год — расстрелян.

Но в конце 1935 года Постышев еще был в силе, и потому вопрос, не явился ли он действительно инициатором восстановления отвергнутого советской властью обычая, многократно разруганного в печати предшествующих лет, представляется вполне правомерным. Дать полный достоверный ответ на этот вопрос пока не представляется возможным. Однако можно проследить, как в книгах о Постышеве, которые одна за другой начинают выходить после его посмертной реабилитации в 1960‐х годах, создается легенда о человеке, подарившем елку советским детям. Как бы ни оценивать личность и деятельность Постышева, эта создаваемая мемуаристами и биографами легенда имеет такое же право на существование, как и старинная немецкая легенда о Мартине Лютере, превратившем елку в рождественское дерево, английская легенда о королеве Виктории и принце Альберте, подарившем его англичанам, и целый ряд противоречащих друг другу американских легенд о появлении елки в Соединенных Штатах. В какой мере они соотносятся с реальностью, с точки зрения мифологии не столь уж важно.

Описания эпизода о «реабилитации» елки, с которыми читатель встречается в мемуарах и биографических произведениях о Постышеве, дают возможность понять, во-первых, как создаются легенды о возникновении или же восстановлении в новом качестве ритуальных символических объектов и, во-вторых, как создаются легенды о «культурных героях», давших или же вернувших людям эти символические объекты.

Мемуаристы и биографы освещают жизненный путь Постышева как профессионального революционера и истинного коммуниста, загубленного Сталиным и его приспешниками. Постышев, который во время Гражданской войны проводил военно-полевые суды на Дальнем Востоке и, как одобрительно пишут о нем некоторые авторы, говорил при этом, что «у нас нет уложений о наказании, у нас есть классовая совесть и революционное самосознание» [см.: {121}: 348], в дальнейшей своей деятельности в мирное время изображается как партийный руководитель, главной заботой которого были люди. Его дела по улучшению жизни и бытовых условий населения перечисляются с неизменной тщательностью. Занимая пост секретаря ЦК партии Украины, он благоустраивает городской сад в Харькове (бывшем тогда украинской столицей), улучшает работу городского транспорта, заботится о санитарном состоянии дворов, сам обедает в заводских столовых, следя за качеством еды для рабочих, и т. д. и т. п. «Доброе сердце» — так называет свои воспоминания о Постышеве один из его сослуживцев [см.: {69}: 171].

По словам биографов, особенную заботу Постышев проявлял о детях. «Павел Петрович, — пишет мемуаристка, — очень любил детей. Он находил время, чтобы побывать в школах, детских домах, пионерских отрядах… в учреждениях, клубах и даже при жактах (жилищно-арендных конторах), где были пионерские форпосты» [см.: {58}: 266]. Ему приписывается идея создания «культурного уголка ребенка в доме» [см.: {262}: 276]. Именно он в 1933 году обратился с призывом к пионерам села собирать колоски во время страды (сбором колосков занималась и я, пионерка начала 1950‐х годов). В 1934 году, когда столица Украины переносится в Киев, Постышев передает харьковской пионерской организации здание республиканского ЦК, с тем чтобы создать в нем первый в стране Дворец пионеров, получивший его имя. Газеты сообщали о том, что, когда он покидал Харьков, школьники, не желая отпускать его, организовывали заставы. Рассказывая о посещении Постышевым два года спустя этого Дворца пионеров, корреспондент замечает: «Товарищ Постышев известен своею исключительной любовью к детям и исключительной заботой о них» [см.: {375}: 206]. На второй день после опубликования заметки о елке Постышев, как сообщила «Правда», послал работникам этого учреждения срочную телеграмму: «Организуйте детям во Дворце пионеров новогоднюю елку» [см.: {301}: 8].

Авторы мемуаров о Постышеве и его биографы, характеризуя своего героя, никогда не забывают включить в число его праведных дел напечатанную в «Правде» заметку о елке: «Разве забудут старые комсомольцы призыв Постышева сделать красочными новогодние праздники? Какой живой отклик и у родителей, и у самой детворы встретило его предложение устраивать елки!» [см.: {269}: 245]. Как обычно и случается в процессе создания легенд, поступок Постышева мифологизируется: одна за другой рождаются версии, каждая из которых, с одной стороны, повторяет, а с другой — развивает предшествующую, дополняя ее новыми деталями. Нас убеждают в том, что именно у такого и только у такого человека могла возникнуть мысль о возвращении елки.

Г. А. Марягин, по его собственному признанию, «знавший и наблюдавший» Постышева в течение многих лет, в книге о нем, вышедшей в 1965 году в серии «Жизнь замечательных людей», пишет, что Постышев заговорил о возвращении елки «как-то на одном из заседаний», вспомнив при этом «о елке в Сокольниках, на которую вместе с Владимиром Ильичом приезжала Надежда Константиновна Крупская». Сюжет «елки в Сокольниках» пересказывается Марягиным явно по памяти и с ошибками: не Ленин с Крупской приезжали к детям на елку, как пишет он, а Ленин навещал жену в Сокольниках, где она в декабре 1919 года отдыхала в помещении Лесной школы. Автор откровенно модернизирует события: до 1935 года, когда елка была под запретом, этот эпизод из жизни вождя не афишировался; широко известным он стал только после разрешения елки. Далее Марягин вкладывает в уста своего героя фрагмент из заметки, напечатанной в «Правде», превратив ее в речь, адресованную партийным сослуживцам по Киеву: «В дореволюционное время буржуазия и чиновники всегда устраивали на Новый год своим детям елку. Дети рабочих с завистью через окно посматривали на сверкающую разноцветными огнями елку и веселящихся вокруг нее детей богатеев» и т. д. Вскоре после этого заседания, как пишет Марягин, и была напечатана заметка Постышева в «Правде», а в газетах появились шаржи: «Идет высокий сутулый человек, с хмурым озабоченным лицом, но лучистыми глазами и несет большую новогоднюю елку с пятиконечной звездой» [см.: {262}: 278].

Т. П. Брауде, бывшая в 1930‐х годах на Украине крупным профсоюзным деятелем и знавшая Постышева и по Харькову, и по Киеву, на теме «Постышев очень любил детей» делает особый упор. Фантазируя на основе заметки, напечатанной в «Правде», она приводит якобы слышанные ею факты о тяжелом детстве Постышева:

У Павла Петровича было очень тяжелое детство. Он рассказывал, как с завистью засматривался в окна богачей, где на рождество стояли нарядные елки, светившиеся огнями. Стоял и думал: «Неужели никогда мне не придется побывать у такой елочки?» [см.: {58}: 276].

Советский партийный руководитель предстает в воспоминаниях Брауде в роли того самого малютки, который, заглядевшись в окно богатого дома на разукрашенное дерево, думает: «Хоть раз бы мне праздник такой!» (см. выше сюжет о «чужой елке»). Образ «друга детей» мифологизируется в соответствии с известной и давно затасканной литературной схемой. Помня о своем тяжелом детстве, лишенном елки, Постышев и задумывает «подарить всем детям праздник елки».

Мемуаристка считает необходимым дать современному читателю, не осведомленному в истории русской елки, пояснение: «Дело в том, что елка, как и другие атрибуты религиозных праздников, в частности рождество, после революции отпали сами по себе». (Как они «отпали сами по себе», мы уже знаем.) Далее говорится об отъезде Постышева в Москву на пленум, где поставленный им вопрос о елке был решен положительно. По возвращении в Киев он организует «первую послереволюционную елку на Украине»: лично распоряжается, чтобы во Дворец пионеров привезли самую большую, ветвистую ель, наказывает работникам не жалеть сил и средств, чтобы елка была «по-настоящему праздничной, красивой, нарядной… И пусть дети вокруг нее танцуют, поют, играют, радуются приходу Нового года. Раздайте им подарки». Все его наказы, разумеется, были выполнены, и елка получилась замечательной. Постышев, придя на праздник со своими детьми, спрашивает их: «Ну как, нравится?» Те, конечно, отвечают: «Очень нравится!» Отец радостно усмехается и говорит: «Раз нравится и старым, и малым, значит действительно хороша» [см.: {58}: 276–278].

В мемуарах сына Постышева Леонида (впоследствии — старшего научного сотрудника Академии общественных наук при ЦК КПСС) история возвращения елки излагается как семейная легенда. Однажды летом 1935 года, вспоминает он, отец, обращаясь к детям, вдруг произнес странную фразу: «Что-то мы все-таки не додумали…» По словам сына, Постышев все насущные проблемы всегда обсуждал с детьми. На этот раз «чем-то недодуманным» оказался вопрос о елке. Леонид приводит речь отца, которая представляет собой вариант все той же заметки в «Правде». Однако в его изложении эта речь приобретает мемуарный характер: говорится уже не о каких-то абстрактных «детях рабочих, с завистью через окно посматривающих на… елку и веселящихся вокруг нее детей богатеев», а о самом Постышеве и его сверстниках: «С какой завистью мы заглядывали в окна богатеев, где вокруг наряженной и обвешанной подарками елки водили хороводы буржуйские дети».

Составляя мемуары об отце, сын подготовился к изложению вопроса лучше, чем сослуживцы. В разговоре с детьми Постышев серьезно обосновывает свое решение вернуть елку: теперь, когда появилась возможность дать детям рабочих радостный праздник, елку запретили как поповский предрассудок; однако при этом хорошего, веселого праздника для детей так и не придумали. Попы были умнее: они, несмотря на то что елка — обряд языческий, не стали с ним бороться, а использовали в своих интересах; «…подумал еще и сказал твердо: „Вот будет очередной пленум ЦК, выступлю и поставлю вопрос о том, чтобы вернуть нашим детям этот чудесный праздник“». Отец напоминает детям о тех елках, на которых они сами присутствовали до наложенного запрета: «Да вы сами-то, наверное, помните, как маленькие веселились на елке?» Проблема обсуждается с разных сторон. Встает вопрос и о вреде, наносимом порубкой деревьев: «Но нам в школе объясняли, почему елку запретили: в лесу вырубали очень много маленьких елочек и этим наносили вред природе!» — замечает кто-то из детей. Однако у отца уже все продумано, и он без промедления отвечает, что елочки можно будет специально выращивать для продажи вблизи городов; «можно же делать их искусственными, из пластмассы или еще из чего-нибудь, чтобы использовать не один год…» (Вопрос о елочных плантациях, насколько мне известно, не поднимался вплоть до 1960‐х годов.)

Перед Новым годом Леонид тяжело заболевает двусторонним воспалением легких. Когда отец уезжал на пленум, состояние сына было критическим. Вернувшись через несколько дней из Москвы, Постышев сразу же идет к сыну, ставит на тумбочку возле его постели маленькую елочку, включает вилку в розетку — и «засветилась десятком маленьких стеклянных свечек красивая искусственная елочка»: «Смотри, что я тебе привез из Москвы! Это подарок тебе и всем советским детям. С этого Нового года опять будет праздник елки!» Леонид моментально пошел на поправку: подаренная отцом елочка способствовала его выздоровлению. В семье так и говорили, что вылечили его не врачи, а елка [см.: {350}: 303–304].

В посвященном Постышеву романе В. Н. Исаева «Соратник Сталина», вышедшем в 1999 году и «написанном по недавно рассекреченным документам архива ФСБ», легенда о человеке, подарившем елку советским детям, получает дальнейшее развитие. Эпизод о елке развернут здесь в пространное повествование и оформлен как самостоятельная новелла. Материалом, помимо все той же заметки в «Правде», послужили биографии и воспоминания о Постышеве, но главным ее стержнем, судя по всему, явились мемуары сына, предоставившие автору почву для безудержной фантазии. Как пишет Исаев, незадолго до наступления 1936 года Павел Петрович устраивает со своими детьми домашний «партактив», на котором ставит «проблему государственной важности» — о возвращении елки советским детям. На вопрос, как они предпочитают встретить Новый год — с елкой или без елки, все дети, не задумываясь, дружно высказываются за елку, но тут же пугаются. Для оправдания своего крамольного желания они ссылаются на «Елку в Сокольниках»: «Почему так получается? Все мы помним знаменитую елку в Сокольниках — во всех газетах писали про нее, про то, как у московской детворы побывали на елке Владимир Ильич Ленин и Надежда Константиновна Крупская, а теперь про елку и говорить нельзя?» Вопрос о елке был задан и больному Леониду. Подросток реагирует на него весьма скептически: «А кто вам ее разрешит, разбежались, она отменена, как буржуйская забава, чуждая нам…» Отец молча наблюдает за детьми, но в душе он уже знает: «елка в стране будет!»

Выслушав мнение детей, отец делится с ними воспоминаниями о своем тяжелом детстве. Сюжет «чужая елка» приобретает в этом рассказе особенный драматизм: оказывается, маленький Павлик вместе со сверстниками, с завистью глядя в окна на елки в богатых домах, рисковал жизнью: «В такую же новогоднюю пору, перебравшись через высоченную изгородь господской усадьбы», они, дети рабочих, «подбирались к ярко освещенным окнам, за которыми горела огнями чудо-елка. Она будила воображение, влекла к себе»; «мальчишки с рабочих прокопченных окраин Иваново-Вознесенска уже ползли к ней… казалось, со всех концов города была видна елка, которая могла стоить им жизни». Здесь следует напомнить, что даже в самых трагических рассказах о бедных малютках, глядящих через окно на чужую елку, никто и никогда не угрожал им. В худших случаях они просто замерзали тут же под окном.

«И кто-то, помню, сказал, что видел в доме у елки мальчика, который был недоволен праздником, сидел кислый и хмурый, мы даже остановились посреди улицы — это казалось невероятным», — продолжал вспоминать Постышев, стремясь подчеркнуть, сколь сильно дети рабочих желали иметь елку. «С какой горестью взирал я на своих оборванных братьев, какой жестокой и несправедливой виделась мне их жизнь, а ведь они такие же дети, как и те, за освещенными окнами особняка, и им, конечно, хотелось бы такую же елку, такие же подарки на ветках, такой же праздник, хоровод…» Вспомнил Постышев и об обстановке спального рабочего района Иваново-Вознесенска, где прошли его детство и трудовая юность, те комнаты, в которых о елке детям и мечтать было нельзя: «Вот так мы жили тогда. И куда было деться с елкой — не принесешь же ее в нашу „спальню“, да и мало кому принесла бы она в ту пору радости. Наработавшись за день в цехе, не то что елочку, а жить не захочешь…»

Включение в роман о человеке, все предложения которого (как пишут о нем) «казались заимствованными из самой жизни, возвращенными ей по справедливости», традиционного сюжета о «чужой елке», приуроченного к пролетарскому периоду борьбы с царизмом, весьма знаменательно. Постышев, как стремится показать автор, на себе познал, что значит быть лишенным елки, и через всю свою жизнь пронес память о страстном желании ребенка с окраины пролетарского городка иметь елку. Это и стало важнейшим стимулом к его хлопотам по восстановлению отвергнутого обычая. Домашний «партактив» единогласно принимает решение «о необходимости восстановления празднования Нового года с елкой».

Павел Петрович едет на пленум, где, согласно автору романа, выступает с предложением об организации в стране новогодних детских елок. По возвращении домой он ставит у кровати больного сына, на выздоровление которого, по мнению врачей, уже не было никакой надежды, «крошечную искусственную елку, украшенную игрушками». Леонид перестает кашлять и встает с постели: елочка спасает его, вылечив от тяжелой затяжной болезни, как это неоднократно бывало в традиционных рассказах о елке-спасительнице и избавительнице: «Всем им казалось, что на всем белом свете рядом с елкой никто никогда болеть не будет, потому что счастьем тоже можно лечиться, оно сильнее профессоров и лекарств» [см.: {173}: 296–301].

Как нетрудно заметить, текст этой новеллы опирается на штампы традиционных рождественских произведений о елке, начиная от страстного желания детей иметь елку и кончая самыми популярными и избитыми сюжетами о рождественском дереве — «чужой елке» и «чуде исцеления», свершающемся в его присутствии. Так на основе небольшой заметки, опубликованной в «Правде», была создана легенда о человеке, подарившем елку советским детям. В этой этиологической легенде, объясняющей существующий порядок, Постышеву приписывается роль «творца», «культурного героя», возвратившего людям утраченный ритуальный объект. Текст конструируется на основе определенного набора штампов и весьма ограниченной документальной информации. Процесс создания этой легенды показывает, каким образом происходит активизация архетипической структуры: вместо восстановления причинно-следственного процесса (почему елка была разрешена) создается повествование о «начале», «происхождении», «восстановлении» явления и о герое, который явился его «творцом» [см.: {267}: 23–40].

Как сказал Пушкин, бывают странные сближения. Задолго до появления заметки Постышева, в 1919 году, А. И. Куприн напечатал в выходившей в Гельсингфорсе газете «Новая русская жизнь» юмористический святочный рассказ «Последний из буржуев», действие которого приурочено к концу 1935 года: накануне Рождества к единственному сохранившемуся в СССР буржую Рыбкину приходят два комиссара, которые утешают его, просят не умирать и не переходить «на советскую платформу». А буржуй совсем раскис, бродит перед Рождеством по городу и с грустью вспоминает старые времена: «Вот, думаю, прежде у людей елка бывала… детишки… свечей много… золото сусальное блестит… бусы качаются… смолой пахнет. И так грустновато мне стало…» Вернувшись домой, он вдруг обнаруживает у себя в гостиной небольшую елочку, «всю сияющую маленькими теплыми огоньками»: «Золотые и серебряные украшения весело поблескивали. Тут висели, подрагивая и чуть раскачиваясь, миниатюрные гильотинки, изящные модели виселиц, топоры и плахи, серпы и молоты и другие революционные игрушки и эмблемы». Как оказалось, эту елочку устроили «последнему буржую» в утешение те самые два комиссара. «„В борьбе обретешь ты имя свое“, — пролепетал Рыбкин и заплакал. Заплакал от горя и умиления» [см.: {219}: 77–78].

Елка Ильича

В обширной детской лениниане, которая на протяжении нескольких десятилетий создавалась советскими писателями, специализировавшимися на конструировании канонического образа В. И. Ленина, два сюжета имеют прямое отношение к нашей теме: «Елка в Сокольниках» и «Елка в Горках». Нескольким поколениям советских людей рассказы о Ленине, присутствовавшем на детских елках, были известны едва ли не с младенчества. Их читали в детских садах, они включались в буквари, в школьные учебники и хрестоматии, они миллионными тиражами издавались в сборниках «Ленин и дети» (в 1983 году, например, тираж одной из таких книжек составил два миллиона шестьсот тысяч экземпляров [см.: {55}]). Создание и тщательная обработка произведений, в которых вождь мирового пролетариата и основатель Советского государства организует для детей елку, беспечно веселится с детьми и водит с ними хоровод вокруг разукрашенного дерева, вызывались необходимостью не только утвердить, но и постоянно поддерживать в детях культ «дедушки Ленина». У маленьких читателей или — чаще — слушателей этих произведений должно было возникать ощущение абсолютной естественности и правомерности описываемого события: ведь Ленин, как им постоянно внушалось, очень сильно любил детей.

Каждый из этих текстов — «Елка в Сокольниках» и «Елка в Горках» — имеет свою историю. Они возникли в разное время, основываются на разных событиях и разных источниках. Прежде чем был выработан их канонический вариант, оба текста тщательно и неоднократно редактировались. История их создания показывает, сколь строго в процессе формирования образа Ленина, идеализированного в человеческом отношении и безукоризненного в идеологическом плане, взвешивались и подтасовывались факты, фильтровались подробности и нюансы событий его биографии.

В основу «Елки в Сокольниках» положены воспоминания видного советского и партийного деятеля, сподвижника Ленина В. Д. Бонч-Бруевича. Эпизод о елке в сокольнической Лесной школе, на которой присутствовал Ленин, содержится в очерке «Нападение бандитов на В. И. Ленина в 1919 г.», который впервые вышел отдельной брошюрой в 1925 году в издательстве «Жизнь и знание». Через пять лет, в 1930 году, был опубликован цикл воспоминаний Бонч-Бруевича «Три покушения на В. И. Ленина», а год спустя увидел свет полный свод его «Воспоминаний о Ленине», который представляет собой довольно толстую книгу. В нем интересующий нас очерк имеет название «Нападение на Владимира Ильича Ленина в 1919 г.». Сюжетным центром этого очерка является не столько праздник елки, сколько эпизод нападения бандитов на машину, в которой Ленин ехал в Сокольники. Главная цель мемуариста состояла в изображении постоянных опасностей, которые подстерегали Ленина на его жизненном пути. И хотя в данном случае ему угрожали не враги, а простые бандиты, автору было важно донести до сознания читателей мысль о том, сколь часто Ленин подвергался смертельной опасности.

Как рассказывает Бонч-Бруевич, в конце 1919 года Н. К. Крупскую по настоянию Ленина отправили для поправления здоровья в Лесную школу, расположенную в Сокольниках. Ленин часто навещал жену, и однажды в конце декабря он предложил Бонч-Бруевичу отправиться в Сокольники вместе с ним, чтобы повидаться с Надеждой Константиновной, а заодно и принять участие в детском празднике елки. Ленин дал Бонч-Бруевичу деньги «для складчины» и наказал ему купить продукты и игрушки для елки: «…Доставайте, где хотите, пряников, конфет, хлеба, хлопушек с костюмами, масок, игрушек и поедем 24 декабря к вечеру» [см.: {54}: 370]. Выполнив наказ и приехав в школу, Бонч-Бруевич обнаружил, что Ленина там еще нет. Все с нетерпением поджидали его, дети отказывались начинать без него праздник, Надежда Константиновна беспокоилась. Появившийся наконец Ленин прежде всего попросил Бонч-Бруевича не волновать Надю, а потом рассказал ему о происшествии, случившемся с ним по дороге в Сокольники: на машину, в которой он ехал, напали бандиты, грозили револьвером, вышвырнули его и шофера из машины, оставив на дороге, так что им пришлось добираться до Сокольников «своим путем». Бонч-Бруевич немедленно вызвал по телефону отряд курсантов для охраны Лесной школы и, связавшись по телефону с Дзержинским, организовал срочные розыски машины, которую нашли брошенной в лесу.

А тем временем в школе проходит праздник. Ленин ласково беседует с детьми, вызывая у них полное доверие к себе, организует хоровод вокруг елки, поет с ними песни, играет в кошки-мышки. После того как на дереве зажглась иллюминация, устроенная местным электриком, «ликованию и радости детей не было конца, и все еще бодрей запели и закружились в дружном хороводе вокруг елки, которая переливалась разноцветными огоньками». Поскольку больше рассказывать о празднике было явно нечего, то автор снова и снова, слегка варьируя фразы, пишет о хороводе как главном елочном ритуале: «Вот опять и опять закружились вокруг елки, складно запели другую песню <…> и все понеслись быстрей и быстрей в радостном хороводе смеющихся и счастливых детей». Рассказ о елке в Сокольниках Бонч-Бруевич заканчивает фразой, характеризующей Ленина: «Ведь он так сильно и привязчиво любил детей!», после чего снова возвращается к теме о нападении бандитов и рассказывает, как проводилось расследование этого инцидента [см.: {54}: 374–376].

Несмотря на то что полностью мемуары Бонч-Бруевича были опубликованы в 1931 году, в самый разгар антиелочной кампании, эпизод о елке в Сокольниках не был из них исключен. По всей видимости, этому способствовал ряд причин: во-первых, речь шла о событиях давнего прошлого; во-вторых, их автором было авторитетное лицо, ближайший соратник Ленина; в-третьих, в контексте всего корпуса воспоминаний эпизод о елке составил небольшую и на общем фоне малозначимую их часть. И все же до «реабилитации» елки в конце 1935 года рассказ о празднике в Сокольниках продолжал оставаться лишь мемуарным эпизодом: «для детского пользования» он не употреблялся.

Однако сразу после того, как елка была разрешена, этот эпизод «отпочковался» от полного текста «Воспоминаний о Ленине» и в отредактированном и адаптированном для детей виде зажил самостоятельной жизнью, бесконечное количество раз переиздаваясь в сборниках «Рассказы о Ленине», «Ленин и дети» и др. Впервые переработанный для детей текст появился вскоре после опубликования в «Правде» статьи Постышева, когда срочно понадобились данные, подтверждающие правомерность возвращения елки. Уже в 1936 году под названием «Владимир Ильич на елке» он был включен в первое советское пособие по устройству елки. В этом издании текст Бонч-Бруевича помещен вторым по значимости материалом — после перепечатанной из «Правды» директивной статьи Постышева. В отличие от более поздних переработок, этот вариант еще тесно связан с первой его редакцией «для взрослых». Начав с того, что Ленин очень любил детей, Бонч-Бруевич рассказывает и о болезни Крупской, и о ее отъезде в Лесную школу в Сокольники, и даже дважды называет дату праздника, которая в поздних редакциях никогда не указывалась, — 24 декабря (то есть сочельник). Этот небольшой текст разбит на три главки. В первой дается завязка (замысел поездки); во второй рассказывается об обычае новогодней елки (ведь рассказ адресовался детям, которые росли в эпоху запрета на елку и потому не были с ней знакомы; впоследствии этот фрагмент был исключен за ненадобностью); в третьей говорится о самом празднике. Заключается рассказ фразой: «И мне хотелось бы, чтобы все дети знали, что сердце Владимира Ильича всегда билось за радость и счастье детей. Он их ценил и любил» [см.: {52}: 8].

Редактирование текста «Елки в Сокольниках», как показывают его издания разных лет, производилось неоднократно, и делалось это, по-видимому, как самим автором, скончавшимся в 1955 году, так и позже. В последующих вариантах из него полностью был исключен эпизод нападения бандитов на машину, в которой Ленин ехал в Сокольники. Действие начинается прямо с его обращения к рассказчику: «„Хотите, Владимир Дмитриевич, участвовать в детском празднике?“ — „Хочу“, — говорю». После этого Ленин передает Бонч-Бруевичу деньги на покупку продуктов и игрушек, причем если в первоначальных вариантах в речи Ленина сохранялось указание на то, что деньги даются «для складчины» (то есть являются лишь частью тех средств, которые потратятся на елку), то в последующих обработках Ленин говорит: «А на расходы вот вам деньги» [см.: {55}: 11–12]. Этим подчеркивалось, что Ильич все затраты на детский праздник взял на себя. Помещенный далее краткий рассказ о тяжелой материальной обстановке 1919 года имеет своей целью обратить внимание на щедрость Ленина, не жалеющего денег на устройство праздника для детей. О необходимости навестить Надежду Константиновну в одних вариантах упоминается («И поедем завтра к вечеру в школу Надю навестить» [см.: {53}: 54]), в других опускается, и в этом случае остается непонятным, откуда она вместе с сестрой Ленина Марией Ильиничной вдруг появляется на празднике, когда дело доходит до раздачи подарков.

Но самое главное — в переработанной для детей версии получает дальнейшее развитие тема «Ленин и дети». Ленин предстает здесь как талантливый педагог, сразу же берущий инициативу по проведению праздника в свои руки. Он с легкостью вовлекает детей в игровую ситуацию и моментально завоевывает их доверие: водит с ними хоровод вокруг елки, играет в кошки-мышки, снова ходит с песнями вокруг елки, рассматривает вместе с ними школьный зоологический уголок и т. д. «Ребята в восторге…»; «После игры завязалась беседа»; «Дети говорили с ним просто, и не чувствовалось никакого стеснения»; «Он быстро узнал их имена, и надо было удивляться, как он только не путал их»; «Владимир Ильич углубился в их дела, да так, как будто он всю жизнь только и делал, что занимался со школьниками». Рассказ оканчивается сообщением о том, что дети впоследствии писали Ленину письма, «а он, хотя был очень занят, всегда отвечал им» [см.: {55}: 14–15].

В версии для детей было подвергнуто редактированию и указание на дату события в Сокольниках. В тексте мемуаров праздник датируется дважды: в начале очерка о нападении на Ленина бандитов и в рассказе шофера о происшествии по дороге в Сокольники: «В сочельник, 24 декабря, — рассказывал мне шофер тов. Гиль…»; и несколько далее: «Ввиду сочельника народу на тротуарах было очень много» [см.: {54}: 378]. В первой переработке для детей 1936 года указание на время дается в речи Ленина, обращенной к Бонч-Бруевичу («…и поедем 24 декабря к вечеру Надю навестить» [см.: {52}: 5]). В последующих изданиях дата убирается: в адресованном детям тексте не следовало акцентировать внимание на том, что елка состоялась в сочельник, дабы не компрометировать Ленина, устроившего детям праздник как раз накануне Рождества. Поэтому событие вообще перестали датировать. Предполагалось, что маленьким читателям и так ясно, что празднование елки происходит в самом конце декабря — перед Новым годом, когда и принято устраивать в школе елки.

Воспоминаний Бонч-Бруевича о таком значительном эпизоде в жизни вождя, как устроенная им детская елка, оказалось недостаточно. Вскоре появилась обработка этого текста, сделанная детским писателем А. Т. Кононовым, который специализировался на создании легендарных текстов о Ленине [см.: {200}; 201], составивших «основное ядро его творческого наследия» [см.: {297}: 3]. Кононов приступил к работе над рассказами о Ленине в 1930‐е годы, а первое издание его «Елки в Сокольниках» появилось в то время, когда елка активно утверждалась в качестве одного из советских символов, который необходимо было подтвердить непререкаемым авторитетом. Впервые обработка Кононова была включена в сборник «Елка», вышедший в 1941 году. Проделанная им редактура эпизода о елке в Сокольниках была значительна и в высшей мере показательна: в его тексте события представлены не с точки зрения соратника Ленина, а глазами самих детей, учащихся сокольнической школы, где с самого начала и происходит действие рассказа: «За елкой недалеко было ездить. Тут же, в Сокольниках, выбрали дерево получше, покудрявее, срубили и привезли в лесную школу». Ребята наблюдают за тем, как школьные работники прибивают елку к двум накрест сколоченным доскам, а на следующий день с самого утра начинают поджидать Владимира Ильича, приставая к школьному завхозу (старому петроградскому рабочему, якобы знавшему Ленина еще до революции), приедет ли Ленин: «А что если Ленин не приедет?»; «А если метель будет, Ленин приедет все-таки? Или нет?» На это завхоз уверенно отвечает: «Раз Ильич сказал, что приедет, значит приедет!»; «Не приставайте! Говорю вам — раз он сказал, что приедет, значит приедет» [см.: {199}: 5].

В рассказе Кононова главным препятствием на пути Ленина в сокольническую школу оказывается не нападение бандитов, а разыгравшаяся метель: «Метель и в самом деле поднялась. Засвистел в соснах ветер, сухой снег закружился по земле белыми змейками»; «На дворе ветер свистит, сухой снег звонко бьет в окна комнат» [см.: {200}: 4]. Но Ленин, несмотря на буйство стихии, разумеется, приезжает. Он раздевается, вытирает платком мокрое от снега лицо и сейчас же идет к ребятам, которые его сразу узнают: ведь «сколько раз они видели портрет Ленина!» — восклицает автор. Для советских детей было вполне естественно, что ученики школы в Сокольниках через два с небольшим года после Октябрьской революции знают Ленина в лицо, что его внешность была так же хорошо известна, как им самим, сотни раз видевшим Ленина на портретах. Растерявшиеся вначале дети быстро осваиваются: Ленин ведет себя столь непосредственно, что они тут же начинают водить с ним хоровод вокруг елки и играть в предложенную им игру в кошки-мышки.

В изложении Кононова дети уже не представляют собой безликой массы: они наделены именами (Вера, Катя, Сеня), которые Ленин тотчас же запоминает и ни разу не ошибается; дети различаются возрастом, ростом, характером, речью. В рассказ включается эпизод с ряженым слоном, которого изображают два работника школы; описывается игра в жмурки, после чего все ребятишки вместе с Лениным попросту принимаются бегать вокруг елки. Маленькая Катя держала Ленина за руку: «У Ленина рука была большая, теплая». И тут неожиданно, неизвестно откуда, появляются ранее не упоминавшиеся (но, по мемуарам Бонч-Бруевича, присутствовавшие в это время в школе) Надежда Константиновна и Мария Ильинична, которые вносят большую корзину с подарками: «Эти подарки привез ребятам Ленин. Кому достался автомобиль, кому труба, кому барабан. Катя получила куклу». Если в тексте Бонч-Бруевича говорится, что в конце праздника Ленин «тепло простился с маленькими друзьями», то у Кононова он, подобно Деду Морозу, выполнившему свою роль, как и полагается этому мифологическому персонажу, неожиданно исчезает: «А Ленин как-то незаметно, под шумок, вышел из комнаты и уехал» [см.: {199}: 9]. «Вот какая была елка на окраине Москвы, в Сокольниках, в 1919 году», — говорится в поздних вариантах [см.: {200}: 12].

Этот текст, равно как и переработка для детей мемуаров Бонч-Бруевича, выходил ежегодно многотысячными тиражами в изданиях серий «Библиотека детского сада», «Школьная библиотека», для дошкольного возраста, для младшего школьного возраста и т. д. с иллюстрациями разных художников. Самыми известными являются иллюстрации Н. Н. Жукова — художника, начавшего с 1940 года создавать серию тематических рисунков «В. И. Ленин». В эту серию вошли и иллюстрации к «Елке в Сокольниках». На одном из них Ленин изображен разговаривающим с мальчиком, в то время как другие дети сгрудились вокруг них; на другом Ленин сидит в окружении детей и внимательно слушает девочку, декламирующую стихотворение; на третьем — он во время игры в кошки-мышки высоко поднимает девочку, чтобы спасти ее, «мышку», от «кошки», и т. д. И все это происходит на фоне роскошного разряженного дерева. Трудности 1919 года, о которых упоминает Бонч-Бруевич, здесь не просматриваются ни в чем: богато убранная елка, под стать рождественским деревьям в самых зажиточных дореволюционных домах, прилично одетые (по моде 1940‐х годов) дети, дорогие подарки. Событие модернизируется и абстрагируется, становится внеисторичным — вечным примером доброты и щедрости вождя.

Иллюстрация Н. Жукова к рассказу А. Кононова «Елка в Сокольниках» (1941)

Кроме переработки Кононова, существует еще по крайней мере две версии сюжета, отраженного в мемуарах Бонч-Бруевича. В вышедшем в Свердловске в 1940 году сборнике «Морозко» тот же сюжет под заглавием «Ленин на елке» дан в обработке А. Гутмана (или Гутман?). Как и в тексте Кононова, события с самого начала разворачиваются в Лесной школе. Елку срубает и устанавливает сторож Иван Кузьмич; дети бегут к заведующей Ольге Петровне и спрашивают ее, чем украсить дерево; они сами мастерят игрушки (кораблики, звездочки и ватного Деда Мороза), после чего начинают поджидать Ленина: «Вот и елка готова, и темнеть начало, а Ильича все нет и нет». И тут действие переносится на лесную дорогу, где Ленина с женой задержали бандиты. Однако после того как Ленин решительно заявил им: «Я должен быть сегодня на елке. Меня ждут дети», — бандиты отпускают его. Ленин появляется в школе, весь обсыпанный снегом. «И ведь он был похож на Деда Мороза», — комментирует автор, сближая таким образом образ вождя с мифологическим дарителем подарков. Ленин, играя с детьми, сажает на плечи малыша и со словами «Кавалерия, за мной! В галоп!» бежит вокруг елки. «Елка горела разноцветными огнями. В комнате было светло и шумно. Взявшись за руки, дети и взрослые бежали друг за другом». В конце праздника Ленин, как Дед Мороз, раздает подарки. Повествование завершается словами: «Это было много лет тому назад, в январе 1919 года. Дети, которые видели тогда Владимира Ильича, уже стали взрослыми. Но никогда они не забудут, как Ильич был у них на елке» [см.: {111}: 113–118]. Автор переработки, видимо, запутавшись в послереволюционных календарных переменах, датирует событие в Сокольниках почти годом раньше: не декабрем 1919 года, а январем того же года.

История создания и редактирования «Елки в Горках», пожалуй, еще сложнее и запутаннее, чем история «Елки в Сокольниках». Этот текст, знакомый нам по ряду обработок, является результатом коллективного творчества как участников и свидетелей события в Горках, так и создателей канонической биографии Ленина. Согласно последнему варианту «Биографической хроники» Ленина, по его инициативе (тогда уже тяжело больного и парализованного, о чем, конечно же, в детских изданиях не говорится) в имении Горки под Москвой, где Ленин жил последние два года, была организована елка для местных детей. Ильич принимает их у себя, ласкает их и веселится с ними, водя вокруг елки хоровод. Это событие имеет документальное подтверждение в виде явно сфабрикованного фотоснимка, на котором Ленин в окружении детей сидит в кресле на фоне елки; правой рукой (парализованной) он поглаживает детей по головкам.

Скрупулезное источниковедческое исследование реконструкции события, легшего в основу сюжета «Елки в Горках», проделал Б. А. Равдин (псевдоним Н. Петренко). В двух главах его фундаментальной работы «Ленин в Горках — болезнь и смерть» — «Когда была елка а Горках?» и «Кто был на елке?» [см.: {333}: 243–251] — по многочисленным документам прослеживается, как тщательно и выверенно складывалась официальная легенда об устроенном в Горках детском празднике. В своем дальнейшем изложении процесса выработки этой легенды я опираюсь на эту работу.

Первые сведения о елке в Горках, как пишет Равдин, появились через несколько дней после смерти вождя, случившейся, как известно, 21 января 1924 года. 24 января газета «Вечерняя Москва» сообщила, что в «последние дни перед смертью» Ленин устроил елку для живущих вблизи Горок крестьянских детей. В тот же самый день в «Правде» было напечатано «Сообщение о болезни и смерти В. И. Ленина», подписанное лечившими его врачами, где также упоминалось о прошедшей в Горках елке: «На рождество 1923 года была устроена елка для детей». В газете «Известия» в материале под названием «В Горках» тоже упоминалось о проведенном в Горках празднике. В создании канонического текста, как показывает Равдин, одной из главных проблем оказался поиск наиболее благоприятного варианта датирования «елочного» события с участием Ленина. Указывать на то, что праздник приурочивался к христианскому празднику Рождества (будь то 25 декабря, то есть Рождество европейское, или же 7 января, то есть русское Рождество), было явно нежелательно.

Несмотря на то что в начале 1924 года борьба с церковью и религиозными праздниками еще только начиналась, все же писать о том, что Ленин отмечал Рождество и даже приглашал на этот праздник детей, авторы материалов не осмеливались. Поэтому в первом сообщении (в «Рабочей Москве») точная дата проведения елки вообще не указывается: дается обтекаемое выражение «в последние дни перед смертью». Второе сообщение, подписанное врачами, по мнению Равдина, датировало событие верно, приурочив его к Рождеству 1923 года — то есть к 25 декабря. В третьем сообщении, в газете «Известия», временем проведения елки названо «комсомольское рождество», о существовании которого говорилось выше. Вплоть до 1929 года день Рождества был нерабочим днем. Поэтому, скорее всего, и елка состоялась 25 декабря 1923 года. На это указывают большинство участников, отметивших, что событие имело место в конце декабря. О том же пишет и сестра Ленина М. И. Ульянова: «На Рождество 1923». Через несколько месяцев после смерти Ленина один из участников елки в Горках Г. Я. Лозгачев приводит ту же датировку: 25 декабря. Обнародование этой даты, как считает Равдин, было сделано «с ведома и согласия Крупской или одной из сестер Ленина…» Племянник Ленина В. Д. Ульянов, который присутствовал на елке в возрасте шести лет, вряд ли мог запомнить точную дату, однако и он также говорит о декабре 1923 года. В 1926 году жена давнего сподвижника Ленина И. И. Радченко со слов Крупской записала в дневнике: «Последнюю елку в Горках он [Ленин] устроил при помощи Марии Ильиничны незадолго до своей смерти, в конце 1923». В мемуарах психиатра В. П. Осипова, лечившего Ленина, записано: «На Рождество была устроена елка для местных детей. Их собралось порядочно, дети играли, бегали, шумели, Владимир Ильич принимал очень живое участие в этом, сидя тут же. Возник вопрос, не утомился ли он, не мешают ли ему шум и беготня, но он показал, чтобы детей оставили в покое».

До середины 1950‐х годов так и считали, что елка состоялась в конце декабря, накануне Нового года, когда и полагается устраивать елки. Поэтому подобная датировка никого не удивляла, и никому не приходило в голову соотносить елку в Горках с Рождеством. И все же на всякий случай в хрониках жизни и деятельности Ленина об этом событии вообще не упоминалось, несмотря на стремление их составителей зафиксировать едва ли не каждую минуту жизни вождя. Составителям хроник было ясно, что елка в Горках проходила именно на Рождество, и «ее организация в рамках антирелигиозной пропаганды советского государства и воинствующего атеизма его основателя была несколько двусмысленной». «Странность ситуации, — пишет Равдин по этому поводу, — отметили и сотрудники охраны, которым поручили в ближайшем лесу вырубить дерево для торжества». Один из них позже записал: «Задание… показалось мне необычным по тем временам. Как известно, елки тогда не принято было устраивать…» Не исключено, однако, что в этой записи дается модернизированная реакция мемуариста: строжайший запрет на елку, гонения на нее начались, как мы уже видели, несколькими годами позже: в середине 1920‐х годов елка еще не была запрещена. Показательно, что М. И. Ульянова, бывшая главным организатором праздника, под руководством которой на дереве развешивали игрушки и устанавливали звезду, водила вместе с детьми хоровод вокруг елки и пела с ними «Варшавянку» и другие революционные песни. Итак, судя по всему, елка в Горках состоялась в день западного Рождества, то есть 25 декабря 1923 года.

Однако с этой датой биографам Ленина и идеологам детской литературы, бдительно следящим за тем, чтобы нежелательные элементы не проникали в издания для детей, нельзя было согласиться. Поэтому постфактум дата елки в Горках была перенесена на более подходящее число, а именно — на 7 января, то есть на день русского Рождества. Но и эта дата, напоминая о православном празднике, тоже не подходила. И в результате биографы Ленина остановились на хронологически неопределенном, но вполне подходящем в новых условиях варианте — «новогоднем вечере»: «В новогодний вечер для детей, живущих в Горках, была устроена елка». Такая датировка, как справедливо замечает Равдин, «ни по старому, ни по новому календарю… не может вызвать сомнений в атеизме Ленина. Елку в Горках можно по праву называть „новогодней“». И только в двенадцатитомной «Биографической хронике» Ленина, выпущенной в 1982 году, событие в Горках датируется днем православного Рождества — 7 января. Сообщив (со ссылкой на воспоминания А. С. Курской [см.: {221}: 210]) о том, что в последних числах декабря 1923 года Ленин вместе с женой «составляет список подарков детям, приглашенным к ним на елку» [см.: {77}: 625], составители хроники под датой 7 января 1924 года делают следующую запись:

Ленин присутствует на елке, устроенной М. И. Ульяновой в большом зале для детей совхоза и санатория «Горки»; следит за играми детей, слушает их хоровое пение. В ответ на вопрос, не мешает ли ему шум детей, просит не останавливать их; вместе с Марией Ильиничной раздает детям подарки с елки [см.: {77}: 658–659].

Вторая проблема, которая требовала идеологической редактуры сюжета «Елки в Горках», была связана с числом и социальным составом участников праздника. Созданный Равдиным сводный список гостей, которые, согласно печатным текстам, присутствовали на елке, включает в себя детей крестьян и рабочих совхоза и деревни Горки, окрестных сел, рабочих и сотрудников соседнего санатория, местной больницы, ближайшего детского дома и, наконец, детей служащих в имении Горки. Таким образом, охваченными оказались дети всех социальных слоев: крестьян, рабочих, служащих. Охрана вспоминает, что детей привезли «на пяти лошадях, запряженных в сани». Если в 1924 году Г. Я. Лозгачев говорил, что «собралось человек 10 детей», то с середины 1950‐х годов он, устав «сопротивляться требованиям эпохи», неизменно в своих переиздававшихся мемуарах отмечал: «Все это были детишки рабочих и служащих совхоза, санатория и местной больницы. Среди них и школьники, и малыши трех-четырех лет, ни один не был обойден приглашением». В 1938 году художница Е. С. Зернова обратилась к Крупской с просьбой рассказать о том, как проходила елка в Горках. В ответ Крупская написала:

Дорогой товарищ, я не советовала бы Вам брать эту тему. Ильич ничего против елок не имел, но и не придавал им никакого значения. Он был на елке в Горках, но тогда он был тяжело болен, его вывезли на елку в кресле, было на елке ребят там очень мало.

Напомним, что незадолго до этой переписки елка вновь была возвращена — отсюда и интерес к «Елке в Горках» у художницы, которая явно намеревалась написать картину на эту тему.

На деле, как полагает Равдин, на празднике в Горках присутствовало не более пяти-шести родственников, воспитанников и близких семьи Ульяновых и, кроме того, несколько детей персонала, обслуживавшего Горки.

Переложения для детей сюжета о елке в Горках, как это случилось и с сюжетом «Елка в Сокольниках» Бонч-Бруевича, на протяжении нескольких десятилетий продолжали кочевать по детским сборникам. Его переработку для детей сделали, например, Павло Макрушенко, автор сборников рассказов «Об Ильиче» и «Елка в Горках») [см.: {251}: 57–62; см. также: 252], и Виссарион Саянов. Приведу ныне совсем забытое стихотворение Саянова, опубликованное в «Правде» 21 января 1954 года в день тридцатой годовщины смерти Ленина:

Когда в Георгиевском зале

Заводят быстрый хоровод

И песня счастья рвется в дали,

Я вспоминаю давний год,

И снова вижу елку в Горках

Для деревенских малышей,

Старух в тулупах и опорках,

Приведших к Ленину детей,

Как будто к дедушке родному,

Как будто в свой отцовский дом,

К нему пленительно живому,

Чей шаг в веках мы узнаем.

Он был тогда смертельно болен,

А все светился лаской взгляд…

Он этой встречей был доволен

И звонким, чистым песням рад.

Смеялись девочки лукаво

И пели песни вперебой,

Был Дед-Мороз красив на славу —

Мальчишка с белой бородой,

И всех лесов окрестных ели

В сиянье звездного луча

До ночи с завистью глядели

На эту елку Ильича.

На ней горели ярко свечи

И розы пышные цвели…

А он мечтал в тот давний вечер

О счастье всех детей земли. [см.: {393}: 2]

«Праздник радостного и счастливого детства в нашей стране»

В городах страны моей,

В селах и поселках

Сколько вспыхнуло огней

На веселых елках!

С. Я. Маршак. Песня о елке

По мере того как елка стала обязательным новогодним мероприятием детских садов, школ, домов пионеров и клубов, возникла острая потребность в рекомендациях и программах проведения праздника. С 1936 года такие издания стали выходить одно за другим, предоставляя возможность школьным учителям и воспитателям детских садов опереться на «елочные» сценарии, которые разрабатывались работниками просвещения. Первый такой сборник — «Елка: Сборник статей о проведении елки» — был издан на следующий год после ее разрешения [см.: {139}]. Во вступительной статье Е. А. Флерина писала о той растерянности, которую испытали педагоги в конце 1935 года, узнав о необходимости срочно устроить праздник с елкой. Перед ними действительно стояла трудная задача: праздник нужно было организовать в течение нескольких дней (напомню, что статья Постышева вышла 28 декабря), но как его устраивать, никто не знал: каков должен быть сценарий, что следовало вешать на елку, как ее украшать, можно ли ангела, звезду, можно ли Деда Мороза и т. д.

Елка явилась внезапно. Ее никто не ждал, не готовился к ней. В магазинах не было ни елочных украшений, ни елочных игрушек — их не производили. В школах, детсадах, в семьях заволновались. Педагоги, родители, дети соорудили елку быстро, почти из «ничего» [см.: {476}: 9].

Педагоги ждали четких установок, опасаясь, как бы чего не вышло (и их можно понять!), но в большинстве случаев — прежде всего под нажимом властей — и в школах, и в детских садах, и в домах пионеров, несмотря на недостаток времени, елки были проведены.

На следующий год сборник по проведению елки был переиздан в существенно переработанном и дополненном виде. За ним последовали другие книжки-рекомендации по устройству новогоднего праздника, включающие в себя разработки елочных сценариев для школ и детских садов [см., например: 141]. В приложениях давались списки текстов для разучивания наизусть и для чтения в праздничные дни. Любопытно, что в первых сборниках бóльшую часть рекомендуемых текстов составляли произведения, взятые из пособий для проведения праздника елки, изданных еще в XIX веке. Это были все те же классические тексты русских поэтов о зиме («Зима!.. Крестьянин, торжествуя…» и «Вот ветер, тучи нагоняя…» Пушкина; «Не ветер бушует над бором…», «Мужичок с ноготок» и «В зимние сумерки нянины сказки…» Некрасова и др.). Из прозаических текстов печатались «Мороз Иванович» В. Ф. Одоевского, а также русские народные сказки о Морозе и Снегурочке. Однако уже в 1937 году этот традиционный набор текстов стал активно дополняться (а иногда и замещаться) стихотворениями и песнями советских детских поэтов, которые дружно и с энтузиазмом взялись за работу по созданию «елочных» текстов. Их количество стремительно возрастало с каждым годом. В 1940 году в один из номеров «Репертуарного бюллетеня» (где приводились списки разрешенных к использованию литературных и музыкальных произведений) были включены песни «Елка» на слова О. Высоцкой, «Елочка» на слова М. Ивансон, «У елочки» на слова Я. Родионова, «Елочная песенка» на слова В. Лебедева-Кумача и «Елочка» на слова Е. Тереховой [см.: {368}].

Перед следующим, 1941 годом «Детгиз» сделал «подарок советским малышам», выпустив сборник «Елка» [см.: {136}]. Эта книга, которая готовилась как подарочное издание, была иллюстрирована В. М. Конашевичем. На ее обложке изображена сияющая огнями и украшенная яркими игрушками елка. В книгу были включены произведения, посвященные «новогодней елке и зиме», среди которых — новейшие тексты, надолго вошедшие в «елочный» репертуар: «Песня о елке» («Что растет на елке? / Шишки да иголки») С. Я. Маршака и «Елка» С. В. Михалкова («Елку вырублю в лесу, / Елку в школу принесу»). Здесь же впервые было напечатано и стихотворение З. Т. Александровой «Елочка»:

Маленькой елочке холодно зимой,

Из лесу елочку взяли мы домой…

«Елка». Рисунок Ю. Васнецова из книги «Круглый год. Книга-календарь для детей на 1948 год»

Однако этот простенький и неприхотливый текст был подвергнут критике за «неправдоподобие»: «Зачем фальшивить с детьми? Все они знают, что елочке в лесу не холодно и в тесной комнате ей хуже» [см.: {39}: 51–52]. Но, несмотря на это, вскоре положенная на музыку М. И. Красевым «Елочка» З. Т. Александровой стала одной из самых популярных новогодних детсадовских песенок.

В этом же сборнике впервые была напечатана переработка А. Т. Кононовым сюжета «Елки в Сокольниках», а также рассказ Героя Советского Союза К. Бадигина «Елка-метелка», повествующий о праздновании Нового года на палубе ледокола «Седов» — «за тысячи километров от Москвы, в Ледовитом океане, при сильнейших ледовых сжатиях и морозах…» Но и на этой елке были Дед Мороз, подарки и хороший ужин для матросов. На форзаце книжки напечатан текст песни, согласно которому счастье советских детей обеспечивают елка и «родной Сталин»:

Как весело! Как весело! Как радостно кругом!

Мы песней елку встретили, мы песню ей поем!

Мы песней елку встретили, мы песню ей поем!

Какая ты нарядная! С серебряной звездой:

Какая ты громадная! Как весело с тобой!

Какая ты громадная! Как весело с тобой!

Под звездами, под крышами, чтоб песня пронеслась,

Чтоб все на свете слышали, как весело у нас.

Чтоб все на свете слышали, как весело у нас.

У светлой елки станем мы и крикнем на весь свет:

Мы шлем родному Сталину наш радостный привет!

Мы шлем родному Сталину наш искренний привет! [см.: {136}]

Печатаются книжки о елке и местными издательствами. В Свердловске, например, в 1940 году был выпущен сборник «Морозко», куда вошли сказки, песни, рассказы, загадки и поговорки о зиме, детских зимних забавах, елке, морозе и пр. [см.: {276}]. Хотя и в этой книжке было вполне достаточно «идеологических материалов» (рассказ о Ленине на детской елке, стихотворение Г. Сикорской «Внучата Ильича» о тренировках маленьких бойцов и др.), тем не менее рецензент был раздражен обилием в ней «зимних образов» и, в частности, Мороза [см.: {485}: 52–54].

С. Струнников. Новогодняя елка в читальном зале библиотеки (Библиотека иностранной литературы. Москва). Фотография. [см.: {194}-]. РГБ.

\С. Струнников. У елки ребята с няней Велюшкиной Е. К. (Детская больница имени доктора К. А. Раухфуса). Фотография. 1944. РГБ.

С. Струнников. Дети рисуют поздравления с Новым годом (Детдом № 58. Директор Горбунова Н. Г.). Фотография. [см.: {194}-]. РГБ

Елка для детей железнодорожников: Концерт, игры, аттракционы. Ежедневно 1–10 января 1944 года… Плакат неизвестного автора. М.: Трансжелдориздат, 1943. РГБ

Все подобного рода сборники закрепляли канонический список «елочных» текстов, которые исполнялись на детсадовских и школьных елках, утверждая и повторяя с некоторыми вариациями сценарий детского новогоднего праздника.

Война прервала эту работу. Однако уже в первый послевоенный год вышла новая книжка об организации праздника елки в детских садах [см.: {140}]. Во вступительной статье были очерчены общие принципы проведения мероприятия с елкой — как «веселого детского праздника советской детворы», в котором должно быть «наличие традиционных моментов наряду с внесением нового сюрпризного материала» [см.: {118}: 4–5]. «Зрелищный момент», о котором говорится здесь, обнаруживает несомненную преемственность советской елки от дореволюционной детской елки с ее придуманной псевдонародной мифологией: персонажи напечатанной в этой книжке игры-инсценировки были обычными на елках еще в XIX веке. Данный составителями сценарий содержит в себе весь «набор персонажей, атрибутов и мотивировок», на основе которых на протяжении всех последующих десятилетий проводились детские елки на всей территории Советского Союза.

Устройство елок для детей сотрудников учреждений и промышленных предприятий стало обязательным. Задолго до наступления Нового года назначалась «елочная комиссия», обычно из профсоюзных активистов, в обязанности которых входила разработка программы праздника, оформление помещения, доставление елки, обеспечение Дедом Морозом, подготовка подарков для детей. Представление о предпраздничных хлопотах членов «елочной комиссии» можно получить из повести Лидии Чуковской «Софья Петровна», написанной в Ленинграде в 1939–1940 годах. Героиня повести, машинистка одного из издательств, была назначена ответственной за устройство елки для детей сотрудников:

Приближался новый, тысяча девятьсот тридцать седьмой год. Местком принял решение устроить елку для детей служащих издательства. Организация праздника была поручена Софье Петровне. Она кооптировала себе в помощницы Наташу, и работа у них закипела.

Рассказывается о заботах и тревогах, выпадавших на долю устроителей праздника:

Они звонили по телефонам на квартиры служащих, узнавая имена и возраст ребят; отстукивали на машинке приглашения; бегали по магазинам, закупая пастилу, пряники, стеклянные шары и хлопушки; сбились с ног, отыскивая снег.

Самым трудным оказался выбор подарков и принятие решения, «какой подарок сделать кому из ребят так, чтобы не выйти из лимита и в то же время чтобы все были довольны». Для каждого ребенка готовился особый подарок, что впоследствии вышло из практики советских елок, где предполагалось равенство всех детей. Из-за подарка дочке директора устроители елки чуть не поссорились: Софья Петровна хотела подарить ей большую куклу, в то время как ее помощница находила это бестактным. Елку «купили высокую, до потолка, с широкими, густыми лапами». Украшали ее с помощью лифтерши с раннего утра и до двух часов дня. В пакетики с конфетами вкладывали записки «Спасибо товарищу Сталину за счастливое детство». В середину большой красной пятиконечной звезды Софья Петровна вклеила кудрявую головку маленького Володи Ульянова. На верхушку елки водрузили звезду. Висевший на стене портрет Сталина во весь рост заменили другим — где Сталин изображен с девочкой на коленях. Праздник «удался на славу. Явились все ребята и почти все папы и мамы. <…> Дети радовались подаркам, родители восхищались елкой». Каждая деталь повести Лидии Чуковской отражает специфику организации елок в учреждениях предвоенного времени [см.: {503}: 23–24].

Если для Ленинграда, Москвы и других крупных городов устройство елки было делом хоть и несколько подзабытым, но все же привычным (следовало только учитывать требования времени), то в захолустье, особенно в деревнях, организация новогоднего праздника чаще всего была событием новым. Заметка шадринской газеты «Путь к коммуне» дает представление о ходе проведения первых детских елок в провинциальном городе:

Под марш «Веселых ребят» детвора влетела в зал, где стояла нарядная елка. Многие из детей видят ее впервые. Они от изумления застыли на месте… Другие, поднимая крик, прыгали вокруг елки с большим восторгом [см.: {57}: 14].

Дети, пораженные красотой дерева, рассматривают украшения, свечки, игрушки. Затем входят «два больших Деда Мороза», поздравляют детей с Новым годом и желают им учиться только на хорошо и отлично. Ребята смотрят балеты «Снежинки» и «Зайчики», поют песни и рассказывают стихи. Дети спрашивают Дедушек Морозов, принесли ли они подарки, после чего Деды уходят, возвращаются с полными подарков санками и раздают их детям. «Самолеты, автомобили, чайные приборы, куклы, дедки морозы, зайчики, бабочки и много других интересных игрушек получила детвора от Дедов Морозов» [см.: {57}: 13].

Впечатлениями о новогоднем празднике, устроенном в 1940 году в Опочке Псковской области, делится в своих воспоминаниях Виктор Русаков, живший в маленькой деревушке неподалеку от этого городка. Его мемуары сохранили для нас ряд особенностей новогодних праздников тех лет. Пригласительные билеты на районную елку выдавали только лучшим учащимся деревенских школ:

Меня и одноклассника моей сестры Егора Павлова, жившего в Кустове, пригласили, как лучших учеников школы, на районный новогодний утренник в Опочку. Получив от учительницы пригласительные билеты, отпечатанные на пишущей машинке, мы еще в полдень отправились в город, хотя знали, что праздник елки будет вечером.

Мальчиков встречают «две молодые, по-городскому одетые женщины, обе коротко остриженные, в одинаковых темно-серых костюмах». «Идите, раздевайтесь, — сказала… с улыбкой светленькая, — скоро начнем веселиться…» Первая в жизни елка вызывает у ребят чувство изумления и восторга:

Минут через десять распахнулась дверь в зал, где стояла огромная сверкающая елка. Такой красавицы мы отроду не видали… То и дело слышались восхищенные возгласы осмелевшей детворы:

— Вот это да!

— Красиво-то как!

— А как такую большую елку из лесу привезли?..

Праздник начался хороводом вокруг елки, который организуют молодые женщины в серых костюмах. Затем дети читают стихи и хором поют песенку «В лесу родилась елочка…». Под конец появляется Дед Мороз с подарками — «самодельными кульками с румяными яблоками, дешевыми конфетами и ароматными пряниками — их в деревне почему-то называли гороховыми» (названные здесь «самодельные кульки», а также описание их содержимого являются характерной деталью времени: в качестве новогодних гостинцев дети получали самые дешевые и доступные в провинции сласти). Чтобы кто-нибудь не остался обделенным, подарки Дед Мороз раздавал по списку. Устроительницы не всегда справляются со своими обязанностями; дети, не привыкшие к таким мероприятиям, чувствовали себя стесненно и неловко, нарушая программу. Русаков пишет, что, когда при раздаче подарков назвали его фамилию и ему предстояло перед получением своего кулька исполнить какой-нибудь номер, мужество покинуло его, и он был не в состоянии прочесть ни строчки. Устроительницы растерялись, а «десятки ребят с недоумением смотрели то на них, то на меня и, вероятно, думали, что подарочного кулька мне теперь не видать». Но кончилось все благополучно: пакет почти насильно всунули мальчику в руки. Несмотря на конфуз, первая в жизни мемуариста елка в Опочке навсегда осталась в его памяти прекрасным событием детства:

Так и закончилась самая памятная для меня елка. Даже горький привкус непродолжительной обиды на славных молодых опочанок в темно-серых новогодних костюмах не мешает мне и сегодня считать тот январский день предвоенного года одним из самых счастливых дней моей жизни [см.: {376}: 73–78].

«Мы весело пляшем у елки большой»

Наряженное еловое дерево стало обязательной принадлежностью не только советского праздника Нового года, но и советской жизни вообще. Связь елки с Рождеством была предана забвению. С приближением очередного Нового года в центральной и местной печати появляются заметки под названием «Скоро елка», где сообщалось о развернувшейся в городах и колхозах подготовке к детским елкам. В передовых статьях новогодних выпусков газет и журналов наряду с другими характерными приметами времени всегда называется и елка. Так, например, в первом номере журнала «Смена» за 1938 год сообщается:

Начался 1938 год. В ночных сменах 31 декабря 1937 года стахановцы боролись за первые производственные победы третьей пятилетки. Вдоль гигантской ленты границ зорко несли свою вахту пограничники. А в городах и селах огромной страны сияли огнями дворцы и дома трудящихся. Советские люди плясали и пели. Дети водили хороводы вокруг разукрашенных елок. И миллионы строителей коммунизма поднимали тост за главного архитектора стройки — за товарища Сталина, чье имя было у всех на устах в новогоднюю ночь [см.: {303}: 5].

«Думающий о нас» Сталин, встречающий Новый год в Кремле, как бы незримо присутствовал на каждом новогоднем празднике, о чем столь вдохновенно написал С. В. Михалков:

Новый год. Над мирным краем

Бьют часы двенадцать раз.

Новый год в Кремле встречая,

Сталин думает о нас.

Он желает нам удачи

И здоровья в Новый год,

Чтоб счастливей и богаче

Становился наш народ… [см.: {274}: 282]

И потому наряду с елкой на общественных новогодних праздниках в центре торжества непременно оказывается и портрет Сталина. Ведь именно к нему дети должны были испытывать чувство благодарности за елку, за наступление Нового года (который, вне всяких сомнений, будет еще счастливее, чем ушедший старый), и вообще — за счастье жить в Советской стране:

Мы весело пляшем

У елки большой.

На родине нашей

Нам так хорошо!

……………………

Мы весело пляшем,

Мы звонко поем,

И песенку нашу

Мы Сталину шлем. [см.: {191}: 29]

В праздничные дни образ елки не сходил со страниц газет и журналов. Его умудрялись использовать в любых ситуациях, в том числе и с целью патриотического воспитания молодежи. Еще в конце 1930‐х годов, в эпоху шпиономании, тема елки включалась в рассказы о поимке шпионов. В последнем выпуске журнала «Крокодил» за 1938 год был помещен рисунок М. Черемных «У елки на границе», где возле раскидистой ели с поднятыми руками на лыжах стоит шпион — в очках, в перчатках, в шляпе и в полосатых брюках. Напротив него — пограничник с ружьем наперевес. Рядом собака. Пограничник говорит шпиону: «Вам повезло, господин шпион! В 1938 году вы первый на нашем участке» [см.: {208}: 5].

В первом номере того же журнала за 1939 год напечатан рассказ Г. Рыклина «Дядя Ваня», где дети из деревушки, расположенной рядом с пограничной заставой, с нетерпением ждут прихода на школьный новогодний праздник любимого ими начальника заставы товарища Шевченко. Дядя Ваня, как они его называют, обещал принести елку, но почему-то задержался. Дети, пришедшие из соседнего села, взволнованно рассказали, как по дороге в школу они заметили крадущегося между елок шпиона и решили его захватить. Шпион, пожилой человек с седой бородой, сразу же сдался, и ребята повели его на заставу. Во время их рассказа в зал вошел «высокий старик, с белой бородой, в белом балахоне». Ребята узнают в нем того самого «шпиона», которого они задержали. «Старик громко расхохотался. Он сорвал с себя бороду и…» — оказалось, что это он, дядя Ваня, нарядившись Дедом Морозом, шел в школу, а ребята задержали его как шпиона. «Молодцы!.. — похвалил ребят товарищ Шевченко. — Но теперь происшествие на границе закончилось. Давайте веселиться!..» [см.: {380}: 4–5]

Как до конца 1935 года осуждались и даже преследовались люди, устраивающие елки, так теперь в прессе высмеиваются «бюрократы», мешающие «людям веселиться» вокруг елки. В первом номере журнала «Крокодил» за 1939 год изображен «бюрократ», считающий, что «приобретение елки будет неуместным, так как упомянутая елка отвлечет внимание присутствующих от насущных задач» [см.: {149}: 15].

Так елка была поставлена на службу советской власти, став непременным атрибутом государственного праздника Нового года, одного из трех (наряду с Октябрем и Первомаем) главных советских праздников. Скорому превращению елки в один из советских символов способствовала и ее архитектоника, напоминающая башни Московского Кремля, и звезда на ее верхушке, превратившаяся из Вифлеемской в пятиконечную, ассоциирующуюся теперь со звездами, горящими на этих же башнях. Эту параллель проводит, в частности, Яков Хелемский в стихотворении 1954 года «Елка зажигается в Кремле»:

И звезда, лучащаяся блеском,

На вершине хвойного ствола

В яркое кремлевское созвездье

В этот день, как равная, вошла. [см.: {487}: 1]

М. О. Чудакова в статье «Антихристианская мифология советского времени» прослеживает процесс появления и закрепления в советском государственном и общественном быту красной пятиконечной звезды как символа нового мира. Этот символ советской власти был введен в апреле 1918 года «сначала как нагрудный знак красногвардейцев и командиров Красной армии… V Всероссийским съездом советов красная звезда была утверждена в качестве символа „рабоче-крестьянской“ советской власти». Тот факт, что «символом новой власти была избрана… не просто геометрическая или иная фигура красного цвета, а именно звезда» [см.: {502}: 336–338], в высшей мере показателен: являясь в христианских представлениях предвестницей Христа, его двойником, звезда занимает в них особое место, что сказывалось и в обряде высматривания Рождественской звезды в сочельник, и в соотнесении ее со звездой волхвов, и в обычае хождения со звездой на Рождество. Особенное значение звезда приобрела с приходом в Россию рождественской елки, где она, в отличие от других европейских стран, стала особо значимой. В советское время звезда на верхушке елки не просто сохранилась, но, утратив свою прежнюю христианскую символику, была переосмыслена. Это ощущение «советской» сути звезды, венчающей елку, и ее связь со звездами Московского Кремля отражена во многих текстах:

На верхушке, выше веток,

Загорелась, как всегда,

Самым ярким, жарким светом

Пятикрылая звезда.

………………………………..

Мы с тобой давно знакомы,

Наша звездочка-краса!

Это ты горишь ночами

Над ночной Москвой в Кремле.

В бой несли тебя как знамя

Самолеты на крыле.

Это ты у самых смелых

Загоралась на груди,

Угольком на шапках тлела,

Праздник с нами проведи!

……………………………

Так гори же выше веток,

Пятикрылая звезда. [см.: {461}: 277]

После войны стремление идеологизировать возрожденный праздник проявляется еще откровеннее. Елка все более и более приобретает смысл, соответствующий новым задачам. В сборниках постоянно встречаются тексты о Сталине, как, например, в стихотворении 1953 года Льва Сорокина «У Кремля», где Сталин дает инструкции Новому году, путешествие которого по стране начинается от стен Московского Кремля [см.: {431}: 16]. Точно так же «советизируется» и образ Нового года, персонификация которого, совершившаяся в русской культуре еще в XVIII веке, была подхвачена и развита и на этом этапе.

В соответствии с директивой партии елка становится обязательной и в колхозной деревне (то есть в крестьянской среде, где она, как писалось выше, до революции не была распространена), что запечатлел В. И. Лебедев-Кумач в бодрой песенке «Здравствуй, елка»:

Свежая, морозная

Елочка колхозная,

Здравствуй… [см.: {226}: 74]

В годы холодной войны новогодняя тематика служила для карикатуристов широким полем. Так, например, на рисунке Бориса Ефимова, опубликованном в первом номере журнала «Огонек» за 1958 год, нарисован большой холодильник, на котором написано: «Холодная война». К холодильнику пририсованы руки и голова в шляпе. Во рту — сигара. В руках холодильник держит «ракетные базы в Западной Европе». Подпись к рисунку: «Заокеанский „рождественский дед“ в Западной Европе» [см.: {306}].

Если в России XIX века елка была распространена только среди православных (то есть в основном русских людей), то теперь с ней знакомятся (и даже обязаны знакомиться) и другие народы Советского Союза, в том числе и народы Крайнего Севера. З. Н. Александрова в стихотворении «Новый год» говорит о том, как елка впервые была «подарена» ненцам, до тех пор незнакомым с этим обычаем:

На север ненцам маленьким

Зимой под Новый год

С гостинцами, с подарками

Послали самолет.

……………………….

А из кабинки елочку

Механик достает.

Попробовали — колется,

Как злая рыбья кость. [см.: {7}: 22–23]

В рассказе Юрия Рытхэу, опубликованном в новогоднем номере «Огонька» за 1953 год, чукотский мальчик, увидев елку, с восторгом восклицает: «Такой новогодней елки у нас никогда еще не было! Собственно говоря, у нас раньше никаких елок не бывало» [см.: {381}: 14]. Азербайджанская поэтесса М. П. Дильбази еще в конце 1930‐х годов сочинила стихотворение «Дед Мороз», образ которого вряд ли ранее был известен и близок азербайджанским детям [см.: {120}: 14–15].

Первая елка для московских детей была устроена в Колонном зале Дома Союзов в 1936 году. С 1953 года ежегодно на зимних каникулах в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца, а после открытия в 1961 году — в Кремлевском Дворце съездов проводились елки для учащихся московских школ. Они «обслуживали» по две тысячи детей в день; каждому участнику вручали подарок. В 1954 году К. Г. Паустовский, отметив, что он пишет «реальную зимнюю сказку», в поэтически приподнятом тоне рассказывает об этом торжественном событии в жизни детей:

В Георгиевском зале Большого дворца вспыхнула сотнями разноцветных огней первая елка. Смущенные от неожиданной радости, дети хлынули во дворец. У многих детей глубокая радость выражается в застенчивости, когда только нестерпимое сияние глаз выдает ту бурю счастья, что бушует в маленьком сердце [см.: {324}: 1].

На фотографии, помещенной в «Правде» 2 января 1954 года с подписью «Безгранична радость детей, незабываемым останется в их памяти этот большой и радостный праздник…», запечатлена громадная елка; у стен дисциплинированно стоят дети, девочки — в белых передничках [см.: {353}: 1]. Эта Главная елка страны как бы объединяла собою все елки, горящие в дни Нового года на всем пространстве Советской страны:

Огоньки всех елок новогодних,

Что горят на праздничной земле,

Воедино собраны сегодня

В тех огнях, что вспыхнули в Кремле.

Сколько есть в стране лесных красавиц,

Все они завидуют сейчас

Той, что, свода древнего касаясь,

На виду у мира поднялась.

………………………………………

Там, где Ленин проходил когда-то

Вдоль видавшей многое стены,

Во дворец торопятся ребята —

Юные хозяева страны. [см.: {487}: 1]

Для «молодых передовиков производства, студентов столичных вузов, слушателей военных учебных заведений, учащихся десятых классов, комсомольских работников» в том же Георгиевском зале устраивались новогодние балы-маскарады, бывшие «одним из проявлений той огромной заботы, которой окружили в нашей стране советскую молодежь партия и правительство» [см.: {24}: 1]. «Мне очень хотелось попасть на новогоднюю елку в Кремль. И вдруг, о счастье: я получаю билет сюда», — делится своей радостью с корреспондентом «Правды» молодая девушка [см.: {56}: 2].

Каждый новогодний номер газет и журналов начинался стихотворением о Новом годе, елке, Деде Морозе, как, например, в первом номере «Огонька» за 1958 год:

Ель зеленая увита

золотой тесьмой…

На конце секундной стрелки

пятьдесят восьмой!

Дым от шумного

веселья ходит ходуном…

Трасса Нового Арбата

Блещет за окном. [см.: {214}: 4]

«Пусть детишки помнят праздник»

Однако не будем пенять на елку за все, что сделала с ней советская власть. На деле она оказалась исключительно гибким ритуальным объектом и на протяжении почти пятидесяти лет сумела оставаться желанной для самых разных людей и горячо любимой ими.

Во время войны, несмотря на голод и труднейшие условия эвакуационного быта, женщины при маломальской возможности старались устроить елку для своих детей. Она, принося радость и детям, и взрослым, становилась символом мирной жизни и напоминанием о ней, о чем пишут многие мемуаристы, как, например, Изольда Иванова в документальной повести «Не плачьте обо мне!..»:

Иза с мамой пошли на рынок и купили небольшую елочку. Когда ее взгромоздили на стол, сразу поверилось, вот-вот наступит Новый год. И хотя на столе сделалось тесно, Клара не ругалась: всем ведь приятно, если в комнате пахнет елкой [см.: {165}: 53–54].

Приведу также отрывок из воспоминаний В. И. Иовлевой о елках, которые устраивала мать мемуаристки в Шадринске:

Мама всегда устраивала нам маленькую елочку. И мы уже были готовы ее наряжать самодельными цепями, которые загодя клеили из первой попавшейся бумаги: тетрадных корочек, газет. Раскрашивали бумагу акварельными красками. Что удивительно, цветных карандашей не было в помине (они мне снились во сне), а краски с кисточками продавались. Стригли «блеск» (конфетти) из подбираемых на улице конфетных оберток-фантиков и станиля-«золота». Потом на полу от него было скользко, можно было кататься! Пол холодный был, валенок не снимали [см.: {169}: 183].

А вот фрагменты из письма моей матери отцу на фронт о встрече Нового года в эвакуации:

31‐го вечером пораньше уложили детей, но Таня, видимо, так волновалась (все боялась, что прозевает Деда Мороза), что никак не могла заснуть. <…> Наконец, Таня заснула, я быстренько втащила елку, навешала на нее все, что было. Получилось не шибко шикарно, но очень мило. <…> И. Г. привез из Москвы кукол нашим ребятам, но сказал, чтобы это было не от него, а от Деда Мороза. Посадили кукол под елку. Наутро, чуть свет, Таня проснулась. «Бабушка, что это?» Проснулась Лена и пошли ахи. Ты знаешь, как были поражены, в таком были восторге! Крутили кукол, восторгались, пищали. До чего хорошо было! [см.: {338}]

Руководство Красноуфимской опытной станции, на которой мы жили в эвакуации, организовало в клубе елку для детей сотрудников — с Дедом Морозом, подарками, ряженьем. По этому поводу мама пишет:

Местком устраивает елку для ребят. Я в елочной комиссии — беготни и хлопот масса. <…> Возились страшно много, последние дни пекли до трех-четырех часов ночи. Наготовили всего кучу на триста пятьдесят человек. По теперешним временам все получилось хорошо. Потом стали собираться в клуб. Клубная елка произвела большое впечатление — елка, правда, хорошая, огромная. <…> Пусть детишки помнят праздник [см.: {338}].

В те же самые годы, когда шло утверждение образа «советской елки», на территории СССР устраивались и другие елки, связанные с Рождеством, а не с Новым годом. Эти елки напоминали людям, находящимся в заключении или в ссылке, о прошлом, о родных, с которыми они были разлучены надолго, если не навсегда. Они превращались в символ надежды на то, что счастье и справедливость существуют. Мемуарная литература о сталинских лагерях и ссылках донесла до нас сведения о елках, которые устраивались, несмотря на нечеловеческие условия существования. Приведу лишь несколько примеров, чтобы показать, сколь дорог для гулаговцев и ссыльных был этот образ, устанавливающий незримую связь с родными и с прошлым.

Тартуская учительница Т. П. Милютина, вспоминая о своей жизни в инвалидном лагере Мариинских лагерей на Баиме, где ей суждено было провести 1940‐е годы, рассказывает о том, как мать прислала ей посылку с елочными украшениями, на которые заключенные никак не могли налюбоваться. Одному из ее друзей через вольных удалось достать маленькую елочку. Украшенная этими игрушками в день православного Рождества — 7 января, елочка «путешествовала» из палаты в палату лагерной больницы [см.: {270}: 210]. Вспоминает мемуаристка и Рождество 1949 года, когда она уже отбывала ссылку в Сибири:

Решила к Рождеству смастерить себе шкафчик, который служил бы и столиком — на него мы с Мартой поставим елочку. <…> Марта заранее наготовила украшений — кусочки ваты на ниточках, узенько нарезанная серебряная бумага, чудом сохранившаяся от давно съеденной шоколадной плитки, кусочки ленты, которую пожертвовала Марта… А на следующий день народ все шел смотреть на нашу елку [см.: {270}: 329].

А о встрече 1952 года мемуаристка пишет:

На столе стояла украшенная сосенка — почему-то елочек в окрестностях Богучан не было [см.: {270}: 360].

Таллинская балерина и руководительница детских балетных кружков Т. Б. Золотова (Кашнева), высланная с матерью и двумя маленькими детьми после присоединения Эстонии к СССР из Таллина в Кировскую область, рассказывает о создании детского дома для осиротевших и бездомных:

Каждый день из Кировского детприемника привозили детей с шершавой от голода кожей, вздувшимися животами, тоскливыми недетскими глазами. Были дети из освобожденных от оккупации далеких краев, были из здешних мест, дети без крова, без родителей, отвыкшие от ласки [см.: {185}: 74].

Мемуаристка, работавшая в этом детском доме художественным руководителем, вспоминает о встрече 1943 года: к празднику елки дети под патефон разучивали танцы и готовили спектакль «Золушка».

…А после спектакля мы все, конечно, танцуем вокруг елки, и дети уносят с собой, даже не решаясь раскрыть — такая это драгоценность, — крохотные кулечки с конфетами и белой булочкой. Для многих девочек и мальчиков это первая в их жизни елка… [см.: {185}: 79]

О встрече следующего, 1944 года Т. Б. Золотова вспоминает:

Елка! Конечно, она была у нас, как и во все годы ссылки. Маленькая, очень пушистая и густая елка, которую я нашла в лесу и срубила. На ней висели смешные бумажные куколки и горели свечи, самодельные, восковые, и Ириночка с Женей (дети Т. Б. Золотовой. — Е. Д.), как и все дети в детдоме, получили кулечки, — они были очень некрасивые, склеенные из старых газет, но в них было несколько конфет и булочка из белой муки. И еще Ириночка получила куклу. Правда, я сшила ее из тряпок, но у нее были ноги, руки и голова и нарисованные рот и глаза… [см.: {185}: 85]

Тяжело больная четырехлетняя дочка мемуаристки, «свесив головку, смотрела со своей печки на елку», в то время как ее мать молилась о том, чтобы «эти маленькие свечи» зажгли «радостные огоньки в ее равнодушных глазах. Все же она улыбнулась и елке, и кукле, и конфетам. Потом, усталая, опять положила голову на подушку» [см.: {185}: 85–86].

А вот ее же описание новогоднего праздника, отмеченного уже в период второй ссылки:

Новый, 1952 год мы будем встречать у нас. Захватив салазки, топор и веревки, как бывалые лесорубы, мы с Аленушкой отправляемся в лес за елкой… Когда мы вносим в дом прекрасную, стройную, засыпанную снегом елку, терпкий и радостный запах хвои заполняет комнату. Скоро снег на ветках превратится в блестящие льдинки… Скоро мы зажжем на елке свечи, которые нам прислал Игорь, и сядем за праздничный стол [см.: {185}: 186].

Своя история была у елки на территориях, присоединенных к Советскому Союзу в результате пакта Молотова — Риббентропа. Советская елка устанавливалась в помещении к Новому году, а тот, кто устраивал ее на западное Рождество, рисковал быть обвиненным в нелояльности к советской власти. В странах Балтии (Эстонии, Латвии и Литве) Рождество отмечается по европейскому календарю, а значит, за неделю до Нового года, когда в русских семьях елки еще не ставили. Это различие традиций в 1940–1950‐х годах служило признаком, отличавшим поведение лояльных и нелояльных граждан. Эстонский поэт Ян Каплинский, вспоминая елки своего детства, пришедшегося на 1940‐е годы, пишет:

Елку надо было принести рано утром, пока еще темно, а вечером плотно задернуть занавески на окнах: шептали, что «партийные» ходят по домам своих сослуживцев и контролируют, кто устраивает елки [цит. по: 270: 285].

Елка становилась «проверкой на порядочность и человечность». Т. П. Милютина рассказывает, как ее мать, тартуский врач К. Н. Бежаницкая, из года в год устраивала на западное Рождество елку для детей, родители которых были репрессированы: «с подарками и развлечениями… До сих пор в письмах старых тартуских друзей проскальзывают воспоминания об этих елках — нарядных, еще и звенящих» [см.: {270}: 285]. Сообщение Т. П. Милютиной подтверждается рассказом Яна Каплинского о том, как он, будучи ребенком, присутствовал на рождественской елке, устроенной «госпожой Бежаницкой»:

Праздник был не домашний и тайный, а открытый и торжественный. В большом зале стояла рождественская елка и толпилось много детей. Затем пришел Рождественский дед и вручил каждому подарок. Я не помню, что это было, помню только, что он спросил меня об отце. Отца не было, он был увезен, был, наверное, где-то в Сибири. Позднее я узнал, что эта елка и проводилась для детей, чьи отцы, а иногда даже матери были сосланы или убиты. Елка для детей репрессированных… Все это устроила, а следовательно, за все — за елку, зал, подарки — заплатила госпожа Бежаницкая, врач из русских. Конечно, ей не простили такое христианское дело и вскоре увезли туда же, куда были увезены отцы этих детишек, которых она позвала… Но рождественскую елку она сделала не по обычаю православия… Поскольку большинство детей в Тарту были эстонцы, она сделала для них именно рождественскую елку… Достичь сердца человека можно хорошим делом и Рождеством, рождественская елка — это место во времени и пространстве, где сердце наиболее раскрыто [цит. по: 270: 286; перевод с эстонского Т. П. Милютиной].

В течение нескольких послевоенных десятилетий Новый год, встречавшийся с елкой, был праздником, в наименьшей степени идеологизированным, особенно когда он отмечался дома. Сентиментальные и ностальгические чувства, которые вызывала и продолжает вызывать елка, прорывались в литературе много раз в форме эмоциональных признаний, как в известной песне 1966 года Булата Окуджавы:

Ель моя. Ель — уходящий олень,

зря ты, наверно, старалась:

женщины той осторожная тень

в хвое твоей затерялась!

Ель моя, Ель, словно Спас на Крови

твой силуэт отдаленный,

будто бы след удивленья любви,

вспыхнувшей, неутоленной. [см.: {307}: 298]

И до сих пор самыми желанными для нас являются не общественные, а домашние елки, на которые собираются своей семьей:

Потом потушили лампочку и зажгли свечи на елке. Она была прекрасна, украшенная картонными медведями, рыбками, серебряными лентами и всей милой с детства ерундой, которой всегда украшают елки [см.: {90}: 11–12].

На этих домашних праздниках люди забывали об официальной роли, которую играла елка, и праздновали ее как семейное торжество, с установившимися в семье традициями. Известный фольклорист П. Г. Богатырев

неизменно устраивал торжественное шествие к елке за подарками или гостинцами и сам его возглавлял, напялив яркий бумажный колпак, размахивая самодельным жезлом и, похоже, веселясь больше всех [см.: {51}: 17].

С тем же энтузиазмом, по свидетельству А. Н. Розова, устраивал елки для своих внуков известный специалист по древнерусской литературе Л. А. Дмитриев [см.: {373}: 113–114]. Биограф литературоведа С. Н. Дурылина рассказывает о праздниках елки в его доме в Болшеве:

Высокие бревенчатые стены болшевского дома слышали Н. А. Обухову, не единожды певшую здесь под гитару, видели Е. Д. Турчанинову, раз как-то даже в импровизированной роли сказительницы на рождественской елке [см.: {347}: 4].

Забыла о своем некогда неприязненном отношении к елке и православная церковь. Теперь зеленые деревца стоят не только в храмах во время рождественского богослужения, но и в домах церковнослужителей. Для их детей также стали проводить праздники, и об устроителях этих елок мемуаристы вспоминают с похвалой и благодарностью. Протоиерей Михаил Ардов в панегирических заметках о ярославском митрополите Иоанне ежегодное устройство праздников елки ставит ему в особую заслугу:

Всякий год на второй день Рождества Христова Владыка Иоанн устраивал у себя елки для детей своих сотрудников и сослужителей. Читались стихи, пелись песни, выступали все — от четырехлетних детей до маститых священнослужителей. И решительно все получали подарки. Первая такая елка состоялась в 1968 году, а последняя в 1985‐м. И вот что любопытно, некоторые постоянные гости, которые на первые елки приходили еще детьми, в восьмидесятых годах приводили туда собственных чад [см.: {19}: 177].

А Е. Б. Рашковский в стихотворении «Святочная ода» вспоминает «интеллигентский вигвам» московской молодежи, читающей «всю ночь Пастернака», в то время как стоит

В углу — шелестящая елка,

На ней — золотые шары… [см.: {366}: 52]

Мифологические персонажи праздника елки

Дед Мороз

И Дед Мороз приходит в гости

Попить с ребятами чайку.

М. А. Светлов. Зима

В восточнославянской мифологии культ Мороза прослеживается в народных сказках, а также в представлениях, связанных со Святками, в обрядности которых он играл важную роль. Культ Мороза отразился в ритуале его «кликанья» и «кормления» накануне Рождества, в Велик день и в другие переломные моменты года, определяющие будущее. Мороз «задабривали», кладя на подоконник или на крыльцо ложку с кутьей или киселем, приговаривая: «Мороз, Мороз! Приходи кисель есть; Мороз, Мороз! Не бей наш овес!»; «Мороз, Мороз, иди кутью есть, а улетку по гречисе не волочися: будем железной пугой бить»; «Мороз, Мороз! Иди в хату кутью есть. Зимой ходи, а летом под колодой лежи» и др. В народной традиции Мороз представляется существом, живущим в лесу. В деревню он заходит только затем, чтобы попугать людей. Когда он ходит по деревне, то постукивает ледяным молотком в стены или двери и окна. Маленьких ребят унимали стуками молотка в стену: «Погоди, Мороз идет, он тебя…» [см.: {78}: 164]. Под Новый год молодые люди хоронили соломенное чучело в мужской одежде, а парня, наряженного сгорбленным стариком, выгоняли из деревни кнутом и палками [см.: {70}: 114]. Образ Мороза нашел отражение в пословицах, поговорках и загадках: «Старик у ворот тепло уволок», «Старик-шутник на улице стоять не велит, за нос домой тянет», «Старый дед, ему сто лет…» [см.: {153}: 26–27] и др. Однако этот восточнославянский Мороз никогда не выступал в качестве дарителя подарков и не участвовал в детском празднике елки, развлекая и веселя детей.

В работе С. Б. Адоньевой «История современной новогодней традиции» создание Деда Мороза как обязательного персонажа новогоднего ритуала приписывается советской власти и приурочивается к концу 1930‐х годов, когда после нескольких лет запрета вновь была разрешена елка. Отметив, что «в зарождающейся городской традиции рождественской елки (в 30–50‐х годах XIX века) нет еще ни Мороза, ни Снегурочки» [см.: {6}: 372], исследовательница несомненно права. В те времена какие бы то ни было персонажи праздника елки вообще отсутствовали, равно как отсутствовал и сам новогодний ритуал. Однако в литературе Мороз уже встречался. Стремительный процесс разработки этого образа как непременного участника детского праздника елки стал возможным в предвоенные годы только при опоре на литературную традицию и бытовую практику, в основных чертах сложившуюся задолго до Октября.

В 1840 году были опубликованы «Детские сказки дедушки Иринея» В. Ф. Одоевского, в одной из которых («Мороз Иванович») впервые дана литературная обработка фольклорного и обрядового Мороза. Созданный Одоевским образ еще далек от знакомого нам «елочного» персонажа: календарная приуроченность сказки — не Рождество и не Новый год, а весна (Мороз Иванович живет в колодце, оттого что «жарко становится»); не он приходит к детям, а дети приходят к нему; да и подарки его — это лишь плата за службу. И все же образ этот уже узнаваем: «добрый Мороз Иванович» — «седой-седой» старик, который как «тряхнет головой — от волос иней сыплется»; живет он в ледяном доме, а спит на перине из пушистого снега. Рукодельницу за хорошую работу он одаривает «горстью серебряных пятачков», однако и Ленивицу не замораживает (как Морозко старухину дочь в сказке), а лишь проучивает, дав ей вместо серебра сосульку. Заботясь о природе, он покрывает снегом озимые всходы; попечительствуя о людях, стучит в окошки, чтоб «не забывали печей топить да трубы вовремя закрывать», проводя при этом и «нравственные идеи» о необходимости «нищеньким помогать». В педагогической сказке Одоевского обрядовый Мороз и сказочный Морозко превращены в доброго, но справедливого воспитателя и наставника.

Первые рекламные заметки о продаже елок появились в газетах почти в то же самое время, когда увидели свет «Сказки дедушки Иринея». Возникнув одновременно на рубеже 1830–1840‐х годов, Мороз Иванович и елка, принадлежа к разным культурным традициям, пока совершенно разведены: Мороз Иванович пришел из русской деревни (как обработка народного Мороза), елка — из Западной Европы (как усвоение немецкого обыкновения). Отсутствующая вначале связь возникнет двумя десятилетиями позже, когда сказка Одоевского будет включена в состав «елочных» текстов.

В литературе образ Мороза мифологизируется по двум направлениям. С одной стороны, согласно поэме Некрасова «Мороз, Красный нос» (1863), где Мороз представлен злой силой, любящей «кровь вымораживать в жилах, / И мозг в голове леденить», он изображается как зловредный атмосферный дух, которому приписывается способность оказывать пагубное воздействие на человека: злой мороз сердитый [см.: {440}: 271]. Царь Мороз предстает косматым стариком «с еловым скипетром» в руке, живущим в «краях Зимы» «с их ветроносными ветрами / И тишиной морозной тьмы» [см.: {481}: 382–384]. Жестокий мороз, ходящий «с своею клюкой» «в царстве суровой Зимы», является угрозой всему живому [см.: {386}: 276].

С другой стороны (преимущественно в поэзии для детей), зарождается его положительный двойник, главной функцией которого становится формирование «здоровой» погоды и сотворение зимних «волшебств», предоставляющих и детям, и взрослым возможность веселиться, развлекаться, закаляться и т. д. на лоне природы. На создание этого образа начинает «работать» и некрасовский «Мороз, Красный нос», из которого для детского пользования берется только фрагмент «Не ветер бушует над бором…». Здесь главный герой, изъятый из контекста поэмы, выступает как воевода, неограниченный властитель зимнего леса и волшебник, убирающий свое царство «в алмазы, жемчуг, серебро». Именно этот Мороз, украшающий зимой природу, не будучи названным, угадывается в стихотворении А. М. Фета 1890 года «Мама! Глянь-ка из окошка…»:

Словно кто-то тороватый

Свежей, белой, пухлой ватой

Все убрал кусты. [см.: {473}: 368]

Страница из книги И. Деркачева «Елка. Мелкие стихотворения и побасенки (для малюток)» (М., 1883)

Этот же Мороз («старый дед в одежде серебристой») строит снежные «терема, палаты и дворцы», дарит детям ясный зимний день, снеговые горы, ледяную речку и т. п., «чтоб они резвились и смеялись / День-деньской от дедовских затей» [см.: {204}: 402–403]. Он добрый волшебник, создающий условия для полноценного и здорового детского досуга: катания на коньках, санках, лыжах, игр в снежки и пр., как в стихотворении С. Фруга «На катке» 1888 года:

Прилетел мороз трескучий,

Он на реченьку дохнул,

Струйки светло-голубые

Льдинкой бледной затянул.

………………………………

Всю-то реченьку покрыло,

Намостило синим льдом. [см.: {484}: 375]

Превращенный в хозяина зимнего леса, Мороз становится защитником зверья, спасая «братью меньшую» «от ружья, от силков, от капкана, / Когда снегом покроет поля…» [см.: {41}: 362]. Подобно Морозу Ивановичу Одоевского, он заботится зимой о растениях, покрывая их снегом («Мороз снежком укутывал — / смотри, не замерзай» [см.: {23}: 3], и о птичках (подкармливая их, он устраивает для них «елку», к которой привязывает сноп овса [см.: {256}: VI, 585–586]); он испытывает сострадание к беднякам [см.: {34}: 1031–1033].

Русская поэзия, столь часто с чувством национальной гордости описывающая русскую зиму, начиная с Ломоносова и кончая современными поэтами, развивала и обогащала фольклорный образ Мороза. Школьные учебники и хрестоматии обычно составлялись в соответствии с календарем, так что осенью школьники изучали произведения об осени, зимой — о зиме и т. д. В результате этого методического приема лучшие тексты русских поэтов о зиме, вьюге, снежинках, морозе попадали в учебные книги, формируя в детском сознании персонифицированные образы природных стихий, среди которых Мороз занимал одно из первых мест.

Одновременно и независимо от литературного образа Мороза в городской среде возникает и развивается мифологический персонаж, «заведующий» елкой и, подобно самой елке, первоначально заимствованный с Запада. В ходе переориентации елки «на отечественную почву» и создания псевдофольклорной елочной мифологии и произошло оформление Деда Мороза. Этот персонаж формировался в процессе поисков ответов на детские вопросы: откуда в доме берется елка, кто ее приносит, кто дарит подарки?

Светописная раскрашенная оригинальная картина Шерера и Энглера из книги «Рождественская елка. Сказка для детей» (СПб.; М., 1882)

Ответ на первый вопрос привел к появлению на празднике елки образа зимнего леса, что тотчас же сказалось на украшениях, среди которых появились всевозможные зимние лесные атрибуты. Одной из висящих на елке игрушек стал старик в шубе и с мешком в руках. Вскоре, увеличившись в размерах, он, возведенный в ранг главной елочной игрушки, был поставлен под елку. Такого игрушечного старика, стоящего под елкой, в рассказе А. В. Круглова 1882 года «Заморыш» видит мальчик, рассматривающий украшенное дерево через оконное стекло чужого дома [см.: {209}: 1–2]. «Рождественские старики, обсыпанные инеем» [см.: {390}: 8; см. также: 253: 4], установленные в окнах кондитерских и игрушечных магазинов, превращались в часть рождественского городского пейзажа, о чем в 1875 году писал И. А. Гончаров: «Вот где-то в Морской или Караванной, старичок, весь в снегу, Борей, что ли, с бумажным деревом, весь обвешан разными вещицами!» [см.: {102}: 103].

Иллюстрация в книге «Ночь под Рождество» (1884)

На праздниках елки еще до того, как вошло в обыкновение костюмирование детей, стали появляться ряженые старики, дублирующие стоящую под елкой игрушку. Так, в очерке для детей 1884 года «К праздникам» В. В. Михайлова рассказывает о том, как «маленькую Катю… одели стариком с елочкой в руках, и старичка этого поставили на стол с игрушками» [см.: {273}: 28–29]. Старики начинают фигурировать и в тех «грандиозных» представлениях, которые устраивались на елках в состоятельных семьях: «вдруг зала… осветилась красным огнем, и мы увидели старика, едущего на больших санях, запряженных медведем, с громадною елкою в руках… Остановясь посредине залы, старик слез с саней и поставил елку на пол» [см.: {124}: 10–12]. В таких движущихся «фантасмагорических картинах», которые создавались посредством вырезанных из картона фигур (своеобразного кустарного кинематографа), старик являлся главным персонажем. Старик и елка постепенно становились обязательными и неразлучными атрибутами праздника: «Своеобразным елочным символом служил „старик с елкою“ (видимо, предтеча Деда Мороза), отлитый из гипса, с седою бородою, с красным лицом, одетый в шубу и лапти. Такими стариками торговали в тех же лавках, где и елками, но основную их массу продавали прохожим уличные мальчишки» [см.: {316}: 193].

В ходе создания елочной мифологии роль дарителя елки приписывалась разным персонажам. Оформление образа русского Деда Мороза произошло под влиянием западноевропейской традиции. Читателю рассказа Д. Н. Мамина-Сибиряка «Песня мистера Каль», написанного в конце XIX века, еще требовалось разрешить сомнения французского мальчика Жана, которого «смущало только одно — как успел святочный старик догнать их с елкой». Данное в примечании к этим строкам пояснение свидетельствует о том, что для русских детей этот образ был еще не вполне ясен: «Существуют детские поверья (у французов, у немцев), что елку и другие святочные подарки приносит детям святочный старик — добрый волшебник, „рождественский дед“» [см.: {255}: 58].

Вариант сюжета, согласно которому в соответствии с западной традицией елку посылает Младенец Иисус, многими русскими семьями также был принят. Наряду с ним на роль дарителя елки пробуются бабушка Зима (1872) [см.: {426}: 1]; старички-кулачки, заготавливающие в лесу елки (1882) [см.: {377}]; святочный старик (1894) [см.: {256}: 585]; «властитель русских лесов» Мороз («и чуются… еще далекие шаги волшебника Мороза с рождественской елкой» (1880‐е годы) [см.: {130}: 83]. Разнообразие персонажей, снабжающих детей елкой, свидетельствует о том, что единое мнение по этому вопросу было выработано не сразу. С 1880‐х годов представление о старике, Морозе, Дедушке Морозе и т. д. как дарителе елки закрепляется все прочнее: «Было единственное время в году, когда гостиная становилась нашей комнатой… это на святках, когда в нее… Дед Мороз приносил елку», — вспоминает С. Н. Дурылин о своем детстве 1880‐х годов [см.: {130}: 86]. Неудивительно поэтому, что, встретив зимой в лесу «седого-седого, сгорбленного старика», девочка тотчас же узнает в нем того самого старика, который приносит умным деткам святочные елки: «А я тебя знаю, дедушка! Ты приносишь деткам елки…» [см.: {256}: 585].

Что же касается подарков, то, как мы уже видели, в согласии с рождественским елочным мифом иногда детям говорили, что подарки посылает им Младенец Иисус. В рамках псевдонародной мифологии роль дарителя начинает приписываться тому же самому старику, доброму деду, приносящему елку [см.: {117}: 7]. В стихотворении М. А. Пожаровой «Елочьи гости» (1912) «древний дедка-бородач» и «дедушка мохнатик» приносит из лесу и елку, и подарки:

Стук, стук, стук! — Кто стучит?

— Древний дедка-бородач

В ледяных онучах,

На зверьках приехал вскачь

Из лесов дремучих.

Дедушка мохнатик,

Пуховой халатик!

Поглядим-ка в щелку:

Он привез нам елку.

Стоп, зайчата, у крыльца!

Довезли салазки.

Дед бормочет без конца

Снеговые сказки.

Борода метелкой,

Сеет иней колкий,

Сеет бисеринки,

Вьюжные снежинки… [цит. по: 248: 38]

Корней Чуковский 20 декабря 1923 года записывает в дневнике: «На Рождество она (дочка Мура. — Е. Д.) рано-рано оделась и побежала к елке. — Смотри, что мне принес Дед Мороз! — закричала она и полезла на животе под елку. (Елка стоит в углу — вся обсвечканная.) Под елкой оказались: автомобиль (грузовик), лошадка и дудка. Мура обалдела от волнения» [см.: {505}: 267].

Персонаж, которому дети были обязаны елкой и подарками, выступает под разными именами. Процесс унификации имени растянулся на несколько десятилетий: старый Рупрехт (1861) [см.: {188}: 20] — единичные случаи, указывающие на немецкую традицию; Св. Николай или Дедушка Николай (1870) [см.: {340}] — вариант отбрасывается рано, поскольку у русских, как уже отмечалось, Никола в роли дарителя никогда не выступал; Санта-Клаус (1914) [см.: {59}] — только при изображении западных елок; просто старик, живущий зимой в лесу (1894) [см.: {256}: 585–586]; добрый Морозко (1886) [см.: {390}]; Мороз (1890‐е годы) [см.: {9}: 85]; рождественский дед («В это время раздался сильный стук в дверь. Восьмилетняя дочь хозяев громко заявила: „Это рождественский дед!“») [см.: {271}: 4]; святочный старик, дед, дедка (как традиционный святочный персонаж, прежде с елкой не связанный) [см.: {408}: 80]; елочный дед [см.: {382}: 227; 238: 25]; Ёлкич. В стихотворении О. Белявской 1911 года «Ёлкич (Из воспоминаний детства)» мальчик, проснувшийся засветло, слышит, как няня впускает кого-то в кухню:

В двери кто-то огромный,

Широкий вошел,

Зашуршал по стенам коридора,

Заскрипел под шагами тяжелыми пол.

……………………………………………

И невидимый кто-то опять зашуршал,

Закряхтел под огромною ношей.

Мальчик говорит проснувшимся сестренке и брату, что им Дядя-Ёлкич «из лесу елку принес»; дети бегут в зал, чтобы посмотреть на Ёлкича [см.: {43}: 23–24] (ср. также в рассказе Федора Сологуба 1907 года «Ёлкич»: «Ёлкич с шишкой на носу» [см.: {429}: 48] и в стихотворении Владислава Ходасевича 1907 года «За снегами»: «Елкич, милый, попляши! / Елкич, милый, милый, милый» [см.: {491}: 91]).

Дедушка (Дед) Мороз встречается чаще и чаще, как, например, в рассказе А. Бачмановой 1886 года «Золотое сердечко» [см.: {30}: 353–366] или в стихотворении 1914 года Сергея Есенина «Сиротка», где сиротке Маше дедушка Мороз дарит жемчуг, сделанный из ее слез:

Я в награду твои слезы

Заморозил в жемчуга.

…………………………

Я ведь, Маша, очень добрый,

Я ведь дедушка-мороз. [см.: {147}: 368]

В борьбе за имя победителем оказался Дед Мороз. Аналога этому имени нет ни у одного западного елочного персонажа.

Предпочтение, отданное Деду Морозу, нуждается в объяснении. В восточнославянской мифологии Мороз — существо уважаемое, но и опасное: чтобы не вызвать его гнев, обращаться с ним следовало осторожно; прося не губить урожай, его задабривали; им пугали детей. Но наряду с этим он выступал и в функции приходящего в сочельник Деда (умершего родителя, предка) [см.: {163}: 267]. Елочный персонаж тем самым получил синонимически удвоенное имя. Введение в составную его часть термина родства свидетельствует об отношении к Деду Морозу как к старшему в роде, что, возможно, и спровоцировало признание за ним по-родственному близкой его связи с детьми.

На праздниках елки Дед Мороз появляется не сразу, а в середине или даже к концу торжества. До его прихода дети подарков не получают. Они с нетерпением ожидают его прихода. По народным представлениям, любой гость — всегда желанный и должен быть объектом почитания как представитель чужого мира. Так и Дед Мороз становится на елке желанным, и его следует пригласить, что вполне соответствует ритуалу приглашения в гости мифологических персонажей — предков или того же фольклорного Мороза. Дед Мороз, по существу, и становится предком-дарителем. Поэтому и зовут его не стариком или старичком, а дедом или дедушкой.

К началу ХX века образ Деда Мороза окончательно оформился: он функционирует как игрушка на елке, главная фигура, стоящая под елкой, рекламная кукла на витринах, персонаж детской литературы, маскарадная маска, даритель елки и подарков. В это время и утверждается мнение об исконности, древности этого образа: «Дедушка-мороз… внезапно появляется в зале и так же, как сто или двести лет назад, а может быть, и тысячу лет назад, вместе с детьми совершает танец вокруг елки, распевая хором старинную песню, после чего из мешка его начинают сыпаться детям подарки» [см.: {411}: 3].

До революции представление о Деде Морозе существовало только в городской среде, мифология которой создавалась в результате своеобразной обработки просвещенными слоями общества западных традиций и народных верований. Сконструированный образ, подобно каждому мифологическому персонажу, оказался наделенным комплексом устойчивых свойств — со своим местом жительства, функциями, характерной внешностью, атрибутами [см.: {227}: 51]. Зимой он обитает и хозяйничает в лесу, чем объясняется его связь с лесным миром — растительным и животным. На лето он уходит в «сибирские тундры», на Север, на Северный полюс и т. п. (Согласно высказыванию пятилетнего мальчика, «когда тепло, Деды Морозы переезжают туда, где холодно, и летом к мальчикам не ходят» [см.: {270}: 368].) Его деятельностью объясняются как природные и атмосферные явления (мороз, иней, треск деревьев, узоры на окнах и т. п.), так и появление в доме елки и подарков. Внешне это старик с румяным лицом и красным носом, с седой бородой и усами, в белой шубе или тулупе и белой шапке (в отличие от красной сутаны или плаща западных зимних геронтологических персонажей), в валенках, с палкой или посохом в руке и мешком или котомкой с подарками за плечами.

Ватный Дед Мороз (1960‐е гг.). Из коллекции семьи Душечкиных-Белоусовых

Определяющими свойствами характера Деда Мороза являются доброта и щедрость: елочный миф превратил его в доброго старика-дарителя: добрый Морозко (1886) [см.: {389}]; добрый дед (1892) [см.: {204}: 402–403]; «о, он такой добрый, этот старик!» (1894) [см.: {256}: 585]. Перед Рождеством (или Новым годом) он успевает обойти все дома, чтобы поздравить, одарить и обласкать детей. Выполняя функцию наставника и воспитателя, он никогда не наказывает детей, а только журит их (в отличие от западного Св. Николая, помимо подарков иногда приносившего с собой прутья: справившись о поведении детей, в зависимости от полученного ответа он либо одаривал, либо наказывал их)[24].

В мифе о Деде Морозе, созданном общими усилиями взрослых, присутствовал расчет на безусловное признание детьми его реального существования, что стимулировалось и всячески поддерживалось родителями. Вера в Деда Мороза превратилась в «испытание на взрослость»: ее утрата рассматривалась как важный этап взросления. Варлам Шаламов (1907 года рождения) заметил о себе: «Потеря веры совершилась как-то мало-помалу… Разоблачение сестрами рождественского деда Мороза на меня не произвело никакого впечатления» [см.: {506}: 102]. (Ср. о том же у Иосифа Бродского:

И молча глядя в потолок,

Поскольку явно пуст чулок,

Поймешь, что скупость — лишь залог

Того, что слишком стар.

Что поздно верить чудесам. [см.: {60}: 12])

Корней Чуковский в 1923 году писал о своей семилетней дочери:

Мура все еще свято верит, что елку ей приносит дед Мороз. <…> Когда я ей сказал: давай купим елку у мужика, она ответила: зачем? Ведь нам бесплатно принесет дед Мороз [см.: {505}: 300–301].

Год спустя в его дневнике появляется новая запись:

Слышен голос Муры. Она, очевидно, увидела елку.

Мура: «Лошадь. — Кто подарил? Никто. Никто» (ей стыдно сказать, что дед Мороз, в которого она наполовину не верит) [см.: {505}: 355].

«Наполовину не верит» — это тот переходный период в жизни, когда ребенок все еще верит в Деда Мороза, хотя уже знает, что в реальности он не существует [см.: {539}: 3–12].

Знакомый по иконографии (словесным описаниям и рисункам в книжках, елочным игрушкам, рекламным фигурам и т. п.). Дед Мороз в сознании детей долгое время существовал как образ чисто умозрительный. Встреча с визуально воспринимаемой фигурой (когда в 1910‐е годы он «живьем» стал появляться на елках) разрешала детские сомнения в действительном его существовании («И щеки у него мясные!»):

Дети замучили вопросами — есть ли на самом деле дед Мороз, из чего он сделан, как не тает в теплой комнате и т. д. <…> Когда вышел Дед Мороз… Таня впилась в него глазами и ничего больше не видела <…> Дома первые слова были: «Ну, бабушка, теперь я сама видела, есть Дед Мороз, пусть никто ничего не говорит, есть, я сама видела!» [см.: {478}].

(Впрочем, аналогичные сомнения возникали у детей и по поводу того, кто приносит им елку. «Кто приносит из леса в город эти елочки? Ты говоришь — Рождественский ангел?.. Но платили деньги и человек продавал», — говорит пятилетняя девочка [см.: {520}: 25].) Е. Л. Мадлевская отмечает, что в некоторых семьях сознательно «поддерживается архаическая версия невидимости Деда Мороза: детям, желающим увидеть, как он будет класть подарки под елку, внушают, что это невозможно, так как Дед Мороз появляется лишь тогда, когда никого нет в комнате, или когда все спят» [см.: {248}: 37].

После революции эмигранты «увозили» образ Деда Мороза с собой. Подобно елке, он сохранялся в их памяти как одна из вечных ценностей. «Дед Мороз не сказка, иногда это подлинная реальность: бескорыстно творимое добро. Оно принимает разное обличье», — писал в 1936 году К. К. Парчевский. Лечивший ребенка русских эмигрантов доктор-француз приходит в сочельник, нагруженный пакетами с фруктами и игрушками для маленького пациента:

«Ну вот, это тебе прислал знакомый Дед Мороз за то, что ты ведешь себя хорошо…» В наше всесокрушающее время немного осталось «вечных» ценностей. В оставшемся же самым важным бывают все случайные сверкания неумирающего Добра, в честь которого люди зажигают рождественскую елку, а маленькие дети ждут своего Деда Мороза [см.: {322}: 640].

Вспоминая русское Рождество, «праздник детей, ожидающих бородатого старика с большим мешком игрушек» [см.: {16}: 22], эмигранты не вспоминали о том, что этот старик своим происхождением во многом обязан европейским зимним дарителям. Т. П. Милютина (1911 года рождения) при описании эстонских елок 1930‐х годов заметила, что «ни разу там не видела обычного Деда Мороза» [см.: {270}: 109]. Для нее «обычный Дед Мороз» — тот, к которому она привыкла в своем «русском» детстве. Вспоминая о русских Святках, живущий в Париже эмигрант горюет об утрате взрослыми веры в Деда Мороза:

Это — праздник детей, ожидающих бородатого старика с большим мешком игрушек. Старшее поколение, которое разучилось как следует смеяться и радоваться, давно утратило веру в Деда Мороза и его дары [см.: {1}: 22].

Когда в середине 1920‐х годов в СССР началась антирелигиозная кампания, не только елка, но и Дед Мороз превратился в «религиозный хлам» и стал рассматриваться как «продукт антинародной деятельности капиталистов» [см.: {168}: 38][25]. Рождество, елка и Дед Мороз оказались в одном смысловом ряду:

Ребят обманывают, что подарки им принес дед-мороз… Господствующие эксплоататорские классы пользуются «милой» елочкой и «добрым» дедом-морозом еще и для того, чтобы сделать из трудящихся послушных и терпеливых слуг капитала [см.: {264}: 13–14].

В 1927 году в одном из песенников была напечатана «Песня пионеров», построенная в форме диалога пионеров с Дедом Морозом, которого они поймали в сети. Несмотря на большой объем, воспроизведу этот редкий текст целиком: уж больно он показателен для времен борьбы с религиозными предрассудками: показателен путаницей понятий, сопряжением несопрягаемого, историческим невежеством его неизвестного автора:

— Ах, попался, старый дед,

К пионерам в сети!

Приносил ты детям вред

Целый ряд столетий!

— Нерадушен ваш прием,

Стрелы ваши колки!

Лучше, дети, попоем

Вкруг блестящей елки!

— Приволок ты неспроста

Пеструю хлопушку:

Нас от имени Христа

Хочешь взять на пушку!

— Вашим я не рад словам!

Ах, что за манеры!

Ну зачем, зачем я вам,

Душки, пионеры?!

— Дед рождественский с мешком,

Был ты чтим когда-то!

А теперь тебя смешком

Встретят все ребята!

— Я всегда любил детей

И дарил им книжки.

Для меня всего святей

Добрые детишки.

— Детям ты втирал очки,

Говоря о боге.

Только мы не дурачки —

С нашей прочь дороги!

— Что за дикие слова?

Дерзки ваши клики.

В день Христова Рождества

Это грех великий!

— Нам твои противны, дед,

Сказочки да шутки.

Простаков меж нами нет —

Не надуешь! Дудки!

— Но для деда благодать

Сказочки все эти

Отпустите поболтать,

Развяжите сети!

— Опустил ты грустно нос —

Не твоя, брат, эра.

Что твой сладенький Христос

Против пионера?!

— Слышу звон колоколов,

Полон умилений,

Детки, все, без дальних слов

Станьте на колени!

— Мы все божеское вон

Гоним неустанно,

Нам милей, чем праздный звон,

Грохот барабана!..

— Никуда я не гожусь!

Ах, удел мой дерзкий!

Делать нечего — сдаюсь

В плен ваш пионерский!

— Прочь религии дурман,

Прочь грядущего оковы,

Твой рассеивать туман

Мы — всегда готовы. [см.: {329}: 41–43]

На плакатах с подписью «Что скрывается за дедом-морозом?» изображался старик с елкой, на которого, разинув рот, смотрят мальчуган и его мамаша, в то время как за его спиной, притаившись, стоят поп и кулак [см.: {264}: 23]. Происхождение этого «старорежимного» образа возводилось к «духу елки», которому первобытные люди вешали на деревья жертвы и «который превратился в деда-мороза» [см.: {13}: 11].

В антирождественской кампании приняли участие и поэты, состоявшие на службе у советской власти, как, например, Демьян Бедный, который 30 декабря 1928 года опубликовал в «Правде» такую «Рождественскую картину»:

Под «Рождество Христово» в обед

Старорежимный елочный дед

С длинной-предлинной такой бородой

Вылитый сказочный «Дед-Мороз»

С елкой под мышкой саночки вез,

Санки с ребенком годочков пяти.

Советского тут ничего не найти! [см.: {32}: 3]

Вместе с реабилитацией елки в конце 1935 года прекратились и обличения Деда Мороза, после некоторых сомнений полностью восстановленного в правах. Устроители детских елок получили возможность проявлять инициативу, составители книг-рекомендаций по устройству елок сочиняли сценарии, что в конце концов и привело к выработке стандартного ритуала общественной детской елки. Если прежде дети получали различные подарки, отличающиеся и качеством, и материальной ценностью, то теперь Дед Мороз приносил для всех детей одинаковые пакеты, которые он подряд вынимал из своего мешка.

В течение зимних каникул дети обычно посещали несколько елок (в детском саду или в школе, на предприятиях и учреждениях, где работали их родители, домашние елки у друзей и знакомых). И на каждом празднике они встречались с новым Дедом Морозом, что обыгрывается в юмористическом рассказе В. Е. Ардова 1939 года «Письма к бабушке, или Светская жизнь Юрика Звягина», в котором мальчик делится впечатлениями о елках, на которых он побывал:

На «елке, где папа служит», «дед-мороз <был> выше меня ростом»; на елке, «где мама служит», «дед-мороз <был> поменьше»; на елке в школе «деда-мороза почти не было: один наш ученик из 8‐го класса оделся было, как дед-мороз, но сейчас же снял с себя все и пришел смотреть концерт»; «у тетиной тети на службе» «дед-мороз <был> на „ять“»; а у Танечки Вириной на елке «дед-мороз был маленький; он висел на самой елке» [см.: {18}: 10–11].

С конца 1930‐х годов создается невиданное количество произведений о Деде Морозе. В одних он выступает в роли хозяина зимнего леса, как, например, в одной из сказочек Г. Орловского «Про девочку Розочку», где девочка, катающаяся в лесу на лыжах, на вопрос зверей, кто ей позволил находиться в их лесу, отвечает: «Когда у нас на елке был Дед Мороз, он мне разрешил кататься в вашем лесу». И тогда все звери сказали: «Ну, если Дед-Мороз разрешил, то катайся…» [см.: {312}: 85]. В других произведениях он изображается как зимний волшебник, преображающий природу, охлаждающий атмосферу, но не устрашающий своим холодом закаленных советских детей, как в стихотворении Л. Ф. Воронковой «Зима»:

Наши окна кистью белой

Дед-Мороз разрисовал,

Снегом полюшко одел он,

Снегом садик закидал.

Разве к снегу не привыкнем,

Разве в шубу спрячем нос?

Мы как выйдем, да как крикнем:

Здравствуй, Дедушка Мороз!

………………………………

Мы, советские ребята,

От мороза не дрожим! [см.: {86}: 76]

В некоторых случаях Дед Мороз на новогоднем празднике сам поет ребятам песенки:

Принимайте-ка, ребята,

И меня в свой хоровод,

Я, румяный, бородатый,

К вам пришел на Новый год!

…………………………………

Я сегодня весел тоже

И с ребятами дружу,

Никого не заморожу,

Никого не простужу! [см.: {87}: 76]

Во время войны образ Деда Мороза использовался в целях патриотической пропаганды: «Новогодняя открытка к 1942‐му году изображает Деда Мороза, изгоняющего фашистов. На новогодней открытке к 1944‐му году Дед Мороз нарисован со „сталинской“ трубкой и мешком оружия в руках, причем на мешке изображен американский флаг» [см.: {6}: 381].

Ритуал общественных елок с Дедом Морозом соблюдался на всей территории Страны Советов: от Главной елки в Большом Кремлевском дворце до лагерей ГУЛАГа, от Азербайджана до Чукотки. Т. П. Милютина рассказывает об организованной в лагере самими заключенными встрече Нового, 1946 года, на которой в качестве зрителей присутствовало и лагерное начальство:

Зал — если можно так назвать барак со скамейками — был набит начальством и заключенными. Конферанс вел Лëвенберг, одетый Дедом Морозом. Он взошел на сцену, легко неся на плече мешок, и вытряхнул из него Новый год — девочку-малолетку, затянутую в трико и имевшую на спинке и груди блестящие цифры: «1946». Костюм этот мастерил персонал женского стационара. «Новый год» станцевала какой-то дикий танец, и Лëвенберг начал свою речь… [см.: {270}: 232–233]

Азербайджанская поэтесса М. П. Дильбази еще в конце 1930‐х годов сочинила стихотворение «Дед Мороз», которое тогда же было переведено на русский язык:

В гости к нам пришел

Дедушка Мороз

И чего-чего

Только не принес!

К елке подошел

Дедушка Мороз,

Развернул подол

Дедушка Мороз,

И посыпались

Свертки и кульки,

Разубралась ель

В блестки, огоньки. [см.: {120}: 14–15]

В рассказе Ю. С. Рытхэу «Новогодняя ночь», напечатанном в первом номере «Огонька» за 1953 год, чукотские дети впервые встречаются с елкой и с Дедом Морозом:

Он (Дед Мороз. — Е. Д.) появился на улице в сопровождении шумной свиты комсомольцев — нарядный, нарумяненный, с огромными седыми бровями и усами, с седой бородой до пояса, с мешком подарков за спиной [см.: {381}: 15].

Обычай посещения Дедом Морозом домашних елок возник только в послевоенное время. Чаще всего в его роли выступает кто-либо из старших членов семьи, причем необязательно мужчина. «На современном этапе, — пишет Е. Л. Мадлевская, — Дед Мороз фигурирует в детском сознании как мифологическое существо, изображаемое ряжеными взрослыми» [см.: {248}: 37]. По мере того как дети в семье подрастают, они добровольно берут на себя исполнение его роли, подыгрывая взрослым, даже тогда, когда детей младше их в доме уже нет.

Магия появления Деда Мороза на празднике сказывается в ритуале его ожидания, порождая искреннюю или же искусственно подогреваемую экзальтацию, а также в формулах его зазывания на праздник, когда дети хором кричат: «Дед Мороз! Дед Мороз!» (ср.: «Раз-два-три, елочка, гори!»). В отличие от народной традиции, где Мороза звали на кутью, чтобы задобрить, целью приглашения Деда Мороза является не столько стремление его умилостивить и тем самым предотвратить летние заморозки, сколько желание быть им обласканным и получить от него подарки. Его появление сопровождается громким стуком в дверь, и при виде страстно ожидавшегося гостя дети приветствуют его радостными возгласами. Дед Мороз не только одаривает детей, но и беседует с ними, балагурит (напоминая этим традиционного балаганного Рождественского деда), а иногда поет песни и танцует с детьми вокруг елки. «В современных новогодних спектаклях Дед Мороз предстает судьей между добрыми и злыми силами, помощником положительных персонажей; он наказывает и изгоняет злых персонажей, либо прощает их как раскаявшихся» [см.: {248}: 37]. В 1960‐х годах на кремлевскую елку Дед Мороз иногда приходил со сменившим Снегурочку космонавтом [см.: {66}: 117] (о Снегурочке см. дальше).

В наше время в городах перед Новым годом организуется специальная служба по обеспечению Дедами Морозами детских садов, школ и семей. Иногда кто-либо из работников того или иного учреждения ежегодно выступает в этой роли, приходя на елки к детям своих коллег. Об этом обычае рассказывает А. Н. Розов, унаследовавший роль Деда Мороза от своего отца Н. Н. Розова, «который много лет развлекал ребятишек в рукописном отделе Публичной библиотеки» Ленинграда. В мемуарном очерке о Л. А. Дмитриеве А. Н. Розов вспоминает о том, как в течение десяти лет за день-два до Нового года он приходил в дом Дмитриевых в костюме Деда Мороза. Приготовленные для детей подарки передавались на лестничной площадке и «тут же опускались в дедморозовский мешок». Появление Деда Мороза в доме предполагает определенную актерскую работу взрослых членов семьи, которые подыгрывают гостю. Вот как рассказывает о предновогоднем спектакле в доме Дмитриевых А. Н. Розов:

В нем играли свою роль гости, играл сначала несмышленым малышом Коля (внук Л. А. Дмитриева. — Е. Д.) (позднее, лет с десяти, он уже понял, кто к нему пришел, и осознанно подыгрывал нам); были зрители: Руфина Петровна и Нина (соответственно, жена и дочка Л. А. Дмитриева. — Е. Д.), стоящие обычно в прихожей и следящие за действием в детской. Кем же здесь был Лев Александрович? Во-первых, самым непосредственным зрителем; во-вторых, он был и актером, в высшей степени профессионально играл роль дедушки, столь же завороженного приходом волшебных персонажей, как и его внук; в-третьих, нередко он выступал в роли режиссера, помогая Коле и Деду Морозу со Снегурочкой войти в образ: наконец, в-четвертых, иногда ему приходилось быть и суфлером, шепотом подсказывая внуку, а то и гостям их реплики [см.: {373}: 113].

Дети показывали Деду Морозу елку, устраивали для него «концерт», после чего Дед Мороз раздавал им подарки. Затем взрослые приглашали его к приготовленному столу, и начинался «пир с Дедом Морозом».

Создание «фирм добрых услуг», поставляющих населению Дедов Морозов, привело к их «размножению». Об их обилии еще в 1965 году писала Агния Барто:

Раньше с палкой, с посошком,

Дед-Мороз ходил пешком.

Он теперь совсем не тот,

Нынче мы привыкли:

Дед-Мороз под Новый год

Мчит на мотоцикле.

Или едет он в такси —

Ёлки, ёлки всюду, —

Дед, куда ни пригласи,

Обещает: — Буду! —

Целый день звонки, звонки

В штабе новогоднем:

— Восемь дедов в Лужники

Вышлите сегодня!

— Двух Морозов в Моссовет

Просим дать на вечер!

— Записал! — твердит в ответ

Дед-Мороз — диспетчер.

В голубой тулуп одет,

Рассыпая блестки,

На машине главный дед

Едет в зал Кремлевский.

А оттуда главный дед

Едет в зал Колонный.

А за главным дедом вслед

Едет дед районный.

На метро во все концы

Едут деды-близнецы.

В парки, в школы, во дворцы

Входят деды-близнецы.

Блещет улиц белизна,

Снег на солнце розов.

Вся Москва полным-полна

Дедушек-морозов [см.: {26}: II, 194–195].

На этом же строится сюжет юмористического «Святочного детектива» А. Хорта, в котором преступник, одетый в костюм Деда Мороза, обворовывает квартиры. Оперуполномоченному Ситникову поручено разоблачение замаскированного под Деда Мороза вора по кличке Федот. Когда Ситников вышел на улицу, у него зарябило в глазах от множества Дедов Морозов. Каждого из них оперуполномоченный сопровождает до какой-нибудь квартиры и, убедившись, что это «Федот, да не тот», пускается опять на поиск. Наконец он замечает Деда Мороза, внешне «ничем не отличающегося от своих соплеменников», кроме одного: этот Дед Мороз «перед тем, как войти в квартиру, вытер ноги о половичок», что явилось для Ситникова знаком того, что перед ним преступник [см.: {492}: 183–184].

На основе опроса жителей Петербурга в 1997–1998 годах Е. Л. Мадлевская дала описание современных представлений детей о Деде Морозе. Характеристики его возраста «свидетельствуют о восприятии этого персонажа как мифологического существа, появившегося давно („сто лет назад“) или очень давно („триста, пятьсот, миллион лет назад“) и даже — как живущего вне времени, то есть вечно („он был всегда“)». Поскольку Дед Мороз в детском сознании связан с зимним сезоном, то и способы общения с ним детей также определяются его связью с холодом (письмо ему кладется на снег, на окно и даже в холодильник). Подарки заказывают или мысленно, или в письмах, или по телефону. Исследовательница справедливо пишет о сходстве современных представлений о функциях Деда Мороза с традиционными: «Он дарит подарки в начале года; в системе архаической культуры это действие характеризуется как магия „почина“, которая должна обеспечить счастье, радость и благополучие в течение всего годового цикла» [см.: {248}: 37].

Снегурочка

Ты сегодня Снегурочка

В белом наряде,

Твой школьный учитель

Тебя не узнал.

Агния Барто. Снегурочка

Наряду с Дедом Морозом участником современного ритуала детской новогодней елки является Снегурочка. У Снегурочки своя история, во многом независимая от Деда Мороза, но тоже в значительной мере обусловленная литературой.

Как и любой мифологический персонаж, Снегурочка характеризуется определенными свойствами и устойчивыми признаками: это очаровательная, приветливая, веселая и шаловливая девочка/девушка в белой одежде, приходящая к детям на новогоднюю елку из лесу. Она состоит в дружеских отношениях с лесным зверьем и птицами, которые служат ей и находятся у нее в добровольном подчинении. Появляясь в «человеческом» мире только в определенное календарное время (перед Новым годом), в течение других сезонов она как бы не существует. Снегурочка прочно связана с Дедом Морозом как родственной связью (она его внучка), так и сюжетной: появляясь на празднике одновременно (или почти одновременно), они приводят с собою лесных зверей, развлекают детей, приносят им подарки. Будучи помощницей Деда Мороза, Снегурочка способствует установлению контакта между Дедом Морозом и детьми. Дети заранее знают об их приходе на елку, однако вопросы о месте нахождения Снегурочки в другое, неновогоднее, время, о ее родителях, о том, почему она не стареет (в чем секрет ее вечной молодости), их обычно не беспокоят. Снегурочка может быть участницей и взрослых новогодних праздников, а также персонажем театральных новогодних представлений, телевизионных шоу и т. п., но главное ее место — на празднике детской елки.

Мифологические персонажи бывают единичными, существующими, так сказать, в одном экземпляре (как, например, водяной), а могут представлять собой коллектив одинаково ведущих себя существ (как святочницы или русалки). С этой точки зрения Снегурочка — единична: она, подобно Деду Морозу, чудесным образом успевает побывать на всех детских елках. Снегурочка принадлежит к категории положительных образов: вся ее деятельность направлена исключительно на благотворное воздействие на детей [см.: {227}: 51–56].

Разговор о мифологическом персонаже предполагает постановку вопросов: как и когда этот персонаж возник, как он формировался, какой деформации подвергался в течение времени, какую культурную, социальную и возрастную среду он «обслуживает»? Постараемся ответить на эти вопросы применительно к образу Снегурочки.

Исследовательницы традиций современного города О. Р. Будина и М. Н. Шмелева пишут по поводу Деда Мороза и Снегурочки: «Эти популярные образы-маски как бы сошли со страниц русской литературы — известного произведения А. Н. Островского „Снегурочка“, навеянного в свою очередь русским фольклором, где они наделены волшебной силой поощрять добро и наказывать зло» [см.: {62}: 229–230]. Однако если Дед Мороз и Снегурочка «как бы сошли» со страниц «весенней сказки» Островского, то почему в таком случае известная нам по детским елкам Снегурочка — внучка, а не дочка Деда Мороза (каковой она является у Островского); почему нам ничего не известно о ее матери, в то время как в пьесе Островского ее матерью является Весна-красна; почему героиня Островского — персонаж «весенней сказки», а известная нам Снегурочка всегда появляется только под Новый год. И наконец, в отличие от Снегурочки Островского, ее современная тезка не умирает (не тает), а, повеселив и одарив детей на празднике елки, уходит с Дедом Морозом, для того чтобы успеть посетить других ребят, после чего они исчезают до следующего Нового года. Как видим, Снегурочка Островского во многом отличается от известной нам спутницы Деда Мороза, и потому говорить о том, что она «как бы сошла со страниц» произведения знаменитого драматурга следует с большой осторожностью. Прежде чем превратиться в современную Снегурочку, героине «весенней сказки» пришлось пройти долгий и сложный путь. Однако сомнений в том, что именно текст Островского явился первейшим и определяющим толчком к формированию этого образа — как в литературе и в других видах искусства, так и в городском новогоднем обряде — конечно, быть не может. Его влияние в этом процессе значительное, если не решающее.

Восстанавливая историю формирования образа Снегурочки как мифологического персонажа и литературной героини, обратимся к его источникам. Если одним из прообразов (хотя и не единственным) Деда Мороза явился восточнославянский обрядовый Мороз, то образа Снегурочки в русском народном обряде не зафиксировано. Отсутствует он (в отличие от образа Леля) и в искусственно сконструированной мифологии XVIII века. Однако в фольклоре образ Снегурки/Снегурушки/Снегурочки есть: он известен по народной сказке о сделанной из снега и ожившей девочке [см.: {433}: 176]. Эта снежная девочка летом идет с подружками в лес по ягоды и либо теряется лесу (и в этом случае ее спасают звери, привозя на себе домой), либо тает, прыгая через костер (по всей видимости, купальский). Последний вариант более показателен и, скорее всего, является исходным. В нем нашел отражение миф о природных духах, погибающих при смене сезона (рожденное зимой из снега существо при наступлении лета тает, превращаясь в облачко). Здесь обнаруживается связь образа с календарным (купальским) обрядом прыганья через костер, который является инициационным (в этот момент девочка превращается в девушку). Снегурочка как сезонный (зимний) персонаж погибает с приходом лета.

Первая известная мне литературная обработка народной сказки о Снегурке принадлежит Г. П. Данилевскому, который в 1860 году опубликовал ее вольное стихотворное переложение. Это произведение представляет собой позднеромантический и опоэтизированный перепев сказки. Здесь старик со старухой, пожелав сделать снежное дитя, лепят «шары из снега». На вопрос «старого, дряхлого с бородою» прохожего, чем они занимаются, старики с усмешкой отвечают: «Лепим дитятко!» Прохожий, в котором угадывается святой старец, благословляющий работу по сотворению человека, говорит им: «Помогай же Бог вам, старцы!» И его благословение помогает: вылепленное дитя оживает и со временем становится «девочкой-резвушкой / Русокудрой снегуркой». По прошествии недолгого времени «стала пышною невестой / Русокудрая снегурка». Весной к ней начинают свататься женихи, но она с каждым днем грустнеет и в конце концов тает на глазах стариков:

Стала таять, словно свечка,

Заклубилась легким паром,

Тихо в облачко свернулась

И в лучах зари исчезла… [см.: {115}: 1–5]

Близкий сказочной Снегурочке романтический образ начал разрабатываться и в лирической поэзии, примером чему может послужить стихотворение А. А. Фета 1872 года «У морозного окна», в котором намечены черты влекущей героя за собой снежной девы, хотя имя ее здесь не называется:

К окну приникнув головой,

Я поджидал с тоскою нежной,

Чтоб ты явилась и с тобой

Помчаться по равнине снежной.

Но в блеск сокрылась ты лесов

……………………………………

За серебро пустынных мхов… [см.: {471}: 250]

Впоследствии именно этот образ неуловимой снежной девы был подхвачен и развит в поэзии символистов.

Варианты сказок о Снегурке впервые были проанализированы А. Н. Афанасьевым с точки зрения «метеорологического мифа» в вышедшем в 1867 году втором томе его «Поэтических воззрений славян на природу» [см.: {21}: 639–641]. Именно под влиянием концепции Афанасьева у Островского тогда же возникает замысел «весенней сказки». Этот замысел был реализован в 1873 году; вскоре пьеса была напечатана в «Вестнике Европы» и поставлена в Большом театре. Современниками она была воспринята с недоумением и непониманием: Островскому не поверили, «Снегурочку» критиковали в печати, над ее текстом издевались, о чем свидетельствуют собранные В. Ф. Зелинским материалы [см.: {207}: 151–194]. Ф. Д. Батюшков в работе о генезисе «Снегурочки» Островского назвал ее «ранней, непризнанной, одинокой ласточкой» [см.: {28}: 47]. Не имела успеха и созданная по пьесе Островского опера П. И. Чайковского. Это свидетельствует о том, что в середине 1870‐х годов читатель и зритель оказались еще неготовыми к восприятию символического сюжета «весенней сказки». Однако не прошло и десяти лет, как вкусы изменились, и в «Снегурочке» почувствовали что-то свое, близкое: с приближением эпохи символизма оказалось, что «странная» пьеса Островского предоставляла громадные возможности для использования и развития ее мотивов и образов. Растаяв в «весенней сказке» Островского, Снегурочка начала свою жизнь в литературе и искусстве, усваиваясь, развиваясь и трансформируясь. Это касалось как всего текста сказки, так и отдельных ее персонажей, прежде всего главной героини.

В 1879 году за создание оперы по пьесе Островского берется Н. А. Римский-Корсаков, которому она в первом чтении также не понравилась. «…Царство Берендеев показалось мне странным, — вспоминал позже композитор. — В зиму 1879–80 годов я снова прочитал „Снегурочку“ и точно прозрел на ее удивительную поэтическую красоту. Мне сразу захотелось писать оперу на этот сюжет…» [цит. по: 427: 3]. Завершенная в 1881 году и впервые поставленная в 1882 году опера Римского-Корсакова имела громадный успех. После ее создания начинается новая жизнь пьесы. С этих пор «Снегурочка» Островского оказалась неразрывно связанной с оперной версией Римского-Корсакова.

Одновременно с усвоением образа Снегурочки, данного в пьесе и в опере, происходит его развитие в поэзии. В стихотворениях все чаще начинают встречаться лики некой «снежной девы»: лирический герой гоняется за ней по лесу, пытаясь настичь ее, но она оказывается столь же неуловимой, сколь неуловима Снегурочка для молодых людей Берендеева царства. Самым известным стихотворением, включающим этот образ, стала «Снегурка» К. М. Фофанова (1893), где творцом снежной девушки является «живописующий мороз». У Фофанова мороз дан не в виде олицетворенного образа, а как природная стихия, однако именно у него два будущих «елочных» персонажа, как и в пьесе Островского, оказываются взаимосвязанными:

В природе холод,

И холод в сердце у тебя!

И что же! Тонкою иглою

Живописующий мороз

Все то, чем грезил я весною,

На стекла дивно перенес.

Тут …

… лес у белого ручья,

И ты в жемчужном ожерельи,

Снегурка бледная моя… [см.: {479}: 168–169]

Это стихотворение неоднократно включалось в сборники для проведения елки и тем самым вводило образ Снегурки в состав потенциальных персонажей праздника. Лики «снежной девы» встречаются и в стихотворениях Блока, у которого она сливается либо с образом «вечной женственности», «прекрасной дамы», как в «рождественском» тексте, датирующемся 24 декабря 1900 года:

В ткани земли облеченная,

Ты серебрилась вдали.

Шел я на север безлиственный,

Шел я в морозной пыли,

Слышал твой голос таинственный,

Ты серебрилась вдали [см.: {48}: I, 71],

либо с образом «снежной маски», как в стихотворениях 1907 года:

Но сердце Снежной Девы немо… [см.: {48}: I, 268]

Ты виденьем, в пляске нежной,

Посреди подруг

Обошла равниной снежной

Быстротечный

Бесконечный круг… [см.: {48}: II, 279]

Живое имя Девы Снежной

Еще слетает с языка… [см.: {48}: I, 282]

И так вплоть до Федора Сологуба, который в 1922 году воспользовался образом тающей Снегурочки в стихотворении, посвященном своей трагически погибшей жене А. Н. Чеботаревской:

Безумное светило бытия

Измучило, измаяло.

Растаяла Снегурочка моя,

Растаяла, растаяла.

…………………………………

Я за Снегурочкой хочу идти,

Да ноги крепко связаны.

………………………………

Снегурочка, любимая моя,

Подруга, богом данная… [см.: {430}: 454]

Параллельно со «снежными девами» и Снегурочкой во «взрослой» поэзии образ этот разрабатывается и в детской литературе. В 1879 году в журнале «Семья и школа» появляется повесть М. Юрьевой «Снегурочка». В 1890 году под инициалами Н. Г. выходит книжка «Снегурочка», открывающаяся стихотворением с тем же названием: дети, обнаружив во дворе слепленную из снега девочку, зовут ее к себе домой погреться:

Ай! Смотри, смотри, Анюточка,

Что у нас там за малюточка!

Кто ж ее у нас на двор занес?

Иль мороз ее в санях завез?

Либо зимушка из дальних стран

Привезла ее в подружки к нам?

Решив, что «малюточка» «такая бледная» оттого, что «сильно зябнет бедная», дети зовут ее к себе домой погреться, на что то ли сама снежная девочка, то ли автор им отвечает:

Ах вы детки, детки-дурочки,

Знать не знали вы Снегурочки!

Ей зима — родная матушка,

А мороз — родной ей батюшка,

Как уйдут весной мороз с зимой

И дочурочку возьмут с собой! [см.: {283}: 3]

В основе этого образа лежит народная сказка о слепленной из снега девочке, но здесь родителями Снегурочки названы не старик и старуха, а мороз и зима. Различные перепевы этого образа представлены в сборнике 1896 года «Снегурка». (Ср. со словами колыбельной:

У мороза-старика

есть дочурочка.

Полюбился ей слегка

Мальчик Юрочка. [см.: {311}: 14])

С начала ХX века Снегурочка/Снегурка все чаще и чаще привлекает внимание писателей и поэтов, пишущих для детей, становясь тем самым для маленьких читателей знакомым и понятным образом, обретая характерный облик и психический склад. В «Зимней сказке» некоего Кука, опубликованной в 1900 году в «Петербургском листке», Снегурочка изображается как «внучка дорогая» «старого, белого деда», впервые, кажется, превратившись из дочки Мороза в его внучку [см.: {217}: 1]. В газете «Речь» за 25 декабря 1908 года был напечатан рассказ Федора Сологуба «Снегурочка», сюжет которого навеян народной сказкой о снежной девочке. В стихотворении О. А. Белявской того же года дети в зимнем лесу аукаются со снежной девочкой, которая прячется от них под елкой:

Снегурочка! Ау! Ау!

В косматой шубе лес…

Ищу тебя, зову, зову,

Твой легкий след исчез.

Ты спряталась под елкою?

Зарылась ли в снегу?

Здесь Снегурочка — девочка в расшитой льдинками шубке и с искрящимся «льдистым» взором. Она также неуловима: след ее мгновенно исчезает — она то прячется под деревьями, то укрывается в снегу, а явившись наконец детскому взору,

…под елкою стоит,

Еловой веткой колкою

К себе меня манит. [см.: {42}: 367]

Во всех подобного рода произведениях Снегурочка связана с зимним лесом и с природными зимними стихиями. В стихотворении М. Пожаровой «Праздник у Метелицы», опубликованном в рождественском номере «Нивы» за 1910 год, Снегурки наряду с Царем Морозом и Снеговиками являются гостями на празднике Метелицы, устроенном в ее «снежных теремах», на котором

Для Снегурок серебристых в пляске вьют Снеговики

Из цветов хрустально-льдистых переливные венки.

Здесь Снегурки называются «девами снежными» и характеризуются как «снежнокудрые и снежнокрылые подруги» [см.: {342}: 918]. В книжке С. Северного «Снегуркин дом», вышедшей в 1912 году, Дед Мороз и Снегурка окончательно соединились в одном мифе. Живущая в лесном домике под покровительством Деда Мороза Снегурка превращается в образ, уже вполне знакомый нам по новогодним елкам [см.: {386}; 405]. Лесной домик Снегурочки, впервые упомянутый у Островского, позже превращается в устойчивую деталь декорации сценария новогодней елки.

Закреплению иконографии Снегурочки в значительной мере способствовало изобразительное искусство. В книгах и иллюстрированных журналах постоянно воспроизводились картина В. М. Васнецова «Снегурочка» (1899) и скульптура В. А. Беклемишева «Снегурочка» (1911). Важную роль в популяризации этого образа играли и разнообразные драматические постановки, как, например, «сказка с балетом и апофеозом» А. Я. Алексеева «Дочь Мороза — Снегурка», сочиненная и поставленная в 1893 году на народных гуляньях и в театрах увеселительных домов [см.: {9}: 85]. Замечательные декорации к пьесе и опере запечатлевались в сознании зрителей как «мир Снегурочки». Назову для примера выполненные в 1910 году декорации Д. С. Стеллецкого «Дворец Берендея», «Заповедный лес», «Ярилина долина» и занавес к постановке «Снегурочка», в центре которого героиня пьесы Островского изображена девушкой с косой и в белом одеянии. Столь модные на рубеже XIX–XX веков домашние и школьные театральные постановки, в репертуар которых часто входили фрагменты из «Снегурочки» Островского, приводили к тому, что девочки, исполнявшие роль главной героини, как бы обретали ее облик и внутренний мир.

Н. Рерих. Снегурочка и Лель. 1921. Музей Николая Рериха. Нью-Йорк, США

Г. Нарбут. Иллюстрация к сказке «Снегурочка» из книги «Сказки. Горшеня, Снегурочка». Санкт-Петербург: Издание Русскаго чтения, 1906

Ели, неоднократно упомянутые в «весенней сказке» Островского, превращаются в обязательный элемент постановок как пьесы, так и оперы: в декорации к прологу «Снегурочки» Д. С. Стеллецкий изобразил зимнюю долину, ели по бокам и холодное зимнее солнце; присутствуют ели и в его декорациях к сцене «Слобода Берендеевка». Тем самым образ елки оказывается тесно связанным с образом Снегурочки. На росписи А. В. Щекатихиной-Потоцкой фарфорового подноса «Снегурочка» (1920‐е годы), сюжетом которой является народная сказка, в центре нарисованы снежная девочка и с изумлением смотрящие на нее дед с бабой, по бокам — елочки, а на заднем плане — зверушки в лесу.

Б. Зворыкин. Снегурочка в лесу. 1925. Метрополитен-музей. Нью-Йорк, США

Когда в конце XIX — начале ХX века педагоги и методисты начинают разрабатывать сценарии детского праздника новогодней елки, в него попадают и персонажи из народной сказки о Снегурке [см.: {239}: 110–113], «весенней сказки» Островского, хоры из оперы Римского-Корсакова [см.: {407}]. Стихотворения и песни о зиме, Новом годе и елке включают в себя персонифицированные образы Мороза (превратившегося постепенно в Деда Мороза), девушки/девочки Снегурочки (ставшей его внучкой), Зимы, Метели, Снежинок и пр.

Так со временем образ Снегурочки становится детям понятным и знакомым. Н. В. Розанова, вспоминая о том, как в детстве в ней вдруг проснулось чувство природы, сравнивает себя со Снегурочкой: она, «как Снегурочка, выросшая среди природы, не замечала ее, а как весна надела ей венок, она вся затрепетала и поднялась навстречу ей: „О мама, какой красой зеленый лес оделся!“ А до того знала только, что „на солнце жарко, а в тени холодно“» [см.: {372}: 87].

Если образ Деда Мороза успел оформиться в мифологического персонажа и войти в сценарий детских елок еще до революции, то со Снегурочкой этого не случилось. Возможно, Дед Мороз опередил Снегурочку потому, что у него оказались западноевропейские двойники: дарители елки и подарков (Св. Николай, Санта-Клаус, Father Christmas и др.), в то время как Снегурочка в этом отношении оказалась уникальной, существующей только в русской культуре. Тщетно было бы искать в западной новогодней и рождественской мифологии ее аналоги. Ни Маланка (участвующая в Галиции, Подолии и Бессарабии 31 декабря в обрядовом действе [см.: {529}: 46–77]), ни Св. Катерина и Св. Люция, в день их тезоименитств выступающие у некоторых европейских народов в роли дарительниц [см.: {181}: 104–105], ни итальянская Бефана, в ночь на Богоявление бросающая детям в башмачки подарки [см.: {550}: 27], ничем не напоминают русскую Снегурочку, и ни одна из них не имеет мужского «напарника». Женских персонажей, связанных с Новым годом и елкой, на Западе не существует. Дед Мороз имеет своих «западных» двойников, Снегурочка — нет.

Уже до революции Снегурочка была представлена на елках достаточно широко: куклы-снегурочки вешались на елку, девочки в костюме Снегурочки участвовали в празднике, о Снегурочке декламировались стихотворения, она являлась главным персонажем инсценировок народной сказки, фрагментов пьесы Островского и оперы Римского-Корсакова. Однако в роли ведущей на празднике елки Снегурочка в эти годы никогда не выступала. И только в книжках, посвященных устройству детских новогодних праздников, выпущенных после разрешения елки в 1935 году, Снегурочка начинает фигурировать на равных правах с Дедом Морозом. Она становится его помощницей и посредницей между ним и детьми [см.: {4}]. В начале 1937 года Дед Мороз и Снегурочка впервые явились вместе на праздник елки в московский Дом Союзов.

Костюм Снегурочки. Рисунок Н. Гембицкой и А. Эпштейн из книги «Елка. Сборник материалов к новогодней елке для детей дошкольного возраста» (М., 1938)

В одной из выпущенных перед войной «методичек» по проведению елок в детском саду воспитательницам предлагалось за несколько дней до новогоднего мероприятия сказать детям, что скоро будет елка и к ним в гости придет Дед Мороз, у которого есть внучка Снегурочка — веселая девочка, которая умеет петь, плясать и играть с детьми. В начале праздника дети зовут Деда Мороза, а когда он приходит, спрашивают его, не пришла ли с ним Снегурочка, после чего она вбегает в зал. Дед Мороз и Снегурочка осматривают елку, призывают детей дружно и громко крикнуть «Елочка, зажгись!», и к их радости дерево тут же освещается. Дед Мороз и Снегурочка исполняют танец, в который они вовлекают всех детей. Этот и многие подобные сценарии всем нам хорошо знакомы по нашему детству и по детству наших детей.

Окончательно сформированный образ Снегурочки начинает свою жизнь на детских елках. Поэты сочиняют песни Снегурочки; вот, например, песенка на слова М. Красева:

Меня все звери знают,

Снегурочкой зовут,

Со мной они играют

И песенки поют.

И мишки-шалунишки,

И заиньки-трусишки

Мои друзья,

Люблю их очень я.

Ко мне лиса заходит,

С лисятами всегда,

Со мной по лесу бродит

Волк серый иногда. [см.: {140}: 19]

или песенка на слова Э. Эмден, в которой Снегурочка рассказывает о своем лесном домике:

Мой домик возле ели

С утра засыпал снег,

И елочки надели

Пушистый белый мех,

А маленький зайчишка —

Пуховое пальтишко

Белей, чем снег!

Белей, белей, чем снег!

Вот санки у крылечка

Полозьями скрипят,

Слезает Мишка с печки,

Встречает медвежат.

Пора, пора на елку,

Заедем мы за волком,

Возьмем лисят

И маленьких зайчат.

На санки расписные

Ковром улегся снег.

Лисята озорные

Расталкивают всех.

А белые пальтишки

На маленьких зайчишках

Белей, чем снег!

Белей, чем снег! [см.: {140}: 36–37]

В некоторых сценариях Снегурочка напоминает фею с волшебной палочкой, прикосновением которой она зажигает елку. К. Г. Паустовский, рассказывая о Кремлевской елке 1954 года, пишет:

И когда Снегурочка прикоснулась к елке своей волшебной палочкой и зажгла на ней гроздья свечей, когда запели фанфары и шелковые флаги всех союзных республик взвились в конце зала, — дети не выдержали и буря аплодисментов загремела вокруг [см.: {324}: 1].

Снегурочка (1970‐е гг.). Из коллекции семьи Душечкиных-Белоусовых

Отныне в каждом классе перед праздником выбиралась или назначалась Снегурочка, и начиналась борьба честолюбий хорошеньких девочек и отличниц. Со свойственным ей «реализмом» тему школьных девочек-Снегурочек отразила Агния Барто в стихотворении 1956 года:

В классах идут

разговоры и толки:

— Кто же Снегурочкой

Будет на елке? [см.: {26}: 144]

А другое стихотворение Барто адресовано девочке, выступающей в роли Снегурочки и переживающей на празднике счастливые мгновения:

Ты сегодня отмыла

Чернила на пальцах,

Ты сегодня Снегурка

На школьном балу.

……………………

И, как полагается

Каждой Снегурке,

Ты тоже от счастья

Растаешь сейчас. [см.: {26}: 40–41]

Установившийся ритуал неизменно соблюдался на протяжении второй половины ХX века. К этому времени происхождение образа Снегурочки, ее связь с народной сказкой и пьесой Островского если и не были полностью забыты, то по крайней мере участниками детских елок вспоминались не так уж часто.

Каждый мифологический персонаж развивается и претерпевает изменения; в переходные эпохи этот процесс особенно активизируется. Неудивительны поэтому те перемены, которые намечаются в отношении как к образу Деда Мороза, так и Снегурочки с конца 1980‐х — начала 1990‐х годов.

Прежде всего это сказывается во «взрослой» поэзии. В стихотворении Е. Мякишева «Зима» (1992), напоминающем читателю о нерусском происхождении обычая новогодней елки и ее главных персонажей, Дед Мороз и Снегурочка называются «лживыми куклами»: «Эти лживые куклы. А ель — непонятное древо» [см.: {279}: 16]. Однако если елка действительно пришла в Россию с Запада, если образ Деда Мороза формировался в какой-то мере по стандарту западных новогодних дарителей, то Снегурочка к этому процессу, как мы видели, не имеет никакого отношения. В своем запоздалом неприятии «немецкого обряда» поэт проявил историческую неосведомленность.

Интересные процессы наблюдаются в современной поэзии. Так, например, в стихотворении Игоря Иртеньева 1989 года «Елка в Кремле», представляющем собой «иронические вариации на политическую историю», образы Деда Мороза и Снегурочки даны в неожиданном контексте «смешавшихся времен», в неожиданном окружении (Ленина, Дзержинского) и в неожиданном облике:

Подводит к елке Дед Мороз

Снегурочку-Каплан,

Он в белом венчике из роз,

Она прошла Афган.

В носу бензольное кольцо,

Во лбу звезда горит,

Ее недетское лицо

О многом говорит… [см.: {172}: 146–147]

Встречаются тексты, в которых вдруг всплывают герои «весенней сказки» Островского, из гармоничного Берендеева царства перемещенные в убожество и грязь современной действительности. Таково, например, стихотворение Евгении Лавут «Снегурочка» (1994), где поющий и бьющий «палкой в дно тугого барабана» мальчик Лель провожает глазами идущую по растерзанной земле Снегурочку:

Смотри, твоя красивая сестра

Идет не торопясь и умирая.

……………………………………

Сестра твоя прекрасна и бела,

Забудь о ней, пастух белоголовый. [см.: {225}: 23]

Порою в современном новогоднем городском пространстве Деду Морозу не остается места, и он, как в одном из стихотворений тамбовского поэта А. Анисимова, напуганный канонадой фейерверков, а также «спецракетницей», с которой играет малыш, бросается в спасительный для него лес [см.: {17}: 33].

Образы Деда Мороза и Снегурочки вдруг начинают порождать вопросы, либо давно не встававшие (например, об отношении к русской православной традиции «старика в бороде, красной шубе, с мешком, где подарков на грошик») [см.: {279}: 16], либо никогда ранее не поднимавшиеся, как, например, о связи Деда Мороза и Снегурочки с темой геронтофильских мотивов в русской поэзии, в результате чего «бесплотная» Снегурочка обретает плоть: «Ведь если геронтофилию понимать как известного рода влечение к лицам старческого возраста, — пишет один юморист-профессор, — то ясно: седобородый даритель рождественских елок, во-первых, не молод; во-вторых, притягателен во всех смыслах, а Снегурочкам, и не только им, свойственно вожделеть» [см.: {167}: 67].

Свои мысли автор демонстрирует в «анонимной поэме» «Дедушка и девушка»:

А Дедик Морозик

Ласкает Снегурочку.

Пусть вьюга воет —

Довольна Снегурочка. [см.: {167}: 80]

На ту же тему в одной из газет под Новый год была напечатана картинка, изображающая стоящих в лесу возле елочки трех Дедов Морозов со стаканами в руках; рядом валяется распитая бутылка. Один из Дедов говорит: «По последней и — к Снегурочкам…» [см.: {445}].

Результатом развития рекламы и появления службы обеспечения учреждений и семей Дедами Морозами и (в меньшей степени) Снегурочками стало активное «размножение» этих персонажей, некогда существовавших в единственном «экземпляре». Посещение в 1990‐х годах мэром Москвы Ю. М. Лужковым Великого Устюга привело к тому, что этот старинный русский город был назван родиной Деда Мороза. Неподалеку от него на берегу реки Сухоны в сосновом бору теперь расположена «вотчина» или «резиденция» Деда Мороза. Три города боролись за звание родины Снегурочки. Победила Кострома, близкая к местам, где драматург писал свою «весеннюю сказку» (усадьбе А. Н. Островского Щелыково). Теперь в музее-заповеднике «Щелыково» находится терем Снегурочки.

Мы явились свидетелями активного процесса изменения и осложнения образов Деда Мороза и Снегурочки. Их функции в рождественско-новогоднем ритуале (и не только в нем) меняются с каждым годом. К чему этот процесс в конце концов приведет, покажет время.

Вместе с «вхождением России в мировое сообщество» русский Дед Мороз переоделся из белой шубы в красный наряд, сблизившись тем самым с Санта-Клаусом. Характерной для наших дней тенденцией в трактовке образа Деда Мороза представляется и взгляд на него как на «демона советского новолетия», совершающего насилие над православной традицией [см.: {6}: 372]. Его появление в новогоднюю ночь, приходящуюся (после смены календаря в 1918 году) на Филиппов пост, для православного верующего действительно выглядит кощунственно. Но осмелюсь предположить, что в сознании большинства встречающих Новый год этот факт давно уже не имеет никакого отношения к православной традиции. Встреча Нового года в ночь на 1 января превратилась в интернациональный ритуал, в котором и в России, и за границей участвуют люди самых разных вероисповеданий. И с этим, видимо, уже ничего не поделаешь. Да и стоит ли пытаться?

С. Струнников. Украшенная елка у блиндажа. Район генерала Чуйкова. Волга. 62‐я армия. Фотография. [см.: {194}-]. РГБ

* * *

В ХX веке елка с триумфом прошла через две мировые войны, сыграв на фронте роль столь много значившей для солдат «елки в окопах», а в тылу служа напоминанием о прошлых елках с разлученными мужьями и отцами и внушая надежду на скорую встречу с ними. Она едва не погибла в «эпоху великих свершений». Выжив и став в конце концов объектом государственной важности, она достигла пика своего торжества на знаменитых Кремлевских елках. Эпоха химизации 1970‐х годов грозила ей превращением в мертвый пластик. Но вскоре более насущные проблемы последующих лет заслонили собою елку, тем самым отведя от нее и эту опасность замены живого дерева муляжом. Литература, охотно используя образ новогодней елки, в одних случаях ориентировалась на ее новоприобретенную советскую символику, в других же — ностальгически завуалированным способом обращалась к дореволюционной традиции, где елка была воплощением семейной идеи и одним из символов Младенца Христа. Наряду с многочисленными дежурными текстами, печатавшимися в новогодних номерах периодики, создавались «елочные шедевры», впитывавшие в себя (каждый по-своему) судьбу елки и многолетний опыт переживания ее образа детьми и взрослыми, обогащая и насыщая его новыми смыслами: «Елка у Ивановых» Александра Введенского, «Елка» Михаила Зощенко, «Вальс со слезой» и «Вальс с чертовщиной» Бориса Пастернака:

Как я люблю ее в первые дни

Только что из лесу или с метели!

………………………………………

Как я люблю ее в первые дни,

Когда о елке толки одни! [см.: {323}: II, 33–34]

В постсоветском пространстве наметилась тенденция вновь превратить елку из новогодней в рождественскую. «И, как всегда в это время, — писала в конце декабря 1993 года газета „Невское время“, — горят на главной улице Петербурга елки — не просто новогодние, уже рождественские, без красных звезд» [см.: {16}: 2]. «Встреча нового тысячелетия. / Вот сближаются стрелок концы <…> / Сыплет искры еловая ветка» [см.: {348}: 7]. Тепло елочки как бы согревает всех. Однажды в предновогодние дни с телевизионного экрана я услышала быстрый говорок пожилой женщины из дома престарелых в Костромской области: «Покушам, елочку поставим, повеселимся…» Женщина отвечала на вопрос любознательного корреспондента о том, как жители дома престарелых собираются встречать Новый год. А молодая женщина, делясь со мной воспоминаниями о елках своего детства, так закончила свой рассказ: «Теперь я уже выросла. Теперь я уже сама кладу своему сыну под елку подарки и помогаю ему развешивать игрушки и гирлянды. Я стараюсь, чтобы для него елка оставалась чудом и сказкой. Когда он вырастет, то будет вспоминать каждый Новый год, как он был маленький и наряжал елку с мамой и папой и как ждал подарка наутро» [см.: {489}].

Елка добросовестно выполняла возложенные на нее функции, и насильственная идеологизация не мешала ей в неформальной домашней обстановке оставаться всеми любимой и ежегодно желанной, страстно ожидаемой Елкой. Такой помним ее мы. Такой запомнят ее наши дети. Даст Бог — и внуки будут ходить вокруг разукрашенного и сияющего дерева и петь немудреную песенку, сочиненную более ста лет назад: «Теперь она нарядная на праздник к нам пришла и много, много радости детишкам принесла».

Литература

{1} Абданк-Коссовский В. К. Происхождение святок // Возрождение (Paris). 1960. № 97.

{2} Аверченко А. Т. Последняя елка: Рождественский рассказ // Новый Сатирикон. 1917. № 45.

{3} Агапенко А. Рождество, его происхождение и классовая борьба. М.; Л., 1929.

{4} Агапкина Т. А. Ель // Живая старина. 1997. № 1.

{5} Агапкина Т. А. Дерево // Славянские древности: Этнолингвистический словарь. Т. 2. М., 1999.

{6} Адоньева С. Б. История современной новогодней традиции // Мифология и повседневность. Вып. 2. Материалы научной конференции: 24–26 февраля 1999 года. СПб., 1999.

{7} Александрова З. Н. Новый год // Елка: Песенки, сказки, стихи и рассказы. М.; Л., 1941.

{8} Алексеев Б. «В лесу родилась елочка…» // Огонек. 1958. № 1.

{9} Алексеев-Яковлев А. Я. Воспоминания / Публ. К. Кумпан и А. Конечного // Europa Orientalis. 1997. № 2.

{10} Аллилуева С. И. Двадцать писем к другу. СПб., 1994.

{11} Алтаев А. [Ямщикова М. В.]. Божья елка // Алтаев А. Рассказы о маленьких людях. М., 1904.

{12} А. М. В. В Великую ночь // Малютка. 1903. Кн. 12.

{13} Амосов Н. К. Против рождественской елки. М., 1930.

{14} Андерсен Х.-К. Сказки, рассказанные детям. Новые сказки. М., 1983.

{15} Андреев Л. Н. Собр. соч.: В 6 т. М., 1990. Т. 1.

{16} Аникин Л. По главной улице контрастов // Невское время. 1993. № 250. 29 дек.

{17} Анисимов А. К. Фосфорический вечер: Стихи. Тамбов, 2000.

{18} Ардов В. Е. Письма к бабушке, или Светская жизнь Юрика Звягина // Крокодил. 1939. № 1.

{19} Ардов М. В. Мелочи архи… прото… и просто иерейской жизни (Картинки с натуры). М., 1995.

{20} Ауслендер С. А. Святки в старом Петербурге // Чудо рождественской ночи: Святочные рассказы. СПб., 1993.

{21} Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу: В 3 т. М., 1994. Т. 2.

{22} А. Э. [Кудашева Р. А.]. Зимняя песенка // Русская поэзия детям. Л., 1989.

{23} А. Э. [Кудашева Р. А.]. Елка // Малютка. 1903. Кн. 12.

{24} Бал-маскарад в Большом Кремлевском дворце // Правда. 1954. № 2. 2 янв.

{25} Баранцевич К. С. Мальчик на улице (Святочный рассказ) // Баранцевич К. С. Флирт и другие рассказы. СПб., 1896.

{26} Барто А. Л. Собр. соч.: В 3 т. М., 1970.

{27} Барто П. Н. Елка. <М.>, 1930.

{28} Батюшков Ф. Д. Генезис «Снегурочки» Островского // Журнал Министерства народного просвещения. 1917. Ч. 69. Май.

{29} Бахтиаров А. А. Брюхо Петербурга: Очерки столичной жизни. СПб., 1994.

{30} Бачманова А. Золотое сердечко: Рождественский рассказ // Мой журнал: Журнал для девочек. 1886. № 12.

{31} Башмакофф Н. «Страна намеков и надежд…» Меняющиеся настроения русских в Финляндии в 1930‐е годы // Зарубежная Россия. 1919–1939. СПб., 2000.

{32} Бедный Д. Рождественская картина. Бытовая // Правда. 1928. № 302. 30 дек.

{33} Безобидный [Потресов С. В.]. Рождественский номер (Шутка) // Новое литературное обозрение. 1994. № 6.

{34} Бекетова Е. А. Елка под Новый год // Огонек. 1882. № 52.

{35} Бекетова Е. А. Рождественская легенда // Мой журнал: Журнал для девочек. 1886. № 12.

{36} Бекетова Е. А. Елка и птичка // Новое время. 1888. № 4254. 2 янв.

{37} Бекетова Е. А. В старом доме // Святочные рассказы. М., 1991.

{38} Бекман-Щербина Е. А. Мои воспоминания. М., 1962.

{39} Белахова М. Рец. на кн.: «Елка»: Песенки, сказки, стихи, рассказы. М.; Л., 1941 // Детская литература. 1941. № 3.

{40} Белявская О. А. Елка // Русская поэзия детям. Л., 1989.

{41} Белявская О. А. Зимняя сказочка // Русская поэзия детям. Л., 1989.

{42} Белявская О. А. Снегурочка // Русская поэзия детям. Л., 1989.

{43} Белявская О. А. Ёлкич (Из воспоминаний детства) // Тропинка. 1911. № 1.

{44} Бенуа А. Н. Мои воспоминания: В 3 т. М., 1993. Т. 1.

{45} Берберова Н. Н. Рождественский рассказ // Чудо рождественской ночи: Святочные рассказы. СПб., 1993.

{46} Берберова Н. Н. Курсив мой: Автобиография. М., 1999.

{47} Бестужев (Марлинский) А. А. Ночь на корабле: Повести и рассказы. М., 1988.

{48} Блок А. А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1960–1963.

{49} Богатинов Н. Предпразднество Рождества Христова // Руководство для сельских пастырей. 1863. № 51.

{50} Богатырев П. Г. Рождественская елка в Восточной Словакии // Богатырев П. Г. Вопросы теории народного искусства. М., 1971.

{51} Богатырева С. И. Из семейного альбома // Живая старина. 1994. № 1.

{52} Бонч-Бруевич В. Д. Владимир Ильич на елке // Елка: Сб. статей о проведении елки / Под ред. Е. А. Флериной и С. С. Базыкина. М., 1936.

{53} Бонч-Бруевич В. Д. Наш Ильич. М., 1965.

{54} Бонч-Бруевич В. Д. Воспоминания о Ленине. М., 1969.

{55} Бонч-Бруевич В. Д. Ленин и дети: Рассказы. М., 1983.

{56} Борзенко С. А. Молодежный бал в Кремле // Правда. 1954. № 3. 3 янв.

{57} Борисов С. Б. От Рождества к Новому году (на шадринских материалах) // Шадринская провинция: Материалы третьей межрегиональной научно-практической конференции 8–9 февраля 2000. Шадринск, 2000.

{58} Брауде Т. П. Помню его хорошо // Павел Постышев. Воспоминания, выступления, письма. М., 1987.

{59} Брет-Гарт [Ф.]. Рождественская ночь // Рождественская звезда. М., 1914.

{60} Бродский И. А. Рождественские стихи. М., 1996.

{61} Брянский рабочий. 1929. № 227. 24 дек.

{62} Будина О. Р., Шмелева М. Н. Город и народные традиции русских. М., 1989.

{63} Будищев А. Н. В зимнюю ночь // Посильная помощь: Сборник в пользу пострадавших от неурожая. <Б. м., б. г.>.

{64} Булгаков М. А. Белая гвардия. Театральный роман. Мастер и Маргарита. Л., 1978.

{65} Бунин И. А. Нефедка: Святочный рассказ // Литературное наследство. М., 1973. Т. 84. Кн. 1.

{66} Вайль П., Генис А. 60‐е: Мир советского человека. М., 1996.

{67} Васильев И. Елки // Витебские губернские ведомости. 1904. № 6. 9 янв.

{68} Введенский А. И. Не позволим! // Чиж. 1931. № 12.

{69} Вележев С. Г. Доброе сердце // Павел Постышев. Воспоминания, выступления, письма. М., 1987.

{70} Велецкая Н. Н. Языческая символика славянских архаических ритуалов. М., 1978.

{71} Велецкая Н. Н. Старинный обычай // Декоративное искусство. 1980. № 12.

{72} Венчиков А. [Ульянов А. Н.] Заячья елка: Сказочка с иллюстрациями. М., 1900.

{73} «Верю, мы для России пригодимся»: Переписка Б. М. и Ю. М. Соколовых (1921–1923) / Публ. В. А. Бахтиной, Г. Г. Григорьевой и Э. В. Померанцевой // Из истории русской фольклористики. СПб., 1998.

{74} Веселовский А. Н. Разыскания в области русского духовного стиха // Сборник ОРЯС. СПб., 1881. Т. 28.

{75} Вечер в мещанском училище // Московский листок. 1882. № 3.

{76} Видуэцкая И. П. Чехов и его издатель А. Ф. Маркс. М., 1977.

{77} Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 12. Декабрь 1921 — январь 1924. М., 1982.

{78} Власова М. Н. Русские суеверия: Энциклопедический словарь. СПб., 1998.

{79} В лес за елками // Правда. 1935. № 360. 31 дек.

{80} В. Н. В лесу (Набросок) // Русский листок. 1898. № 357. 25 дек.

{81} Войтоловская А. Л. По следам судьбы моего поколения. Сыктывкар, 1991.

{82} Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. М., 1998.

{83} Волкова С. Моя елка (Рукопись).

{84} Волконская М. В. Солидный подарок // Святочные рассказы. М., 1991.

{85} Волошина-Сабашникова М. В. Зеленая змея: Мемуары художницы. СПб., 1993.

{86} Воронкова Л. Ф. Зима // Елка: Художественный материал для детей дошкольного возраста / Сост. М. Буш. М., 1940.

{87} Высоцкая О. Песенка Мороза // Елка: Художественный материал для детей дошкольного возраста / Сост. М. Буш. М., 1940.

{88} Вышеславцева С. Возле елки // Песни для детей: Сборник для начальной школы. М., 1953.

{89} Гайдар А. П. Собр. соч.: В 4 т. М., 1960. Т. 3.

{90} Галахов Л. С новым счастьем // Смена. 1948. № 1.

{91} Галина Г. [Эйнерлинг Г. А.]. Елка // Русская поэзия детям. Л., 1989.

{92} Галина Г. [Эйнерлинг Г. А.]. История одной сосульки // Детям к Рождеству: Святочные песни, сказки и стихи. СПб., 1994.

{93} Герасимов П. В подарок детям. 3‐е изд. СПб., 1903.

{94} Герман М. Ю. Сложное прошедшее: главы из книги воспоминаний // Невский архив: Историко-краеведческий сб. Вып. 3. СПб., 1997.

{95} Герцен Н. А. Письма Т. А. Астраковой // Литературное наследство. М., 1997. Т. 99. Кн. 1.

{96} Герштейн Э. Г. Мемуары. СПб., 1998.

{97} Гёте И.-В. Собр. соч.: В 10 т. М., 1978. Т. 6.

{98} Гигиена рождественской елки // Нива. 1894. № 52.

{99} Глоцер В. И. «В лесу родилась елочка…» // Книги детям. [Вып. 12]. Сб. материалов в помощь учителям, библиотекарям и пионервожатым. М., 1973.

{100} Глоцер В. И. Кудашева Раиса Адамовна // Русские писатели: Биографический словарь. 1800–1917. Т. 3. К — М. 1994.

{101} Глязер С. В. Комсомольское рождество. Как комсомольской ячейке организовать и провести антирелигиозную кампанию. М., 1930.

{102} Гончаров И. А. [Рождественская елка] / Публ. и коммент. Л. М. Добровольского // Литературный архив. Вып. 4. М.; Л., 1953.

{102a} Горбовский Г. Сижу на нарах (Из непечатного). СПб., 1992.

{103} Горький М. О мальчике и девочке, которые не замерзли: Святочный рассказ // Нижегородский листок. 1894. № 349. 25 дек.

{104} Горький М. Рождественские рассказы // Нижегородский листок. 1896. № 356. 25 дек.

{105} Горянский В. И. Перед Рождеством // Поэты «Сатирикона». М.; Л., 1966.

{106} Гофман Э.-Т.-А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1997. Т. 5.

{107} Григорович Д. В. Зимний вечер (Повесть на Новый год) // Петербургский святочный рассказ. Л., 1991.

{108} Григорович Д. В. Сочинения: В 3 т. М., 1988. Т. 1.

{109} Григорьев О. Е. Птица в клетке. СПб., 1997.

{110} Грэк И. [Билибин В. В.]. Святочные рассказы // Осколки. 1900. № 1.

{111} Гутман А. Ленин на елке // Морозко. Свердловск, 1940.

{112} Давыдов И., Смирнов А. Дорогая елочка. СПб., 1889.

{113} Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. М., 1978.

{114} Даль В. И. Пословицы русского народа: В 2 т. М., 1984. Т. 2.

{115} Данилевский Г. П. Снегурка // Данилевский Г. П. Из Украйны: Сказки и поверья: В 3 ч. СПб., 1860.

{116} Декреты Советской власти. Т. 1. № 272. <М.>, 1957.

{117} Детям к Рождеству. СПб., 1994.

{118} Дзержинская Ю. Новогодняя елка в детском саду // Елка: Сборник художественных материалов для детей дошкольного возраста. М., 1946.

{119} Диккенс Ч. Собр. соч.: В 30 т. М., 1957–1963.

{120} Дильбази М. П. Дед Мороз // Елка: Песенки, сказки, стихи и рассказы. М.; Л., 1941.

{121} Дмитриев Ю. Революционный трибунал // Павел Постышев: Воспоминания, выступления, письма. М., 1987.

{122} Домбровский Ф. В. Елка. СПб., 1896.

{123} Добычин Л. И. Город Эн // Добычин Л. И. Полн. собр. соч. и писем. СПб., 1999.

{124} Домбровский Ф. В. Канун Рождества // Родина. 1886. № 51.

{125} Доров [Федоров А. А.]. О чем грезила елка // Липовецкий М. Г. Рождественские святки: Сборник рассказов, стихотворений и сцен для чтения и устройства елок в школе и дома. Киев, 1911.

{126} Достоевская А. Г. Воспоминания. М., 1981.

{127} Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1972–1990.

{128} Дубровина Е. О. К вечному свету: Рождественский рассказ // Родина. 1884. № 51–52.

{129} Дубровина Е. О. Бабушка-невеста // Родина. 1888. № 52.

{130} Дурылин С. Н. В своем углу: Из старых тетрадей. М., 1991.

{131} Дьяконов И. М. Книга воспоминаний. СПб., 1995.

{132} Дюбюк Е. Ф. Дневник // Костромская земля: Краеведческий альманах Костромского филиала Российского фонда культуры. Вып. 4. Кострома, 1999.

{133} Дядя Митяй [Тогольский Т. Д.]. За елками: Из жизни столичных голышей // Осколки. 1893. № 52.

{134} Евстафиева В. Ваня // Святочные рассказы. М., 1991.

{135} Елка // Веселые святки. М., 1907.

{136} Елка: Песенки, сказки, стихи и рассказы. М.; Л., 1941.

{137} Елка: Подарок на Рождество. Азбука с примерами постепенного чтения / Изд. А. М. Дараган. СПб., 1846.

{138} Елка: Поздравительные стихотворения для детей на торжественные случаи… СПб.; М., 1872.

{139} Елка: Сборник статей о проведении елки / Под ред. Е. А. Флериной и С. С. Базыкина. М., 1936.

{140} Елка: Сборник художественных материалов для детей дошкольного возраста. М., 1946.

{141} Елка: Художественный материал для детей дошкольного возраста / Сост. М. Буш. М., 1940.

{142} Елка в семье Бельских // Рождественские праздники: Подарок для детей. М., 1873.

{143} Елка и Новый год: Подарок детям в стихах и прозе. СПб., 1863.

{144} Елка и танцевальный вечер // Киевское слово. 1897. № 3578. 25 дек.

{145} Елка на праздник Рождества Христова: Рассказы, посвященные благонравным детям // Пер. Ю. фон Икскюль. СПб., 1855.

{146} Елочка: Рождественская сказка // Посильная помощь: Сборник в пользу пострадавших от неурожая. <Б. м., б. г.>.

{147} Есенин С. А. Сиротка: Русская сказка // Мирок. 1914. № 12.

{148} Ефимов Ф. В лесу родилась елочка // Вопросы литературы. 2001. № 2.

{149} Жан-Жак и Руссо. Справочный стол // Крокодил. 1939. № 1.

{150} Жаров М. И. Жизнь, театр, кино: Воспоминания. М., 1967.

{151} Желиховская В. П. Звездочки: Рождественские рассказы для детей. СПб., <1902>.

{152} Завойко Г. К. Верования, обряды и обычаи великороссов Владимирской губ. // Этнографическое обозрение. 1914. № 3–4.

{153} Загадки / Изд. подгот. В. В. Митрофанова. Л., 1968.

{154} Зайцев Б. К. Улица Св. Николая // Зайцев Б. Осенний свет. М., 1990.

{155} Засодимский П. В. История двух елей: Святочный рассказ // Засодимский П. В. Задушевные рассказы. СПб., <1884>.

{156} Засодимский П. В. В метель и вьюгу. М., 1905.

{157} Захаров-Мэнский Н. Н. Воспоминания. http://az.lib.ru/z/zaharowmenskij_ n_n/text_1926_kak_poety_vyshli_na_ulitzu.shtml.

{158} Звездочка. 1842. Ч. 1.

{159} Зеленин Д. К. Тотемы-деревья в сказаниях и обрядах европейских народов. М.; Л., 1937.

{160} Зеленин Д. К. Избранные труды: Очерки русской мифологии. Умершие неестественной смертью и русалки. М., 1995.

{161} Зонтаг А. Сочельник перед Рождеством Христовым, или Собрание повестей и рассказов для старшего возраста / Пер. с нем. В. Казначеева. М., 1864. Ч. 1.

{162} Зорин А. Н. и др. Очерки городского быта дореволюционного Поволжья. Ульяновск, 2000.

{163} И[ванов] В[яч. Вс]., Т[опоров] В.[Н.] Мороз // Славянская мифология: Энциклопедический словарь. М., 1995.

{164} Иванов Е. В. Новый год и Рождество в открытках. СПб., 2000.

{165} Иванова И. Не плачьте обо мне!..: Документальная повесть. СПб., 1998.

{166} Ивлева Л. М. Ряженье в русской традиционной культуре. СПб., 1994.

{167} Илюшин А. А. Геронтофильские мотивы русской поэзии // Комментарии. 1995. М., 1995. № 4.

{168} Инцертов Н. Рождество на службе у эксплуататоров. Чему учит сказание о Рождестве. М., <1928>.

{169} Иовлева В. Н. Новогодние развлечения в Шадринске в 1940‐е годы // Шадринск военной поры. Кн. 3. Шадринск, 2005.

{170} Иордан В. На елку // Московский листок. 1894. № 358. Рождественский номер. 25 дек.

{171} Иофе В. В. Благая весть лесов // Вестник новой литературы. 1990. № 2.

{172} Иртеньев И. М. [Сб.]. М., 2000 (Антология сатиры и юмора России ХX века; Т. 5).

{173} Исаев В. Н. Соратник Сталина. М., 1999.

{174} Кайгородов Д. М. Беседы о русском лесе: Краснолесье. СПб., 1880.

{175} Кайгородов Д. М. О рождественских елках // Новое время. 1888. № 4608. 25 дек.

{176} Кайгородов Д. М. Обычай рождественской елки // Новое время. 1889. № 4976. 25 дек.

{177} Кайгородов Д. М. Обычай рождественской елки // Новое время. 1890. № 5326. 25 дек.

{178} Кайгородов Д. М. Легенда о елке // Липовецкий М. Г. Рождественские святки: Сб. рассказов, стихотворений и сцен для чтения и устройства елок в школе и дома. Киев, 1911.

{179} Кайгородов Д. М. Елка // Швидченко Е. [Быстров Б.]. Святочная хрестоматия: Литературно-музыкально-этнографический сборник для семьи и школы. СПб., 1903.

{180} К. Александр. Елка, Ель и Ельник // Новое время. 1884. № 3172. 25 дек.

{181} Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. XIX–XX вв.: Зимние праздники. М., 1973.

{182} Канин М. Комсомольские святки в Рязани // Правда. 1922. № 298. 31 дек.

{183} Караскевич С. Елка // Нива. 1904. № 52.

{184} Катаев В. П. Белеет парус одинокий. М., 1955.

{185} Кашнева Т. [Золотова Т. Б.] «Земная коротка наша память…»: Невыдуманная повесть. Таллин, 1993.

{186} Кедрова А. Что случилось в лесу. М., 1905.

{187} К елке: Указатель книг, одобренных педагогической критикой для детского чтения. СПб., 1890.

{188} Кернч С. Рождество: Рассказ для детей. СПб., 1861.

{189} Клименко Н. К. Рождественские обычаи и поверья в старой России // Возрождение (Paris). 1962. № 121.

{190} Клинский Н. Новогодняя быль // Московский листок. 1897. Прибавление к № 1. № 1. 1 янв.

{191} Клокова М. Наша новогодняя // Елка: Художественный материал для детей дошкольного возраста / Сост. М. Буш. М., 1940.

{192} Клубков П. А. Где нас потеряли? (Опыт реакции на книгу, которую я не читал) // Памир. 1989. № 4.

{193} Ключева М. И. Страницы из жизни Санкт-Петербурга 1880–1910 // Невский архив: Историко-краеведческий сборник. Вып. 3. СПб., 1997.

{194} Кляцко Л. Когда родилась «Елочка»? // Вечерняя Москва. 1963. № 304. 30 дек.

{195} Князев В. В. Елка // Поэты «Сатирикона». М.; Л., 1966.

{196} Князев Г. А. Из записной книжки русского интеллигента (1919–1922 гг.) // Русское прошлое: Историко-документальный альманах. Кн. 5. СПб., 1994.

{197} Коваль. Сочельник (с нем.) // Енисей. 1894. 25 дек. № 57–58.

{198} Кони А. Ф. Собр. соч.: В 8 т. М., 1969. Т. 7.

{199} Кононов А. Т. Елка в Сокольниках // Елка: Песенки, сказки, стихи, рассказы. М.; Л., 1941.

{200} Кононов А. Т. Елка в Сокольниках. М., 1953.

{201} Кононов А. Т. Рассказы о Ленине. <Л.>, 1980.

{202} Константинов В. Лошадь // Сборник для всех: Рождественский альманах. Вып. 1. <M., 1909>.

{203} Коринец Ю. И. Привет от Вернера. М., 1972.

{204} Коринфский А. А. Белый дед // Русская поэзия детям. Л., 1989.

{205} Коробков Н. Осиновый кол // Новое литературное обозрение. 1994. № 6.

{206} Косарев А. В. О проведении вечеров учащихся, посвященных встрече Нового, 1936 года // Правда. 1935. № 358. 29 дек.

{207} Критические комментарии к сочинениям А. Н. Островского / Сост. В. Зелинский: В 5 ч. М., 1896. Ч. 4.

{208} Крокодил. 1937. № 35–36.

{209} Круглов А. В. Заморыш // Московский листок. 1882. № 5. 7 янв.

{210} Круглов А. В. Елка в царстве зверей. М., 1896.

{211} Круглов А. В. Далекое Рождество: Из детских воспоминаний. 2‐е изд. М., 1902.

{212} Круковский М. А. Своя елка // Мирок. 1914. № 12.

{213} Кудашева Р. А. Елка // Огонек. 1958. № 1.

{214} Кудрейко А. 1958‐й! // Огонек. 1958. № 1.

{215} Кузмин М. Елка // Кузмин М. Стихи и проза. М., 1989.

{216} Кузминская Т. А. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне: Воспоминания. М., 1986.

{217} Кук. Снегурочка (Зимняя сказка) // Петербургский листок. 1900. № 298. 29 окт.

{218} Куприн А. И. Собр. соч.: В 9 т. М., 1970–1973.

{219} Куприн А. И. Мы, русские беженцы в Финляндии…: Публицистика (1919–1921). СПб., 2000.

{220} КурКги А. Последний сын серебряного века // ДИ. Russia in Art. 1993. № 1–2.

{221} Курская А. С. Пережитое. М., 1965.

{222} Куцин В. Сочельник // Чудо рождественской ночи: Святочные рассказы. СПб., 1993.

{223} Кушлина О. Правда о «Елочке» // Super стиль. 2005. № 55 (55). 30 дек.

{224} Лаврентьева С. И. Добрые души. М., 1901.

{225} Лавут Е. Стихи про Глеба, Доброго Барина, царя Давида, Фому и Ерему, Лютера и других. М., 1994.

{226} Лебедев-Кумач В. И. Здравствуй, елка! // Елка: Художественный материал для детей дошкольного возраста / Сост. М. Буш. М., 1940.

{227} Левкиевская Е. Е. Демонология народная // Славянские древности: Этнолингвистический словарь: В 5 т. М., 1999. Т. 2.

{228} Лейкин Н. А. Около елок (Сценка) // Петербургская газета. 1880. № 1. 1 янв.

{229} Лейкин Н. А. Записки рождественской елки // Осколки. 1883. № 52.

{230} Лейкин Н. А. Перед Рождеством: Сценка // Осколки. 1885. № 51.

{231} Лейкин Н. А. На елке: Сценка // Осколки. 1889. № 52.

{232} Лейкин Н. А. В Новый год: Сценка // Осколки. 1893. № 1.

{233} Лейкин Н. А. Елки покупают // Осколки. 1894. № 52.

{234} Лейкин Н. А. Рождественские рассказы. СПб., 1901.

{235} Лермонтов М. Ю. Соч.: В 6 т. М.; Л., 1956. Т. 5.

{236} Лесков А. H. Жизнь Николая Лескова: По его личным, семейным и несемейным записям и памятям: В 2 т. М., 1984.

{237} Лесная Л. [Шперлинг Л. В.]. Елка // Нива. 1916. № 51.

{238} Лесная Л. [Шперлинг Л. В.]. Дедушка // Новый Сатирикон. 1917. № 45.

{239} Липовецкий М. Г. Рождественские святки: Сборник рассказов, стихотворений и сцен для чтения и устройства елок в школе и дома. Киев, 1911.

{240} Лихачев В. C. Рождественские ночи (Из Арно Гольца) // Нива. 1908. № 51.

{241} Логинов К. К. Обонежские ритуалы срубания дерева // Живая старина. 2000. № 3 (27). С. 11–13.

{242} Лонжинский И. Ф. Стихотворения в прозе // Родина. 1886. № 51.

{243} Лосский Б. В русской Праге (1922–1927) // Минувшее. Исторический альманах. М.; СПб., 1994. С. 7–101.

{244} Лукаш И. С. Возвращение Рождества // Возрождение (Paris). 1965. № 157.

{245} Лурье Л. Я. Встретимся у Доминика // Ленинградская панорама. 1987. № 3.

{246} Лухманова Н. А. Чудо рождественской ночи // Новое время. 1894. № 6763. 25 дек.

{247} Любимов Н. М. Неувядаемый свет: Книга воспоминаний. М., 2000. Т. 1.

{248} Мадлевская Е. Л. Образ Деда Мороза и современные представления о нем // Живая старина. 2000. № 4.

{249} Мазуркевич В. А. Рождественская сказка // Русский листок. 1901. № 354. 25 дек.

{250} Макарова С. М. Зимние вечера: Рассказы для маленьких детей. СПб., 1905.

{251} Макрушенко П. Елка в Горках // Литературный Киргизстан. 1960. № 6.

{252} Макрушенко П. И. Елка в Горках. Рассказы о В. И. Ленине. Свердловск, 1963.

{253} Мальский Л. В рождественскую ночь: Рассказ хроникера // Русь. 1907. № 345. 25 дек.

{254} Малютка. 1907. № 11. Приложение: Делание цветов для елки.

{255} Мамин-Сибиряк Д. Н. Песня мистера Каль // Посильная помощь: Сборник в пользу пострадавших от неурожая. <Б. м.; б. г.>.

{256} Мамин-Сибиряк Д. Н. Собр. соч: В 6 т. М., 1981. Т. 6.

{257} Мандельштам О. Э. Шум времени. СПб., 1999.

{258} Мариенгоф А. Б. Роман без вранья. Циники. Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги. Л., 1988.

{259} Марков Е. Барчуки. Картины прошлого. СПб., 1875.

{260} Мариинский А. Поповщина и сектантство // Новый мир. 1928. Кн. 11.

{261} Маршак С. Я. Собр. соч.: В 8 т. М., 1968–1972.

{262} Марягин Г. А. Постышев. М., 1965.

{263} Маслова Г. С. Из семейной хроники // Мнемозина: Исторический альманах. Вып. 1. М., 1999.

{264} Материалы к антирелигиозной пропаганде в рождественские дни (Для докладчиков клубов и изб-читален). Тула, 1927.

{265} М. Б. [Белобородов М.]. Сиротка Феня: Рассказ // Развлечение. 1887. № 1.

{266} Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. М., 1976.

{267} Мелетинский Е. М. Миф и историческая поэтика фольклора // Фольклор. Поэтическая система. М., 1977.

{268} Мережковский Д. С. Елка // Мережковский Д. С. Стихотворения и поэмы. СПб., 2000.

{269} Мильчаков А. И. Рядом с молодыми // Павел Постышев. Воспоминания, выступления, письма. М., 1987.

{270} Милютина Т. П. Люди моей жизни. Тарту, 1997.

{271} Мирский Б. [Миркин-Герцевич Б. С.]. Рождественские рассказы (Разлив 1917 года) // Новое литературное обозрение. 1994. № 6.

{272} Михайлов М. Л. Собр. стихотворений. [Л.,] 1969.

{273} Михайлова В. В. К праздникам. СПб., 1884.

{274} Михалков С. В. Сталин думает о нас // Круглый год: Книга-календарь для детей на 1948 год. М.; Л., 1947.

{275} Мордвинов И. П. Как устраивать в семье и школе елки, праздники и юбилеи: Сб. практических указаний и статей для ролевого исполнения. СПб., 1901.

{276} Морозко / Сост. К. В. Рождественская. Свердловск, 1940.

{277} Москвич. Два брата: Святочный рассказ-быль // Енисей. 1900. № 53.

{278} Мысли русского вслух на Новый год. СПб., 1843.

{279} Мякишев Е. Ловитва: Стихи. СПб., 1992.

{280} Набоков В. В. Собр. соч.: В 4 т. М., 1990.

{281} Назарьева К. В. Потухшая елка: Святочный рассказ // Родина. 1894. № 1–2.

{282} Нацкий Д. И. Мой жизненный путь. М., 2004.

{283} Н. Г. Снегурочка. Кое-что о малютках. СПб., 1890.

{284} Некрасов Н. А. Полн. собр. соч. и писем: В 15 т. Л., 1990.

{285} Ненадо Г. [Кильберг Н. П.]. Елка // Нива. 1872. № 52.

{286} Нива. 1880. № 52.

{287} Нива. 1881. № 52.

{288} Нива. 1894. № 52.

{289} Нива. 1904. № 52.

{290} Нива. 1908. № 2.

{291} Нива. 1908. № 50.

{292} Нива. 1909. № 51.

{293} Нива. 1915. № 51.

{294} Нижинская Б. Ранние воспоминания. М., 1999.

{295} Никитин И. С. Полн. собр. стихотворений. М.; Л., 1965.

{296} Никифоров-Волгин В. А. Дорожный посох: Избранное. М., 1992.

{297} Николаев В. [Предисловие] // Кононов А. Рассказы и повести. М., 1959.

{298} Никонов Б. П. Божья елка // Нива. 1904. № 52.

{299} Н. Н. Сон // Святочные рассказы. М., 1991.

{300} Н. О. Елки // Нива. 1880. № 52.

{301} Новогодние елки // Правда. 1935. № 358. 29 дек.

{302} Новое время. 1890. № 6326. 25 дек.

{303} Новый год // Смена. 1938. № 1.

{304} Нольде А. Перед елкой // Детский отдых. 1884. № 12.

{305} Об обычае празднования елки // Нива. 1876. № 12.

{306} Огонек. 1958. № 1.

{307} Окуджава Б. Ш. Стихотворения. СПб., 2001.

{308} О. Л. Д’ор [Оршер И. Л.]. Как писать рождественские рассказы: Руководство для молодых писателей // Новое литературное обозрение. 1994. № 6.

{309} Олеша Ю. К. Книга прощания. М., 1999.

{310} О. М. Рождественский рубль // Русские ведомости. 1898. № 295. 25 дек.

{311} Орлова Р. Д. Воспоминания о непрошедшем времени. М., 1993.

{312} Орловский Г. Про девочку Розочку // Елка: Художественный материал для детей дошкольного возраста / Сост. М. Буш. М., 1940.

{313} Орловский С. Радушное. М., 1900.

{314} Осорина М. В. Секретный мир детей в пространстве мира взрослых. СПб.; М.; Харьков; Минск, 1999.

{315} Отрада и мечты бедных детей. СПб., 1892.

{316} Павлова Р. Э., Смирнова А. А. Рождественские праздники в Петербурге // История Петербурга. 2001. № 1.

{317} Пазухин А. М. Елки: Картинки и сценки // Московский листок. 1894. № 358. 25 дек. Рождественский номер.

{318} Панаев И. И. Святки: Рассказ для детей // Панаев И. И. Собр. соч.: В 6 т. М., 1912. Т. 5.

{319} Панаев И. И. Прошедшее и настоящее (Святки двадцать пять лет назад и теперь) // Петербургский святочный рассказ. Л., 1991.

{320} Панченко А. М. Церковная реформа и культура Петровской эпохи // XVIII век. СПб., 1991. Сб. 17.

{321} Пародийная поэзия школьников / Предисл. и публ. М. Л. Лурье // Русский школьный фольклор: От «вызываний» Пиковой дамы до семейных рассказов / Сост. А. Ф. Белоусов. М., 1998.

{322} Парчевский К. К. Рождественский рассказ // Чудо рождественской ночи: Святочные рассказы. СПб., 1993.

{323} Пастернак Б. Л. Собр. соч.: В 5 т. М., 1989–1991.

{324} Паустовский К. Г. Дети в Кремле // Правда. 1954. № 2. 2 янв.

{325} П-въ И. Сереже Пассек // Игрушечка. 1881. № 11.

{326} [Передовая статья] // Правда. 1929. № 305. 25 дек.

{327} Перелешин В. Сочельник // Возрождение (Paris). 1968. № 193.

{328} Перетц Н. Елка // Семья и школа. 1872. Дек.

{329} Песни пионеров. Л., 1927.

{330} Петербургская газета. 1876. № 24. 4 февр.

{331} Петербуржец [Лейкин Н. А.]. Ряженые (Святочная картинка) // Московский листок. 1894. Прибавление к № 9. № 2. 9 янв.

{332} Петерсон К. А. Сиротка // Русская поэзия детям. Л., 1989.

{333} Петренко Н. [Равдин Б. А.]. Ленин в Горках — болезнь и смерть (Источниковедческие заметки) // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 2. М., 1990.

{334} Петров Н. В., Скоркин К. В. Кто руководил НКВД: 1934–1941 // Под ред. Н. Г. Охотина и А. Б. Рогинского. М., 1999.

{335} Петров-Водкин К. С. Хлыновск. Пространство Эвклида. Самаркандия. <Л.,> 1970.

{336} Петровский Е. К. Какой у нас сегодня праздник, мама? СПб., 1900.

{337} Петрухин В. Я. Древо жизни // Живая старина. 1997. № 1.

{338} Письма В. Д. Фоменко В. И. Душечкину (1940–1945). Хранится в личном архиве Е. В. Душечкиной.

{339} Плещеев А. Н. Елка // Плещеев А. Н. Полн. собр. стихотворений. М.; Л., 1964.

{340} Подарок детям на елку. Берлин, 1870.

{341} Подарок на Новый год: Две сказки Гофмана для больших и маленьких детей. СПб., 1840.

{342} Пожарова М. Праздник у Метелицы // Нива. 1910. № 51.

{343} Позняков Н. И. Святочные рассказы. СПб., 1902.

{344} Полевой Н. А. Новый год в Москве, в 1663 и 1700 // Библиотека для чтения. 1836. Т. 14.

{345} Полонский Я. П. Проза. М., 1988.

{346} Полонский Я. П. Елка // Русская поэзия детям. Л., 1989.

{347} Померанцева Г. Е. О Сергее Николаевиче Дурылине // Дурылин С. Н. В своем углу: Из старых тетрадей. М., 1991.

{348} Попова В. Мосток: Стихотворения. М., 2000.

{349} Пособие по устройству общедоступных литературных чтений (Хрестоматия для семьи и школы). Изд. 2‐е / Под ред. проф. Н. Ф. Сумцова. Харьков, 1896.

{350} Постышев Л. П. Воспоминания об отце // Павел Постышев. Воспоминания, выступления, письма. М., 1987.

{351} Постышев П. П. Давайте организуем к Новому году детям хорошую елку! // Правда. 1935. № 357. 28 дек.

{352} Потресов С. В. Рождественский рассказ (Посвящается собратьям по перу) // Новое литературное обозрение. 1994. № 6.

{353} Правда. 1954. № 2. 2 янв.

{354} Праздник Рождества // Звездочка. 1842. Ч. 1.

{355} Преображенская С. Елка // Детский отдых. 1886. № 12.

{356} Преодоление рабства: Фольклор и язык остарбайтеров. 1942–1944 / Сост. Б. Е. Чистова и К. В. Чистов. М., 1998.

{357} Причитанья Северного края, собранные Е. В. Барсовым / Изд. подгот. Б. Е. Чистова и К. В. Чистов: В 2 ч. СПб., 1997. Ч. 1.

{358} Продажа елок на рынках Москвы // Правда. 1935. № 357. 28 дек.

{359} Пропадал и нашелся // Малютка. 1903. Кн. 12.

{360} Пропп В. Я. Русские аграрные праздники. Л., 1963.

{361} Против январского «рождества» // Правда. 1929. № 308. 28 дек.

{362} Пустынник Прядильной улицы [Олин В. Н.]. Маскарад // Карманная книжка для любителей русской старины и словесности на 1830 год. СПб., 1830. Ч. 1. № 1.

{363} Путятина А. С. Зима в деревне: Рассказы для детей 5–8 лет. М., 1881.

{364} Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М.; Л., 1956. Т. 6–7.

{365} Рачинская Е. Н. Калейдоскоп жизни: Воспоминания. Paris, 1990.

{366} Рашковский Е. Б. Святочная ода // Рашковский Е. Б. Странное знанье: Стихи разных лет. М., 1999.

{367} Ренников [Селитренников А. М.]. Сочельник в будущем // Чудо рождественской ночи: Святочные рассказы. СПб., 1993.

{368} Репертуарный бюллетень: театр, кино, музыка, эстрада. 1936. № 2–3.

{369} Родионов И. В. С рождественской елки // С миру по нитке: Литературный сборник. Вып. 4. СПб., 1909.

{370} Рождественская елка. М., 1997.

{371} Розанов В. В. Около церковных стен: В 2 т. СПб., 1906. Т. 1.

{372} Розанова Н. В. Из моих воспоминаний // Литературоведческий журнал. 2000. № 13/14. Ч. 2.

{373} Розов А. Н. Дом Льва Александровича (заметки «Деда Мороза») // Лев Александрович Дмитриев: Библиография. Творческий путь. Воспоминания. Дневники. Письма. СПб., 1995.

{374} Романов В. В гостях у дедушки Мороза // Новое время. 1883. № 2812. 25 дек.

{375} Романов П. С. О детях: Путевые заметки писателя // Новый мир. 1936. Кн. 1.

{376} Русаков В. М. Под небом детства. Псков, 1997.

{377} Русская сказка о рождественской елке. СПб.; М., 1882.

{378} Русские писатели. 1800–1917: Биографический словарь. М., 1994. Т. 3.

{379} Русский архив. 1889. Кн. 3. № 18.

{380} Рыклин Г. Е. Дядя Ваня // Крокодил. 1939. № 1.

{381} Рытхэу Ю. С. Новогодняя ночь // Огонек. 1953. № 1.

{382} Рюрберг В. Приключения маленького Вига в ночь под Рождество. СПб., 1888.

{383} Рязановский Ф. А. Демонология в древнерусской литературе. М., 1915.

{384} Саард А. Холостяк: Рождественский рассказ // Русь. 1895. № 335. 30 дек.

{385} Савельева-Ростиславич Л. А. Зимние вечера. СПб., 1853.

{386} Садовников Д. Н. Весенняя сказка // Русская поэзия детям. Л., 1989.

{387} Салова Ю. Г. Из истории дошкольного воспитания в Ярославле в 1917–1930 гг. // Ярославский архив: Историко-краеведческий сборник. М.; СПб., 1996.

{388} Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20 т. М., 1965.

{389} Сальников А. Н. Добрый Морозко. СПб., 1887.

{390} Сальников А. Н. Сказка о двух елках. СПб., 1888.

{391} Сальникова А. История елочной игрушки, или Как наряжали советскую елку. М., 2011.

{392} С[асс]-Т[исовский] К. [А.]. Рождественская дума эмигранта // Двинский листок (Даугавпилс). 1925. 24 дек. № 24.

{393} Саянов В. М. Елка в Горках // Правда. 1954. № 21. 21 янв.

{394} С. В. Елочка: Сказка // Минский листок. 1892. № 103. 25 дек.

{395} Светлов В. Я. К звездам: Рождественский рассказ // Нива. 1897. № 51.

{396} Светлов М. А. Зима // Круглый год: Книга-календарь для детей на 1948 год. М.; Л., 1947.

{397} Северин Н. [Мердер Н. И.]. Из жизни петербургских детей (Нищенки) // Петербургский святочный рассказ. СПб., 1991.

{398} Северная пчела. 1839. № 291. 23 дек.

{399} Северная пчела. 1840. № 290. 23 дек.

{400} Северная пчела. 1841. № 2. 3 янв.

{401} Северная пчела. 1841. № 289. 23 дек.

{402} Северная пчела. 1842. № 4. 4 янв.

{403} Северная пчела. 1842. № 289. 24 дек.

{404} Северная пчела. 1843. № 289. 23 дек.

{405} Северный С. [Дурылин С. Н.]. Снегуркин дом. СПб., 1912.

{406} Селиненкова Е. Я. Растительные атрибуты в новогодней обрядности у грузин (от символа к схеме) // Этносемиотика ритуальных предметов. СПб., 1993.

{407} Семенов Д. Д. Рождественская елка в живых картинах, сценах, песнях и играх: Для школы и семьи. М., 1887.

{408} Сергеев-Ценский С. Н. Собр. соч.: В 12 т. М., 1967. Т. 1.

{409} Сидорова А. «Сегодня будет елка!» // Родина. 2010. № 1.

{410} Сирин В. [Набоков В. В.]. Прохожий с елкой // Руль (Берлин). 1925. 25 дек. № 1541.

{411} С. И. Р. Рождество в Англии // Русская речь. 1909. № 354. 25 дек.

{412} Сказка про Щелкуна и мышиного царя / Пер. с нем. С. В. Флерова. СПб., 1903.

{413} Скрябина Е. А. Страницы жизни. М., 1994.

{414} Славский Р. Виталий Лазаренко. М., 1980.

{415} Словарь русских народных говоров. Л., 1972. Вып. 8.

{416} Словарь русского языка XI–XVII вв. М., 1978. Вып. 5.

{417} «Служить Родине приходится костями…»: Дневник Н. В. Устрялова 1935–1937 гг. // Источник. 1998. № 5–6.

{418} Случайный зритель. Елка в Паданской церковно-приходской школе // Олонецкие епархиальные ведомости. 1908. № 4.

{419} Случевский К. К. Ель и олива // Новое время. 1880. № 1735. 25 дек.

{420} Смертина Т. Край света: Стихи. Владимир, 1996.

{421} С-ня. Чужая елка // Новое время. 1896. № 7483. 25 дек.

{422} Советские детские писатели: Биобиблиографический словарь (1917–1957). М., 1961.

{423} Современник. 1863. № 1–2.

{424} Созонович М. Ненужная елка // Возрождение (Paris). 1960. № 97.

{425} Соколов А. А. На святках // Московский листок. 1897. Прибавление к № 1. № 1. 1 янв.

{426} Соллогуб В. А. Зима // Семья и школа. 1872. № 12.

{427} Соловцов А. Статья Н. А. Римского-Корсакова «Снегурочка — весенняя сказка» // Римский-Корсаков Н. А. «Снегурочка — весенняя сказка» (Тематический разбор). М., 1978.

{428} Соловьев Н. В. История одной жизни. А. А. Воейкова — «Светлана». Т. 1–2. Пг., 1915–1916. Т. 2.

{429} Сологуб Ф. Истлевающие личины. М., 1907.

{430} Сологуб Ф. Стихотворения. Л., 1975.

{431} Сорокин Л. У Кремля // Огонек. 1953. № 1.

{432} Спасский С. Д. Новогодняя ночь. Л., 1932.

{433} Сравнительный указатель сюжетов: Восточнославянская сказка / Сост. Л. Г. Бараг, И. П. Березовский, К. П. Кабашников, Н. В. Новиков. Л., 1979.

{434} Станюкович К. М. Две елки. СПб., 1894.

{435} Стерн А. В. В ореховой скорлупе: Святочная идиллия // Нива. 1906. № 52.

{436} Стеценко. Степкина елка // Звезда. 1888. № 51–52.

{437} Строганов М. В. Три заметки к текстам Салтыкова-Щедрина // Творчество М. Е. Салтыкова-Щедрина в историко-литературном контексте. Калинин, 1989.

{438} Струве М. А. Парижское письмо // Чудо рождественской ночи: Святочные рассказы. СПб., 1993.

{439} Стуруа М. Г. Заложники будущего: Современный святочный рассказ // Известия. 1988. № 336. 31 дек.

{440} Суриков И. З. Зима // Русская поэзия детям. Л., 1989.

{441} Сухотина-Толстая Т. Л. Воспоминания. М., 1980.

{442} Табурин В. Елка на небе: Рождественский рассказ. СПб., 1889.

{443} Тайны царского двора (из записок фрейлин). М., 1997.

{444} Такер Р. Сталин. Путь к власти. 1879–1929. История и личность. М., 1991.

{445} Телесемь. 2007. 31 декабря — 6 января.

{446} Терещенко А. В. Быт русского народа: В 7 т. СПб., 1848. Т. 7.

{447} Тихонова Е. Рождественская елка // Родина. 1884. № 51.

{448} Токмакова И. П. Запрещенное Рождество: Воспоминания детства // Большая книга Рождества. М., 1999.

{449} Толин Н. Рождественская легенда и капиталистическая действительность. М., 1932.

{450} Толстой А. Н. Собр. соч.: В 5 т. М., 1995.

{451} Толстой И. Л. Мои воспоминания. М., 1987.

{452} Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. М., 1978–1985.

{453} Толстой Н. И. Мифологическое в славянской народной поэзии: 1. Между двумя соснами (елями) // Живая старина. 1994. № 2.

{454} Толстой Н. И. Бадняк // Славянские древности: Этнолингвистический словарь. М., 1995. Т. 1.

{455} Толстой С. Л. Очерки былого. Изд. 2‐е. М., 1956.

{456} Томашевский Б. В. Теория литературы. Поэтика. М.; Л., 1928.

{457} Топоров В. Н. Древо мировое // Мифы народов мира: Энциклопедия: В 2 т. М., 1980. Т. 1.

{458} Трефолев Л. Н. Девочка со спичками (По Андерсену) // Русская поэзия детям. Л., 1989.

{459} Триоле Э. Заглянуть в прошлое // Имя этой теме: любовь! Современницы о Маяковском. М., 1993.

{460} Тропинка. 1911. № 1.

{461} Трутнева Е. С Новым годом! // Круглый год: Книга-календарь для детей на 1948 год. М.; Л., 1947.

{462} Трыкова О. Ю. Жанры детского фольклора Ярославской области // Живая старина. 1999. № 1.

{463} Туганов Г. Зимой. [М., Л.], 1929.

{464} Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Соч.: В 12 т. М., 1978–1986.

{465} Тютчев Ф. И. Лирика: В 2 т. М., 1966. Т. 1.

{466} Тютчев Ф. [Ф.] Горе старой елки // Новое время. 1888. № 4254. 2 янв.

{467} Успенский Б. А. Филологические разыскания в области славянских древностей (Реликты язычества в восточнославянском культе Николая Мирликийского). [M.], 1982.

{468} Успенский Л. В. Записки старого петербуржца. Л., 1970.

{469} Устрялов Н. В. Белый Омск. Дневник колчаковца // Русское прошлое. Историко-документальный альманах. Вып. 2. СПб., 1991.

{470} Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. СПб., 1858. Т. 3.

{471} Фет А. А. У морозного окна // Заря. 1872. № 1.

{472} Фет А. А. Стихотворения. Л., 1956.

{473} Фет А. А. Вечерние огни. М., 1981.

{474} Фет А. А. Воспоминания. М., 1983.

{475} Финогенов А. Без елки // Чиж. 1931. № 12.

{476} Флерина Е. А. Елка в детском саду // Елка: Сб. статей о проведении елки. М., 1936.

{478} Фоменко В. Д. Письма В. И. Душечкину (23 октября 1940 г. — 27 октября 1945 г.) (машинопись). Хранится в личном архиве Е. В. Душечкиной.

{479} Фофанов К. М. Стихотворения и поэмы. М.; Л., 1962.

{480} Фофанов К. М. Нарядили елку в праздничное платье… // Русская поэзия детям. Л., 1989.

{481} Фофанов К. М. Триолет // Русская поэзия детям. Л., 1989.

{482} Фрезер Д. Д. Золотая ветвь: Исследование магии и религии. М., 1980.

{483} Фридлендер Г. М. Святочный рассказ Достоевского и баллада Рюккерта // Международные связи русской литературы. М.; Л., 1963.

{484} Фруг С. Г. На катке // Русская поэзия детям. Л., 1989.

{485} Халтурин Л. Рец. на кн.: «Морозко»: Сборник. Сост. К. В. Рождественская. Свердловск, 1940 // Детская литература. 1941. № 3.

{486} Хвостов Н. Сочельник в лесу // Рождественская елка. М., 1997.

{487} Хелемский Я. А. Елка зажигается в Кремле // Правда. 1954. № 2. 2 янв.

{488} Хин Р. М. Елка // Русские ведомости. 1898. № 295. 25 дек.

{489} Хинкис М. Елка (рукопись). Хранится в личном архиве Е. В. Душечкиной.

{490} Хитрово Ю. Елка на потолке // Родина. 1999. № 4.

{491} Ходасевич В. Ф. Собр. соч.: В 4 т. М., 1996. Т. 1.

{492} Хорт А. Святочный детектив // Мы. 1996. № 1.

{493} Цветаева А. И. Воспоминания. М., 1971.

{494} Цветаева М. И. Письма к А. Тесковой. Прага, 1969.

{495} Цветаева М. И. Собр. соч.: В 7 т. М., 1994. Т. 5.

{496} Цендровская С. Н. Крестовский остров от нэпа до снятия блокады // Невский архив: Историко-краеведческий сборник. Вып. 3. М.; СПб., 1997.

{497} Черниговцев Ф. В. Бог помог: Святочный случай // Новое время. 1882. № 2453. 25 дек.

{498} Чернч. Зимняя сказка: Рождественский рассказ // Сибирский вестник. 1893. № 150. 24 дек.

{499} Черский Л. Ф. Дни детства: Рассказы и сказки. М., 1904.

{500} Чехов А. П. Собр. соч.: В 12 т. М., 1960–1964.

{501} Чириков Е. Н. В ночь под Рождество // Чудо рождественской ночи: Святочные рассказы. СПб., 1993.

{502} Чудакова М. О. Антихристианская мифология советского времени (появление и закрепление в государственном и общественном быту красной пятиконечной звезды как символа нового мира) // Библия в культуре и искусстве. М., 1996.

{503} Чуковская Л. К. Процесс исключения. М., 1990.

{504} Чуковский К. И. Сочинения: В 2 т. М., 1990. Т. 1.

{505} Чуковский К. И. Дневник. 1901–1929. М., 1991.

{506} Шаламов В. Т. Четвертая Вологда // Наше наследие. 1988. № 4.

{507} Швидченко Е. [Быстров Б.]. Рождественская елка: Ее происхождение, смысл, значение и программа. СПб., 1889.

{508} Швидченко Е. [Быстров Б.]. Святочная хрестоматия: Литературно-музыкально-этнографический сборник для семьи и школы. СПб., 1903.

{509} Шершер Л. Р. «Ты ложишься спать, моя родная…» // Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне. М.; Л., 1965.

{510} Шилов А. С детства знакомая… // Советская эстрада и цирк. 1963. № 6.

{511} Шилов А. Когда родилась «Елочка» // Музыкальная жизнь. 1965. № 24.

{512} Шинкарев В. Собственно литература: Проза, басни и песни. СПб., 2000.

{513} Школьные каникулы // Правда. 1935. № 359. 30 дек.

{514} Школьный праздник «Рождественская елка». Рождественские песни. Литературно-музыкальная хрестоматия / Сост. К. Лукашевич. СПб., 1915.

{515} Шмелев И. С. Лето Господне. М., 1988.

{516} Штейн О. С. Елка // Сборник рождественских рассказов и стихотворений. Одесса, 1901.

{517} Шугаев П. К. Из колыбели замечательных людей // М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М., 1972.

{518} Щеглов Ю. К. Романы И. Ильфа и Е. Петрова: Спутник читателя: В 2 т. Wien, 1990 (Wiener Slawistischer Almanach. 26/1).

{519} Эгало В. Святки в Италии: Старая рождественская сказка // Одесский листок. 1898. № 308. 25 дек.

{520} Эртель А., Старк М. Рождественский рассказ // Возрождение (Paris). 1958. № 73.

{521} Э. Э. Елка для бедных // Звездочка. 1855. № 1.

{522} Юрко Ив. [Епифанов И. А.]. Елка у медведя // Липовецкий М. Г. Рождественские святки: Сборник рассказов, стихотворений и сцен для чтения и устройства елок в школе и дома. Киев, 1911.

{523} Юрьева М. Отчего елки зелены: Фантастический рассказ. М., 1904.

{524} Юсупов Ф. Ф. Мемуары: В 2 кн. М., 2000.

{525} Яблоновский С. [Потресов С. В.]. Рождественский рассказ (Посвящается собратьям по перу) // Приднепровский край. 1899. № 707. 25 дек.

{526} Яковенко М. М. Агнесса: Устные рассказы Агнессы Ивановны Мироновой-Король… М., 1997.

{527} Янгфельдт Б. Любовь — это сердце всего: В. В. Маяковский и Л. Ю. Брик. Переписка 1915–1930: Репринт. изд. / Сост., подгот. текста, введ. и коммент. Б. Янгфельдт. М., 1991.

{528} Ярославцев В. Его подари, папа! // Мирок. 1915. № 1.

{529} Яцимирский Б. И. «Маланка» как вид святочного обрядового ряженья // Этнографическое обозрение. 1914. № 1–2.

{530} ****въ. Елка // Развлечение. 1867. № 1–2.

{531} 1835 год // Молва. 1835. Ч. 9. № 1.

{532} The Annotated Night before Christmas: A Collection of Sequels, Parodies and Imitations of Clement Moore’s Immortal Ballad about Santa Claus / Ed., with an Introduction and notes, by M. Garden. New York, 1991.

{533} Brugger E. The Illuminated Tree in Two Arthurian Romances. New York, 1929.

{534} Chaundler Ch. A Year Book of Folklore. London, 1959.

{535} Chrisman I. B. Christmas Trees, Decorations and Ornaments. New York, 1956.

{536} Coffin T. P. The Book of Christmas Folklore. New York, 1973.

{537} Earl W. C. 400 years of Christmas. New York, 1948.

{538} Funk & Wagnalls Standard Dictionary of Folklore, Mythology and Legend / Ed. M. Leach. San Francisco, 1984.

{539} Haut J. «I Believe in Santa Claus, but I know He’s Not Real»: The Role of Ambivalence in Belief // Children’s Folklore Review. 1991. Spring. Vol. 13. № 2.

{540} Lovechid Mrs. The Christmas Tree and Other Stories for the Young. Boston, 1863.

{541} The Man Who Made Santa Claus. New York, 1958.

{542} McNeill F. The Silver Bough. Glasgow, 1959. Vol. 3.

{543} Menendez A. Christmas in the White House. Philadelphia, 1983.

{544} Miles A. Clement. Christmas Customs and Traditions: Their History and Significance. Dover Publications, Inc., New York, 1976 (First edition: London, 1912).

{545} Nissenbaum S. The Battle for Christmas. New York, 1966.

{546} Pollock W. G. The Christmas Tree in Legend, History and Songs // Christmas. An American Annual of Christmas Literature and Art / Ed. R. E. Haugan. Minneapolis, 1939. Vol. 9.

{547} Restad P. Christmas in America: A History. New York, 1995.

{548} Smyk K. Choinka w kulturze polskiej: Symbolika drzewka I ozdób. Kraków, 2009.

{549} Standard Dictionary of Folklore, Mythology, and Legend / Ed. M. Leach, associate ed. J. Fried. New York, 1949.

{550} Texas and Christmas: A Collection of Traditions, Memories and Folklore / Ed. J. Alter and J. G. Roach. Texas Christian University Press. Fort Worth, 1983.

Об авторе

Фото Вадима Лурье

Елена Владимировна Душечкина (1941–2020) — специалист по русской литературе и культуре, доктор филологических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного университета. Е. В. Душечкина начинала свой научный и педагогический путь в Тартуском университете под руководством Ю. М. Лотмана и Д. С. Лихачева, затем преподавала в Таллинне и Петербурге. Круг интересов Елены Владимировны охватывал самые разнообразные темы, от поэтики древнерусских летописей до проблем современной массовой культуры. Е. В. Душечкина была первооткрывателем целого ряда тем в филологической науке и культурологии: она первой обратила внимание на жанры календарной словесности, описала праздничные циклы и ритуалы горожан, по-новому обратилась к проблемам ономастики, показав связь имянаречения с литературным процессом. Е. В. Душечкина — составитель нескольких антологий русского святочного рассказа, автор более двух сотен научных статей и пяти книг: «Повесть о Фроле Скобееве: История текста и его восприятие в русской культуре», «Русский святочный рассказ: Становление жанра», «Русская елка: История, мифология, литература», «Светлана: культурная история имени» и «Строгая утеха созерцанья: Статьи о русской культуре».

Elena Dushechkina

The Russian Fir: History, Mythology, Literature

In Russia, the tradition of setting up a fir tree for the New Year and Christmas has long been taken for granted and therefore eluded scholars’ attention. This monograph by the prominent literary scholar Elena Dushechkina is the first and most significant Russian study on the history and mythology of the Christmas/New Year tree. The author explains how this custom gradually came into practice in Russia, how it gained popularity, and what obstacles it encountered at various points in history. Engaging both works of fiction and a wide range of documentary sources, such as memoirs, diaries, newspapers, and magazines, Elena Dushechkina carefully reconstructs the path that the fir tree has travelled prior to becoming an essential part of the Russian winter holiday tradition. Elena Dushechkina (1941–2020) was a Professor at Saint Petersburg State University, a specialist in Russian literature and culture.

Примечания

1

Здесь и далее ссылки на литературу даются в тексте в квадратных скобках. Первое число означает номер, под которым произведение значится в списке литературы, помещенном в конце книги, а второе (курсивом) — страницу. При необходимости римской цифрой обозначается том.

2

В последние годы идет жаркая борьба за первенство установления рождественской елки между латышами и эстонцами. Так, латыши убеждены в том, что впервые она была установлена в Риге в 1510 году, в то время как эстонцы утверждают, что первая елка появилась на Ратушной площади Таллинна в Рождественский сочельник 1441 года.

3

Здесь: тсуга — разновидность хвойных деревьев.

4

Сохранились сведения (хотя и чрезвычайно редкие) об устройстве елок в русских дворянских семьях в самом начале XIX века. Так, по воспоминаниям современника, дед М. Ю. Лермонтова Михаил Васильевич 2 января 1802 года организовал в Тарханах для своей дочери Машеньки маскарад с елкой [см.: {517}: 55].

5

Впоследствии «Щелкунчик» многократно переиздавался, став одним из любимейших рождественских произведений юных читателей [см., например: 412].

6

Единственное признание в нелюбви к елке и даже в ненависти к ней встретилось мне в мемуарах Нины Берберовой: «К тому, что я всем сердцем ненавидела, относились елки, рождественские елки, с хлопушками, свечками, обвисающей с веток фольгой… Я ненавидела бумажных ангелов с глупыми розовыми лицами <…> Все это не имело для меня никакого смысла, кроме одного: в квартире вдруг оказывался центр, где надо было быть, вместо того чтобы быть свободной… надо было сидеть и смотреть, как горят свечи, и делать вид, что любуешься ангелами и ждешь подарков… то есть делать то, что, по моему тогдашнему пониманию, приводило взрослых в состояние совершенно непонятной и чем-то неприятной мне искусственной экзальтации… Зато какое бывало счастье, когда эту мертвую, раздетую елку наконец уносили вон» [см.: {46}: 49]. Это демонстративно «антиелочное» высказывание соответствует тому образу, который создает о себе Берберова в своих мемуарах, — образу человека, пренебрегающего ритуалом, стремящегося к постоянным жизненным изменениям, переменам. Неудивительно поэтому, что, говоря о своей ненависти к любого рода церемониям, писательница снова вспоминает о своем неприязненном отношении к елке: «…я ненавижу их еще сильнее, чем ненавидела в детстве елку…» [см.: {46}: 385].

7

О символике елки и ее истории в польской традиции см. содержательную книгу Катаржины Смык [см.: {548}].

8

Любопытное замечание в этой связи сделал Н. С. Лесков в письме к брату Алексею от 12 декабря 1890 года по поводу перевода в Германии его рождественского рассказа «Неразменный рубль»: «Слышал ли ты или нет … что немцы, у которых мы до сих пор щепились рождественскою литературою, — понуждались в нас. Знаменитое берлинское „Echo“ вышло рождественским № с моим рождественским рассказом „Wunderrubel“ („Неразменный рубль“)» [см.: {236}: II, 434].

9

Та же самая проблема, впрочем, стояла и в связи с вырубкой берез на Троицу. Против этого не раз выступали детские писатели: например, в рассказе А. Кедровой «Что случилось в лесу» мальчик накануне Троицына дня видит сон, побудивший его отказаться от рубки на праздник берез [см.: {186}].

10

Недавно вышла содержательная книга А. Сальниковой «История елочной игрушки, или Как наряжали советскую елку», где в основном освещается вопрос украшения советской елки, но при этом иногда делаются экскурсы и в дореволюционную эпоху [см.: {391}].

11

Огни на дереве иногда связывают с еврейской Ханукой (праздником огней), которая приходится на этот же сезон [см., например: 549, 230].

12

Подробнее см. в уже указанной нами книге А. Сальниковой «История елочной игрушки, или Как наряжали советскую елку» [см.: {391}].

13

Полвека спустя Лев Толстой в романе «Воскресение» напишет о том, что именно неравноценность полученных на елке подарков послужила толчком к началу борьбы за справедливость, которую начал вести политический арестант Маркел Кондратьев: «Обиду эту он почувствовал в первый раз, когда на Рождество их, ребят, привели на елку, устроенную женой фабриканта, где ему с товарищами подарили дудочку в одну копейку, яблоко, золоченый орех и винную ягоду, а детям фабриканта — игрушки, которые показались ему дарами волшебницы и стоили, как он после узнал, более пятидесяти рублей» [см.: {452}: XIII, 405].

14

См. об этом статью Г. М. Фридлендера «Святошный рассказ Достоевского и баллада Рюккерта» [см.: {483}: 370–390].

15

Прозаический перевод с немецкого Г. М. Фридлендера.

16

Показательно, что в первом и во втором изданиях «Губернских очерков» данный очерк имел название «Замечательный мальчик».

17

О мимикрии образа «замерзающего ребенка» в советской культуре, превратившегося в «замерзшую пионерку» в комментариях к романам И. Ильфа и Е. Петрова, писал Ю. К. Щеглов [см.: {518}: 493].

18

Высказывалось мнение о том, что Бекман просто приспособил немецкую рождественскую песенку под размер готового русского текста. Мнение это убедительного подтверждения, кажется, не получило.

19

См. его самую полную на настоящий момент статью о Р. Кудашевой в биографическом словаре «Русские писатели». 1800–1917 [см.: {378}: III, 198–199].

20

См. также в письме В. В. Маяковского Л. Ю. Брик, написанном в середине декабря 1917 года: «На Рожд<естве> будет `Елка футур<истов>`» [см.: {527}: 48].

21

См. в рассказе Е. Н. Чирикова 1931 года «В ночь под Рождество»: «Не сразу заснули, наши Святки вспоминали и маленько незаметно поплакали» [см.: {501}: 628].

22

Впрочем, не все и не всегда было столь драматично. В Праге, например, как вспоминает Борис Лосский, празднование Рождества мало отличалось от дореволюционного: «У Фроловских же справлялся сочельник за малороссийской кутьей, с привычными, как Лапшин, гостями. Помнится, что у них же зажигалась рождественская елка взрослыми и малыми гостями» [см.: {243}: 59].

23

Кстати, в приурочивании елки не к Рождеству, а к Новому году не было ничего нового. Обсуждая вопрос о содержании праздника елки, Е. Швидченко еще в 1889 году писал, что елку «с одинаковым основанием можно приноровлять как к Новому году, так и к Рождеству» [см.: {507}: 30–31].

24

Эта пресловутая дедморозовская доброта не раз оказывала помощь при характеристике того или иного человека. Иосиф Бродский, например, рассказывая об американском поэте Роберте Фросте, посетившем СССР в 1962 году, говорил с иронией: «…Фрост поносил все на свете… Но когда вышел к публике, то был спокоен, улыбался — этакий добрый дед Мороз…» [см.: {82}: 104]. Разумеется, это сравнение возникло у Бродского не случайно: Фрост (Frost) — по-английски «мороз».

25

Интересно, что именно в это время Дед Мороз впервые появился на экране: в 1924 году был поставлен фильм «Морозко», где Деда Мороза сыграл известный в 1920–1930‐е годы клоун и акробат Виталий Лазаренко [см.: {414}: 147].

Content

Елена Душечкина
Русская елка. История, мифология, литература
(4-е издание)

От автора

Дерево в мировой мифологии

Культ деревьев на Руси

Ель в мировой мифологии

«Родины нашей питомица скромная» Елка в русской народной традиции

Петровский указ 1699 года и его последствия

«Мы переняли у добрых немцев детский праздник» Рождественское дерево в России первой половины XIX века

Русская елка во второй половине XIX века

«Милая немецкая затея»: освоение елки в России

«Там детство рождественской елью топорщится»: праздник рождественской елки

«В нашей школе тоже елка зажжена»: публичные елки

Мифология русской елки

«Неувядающая, вечнозеленая, благостыня Божия»: елка как христианский символ

«Христово дерево»: литературные легенды о рождественской елке

«Елка и ельник»: двойственность символики русской елки

«А на елку не мешало бы и проклятие наложить!»: полемика вокруг елки

Псевдонародная елочная мифология

Украшение елки. Елочные игрушки

Елочные подарки и их дарители

Пособия для проведения елки

Праздник елки в художественной литературе

Детские елки

Сюжет «чужая елка»

«Ель» Андерсена в русской традиции

Главная песня о елке: «В лесу родилась елочка…»

Елка в русской жизни на рубеже XIX — ХX веков

История елки после октября 1917 года

Елка в годы Гражданской войны и послевоенной разрухи

«Стал я безродным, какое же мне Рождество?»: Рождественская елка русских эмигрантов

Антирождественская кампания. Борьба с елкой

Елка «в подполье»

«Реабилитация» елки

«Предложение тов. Постышева»

Легенда о человеке, подарившем елку советским детям

Елка Ильича

«Праздник радостного и счастливого детства в нашей стране»

«Мы весело пляшем у елки большой»

«Пусть детишки помнят праздник»

Мифологические персонажи праздника елки

Дед Мороз

Снегурочка

Литература

Об авторе

Примечания