Людмила Мартова

Поместье с привидениями

© Мартова Л., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

В ночь на 12 августа выпало последнее в этом году суперлуние. Луна приблизилась максимально близко к Земле, отчего казалась на четырнадцать процентов больше и на тридцать процентов ярче, чем во время полнолуния. Наблюдать ее такой, правда, было можно в 3 часа 36 минут по московскому времени, а желающих не спать в столь поздний или, наоборот, ранний час, разумеется, немного.

На ту же ночь этим летом пришелся и звездопад Персеиды. Астрономы из Московского планетария обещали от ста до ста пятидесяти падающих звезд за час, поэтому полюбоваться на необычное явление, а заодно и загадать желание очень хотелось. Смотреть на небо ученые предлагали в сельской местности, и усадьба Резановых в этом плане подходила как нельзя лучше.

Правда, туда еще нужно было пробраться так, чтобы не заметила старуха. Незваных гостей она гоняла нещадно, вкладывая в это всю мощь своего несносного характера. Разумеется, ее никто не боялся, просто неприятно, когда тебя на пустом месте кроют отборной бранью.

Ругалась старуха виртуозно. Матерных слов она, конечно, не использовала, говорила на хорошем литературном русском языке, вот только легче от этого не становилось. Не язык у нее, а раздвоенное змеиное жало, и нанесенные укусы, пусть и не смертельные, заживали долго и болели нещадно.

Нет, попадаться на глаза старухе, которую все в округе называли не иначе как графиня, было нельзя, поэтому, чтобы наблюдать метеорный поток и необычайно яркую луну с удобством и комфортом, предстояло разработать чуть ли не шпионскую операцию. Сначала хотели приплыть на лодке, чтобы под покровом ночи пристать к пирсу, с которого их несколько дней назад злобно прогнали. Однако водный путь после некоторых раздумий был сочтен небезопасным, поэтому пробирались по суше.

Из дома вышли, когда наконец угомонились и уснули все домочадцы. Часы к тому моменту уже показывали начало первого, так что какое-то количество падающих звезд они точно пропустили, но что ж поделать. Озеро обошли берегом, свернули в деревню, огибая участок с острой осокой, прошли краем, чтобы не растревожить брехучих собак, способных своим лаем перебудить всю округу.

Дорога к собственно усадьбе была совершенно открытой, однако в столь поздний час никто на ней не встретился. Не доходя до главных ворот метров сто, пришлось нырнуть в кусты, чтобы перелезть через забор в заранее продуманном месте. Оттуда до озера было уже рукой подать.

О чрезмерной любви графини к видеокамерам в деревне судачили постоянно, поэтому к основному дому, темному, страшному, скрипучему, приближаться не стали, а уж к флигелю, где жила старуха, тем более. Березовая роща, которая начиналась сразу за забором и заканчивалась практически на берегу, хорошо скрывала незваных гостей, высокая, давно не кошенная трава мягко глушила шаги.

Вкусно пахнущий клевером косогор и был последней точкой путешествия. На нем расположились с удобством, улегшись на спину и вперив жадные глаза в темное летнее небо.

Август в этом году выдался небывало жарким, такого и старожилы не помнили, поэтому даже ночью было градусов восемнадцать, не меньше. Легкие курточки, прихваченные из дома, позволяли не чувствовать ночную прохладу.

– Во-о-он, смотри!

Пролетела первая звезда, за ней упала прямо в озеро вторая, потом третья. Ежегодно появляющийся на небе метеорный поток назывался так, потому что формировался в созвездии Персея. Правда, наблюдающая за ним парочка понятия об этом не имела, равно как и о том, что это явление упоминалось в китайских, корейских и японских исторических документах еще с восьмого-девятого века.

Ни исторический, ни научный смысл происходящего праздных зрителей не интересовал. Просто в наблюдении за потоком Персеиды, о котором они услышали сегодня утром по телевизору, и загадывании желания под падающие звезды крылась романтика, которой так не хватает в жизни. На какой-то час-полтора они уснули, обнявшись, потому что смотреть на небо всю ночь все-таки довольно скучно. Но проснулись ровно в половине четвертого, словно кто-то в бок толкнул.

А может, и правда толкнул. Про усадьбу в деревне много разных слухов ходило, в том числе и об облюбовавшей ее нечистой силе. Если это правда, то старая графиня точно один из ее стражей. То ли Касикандриэра, то ли Астарта. Разумеется, эти имена ничего не говорили лежащей в траве паре.

Как бы то ни было, они проснулись как раз в тот момент, когда огромная огненная луна встала над озером, любуясь своим отражением в тихой стоячей воде. Это было так красиво, что захватывало дыхание, а еще отчего-то становилось так жутко, что оба, не сговариваясь, как по команде начали дрожать, да так сильно, что даже зубы клацнули.

Луна казалась зверем. Живым, диким, агрессивным зверем, который вышел на кровавую охоту. В воздухе пахло опасностью, а еще, пожалуй, смертью. Словно Люцифер или Астарот бродили где-то рядом. Правда, и про них дрожащая на берегу парочка тоже ничего не знала.

Среди ночной тишины, в которой над застывшей гладью озера не раздавалось ни звука, вдруг послышался тихий отчетливый скрип. Так скрипят несмазанные оси деревянной колесницы, управляемой, возможно, все тем же Люцифером, хотя в данном случае это был всего лишь выкрашенный бело-красной краской бакен, зачем-то торчащий из середины озера.

Кто и зачем поставил его здесь, было непонятно, поскольку маленькое озеро никак не могло претендовать на судоходность. Не наблюдалось на нем никакого фарватера, да и с тем, чтобы переплыть с одного берега на другой, мог справиться даже не самый лучший пловец. И все же бакен покачивался в воде, чуть поскрипывая под внезапно поднявшимся ветром.

– Пойдем отсюда, – шепотом попросила девушка. – Мне страшно.

– Чего ты испугалась, дурында? – спросил молодой человек. Он ни за что бы не признался, что ему тоже страшно, хотя совсем недавно он готовился к этой ночи, предвкушая небольшое забавное приключение. – Это всего-навсего луна и ветер. Дурацкий бакен скрипит. Кому он здесь нужен?

– Все равно пойдем. Такое чувство, что за нами кто-то наблюдает, – девушка зябко передернула плечами. – И вообще спать хочется.

– Нет тут никого, – сказал парень с уверенностью, которой вовсе не испытывал.

Сейчас он тоже всей кожей ощущал чей-то взгляд, то ли тревожный, то ли оценивающий. Взгляд жег лоб, а еще, кажется, грудину, и ее все время хотелось почесать через футболку.

– Ладно, пойдем, – смилостивился он над своей подружкой, испуганно вцепившейся ему в руку.

От страха позабыв о конспирации, они не стали возвращаться тем же путем, которым пришли, а открыто двинулись по выложенной из песчаника дорожке, ведущей от озера к жилым строениям усадьбы. Путь их проходил мимо пирса, того самого, к которому они пристали на лодке несколько дней назад, чтобы вдоволь с него понырять, и с которого старуха их облаяла особенно злобно.

Они тогда быстро ретировались в лодку и отплыли, судорожно и бестолково загребая воду веслами, чтобы оказаться как можно дальше, но ее тонкий, тоже чуть скрипучий голос разносился над озером, эхом отражаясь от поверхности воды, удваивая все обидные и злые слова, жалящие, словно осы.

Сейчас графиня никак не могла их обидеть. Мертвое тело, распростертое в воде под пирсом, уже никому и никогда не причинит вреда. Приоткрытый рот, забитый водорослями, не произнесет беспощадных слов. Скрюченные предсмертной судорогой пальцы не сложатся в грозящий страшными карами жест. Седые волосы, обычно собранные в строгий пучок на затылке, распущенные сейчас, шевелились в водной толще, похожие на змей, как если бы старуха была Медузой горгоной.

Про горгону молодые люди тоже не знали, да и тело старухи не видели. Повернувшись к луне спиной, они уходили от озера все дальше и дальше, не подозревая о том, что глазок видеокамеры, установленной на одиноком бакене, бесстрастно фиксирует их отчетливо выделяющиеся в свете луны фигуры.

Графиня была помешана на видеонаблюдении. Вот только избежать встречи с убийцей оно ей не помогло.

Глава первая

Глафира

В доме кто-то ходил. Этого никак не могло быть, потому что Глафира знала, что, кроме нее, здесь никто не живет. Именно в этой, восточной части дома она совершенно точно находилась одна. Полностью отреставрированной и готовой для проживания была другая, западная часть. Сразу по приезде Инесса Леонардовна отвела ее туда на экскурсию, заметив мимоходом, что предоставить одну из светлых, со вкусом отремонтированных и обставленных спален не может, потому что каждая из них закреплена за кем-то из членов семьи. Глафира тогда пробормотала, что понимает и ни на что не претендует.

Покои (хозяйка поместья так и сказала про выделенную ей комнату – «покои»), в которых ей предстояло провести ближайшие несколько месяцев, располагались в заброшенной половине, той, до которой пока не дошли руки. К счастью, система отопления и водоснабжения в доме была реконструирована полностью, поэтому в ванной комнате из кранов лилась вода, горячая и холодная, а в случае дождя и внезапного похолодания можно было включить газовый котел, однако во всем остальном обстановка напоминала мрачные английские фильмы, действие в которых происходило в древнем замке, населенном призраками. Против призраков Глафира ничего не имела.

Она даже видела некоторый перст судьбы в том, что очутилась именно в таком месте, ведь незадолго до того, как Глафира оказалась в Резанке, то есть в имении Резановых, разумеется, самый важный в ее жизни человек сбросил ей в мессенджере телефона картинку из интернета с мрачным готическим домом, надпись под картинкой гласила: «Тебе надо купить задешево поместье с призраками, коль все равно постоянно тревожишься».

Купить себе поместье, даже подозрительно дешевое, Глафира, конечно, не могла. А вот тревожилась она действительно постоянно, похудев от этого почти на десять килограммов. Как говорила, качая головой, мама, «практически иссохла». Основным поводом для тревоги был все тот же самый важный в жизни человек, к сожалению, давно и прочно женатый.

К этому обстоятельству Глафира старалась относиться спокойно, потому что его несвобода входила в первоначальное условие задачи. При знакомстве он не скрывал, что женат, решение вступить с ним в отношения Глафира принимала с открытыми глазами, и штамп в паспорте ее ничуть не смущал, а значит, связанные с этим правила поведения и ограничения, на него накладываемые, должна была принимать без нытья и жалоб. Она не ныла и не жаловалась. И ни на что не рассчитывала.

У нее и в мыслях не было, к примеру, уводить любовника из семьи, с которой он прожил более двадцати лет. Она просто любила этого человека. Любила истово, до головокружения, до сладкой сердечной боли, до потери себя, и его спокойствие и комфорт значили для нее гораздо больше, чем ее собственные желания, мечты и надежды.

И ее тревоги были вызваны не тем, что она не могла быть постоянно рядом, когда он вечером приходит с работы домой, спать с ним в одной постели, вместе выбирать, что приготовить к приходу гостей, или обсуждать, какого цвета в этом году должны быть игрушки на елке. Нет, она тревожилась из-за того, успел ли он поесть посредине рабочего дня, не промочил ли ноги, уехав в командировку и попав там под дождь, не вызвано ли его отсутствие в мессенджере в течение нескольких часов внезапной болезнью, не попал ли он в аварию по дороге с работы, и из-за еще тысячи подобных мелочей, которые приключались ежечасно. И к годовщине их знакомства она совершенно выбилась из сил.

Глафира чувствовала себя не молодой, цветущей, здоровой женщиной, а старушкой, у которой постоянно кружилась голова, темнело в глазах, подкашивались ноги и надсадно болело в груди. Еще она практически перестала спать. Не засыпала до половины второго ночи, крутясь в постели и перекладывая нагретую горячей от тяжелых мыслей головой подушку, потом ненадолго забывалась тревожным сном, полным каких-то обрывочных сновидений, и открывала глаза в половине пятого, чувствуя себя лампочкой, которую дернули за выключатель. Самочувствия это не улучшало и настроения тоже.

Относительно живой она чувствовала себя только в те дни, когда возлюбленный оповещал ее о свидании, а в остальное время напоминала самой себе спящую царевну, которая покачивалась в подвешенном на цепях стеклянном гробу в ожидании, когда же звякнет телефон, принеся заветное сообщение. Впрочем, надо было отдать любимому должное – писал он регулярно и со вкусом, поскольку делиться с Глафирой своими мыслями и распорядком дня вошло у него в привычку. Как же ее это радовало!

Про ее дела он, наоборот, почти никогда не спрашивал, потому что, по его разумению, никаких серьезных дел у нее быть не могло. Не считать же таковыми написание женских романов. Да, Глафира была писателем, причем довольно известным.

На ее счету числился уже тридцать один роман, вовсе даже не женский, а социально-психологический, в котором, конечно, была обязательная любовная линия, но и историческая подоплека имелась тоже, и глубина человеческих взаимоотношений прописывалась обязательно, иногда и детективная линия прорисовывалась, если это казалось к месту, а вот «соплей в сахаре» не было вовсе, потому что Глафира их не признавала. Вообще она писала то, что любила сама читать, и ниша эта в отечественной литературе была, разумеется, не свободна совсем, но и не сильно занята.

В том, что это настоящая литература, Глафира не сомневалась, особенно после того, как взяла парочку довольно престижных литературных премий. И сериалы по ее книгам снимались и показывались на втором канале, и переговоры о переводе на другие языки велись, правда, до определенных событий, после которых с другими языками стало как-то не очень, так что переговоры пришлось свернуть.

Доходы от литературной деятельности позволяли уйти наконец с постылой работы, на которой Глафира последние годы просто тянула лямку. Написание книг занимало три часа в день, а совсем без дела она не могла, поэтому брала разовые заказы по разработке рекламных кампаний, а еще писала биографии известных людей. Разумеется, тех, кто мог себе позволить заплатить за это немалые деньги. Нанять Глафиру Северцеву далеко не каждому по карману.

Ее приезд в Резанку был вызван стечением обстоятельств. То есть в имение Резановых, разумеется. Во-первых, три месяца назад ей поступил заказ на написание биографии крупного бизнесмена, входящего в первую десятку российского списка «Форбс», чье якорное предприятие располагалось именно в их области.

На первые две встречи, предполагавшие знакомство и, как понимала Глафира, вынесение личного оценочного суждения о ней и ее профессионализме, она съездила в Москву. Еще одна личная встреча состоялась уже здесь, в регионе, когда олигарх, магнат и миллиардер приехал на родное предприятие, куда наведывался не чаще раза в месяц. А остальные получасовые интервью проходили уже онлайн.

Глафира тщательно готовилась к этим встречам, заранее отправляя список появившихся у нее вопросов, но и ее наниматель тоже относился к этому серьезно, припоминая случаи из собственной жизни, не скупясь на эмоции и стараясь придерживаться правды. Глафира была достаточно умной женщиной, чтобы понимать, что правда далеко не вся, но искренность, пусть и дозированную, ценила.

За прошедший квартал ей удалось накопить и систематизировать всю необходимую информацию, и теперь ее предстояло облечь в текст, сплести из слов-бисеринок красивый, легкий, радующий глаз узор, чтобы увлекательная его вязь не отпускала читателя, заставляя двигаться от страницы к странице до тех пор, пока вся книга не будет прочитана. Эта стадия работы требовала полного погружения, с одной стороны, но делать ее можно было из любой точки земного шара – с другой.

Во-вторых, любимый мужчина Глафиры уезжал в трехмесячную командировку. Точнее, улетал на Урал, где располагался один из заводов компании, в котором он трудился операционным директором. Запускалась какая-то новая конвейерная линия, и работа по ее наладке требовала личного присутствия на протяжении длительного времени. Как бы то ни было, свидания на три месяца отменялись, а значит, пребывание в родном городе теряло остатки всяческой привлекательности. Зачем ей этот город, если в нем нет единственно важного человека.

В дополнение ко всему Глафира чувствовала просто нечеловеческую усталость. Каждое утро, открывая глаза, она понимала, что у нее нет сил даже на то, чтобы спустить ноги с кровати. При этом ее ждал день, полный необходимости работать, встречаться с заказчиками, а для этого нужно было наряжаться, приводить в порядок лицо и волосы, улыбаться людям, старательно делая вид, что ей не все равно. И откуда, спрашивается, брать на это силы.

По-хорошему, ей требовался отпуск. Больше всего на свете Глафира хотела бы, просыпаясь утром, видеть в окне набегающее на берег море, слышать крики чаек и вдыхать соленый влажный воздух, уносящий все печали. Но турецкие отели стоили в этом году столько, что ни одна подруга не могла потянуть такую поездку по финансовым причинам, а брать одноместный сьют было непозволительной роскошью уже для самой Глафиры. Да и не любила она путешествовать в одиночку.

В начале лета любимый мужчина обещал ей, что в сентябре обязательно выкроит хотя бы неделю, чтобы свозить Глафиру на море и провести несколько дней вместе, и она с предвкушением ждала сентября, пока в начале августа не выяснилось, что ему предстоит трехмесячная командировка. Самое противное заключалось в том, что не знать о планах компании заранее возлюбленный никак не мог, а значит, обещание совместного отпуска было сказкой, дымкой, то есть, как ни крути, обманом. И от этого обмана она чувствовала себя гораздо хуже, чем от собственно крушения планов и отсутствия в ее жизни моря.

В общем, внутренний мир пребывал в руинах, Глафира в депрессии, жизнь представлялась бессмысленной, беспощадной и беспросветной. «Бес, бес, бес», – шептал противный голос внутри головы, но на борьбу с внутренними бесами сил не было совсем. Ни капельки. И тут маме позвонила Инесса Леонардовна.

Она была старинной маминой приятельницей, знакомой десятки лет, но так и не перешедшей в разряд подруг. Когда-то она была женой очень богатого человека, построившего крайне прибыльный бизнес в девяностых, приумножившего свое благосостояние в двухтысячных и удачно вложившего капитал, который после ухода от дел приносил немалый пассивный доход.

Инесса Леонардовна была второй его женой и, будучи на пятнадцать лет моложе мужа, восемь лет назад осталась весьма обеспеченной вдовой и единственной наследницей. Все знакомые полагали, что она обоснуется на Сардинии, где у ее супруга, бизнесмена Тобольцева, имелся собственный дом, но ее планы оказались совсем иными и, с точки зрения окружающих, не объяснялись никакой логикой.

Продав всю заграничную недвижимость, Инесса Леонардовна купила усадьбу, расположенную на берегу озера в восьмидесяти километрах от областного центра, потому что та якобы когда-то была родовым гнездом ее предков, графов Резановых, по преданию бывших потомками того самого Николая Петровича Резанова, любовь которого к дочери коменданта Сан-Франциско Кончите увековечена в опере «Юнона» и «Авось».

Как именно потомки Резанова оказались в их губернии, история умалчивала, но в свое происхождение Инесса Леонардовна верила свято, выйдя замуж, фамилию менять отказалась и, едва только вступив в права наследства, тут же оказалась владелицей старой запущенной усадьбы, главный дом которой стоял практически разрушенным.

К окраине усадьбы притулилась жилая деревня на сто домов под названием Резанка, и жизнь в ней шла довольно бойко, благодаря чему до самых ворот в усадьбу сохранилась асфальтовая дорога, но средства для восстановления графского дома уходили огромные, и времени требовалось немало.

Немного подумав, Инесса Леонардовна распорядилась для начала выстроить с нуля для себя отдельный жилой дом, в котором и поселилась, чтобы лично руководить всеми остальными работами. Дом она называла флигелем и внутрь никого не впускала, уверяя, что это ее убежище.

За последующие шесть лет территория усадьбы значительно преобразилась. Здесь появились баня с гостевыми комнатами наверху, летняя кухня с открытой и закрытой террасами, небольшая часовня, освящать которую приезжал лично архиепископ, уходящий далеко в озеро причал, водоочистная станция, домики для наемных рабочих, которые приводили усадьбу в порядок, еще два таких же домика для живущей в усадьбе постоянно прислуги, подземное хранилище для выращенного урожая, теплицы и парники, огород и отапливаемый сарай, в котором держали кур, уток и индюков.

Ландшафтный дизайн разработали на самом высоком уровне, дорожки и клумбы продумали до мелочей. Первые оказались максимально удобно проложены, а вторые цвели почти семь месяцев в году, потому что растения на них были подобраны так, чтобы обеспечить цикл непрерывного цветения. Все здесь было организовано по уму, с комфортом и за очень большие деньги.

Собственно графский дом Инесса Леонардовна, за глаза называемая местными графиней, оставила напоследок, реставрация в нем велась третий год, и на данный момент продвинулась только наполовину. Особняк являл собой классический готический дом, такой же, как в комплексе исторических зданий в Петергофе. Построен он был во второй половине девятнадцатого века по тому же проекту архитектора Шарлеманя.

При реконструкции в оформлении сохранили готические элементы, в частности, оконные переплеты со стрельчатыми фрамугами и розетками, стрельчатые сандрики, пояса под карнизом, состоящие из трехлопастных арочек, подвески в виде флеронов и многое другое. За аутентичностью хозяйка следила строго и денег на реставрацию не жалела, полагая ее делом всей своей жизни. Зачем ей это нужно, никто не понимал, но и не спорил. Спорить с Инессой Леонардовной Резановой было себе дороже.

Центральная часть дома с парадным входом имела третий мансардный этаж, оформленный восьмигранными башенками, увенчанными чугунными шарами. Боковые части – западная и восточная – по форме представляли собой двухэтажные башни с трехгранными эркерами на первых этажах. Средняя и западная часть на данный момент были готовы полностью. В средней на первом этаже располагались кухня, гостиная и библиотека. На втором этаже – каминный зал, домашний кинотеатр и две спальни. Третий, мансардный этаж, пока пустующий, отводился под зимний сад, но разбить его должны были только после того, как весь ремонт закончится полностью.

На двух этажах западной части располагались спальни, к каждой из которых прилагалась своя ванная комната. Спальни, как уже знала Глафира, были закреплены за постоянно приезжающими в поместье членами семьи и друзьями.

В восточной, пока частично восстановленной части дома первый этаж отводился под личные покои Инессы Леонардовны, которая собиралась рано или поздно переехать из флигеля в особняк. А второй этаж тоже состоял из гостевых спален, одну из которых хозяйка и предоставила в пользование Глафиры.

Приглашение провести в поместье три месяца было вызвано не благотворительностью, а желанием хозяйки написать книгу о своей семье, восстановив семейное древо, то самое, что восходило от Николая Петровича Резанова. Как сообщила Инесса Леонардовна маме Глафиры, наконец-то была закончена кропотливая работа в архивах, восстанавливающая всю родословную Резановых, собраны документальные свидетельства нескольких эпох, и теперь их надо было облечь в слова, написав интересное и увлекательное повествование, достойное стать продолжением знаменитого произведения Андрея Вознесенского, пусть не в стихах, а в прозе.

Брать новый заказ сейчас, пока не написана и еще не сдана книга олигарха, было, конечно, совершенно неразумно, и в первый момент Глафира хотела отказаться, отложив договоренности на следующий год. Однако, немного подумав, она все-таки согласилась приехать в Резанку, то есть в имение Резановых, разумеется, чтобы в тишине и покое загородной жизни закончить одну книгу и параллельно начать работу над другой. Если соблюдать режим дня и строгую дисциплину, то можно успеть и то, и другое, да и для работы над собственным новым романом время выкроить.

С самодисциплиной у Глафиры Северцевой все обстояло хорошо, а то, что свободного времени практически не предполагалось, так оно и к лучшему – некогда будет скучать по уехавшему на Урал любимому. Во всем остальном все складывалось тоже неплохо – Глафиру привлекали жизнь за городом, вдалеке от суеты и шума, размеренный распорядок дня на всем готовом (ни у плиты стоять не надо, ни уборку делать), свежий воздух, красивейший вид на озеро, в котором этим невообразимо теплым летом все еще можно было купаться, а также компания Инессы Леонардовны, дамы резкой, нетерпимой, но при этом очень умной и загадочной.

Во всем ее облике крылась какая-то тайна, или это Глафире, с ее писательским воображением, хотелось так думать. В общем, собрав необходимый для загородной жизни минимум удобной одежды, ноутбук, диктофон и блокнот с заметками, которые она вела во время интервью с олигархом, вчера вечером Глафира прибыла в имение и расположилась в неотремонтированной, а оттого довольно облезлой спальне на втором этаже восточного крыла.

Базовый ремонт здесь был, конечно, закончен, доски под ногами не проламывались, и штукатурка на голову не падала, свет горел, вода в ванной комнате, как уже было сказано, лилась, и батареи в случае необходимости грели. Вот только душевой кабины не было и в помине, стояла лишь старинная чугунная ванна на гнутых ножках с бронзовыми кранами, сто́ящая, по прикидкам Глафиры, целое состояние.

Кровать тоже оказалась старинной – широкой, роскошной, с удобным толстым матрасом, но скрипучей. Обшарпанный пол из плохо обструганных досок был прикрыт ковром – для тепла и чтобы ноги не занозить. Старинный шкаф с рассохшимися дверцами, а также трюмо с потрескавшейся амальгамой, стол, тяжелый, дубовый, накрытый плюшевой скатертью, а на нем лампа с классическим зеленым абажуром, таким, как показывают в советских фильмах. Установленный на стол ноутбук выглядел странно, словно с помощью машины времени попал в другую эпоху.

Разложив вещи в шкафу и сполоснув руки и лицо над медной раковиной с медными же кранами в ванной комнате, Глафира расчесала волосы и сбежала по лестнице вниз, надеясь, что найдет дорогу в кухню, которую ей показали четвертью часа ранее. Инесса Леонардовна ждала ее там, стоя с очень прямой спиной у узкого окна и задумчиво глядя куда-то вдаль. Глафира подошла поближе, из окна не было видно ничего, кроме нескончаемого леса.

– Когда бы вы хотели начать работу над книгой? – спросила она у хозяйки, похожей на каменное изваяние.

Та шевельнулась, словно чтобы убедить гостью в том, что не является истуканом.

– Что вы, деточка, пару дней вам нужно просто отдохнуть и проникнуться духом этого особенного места. Без этого вы не сможете выполнить свою задачу. Резановы – особый род, поэтому, пока вы не почувствуете себя частью поместья, не сроднитесь с ним, у вас ничего не получится. Сегодня четверг, завтра к вечеру съедутся семья и гости, так что до понедельника вы сможете со всеми познакомиться и чуть лучше нас понять. Тогда и начнем.

– Съедутся гости? То есть постоянно в имении никто не живет?

– Нет, это мое убежище, – Инесса Леонардовна вдруг рассмеялась. Смех у нее был молодой, совсем звонкий, как колокольчик раскатился. – Я не очень-то люблю людей, деточка, поэтому не терплю их рядом с собой долгое время. Максимум выходные. Но семью свою люблю, поэтому регулярно ее собираю.

В кухню вошла пожилая полная женщина с улыбчивым, очень добрым лицом.

– Обед накрывать? – спросила она у хозяйки.

Та кивнула.

– Да, Клава, накрывай. Наша гостья явно проголодалась с дороги. Да и я вовсе не собираюсь нарушать режим. Глафира, познакомьтесь, это Клава, моя помощница по хозяйству, практически домоправительница. С уборкой ей, конечно, помогают две девушки, помоложе и пошустрее, но кухня и общее руководство на ней. Так что, если вам что-то понадобится, то не стесняйтесь.

– Хорошо, спасибо, – сказала вежливая Глафира. – Как мне вас называть, Клавдия…

– Да и без отчества можно, – добродушно откликнулась женщина, – меня все Клавой кличут. Я привыкла. Я, значит, по дому все решаю, а муж мой за внешние работы отвечает. Ну, газоны там покосить, водопроводчиков вызвать. Его Осип зовут. Я вас потом познакомлю. Вдруг вы рыбу захотите половить и вам удочка будет нужна, или шезлонг какой куда перенести, так это все к нему.

Клава и Осип… Любопытно. Надо признать, что имена очень подходили к окружающим декорациям. Барская усадьба девятнадцатого века плохо сочеталась бы с Анжеликой, Робертом или Нателлой. С другой стороны, готическая архитектура дома вполне допускала бы присутствие здесь домоправительницы Алтеи и ее супруга Балора, кажется, именно так звали одноглазого мифического великана.

В голове у Глафиры помещалось огромное количество полученной когда-то из книг информации, которой в повседневной жизни не находилось применения, но она упрямо всплывала при любом удобном случае. Вот откуда взялся этот самый великан Балор, скажите на милость?

– На обед сегодня винегрет с селедкой, куриный суп с фрикадельками, котлеты из щуки с пюре. К ним сметану подам, – быстрой скороговоркой говорила в это время Клава, которая не Алтея. – На третье морс из малины и черной смородины и витушки я с утра напекла.

– Витушки к чаю, Клавдия, – строго сказала Инесса Леонардовна.

Прошла от окна к большому столу, села в его главе, видимо на свое, раз и навсегда отведенное место. Прямая спина, локти не лежат на столе, все чин по чину. Глафира вдруг почувствовала себя дворняжкой, хотя раньше от отсутствия хороших манер никогда не страдала.

Клавдия споро накрывала на стол. При виде водруженной на него миски с винегретом рот Глафиры непроизвольно наполнился слюной, так вкусно это выглядело. Она села на место, которое Инесса Леонардовна указала ей царственным жестом, разложила на коленях полагавшуюся белоснежную салфетку. Та была накрахмалена так туго, что даже хрустела.

– И много гостей приедет завтра вечером? – спросила Глафира, не из любопытства, а скорее из необходимости поддерживать беседу.

– Шесть человек. Те, что бывают тут постоянно. И еще один гость, которому я не смогла отказать. Форма одежды не вечерняя, деточка, если вас вдруг это волнует. Мы тут на природе, поэтому ужины у нас проходят вполне домашние. Исключение составляют торжественные приемы, но они бывают два раза в году: на Новый год и на мой день рождения. Так что не переживайте.

Глафира даже не успела подумать, что ей нужно переживать из-за наряда. Да и не брала она с собой ничего нарядного, даже в голову не пришло. От того, что ужинают здесь «по-простому», она вдруг испытала невиданное облегчение. Ой, непросто ей здесь будет, совсем непросто.

Звякнул телефон, принеся сообщение от любимого. Тот писал, что у него все в порядке, и волновался, добралась ли она до места. Его постоянная забота трогала Глафиру до глубины души. Вот именно за это, в том числе, она его и любила.

«Я на месте. Обедаю с хозяйкой дома, – коротко ответила она. – Вечером позвонишь?»

«Разумеется, как всегда», – написал он.

– Личные дела? – проницательно спросила Инесса Леонардовна, подавая Клаве знак к перемене блюд.

Тарелка из-под винегрета уплыла из-под носа, хотя Глафира намеревалась положить добавки. Винегрет был вкусный и ароматно пах настоящим подсолнечным маслом. Нерафинированным, домашним, из свежих семечек. Вместо исчезнувшей тарелки появилась другая – глубокая, с прозрачным куриным бульоном, в котором лежали три крупные, крайне аппетитные фрикадельки и домашняя лапша. Глафира невольно сглотнула.

– Да, – ответила она на вопрос хозяйки. – Личные. Мой друг уехал в командировку на три месяца, собственно говоря, именно поэтому я и смогла приехать к вам на столь долгий срок.

– Длительные командировки в последнее время стали слишком распространены, – вздохнула Резанова. – Конечно, служебное рвение я всегда приветствовала, да и деньги для любой семьи вопрос насущный, но все же так надолго уезжать из дома не совсем правильно.

Почему хозяйка имения считает командировки распространенным явлением, Глафира не поняла, но в целом с посылом была согласна.

После вкусного и сытного обеда она хотела прогуляться к озеру, но вдруг поняла, что ее неумолимо тянет в сон. Инесса Леонардовна уже покинула основной дом, сообщив, что у нее сиеста и каждый день она полтора часа отдыхает в своем флигеле. Решив, что полтора часа ничего не изменят, Глафира вернулась в свою комнату и прилегла на роскошную кровать, оказавшуюся невероятно удобной.

Для начала она провалилась «в мягкую перину», а потом сразу в сон, из которого вынырнула, разбуженная какими-то странными звуками. Над ее головой кто-то ходил. Размеренные шаги раздавались прямо над ее комнатой, хотя там не могло быть ничего, кроме чердака.

Кто-то из работников усадьбы зачем-то поднялся на чердак? Ремонтники продолжают реставрацию? У шагов наверху могло быть сколько угодно разумных объяснений, и все-таки Глафире на мгновение стало немного не по себе. Впрочем, она тут же попыталась отделаться от неприятного ощущения. Что за глупости? В разгар дня в усадьбе, в которой полно людей, не могло происходить ничего ужасного. И кто бы ни бродил по чердаку, он не нес в себе никаких угроз. Наверное, это тот самый Осип, который не Балор.

Она посмотрела на часы и порывисто села в постели. Они показывали половину шестого, а в свою комнату после обеда она поднялась без десяти два. Получается, что проспала она больше трех с половиной часов. Ничего себе!

Над головой снова раздались тихие шаги и какой-то непонятный скрип, но Глафиру они больше не беспокоили. Соскочив с кровати, она сунула ноги в тапочки, уселась за стол и открыла крышку ноутбука. Сегодняшнюю норму работы требовалось выполнить во что бы то ни стало.

Павел

На то, чтобы найти деньги, оставался максимум месяц. Где именно он их возьмет, Павел понятия не имел. Проблема усугублялась тем, что денег требовалось много, миллионов пятьдесят. Наличие двадцати миллионов ничего бы не решило, хотя и двадцать взять было катастрофически негде. И даже пять. Господи, и как же он так влип-то.

Советоваться с Марианной не имело смысла. Когда он только соглашался со строительством нового завода, она предупреждала, что это авантюра, которая обнулит все имеющиеся счета. Он тогда не согласился, потому что просчитал все до копейки. И даже на риски заложил пятнадцать процентов от изначальной сметы. Кто ж знал, что в свете новой геополитической обстановки строительные материалы вырастут в цене минимум на двадцать процентов, а новое оборудование, приобретенное в рамках инвестиционного проекта на деньги государства, придется закупать обходными путями, а потому его стоимость, с учетом изменившейся логистики доставок и обхода санкций взлетит на пятьдесят процентов!

Самое обидное, что рынки сбыта продукции никуда не делись и потенциальные покупатели, с которыми переговоры велись еще на стадии проработки проекта, были готовы исполнить свои обещания и приобретать продукцию, что называется, с колес, но только в том случае, если необходимое ее количество будет готово к отправке до Нового года. Для этого завод должен был начать работу не позднее чем через месяц, а для того, чтобы его запустить, требовалось докупить и настроить оборудование как раз на пятьдесят миллионов рублей, взять которые было совершенно негде.

Весь инвестиционный проект в целом оценивался без малого в миллиард, и терпеть полный крах из-за нехватки каких-то пятидесяти миллионов было не просто обидно, а еще и глупо. И в то же время именно этой «сущей мелочи» как раз и не было, а денег, имеющихся на счетах, хватало лишь на погашение очередного взноса по кредиту. Если не запустить завод и не получить первые доходы от покупателей, то следующий платеж делать будет нечем.

Средства, которые Павел вложил в завод, он вынул из собственного бизнеса, а еще выгреб подчистую счета Марианны, доставшиеся ей в наследство от отца. Связи старика даже после его смерти помогли пройти через горнило инвестиционного совета при губернаторе, пропихнуть заявку в Минпромторг и получить государственные средства на инвестпроект, льготные условия кредита и земельный участок, освобожденный от арендных платежей сроком на пять лет. Но скончавшийся полтора года назад тесть больше ничем помочь Павлу не мог. И Марианна тоже.

– Ты будешь капучино или латте? – спросила жена, входя в кухню, где Павел маялся у окна, не зная, как решить стоящую перед ним проблему. С крыши, что ли, броситься?

Жена была свежа как майская роза и очень хороша собой. Вся, от кончиков тщательно покрашенных и уложенных волос до нежных пальчиков с безупречным педикюром. Стоя на пороге сорокалетия, Марианна не выглядела больше чем года на тридцать два, и, надо отдать ей должное, это оказалось возможным в первую очередь благодаря прекрасной генетике и только во вторую – косметологическим процедурам и прочим женским ухищрениям.

Несмотря на то что женаты они были двадцать лет, супругу Павел по-прежнему любил, никогда ей не изменял и считал не просто женщиной всей своей жизни, но еще и верным надежным другом. Как ей сказать, что от разорения и полной катастрофы их отделяет не больше месяца?

Пасть в ее глазах, разрушить образ человека, который всегда справляется со всеми проблемами и защищает семью от любых финансовых бурь, он боялся больше, чем просто расстроить известием о том, что, скорее всего, они станут банкротами.

Марианна любила мужа с той давней поры, когда привела его, начинающего предпринимателя, на встречу со своим всемогущим отцом, а уважала с того времени, как он доказал и ей, и ее папе, что может с пользой распорядиться свалившимися на него связями и первоначальным капиталом и взять на себя ответственность как за саму Марианну, так и за их единственную дочь, Еленку, или Елку, как ее звали в семье. Павел не мог лишиться ни любви жены, ни ее уважения.

«С крыши, что ли, прыгнуть», – снова настойчиво прозвучало в мозгу, и он помотал головой, отгоняя наваждение. Нет, он никогда не оставит Марианну один на один с тем, что натворил. Будет сам разгребать. И хлебать неприятности и унижение полной ложкой.

– Паша, какой тебе кофе? – снова задала вопрос жена, и он сдержал рвущийся из груди то ли рык, то ли стон, потому что ее забота сейчас была для него особенно невыносима.

– Я не хочу кофе, – сказал Павел ровным голосом. – Спасибо, Марьяша.

– Нам на выходные обязательно снова ехать в Резанку? – спросила жена, предпочитающая использовать название деревни, а не поместья. Над поместьем она посмеивалась. – Признаться, мне совсем не хочется.

– Тетя Инесса нас ждет, а мне бы не хотелось ее обижать, – ответил Павел, напрягшись.

Только этого ему не хватало. В усадьбу ему нужно было попасть до зарезу, потому что это был один из способов выхода из тупика, в котором он оказался, вот только Марианне знать об этом совсем не обязательно.

– Никто никогда не хочет обижать Инессу. Удивительно комфортная у старухи жизнь, – насмешливо заметила жена, нажала на кнопку кофемашины, послышалось жужжание, и по кухне поплыл аромат хорошего дорогого кофе.

Марианна пила только дорогой кофе итальянской обжарки, и Павел вдруг представил, что после катастрофы ей придется довольствоваться дешевым кофе вместо Vergnano 1882 или Tricaffe, которые она предпочитала всем другим сортам. Нет, для того чтобы сохранить нынешний уровень жизни для своей жены, Павел готов на многое. Даже убить.

– Дело не в том, что она обидится, – сказал он, стараясь, чтобы Марианна не поняла, насколько все серьезно. – Просто ты же знаешь, насколько важны для нее все эти семейные традиции. Она осталась совсем одна, мы должны проявлять к ней внимание. Тем более что ты в курсе особых обстоятельств, которые заставляют меня быть вежливым.

– Про обстоятельства в курсе, – вздохнула жена. – Хотя, признаться, по глупой прихоти Инессы, они стали гораздо легковеснее, чем были, когда она вступала в наследство.

С этим постулатом Павел был более чем согласен. Причуды Инессы Леонардовны обходились недешево, хотя до последнего времени он был абсолютно уверен, что любой человек имеет право тратить свои деньги так, как считает нужным. Он бы и сейчас считал точно так же, если бы сам отчаянно не нуждался в средствах.

– В общем, надо ехать, Марьяш. Тем более что мы с конца июня там не были. И погода чудесная, можно в озере искупаться, в конце лета такое редко бывает возможным, на рыбалку сходить, за грибами в лес.

– Ну, надо, так поедем, – согласилась жена. Все-таки с Марианной ему повезло, несмотря на свое происхождение и немалые личные достоинства, была она весьма покладиста. – Ты, главное, не волнуйся, Паша, а то ты в последнее время какой-то дерганый.

Знала бы она… От подобной возможности Павла продрал озноб. Нет, ему во что бы то ни стало нужно обязательно оказаться в имении в эти выходные и поговорить с Инессой. Вдруг она согласится ему помочь. Проблема состояла в том, что он понятия не имел, каким реальным состоянием она обладает. Пятьдесят миллионов у нее, конечно, были. Но вот можно ли ими распоряжаться свободно или они вложены во что-то, он не знал. Равно как и захочет ли Инесса Леонардовна ему помочь. Что ж, он задаст прямой вопрос, только и всего. А для этого нужно съездить в поместье.

– Елка с нами поедет, как думаешь? – спросил он жену.

Их восемнадцатилетняя дочь любила бывать в Резанке и Инессу Леонардовну, несмотря на всю ее внешнюю суровость, любила тоже, причем искренне и взаимно.

– Спрошу, – пожала плечами Марианна. – Но думаю, что да. Она, в отличие от меня, в восторге от всей этой сельской пасторали и помещичьего быта. Так что вряд ли откажется. Во сколько планируешь выезжать?

– Думаю, часа в четыре, – отозвался Павел, лихорадочно обдумывая, когда выгоднее поговорить с Резановой, в пятницу, до сбора всех гостей, или в субботу, когда первоначальная суматоха, неизбежная при общем сборе, закончится, и все гости будут заняты своими делами. – К половине шестого будем там, до ужина останется время, чтобы искупаться, да и весь вечер будет в нашем распоряжении. Ты поговори с Елкой, удобно ли ей это.

Да, даже в самых непростых обстоятельствах он не переставал думать о комфорте жены и дочери, ибо в этом видел свой долг главы семьи. За этих двух женщин он был готов убить. Мысль пришла в голову уже не в первый раз, и Павел вздрогнул, не понимая, почему она так настырно лезет в голову. Ему не требуется никого убивать, всего-то и надо, что найти деньги и решить проблему с запуском завода. И тогда через полгода он будет с улыбкой вспоминать свою сегодняшнюю панику, липкие руки, холодные ноги, стекающие по спине капли пота, взмокший от напряжения затылок и бешено колотящееся сердце.

Хлопнула входная дверь, послышались легкие шаги, словно эльф заглянул, и на пороге кухни появилась Еленка – тоненькая, с гривой кудряшек на голове, весело вздернутым носиком, огромными, распахнутыми, словно вечно удивляющимися миру глазами, порывистая в движениях и безудержная в том, что считала справедливостью. Павел не без оснований полагал, что его единственной дочери в жизни придется нелегко.

– Мам, пап, привет. А вы чего с такими похоронными лицами сидите? Что-то случилось?

Павел тут же снова внутренне похолодел.

– Пока случилась только неизбежность завтрашней поездки в Резанку. Ты с нами?

– О, класс. Там так хорошо, – дочь закатила глаза, что выражало крайнюю степень восторга. – Да, я поеду. Инесса Леонардовна расстроится, если меня не будет, да и я давно ее не видела. Нужно же отчитаться, как проходят уроки.

Пожилая родственница действительно вот уже год оплачивала Елке частные уроки китайского языка. С чего вдруг у дочери возникла такая фантазия, Павел, признаться, так до конца и не понял, но стремление овладеть вторым иностранным языком, да еще довольно редким и сложным, Инесса Леонардовна поддержала с необычной для нее горячностью. Более того, нашла учителя и оплатила ему годовой курс, который заканчивался первого сентября. Расчет Елки был, таким образом, очевиден – отчитаться, чему она научилась, и добиться выделения транша на оплату второго года обучения. Хитрюшка и умница.

– Заодно с привидением пообщаюсь. Гостинчик оставлю. Вряд ли его без меня кто-то подкармливает.

Иногда Павел не понимал, шутит его дочь или говорит серьезно.

– Какое привидение, Елка? – спросил он.

– Ну как какое? Обычное. Ты что, не в курсе, что в графском доме привидение живет? Инесса Леонардовна тоже не верит, а я точно знаю.

– Ты что, его видела? – кажется, Марианна тоже обеспокоилась психическим здоровьем дочери.

Та засмеялась.

– Нет, конечно, оно никому не показывается. Я его только слышала. Каждый раз, когда я ночую в имении, оно стучит морзянкой то в потолок, то в оконную раму.

– И что именно говорит?

– Ма-ам, я же, в отличие от тебя, не знаю азбуки Морзе, поэтому перевести не могу, – дочь взяла с подоконника яблоко, впилась зубами с характерным хрустом, да так, что сок брызнул.

Яблоки в этом году были крепкими, гладкими, сладкими и сочными. Год оказался урожайным, и несколько дней назад Инесса Леонардовна прислала с нарочным целую корзину.

– Поэтому оно мне постукивает, а я с ним разговариваю, – продолжала Еленка деловито. – И всегда оставляю плошку с молоком и печенье какое-нибудь.

– И что? – неожиданно заинтересовался Павел.

– Ну, потом плошка оказывается пустой, а печенье исчезает. То есть привидение принимает мои дары с благодарностью. Такая вот у нас дружба.

– Все, что ты говоришь, более чем странно, – сообщила Марианна. – Лена, ты уже достаточно взрослая, чтобы не жить в мире фантазий. Зачем ты придумала всю эту чушь?

– Я ничего не придумала-а-а, – дочь прокрутилась на одной ножке вокруг своей оси и выбросила огрызок яблока в мусорное ведро. – В особняке живет привидение, я с ним дружу и надеюсь, когда-нибудь оно мне явится. Все, горячо любимые предки, я побежала. Во сколько завтра выезжаем?

– В четыре.

– Отлично! Буду как штык.

Снова дуновение ветерка от пролетающего мимо эльфа, и Елка скрылась в своей комнате, оставив Павла и Марианну вдвоем.

– И что это было? – спросила жена чуть встревоженно. – За ней даже в детстве не наблюдалось тяги к таким россказням.

– Не знаю, но вреда от этого никакого, – сказал Павел.

Собственные проблемы, ненадолго вытесненные из сознания разговором о призраках, навалились с новой силой, на мгновение снова сбив дыхание. Привычно и надсадно заболело за грудиной, и он испугался, что умрет от инфаркта, не успев решить поставленную задачу и оставив своих девочек в трудной ситуации. Нет, так нельзя. Нужно взять себя в руки и бороться до конца. Если поговорить с Инессой, она не откажет. Наверное.

Шаркая ногами, как будто ему было не сорок четыре, а все восемьдесят, Павел вышел из кухни и побрел в сторону спальни. Ему казалось, что голова у него сейчас взорвется и после этого уже ничего нельзя будет изменить. Как и после смерти.

Глеб

Ближайшие выходные отправлялись в конкретное место – псу под хвост. Вообще-то Глеб Ермолаев собирался провести их в уединении – в маленьком деревянном домике на берегу лесного озера, затерянного в такой глуши, что несведущий человек ни за что не найдет.

Он увидел это место совершенно случайно. Пару лет назад, уже глубокой осенью, когда Ермолаев возвращался с охоты, перевернулась лодка, и ему пришлось плыть до берега, гребя, как Чапаев, одной рукой, потому что второй он держал над головой ружье. Бросить его, даже для спасения собственной жизни, было никак нельзя, потому что ружье являлось раритетным образцом, изготовленным фирмой Chapuis Savana Rigby. Когда-то такие ружья выпускались специально для африканских сафари и использовались для охоты на опасных зверей и крупную дичь.

Стоило оно приличных денег, настолько приличных, что сам бизнесмен Ермолаев никогда бы себе не позволил потратить такую сумму ради забавы, коей, по сути, считал охоту. Но на ружье скинулись коллеги и деловые партнеры, преподнесли подарок стоимостью в двадцать пять тысяч долларов, и с тех пор Глеб охотился именно с ним, относясь к ружью как к своеобразному талисману. Охота с этой крупнокалиберной винтовкой с четырехместным карабином всегда была удачной, по крайней мере, с пустыми руками Ермолаев не возвращался ни разу.

Тот, когда перевернулась лодка, был первым. Точнее, добыча у него была и тогда, вот только пошла ко дну. Спас Глеб лишь себя и ружье, выбравшись из озера в незнакомом месте и разведя костер на берегу. Идти дальше мокрым насквозь при температуре воздуха в плюс три градуса было сущим самоубийством, а Глеб любил жизнь и заканчивать ее, да еще таким глупым способом, не собирался.

Жизнелюбия и жизнестойкости в нем было много с детства. Не очень простого, но совершенно точно счастливого благодаря бабе Дусе, приходившейся маленькому Глебу прабабушкой. У нее был маленький деревянный домик, стоящий почти на лесной опушке, с кухонькой, в которой с трудом расходились два человека, и небольшой комнатой, значительную часть которой занимала русская печь.

Каждую весну баба Дуся собственноручно ее белила. Печь приходилась маленькому Глебу и кроватью, и нянькой, в объятиях которой всегда было тепло, и местом для игр. Купали его тоже в печи, в которую надо было залезать, когда она остынет, хотя и не до конца. И во взрослой своей жизни, купив тот самый земельный участок на берегу озера, где он выбрался на сушу и грелся у костра, всей грудью вдыхая прелый воздух осеннего леса со сброшенной листвой и обнаженными ветвями деревьев, спокойной гладью воды, над которой крякали утки, и брусничником под ногами, он обустроил такую же точно печь.

Он купил это место, с большим запасом купил, поставив заграждения почти в двух километрах от собственно того заповедного уголка, в который приезжал, когда ему нужно было отдохнуть и очиститься душой. Теперь там стоял такой же небольшой домик, какой был когда-то у бабы Дуси, и никакие удобства Ермолаев там оборудовать не стал, потому что воспоминания требовали деревянного сортира под елками, огромной, не по размерам комнаты, печи, в которой можно было готовить самую простую, но сытную и очень вкусную еду, металлической кровати с шишечками на спинке, заправленной белыми, хрусткими от крахмала простынями, теплого ватного одеяла, сшитого из разномастных лоскутков.

У него теперь было это все, вот только мыться внутри печи он не мог, потому что попросту в нее не влезал. Не пятилетний же мальчик и не хрупкая, худенькая, согбенная годами и тяготами жизни старушка, потерявшая в войну мужа и в одиночку вырастившая четверых детей, поднявшая внуков и теперь присматривающая за правнуком. Печь он тоже белил каждую весну, хоть и было это чисто символическим жестом, а для мытья построил небольшую баню, которой у бабы Дуси не было.

Его отец, бабы-Дусин сын, справил бы, но он умер, когда Глебу было совсем мало лет. Погиб при исполнении задания, работая в уголовном розыске. После смерти отца его и отправили к бабе Дусе, и жил он в маленьком домике на опушке леса до тех пор, пока не пришлось идти в школу. И ей-богу, это были лучшие годы в его жизни.

В свой собственноручно выстроенный рай, точную копию детских воспоминаний, он наведывался, как только мог. То есть нечасто. Дела не признавали календарей, и иногда Ермолаев месяцами работал без выходных, особенно в сезон, когда можно было завести технику в лес и заготовка велась полным ходом. Он не оставлял без личного контроля ни одной мелочи, потому что именно в этом и крылся секрет успеха.

Ермолаев мог сам управлять и мульчером, и бульдозером, и древовалом, и валочно-пикетирующей машиной, и харвестером, и форвардером, и трелевочным трактором, мужики на всех участках работы его уважали, а потому безоговорочно слушались. В лесу это было важно. Там вообще существовала своя, особая иерархия отношений, которые казались чуждыми и непонятными в повседневной жизни тем, кто с лесом был не связан.

Лесники – особые люди, это знают все, кто хотя бы раз с ними сталкивался. Тут характер требуется, слабакам и понтовщикам в лесу делать нечего. Работа на тридцатиградусном морозе опасна, что и говорить, и требует не только бесстрашия, но и основательности, неспешности, умения жить и действовать с оглядкой, понимания, что всех денег не заработаешь. Да и с лесом нужно быть на «ты». На одном языке разговаривать. Ермолаев, к примеру, лесным языком владел в совершенстве. Один из его конкурентов, теперь уже бывший, всерьез считал, что ему черт люльку качал, а лесные духи в делах помогают. Что с дурака взять? Упокой господи его душу.

Впервые за руль трактора, работающего в лесу, Глеб сел, когда ему и четырнадцати не стукнуло. И спустя месяц управлялся с объемом работ ничуть не хуже вечно пьяных тридцатилетних «напарников», а даже и лучше, потому что был, в отличие от них, совершенно трезв и сосредоточен. Это помогало уходить на том же тракторе от полицейской погони, бросив технику в лесу. Однажды, чтобы не быть пойманным, он даже загнал свой трактор в болото. Спустя три дня его четырьмя бригадами вытаскивали. На тот момент уже его бригадами. И было ему тогда двадцать два. Надо же, почти двадцать пять лет прошло, а кажется, вчера это было.

В те времена Глеб Ермолаев слыл одним из самых известных в области черных лесорубов. Его уважали, им восхищались, ему завидовали, им пугали детей, его мечтало схватить за руку все областное УВД, а он пер напролом и никогда ничего не боялся, и выходил сухим из всех переделок, оставляя далеко позади конкурентов и желающих отжать его сферу влияния. Не всегда живыми.

Сегодня Глеб Валентинович Ермолаев был серьезным бизнесменом, которому на вполне легальных основаниях принадлежало право аренды на два миллиона кубометров лесных угодий в год в их регионе, да еще в соседних областях, а также три лесоперерабатывающих производства, что суммарно составляло примерно десять миллиардов годового оборота. До начала этого года дела шли настолько хорошо, что он просто животом чуял, что так долго продолжаться не может.

На сигналы своего живота Глеб привык реагировать, потому как от этого когда-то зависела жизнь. Да и сейчас ничего не изменилось. Принятые им меры помогли удержать бизнес, когда случились санкции, и сейчас удачливый черт Ермолаев считался менее пострадавшим от начавшейся чехарды. Заготовка шла, предприятия работали, продажи осуществлялись, деньги поступали и не ложились мертвым грузом, а тут же пускались в оборот.

Сейчас он примеривался к еще одному очень симпатичному лесному участку, который входил в состав частных владений, а именно, в земли поместья Резановых, восемь лет назад выкупленные какой-то полубезумной старухой, намерившейся возрождать дворянскую усадьбу девятнадцатого века.

Против усадьбы Глеб ничего не имел, не нужна ему была никакая усадьба. Старухе же, по его мнению, не нужен был лес, произраставший за околицей, и он намеревался либо купить деревья на корню, либо взять землю в аренду, чтобы развернуть там лесозаготовку, не трогая, конечно, вид из дворянского окна, а также всякие там малинники-брусничники, в которые бегали по грибы-ягоды жители соседней деревни Резанки.

К местным жителям он повсюду относился хорошо, не разрушая привычную для них среду обитания. Лесом испокон веков кормилась деревня, и лишать небогатых людей последнего он не собирался. Да и природу калечить тоже. Лес был и для него кормильцем, о котором требовалось заботиться и не обижать попусту. Поэтому Ермолаев шел на дополнительные издержки, строя лесные дороги, чтобы вывозить древесину из чащи, а не с краев, рубил не у деревень, а подальше, зная, что человеческое отношение окупится сторицей. И к лесу, и к людям.

Легальный и уважаемый бизнесмен Глеб Ермолаев не собирался нужные ему угодья отжимать и угрожать старухе не думал тоже. Ему были нужны деловые переговоры по самой обычной сделке, и он, раздобыв телефон, позвонил Резановой, которую звали Инессой Леонардовной, и, представившись, попросил назначить встречу.

Она так долго молчала, что он даже подул в трубку, чего не делал уже лет тридцать. Никто давно так не делал, а он подул и торопливо, по-дурацки произнес «алло-алло», а она все молчала, но была на связи, потому что он слышал ее дыхание. У него даже мелькнуло в голове, не стало ли ей плохо в силу преклонного возраста и кому он должен в таком случае позвонить, но тут Инесса Леонардовна собралась с мыслями и пригласила Глеба приехать в поместье на выходные, чтобы на месте все посмотреть и обо всем договориться.

Признаться, он опешил, потому что не привык ездить в гости к незнакомым людям, а уж ночевать у кого-то тем более, предпочитая самостоятельно снимать номер в отеле, если дела требовали командировок. Но рядом с имением Резановых никакого отеля не было, разумеется, а старуха, уверенно проговорив приглашение, просто повесила трубку, видимо, сочтя дело решенным.

Не ехать и отложить переговоры? Но когда он позвонит в следующий раз, она припомнит, что Ермолаев без уважения отнесся к ее приглашению. Поехать? В конце концов, чем он рискует? Проведет выходные в чужом месте и в скучной компании, зато своими глазами сможет оценить качество леса, а также деловые способности хозяйки, а если выгорит, то и заключить сделку.

Правда, ради поездки приходилось пожертвовать выходными, которые Глеб намеревался провести в своем доме на озере. Он не был там с майских праздников, а потому до дрожи в пальцах мечтал посидеть с удочкой на берегу, всей кожей впитывая окружающую тишину. Вечером он планировал напариться в бане, а потом нырнуть в прохладную воду, чистую настолько, что было видно дно до последнего камушка, а потом пить чай, заваренный с лесными травами. Только на своей заимке Глеб пил чай, наливая в блюдечко и держа его на растопыренных пальцах, шумно хлюпая, оттого что горячо, и бросая в рот колотый сахар, вприкуску, как учила баба Дуся.

– Па-ап, – хлопнула входная дверь, и в квартире появилась Тайка, обожаемая Глебом единственная дочь Таисия, двадцати двух лет от роду, живущая сейчас в Москве. Как уехала после школы поступать в институт, так и осталась, благо жить было где. Сразу же, на первом курсе, Ермолаев купил ей квартиру. – Сюрприи-и-из. Я приехала.

Она влетела в кабинет, в котором он сидел, задумчиво прикидывая планы на выходные, кинулась на шею, расцеловала. Тут же стало тепло и немного мокро. Глеб счастливо улыбнулся, обнял дочь и прижал ее к себе, сильно-сильно, но бережно.

– Сюрприз удался! Тая, как здорово, что ты приехала. Но почему все же не предупредила, а если бы я был в командировке?

– Ну, тогда я бы несколько дней пожила одна, – она засмеялась и прильнула к нему, словно котенок, положила голову на плечо. – Папа, так-то я вполне себе дееспособная, если ты не заметил.

Из сказанного Глеб Ермолаев всегда умел вычленять главное.

– А почему, в случае моего отсутствия, ты бы не поехала сначала осчастливить маму?

Его бывшая жена не была проблемой. Вернее, она входила в перечень людей, которые вряд ли осмелились бы стать источником проблем для Глеба Ермолаева. Когда-то он женился на ней, потому что успешному и удачливому бизнесмену нужна была семья. Ольга подходила на роль жены идеально: молодая, красивая, с уже довольно успешной адвокатской карьерой, она, так же как и он, была нацелена на высокие результаты, ради которых не боялась много и тяжело работать.

Они были хорошей парой. Породистой, если можно так говорить применительно к людям, а не лошадям. То, что Ольга использует его как средство и ни о какой безудержной любви говорить не приходится, было понятно с самого начала. Она и не пыталась скрыть, что вступает в брак по расчету, слишком умна была для этого.

Ермолаеву не нужны были никакие охи и ахи, во вздохи на скамейке он не верил даже в седьмом классе, когда впервые познал женщину. И было это в полуразрушенном сарае, на грязном, полусгнившем сене, с Надькой-поварихой, которая была лет на двадцать старше его. Как началось без романтики, так и продолжалось все последующие годы. Одна только чистая физиология.

Нет, за Ольгой он ухаживал, конечно, как положено. Весь конфетно-букетный период Глеб делал все что полагается, вот только страсти не было ни в одной из сторон, и все это прекрасно понимали. Оба хотели семью, детей, дом, чтобы гостям не стыдно показать, но к браку подходили как к выгодной сделке. И это существенно все упрощало, делая отношения простыми и легкими.

Они и развелись без всякой трагедии, когда все выгоды брака исчерпали себя. Карьера оказалась сделанной, бизнес состоявшимся, Тайка выросла, уехала учиться в Москву, и обязательное присутствие родителей в ее жизни не требовало, чтобы они были вместе, вполне хватало и по частям. Они развелись, и Ольга отправилась добирать того, чего ей все эти годы не хватало – простого женского счастья, когда от чувства, что ты любима, кружится голова, а от физического желания сносит крышу.

Она снова вышла замуж, кажется, то ли за учителя, то ли за преподавателя университета, Глеб не уточнял, потому что ему было все равно. Он оставил жене загородный дом в Излуках, потому что ему одному он был не нужен, а сам переехал в городскую квартиру. Деньги он по привычке переводил Ольге на карту каждое первое число месяца, хотя она со своей успешной адвокатской практикой в его деньгах не нуждалась. Ольга каждый раз вежливо отвечала «спасибо».

Перестав быть мужем и женой, они остались партнерами, друзьями и близкими людьми, так что Ермолаев даже периодически принимал приглашение приехать на ужин, и с новым Ольгиным мужем, Митей, кажется, отношения у него были не приятельские, конечно, но вполне ровные. Ничего этот седеющий мужик в очках у него не отнял. Ничего из того, что было бы Глебу Ермолаеву действительно дорого.

Тайка, когда приезжала из Москвы, останавливалась то у отца, то у матери, в зависимости от того, как ей хотелось провести время – в тиши загородного поселка или в близости к ночным клубам. И Ольга, и Глеб дочери всегда были рады, но между собой ее никогда не делили. Вот еще глупости.

– А мама с Дмитрием Львовичем уехали в Турцию, – ответила на заданный им вопрос Тайка. – Ты что, забыл?

Ах да, Глеб действительно забыл, что в августе у Ольги отпуск, который она планировала провести на море.

– А у тебя тоже отпуск? – спросил он, потому что точно знал, что ответ на этот вопрос отрицательный. Отпуск у Тайки планировался в октябре, и он уже оплатил ей тур на Мальдивы.

– Взяла две недели за свой счет, – отличительной особенностью его дочери было то, что она никогда не врет, если этого можно избежать. – Решила уехать из душной и жаркой Москвы поближе к природе. Раз ты не в командировке, то побуду с тобой пару дней, а потом залягу в Излуках в гамак, периодически отлучаясь на речку.

– И с чего вдруг такая тяга к природе и непереносимость августовского мегаполиса? – Если бы Ермолаев не умел смотреть в корень, то не состоялся бы как бизнесмен.

– Па-ап, от тебя совершенно невозможно ничего скрыть, – с укоризной произнесла Тайка. – Ну да, я рассталась с Денисом, и мне нужно было уехать, чтобы как-то разобраться со своими мыслями и чувствами без его постоянных попыток появиться у меня на пороге.

Денисом звали последнее дочкино увлечение. Глеб видел его один раз. Вполне достаточно, чтобы составить свое мнение о парне. Разумеется, нелицеприятное. Тайке он ничего не говорил, считая, что его взрослая умная дочь сама во всем разберется. Получается, разобралась.

– Рассталась или поссорилась? – внес еще одно уточнение он. Любую ситуацию Глеб Ермолаев предпочитал разъяснять от А до Я.

– Рассталась, – коротко проинформировала дочь.

Что ж, так и запишем.

– Я рад тебя видеть, – Глеб дал понять, что тема закрыта. – Правда, командировка у меня все-таки предвидится. Завтра я должен на три дня уехать в одно место на деловые переговоры.

– Далеко?

– Нет, в имение Резановых. Это восемьдесят километров от города. Кстати, если хочешь, я могу взять тебя с собой. Возможно, тебе будет интересно посмотреть на усадьбу девятнадцатого века, где потомки графа Резанова восстанавливают особняк в готическом стиле.

– Того самого Резанова, из «Юноны» и «Авось»? Конечно, интересно. А это удобно?

– Вполне. Я позвоню и попрошу разрешения приехать вместе с помощницей. То, что эта помощница по совместительству еще и моя дочь, вряд ли кого-то шокирует.

– Папка, ты в некоторых вопросах все-таки ужасно наивен, – Таисия звонко рассмеялась. – Все решат, что эта помощница на самом деле твоя любовница. Большинство бизнесменов именно так бы и поступили, если бы отправились на уик-энд в загородную усадьбу – взяли с собой молодую курочку. А ты попрешься с дочерью. Разумеется, это всех шокирует. Кстати, а на самом деле я не нарушу каких-то твоих подобных планов?

– Не нарушишь, – заверил Ермолаев. – Я собирался ехать туда один. И своих, как ты выражаешься, курочек, я в служебные поездки никогда не беру.

– Знаю-знаю, дело превыше всего, – торжественно произнесла Тайка, – скукота!

Резанова на вопрос «может ли он привезти с собой дочь» ответила положительно, правда, перед этим тоже долго молчала. То ли действительно была ошарашена известием, что бизнесмен предпочитает проводить время в компании дочки, а не любовницы, то ли это было ее фирменным стилем переваривания новой информации. Как бы то ни было, отобедав в пятницу в самом любимом Тайкином ресторане, где она традиционно заказывала пиццу с грушей и горгонзолой, они сели в машину и отправились в имение Резановых.

Глава вторая

Глафира

Ночью Глафира проснулась от тихих шагов над головой. А еще от стука, что ли. Ощущение было такое, будто кто-то тихонечко ударял по деревянному перекрытию. Тук-тук, тук-тук, тук-тук-тук. Чем-то этот ритмичный стук напоминал азбуку Морзе, но Глафира ею не владела, поэтому и расшифровать не могла.

«Поместье с призраками…» Слова с картинки, в шутку присланной Валерой, мужчиной ее мечты, всплыли в голове внезапно и стали причиной холодка, пробежавшего по телу и заставившего встать дыбом волоски на голых руках. Черт, кажется, совсем недавно она считала, что ничего не имеет против призраков.

Глафира порывисто села в постели и строго напомнила себе, что ни в каких призраков не верит. И все-таки над головой, где не было ничего, кроме чердака, кто-то ходил и что-то стучало.

«Любопытство кошку сгубило», – так всегда говорила мама, упирая на главный Глафирин недостаток. Она действительно терпеть не могла, когда чего-то не понимала, и совала свой длинный нос везде где могла, чтобы не оставлять ни малейшей недосказанности. Вот и сейчас ужасно хотелось соскочить с кровати, сунуть ноги в тапочки, завернуться в вязаную шаль, которую ей накануне выдала Инесса Леонардовна со словами, что августовские ночи уже прохладные, и попробовать пробраться на чердак, чтобы понять, что происходит. Знать бы еще, где лестница.

Однако Глафира Северцева всегда славилась тем, что к авантюрам была совершенно не склонна. Идти одной ночью на чердак в неизвестном месте считала глупостью. Нет, привидений она действительно не боялась, поскольку в их существование не верила, но зачем-то забравшееся под крышу существо из плоти и крови могло иметь недобрые цели, а потому быть опасным.

Разумеется, благоразумие пересилило. Глафира никуда не пошла, а завернулась в одеяло, босиком подошла к готическому окну, выглянула из него, пытаясь вглядеться в ночную темень. К середине августа белые ночи остались лишь романтическим воспоминанием. Вдалеке серебрилось под светом луны озеро, была в нем какая-то томная манкость, как в загадочной танцовщице, никогда не открывающей лица своим поклонникам. Теперь Глафире остро захотелось выйти из дома и по тропинке, вымощенной ровными кирпичиками, дойти до причала на озере, чтобы увидеть его поближе, а то и искупаться под темным ночным небом. Странные ее посещают желания, ничего не скажешь.

Впрочем, внимание ее снова переключилось, потому что через окно, расположенное на фасаде здания, она увидела, как открылась входная дверь, та самая, расположенная в центральной части, и наружу вышел какой-то человек в темном. Он придержал дверь, чтобы она ненароком не стукнула, сделал пару шагов, обернулся и внимательно осмотрел окна. Нет, этого мужчину она никогда не видела, и это совершенно точно не Осип, муж поварихи Клавы.

Глафира познакомилась с ним после ужина. Усевшись за рабочий стол после неожиданно долгого дневного сна, она прилежно проработала до восьми часов вечера, после чего деликатно постучавшая в ее дверь молодая девушка в накрахмаленном переднике и белоснежной наколке на волосах (Глафира глазам своим не поверила, потому что до этого видела подобные головные уборы только в кино) пригласила спуститься в кухню на ужин.

– В восемь вечера? – удивилась Глафира, потому что никогда не ела в столь позднее время.

– Да, в усадьбе ужин всегда в восемь, – улыбнулась девушка. Лицо у нее было открытое и приветливое. – Меня, кстати, Ксения зовут. Ксюша. Я – горничная. Если вам что-то нужно принести или убрать, то вы меня зовите.

Глафира не совсем поняла, как именно полагается звать Ксюшу, не висевшим же у двери колокольчиком, на самом-то деле, но переспрашивать не стала. Была уверена, что никакая горничная ей не понадобится. На кухне ее уже ждал накрытый стол и восседавшая за ним Инесса Леонардовна, а также улыбающаяся Клава.

– Здешний воздух особенный, – сказала хозяйка, – все мои гости здесь отлично спят, и благодарить за это нужно именно воздух. Теперь вы поняли, Глаша, почему я сказала, что несколько дней вам придется не работать, а потратить на адаптацию? Поверьте, это пойдет вам только на пользу.

На всякий случай Глафира сочла за благоразумие промолчать, что часа полтора все-таки провела за работой. В конце концов, выкраивать время для всех проектов, чтобы ни один не страдал, ее задача, так что кичиться своей дисциплинированностью вовсе не стоит.

– Да, воздух здесь чудесный, – ответила она, ничуть не покривив душой.

– Я цыпленка потушила в яблоках и апельсинах, – сказала Клава, протягивая Глафире тарелку, исходящую ароматным духом. Та непроизвольно сглотнула слюну. – Картошечка жареная на гарнир. И салат из свежей моркови.

– Спасибо, выглядит очень вкусно.

– Клава – непревзойденный повар, – заметила Инесса Леонардовна. – Завтра, когда приедут гости, вы сумеете в этом по-настоящему убедиться. И да, основные продукты мы выращиваем здесь же, в имении. И курятник у нас свой. Если на завтрак захотите яичницу, то поймете, что никогда подобной не ели. Кстати, ее можно сделать из индюшачьих яиц. Так еще вкуснее и необычнее. Или вы предпочитаете кашу?

Глафира торопливо заверила, что неприхотлива в еде и съест то, что дадут, так что завтрак оставался на выбор хозяйки. Инесса Леонардовна пожала плечами.

– Нет никакой проблемы сварить кашу и пожарить яичницу. Творог с медом или со сметаной, а также со свежими ягодами тоже есть всегда. Так что вы никого не напряжете, если просто выскажете свое предпочтение. Вы у меня в гостях, Глафира, и мне хочется, чтобы вам было комфортно.

– Мне комфортно, – улыбнулась та.

Она с аппетитом принялась за курицу, правда очень вкусную, параллельно ведя с хозяйкой беседу о музыке и в глубине души благодаря собственную маму, что может поддерживать разговор на довольно неплохом уровне. После ужина Инесса Леонардовна предложила пройтись до озера.

– Вид воды очень умиротворяет, – сказала она. – Мы прогуляемся вместе, совсем недолго, а потом вернемся и будем пить чай. С бренди или коньяком, если захотите.

Алкоголь Глафира пила редко, а вот чаю ей отчего-то хотелось, быть может, потому что пить его в уличной беседке, разумеется тоже выполненной в готическом стиле – со сводчатым потолком и арками, стрельчатыми окнами и стремящимися к небу узкими элементами, украшенными декоративной лепкой с растительными мотивами, казалось необычайно стильным.

С берега в озеро уходил причал. Основательно сделанный, широкий, с мощными надежными перилами и аккуратно уложенным настилом из чуть ребристых досок, покрытых каким-то водоотталкивающим материалом, он, как и все в усадьбе, выражал надежность и хозяйский подход.

Глафира дошла до самого спуска в воду, для чего к причалу была приварена удобная пологая лесенка. Она тоже была сделана с таким расчетом, чтобы обеспечивать безопасность пожилой уже хозяйки. Вид отсюда открывался изумительный, у Глафиры даже дыхание перехватило. Инесса Леонардовна подошла, уселась на верхнюю ступеньку, похлопала по месту рядом с собой, приглашая Глафиру сделать то же самое.

Та вдруг подумала, что, несмотря на некоторую «подвинутость» на родословной семьи, маниакальном стремлении восстановить старинный особняк в полном соответствии с его первоначальной готической архитектурой и игру в уклад настоящего дворянского имения, одежду Инесса Леонардовна носит самую обычную.

Ничего искусственного или стилизованного «под барыню» на ней не было и в помине. Ни длинных шуршащих юбок, ни блузок с жабо, ни камеи под горло. Утром, когда Глафира приехала, Инесса Леонардовна была одета в свободное платье чуть ниже колен, с короткими рукавами, прикрывающими плечи. На ужин она пришла в джинсах и белой рубашке, а отправляясь к озеру, накинула вязаную шаль.

Обычная, современно одетая, не очень молодая женщина, живущая за городом. Не было в ней ни капли искусственности или ненатуральности. А вот стиль был, и создавали его украшения – крупные серебряные кулоны, перстни и серьги, непередаваемо сочетающиеся между собой и придающие всему облику необычайную элегантность.

С дневным нарядом это был причудливой формы кулон на длинном черном шнурке и кольцо с камнем под цвет синего платья. Вечером – огромные серьги, слегка оттягивающие мочки ушей, и другой перстень, без камня, состоящий из пересекающихся прямых, закрывающий чуть ли не две фаланги безымянного пальца.

– Это старинный испанский бренд, – сказала Инесса Леонардовна, перехватив завороженный Глафирин взгляд. Та любила эксклюзивные украшения и знала им цену. – Мне муж дарил на все праздники, когда мы еще за границей жили.

– Вы по нему скучаете? – Глафира задала вопрос и тут же выругала себя за длинный язык.

Обычно она не позволяла себе быть неделикатной. Хозяйка, впрочем, выговаривать ей не стала, да и не обиделась.

– Скучаю? Можно и так сказать, наверное. Хотя это слово в полной мере не описывает ни моих мыслей, ни моих чувств. Понимаете, деточка, хотя нет, конечно, не понимаете, вы еще слишком молоды. Чем ближе человек подходит к определенной черте, той, за которой уже нет ничего, кроме обнаженной истины, тем яснее видит все совершенные ошибки и тем сильнее жаждет гармонии. Не с миром, нет. Гармония с окружающим нас миром невозможна, он для этого слишком несовершенен, а мы слишком слабы. Я говорю о ладе с самим собой. Себе-то мы всегда говорим правду. Лишь глупцы врут самим себе, но до них мне нет никакого дела. Умные люди откровенны с собой, а потому с каждым годом все меньше себе нравятся. И основная задача состоит как раз в том, чтобы на пороге смерти помириться со своим внутренним «Я», постараться исправить то, что можно исправить, и отпустить себе грехи за то, что исправить нельзя.

Для Глафиры это было слишком мудрено. Как писатель она старалась придерживаться точных форм и ясных формулировок. Инесса Леонардовна, словно читая по ее лицу, как по открытой книге, вздохнула.

– Я же сказала, что вы не поймете. Для того чтобы понять, нужно пройти через настоящее страдание, без этого никому не открывается истина. Никому.

С точки зрения Глафиры, весь ее последний год был наполнен страданиями по самую макушечку, но и эту промелькнувшую в голове мысль пожилая женщина считала легко, будто и впрямь умела проникать в мысли.

– О, то, что вы принимаете за страдания, таковыми не являются. Что у вас сейчас? Длительная разлука? Незадавшийся любовный роман? И ваш избранник, разумеется, женат, а вы разрываетесь между нежеланием разрушать чужую семью и мечтой, чтобы он был только ваш. Нет, это не страдания. Простите меня, Глаша, но это жизненная шелуха, которая облетит, как бывает при сушке лука. Уверяю вас, что через год вы про это все будете вспоминать с улыбкой. Вы не против, что я называю вас Глашей?

Глафира чуть сухо заверила, что не против. Рассуждения о ее личной жизни ее задели. Резанова ничего не знала ни о ней, ни о Валере, а потому не имела никакого права с такой легкостью вешать ярлыки. К тому же банальные.

– У вас чудесное имя, – продолжала Инесса Леонардовна, глядя на безмятежную гладь озера. – Очень нежное и в то же время старинное, красивое и достаточно редкое. А еще в нем, к счастью, нет ни капли пошлости.

– Никогда не задумывалась, что имена могут быть пошлыми.

– Разумеется, могут. К примеру, я всегда терпеть не могла имя Анжела. Слишком претенциозно, на мой взгляд. Или Рудольф. Впрочем, когда родившихся двойняшек называют Иван да Марья, в этом тоже есть что-то невыразимо пошлое, как во всем искусственном. Нарочитая простота тоже выглядит вычурно. Впрочем, трудно ожидать иного от фальшивых людей. Вы не находите?

Надо признать, Инесса Леонардовна была интересным собеседником.

– Вас тоже зовут не Анной Степановной, – решилась на некоторую дерзость Глафира.

Сидящая на ступеньке пожилая дама захлопала в ладоши.

– Браво, я так и знала, что вы умеете кусаться. Только выглядите тихоней. Но это временно, пока не освоились. Правильно. В жизни нужно уметь давать отпор. Моя бабушка по отцу назвала своих сыновей Леонард и Менелай. Ни больше ни меньше. Так им и пришлось идти по жизни. Да еще с фамилией Резановы. А мне имя дал папа. Не поверите, деточка, в честь Инессы Арманд. Надо признать, к ее фамилии это имя подходит больше.

– Я до этого встречала только одну Инессу, – призналась Глафира. – Журналистку «Курьера» Инессу Перцеву. Хотя у нее это псевдоним, по паспорту она Инна.

– Муж звал меня Инной. На слух это звучало как Ина. Все тридцать лет, что мы прожили вместе, он только так меня и звал. Вы спросили, скучаю ли я по нему? Пожалуй, больше всего я скучаю именно по звучанию моего имени. Вообще по звуку его голоса. По тому, как он звучал длинными вечерами, которые мы проводили, сидя на террасе нашего дома на Сардинии. Сидели, смотрели на море и разговаривали обо всем на свете. Как жаль, что самое главное я так и не успела ему сказать. Вернее, я просто не хотела к этому возвращаться. Помните… «Пусть мертвое прошлое хоронит своих мертвецов». Я была уверена, что мои мертвецы засыпаны песком времени надежно. И только с возрастом начала понимать, что исправлять ошибки прошлого никогда не поздно. Также как никогда не поздно взять за них ответственность. В прошлом всегда нужно искать ключ к событиям настоящего. Вот что я поняла со всей определенностью. Впрочем, именно поэтому я вас и наняла. Чтобы написать книгу, в которой я обо всем расскажу.

– Я думала, это будет книга о Резановых. От Николая Петровича и до наших дней, – осторожно сказала Глафира.

– И о Резановых тоже, хотя прямая ветвь, идущая от Николая Петровича, прервалась очень давно, – Инесса Леонардовна вдруг рассмеялась. – Глашенька, я вовсе не так безумна, как может показаться на первый взгляд. Я не помешалась на истории рода Резановых. Я хочу написать книгу о себе, своей жизни, своих поступках и мотивах, которые к ним привели. И история Резановых нужна только затем, что она многое в этих мотивах объясняет.

Глафира по-прежнему мало что понимала, но тут их интересный разговор был прерван доносившимися с озера криками. Крики были вполне мирными, хотя и нецензурными. Раздавались они из надувной лодки, которая, отчалив от видневшегося далеко слева края озера, плыла явно к их причалу. В лодке находились двое – парень и девушка, и громкие вопли, обильно перемежаемые отборным матом, были всего лишь дружеским или любовным, трудно разобрать, разговором.

К мату Глафира относилась спокойно. В совершенстве владея русским языком, она была уверена, что применяемый к месту и в определенных дозах мат помогает точнее донести мысль, ставит смысловые точки и, как это ни странно, иногда даже придает разговору изящество. К примеру, одна из подруг ее мамы, известный адвокат и крайне интеллигентная женщина, ругалась матом так утонченно, что это даже ласкало слух.

Разносящаяся сейчас над озером и усиленная легким эхом брань была грязной, площадной, совершенно не изящной, а грубой и примитивной, как топор. Инесса Леонардовна огорченно сморщилась. Не обращая внимания на находящихся на пирсе женщин, старую и молодую, гребец, молодой парень лет шестнадцати-семнадцати, уверенно направлял лодку прямо к нему. Не переставая общаться со своей разбитной подружкой, он дотянулся до одной из свай, обмотал вокруг нее веревку и теперь подтягивал лодку, чтобы выбраться наверх.

– Молодые люди, а могу я поинтересоваться, что вы сейчас делаете? – спокойно спросила Инесса Леонардовна.

– Хотим с пирса понырять, – ответил парень. – Искупаться.

– А разрешения спросить не хотите?

– На то, чтобы искупаться? Озеро общее. Оно вам не принадлежит.

– Озеро – да, – согласилась Резанова. – А пирс – нет. Это моя частная собственность.

– Можно мы искупаемся? – спросила девица.

Глафира с интересом смотрела на нее. В свои шестнадцать-семнадцать лет та имела как минимум десять лишних килограммов веса. Жидкие волосенки, свисающие по сторонам плоского лица, покрытого веснушками. Узкий лоб, близко посаженные маленькие глазки. «Дитя окраин», – так называл подобную породу людей Валера. Необразованная девочка, не прочитавшая в своей жизни ничего, кроме букваря.

– Купайтесь, – кивнула Инесса Леонардовна, и Глафира удивленно воззрилась на нее. Не ожидала она от довольно суровой Резановой, которую, как она знала, местные за глаза называли графиней, подобного гостеприимства.

Парень, подтянул лодку и вылез на пирс, ловко перебравшись через перила. Девочка встала, чтобы последовать его примеру.

– Вы куда? – безмятежно спросила Инесса Леонардовна.

– Так вы же разрешили.

– Я разрешила вам купаться, потому что запретить не могу. Поэтому садитесь в свою лодку, отплывайте и купайтесь на здоровье. А на свою территорию я вас не приглашала.

– Но мы хотим понырять.

– Ваши проблемы, какое мне дело, чего вы хотите. Главное, чего хочу или не хочу я. А я хочу, чтобы вы отсюда убрали свои задницы.

Парень насупился и промолчал. Глафира вдруг испугалась, что он сейчас начнет задираться, чтобы выглядеть героем в глазах своей девушки. Что они будут делать, если он, например, полезет в драку? Она тревожно оглянулась на возвышающийся вдалеке дом. Услышат там или не услышат? Придет кто-нибудь на помощь или нет? Может быть, нужно сбегать и кого-нибудь позвать, но как оставить пожилую женщину одну?

– Игорь, пойдем, в другой раз поныряем, – подала голос девочка из лодки.

– Ладно, Лизка, – неожиданно согласился он.

Видимо, парень просто не знал, как себя вести, когда тебе дают вежливый, но решительный отпор. Привык брать нахрапом, а вот то, что называется «работа с возражениями», явно не его.

Он перелез обратно через перила пирса, спрыгнул в лодку, которая опасно накренилась под его весом, испуганно ойкнула Лиза, принялся отвязывать свою веревку.

– Я позволю себе высказать тебе одну мысль, милочка, – Инесса Степановна обращалась теперь именно к девушке. – Видишь ли, наша жизнь так устроена, что женщина очень сильно зависима от мужчины. Даже если она состоялась как профессионал, даже если зарабатывает больше и может прокормить себя и своих детей, хотя это точно не твой случай, она все равно зависит от мужчины. В нашей стране так было и так будет. Уровень жизни, ее направление и успех определяются тем, какой именно мужчина рядом с тобой. Так вот никогда за всю твою длинную бессмысленную жизнь рядом не будет настоящего мужчины. Такого, на которого можно смотреть открыв рот, и благодарить судьбу, что она подарила этого человека.

Лодка разворачивалась, медленно отдалялась от пирса, и Инесса Леонардовна повысила голос. Теперь он резкий, сухой, звонкий, безжалостный разносился над озером, как совсем недавно площадная брань.

– Ты никогда не встретишь настоящего, мужественного, гордого, бесстрашного и любящего тебя человека, готового положить к твоим ногам весь мир. Да-да, в твоей жизни не будет мужчин, только многочисленные трахальщики. – Она упомянула более крепкое, нецензурное слово, которое в ее устах было точным и уместным, как метко запущенный камень. Тебя не будут любить и баловать, только иметь и оплодотворять. И жить ты будешь как тупое животное, способное только надсадно работать и размножаться, спариваясь с таким ничтожеством, как этот, в лодке. Жалко тебя, хотя ты так тупа, что этого не заслуживаешь.

Ее слова были злыми, жестокими даже. Но Глафира прекрасно понимала, что именно Резанова имеет в виду. Если в шестнадцать лет ты катаешься по озеру в лодке с мальчиком, который разговаривает с тобой исключительно матом, и тебя это устраивает, то и все остальные мужчины в жизни вряд ли будут читать тебе Шекспира и Шиллера. Similis simili gaudet. Подобное притягивает подобное.

Лодка быстро отдалялась от берега. Мальчик Игорь греб энергично, словно пытался убежать от злых и колких слов, разносимых над водной гладью. И он, и девочка Лиза молчали. Хотя по выражению лица одного и напряженной спине другой было понятно, что ничего хорошего они об оставшихся на пирсе женщинах – старой и молодой – не думают.

– Инесса Леонардовна, помощь нужна, подсобить чего?

Глафира повернулась на голос и с изумлением воззрилась на поспешавшего к пирсу очень крупного мужчину с черной повязкой на одном глазу. Что, мифический великан Балор действительно существует, и именно здесь, в Резанке?

– Нет, Осип, спасибо, мы уже сами разобрались, – ответила Инесса Леонардовна и легко поднялась со ступеньки, отряхивая джинсы. – А теперь идем пить чай. Предупреди, пожалуйста, Клаву.

Значит, это и есть Осип, муж поварихи и домоправительницы. Надо же, как верно Глафира его представила. И правда одноглазый.

Но не Осипа Глафира видела в окно сейчас, ночью, покидавшим особняк. Она прислушалась, но странные шаги над головой стихли, так же как и стук, похожий на азбуку Морзе. Странно и непонятно все это, но вряд ли опасно. Скорее всего, у происходящего есть объяснение, причем совершенно простое. А вот использовать идею с мистическими стуками и шагами в одном из следующих романов вполне можно.

Не откладывая в долгий ящик, Глафира подошла к столу, открыла тетрадь для записей, которые всегда вела во время работы, долистала до последней страницы и написала на ней «Дом с привидениями. Странные шаги и стук над головой». Что ж, теперь она про это не забудет. Все, что писательница Северцева видела или слышала, рано или поздно использовалось. «Все в топку», – так объясняла она знакомым.

Захлопнув тетрадь и положив ее на место, она снова подошла к окну и выглянула наружу. Тихо и пустынно было там. Часы на столе – старинные, очень тяжелые, позолоченные, с пятью ангелочками и вьющейся виноградной лозой – показывали половину второго ночи. Глафира вернулась в постель и тут же уснула.

Светлана

Зеркало на туалетном столике показывало то, что она не хотела видеть. В нем отражалась уставшая и, к сожалению, уже не очень молодая женщина, внешность которой лучше всего описывалась словами «остатки былой красоты». Именно остатки, сколько денег ни трать на косметолога.

Деньги… В них крылась вся проблема. Они были очень нужны, а взять их оказалось негде. Почти негде. Имеющимся единственным выходом Светлана предпочла бы никогда не пользоваться, но что делать, если ничего другого не остается. Как говорится, не мы такие – жизнь такая.

Она отбросила в сторону пушистую кисть, которой прошлась по лицу, нанося пудру. На кровати, раззявив нутро, лежал чемодан, в который надлежало упаковать вещи для поездки. Никогда раньше Светлана не ездила в усадьбу с чемоданом, предпочитая стильные и удобные сумки, но в этот раз чемодан был необходим, и она с отвращением поглядывала на него, оттягивая начало сборов, словно именно он был виноват в том, на что она почти решилась.

Светлана закрыла глаза, то ли для того, чтобы случайно снова не увидеть свое отражение, то ли чтобы вызвать откуда-то изнутри ненависть, способную помочь сделать последний оставшийся шаг и переступить черту, из-за которой уже не будет возврата. Основная проблема заключалась в том, что ненависти не было. Ни тогда, ни, тем более, сейчас.

– Лана, детка, нам нужно кое-что тебе рассказать. – Да, это сказала мама, когда, проснувшись довольно поздно, почти в полдень, она спустилась со второго этажа и, шлепая босыми ногами по плиткам пола, пришла в кухню, чтобы позавтракать. Чмокнула в щеку маму, потом стоящего у подоконника отца. – Ты присядь, детка.

Четырнадцатилетняя Лана обычно фыркала на «детку», потому что считала себя взрослой, но что-то в маминой интонации было такое, что качать права не хотелось. А еще отец, несмотря на разгар рабочего дня, был дома, и это тоже казалось странным и отчего-то тревожным. О чем родители собираются сообщить? О том, что вопреки ее воле все-таки собрались отправить в какую-то закрытую школу для детей партийной элиты в Подмосковье? О том, что кто-то из них болен? Или мама ждет второго ребенка? Или отца уволили и их безбедная жизнь закончилась?

Нарочито медленно наливая себе молоко, чтобы оттянуть неизбежное, Лана прислушивалась к себе, чтобы понять, какого развития событий боится больше? Против братика или сестрички она ничего не имела, уволить отца не могли, потому что был он очень умным, в пансионат она откажется ехать наотрез, а родителям известно, в кого она пошла своим упрямством, так что главное, чтобы все были здоровы.

Убрав пакет с молоком в холодильник, Лана со стаканом в руках села к столу, потянула салфетку, покрывающую горку аппетитных оладий. Мама с утра нажарила.

– Ну, и что именно я должна узнать? – спросила она достаточно спокойно, откусив один ароматный оладушек. – Очень вкусно.

– Мы с мамой разводимся, – отрывисто бросил отец. – И решили, что будет правильно, если мы вдвоем тебе об этом скажем.

– Вы с мамой что? – не поняла Светлана, аккуратно макнула оладушек прямо в стоящую на столе вазочку с брусничным вареньем, сунула в рот и даже зажмурилась от удовольствия.

– Света, не притворяйся, что не услышала или не поняла, – с досадой сказал отец. – Поверь, что маме и так достаточно трудно.

Маме? А ему, получается, легко? Она отложила оладушек, который вдруг показался резиновым.

– Родители, это что, не шутка? Вы действительно разводитесь?

– Да, детка, – мама улыбалась дрожащими губами. Не хотела пугать дочь. – Но на тебе это никак не скажется.

– На вас обеих это не скажется, – отец разговаривал сердито, как делал всегда, когда чувствовал, что виноват. – Светка будет учиться там, где хотела, вы останетесь в этом доме, я положу вам ежемесячное содержание, которого вам обеим точно хватит на безбедную жизнь. Вы никогда не будете ни в чем нуждаться. Обе.

Даже тогда, в четырнадцать лет, Светлана понимала, что дело не только в деньгах. Да и обманул, получается, ее тогда отец, если сейчас, спустя почти сорок лет, она все-таки нуждается, да так отчаянно, что впору идти на преступление.

– Могу я узнать, почему вы разводитесь? – спросила она тогда.

– Спроси отца, – мама повернулась и вышла из кухни.

– Пап?

– Я встретил другую женщину и собираюсь на ней жениться, – хмуро ответил тот. – Я вас обязательно познакомлю. Убежден, что она тебе понравится. Она удивительная.

Больше всего Светлану тогда поразило выражение его лица. Оно было какое-то просветленное. Потом она узнала, что его лицо всегда становилось таким, когда он смотрел на Инессу или просто думал о ней. Инесса ей, кстати, действительно понравилась. На пятнадцать лет моложе отца, она не выглядела совсем уж юной в свои тридцать лет. И вообще дело было не в том, что она выглядела сильно моложе мамы, нет. В ней просто было что-то такое, что цепляло глаз, заставляло не отводить взгляд. Ее хотелось рассматривать снова и снова.

Красивой, в полном смысле этого слова, она не была, но некоторая неправильность черт придавала лицу особую выразительность, а глаза – глубокие, темные, почти черные – словно приглашали на экскурсию в богатый внутренний мир, которым, без сомнения, обладала эта женщина.

Она была очень образованной: говорила на трех языках, разбиралась в музыке, литературе, живописи и архитектуре не на обывательском, а на вполне себе экспертном уровне, прекрасно играла на рояле. Когда Светлана вместе с отцом и его новой женой путешествовала по Европе, то с открытым ртом внимала Инессе на бесконечных экскурсиях, с которыми та блистательно управлялась без всякого экскурсовода.

Она помогала Светлане с математикой и физикой на экзаменах, она написала за нее реферат по французской литературе, когда та поступила в Сорбонну. Благодаря отцу, работавшему во Внешторге, это было возможно. Она быстро и профессионально подбирала образы, безошибочно тыкая пальцем в нужную одежду в эксклюзивных фирменных бутиках, и при этом сама, будучи совершенно равнодушной к нарядам, одевалась у молодых испанских дизайнеров за сущие копейки, собирая такие элегантные коллекции, что ей вслед оборачивались на улице.

Но главным достоинством Инессы было то, что она глубоко и истово любила своего мужа, Алексея Тобольцева, Светланиного отца, превратившегося после развала Союза в крупного бизнесмена. И за эту искреннюю любовь Светлана, для которой отец был главным в жизни человеком, была готова простить Инессе все. Вот только прощать было решительно нечего.

Инесса не лезла в отцовский бизнес, но всегда была готова помочь, если тот с ней советовался, и ее советы, Светлана знала, были уместными и полезными. Она идеально вела дом, гостеприимный и хлебосольный, открытый для друзей, когда это было необходимо, и полностью приватный, только для двоих, когда отцу хотелось тишины и уединения.

У них с отцом не было общих детей, но Инесса прекрасно ладила со Светланой, а потом, когда пришла пора, с ее малышами, которые проводили с Инессой и дедом практически все каникулы. Почему вторая жена отца не родила, Светлана не знала. Один раз она пробовала спросить, но папа, обычно мягкий, отбрил ее так, что она больше не совалась. За Инессу отец был готов убить.

Потом, когда его уже не было в живых, а прошлое поросло быльем, смягчающим любую боль, она однажды рискнула задать этот вопрос самой Инессе, но та только печально улыбнулась, сказав, что каждый расплачивается за свои грехи как может. Светлана тогда решила, что отцовская жена имеет в виду сделанный в молодости аборт, но уточнять не стала.

В целом, Инесса Резанова была вполне себе приличная баба, и за тридцать лет, которые она прожила с ее отцом, не сделала ничего, за что Светлане стоило ее ненавидеть. Пожалуй, исключением могла стать история с наследством, но тоже не стала, поскольку проблемы со здоровьем у отца начались лет за пять до кончины. Он перенес первый инфаркт, после которого привел все свои дела в порядок.

Все, что он считал нужным оставить своей единственной дочери, он переоформил на Светлану и ее детей еще при жизни, предусмотрительно дождавшись очередного ее развода. Замужем она была трижды, и после последней попытки признала, что «это не ее». У нее был свой гостиничный бизнес, не очень крупный, но вполне успешный. Два из четырех отелей в разных городах были оформлены на отца, и он перевел их на нее. Сейчас сетью рулил Светланин старший сын.

Также на дочь Алексей Тобольцев переписал дом в Париже, довольно дорогой, а внукам подарил коллекцию живописи, которую собирал последние десять лет, выписывая картины со всего света. Оценивалась она в баснословную сумму. После этого и Светлане, и ее детям было сообщено, что на наследство они могут не рассчитывать, в завещании их не будет.

Они не рассчитывали, и после смерти выяснилось, что все движимое и недвижимое имущество он действительно оставил только Инессе. Ее решение продать всю заграничную недвижимость и вложиться в покупку и восстановление древней усадьбы в глубинке казалось странным, но протеста у семьи не вызвало. В конце концов, ее деньги, может делать с ними все, что считает нужным.

В последние десять лет Светлана серьезно увлеклась астрологией. Настолько серьезно, что создала свой сайт и практиковала в качестве астролога, астропсихолога и астроколумниста. Отец, когда еще был жив, подсмеивался над этой ее страстью, но считал увлечение безвредным. Светлана окончила Тибетскую школу астрологии и Международную школу хорарной астрологии и на постоянной основе давала консультации, предсказывая жизнь и судьбу по звездным картам.

Хобби приносило не только удовольствие, но и неплохой доход, вот только сейчас никакие звезды не могли помочь Светлане в свалившейся на нее беде. Ей нужны были деньги, довольно много, и если в любой другой ситуации она могла бы попросить их у сына, который, как правило, никогда ей не отказывал, то в нынешнем положении рассказать обо всем детям было совершенно невозможно.

Именно по этой причине она не могла продать квартиру в Париже. Адвокат, занимающийся всеми финансовыми делами, был семейным, скрыть факт выставления недвижимости на продажу ни за что бы не удалось, а быть пойманной с поличным Светлана не хотела. Не могла. Оставался только один путь. Совершенно безумный и, более того, преступный.

Звезды впервые в жизни не давали ясного ответа, стоит ли ей претворять свой план в жизнь. Именно в эти выходные намечался пик метеорного потока Персеиды – лучшее время, чтобы изменить жизнь к лучшему. Более того, именно в этом году данное явление давало отличную синергию с силой планет и звезд. Персеиды, как известно, сильно воздействуют на человеческое сознание, помогают осознавать и принимать свои слабые стороны. Ну и что? О своих слабостях и тайных пороках Светлана знала и так.

С другой стороны, звезды обещали, что поток наполняет силой и уверенностью, помогает избавляться от нерешительности, а также от вредных привычек. Что же тогда? Наполниться уверенностью, что все задуманное получится и никто ни о чем не узнает, или понадеяться, что вредная привычка рассеется как дым и больше не будет мучить ее, заставляя делать то, на что Светлана еще совсем недавно была совершенно неспособна?

– Это судьба, что я еду в поместье именно в эти дни, – пробормотала она, – я сделаю то, что должна, а звезды помогут мне очистить карму и избавят от страстей. Это знак, что все правильно. Как всегда. Как всегда.

У нее зазвонил телефон, вырвав Светлану из тягостных раздумий. Она покопалась на туалетном столике, вытащила аппарат из-под наваленных там журналов по астрологии, мельком глянула на экран, нажала на кнопку ответа.

– Да, Машунька.

Звонила дочь, окончившая Вагановское училище и служащая теперь в балете Мариинского театра. Главных партий ей, конечно, пока не давали, но и кордебалет она давно уже переросла. Девочка талантлива и воли ей не занимать. С двенадцати лет живет одна, добивается поставленной цели. Молодчина, что скажешь.

– Привет, мамочка, – журчал в трубке веселый голос дочери. – Как ты там? Ко мне в Питер не собираешься?

– В поместье собираюсь, – вздохнула в ответ Светлана. – К Инессе.

– А чего так грустно? Ты же ее любишь, Инессу. – Ее девочка всегда различала нюансы материнской интонации, а потому тягостное настроение услышала. Нехорошо это. Неправильно. – Или что-то случилось?

– Да ничего не случилось. Все хорошо. Просто я бы, правда, лучше к тебе в Питер приехала. Засиделась я тут, в глуши.

– Так приезжай.

– У меня пока дела, доченька. – Последнее было чистой правдой. Никак не могла Светлана бросить все и свалить из города. Сначала нужно было найти деньги. А для этого съездить в чертову усадьбу. – Но я обязательно к тебе приеду. Просто чуть позже.

– Я скажу Ваньке, чтобы подготовил твой самый любимый номер.

Ванькой звали сына, и он действительно к ее приезду в город на Неве готовил номер в одной из семейных гостиниц, в котором она останавливалась, чтобы не стеснять своим присутствием дочь.

Им принадлежала целая сеть отелей, к которой сын добавил еще и гостевые дома, когда она, Светлана, уже отошла от дел, сосредоточившись на астрологии и помогая сыну лишь изредка.

– Ладно, мамуль, я побежала. Еще созвонимся. Поедешь в усадьбу – передавай Инессе привет. И Мурзика обними за меня, ладно?

– Я твоего Мурзика терпеть не могу, ты же знаешь, – в сердцах сказала Светлана. – Вообще не понимаю, зачем ты это существо Инессе подсунула.

– Потому что Инесса добрая и никогда не бросит того, с кем случилось несчастье, – рассудительно сообщила дочь.

Светлана, пригорюнившись, соображала, относится ли сказанное к ней, и если да, то, может, удастся обойтись без преступления? Она вспомнила, с каким лицом Инесса выговаривала ей в прошлый раз, когда проступок не удалось скрыть, и поняла, что нет, не обойдется. Милость к павшим тоже имеет свои границы.

– Ладно, Маш, беги по своим делам, – снова вздохнула она. – Приветы передам. И Инессе, и Мурзику. А потом, недели через две приеду. Ты меня жди.

– Я тебя всегда жду, ты же знаешь, – засмеялась дочь и отключилась.

Положив телефон на место, Светлана снова невидяще уставилась в зеркало. Да, если она хочет, чтобы дети ни о чем не узнали, ей придется сделать то, что она задумала. Тем более что звезды обещают, что получится обставить все как надо и не попасться.

Она снова с ненавистью покосилась на чемодан, словно это он был виноват в том, что Светлана Тобольцева пала так низко. Чемодан вел себя как ни в чем не бывало. Тяжело вздохнув, Светлана поднялась с кресла и начала складывать вещи, которые предстояло взять с собой в поместье.

Кирилл

Итак, ему предстоит поехать в усадьбу. Впервые за долгое время. В последний раз он был там, ну да, в прошлом декабре, когда устанавливал дополнительные камеры. Что поделать, если Инесса на них просто помешалась. С другой стороны, это действительно удобно – иметь возможность в любое время видеть, что происходит на всей территории усадьбы. А она немаленькая.

Кроме того, паранойей тетя Инесса не страдает и извращениями тоже не балуется, так что в спальнях камер, конечно, нет. А вот территория «простреливается» вся, и это довольно удобно. И деревенских мальчишек, повадившихся воровать клубнику, вычислили, и попавшую в медвежий капкан собаку спасли, и за строителями, ремонтирующими дом, присмотр есть постоянный. Те, как поняли про камеры, так и филонить стали гораздо меньше.

Монтажом систем видеонаблюдения Кирилл занимался профессионально, так что сделал все на совесть и без наценки. Инесса ему родня все-таки. Тогда она еще с ним разговаривала. В декабре, когда он приезжал кое-что обновить и поставить несколько новых камер, они так душевно пили чай с вареньем, его любимым, из райских яблок. А в новогодние каникулы, которые он провел в Италии, все и случилось.

Напели Инессе про то, какой он, Кирюша, подлец. Настроили против него, да так сильно, что вот уже больше полугода старуха его видеть не хочет. И спрашивается, что он такого сделал? Можно подумать, он первый в мире мужик, который так поступил. Да и сама Инесса разве без греха? Она же в молодости женатого мужика из семьи увела. Да и до этого была в ее жизни какая-то мутная история, о которой в семье не принято говорить.

Они с теткой по телефону тогда знатно поругались. Инесса – языкатая. Да и он, Кирилл, тоже за словом в карман не лезет. И не родился еще тот человек, который может заставить его сделать то, что он не хочет, не считает нужным. В общем, тетка тогда сказала, что, если он не может себя вести как мужик, значит, она сама за него все сделает. И запретила показываться ей на глаза. То есть приезжать в усадьбу. Да он в свете открывшихся обстоятельств и сам туда не рвался.

До того, как все это случилось, Кирилл даже не представлял, что может так злиться. Он, конечно, знал, что слишком эмоционален. Водился за ним такой грех. Но чтобы ярость заливала мозг вязкой черной субстанцией, которая консервирует все мысли и чувства, кроме пожирающего изнутри гнева, такого он раньше не помнил.

Когда он только думал о том, что случилось, так сразу впадал в какое-то странное состояние, словно душа у него отделялась от тела. В первый раз, когда это произошло, он очнулся от боли и обнаружил, что вдребезги разнес зеркало в ванной. Кулаки были сжаты так судорожно, что он не сразу смог их разжать, а по побелевшим костяшкам текла ярко-алая кровь.

Он, оказывается, порезался, и боль, приведшая его в чувство, была именно от порезов, а он и не помнил, как ударил по зеркалу, представляя, что бьет в лицо. Красивое, чуть надменное, женское лицо. Ужас какой. Никогда до этого Кирилл не думал, что способен ударить женщину. То, что на месте женщины было всего лишь зеркало, никак не умаляло глубины его падения.

Он не ездил в усадьбу, чтобы не впасть в неконтролируемую ярость и не переступить черту, из-за которой уже не будет возврата. Кирилл знал, что тетка рано или поздно его простит, потому что она вообще была отходчивой, легко относясь к чужим недостаткам. Он был самым младшим в семье, и на нем она во многом реализовывала свой материнский инстинкт, охотно возилась с ним в выходные, брала на каникулы и даже иногда на море.

Он словно видел ее, сидящей в пляжном шезлонге в широкополой шляпе из соломки. Шляпа была дурацкая, ее то и дело уносило ветром, и Кирюша, тогда подросток, бегал за ней по всему пляжу, а один раз даже выловил из моря. Шляпу они тогда сушили, натянув на трехлитровую банку, с которой ходили за квасом, но она все равно скособочилась от соленой морской воды, и тетка выбросила ее без всякой жалости, хотя дядя Леша притащил эту шляпу из Италии, в которую ездил по делам бизнеса.

Тетя Инесса вообще всегда легко относилась к вещам. Еще легче, чем к чужим недостаткам. Именно о них они тогда и говорили на пляже. Он тогда узнал, совершенно случайно, что мама изменяет отцу, и не знал, куда деваться с этим знанием, свидетелем которого стал, просто оказавшись дома у случайного друга и увидев в окно, как мама вышла из соседнего подъезда с каким-то незнакомым мужчиной и целовалась с ним перед тем, как сесть в такси.

Кирилл мучился, не зная, рассказать отцу или нет, дать понять матери, что знает, или промолчать. И промаялся недели две, пока тетя Инесса не увезла его на море, в Сочи. И там в один из дней он взял и все ей выложил, потому что эта постыдная тайна разъедала его изнутри.

– Тебя пугает, что твои родители могут развестись? – проницательно спросила тогда тетка.

И он вдруг понял, что именно этот вопрос и волнует его больше всего, хотя, казалось, он про возможный развод даже не думал. Понял и кивнул головой, мучительно стесняясь того, что глаза его наполняются слезами. Кирилл нагнулся и стал разгребать крупную гальку под шезлонгом, чтобы Инесса не увидела его стыдных детских слез.

– Не бойся, Кир. Они совершенно точно не разведутся, – сказала она просто, и было в ее словах столько уверенности, что он забыл про слезы и уставился ей в лицо, прекрасное в своей безмятежности.

– Почему? Откуда ты знаешь?

– Твоя мать – очень умная женщина. И поверь, она крайне ценит тот уровень достатка и комфорта, который ей обеспечивает мой брат, твой отец.

– Но зачем тогда этот козел, с которым она целовалась?

Инесса рассмеялась и поворошила волосы у него на голове. Кирилл не любил этот жест, но сейчас стерпел, потому что ему было важно понять.

– Для приключения. Любой женщине хочется быть желанной. Хочется, чтобы за ней ухаживали, ее добивались. Ей хочется романтики, а еще привкуса риска. Совсем небольшого, чтобы не стало по-настоящему страшно. Твоя мама засиделась дома, ей скучно, вот она и устроила себе маленькое приключение. Поверь, ничего серьезного.

– То есть ты об этом знаешь, – догадался Кирилл. – Ты в курсе про этого мужика, поэтому-то и уверена, что мама не уйдет к нему от папы.

– Не уйдет, потому что твой отец – директор крупного завода, а этот человек – тренер, фактически учитель физкультуры. Это не любовь, а интрижка, которая скоро закончится. Правда, скорее всего, ей на смену придет какая-нибудь другая.

– А у тебя тоже есть интрижка? – догадливо спросил Кирилл. – Тем более что мама и папа ровесники, а дядя Леша намного старше тебя. Тебе, получается, тоже нужен риск и приключения?

Тетка рассмеялась и снова потрепала его по голове.

– Мне – нет, – сказала она, вдруг став серьезной. – Во-первых, потому, что таких мужчин, как Алексей, больше нет. Мне и в голову не придет ему изменять, потому что рядом с ним все мужчины кажутся мне лилипутами, мельтешащими под ногами у Гулливера. Читал?

Кирилл машинально кивнул.

– А во-вторых, все свои приключения на задницу я в этой жизни уже получила. Наигралась досыта, – в ее голосе вдруг появилась непонятная Кириллу горечь. Он снова посмотрел тетке в лицо, но она отвернулась, и оно оказалось закрыто полями ее невозможной шляпы. – Так что мне больше не надо ни риска, ни острых ощущений. Мне ничего и никого не надо, кроме моего мужа.

– Тетя Инесса, но это же подло. То, что делает мама. Подло по отношению к папе.

Она повернулась и теперь смотрела Кириллу прямо в лицо, не отводя глаз.

– Не знаю, поймешь ли ты то, что я сейчас скажу. Но если нет, то просто постарайся запомнить. Видишь ли, мой мальчик. Любой человек неидеален. Все мы делаем в этой жизни ошибки. Все принимаем непростые решения, способные кого-то задеть или обидеть. Все! А потому не имеем никакого права судить за них других людей. А уж казнить – тем более.

– Так уж и все, – позволил себе усомниться двенадцатилетний Кирилл. – И ты? И дядя Леша?

– И я. Никто не может меня осудить за мои ошибки больше, чем я сама себя казню. И дядя Леша. Он, чтобы жениться на мне, ушел из своей первой семьи. В результате, он счастлив, и я тоже. Но это счастье построено на чужом, украденном. Я хотела быть счастливой и разрушила чужую семью. Твоя мать тоже просто хочет быть счастливой, при этом ничего не разрушая. Так что я не могу ее судить. И ты не суди. Хорошо?

Кирилл тогда пообещал, что не будет. И мама до сих пор не знала, что он в курсе той давней истории, а потом еще парочки, которые, права была тетка, действительно случились. И к недостаткам других людей он, исполняя завет Инессы, всегда относился легко. И, признаться, не очень понял, почему же это она так сильно разгневалась на него, что фактически отказала от дома.

Его толерантная тетка осудила и казнила, и в этом крылась какая-то тайна, которую ему против воли хотелось разгадать. Вот только возможности не было, потому что Инесса отказывалась с Кириллом разговаривать. Не брала трубку, когда он звонил, чтобы поздравить с праздниками, не отвечала на сообщения. Он плюнул и перестал писать, потому что унижаться не собирался даже перед ней. И вот, спустя семь с половиной месяцев, Инесса позвонила ему сама и попросила приехать в усадьбу.

– Мне надо с тобой поговорить, – сказала она каким-то странно-напряженным голосом.

И Кирилл вдруг испугался, что она смертельно больна и хочет сообщить об этом.

– Что-то случилось? – спросил он хрипло. – Ты здорова, тетя?

– Абсолютно, – она фыркнула, как делала всегда, когда ей казалось, что она слышит глупости. И у него сразу отлегло от сердца. – Со мной все в абсолютном порядке, не считая того, что я, кажется, выжила из ума.

Он засмеялся, потому что не было на свете более вменяемого человека, чем его тетка. Об этом он ей и сказал.

– Разумеется, выжила, – добавила она мрачно. – Если позволила обвести себя вокруг пальца. И это притом что я всегда считала, что вижу людей насквозь. Но это не телефонный разговор. Ты приезжай, пожалуйста, в эти выходные. Я объявила большой сбор, так что со всеми повидаешься. Заодно и поговорим. Кирилл, я тебе честно скажу, что мне не нравится то, что происходит. С камерами что-то странное.

То есть она решила с ним помириться, чтобы он проверил камеры? Он не верил своим ушам, потому что на тетку это было совсем не похоже.

– Если бы я верила в мистику и потусторонний мир, то я бы сказала, что в доме завелось привидение. Но я – убежденный материалист, поэтому происходящему есть какое-то другое объяснение.

Кирилл снова начал тревожиться. Может быть, Инесса все же больна? Какие еще, к чертям собачьим, привидения? Этот вопрос он, не сдержавшись, задал вслух. Тетка засмеялась. Ее смех звучал звонко, как всегда. Нет, она не может впасть в старческий маразм. Кто угодно, но не она.

– А вот приедешь, и я тебе покажу, – сказала она. – На одной записи видно фигуру в белом, которая идет по дому, в котором в тот момент никого не было. Зато в тот момент, когда мы точно там были, камера показывает пустое помещение. Я бы сказала, что в доме живут привидения. Если бы в них верила.

В сказанном не было смысла. Вот просто ни капли.

– Я приеду и разберусь, – пообещал Кирилл. – Только пообещай, что ты меня выслушаешь.

– Обещаю, – твердо сказала тетка. – Кирилл, тебе о многом придется мне рассказать. И этот разговор вряд ли будет для тебя приятным, но ты прав. Нам давно надо было поговорить.

Глава третья

Глафира

В пятницу Глафира проспала. Это было совершенно невероятно, потому что из-за бессонницы она уже несколько месяцев просыпалась в пять утра, а то и раньше, то есть за час-полтора до привычного звонка будильника, но факт оставался фактом. Когда она открыла глаза, вычурные старинные часы на столе показывали половину девятого. Глафира схватила с прикроватной тумбочки телефон. Да, так и есть. Восемь тридцать две.

Для того чтобы не выбиваться из графика, в восемь утра ей следовало уже сидеть за столом и работать над книгой про олигарха. С восьми до десяти это, потом два часа на сбор материала на книгу о Резановой, после обеда свой собственный роман, который издательство ждет через два месяца, а он, вот ужас, готов только на четверть. И вместо того, чтобы встать в шесть, позавтракать и придерживаться жесткого графика, она дрыхнет без задних ног.

Конечно, хозяйка усадьбы ясно дала понять, что до понедельника они к совместной работе не приступят, но это вовсе не повод с первого дня так непростительно распускаться. Что ж, завтра она поставит будильник, только и всего. Глафира спустила ноги с кровати, нащупала тапочки и прислушалась. Нет, над головой никто не ходил, зато с улицы раздавался какой-то мерный рокот. Выглянув в окно, Глафира поняла, что это включен автоматический полив растущих перед домом деревьев.

Быстро собравшись, она спустилась вниз и прошла на кухню, где хлопотала у плиты Клава.

– Доброе утро!

– Доброго утречка, доброго, – приветствовала ее домоправительница. – Хорошо спалось на новом месте?

– Да, спасибо, просто отлично. Все на свете проспала. И завтрак тоже.

– Да почему же это? – Клава искренне удивилась подобному заявлению. – Вот сегодня гости приедут, так завтра завтрак начнется с шести утра и до самого полудня. У всех режим разный, и Инесса Леонардовна к этому с пониманием. Вы что кушать будете?

– Да что есть, то и буду, – стеснять Клаву Глафира не собиралась. – Вы же уже обед готовите?

– Обед. И ужин. Народу-то приедет немало, так что нужно заранее озаботиться. А насчет завтрака, есть каша пшенная с тыквой. Всю ночь в печи стояла и еще теплая. Сырнички нажарены, целая миска. И на сегодня, и на завтра, значит. Могу со сметаной подать, могу с медом или с вареньем, какое пожелаете. Ну, и яичницу пожарить могу. Хоть из куриных яиц, хоть из индюшачьих.

Яичницу, как на грех, хотелось очень сильно и именно из индюшачьих яиц, крупных, с ярко-желтым желтком. О такой яичнице ей как-то рассказывал Валера, у которого кто-то из родственников жил за городом и разводил индюшек. Сама Глафира никогда ее не пробовала. Но Клава готовила сразу несколько блюд и на большую ораву гостей. Нет, некрасиво отвлекать ее от дела. Наверняка яичницу можно будет попробовать завтра, а сегодня обойтись кашей. И сырниками. Так она Клаве и сказала.

Женщина ловко накрыла на стол, на котором появились плетенка с хлебом и аппетитными булочками, масленка, тарелочка с сыром и ветчиной, мисочка с ароматной оранжевой кашей, сахарница, еще одна тарелка, на которой лежали три сырника, кофейник, молочник со сливками, вазочки со сметаной, клубничным, черносмородиновым и брусничным вареньем, медом и бутылочка с кленовым сиропом. На все про все у Клавы ушло не больше двух минут. Глафира невольно залюбовалась, как ловко мелькают ее полные, в ямочках руки.

– Как у вас красиво получается. И быстро.

– Так долго ли умеючи, – Клава рассмеялась, видно было, что похвала гостьи ей приятна. – Я в своем деле профессионал, до того, как к Инессе Леонардовне попала, поваром работала.

– В ресторане?

– Нет, в кафе. У нас с Осипом свое семейное кафе было. Точнее, мотель. Для дальнобойщиков. Нас все водители знали, потому что вкусно было и недорого. Все к нам спешили, даже если для этого лишний десяток километров нужно было проехать.

– Здорово. А почему закрылись?

Ей показалось, или по лицу Клавы прошла какая-то тень. И когда она научится держать язык за зубами и не ставить людей в неудобное положение?

– Пожар был. Сгорело все. И кафе, и номера, и наша квартира над ними. Остались мы и без бизнеса, и без жилья. А муж еще и без глаза. Пришлось работу с проживанием искать. И нашли. Тут, в усадьбе. Оба при деле, и я, и Осип.

– Ужас какой, – искренне сказала Глафира.

– Ужас не ужас, а поджог это был. Злой умысел.

– Чей?

– Официально не нашли чей. Хотя особо и не искали. Да и неважно это. Какая разница, если все равно жизнь по-новому пошла. Инесса Леонардовна любила к нам заезжать, выпечка ей моя нравилась и шашлыки, которые Осип жарил. Всегда говорила, что за такую кухарку, как я, можно многое отдать. Так по итогу и вышло. С декабря мы тут. Уж обжились на новом месте. Да ладно, что это я заболталась совсем. Вы кушайте, пока не остыло.

Глафира с аппетитом принялась за еду, потому что с ужина, разумеется, успела проголодаться. Да и воздух местный явно улучшал не только сон, но и аппетит. Нет, хорошо, что она решила сюда приехать.

– А Инесса Леонардовна где? – спросила она, попробовав кашу и зажмурившись от удовольствия. Божественно вкусно.

– В кабинете. Во флигеле своем. Она до обеда всегда делами усадьбы занимается. Хозяйство-то большое.

Хлопнула дверь, и в кухню вошла горничная Ксения, все так же одетая в белый передник поверх серого платья и наколку на голове. Эта дань духу старинной усадьбы почему-то царапала Глафиру. В фартуке и наколке было что-то не то, хотя она и не понимала почему. Может, оттого, что с современным гелевым маникюром они явно не вязались.

– Клавдия Никитична, я закончила кровати застилать. К приезду гостей все готово. Какие-то особые распоряжения будут?

– Так, дай подумаю. На первом этаже Павлуша с Марианной, раз, Еленка – два. Наталья – три. В спальню первым нужна вода без газа, а девочке, наоборот, с газом. Наталья же воду вообще не пьет, ей нужен холодный чай, причем обязательно в бутылке с поильником. На втором этаже одна комната для Светланы, вторая для Кирюши. Ей нужно графин с березовым соком поставить, она любит. А Кириллу в комнату кока-колу.

– Я знаю, я поставила уже.

– Ну, положим, про Светлану ты знаешь, потому что она приезжала уже при тебе, а про Кирилла откуда? Он тут с прошлого года не был.

– Клавдия Никитична, так вы мне и говорили, когда инструкции давали, как комнаты готовить. Вы что, запамятовали?

– И то правда. Третья спальня на втором этаже западного крыла, в которой обычно Маша ночует, в этот раз пустует. Так, а здесь на втором этаже гость этот расположится, бизнесмен который, а во второй комнате дочка его.

– Да помню я, им я воду поставила и с газом, и без газа. Они же первый раз, поэтому, что пьют, неведомо.

Глафира тут же вспомнила, что у нее в спальне тоже стояли четыре бутылочки воды: две с газом и две без. Она пила газированную, поэтому одну бутылочку переставила на прикроватную тумбочку. Значит, теперь именно эту воду Ксюша и будет ей приносить. Понятно. Как же тут прислуга вышколена. Осознав наличие в своем лексиконе неожиданного слова «прислуга», Глафира так смутилась, что даже вспотела. Тоже мне, дворянка нашлась.

Глафира вдруг обрадовалась, что ее поселили в восточном крыле. Когда дом наполнится посторонними людьми, это будет только в плюс, ведь ее работа предполагает уединение и тишину. А их не так-то просто найти в доме, где расположились (она закрыла глаза и сосчитала, мысленно загибая пальцы) восемь гостей. Девять, если считать ее саму. Она даже поежилась, потому что никогда не любила толпу. Тем более незнакомую.

– Если с гостевыми спальнями закончила, тогда у Глафиры вот приберись. Пока она завтракает, чтобы потом не отвлекать.

– Да, конечно.

– Не надо у меня прибираться, – запротестовала Глафира. – Я еще не успела ничего испачкать или замусорить. В комнате полный порядок.

– А мусор вынести, кровать застелить, полотенца поменять? – удивленно спросила Ксения.

– Мусора у меня почти нет. То, что есть, долежит до завтра. Полотенца совершенно чистые, я же их дома не меняю каждый день. И тут не надо. А кровать я сама застелю. Ксюша, я вам обязательно скажу, когда мне потребуется уборка. Честно. А пока не надо, пусть вам будет работы меньше.

– Спасибо, – пробормотала девушка. – Вы очень добрая.

Глафире тут же снова стало неудобно. Господи, как же это сложно, оказывается, когда за тебя что-то делает посторонний человек.

– Ксения, ты иди, – сурово сказала Клавдия, недовольно поджав губы. – На кухне я сама приберусь, как закончу. Так что на сегодня ты свободна.

– Я Марину обещала подменить и во флигеле у Инессы Леонардовны прибраться.

– Это еще что за новости?

– Она попросила отпустить ее до конца недели, чтобы семью проведать. Мне нетрудно, а Инесса Леонардовна не против.

– Вообще-то надо было у меня спросить, – Клавдия говорила сердито, но откуда-то было понятно, что она совсем не сердится. – Что это за договоренности за моей спиной? А если бы Инесса Леонардовна ко мне с вопросом обратилась, а я и не в курсе? Ксюша! Ну, нельзя же так.

– Простите, Клавдия Никитична.

В голосе Ксении звучало смирение, но Глафире было совершенно ясно, что виноватой девушка себя не считает. Клавдию она, разумеется, тоже не обманула.

– Иди уже, хитрюшка, – махнула рукой она. – И без тебя дел полно.

Глафира тем временем доела свой завтрак, с удовольствием допила кофе и встала, намереваясь убрать со стола.

– Спасибо вам, Клава. Очень вкусно. Я сейчас посуду помою и уйду, чтобы вам не мешать.

Наверное, с учетом количества прибывающих гостей можно было предложить поварихе свою помощь, но, во-первых, та вряд ли ее примет, а во-вторых, книжки сами себя не напишут и отведенное для работы время нужно использовать именно так, а не иначе.

– И не вздумайте даже, – замахала руками Клава. – Вы же гость. Где это видано, чтобы гости посуду мыли. Идите по своим делам, я все приберу. Мне привычно.

Вернувшись в свою комнату и расположившись за столом со старинными часами, Глафира открыла ноутбук и погрузилась в работу. Очередную главу книги про олигарха она писала до полудня. Текст ровными строчками ложился на экран, перед открытым окном работалось легко, споро. Глафира и сама не заметила, как глава, над которой она билась предыдущие два дня, оказалась закончена.

Глянув на часы, она даже удивилась, что время пролетело столь незаметно. Если и дальше так пойдет, то эту книгу она точно закончит раньше срока. Глафира захлопнула крышку ноутбука и сладко потянулась, прикидывая, чем занять время до обеда. Он в час, начинать писать свой роман нет смысла, да и глазам отдохнуть надо. А что, если искупаться?

Гладь озера блестела, хорошо видная в окно. На улице плюс двадцать восемь, что совершенно удивительно для середины августа. И вода точно теплая. Решено, пожалуй, она искупается. Быстро переодевшись в купальник, который она предусмотрительно захватила с собой, Глафира надела легкое платье-футболку, достала из сумки шлепанцы и вышла из дома.

На парковке, расположенной сразу за воротами, стояла машина – большой черный BMW. Видимо, приехали первые гости. От машины по дороге к дому шел мужчина лет сорока с небольшим и тоненькая, изящная, очень симпатичная девушка. Сопровождал их великан Балор, то есть Осип, конечно.

Теперь Глафира знала, что глаза он лишился при пожаре, который отнял у супругов практически все, и еще больше ему сочувствовала. В руках он нес два больших кофра, видимо, с вещами, принадлежащими гостям. Кофры выдавали бывалых путешественников, а переплетенные на их кожаных боках буквы L и V, принадлежащие всемирно известному бренду, свидетельствовали, что у прибывших точно нет проблем с деньгами.

– Здравствуйте, – поздоровалась вежливая Глафира, когда идущие поравнялись с ней. – Доброе утро, Осип.

– И вам того же, барышня, – ответил тот. – Вот, веду новых гостей. Инесса Леонардовна распорядилась встретить и заселить.

– А сама она где?

– С адвокатом своим беседует. С поверенным в делах то есть. С утра приехал, так что они пока заняты. Обещали к обеду подойти.

Глафира заметила, что новоприбывший гость слушает Осипа с чуть заметной усмешкой, видимо оценивая нравы дома, в котором волею судьбы оказался. Это «они», «обещали» и «поверенный в делах» действительно не могли не вызывать улыбки. Осип старательно играл роль послушного холопа при барыне, владеющей имением. Вот только на барыню Инесса Леонардовна не походила ни капли, да и искусственности никакой, если верить ее словам, не любила. Речь же Осипа, так же, как и старинный костюм горничной, были именно искусственными, фальшивыми. Спрашивается, и кто тут врет?

– Разрешите представиться. Меня зовут Глеб Ермолаев, – стоящий рядом с Осипом мужчина выдернул ее из странных мыслей, протянул руку, здороваясь. – А это моя дочь Таисия.

– Добрый день, – эхом повторила девушка.

– Ой, а я про вас слышала, – Глафира улыбнулась и пожала протянутую руку. – Вы – директор фирмы «Березняк», основной конкурент Лесопромышленной ассоциации.

– А вы что, в ассоциации работаете? – Нет, он не напрягся, просто уточнил, но за этим простым уточнением Глафира разглядела железную хватку человека, не оставляющего без внимания ни одной мелочи.

– Нет, просто я с ними сотрудничала, готовила книгу к двадцатилетию компании. Я – писатель, копирайтер и пиарщик. Меня зовут Глафира Северцева.

– И что, в момент написания книги вам рассказывали о конкурирующих фирмах?

– Нет, – Глафира начала сердиться оттого, что Ермолаев устроил ей чуть ли не допрос, только потому что она упомянула Лесопромышленную ассоциацию. – Просто я довольно основательно подхожу к любому делу, поэтому, взяв этот заказ, изначально серьезно промониторила рынок. Это плохо?

– Понятия не имею, наверное, хорошо, – он пожал плечами. – А здесь вы с какой целью?

Вот это его совершенно не касалось.

– Я не слежу за вами в пользу ваших конкурентов, – сухо сказала она, уже жалея, что вообще ввязалась в разговор. – Я здесь по частному приглашению Инессы Леонардовны, если вам интересны подробности, то вы можете спросить у нее.

– Да я не любопытен, – Ермолаев снова усмехнулся и, коротко кивнув, давая понять, что разговор окончен, прошел вслед за терпеливо поджидавшим у входа Осипом к дому.

– А вы купаться? – спросила Глафиру Таисия. – Я тоже хочу. Папа говорил, что здесь есть озеро. Вы мне покажете?

– Тайка, не приставай, – коротко велел Ермолаев.

– Я не пристаю, – пожала плечами девушка, которая своего грозного отца совершенно не боялась. – Глафира, подождите меня, пожалуйста, я сейчас быстро переоденусь и схожу вместе с вами. Хорошо?

– Я вас подожду, – согласилась Глафира, потому что обижать девушку ей не хотелось. Та была открытая и славная. Точно не в папочку. – Только вы постарайтесь не задерживаться. В час обед и будет неудобно заставлять Инессу Леонардовну ждать.

– Я мигом, – пообещала девчушка и скрылась в доме.

Вернулась она действительно быстро, и пяти минут не прошло. Вместо брючек и майки, в которых она приехала, на ней был легкий сарафан, из-под которого выглядывала обвитая вокруг шеи лямка яркого купальника. В руках Таисия держала махровое полотенце, взятое из комнаты.

– Я готова, – сообщила она.

– Пошли, – кивнула Глафира. – Я правильно понимаю, что вы Инессе Леонардовне не родственники?

– Нет, я про нее вообще никогда не слышала, – принялась охотно рассказывать девушка. – У папы к ней какое-то дело, а она взяла и назначила ему встречу в эти выходные. А тут я свалилась ему как снег на голову, приехала из Москвы, не предупредив, вот он и решил взять меня с собой.

– А в Москве вы учитесь?

– Нет, уже работаю. Я окончила университет прошлым летом. Вы не подумайте, это я выгляжу так, а на самом деле мне через месяц исполнится двадцать три.

Ну надо же, а на вид не дашь больше восемнадцати.

– И какой вы факультет оканчивали? Журналистику?

– Нет, факультет вычислительной математики и кибернетики.

Глафира удивилась так, что споткнулась и чуть не упала.

– Что?

– Вот, у всех, кто слышит о моем образовании, именно такая реакция, – Таисия остановилась и весело расхохоталась. – Все ведутся на стереотип, что молодая блондинка, в лучшем случае, может учиться на журналистку или менеджера по туризму. А я прекрасно разбираюсь в фундаментальных направлениях прикладной математики и информатики, в том числе в математической физике, спектральной теории дифференциальных уравнений, теории некорректно поставленных задач, вычислительных методах, математическом моделировании, теории нелинейных динамических систем и процессов управления, оптимальном управлении, системном анализе, теории игр и исследовании операций, математической кибернетике и математической логике, теории вероятностей и математической статистике, а также различных областях теоретического и прикладного программирования. И именно поэтому работаю в одной из крупнейших российских консалтинговых фирм.

Глафира стояла и в немом изумлении смотрела на нее.

– Пошли купаться, – снова засмеялась Таисия. – И давай на «ты». Меня, если что, можно Тасей звать. Или Тайкой, как папа.

Пожалуй, «как папа» Глафира не хотела.

– А меня можно Глашей, – пробормотала она и двинулась с места, понимая, что выглядит просто глупо. – Признаться, ты меня ошарашила. Никогда не встречала человека, который разбирался бы во всем вышеперечисленном. Да еще хрупкую блондинку, тут ты права, хотя за стереотипное поведение мне и должно быть стыдно.

– Да ладно тебе, – махнула рукой Тася. – Ой, как красиво.

Озеро, до которого они дошли за разговором, действительно лежало перед ними, словно на ровном и глубоком блюде. Вода сверкала на солнце, ветра не было, поэтому по поверхности шла лишь легкая, едва заметная рябь. Отражавшееся небо подсвечивало воду голубым, а встающий за озером лес казался нарисованным кистью хорошего художника. Нужно было признать, что усадьба Резановых совершенно волшебное место. Не зря хозяйка так им очарована.

– Интересно, зачем тут бакен? – сказала Тася, скинув с себя сарафан и босоножки. – Озеро явно не судоходное, и он всего один. Странно.

Посредине водоема действительно торчал самый обыкновенный речной бакен. Признаться, вчера вечером, придя сюда с Инессой Леонардовной, Глафира его даже не заметила. Она тут же укорила себя за невнимательность, потому что старалась замечать мелочи, которые могли пригодиться в каком-нибудь романе.

– Можно у хозяйки спросить, – ответила она, тоже раздеваясь. Времени для плавания оставалось все меньше, если они хотят еще и переодеться к обеду. – Или у Осипа. Он тоже наверняка знает.

– Колоритный дяденька, – заметила Тася и начала аккуратно спускаться по лесенке в воду. – Только злой. Ой, какая вода теплая-а-а-а.

– Осип? Злой? – удивилась Глафира, наблюдая, как девушка оторвалась от лесенки и поплыла, взмахивая руками над головой, кролем. – По-моему, совсем обычный. Мне кажется, это отсутствие одного глаза придает лицу немного зловещее выражение.

– Нет, у него внутренняя ярость клокочет. Просто он ее прячет, – объяснила Тася. Она уже отплыла на значительное расстояние от Глафиры, поэтому чуть повысила голос, чтобы той было слышно. Он отражался от воды, усиливавшей звук, и Глафира вдруг испугалась, что их разговор кто-то услышит.

– Не кричи, – шикнула она и тоже поплыла, чувствуя, как мягко принимает ее вода, действительно теплая.

– А кого мне бояться? – удивилась девушка.

Ответа на этот вопрос у Глафиры не было.

Искупавшись, они вернулись в дом и, переодевшись каждая в своей комнате, снова встретились на кухне, где уже был накрыт к обеду стол. Бессменная Клавдия ставила на него тарелки с салатами. Посредине стола уже исходила паром молодая отварная картошка, рядом стояла посыпанная луком селедка – закуски.

Инесса Леонардовна сидела на своем месте, во главе стола. Она выглядела сильно взволнованной. По правую руку от нее разместился невозмутимый Глеб Ермолаев, на стул рядом с ним шлепнулась Тася, Глафира, извинившись за опоздание, прошла на место, которое уже считала своим, и была рада, что оно свободно. Она вообще легко привыкала к месту и обстоятельствам, пересесть на другой стул всегда было для нее проблемой. Валера над этим ее качеством постоянно смеялся, считая подобную тягу к схеме признаком ригидности мышления.

– Здравствуйте, я – Тася, или Тая, это как кому нравится, – жизнерадостно сказала девушка, расстилая на коленях салфетку. – А вы – хозяйка усадьбы, да? У вас тут очень красиво. И озеро чудесное.

– Да, – грудь Инессы Леонардовны вздымалась, словно ей не хватало воздуха. – Я очень люблю это место. И буду рада, если ты его тоже полюбишь, девочка.

– А зачем вам так много камер?

Камер? Глафире показалось, что она ослышалась. Какие камеры эта девчонка имеет в виду? Лично она не видела ни одной камеры. Хотя Таисия же окончила университет, связанный с информатизацией. То есть что-что, а камеры видеонаблюдения замечает профессиональным взглядом. Вот только зачем они здесь, в усадьбе?

– Территория большая, за всем не уследить, – Инессу Леонардовну вопрос совершенно не смутил. – У меня племянник разбирается во всех этих системах, так что установил и настроил все он. Но это не для слежки, а именно для удобства управления. Конечно, системы кормления птицы тоже автоматизированы, но все равно удобно из рабочего кабинета смотреть за порядком, а не гонять взад-вперед сотрудников. У меня их не так уж и много.

– А на бакене в озере камера зачем?

Глафира снова удивилась. Так вот, оказывается, зачем был нужен этот бакен. А девчонка глазастая, но себе на уме. Камеру обнаружила, а Глафире не сказала.

– Периметр закрыть, – все так же благожелательно сказала хозяйка. – Пару лет назад лиса повадилась кур таскать из сарая, а мы никак не могли понять, как она приходит. Камеры не всю территорию простреливали. Установили эту, в озере, на нее хитрюшка и попалась. Дыра в заборе была, почти у самой кромки воды. Через нее и приходила.

– Современный подход, – с уважением сказала Тася. – Редко встретишь. Обычно пару камер воткнут, чтобы от жуликов уберечься, а вот чтобы это как управленческая система работало, такое нечасто бывает.

Признаться, Глафира мало что поняла из этого разговора, который, впрочем, быстро исчерпал себя и перетек в повседневную болтовню незнакомых людей, впервые встретившихся за одним столом. Резанова попросила Тасю рассказать о себе, и девушка коротко повторила все то, что Глафира уже знала.

– А чем ты увлекаешься в свободное от работы время?

И тут Таисия снова удивила Глафиру.

– Играю на скрипке, – ответила она. – У меня за спиной музыкальная школа, но в школьные годы я, как все дети, занималась из-под палки, а вот будучи студенткой, вдруг втянулась. У меня есть частный педагог. Видимо, со мной случилось то же, что и с Шерлоком Холмсом – рациональному мозгу, привыкшему к логическим конструкциям, просто необходимо перезагружаться с помощью музыки.

Лицо Инессы Леонардовны просветлело.

– Как чудесно! – воскликнула она. – Это же просто замечательно, что ты играешь именно на скрипке.

– Почему? – заинтересовалась Глафира. – Вас что-то связывает с этим музыкальным инструментом? Вы сами играете?

– Нет, что ты. Наша семейная история гласит, что Николай Петрович Резанов, тот самый возлюбленный Кончиты, прекрасно играл на скрипке, но я владею только фортепиано, хотя и профессионально. Тасенька, мы с тобой вполне можем устроить завтра небольшое выступление после ужина. Выберем музыкальное произведение для скрипки с фортепиано, и я с удовольствием стану твоим аккомпаниатором.

– Я бы с удовольствием, но, боюсь, это невозможно, – улыбнулась Таисия. – Я не привезла инструмент. И дело не в том, что мне не пришло в голову взять его с собой в усадьбу, в этом случае можно бы было попросить кого-нибудь привезти скрипку из дома. Я вообще оставила ее в Москве.

– Это не беда, – улыбнулась Инесса Леонардовна, – у меня есть скрипка, и я буду рада, если ты на ней сыграешь.

– Не зна-аю, – с сомнением протянула Таисия, – на чужом инструменте я вряд ли покажу класс игры. К скрипке привыкнуть нужно. Она же у каждого скрипача своя. Для кого-то как ребенок, для кого-то как желанная женщина, в общем, практически главная ценность в жизни. Особенно если хорошая.

– А у тебя хорошая скрипка, Тася?

– Не Страдивари, – Таисия засмеялась. – В детстве вообще была самая обычная, я ее на шкаф закинула, как только окончила музыкальную школу, а потом она куда-то подевалась. Когда я с педагогом начала заниматься, папа мне новую купил, да, папа? У меня профессиональная «Кремона». А у вас какая?

– Вот и посмотришь, – Инесса Леонардовна снова засмеялась. – Думаю, тебе понравится. Я сегодня со всеми гостями разберусь и ее тебе покажу. Договорились?

– Хорошо, – Тася пожала плечами и с аппетитом принялась за еду.

Ее отец, за время этого разговора не проронивший ни слова, тоже с аппетитом ел, между делом с интересом разглядывая хозяйку дома.

– А мы с вами когда поговорим? – спросил он. – Мне бы не хотелось вас отвлекать от хозяйских дел, но вы сами назначили мне встречу, и говорить наспех, когда в доме будет много гостей, не хотелось бы.

– Сегодня обязательно переговорим, – пообещала Инесса Леонардовна. – Вы извините меня, Глеб, но после обеда я всегда отдыхаю. А часа в четыре жду вас у себя в кабинете. Даже если в это время приедут остальные гости, это ничего не изменит. Все знают свои комнаты и до ужина прекрасно обойдутся без меня.

После обеда Глафира вернулась к себе, чтобы снова сесть за письменный стол. Теперь ее ждала обязательная к написанию глава собственного романа, а человеком она была дисциплинированным. Положенную норму знаков она выдала только к половине пятого, после чего с облегчением захлопнула ноутбук и вышла на улицу, чтобы немного посидеть в беседке. Если уж приехала фактически в деревню, то нужно пользоваться теплыми деньками и как можно больше времени проводить на свежем воздухе.

В дверях она столкнулась с вновь приехавшими гостями – семейной парой в возрасте около сорока и еще одной юной барышней, выглядевшей практически школьницей. По всей видимости, их дочерью.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровалась она.

– Здравствуйте, – доброжелательно откликнулся мужчина, чуть полноватый, с волнистыми густыми волосами и аккуратной бородкой, делавшей его похожим на профессора. – Мы, кажется, раньше не встречались?

– Наверное, нет. Меня зовут Глафира Северцева, я писатель и приехала сюда погостить по приглашению Инессы Леонардовны, которая хочет написать книгу о семье Резановых.

– О, узнаю тетю, – мужчина засмеялся, впрочем, немного нервно. Он вообще выглядел то ли расстроенным, то ли испуганным. – Для нее все, что связано с историей Резановых, – фетиш, особенная тема. И с усадьбой, разумеется, тоже. То есть вы – наш биограф. Интересно, интересно.

– А вы – тоже Резанов?

– Ах да, я же не представился. Я Павел Резанов, племянник тети Инессы, сын ее старшего брата. А это моя жена Марианна и дочь Елена. Елка, поздоровайся.

Девочка сказала что-то, причем, как показалось Глафире, по-китайски.

– Она практикует язык, – засмеялась Марианна и протянула Глафире руку, – приятно познакомиться. Вы знаете, я с удовольствием читаю ваши романы.

– Правда? – Глафира обрадовалась и смутилась одновременно, как бывало, когда выяснялось, что ее книги пользуются спросом. К тому, что она неплохой писатель, она так и не привыкла.

– Да-да. Вы отлично пишете. Следить за перипетиями ваших героев так увлекательно. Все эти линии судеб, которые переплетаются в разных романах. И историческая канва… Нет, это отлично. Я с нетерпением жду новую книгу. Когда она выйдет?

– Я должна сдать ее в издательство через два месяца. Надеюсь, что здесь, в усадьбе, работа пойдет быстрее.

– А автограф вы мне дадите?

– Конечно, дам, – снова сконфузилась Глафира. – Правда, у меня нет с собой ни одной книги.

– У меня есть. Я привезла ваш последний роман, который не успела дочитать. Решила оставить удовольствие на загородные выходные. Так что за ужином я попрошу вас подписать мне его.

– Разумеется, буду рада.

Они вошли в дом, и через открытую дверь Глафира видела, как Резановы повернули в коридор, ведущий в западное крыло, где, как она помнила из утренних слов Клавдии, на первом этаже находились их спальни.

Вместо того чтобы расположиться в беседке, она решила пройтись по усадьбе. Во время сбора гостей торчать у всех на виду не хотелось. Одна из дорожек привела ее к флигелю, в котором жила Инесса Леонардовна. Окна были открыты, поэтому до Глафиры донеслись обрывки разговора, в котором участвовала сама хозяйка и Глеб Ермолаев. Она узнала их по голосу.

Речь шла о каком-то лесе, который Ермолаев хотел то ли купить, то ли взять в аренду. Подслушивать она не собиралась, да и неинтересен ей был лесной бизнес. Жаль, конечно, если березы на другой стороне озера окажутся вырубленными ради наживы предприимчивого дельца. Но уж ее это точно не касается. Глафира пошла дальше, отметив краем сознания, что пожилая женщина во время этого разговора опять волнуется. У нее голос чуть дребезжал, это было отчетливо слышно.

Инесса вообще была сегодня какая-то нервная, не такая, как вчера. Но это можно было вполне списать либо на возраст и связанное с ним плохое самочувствие, либо на суету, вызванную приездом большого количества людей. Глафира бы с ума сошла, если бы ей на голову свалилось столько гостей сразу.

Погуляв с час, а заодно обменявшись сообщениями с драгоценным Валерой, который сидел на далеком уральском заводе и, по его заверениям, страшно скучал, Глафира вернулась в дом. Как ни странно, она из-за того, что Валера был далеко, не скучала совсем, несмотря на то что с прошлого четверга его не видела. Больше недели получается.

Обычно она начинала томиться на следующий же день после свидания, а тут сообщений в течение дня и одного телефонного звонка вечером ей вполне хватало. Или это организм так хитро устроен, что не переживает по поводу того, что нельзя изменить? Получается, что когда любимый рядом с женой, Глафира скучает, а когда он далеко от них обеих, нет? Вывод ей категорически не нравился. Ей не должно было быть никакого дела до Валериной жены.

Конечно, ее страницы в социальных сетях были изучены Глафирой вдоль и поперек. С фотографий смотрела довольно красивая еще женщина под пятьдесят, имеющая время и деньги на хорошего косметолога, но при этом с немного грустными глазами. Или это фотографии были такие?

Семейных фото она не выкладывала, за что Глафира была незнакомке очень признательна – смотреть, как жена обнимает Валеру, было бы выше ее сил. Глупостей на странице тоже не было. Ни котят, ни розочек, ни рецептов, ни образков какой-нибудь божьей матери. Сугубо рабочая информация об университете, в котором владелица страницы работала, да и то нечасто.

Именно поэтому регулярно ходить на ее страницу никакой нужды не было, но Глафира все равно заглядывала раз в несколько дней, находя в этом какое-то болезненное извращенное удовольствие. Но факт оказался фактом: здесь, в усадьбе она совершенно не страдала без Валеры и не думала о его жене.

Переодевшись к ужину – джинсы и блузка понаряднее, все-таки гости, – Глафира спустилась вниз. Из-за большого сбора стол был накрыт не на кухне, а в гостиной. Хозяйка усадьбы уже восседала во главе стола, вполне владеющая собой. От ее недавней нервозности не осталось и следа. По правую руку от нее уже сидели Павел, Марианна и Елена Резановы. Напротив них довольно молодой мужчина, похоже, ровесник самой Глафиры, а рядом с ним женщина за пятьдесят с красивым, но измученным лицом.

– Проходите, Глашенька, – приветствовала ее Инесса Леонардовна. – Пожалуйста, познакомьтесь, дорогие. Это моя гостья, известная писательница Глафира Северцева, я пригласила ее в усадьбу Резановых, чтобы она написала книгу о нашей семье, обо всех ее истоках, тайнах и страстях.

– А у нас есть тайные страсти? – засмеялся Павел. – А с Глафирой мы уже познакомились. Как выяснилось, Марианна – почитательница ее таланта.

– Да-да, даже книгу захватила, чтобы автограф попросить, – его жена подняла последний Глафирин роман и помахала в воздухе. – Вы обещали.

– Ну, раз вы уже успели познакомиться с семьей моего старшего племянника, то перейдем к остальным. Это Кирилл, тоже мой племянник. Отец Павлуши был моим старшим братом, а Кирюши – младшим. Он работает в IT-сфере и в совершенстве разбирается в компьютерах, гаджетах и прочих электронных системах.

– Очень приятно, – Кирилл приподнялся со своего места и учтиво склонил голову.

Надо признать, что манеры в семье Резановых были безукоризненные.

– А это Светочка, дочь моего покойного мужа от первого брака.

Женщина с измученным лицом меланхолически кивнула. Интересно, и почему она такая грустная? Впрочем, додумать эту мысль Глафира не успела, потому что в гостиной появились Глеб Ермолаев и его дочь и знакомство пошло по второму кругу. Таисию посадили рядом с Еленой или, как звали ее близкие, Елкой. Это было разумно, потому что девушки оказались почти ровесницами. Первой двадцать два, второй восемнадцать.

Глеб уселся рядом с дочерью, а Глафира – возле Светланы. Еще одно место, по ее правую руку, оказалось сервировано, но пока свободно. Холодные закуски и салаты уже стояли на столе, Инесса Леонардовна попросила мужчин открыть шампанское, Клавдия, обходя стол, предлагала вино и водку. Глафира от алкоголя отказалась. В последнее время она переносила его не очень хорошо, ее сразу клонило в сон, а после лишнего бокала начинало тошнить.

– Шампанского-то, может, все-таки выпьете? – через стол спросил у нее Ермолаев. – Или вам нельзя?

Глафире вдруг пришло в голову, что он считает ее беременной, и она вспыхнула от такого предположения, словно в нем было что-то оскорбительное.

– Шампанского выпью, – кивнула она, чтобы отмести возможные подозрения.

Он привстал со своего места, наклонился, держа в руках бутылку, шипучая струя ударила в хрустальный бок бокала с характерным звоном, сразу заставившим вспомнить Новый год. Именно с этим праздником всегда ассоциировалось у Глафиры шампанское. В другое время года она его обычно не пила, потому что на самом деле не очень любила. Предпочитала коньяк или виски. Она взяла бокал, который приятно холодил ладонь.

– А где Наташка? – спросил Павел. – Она же вроде тоже собиралась приехать.

– Приехала, переодевается, – ответила Инесса Леонардовна и добавила для Ермолаевых и Глафиры – это еще одна моя племянница, дочь моей сестры. А, вот и она.

В гостиную вошла еще одна женщина, поздоровалась от двери и, руководствуясь приглашающим движением руки хозяйки, двинулась к свободному стулу рядом с Глафирой. Та, замерев и перестав дышать, молча смотрела, как по направлению к ней идет, отодвигает стул и садится жена ее любовника Валеры. Хрустальный бокал выпал из разжавшейся руки и со звонким плачем разлетелся на мелкие осколки.

Наталья

Наталья не готова была здесь ее увидеть. Тетка в присущей ей манере не предупреждать о своих планах и действиях, приглашая в усадьбу на выходные, даже словом не обмолвилась, что наняла известную, мать ее, писательницу и даже позвала ту к себе пожить. Если бы Наталья была в курсе, то ни за что бы сегодня сюда не приехала.

О том, что у мужа появилась пассия, она, конечно, знала. Валера изменился, сильно, почти до неузнаваемости, и по этой перемене Наталья могла судить, что случившийся роман – не обычная интрижка, на которую можно закрыть глаза. Именно это ей посоветовала сделать лучшая подруга, с которой Наталья поделилась своими подозрениями. У той муж гулял регулярно, особо даже не скрывая походы налево, поскольку не считал их чем-то серьезным.

Подруга смотрела на эти приключения сквозь пальцы, убежденная, что ее семье и статусу замужней дамы ничего не грозит, а к удовольствиям в жизни мужика нужно относиться с пониманием. Должен же он как-то расслабляться. И в этом смысле баня, рыбалка и девочки лучше, чем проклятущая водка.

Наталья подобной толерантностью не обладала, да и Валера, надо признать, не давал возможности это качество тренировать. До недавнего момента никаких причин подозревать его в неверности у Натальи не было. И вот внезапно все изменилось. Он стал то и дело переписываться с кем-то в телефоне. Вечерами уходил на балкон, чтобы сделать звонок, два раза в неделю приходил поздно, и даже не старался объяснить это, к примеру, тренировкой в спортзале. Он просто ничего не говорил и ничего не объяснял. И вообще периодически впадал в такое состояние, как будто был где-то не здесь. И именно по этой его «нездешности» Наталья и понимала, что все серьезно.

Сначала ей казалось, что это наваждение и морок быстро кончится, исчезнет. В конце концов, и подруга говорила, что любовницы обычно довольно быстро приедаются. Слетает флер новизны, появляются проблемы в отношениях, нелепые претензии начинают раздражать, и затем все сходит на нет. До следующего раза.

В случае с Валерой все получалось иначе. Его любовница, видимо, не устраивала скандалов и не предъявляла требований, мужа в этих отношениях на стороне все устраивало, и прекращать затянувшийся почти на год роман он явно не торопился. Но и о разводе не заговаривал, ночевать всегда приходил домой, на праздники приносил Наталье цветы и подарки, а в разговоре с детьми всегда подчеркивал, какая у них замечательная мать. За год такой жизни Наталья совершенно извелась.

Ей нужно было поговорить об этом с теткой. Той самой теткой, которая когда-то увела своего мужа из первой семьи. Никто лучше Инессы Леонардовны не мог оценить степень угрозы, а также дать совет, как именно эту угрозу минимизировать. Разговор был не телефонный, и Наталья решила для себя, что вызовет тетку на откровенность во время этого визита в усадьбу.

То, что, подойдя к своему месту за семейным столом, она увидела Глафиру Северцеву, стало для нее шоком. Разумеется, кто именно является подружкой мужа, Наталья выяснила давно, примерно месяцев семь назад, когда закрывать глаза на очевидное стало решительно невозможно. Конечно, для первого шага нужно было совершить не очень красивый поступок – дождаться, пока Валера оставит телефон без присмотра, влезть внутрь и найти в сообщениях имя «Глафира».

Конечно, переписка была стерта, ее муж, похоже, регулярно чистил чат, но и того, что там осталось, хватило, чтобы испытать болезненную мучительную ревность. Имя было редким, поэтому навести справки, кого именно так зовут, сложности не составляло. Итак, любовницу звали Глафира Северцева, она была писательницей и еще копирайтером на вольных хлебах, подвизавшимся в рекламе. Кстати, последнее обстоятельство объясняло, как именно они с Валерой познакомились.

Найти корпоративный буклет, в котором в выходных данных значилась фамилия «Северцева», тоже было нетрудно. Буклет вышел прошлым летом, все правильно. Затем Наталья, презирая сама себя, изучила социальные сети соперницы, после чего поняла, что противник у нее действительно серьезный. Глафира не была пустышкой, однодневкой, яркой безголовой бабочкой, бездумно летящей на огонь. И охотницей за богатыми мужчинами она не была тоже, и искательницей приключений, и просто стервой.

Это была вдумчивая серьезная молодая женщина, обладающая несомненным талантом и не боящаяся упорной работы. Как выяснила Наталья, в год у нее выходило минимум три новых романа, а также несколько рассказов. Нехватки в региональных заказах тоже не наблюдалось. Она писала мемуары, тематические буклеты, сценарии к документальным фильмам, тексты для рекламных роликов, разрабатывала корпоративный стиль и идеи для мерча. Ее знали, уважали, с ней советовались. С ней было интересно, в том числе и Валере. И это Наталья должна была брать в расчет.

Втайне от мужа она купила и прочитала несколько северцевских романов и была вынуждена признать, что они хорошие. Разлучница Глафира была достойным соперником, и чем дольше шло время, тем больше Наталья понимала, что эта ситуация вряд ли пройдет сама собой. Не пройдет, не рассосется. Сейчас они сидели рядом, и по разбитому бокалу, враз окаменевшей спине и застывшему профилю Глафиры Наталья понимала, что та тоже ее узнала.

Что ж, не ей одной изучать социальные сети соперницы, вглядываясь в фотографии и мучительно представляя, как твой любимый человек обнимает ЭТУ женщину. Вопрос в том, что теперь делать? Пойти на откровенный разговор? Вцепиться в волосы, публично обозвать потаскухой? Сделать вид, что ничего не произошло и вести себя соответственно? Встать и уехать, ничего никому не объясняя? Позвонить мужу и сказать, что она от него уходит, потому что ее все достало и эта встреча – последняя капля?

Наталья внезапно осознала, что больше всего на свете ей хочется увидеть сидящую по левую руку женщину мертвой. Если бы она могла ее безнаказанно убить, то сделала бы это прямо сейчас, не задумываясь. Схватила лежащий на столе нож для разделки мясного окорока, запеченного Клавой в русской печи, и вонзила бы в грудь Глафиры по самую рукоятку. Даже рука бы не дрогнула.

Суматоха, связанная с разбитым бокалом, улеглась. Горничная, имя которой Наталья все время забывала, замела осколки, перед Глафирой поставили новый бокал, еще один не имеющий отношения к семье гость, представившийся Глебом Ермолаевым, снова наполнил его шампанским, сделав то же самое и для самой Натальи. Она взяла хрустальный кубок, повернулась к соседке по столу и громко сказала: «Что ж, за знакомство!»

На лице Глафиры Северцевой отразилось смятение, и Наталья почувствовала себя сильнее, увереннее, но, к сожалению, еще и взрослее, то есть старше. Любовнице мужа было тридцать шесть лет, возраста она в своей писательской биографии не скрывала. Умная, симпатичная, состоявшаяся в жизни, а ни семьи, ни детей. Интересно почему? Что в ней не так? Какой изъян? Наталья была уверена, что, понаблюдав за Глафирой, сможет найти ответ на этот вопрос. Значит, решено, она никуда не уедет.

Пришедший в голову план нужно было тщательно обдумать и отшлифовать. Что ж, времени для этого вполне предостаточно. Пока же писательница явно приняла вызов, потому что отмерла, легонько коснулась своим бокалом Натальиного, от чего по комнате пронесся мелодичный хрустальный звон, вскинула голову и громко повторила: «За знакомство!»

Неловкости момента никто не заметил. Лишь сидящий напротив Ермолаев глядел остро и недобро, словно замышлял что-то нехорошее. Интересно, с чего тетя Инесса пригласила в усадьбу столько незнакомых людей сразу? Помешанная на истории семьи, она вообще не очень-то жаловала чужаков. Обычно в усадьбу приглашались только свои, а уж с ночевкой тем более оставались только члены семьи. В том, что происходило сегодня, крылась какая-то тайна, Наталья чувствовала ее нутром, потому что обладала неплохой интуицией, вот только сегодня ее интересовало лишь то, что было связано с Глафирой Северцевой.

Однако внимание последней было ловко отвлечено сидящей с другого бока Светланой, которая пыталась найти в лице новой гостьи благодарного слушателя.

– Раз вы писатель, то вам должно быть интересно то, что я делаю, – с воодушевлением говорила та. – Во-первых, я могу быть полезна вам лично, а во-вторых, с удовольствием поделюсь своими знаниями с вашими читателями. У вас кто-нибудь из героев увлекался астрологией и астропсихологией?

– Нет, – честно призналась немного отошедшая от первого шока Глафира. Что ж, надо признать, что эта штучка все-таки умела держать удар. Хотя поживем – увидим, конечно. – Признаться, я не очень в это все верю.

– Это не вопрос веры, это вопрос знания, – томно ответила Светлана. – Поверьте, я создаю реально работающие прогнозы и даю простые инструменты для корректировки событий вашей жизни, и мой путь к звездной науке был проложен через собственный опыт. Я пришла к астрологии тогда, когда искала подсказки от мироздания, и только она дала мне ответы на все вопросы и возможность управлять своей жизнью. С тех пор она для меня настоящая путеводная звезда, позволяющая выживать в нашем смутном мире. И если вы рискнете отправиться в это путешествие вместе со мной, то я обещаю, что ваше мировоззрение полностью изменится.

– Я не уверена, что мне требуется менять мировоззрение, – ответила Глафира.

Что ж, она явно не размазня, не поддакивает и не соглашается, если не согласна. С точки зрения Натальи, Светка несла лютейший бред, но в семье ее любили, поэтому ни с чем не спорили, признавая право на любые чудачества, тем более такие безобидные.

– Вы с ходу отвергаете то, о чем не имеете представления, – назидательно сказала Светлана. – Нужно попробовать вникнуть в абсолютную, хрустальную структуру древнего знания, дающего возможность индивидуального подхода к каждому человеку и каждому событию в его жизни. Все звездные карты уникальны, именно поэтому будут уникальны и инструменты управления жизненными ситуациями, которые вы хотели бы изменить.

– Человек сам в ответе за все в своей жизни, – проговорила Глафира, и голос ее дрогнул, видимо, она ни на минуту не забывала о сидящей рядом Наталье. Та улыбнулась краешком губ. – И если он хочет что-то изменить, то меняет. И никакой парад планет для этого не нужен, и как встанут звезды, не имеет ни малейшего значения.

– Браво, – сидящий напротив Ермолаев громко хлопнул в ладоши три раза, изображая аплодисменты. – Нечасто встретишь подобную ясность ума в женщине, да еще творческой специальности.

– Что за гендерная чушь? – теперь Глафира была готова дать отпор ему. – К примеру, неужели ваша дочь верит в гороскопы?

Сидящая рядом с отцом Тася засмеялась.

– Моя дочь, разумеется, нет, но у нее специальность особая, требующая рационального подхода и безукоризненного владения логикой. Я же не сказал, что не встречал таких женщин никогда. Я сказал «нечасто», так что моя дочь – один из таких примеров. Получается, вы второй. Если вы скажете, что в призраков тоже не верите, я, пожалуй, даже рискну прочитать какую-нибудь из ваших книг.

– Не надо, не утруждайте себя, – отказалась Глафира. – Помните, в фильме «Москва слезам не верит» есть такое место, где героиня говорит: «Если у мужчин есть свои дела, то они могут смело заняться ими, потому что наша продукция предназначена для женщин»? Так вот с моими книгами точно так же. Они для женщин.

– То есть мне не понравится? – Ермолаев склонил голову набок.

– Вам, – Северцева сделала ударение на этом слове, словно выделяя неспособность собеседника по достоинству оценить настоящую литературу, – нет! А что касается ответа на ваш вопрос, то нет, в призраков и привидения я тоже не верю. Как и в астрологию.

– А вот это зря. Потому что призраки в усадьбе точно водятся, – включилась в разговор Еленка. – Один так точно. Кстати, надо не забыть поставить ему молоко с печеньем.

– Елка, ты опять? – всплеснула руками Марианна. – Я же велела тебе забыть про эти глупости.

– И вовсе это не глупости, – вскинула голову девушка. – И я надеюсь, ты сама в этом убедишься.

Наталья с улыбкой смотрела на племянницу. Горячность Елки ее умиляла. Когда-то она сама была именно такая, вскидывающая голову, как норовистая лошадь, при малейшем несогласии со своей точкой зрения. Что ж, ее жизнь научила держать себя в руках, и Елку научит.

Ее немного тревожило странное выражение лица, с которым на дочь племянника смотрела Инесса Леонардовна. Если бы Наталья не была уверена в том, что тетка никогда и ни о чем не тревожится, она бы сказала, что на лице ее написана именно тревога. Как и Марианна, беспокоится за психическое состояние девушки, которой мерещатся привидения? Но ясно же, что это просто забава, юношеская игра, не имеющая под собой никаких оснований для волнений. Кто в детстве и юности не верил в привидения? Вон Светке уже полтинник, а она рассуждает о влиянии на жизнь небесных светил. И ничего, никто психиатрическую бригаду не вызывает.

Откуда-то сверху вдруг донеслись звуки музыки. Кто-то играл на скрипке. Мелодия была знакомая, но Наталья не могла определить, что это. Со звоном упал и разбился бокал, второй за сегодняшний вечер. На этот раз его разбила тетя Инесса.

– Это сюрприз? – спросила Светлана у нее. – Ты заказала музыкальное сопровождение вечера?

– Нет, – тетка так яростно замотала головой, что Наталья на мгновение испугалась, что та сейчас отвалится. – Я никого не приглашала.

– Тогда кто играет? Мы же все здесь, – удивленно сказала Марианна.

– Понятия не имею.

– «Реквием по мечте», – произнесла дочь Ермолаева Таисия.

– Прости, девочка, что? – тетя Инесса выглядела сейчас как безумная.

– Эта мелодия. Моцарт. «Реквием по мечте». Исполняется на скрипке, обычно в сопровождении фортепиано, конечно. Но сейчас соло. А что тут странного? Вы же говорили, что в доме есть скрипка.

– В доме есть скрипка, – согласилась тетя Инесса. – Но, во-первых, я ее никому не давала, а во-вторых, в доме нет никого, кто бы мог на ней играть. Кроме тебя.

– Но я точно в данный момент не играю, – спокойно сказала Таисия. – Так что играет кто-то другой. Надо просто пойти и посмотреть.

– Павел, сходи, пожалуйста, – слабым голосом попросила тетка. – Кирилл, и ты сходи вместе с ним.

Наталья со спокойным любопытством смотрела, как ее двоюродные братья встали из-за стола и вышли из гостиной. Ничего особенного в происходящем она не видела. Подумаешь, кто-то заиграл на скрипке. Музыка, впрочем, в этот момент закончилась, воцарилась тишина. Какое-то время все оставшиеся в гостиной сидели молча, не очень понимая, что они должны делать. Лишь Глеб Ермолаев спокойно продолжал есть. Ну да, у него никакого пиетета перед хозяйкой дома и ее фобиями не было.

Минут через десять братья вернулись.

– В доме никого нет. Только мы, а также Клава и Ксения на кухне. Они оттуда не выходили и никого не видели. Из дома никто не выходил. И скрипка нигде не лежит. По крайней мере, на видном месте. Мы даже на чердак поднялись.

– И что, у нас массовая галлюцинация? – довольно жестко спросила тетя Инесса, видимо, уже оправившаяся от неожиданности. – Мы же все это слышали.

– Может, кто-то из строительной бригады на улице музыку на телефоне включил, – вздохнул Павел. – Ерунда же, право слово. Зачем про это думать?

– Кто-то из строительной бригады? Моцарта? Павлик, ты меня умиляешь, – засмеялась его жена.

– А я знаю. Это привидение, – торжественно заявила Елка. – А вы мне не верили, что оно существует.

– А, то есть это твои проделки? – Марианна с возмущением посмотрела на дочь. – Ты как-то устроила этот трюк, чтобы задурить нам голову?

– Ничего я не устраивала, – племянница надула губы, и Наталья снова подумала, как же она похожа на нее саму в молодости. Вот уж взаправду говорят, кровь – не вода.

– Звук доносился не с улицы, а изнутри дома, – сказала тетя Инесса и вздохнула.

– Чудеса акустики. Дом старый, а ремонт новый. Все может быть, – ответил Павел. – Тетя, это проблема?

– Скорее всего, нет, – вздохнула та. – Наверное, вы правы, и случившееся имеет очень простое объяснение, которое мы узнаем, просто чуть позже. Пока же давайте продолжим ужинать, а потом я схожу за той скрипкой, которую обещала нашей юной гостье, – она ласково улыбнулась Таисии.

У Натальи мелькнула мысль, что будет, если выяснится, что эта неведомая ей скрипка украдена, но тут же ушла, потому что у Глафиры зазвонил лежащий на столе телефон. Она судорожно схватила его, встала, приложила к уху и, извинившись перед всеми, выбежала из комнаты. Но Наталья успела заметить высветившееся на экране имя. Валерий.

Глеб

Глеб чувствовал себя внутри какой-то большой мистификации, в которой ему отводилась некая роль, сути и назначения которой он не понимал, и это ему не нравилось. Все эти люди, собравшиеся за большим столом, были членами одной семьи, хорошо знакомыми друг другу. Он, Тайка и эта писательница Глафира выглядели среди них совершенно чужеродными телами, и он все пытался понять, зачем и для чего Инесса Резанова пригласила их приехать в поместье именно сейчас.

Конечно, о деловых переговорах он попросил сам, этого не отнять. Глеб Ермолаев первым позвонил Инессе Леонардовне, чтобы назначить встречу, она вовсе не искала знакомства с ним, и этот факт не сбросишь со счетов. Но тем не менее она могла пригласить его в поместье в другое время. Не в то, когда там соберется вся семья. Да, следовало признаться самому себе, что среди этих людей он ощущал себя чужим и лишним, а быть лишним Глеб Ермолаев не привык.

К счастью, Тайка его чувств не разделяла. Ей все вокруг было, как сейчас говорили, по кайфу. И само место, и необычность атмосферы, и возможность наблюдать за новыми людьми. Как говорила в подобных случаях его дочь, люди – неисчерпаемый источник для анализа данных и построения мета-систем. Иногда ему казалось, что Тайка старше, чем он. По крайней мере, точно умнее.

Зато у него было больше жизненного опыта, появившегося и закалившегося в не самые простые времена. Многое из своего прошлого он предпочел бы забыть, а того, что ни при каких обстоятельствах не стоило рассказывать дочери, было еще больше, но все эти не самые приглядные моменты его биографии привели к формированию особого чутья, когда предполагаемую опасность он ощущал практически всей кожей.

За ужином у Глеба то и дело холодел затылок, и он пытался разобраться почему, так как привык не оставлять свои ощущения без должного внимания. Ну не из-за дурацкого происшествия со скрипкой, хотя случившегося он не понимал. Кто включил запись, а он был уверен, что Моцарт был именно в записи, а главное – зачем? Почему так напряглась хозяйка дома? Связан ли «Реквием по мечте» с прозвучавшим чуть ранее предложением помузицировать вдвоем с Тайкой? И если да, то как? Ответов на эти вопросы у него не находилось. Пока.

В конце ужина хозяйка сказала, что по-настоящему торжественный вечер у них будет в субботу, то есть завтра, а сегодня все могут заниматься своими делами. Глеба это, в принципе, вполне устраивало. Первый разговор с Инессой Леонардовной о возможной аренде лесных угодий уже состоялся, и категорического «нет» Резанова не произнесла, хотя и со сделанным ей предложением окончательно не согласилась.

Пока они договорились о том, что завтра с утра Глеб съездит на ту сторону озера, чтобы своими глазами осмотреть предмет сделки, а хозяйка поместья свяжется со своим адвокатом, чтобы узнать, нет ли каких-то юридических препон, препятствующих ей или неминуемой рубке. Ермолаев был уверен, что препятствий быть не может, но, если Резанова хочет в этом убедиться, так имеет право. Окончательный ответ она обещала дать не позднее воскресного утра.

– Тетя, мне надо с вами поговорить, – торопливо сказал Павел Резанов, услышав, что дальше сегодня все предоставлены сами себе. – Это очень важно.

– И мне тоже надо, – чуть нервно вклинилась в разговор Светлана, – Инесса, я специально приехала ради этого разговора.

– Я бы тоже хотела поговорить, – Наталья старалась говорить спокойно, но Глеб видел, что у нее дрожали руки и мелко-мелко подергивалась правая щека.

Женщина заметно волновалась, впрочем, как и все остальные, и Ермолаев дорого бы дал, чтобы понять почему.

– Какой на меня сегодня спрос, однако, – Инесса Леонардовна чуть заметно улыбнулась. – Честно скажу, что я хотела переговорить с Кириллом, но выходные длинные, так что все успеется. Начнем по справедливости, то есть по старшинству. Павел, пойдем в мой кабинет во флигеле. Света, Наташа, с вами переговорим позже, если вы не возражаете. Я надеюсь, все найдут, чем себя занять?

Глеб Ермолаев все свободное время занимал работой, поэтому, удобно расположившись в кресле в углу гостиной, нырнул в телефон, в котором не было недостатка в письмах и сообщениях, требующих ответа, а также в документах, нуждающихся в прочтении и визировании. Одно из писем привлекло его внимание особо. Постоянный компаньон сообщал о крупном проекте, на котором можно было неплохо заработать.

Речь шла о построенном неподалеку лесоперерабатывающем заводе, владелец которого никак не мог его запустить, потому что у него кончились деньги. Нынешняя экономическая ситуация, не учтенная в составленном загодя бизнес-проекте, требовала дополнительных вложений, а взять их больше было негде. При этом проект действительно являлся крайне хорошим и выгодным, имеющим потенциальных покупателей продукции и окупаемым полностью в течение двух лет. По нынешним временам вообще не срок. Однако из-за невозможности запуска заключенные заранее контракты оказывались под угрозой срыва, что приводило к краху всего начинания.

Придя на помощь незадачливому бизнесмену, можно было не просто подставить плечо, а сделать это на крайне выгодных для себя условиях, войдя в превосходный бизнес и фактически оттяпав весьма значительную его часть. Не контрольный пакет, понятное дело, но и не совсем копейки. Пользоваться трудностями других и извлекать из этого выгоду для себя вовсе не казалось Глебу Ермолаеву непорядочным или хотя бы спорным. Бизнес – жесткая штука, и высокоморальные в нем не выживают. Уж успеха не добиваются точно. Но письмо он с интересом прочитал два раза, не потому, что нюхом почувствовал выгоду, а потому что незадачливым бизнесменом, не рассчитавшим все до копейки и явно порвавшимся в шаге, был Павел Резанов.

Что ж, теперь понятно, почему мужик так нервничает. Ему срочно нужно найти деньги, чтобы запустить свой завод, иначе он все потеряет. Ирония судьбы заключалась в том, что, по сравнению с уже вложенными инвестициями, не хватало сущей ерунды, но из-за малого можно было потерять все. Что ж, если уж эта самая судьба свела их с Резановым в одном месте в одно время, значит, можно немного понаблюдать и сделать предложение, от которого Павел не сможет отказаться.

Внутренним своим чутьем, тем самым, которое делало Глеба Ермолаева похожим на волка, он осознавал, что разговор, ради которого Резанов и его тетка ушли во флигель, должен был касаться именно находящегося под угрозой срыва проекта. Из этого вытекало как минимум одно следствие: если Павел собирался просить недостающие для старта проекта деньги у своей тетки, значит, они у нее были.

Вместе с тем впечатления человека, у которого могли заваляться пятьдесят-шестьдесят миллионов рублей, чтобы их можно было свободно использовать, несмотря на ведущийся в поместье ремонт, Инесса Леонардовна не производила. Ну, вдова обеспеченного человека, не более того. От сделанного открытия снова похолодел затылок. И что ж это он сегодня такой чувствительный-то? Какое ему, в конце концов, дело до старухи и ее миллионов. Арендует лес, подпишет бумаги и до свидания. Ну а если выгорит сделка с резановским заводом, так и просто великолепно.

Ему нужно было подумать, а лучше всего Глебу думалось, глядя на воду. Именно поэтому, ответив на важные письма, он вышел из дома и направился к видневшемуся неподалеку озеру. Тайка убежала куда-то с дочкой Павла Резанова, Елкой. Что ж, это понятно. Двум молоденьким девчонкам интереснее друг с другом, чем с нудными «старперами». Впрочем, Ермолаев сейчас клеветал на дочь, с самого детства она предпочитала общество родительских друзей сверстникам, и сейчас ничего не изменилось.

У озера был слышен чей-то тихий плач. Почему-то Глеб сразу решил, что плачет писательница, эта, как ее, Глафира. Однако через несколько шагов он наткнулся на сидящую на траве под березой племянницу Резановой Наталью. Закрыв лицо руками, рыдала именно она. По-хорошему, нужно было пройти мимо, потому что горести этой семьи Глеба Ермолаева не касались.

– Я могу вам помочь? – вместо этого спросил он, подходя.

Наталья отняла ладони от лица и посмотрела на него сквозь слезы.

– Женитесь на мне, – попросила она. – Вам сколько лет? Сорок пять?

– Сорок шесть, – ответил Глеб, немного опешив.

– А мне сорок восемь, не такая уж и большая разница.

– Не женюсь, – покачал головой Глеб.

– Я вам не нравлюсь? Все-таки старая и некрасивая?

– Нравитесь. И не нарывайтесь на комплимент, вам это не идет. Выглядите вы прекрасно, и сами об этом знаете. Просто замуж за меня вы не хотите.

– Не хочу, – согласилась она. – Я хочу, чтобы мой муж перестал мне изменять. В этом вы вряд ли сможете мне помочь.

– Не смогу.

– Скажите, а вы своей жене изменяете? Простите за бестактность, но мне правда интересно, что при этом ощущают мужчины.

– Я разведен, – сообщил Глеб сухо. Он не любил продавливания собственных границ, но эту женщину ему почему-то было жалко. – Наши с женой дороги разошлись вполне мирно, мы оба осознали это, когда были уже довольно далеко друг от друга. Более того, у нее есть новая семья, а у меня нет. Так что ваше любопытство я удовлетворить не могу. Только сказать, что, с моей точки зрения, любой человек должен с легкостью отпускать то, что не имеет для него особой важности, и до конца бороться за то, что ему дорого. Исходя из этого постулата, я отпустил, а вам, похоже, имеет смысл бороться.

Наталья посмотрела на него с любопытством, а потом с силой растерла лицо руками и встала.

– А вы знаете, ведь вы правы. Вас, кажется, Глеб зовут? Спасибо вам, Глеб, вы действительно сейчас очень мне помогли.

Она тряхнула головой и ушла по тропинке, ведущей к дому. Глеб задумчиво посмотрел ей вслед, а потом двинулся дальше. Где-то чуть в стороне мелькнула Марианна, жена Павла Резанова. Видимо, тоже прогуливалась к озеру. Но не купалась, поскольку полотенца в руках у нее не было, а одежда была совершенно сухая. Он привык подмечать подобные мелочи.

У установленного на озере понтона кто-то возился. Из-за густой травы было плохо видно, но он разглядел, что это мужчина, привязывающий что-то к одной из металлических свай. Тот распрямился, и Глеб разглядел его получше. Лет сорока, одетый в рабочий комбинезон, в котором, как он успел заметить, ходили все строители.

– Сетку с пивом в воду опустил, чтобы охладить, – сказал он, хотя Ермолаев ничего не спрашивал.

Глеб кивнул равнодушно, давая понять, что ему нет до этого никакого дела.

– Меня Гриша зовут, фамилия моя Муркин. Я тут работаю. А вы в гости приехали?

Слишком разговорчивые люди всегда вызывали у Глеба подозрение.

– Приехал я в гости, зовут меня Глебом Валентиновичем. Но разговаривать у меня настроения нету, ты уж меня, мужик, извини.

Этот самый Гриша Муркин поднял вверх две ладони, показывая, что все понял и претензий не имеет. Глеб, не обращая на него больше внимания, дошел до конца пирса, остановился у самого края, скрестил на груди руки, бездумно глядя на воду и встающий с другой стороны озера лес.

Да, если он все сделает правильно, то сможет уехать отсюда с контрактом на аренду лесных угодий и с договоренностью об инвестициях в новый лесоперерабатывающий завод. Все-таки не зря говорят, что ему черт люльку качал и что Глеб Ермолаев всегда оказывается в нужный момент в нужном месте. И хрен с ними, с мистификациями, которые творятся в поместье. В конце концов, надо будет, разберемся.

Он хотел было искупаться, но передумал. Плавки остались в сумке, а щеголять перед местными дамами нижним бельем было не с руки. Тайка всю плешь проест, горестно качая головой над отцовскими плохими манерами. По молодости лет всем этим политесам она придавала большое значение. Немного постояв над водой, от которой шел легкий «аромат» тины, он двинулся обратно к дому.

Никакого Григория Муркина на берегу уже не было, но сквозь толщу воды Глеб разглядел сетку с бутылками, заботливо привязанную к пирсу. Ну да, пиво. В пластиковых «полторашках». Он усмехнулся, потому что начал забывать те времена, когда еще пил такое пиво. Не был его путь к деньгам выстлан розами, нет, не был.

В беседке у дома Тайка разговаривала с одним из племянников Резановой. Тем, что помладше, кажется, Кириллом. Он прислушался, потому что все касающееся дочери было для него важным, но тут же расслабился. Речь шла о построении каких-то локальных систем, а это означало, что Тайка села на своего любимого конька и быстро с него не слезет.

От стоящего чуть в стороне хозяйского флигеля по дорожке шел Павел Резанов. Вид у него был такой понурый, что сразу становилось ясным: денег на запуск проекта тетка ему не дала. Впрочем, Глеб бы удивился, если бы случилось иначе. Конечно, он мог бы прекратить мучения Резанова одним разговором, но интересы дела всегда брали в нем верх над человеколюбием: пусть, как говорится, клиент дойдет до кондиции, тогда его можно будет взять тепленьким и на более выгодных для себя условиях.

Резанов прошел мимо, не обратив на Глеба ни малейшего внимания, настолько был погружен в себя. Зато на дорожке появилась Инесса Леонардовна, направлявшаяся в их сторону со скрипкой в футляре в руках. Впрочем, и ей Ермолаев был совершенно не нужен. Хозяйку поместья интересовала Тайка.

– Девочка моя, – обратилась она к дочери Глеба, поравнявшись с беседкой, – вот, я нашла то, что обещала. Это скрипка, старинная. Если у тебя получится, то завтра после ужина мы сыграем с тобой дуэтом.

Его Тася вышла из беседки и подошла ближе, послушная девочка.

– А почему у меня должно не получиться? – спросила она удивленно. – Или вы не знаете, в каком состоянии скрипка, к примеру, на месте ли все струны?

– Разумеется, она в хорошем состоянии, – с горделивым достоинством сказала Инесса Леонардовна, – мой муж, когда приобрел это сокровище, показал ее очень хорошему мастеру, и после этого инструмент всегда хранился в соответствующих условиях. Я умею ценить то, что того стоит.

Ермолаеву стало скучно, потому что Тайкины музыкальные экзерсисы он искренне считал блажью. Никакие скрипки его не интересовали, хотя, когда дочь просила купить ей инструмент, он и дал денег именно на тот, который она захотела. Привыкнув принимать решения взвешенно, он даже почитал про эту самую «Кремону», а заодно освежил в памяти знакомую с детства по детективу братьев Вайнеров информацию о Страдивари и Гварнери и скрипках, которые они делали. Такую скрипку он бы Тайке купить не смог, разумеется, не было у бизнесмена Ермолаева подобных доходов, но Тайке она была и не нужна. Ее потребности и качественная «Кремона» покрывала с лихвой.

Его дочь открыла футляр, врученный ей Инессой Леонардовной, и вдруг застыла, как будто на бархатной подкладке футляра и впрямь лежала скрипка Страдивари. Проклятая интуиция, вновь не вовремя проснувшись, отчего-то заставила волосы на загривке снова встать дыбом, как будто Тайке грозила неведомая опасность.

– Ты чего, дочь? – спросил он, подходя ближе и глядя на удаляющуюся по дорожке Резанову. С очень прямой спиной.

– Нет, ничего, – медленно сказала Тайка и, захлопнув футляр, аккуратно и как-то бережно застегнула ажурные металлические застежки, скрепляющие его половинки. – Потом расскажу. Мне кое-что проверить нужно. Кирилл, проводи меня в дом, пожалуйста.

Вот, значит, как. Так и запишем. Его дочь решила взять в оборот младшего из хозяйкиных племянников. С учетом, что она, похоже, переживает из-за расставания со своим лоботрясом, пусть развлечется девочка. Ничего плохого из этого выйти не может. На мгновение Глебу стало интересно, женат Кирилл Резанов или нет. Он тут же одернул себя, потому что ему до семейного положения этого парня не могло быть никакого дела. С тех пор, как Тайке исполнилось двенадцать лет, она все и всегда решала сама, обычно даже не спрашивая отцовского мнения. Если бы ей пришло в голову начать встречаться с «женатиком», то она так и сделала бы.

«Женитесь на мне». Залитое слезами лицо Натальи вдруг встало перед глазами, и Глеб даже головой замотал, настолько явным было это наваждение. Интересно, и почему это он столько внимания уделяет семейству Резановых и их проблемам? Нужно сделать свои дела, а на все остальное наплевать и растереть. И Таисия со своими ухажерами, будь они неладны, точно сама разберется.

Дочь и младший Резанов ушли в сторону дома, и Глеб, оставшись один, шагнул в беседку, решив немного посидеть на воздухе. Делать ему было совершенно нечего – не спать же ложиться в такую рань. Свободное время он привык тратить с пользой, а потому, достав телефон, написал и отправил письмо помощнику с просьбой собрать максимально возможную информацию об Инессе Леонардовне и ее семье. Похоже, начиналась большая игра, и к ней нужно было подготовиться заранее.

Послышались чьи-то шаги и на пороге беседки появилась Светлана, та самая, что несла какую-то астрологическую дичь.

– Вы тут один? – спросила она, хотя ответ на этот вопрос был совершенно очевиден. – Это хорошо.

– В связи с чем? – насмешливо осведомился Глеб, знающий ответ на свой вопрос. Такие люди, как Светлана, весьма предсказуемы.

– Нам никто не помешает, а значит, у меня есть шанс убедить вас заказать мне свой персональный гороскоп.

– Я не верю в гороскопы.

– И совершенно зря. Звезды не только определяют судьбу. При правильном их трактовании возможно скорректировать неблагоприятный прогноз, нивелировать вред, который может быть получен, развернуть предсказание в противоположную сторону, а значит, закончить любое начинание с пользой для себя.

– Я и так завершаю любое начинание с пользой для себя, – заверил Ермолаев.

– А вы самонадеянны.

– Мне всегда это помогало.

– Так и звезды не мешают, – Светлана улыбнулась. – К примеру, в ближайшие дни они стоят таким образом, что возможна удача в деловых начинаниях, а также в любви. Особенно Водолеям, Овнам и Стрельцам. Вы по знаку зодиака кто?

– Стрелец.

– Вот видите.

– Пока ничего особенного я не вижу. А вот скажите, Светлана, лично вам звезды в этой жизни хоть раз помогли? Вот так, чтобы по-настоящему, без дураков.

– Конечно, – с энтузиазмом сказала Светлана. – Вот вы знаете, у нас с сыном семейный бизнес. Мы работаем в сфере обслуживания. Отели, хостелы, мотели. И перед каждой крупной сделкой я обязательно делаю хорар. Смотрю, суждено сбыться планам в назначенное время или нет. И однажды по всему выходило, что проект будет суперудачным, а никак не получалось. Нам нужно было получить в собственность участок земли, чтобы поставить на нем гостиницу, а он был в аренде, и арендаторы никак не шли на уступки. Мы делали очень выгодные предложения, очень, а они ни в какую. Сын хотел отступиться, построиться в другом месте, но звезды говорили, что все получится, и я убеждала сына, что он должен быть настойчивым. И что вы думаете? Все устроилось самым благоприятным для нас образом. Так что зря вы не верите звездам.

– Я уж как-нибудь сам, без звезд, – сказал Глеб, вставая. Эта женщина, признаться, ему надоела.

– А ваша дочь? У нее вся жизнь впереди. Ей обязательно нужно советоваться со звездами. Вы можете ей подарить несколько индивидуальных гороскопов, которые я с удовольствием для нее составлю.

Ермолаев представил Тайку, строящую жизнь по гороскопам, и заржал в голос.

– Боюсь, с моей дочерью у вас получится не лучше, чем со мной. Она верит в матанализ и прочие высшие материи, в которых я ни черта не понимаю. Простите, Светлана, мне надо идти.

Он вышел из беседки, оставив резановскую падчерицу одну. На полдороге к дому ему встретилась повариха Клавдия, несущая огромную корзину помидоров. Лицо у нее было красным от натуги.

– Давайте помогу, – предложил Глеб, обычно не страдавший чрезмерным человеколюбием. Он не старался делать работу, зарплату за которую получали другие люди. Но поварихе было явно худо.

– На летнюю кухню, если можно, – попросила она. – Порежу, чтобы в баню унести, вялить будем. Осип уж и растопил.

Корзина оттягивала руки так, что, дойдя до летней кухни, Глеб основательно взмок. Вообще-то он с удовольствием бы попарился вместо помидоров, но проситься было неудобно, раз не предлагают. Или все-таки спросить? Решив, что оказанная Клавдии услуга позволяет легкую бесцеремонность, он задал вопрос. Повариха и, как он понял, домоправительница, уже имела нормальный цвет лица, видимо, успев отдышаться, освободившись от тяжести.

– Так парьтесь, конечно, – удивилась она. – Помидоры на втором этаже разложу, туда труба от печи выходит, как раз нужная температура получается. А парилка готова. Павлуша очень пар уважает, да и Кирюша ему иногда компанию составляет. Веники запарены, свежие, этого года, не так давно Осип вязал. Полотенца чистые стопочкой в предбаннике лежат. Для гостей всегда баня топится. И сегодня, и завтра тоже. Хотя вы первый раз, откуда же вам знать.

Знать Глебу было действительно неоткуда. В баню, жарко натопленную, после которой можно было с разбегу прыгнуть в прозрачную воду озера, хотелось уже невыносимо. Водрузив корзину с помидорами на стол в летней кухне, он развернулся и решительно направился к бане, стоящей чуть на отшибе. В конце концов, он заслужил немного отдыха.

Глава четвертая

Глафира

Выскочив из гостиной с телефоном в руках, Глафира опрометью пронеслась по прихожей и вылетела на улицу. Неведомая сила гнала ее как можно дальше от дома, в котором рядом с ней за столом оказалась жена Валеры. Телефонные гудки разрывали тишину летнего вечера, и, отбежав на достаточное расстояние, она все же нажала на прием, чувствуя, как бешено колотится сердце.

– Да, алло.

– Ты там спишь, что ли? – спросил до боли родной голос в трубке. – Глаша, у тебя все в порядке? Ты не заболела?

– Нет, у меня не все в порядке, – выпалила Глафира. – Валера, я встретилась с твоей женой. И это просто ужасно.

Он помолчал, видимо, оценивая сказанное.

– Зачем ты к ней поперлась? – наконец спросил он довольно грубо. – Глаша, от тебя я этого не ожидал.

– Ты с ума сошел? – возопила Глафира. – Ты достаточно меня знаешь, чтобы понять, что я бы никогда добровольно не приблизилась к ней даже на пять метров, чтобы, не дай бог, не доставить тебе хлопот. Как ты вообще мог такое обо мне подумать? Я не в том смысле с ней встретилась. Я просто оказалась в том же месте, где и она. Могла бы и раньше догадаться, конечно. Хотя бы по яичнице из индюшачьих яиц. И по длительным трехмесячным командировкам.

– Ты что, бредишь? В каком месте ты оказалась? Ты же сказала, что уехала куда-то за город, потому что тебя наняли написать книгу.

– Да, но моя заказчица – тетка твоей жены, как оказалось. Меня наняла Инесса Леонардовна Резанова. Я приехала к ней в поместье вчера, а сегодня съехалась родня и среди них твоя Наталья.

Он снова помолчал, переваривая услышанное.

– Ну да, Наташка уехала к тетке на выходные. Это я знаю, – услышала Глафира. – Так, значит, это Инессу потянуло на мемуары? Впрочем, зная ее, вполне можно было ожидать чего-то подобного. Она с годами стала совершенно сумасбродна. И что, ты же не кинулась представляться моей жене только потому, что оказалась с ней на одной территории?

– Разумеется, нет. Но я же все равно знаю, что это она. И понятия не имею, что мне теперь делать.

– А что, обязательно нужно что-то делать? – осведомился Глафирин любовник довольно холодно. – Она понятия не имеет о твоем существовании, так что никакой неловкости между вами выйти не может. Ты-то, кстати, откуда знаешь, что она – это она?

– Из соцсетей, – призналась Глафира.

Ей было так стыдно, что даже уши горели. Но не врать же. Она вообще в своей жизни старалась никогда не врать.

– Глаша, – простонал он. – Ну ты же взрослая, самостоятельная женщина, писатель с именем, а опускаешься до шпионажа в соцсетях?

– Я – женщина, – сказала Глафира с некоторым вызовом в голосе. Не было у ее возлюбленного никакого права читать ей нотации. В конце концов, жене изменял он, а не она. – Я самая обычная женщина, которой, разумеется, интересно посмотреть, как выглядит соперница.

– Кто? Ты считаешь Наташку соперницей?

– Это твоя жена, Валера! Женщина, с которой ты прожил больше четверти века. Вы же серебряную свадьбу отметили. Она родила тебе двоих детей, она спит с тобой в одной кровати, лечит тебя, когда ты болеешь, готовит тебе твою любимую еду, знает все твои привычки. Это женщина, которая живет той жизнью, которой у меня никогда не будет. Я это знаю, но все равно продолжаю о ней мечтать, поэтому, да, разумеется, я залезала на ее страницы в соцсетях, чтобы понаблюдать за этой самой жизнью хотя бы в щелочку. Это преступление?

– Ты знала, что я женат. Я этого от тебя не скрывал.

– А я тебя ни в чем и не обвиняю. Я понимала, на что себя обрекаю. Я никогда не поставлю тебя перед выбором, потому что я тебя люблю, но это не значит, что мне очень легко. И обвинять меня в том, что я залезаю в соцсети твоей жены, бесчеловечно. Я никак себя не проявляю, ничего ей не пишу, не создаю проблем, но все остальное – мое личное дело.

Она почти кричала, так ей было обидно.

– Ладно, ладно, не кипятись, – примирительно сказал Валера. – Я тебя ни в чем не обвиняю. И вообще, чего ты так завелась-то? Ничего страшного не произошло. Ты знаешь, что это она, но она ничего про тебя не знает, так что можно расслабиться. В воскресенье утром Наташка уедет домой, так что тебе всего-то полтора дня продержаться.

– Ты считаешь, что это так просто?

– Глаша, ты можешь просто уехать, если тебе так невыносимо находиться рядом с моей женой. Вряд ли в выходные вы с Инессой будете работать над книгой. Скажи, что у тебя появились срочные дела в городе, в понедельник вернешься.

– Почему я должна убегать? – резко спросила Глафира. – И как я, по-твоему, буду выглядеть в глазах хозяйки?

– Не хочешь – не убегай. Только не ной, ради бога. Подумаешь, небо упало на землю. Ты увидела мою Наташку живьем. И что? Она на четырнадцать лет старше тебя, так что переживать нужно ей, а не тебе.

Почему-то никогда раньше Глафире не приходило в голову, что ее возлюбленный может быть жестоким. И Наталью ей внезапно стало жаль, пожалуй, впервые в жизни.

– Твоя жена прекрасно выглядит, – сообщила она язвительно. – Гораздо моложе своих лет. И вообще, она у тебя красивая.

– Ну, не считала же ты, что я на уродке женился, – коротко хохотнул Валера. – Глаша, прекрати рефлексировать. Я понимаю, что тебе неприятно, но это не катастрофа. В конце концов, вы живете в одном городе, надо признать, крайне небольшом. Рано или поздно это все равно должно было случиться. Но ты у меня девочка вменяемая и разумная, глупостей не наделаешь, а это единственное, что от тебя требуется. Ну, успокойся, маленькая моя. Я тебя целую. Не скучай без меня.

О том, что она почему-то совсем не скучает, Глафира предпочла умолчать. После разговора возвращаться в дом не хотелось. Она даже не знала, закончился уже ужин или еще нет, от мысли, что она снова окажется в одной комнате с Натальей, ее пробирала дрожь. Как ни крути, но перед этой женщиной она была виновата. Как уличная воровка, вытащившая у зазевавшейся хозяйки торчащий из сумочки кошелек.

Гулять по территории она тоже не стала, дошла до дома, нырнула в холл, шмыгнула на лестницу и быстро пробралась в свою комнату, вновь порадовавшись тому обстоятельству, что, кроме нее, в восточном крыле никто не живет. Это означало, что никого она тут не встретит, в том числе и Наталью.

Вычурные часы на столе показывали половину девятого. И что делать? Не ложиться же спать в такую рань. Еще немного поработать над биографией олигарха, чтобы потом было больше времени на книгу про Инессу Леонардовну, или на сегодня хватит и можно посмотреть на ноутбуке какое-нибудь кино? На душе скребли кошки, а хороший фильм всегда был для Глафиры Северцевой лучшим способом утешения.

Решив, что отдых и бальзам для души она сегодня точно заслужила, Глафира быстро переоделась в спортивный костюм, удобно расположилась на кровати, разместила свой ноут на коленях и защелкала мышкой, входя в любимый стриминговый сервис. Из открытого окна струился чудный летний воздух, наполненный ароматом леса, озерной воды, мха, недавно скошенной, еще влажной травы, немного грибами, кувшинками, а еще полынной горечью, яблоками и медом. Глафира вдыхала его с удовольствием.

– Мурзик, привет. Ты почему сегодня ведешь себя так, словно меня не знаешь? – послышался с улицы веселый голос, по которому Глафира узнала астролога Светлану.

В ответ послышалось какое-то бормотание, словно собеседник Светланы понизил голос. Или собеседница.

– Мурзик, ну брось. В конце концов, уже столько времени прошло.

Снова неразборчивое бормотание.

– Инесса, конечно, может быть суровой, это всем известно. Но, по сути, у нее доброе сердце. И именно этим лично я и собираюсь воспользоваться. Ты не знаешь, она сейчас в настроении или лучше даже не начинать? Ладно, не хочешь – не говори, да и откуда тебе знать. Ты Машке позвони. Она за тебя переживает, хотя, если честно, с моей точки зрения, ты этого совсем не заслуживаешь. Ладно, не сверкай глазами, в этой истории вы оба были хороши.

Подслушивать было неудобно, хотя ответов второго человека Глафира так и не слышала. В отличие от звонкой Светланы, ее собеседник говорил тихо. С некоторым сожалением Глафира встала и захлопнула окно. Чужие тайны ее не касались, хотя надо признать, что в семье Резановых их немало. Впрочем, так, наверное, можно сказать про любую семью.

Сериал, который она начала смотреть, неожиданно увлек Глафиру, так что она даже и не заметила, как прошли три с половиной часа. Батюшки, да уже полночь. Убрав ноутбук на стол и поставив его заряжаться, чтобы утром не быть застигнутой врасплох перед самым началом работы, она снова распахнула окно, впустив в комнату прохладный ночной воздух, прислушалась, чтобы убедиться, что поместье погрузилось в ночную тишину, выглянула наружу, неизвестно зачем. Лужайка перед домом была совершенно пустынна, так же как и дорожки, ведущие к парковке, хозяйскому флигелю и озеру. Похоже, все уже спали.

Ей показалось или она действительно слышала звуки скрипки? Смутно знакомая, очень красивая мелодия раздавалась со стороны озера. Сон, который Глафира только что сладостно предвкушала, как рукой сняло. Сунув ноги в мягкие кожаные балетки, она вышла в коридор, спустилась по лестнице и очутилась на улице, не очень понимая, зачем это делает.

Во время ужина кто-то заиграл на скрипке, перепугав Инессу Леонардовну. И сейчас тоже кто-то играл, возможно, пугая хозяйку едва слышной мелодией. Если это и была шутка, то весьма дурная. Резанова, с которой она была едва знакома, успела понравиться Глафире, и сейчас ей хотелось защитить пожилую женщину от какого-то неведомого зла, которое, казалось, было разлито в ночном воздухе. Или ей это только казалось благодаря богатой писательской фантазии?

Несмотря на необычное для августа тепло днем, ночи стояли уже прохладные, вполне себе августовские. Глафира поежилась, потому что сразу продрогла в легком трикотаже спортивного костюма. Чем ближе она подходила к озеру, тем громче была слышна музыка, хотя неведомый музыкант и играл явно вполсилы.

На причале, освещаемом одиноким фонарем, впрочем, никого не было. Глафира пошла дальше, к стоящей чуть в стороне, но тоже над озером бане, построенной так, чтобы можно было из парилки быстро нырнуть в прохладную воду. Она поежилась, потому что сама баню не любила. С ее низким давлением в бане ей быстро становилось плохо, а уж о том, чтобы распаренной сигануть в холодное озеро, и речи быть не могло. Сегодня баню точно топили, потому что Глафира еще перед ужином видела поднимающийся из печной трубы дым, но кто именно туда ходил, ей было неведомо.

Странно, но окна на первом этаже двухэтажного строения, сделанного, как и все в усадьбе, на совесть, светились, словно, несмотря на поздний час, кто-то продолжал «водные процедуры». Заходить внутрь Глафира не собиралась, еще не хватало смущать людей. Они обычно в бане голые. Вот только звук скрипки слышался оттуда, из бани, и закрытая дверь делала его еле слышным, не давая разноситься в ночном воздухе и стелиться над застывшим озером. Не может же голый человек играть на скрипке! Так подумала Глафира и рванула дверь.

Перешагнув порог, она оказалась в маленькой прихожей, в которой висела вешалка для одежды и стояла полка для обуви. Слева находился туалет и вход в собственно баню. Справа – большая комната с длинным столом, лестница из которой вела на второй этаж. Посредине этой комнаты стояла Таисия Ермолаева и, прикрыв глаза, самозабвенно играла на скрипке.

– Это ты, – сказала Глафира, – прости, если отвлекла.

Таисия распахнула глаза, опустила руку со смычком, музыка стихла.

– О, Глафира, проходи. Я и не слышала, как ты зашла. Была уверена, что все уже спят.

– Я собиралась спать, но услышала музыку. Не думала, что увижу здесь тебя, если честно.

– Ты хотела поймать неведомого злоумышленника, который разыграл нас за ужином, – Таисия засмеялась. – Это была не я. Я же напротив тебя сидела. Но если хочешь знать, то я почти убеждена, что автором розыгрыша была сама хозяйка дома.

– Инесса Леонардовна? Но почему?

– Просто исходя из логики. Сначала она узнала, что я играю на скрипке, и предложила устроить домашнюю вечеринку. Затем пообещала дать мне имеющийся у нее в доме инструмент. Потом случился этот инцидент, когда кто-то невидимый играл у нас над головой «Реквием по мечте». Мы все были в комнате, так что либо она подговорила кого-то из работников, либо это вообще была запись. Я, кстати, склоняюсь ко второму варианту.

– Почему? – против воли спросила Глафира. Не потому, что ей было интересно, просто она привыкла любое логическое умозаключение доводить до конца.

– Долго объяснять, – махнула рукой Таисия. – Если вкратце, то есть такое понятие, как музыкальный рисунок. Он у каждого исполнителя свой, хотя непрофессионалу это и незаметно. Так вот то, что мы слышали, это какое-то известное исполнение. Мне нужно поискать в интернете, чтобы найти, какое именно. Но не суть. Важно другое.

– Что именно?

Глафира любовалась девушкой, которая сейчас напоминала работающий компьютер с запущенной программой. Все-таки удивительный мозг у этой юной леди.

– То, что внимание всех собравшихся было привлечено к игре на скрипке.

– И зачем?

– Не знаю, – девушка пожала плечами. – Но после ужина Инесса Леонардовна принесла мне вот это.

Она протянула скрипку, на которой только что так вдохновенно играла. Глафира подошла поближе и аккуратно взяла инструмент в руки. Признаться, она ничего не понимала в скрипках, но эта казалась чуть больше обычной. Еще по ней было видно, что она очень старая, а значит, дорогая. Пахло лаком и немного пылью.

– Это скрипка или альт? – спросила Глафира с сомнением. – Для альта вроде маловата, а для скрипки великовата, и еще она какая-то вытянутая в длину.

Таисия засмеялась, но Глафира не поняла почему.

– Зришь в корень, – сказала девушка, продолжая смеяться. – Еще чего видишь?

– Тут штамп внутри, – сказала Глафира голосом послушной ученицы. – Маркировка, да?

– Да, клеймо. Очень характерное.

Глафира пригляделась внимательнее, обнаружив заключенный в двойной круг мальтийский крест и инициалы AS. Антонио Страдивари? Да не может быть.

– Может, – с удовлетворением сказала Таисия в ответ на невольно вырвавшуюся вслух последнюю фразу. – Я тоже сначала глазам своим не поверила, а потом залезла в интернет, провела там изыскания и теперь точно знаю, что именно ты сейчас держишь в руках.

– Тася, ты хочешь сказать, что Инесса Леонардовна хранила в своей деревенской глуши скрипку Страдивари, которую теперь предложила тебе, чтобы сыграть дуэтом?

– Я тебе больше скажу, это не просто скрипка Страдивари, – снова засмеялась Таисия. – Я же профессионально собираю информацию, знаю, что, где и как искать, поэтому совершенно убеждена, что это «Хаммер».

На лице у Глафиры отразилось испытываемое ею сейчас недоумение. Разумеется, про «Хаммер» она никогда не слышала. То есть слышала, но про автомобиль, а не про скрипку. Вот какая она «темная».

– Ой, сейчас я тебе объясню. Существует мировой ТОП дорогих скрипок, возглавляет который, кстати, не Страдивари, а Гварнери, а точнее его скрипка по имени «Вьетан». Она была изготовлена в 1741 году, за три года до смерти Джузеппе Гварнери, а свое имя получила в честь одного из музыкантов, который играл на ней больше десяти лет. Это был бельгиец Анри Вьетан. В 2010 году ее на аукционе в Чикаго продали за восемнадцать миллионов долларов, а спустя два года, компания «J&A BearesLtd» перепродала ее без оглашения стоимости человеку, который пожелал остаться инкогнито. Правда, при этом он, к счастью, не считал, что приобретенный им раритет должен пылиться в шкафу, а передал «Вьетана» скрипачке из Калифорнии Энн Акико Майерс. Она получила пожизненное право играть именно на этом музыкальном инструменте – самом ценном экспонате в мире музыки. Представляешь?

Глафира очень даже представляла. Она вообще слушала внимательно, прекрасно осознавая, что все, что сейчас происходит, вполне может быть использовано в одном из ее романов. Просто подарок судьбы, а не усадьба Резановых. Даже несмотря на Наталью.

– Отличительной чертой «Вьетана», как и других произведений Гварнери, является монограмма «I.H.S», что значит «Иисус Христос Спаситель», но истинная ценность инструмента в невероятной мощи его звучания. Все, кто хотя бы раз брал эту скрипку в руки, уверяют, что она способна выразить любые чувства и эмоции, и именно скрипка, а не скрипач решает, как именно сегодня будет звучать то или иное произведение. Мистика, хотя я в нее и не верю. В общем, совладать с такой скрипкой могут только виртуозы.

Лицо девушки омрачилось, видимо, оттого, что себя она виртуозом не считала. Глафира невольно улыбнулась. Сама она тоже всегда расстраивалась, отмечая собственное несовершенство. В том числе писательское. Но не переставать же писать только оттого, что есть люди, более талантливые, чем ты. И играть тоже не переставать. Продолжать совершенствоваться в любимом деле, сравнивая себя не с другими, а только с собой в прошлом.

– На втором месте в списке самых дорогих скрипок значится «Леди Блант». Ее как раз сделал Антонио Страдивари. Она изготовлена в 1721 году и названа в честь одной из первых владелиц. Та, кстати, была внучкой лорда Байрона, но сейчас важно не это. Скрипка часто переходила из рук в руки, и каждый раз ее цена, разумеется, повышалась. В последний раз в рамках благотворительной продажи в помощь пострадавшим от землетрясения и цунами в Японии «Леди Блант» была продана за почти шестнадцать миллионов долларов. Она, кстати, сохранилась практически в первоначальном состоянии, потому что на ней играли крайне редко. Зато метко. К примеру, один раз это был даже знаменитый скрипач Иегуди Менухин.

Глафира снова вздохнула, потому что имя Менухина, конечно, слышала, но не более того. К счастью, увлеченная своим рассказом Тася столь явного провала в ее образовании не заметила.

– Третье место у еще одной скрипки мастера Гварнери. Она называется «Экс-Вьетан», потому что знаменитый скрипач и композитор играл на ней двадцать лет, вдвое дольше, чем, собственно, на «Вьетане». Сто лет она находилась в частной коллекции, а в 2008 году была выкуплена россиянином Викторовым за семь миллионов долларов, и после века молчания на ней сыграла британская скрипачка Хлоэ Хэнслип на торжественной церемонии в Лондоне. Дальше идет скрипка, изготовленная менее известным мастером, чем Страдивари и Гварнери. Его звали Карло Бергонци, и до наших дней сохранились всего пятьдесят инструментов, вышедших из его мастерской. Но именно на этой играл сам Николо Паганини. Долгое время никто не знал, кому принадлежит скрипка на данный момент и сколько она стоит. Однако потом тайное все-таки стало явным. Последний владелец заплатил за нее пять миллионов долларов.

– Тася, ты – редкостная зануда, – сказала Глафира с удовольствием. Оно было вызвано тем обстоятельством, что девушка ей ужасно нравилась. – Такими темпами мы никогда не дойдем до той скрипки, которую я имею честь держать в руках.

– Не боись! Дойдем, тем более недолго осталось. На пятом месте скрипка «Молитор». Ее тоже сделал Страдивари, и когда-то она принадлежала самому Наполеону, и имя получила в честь генерала наполеоновской армии Габриэля Жана Жозефа Молитора. Это очень старый инструмент, сделанный аж в 1697 году. На последнем онлайн-аукционе за нее планировали получить два миллиона долларов, но конечная цена составила три с половиной миллиона. И вот тут-то мы и приблизились вплотную к чуду, которое ты сейчас держишь в руках. Это скрипка Страдивари «Хаммер», созданная в 1770 году и получившая свое имя в честь шведского ювелира и коллекционера Кристиана Хаммера, который владел ею в девятнадцатом веке. Конечно, как и положено инструменту с такой историей, скрипка сменила множество владельцев и в течение двенадцати лет использовалась известным японским скрипачом Киоко Такезавой, а в 2006 году ушла с молотка на аукционе «Кристи» за три с половиной миллиона долларов.

Глафира с опаской посмотрела на скрипку. Три с половиной миллиона долларов? В бане, стоящей на берегу озера в деревенской глуши?

– Откуда у Инессы Леонардовны может взяться Страдивари? – спросила она внезапно охрипшим голосом. Получилось практически шепотом. – Тася, а ты уверена, что не ошиблась? Может, это просто копия? Подделка?

– Я никогда не ошибаюсь, – твердо сказала Тася. – И никогда не делаю заявлений, в точности которых не уверена. Глаша, это моя работа, понимаешь? Я совершенно убеждена, что это именно «Хаммер». Я проработала этот вопрос. Естественно, что мне не терпелось попробовать на ней сыграть, но, пока я проводила свои изыскания, все в доме легли спать. Если бы невесть откуда снова зазвучала скрипка, то кого-нибудь бы удар хватил, так что я ретировалась сюда. Мой папа ходил перед сном в баню, так что я знала, что дверь открыта.

– Может быть, тот, кто исполнял «Реквием по мечте», пока мы ужинали, тоже играл на этой самой скрипке?

– Не думаю. Она совсем по-другому звучит. Там все-таки была запись. А здесь звук совершенно уникальный. Я никогда такого не встречала. Вот, послушай.

Она забрала у Глафиры скрипку, приложила ее к подбородку, вскинула голову, особенным, ни на что не похожим, очень женственным жестом подняла руку со смычком. По комнате полился звук, от которого по спине у Глафиры побежали мурашки. Таисия была права, никогда до этого она не слышала ничего подобного. Звуки музыки накрывали с головой, как мягкое, легкое, невесомое одеяло, ласкающее кожу. Возможно, Таисии Ермолаевой не хватало мастерства, она не была знаменитым скрипачом, которому рукоплещут огромные концертные залы, но волшебная скрипка все делала за нее. Вместо нее.

Глафира слушала, затаив дыхание. Таисия перестала играть, опустила скрипку, посмотрела на нее яркими, подозрительно блестящими глазами, в которых, кажется, стояли слезы.

– Понимаешь разницу, да?

– Понимаю, – кивнула Глафира. – Это действительно какое-то волшебство.

– Ладно, пойдем спать, ночь уже совсем, – Таисия начала бережно укладывать скрипку в лежащий на столе футляр. – Ума не приложу, как ночевать в одной комнате с тремя с половиной миллионами долларов. Правда, до сего момента они точно так же преспокойно жили здесь же, в усадьбе, и никто на них не посягал, так что есть надежда, что и эта ночь пройдет спокойно, а утром я первым делом верну «Хаммер» владелице, хотя с удовольствием вечером еще раз на ней сыграю.

Вдвоем они вышли из бани. При этом Таисия выключила свет, и теперь только луна освещала выложенную камнем дорожку, по которой они шли обратно к дому. В усадьбе было тихо-тихо. Ветра совсем не было, поэтому тишина казалась абсолютной, от нее даже немного закладывало уши.

Глафире внезапно показалось, что за ней кто-то наблюдает. Она просто физически ощущала чей-то внимательный взгляд, падающий откуда-то сверху. С неба? Нет, она точно сошла с ума за этот злосчастный год. Она помотала головой, чтобы отогнать невесть откуда взявшееся наваждение. Ее новая приятельница уже подошла к дверям дома, потянула за ручку, шагнула за порог. Глафира сзади немного замешкалась оттого, что маленький камешек попал внутрь ее туфли-балетки и теперь кололся, мешая сделать шаг.

Она остановилась, чтобы вытряхнуть его из туфли, и это простое действие, кажется, спасло ей жизнь. Чугунный шар, входящий в купольную готическую конструкцию, со свистом рассекая воздух, свалился с крыши и, пролетев в пятидесяти сантиметрах от ее головы, с грохотом упал на каменную дорожку, отколов от нее острые кусочки, разлетевшиеся в разные стороны. Один из них довольно больно впился Глафире в ногу. От неожиданности она плюхнулась попой на дорожку.

– Глаша! – Таисия, выскочившая обратно на улицу, была рядом, не забывая бережно прижимать к себе чехол со скрипкой. – Ты цела? Тебя не задело?

– Да, все в порядке, – Глафира немного дрожала, потому что действительно испугалась. – Я только не поняла, что это было.

– Тая, что случилось? – из дома выскочил Глеб Ермолаев, босой, с голым торсом, в одних лишь джинсах, причем не застегнутых, а оттого сползающих на бедра.

Спереди виднелась белая полоска трикотажных трусов, а над ней резинка с надписью «Кельвин Кляйн». От этой картины все еще сидящая на земле Глафира вдруг зарделась, как юная девица.

– С крыши свалился металлический шар и чуть не убил Глафиру.

– Глафиру? А ты? Ты в порядке?

То, что он беспокоится о дочери, было совершенно естественно, но Глафиру подобное пренебрежение почему-то обидело почти до слез.

– Я в порядке, пап, я почти успела в дом зайти.

– А вы, значится, шли следом? И как вас угораздило увернуться?

Теперь Ермолаев обращался к Глафире. От обиды, боли в ноге и испуга она не могла говорить, только таращилась на него снизу вверх, молча глотая слезы. Он подошел, присел рядом, поднял с земли злополучный шар, покачал его на ладони, словно взвешивая.

– Эй, вы в обмороке или просто онемели от шока? У вас по ноге кровь течет. Вас все-таки задело, что ли?

– Я не в обмороке и не онемела, – злобно проговорила Глафира. – А кровь оттого, что мне в ногу впилась каменная крошка. Надо ее достать. Но тут для этого слишком темно.

– Дайте я посмотрю.

Он достал из кармана джинсов телефон, включил на нем фонарик, направил его луч на Глафирину ногу. Она послушно проследила взглядом за лучом, увидела острый осколок камня, торчащий из небольшого пореза на верхней части стопы, и даже не успела ничего сказать, как Ермолаев резким движением выдернул этот осколок из ее ноги.

– Ай!

– Все-все. Теперь ранку нужно обработать перекисью водорода или хлоргексидином, а лучше и тем и другим. Если у вас нет, то я вам дам, потому что всегда вожу эти средства с собой.

– У меня есть, – заверила его Глафира. – Я не менее предусмотрительная, чем вы.

– В обморок точно падать не собираетесь?

– Не собираюсь. Помогите мне встать, пожалуйста.

Ермолаев поднялся на ноги, ее взгляд на мгновение снова оказался прикован к его расстегнутой молнии. Да что ж такое-то. Тут он протянул Глафире руку и рывком привел в вертикальное положение. Наклонился и снова поднял с земли чугунный шар, чудом ее не убивший.

– Интересно, почему он вдруг упал?

– Может быть, потому, что его кто-то сбросил? – спросила Таисия. – А что вы оба так на меня смотрите. Ремонт на крыше давно закончен, идут отделочные работы внутри одного крыла. Грозы нет. Даже минимального ветра нет. Так что единственное логическое объяснение – чья-то злая воля. Пап, ты когда по лестнице спускался, кого-нибудь видел?

– Никого я не видел, – буркнул Ермолаев. – В доме все спят. Час ночи почти. Это вам отчего-то не спится, молодые леди.

– А вам? – спросила Глафира проницательно. – С чего вдруг вы выскочили на улицу? Полюбоваться произведенным эффектом?

– Вы что? С ума сошли? – довольно грубо спросил он. – Вы обвиняете меня в том, что я намеревался убить собственную дочь?

– С учетом того, что я вижу вас первый раз в жизни, я понятия не имею об отношениях внутри вашей семьи, – разумеется, Глафира вовсе не считала, что этот человек хочет убить Тасю, но отчего-то ей нравилось смотреть, как он злится. – Кроме того, эта штуковина полетела вниз после того, как Тася зашла внутрь. Поэтому не вижу причин, почему бы вам не ответить, как вы оказались на улице.

– Услышал через открытое окно Тайкин голос, – неохотно сказал Ермолаев. – Окно моей спальни выходит на эту сторону, поэтому я встал посмотреть, с кем это она полуночничает. Увидел, что с вами, потом открылась входная дверь, ее из окна не видно, если не высовываться, а потом что-то пролетело, раздался удар, вскрик, разумеется, я помчался проверять. Думал, что-то с Тайкой.

– Хорошо хоть штаны надел, – сообщила его дочь. – Правда, не застегнул.

Он охнул и схватился за распахнутый зиппер. Даже в темноте Глафира увидела, как краска стремительно заливает его крепкую шею, и злорадно хихикнула. Почему-то он ее не раздражал, нет, а цеплял за живое. Это было странно, потому что большинство людей оставляли ее равнодушной. Не было ей до них никакого дела.

– Простите. Было не до политеса.

– То есть вы точно никого не видели? И не слышали? Ваша комната находится как раз под тем местом, откуда упал шар.

– Есть еще мансарда, а над ней чердак, – Ермолаев пожал плечами.

Они у него были крепкие и рельефные. Видимо, этот человек немало времени проводил в спортзале. Глафира прикинула, сколько ему может быть лет, получалось сорок пять. Ненамного моложе Валеры, а фигура, несомненно, лучше. Тьфу ты, черт, и куда ее, спрашивается, понесло.

– Я никого не видел, ничего подозрительного не слышал, и в то, что кто-то сбросил эту штуковину специально, не верю. Эти старые особняки, даже отреставрированные, являются абсолютным злом. Гораздо правильнее сносить их к чертовой бабушке и строить что-то новое и современное.

– Могу я поинтересоваться, почему вы не спите? – в открытом проеме двери, кутаясь в шаль, стояла Наталья. Глафира тут же вздрогнула. – Вернее, почему не спите вы, меня совершенно не интересует, но вы гомоните на всю округу, не давая спать другим.

– О, простите, пожалуйста. Мы не думали, что кому-то мешаем, – тут же сказала воспитанная Таисия.

– Мы не спим и разговариваем, потому что эта дама только что избежала несчастного случая, чудом не покалечившись, – сердито отрезал Ермолаев. – С крыши дома вашей тетушки свалилась плохо закрепленная металлическая конструкция. Сочувствую, если это вас разбудило, но ночь могла стать бессонной по более трагической причине.

Наталья перевела холодный взгляд с Ермолаева на Глафиру. Та дорого бы дала, чтобы узнать, о чем сейчас думает Валерина жена, но по ее непроницаемому лицу было невозможно ничего прочитать. Тем более в темноте.

– Раз ничего не произошло, я все-таки пойду спать, – сказала она. – Постарайтесь говорить тише. Ночи теплые, у всех окна открыты.

Словно в подтверждение ее слов из окна одной из спален первого этажа высунулась Елка Резанова.

– Эй, что-то случилось?

Она перелезла через подоконник и, как была, в пижамке, спрыгнула прямо в разбитую под окном клумбу.

– Случилось. С крыши упало вот это, – Таисия указала на шар.

– Ух ты. Не думаю, что он упал сам по себе. Убеждена, что его сбросили.

– Да что ты, и, может, ты знаешь кто? – голос Натальи звучал чуть насмешливо.

– Конечно, знаю, – сообщила девушка. – Привидение. Ему скучно, что на него никто не обращает внимания, вот оно и развлекается.

– Елка, иди спать, – чуть устало сказала Наталья. – В час ночи не до твоих глупых сказок.

– Пожалуйста, как хотите. Позже сами убедитесь, что я была права.

Она независимо пожала плечами и скрылась в коридоре. Через пару мгновений оттуда раздался одобрительный возглас, и Елка снова появилась в дверях. В руках она держала пустую плошку.

– Вот! Лишнее подтверждение моим словам.

– Что это? – спросила Наталья.

– Блюдце. Я перед тем, как идти спать, налила в него молока и положила немного печенья.

– Зачем?

– Чтобы покормить привидение. Я всегда так делаю, когда остаюсь ночевать в усадьбе. И блюдце всегда оказывается пустым. Кто, по-вашему, выпивает молоко и съедает печенье, если привидение тут не живет?

– Когда ты поставила это блюдце? – спросила Глафира. Все происходящее казалось сном и дикостью, но пустая плошка ее отчего-то тревожила. – Я имею в виду, во сколько?

– В половине одиннадцатого, – ответила Елка. – Перед тем как уйти в свою комнату.

– И больше ты не выходила? – это спросил Глеб Ермолаев.

– Нет. Я сначала смотрела ролики на китайском, а потом общалась в Сети с друзьями. Спать легла около полуночи, а проснулась оттого, что вы тут под окном орете.

– Мы не орем, – сообщил Ермолаев ровным голосом. – Мы обсуждаем неприятный инцидент. Ладно, расходимся по своим комнатам и ложимся спать. Разбираться со всем будем утром. И с падающими металлическими конструкциями, и с привидениями. Тайка, запри дверь своей комнаты изнутри и никому не открывай. Вам, барышня, – он смерил Глафиру взглядом, очень мужским и очень оценивающим, – могу посоветовать то же самое. Не хотелось бы, чтобы неведомые силы, реальные или потусторонние, добрались до вас до того, как я пойму, что тут происходит.

Ну надо же, этот тип почему-то считал, что несет ответственность за все, что видит. Глафира была уверена, что способна со всем разобраться самостоятельно. Всего-то и нужно, рассказать утром Инессе Леонардовне о том, что случилось. Та попросит Осипа подняться на крышу, после чего причина, по которой чугунный шар рухнул на землю, станет всем очевидна. Ничего мистического или криминального в ней, разумеется, нет. Потому что и быть не может.

– Всем спокойной ночи, – с максимальным достоинством, на которое она сейчас была способна, сказала Глафира и, прихрамывая, потому что раненая нога все-таки болела, вошла в дом и повернула в свое крыло, в котором ей предстояло ночевать в полном одиночестве.

Марианна

На ночь ей пришлось дать Павлу снотворное, чтобы он хотя бы немного поспал. За последний месяц муж практически перестал спать, забывался часа на два-три под самое утро и при этом ворочался и стонал. Разумеется, она видела, с ним что-то происходит, и спрашивала, что именно, потому что была хорошей женой, но Павел лишь отмахивался от нее, вздыхал тяжело, целовал в висок и уходил от разговора, а то и из комнаты.

Марианна Резанова слишком долго была дочерью и женой людей, принимающих решения, чтобы не понимать, что бессонница вызвана проблемами на работе. Она умела задавать вопросы и знала, где искать, поэтому быстро разобралась со всем сама. Ее муж потратил на запуск нового завода все семейные деньги, намертво увяз в огромных кредитах, и спасти его, а точнее, всю их семью мог только запуск предприятия и продажи по первым контрактам. Для этого не хватало сущей малости – пятидесяти миллионов рублей.

Про малость – это была не шутка. В рамках всего проекта сумма сходила за сущие копейки, и вовсе не потому, что Марианна привыкла к таким большим деньгам, что пятьдесят миллионов казались ей семечками. К достатку она, разумеется, привыкла, денег в повседневном быту не считала, весь ужас ситуации заключался как раз в том, что именно эту небольшую по меркам бизнеса, тем более лесного, сумму взять было совершенно негде. Везде, где мог, Павел уже взял.

Она помнила, конечно, что изначально была против того, чтобы Павел влезал в эту авантюру с заводом. То, что грядут непростые времена, было совершенно ясно всем, а Марианне, унаследовавшей от отца воистину звериное чутье, особенно. Павел ее тогда не послушал, посчитал, что, открыв завод, сможет перепрыгнуть в другую категорию бизнесменов – из выше среднего в крупные. И просчитался. Точнее, как говорится, порвался в прыжке.

Он не просил помощи, но ему нужно было помочь. Именно так Марианна понимала свой долг жены. Помочь и сделать это незаметно, ненавязчиво. Так, чтобы он не догадался. Она подняла все свои связи, но в нынешние лихие для бизнеса времена никто не держал на счетах свободные пятьдесят миллионов, а кто держал, вовсе не собирался ими рисковать.

Это Марианна, втихаря изучив всю документацию, любезно предоставленную помощницей мужа, разумеется на условиях полной анонимности, понимала, что риска, как такового, нет. Завод был уже построен. Отличный современный завод. И уже имеющиеся контракты с лихвой окупали все вложения, вот только вести переговоры об инвестициях с Марианной Резановой было не то же самое, что с ее мужем. Да никто особо и не рвался на эти самые переговоры. У друзей и партнеров ее отца бизнес-интересы простирались в совсем другой сфере, чем лес, и, будучи уже людьми в солидном возрасте, они вовсе не стремились расширять поле своей деятельности. Даже ради Марианны.

Она знала, что Павел решил просить денег у тетки. Знала и заранее понимала, что эта задача обречена на провал. Свободных пятидесяти миллионов у Инессы Леонардовны, разумеется, тоже не было. Слишком много она уже потратила на ремонт своей проклятой, никому не нужной усадьбы. А если и были, так поместье, как ненасытный питон, высасывало все новые и новые порции денег, потому что конца и края бесконечному ремонту было не видно.

Нет, денег Инесса точно дать не могла. Зато в поместье хранились ценности, в которые когда-то предусмотрительно вложил часть средств бизнесмен Алексей Тобольцев. Говорить об этом было не принято, полного перечня того, что после смерти Инессы войдет в наследственную массу, не знал никто, но Марианна, бывая в усадьбе, профессионально отмечала своим зорким глазом и старинные часы, расставленные по спальням, и еще дореволюционные кабинетные скульптуры, украшающие подоконник в гостиной.

Одна фигурка Жанны д’Арк кусинского литья стоила сейчас около полутора миллионов рублей. Марианна узнавала. В спальне, которую обычно занимала дочь Светланы Тобольцевой Машка, стоял комплект антикварной мебели из Франции второй половины девятнадцатого века, включающий в себя кровать и туалетный столик, выполненные из махагони богатого коньячного оттенка. Комплект стоил семьсот тысяч.

В бане, в гостевой комнате, в которой обычно отдыхали между заходами в парилку, тоже стоял французский антикварный гарнитур, на этот раз столовый. Он был выполнен из массива ореха, украшен потрясающей резьбой ручной работы, сохранил оригинальную фурнитуру, включал в себя буфет, стол, четыре стула и поставец и стоил полтора миллиона. И подобных предметов в доме было не счесть. Если отобрать и выставить на продажу, то пятьдесят миллионов становились вполне посильной суммой. Вот только вряд ли хозяйка собиралась что-либо продавать.

После разговора с теткой Павел вернулся в дом с «опрокинутым» лицом. Как и следовало ожидать, помочь она отказалась. Несмотря на то что к Инессе Леонардовне Марианна относилась хорошо, сейчас она испытывала невольную злость. Старуха представлялась ей Кощеем, чахнущим над своим златом. Это было вдвойне обидно, потому что Резанова не раз говорила, что именно старший племянник станет основным ее наследником.

И само поместье, и хранящиеся в нем ценности рано или поздно должны будут перейти Павлу. И даже если что-то досталось бы Светлане, Наталье и Кириллу, Павел все равно является основным «бенефициаром» теткиной смерти. Марианна осознавала весь цинизм подобного подхода, но факт оставался фактом.

– Почему для того, чтобы сделать кого-то счастливее, нужно умереть? – вопросила она, глядя в потолок спальни, в которой лежала на кровати в ожидании, когда Павел придет ложиться спать. Он же предпочитал в гостиной в одиночку накачиваться виски, даже в баню не пошел, хотя обычно париться любил. – Почему нельзя дать людям то, в чем они нуждаются, при жизни? Вот ведь основной вопрос, существующий со времен создания мира. Примерно как быть или не быть.

Но далеко не все и не всегда получают то, что хотят. Это она знала, как никто другой. Марианну немного тревожило, что человек, который никак не может получить желаемое, предпримет какие-то действия. Нет, в обычной ситуации это не могло быть чревато никакими серьезными последствиями. Но сейчас, когда Павел и без этого так напряжен… «Реквиема по мечте» ему только и не хватало. Нет, она обязана сделать все, чтобы это безобразие больше не повторялось.

Марианна взглянула на часы, которые показывали без двадцати час. Павел так и не пришел, видимо, боялся тревожить ее своей бессонницей. Нет, это не дело, что он сидит в пустой гостиной, наедине с виски. За двадцать лет совместной жизни Марианна только пару раз видела мужа пьяным, обычно он знал свою меру и никогда не напивался до положения риз. Считал это оскорбительным и недостойным. Но сейчас, когда он настолько на взводе… Надо пойти проверить, вдруг ему стало плохо.

Того, что здоровье мужа может не выдержать свалившихся неприятностей, Марианна боялась до одури, до черноты в глазах, до обморока. Конечно, он еще не старый, всего-то сорок четыре года, но и не мальчик. Такие эмоциональные нагрузки могут выйти боком. Она спустила ноги с кровати, нашарила тапочки.

Окно в комнате было закрыто, потому что Марианна предпочитала уличной неуправляемой прохладе, наполненной к тому же комарами и мухами, ровную температуру кондиционера. Их во время ремонта установили во всех комнатах, заботливо спрятав сами системы на чердаке, чтобы не уродовать старинные фасады. Стоило это целое состояние.

Марианна поймала себя на том, что ее мысли снова свернули на деньги, и досадливо поморщилась. Она всегда была выше этого, но не сейчас, когда на кону стоит вся жизнь ее семьи. Из-за закрытых окон, тоже сделанных качественно и основательно, как обычно, не доносилось ни звука. Именно из-за этой полной тишины ей в усадьбе всегда очень хорошо спалось. Проведенные здесь выходные по качеству отдыха могли сравниться только с отпуском на Мальдивах, где Марианна сладко спала под шум морского прибоя.

Она потянулась за сброшенным на кресло халатом и замерла, услышав какой-то удар, а потом вскрик. Звуки были громкими, поэтому проникали через закрытое окно. И что это такое? Все ее мысли были заняты мужем, поэтому она не сразу разобрала, что вскрик был женским, а не мужским.

Руки тряслись так сильно, что Марианна уронила на пол халат. Метнулась было к двери, но тут же вернулась обратно. В доме полно людей, даже если что-то случилось, она не может выскочить наружу практически голой, в очень дорогой и крайне развратной ночной сорочке, которую она специально надела, надеясь порадовать мужа. К сожалению, в последний месяц Павла ее прелести не только не радовали, но и вообще не интересовали.

Да и ладно. Все нормализуется, если получится решить проблему с деньгами и запустить завод. Паша успокоится, и все у них обязательно будет хорошо. Подняв с пола халат, Марианна торопливо надела его, завязала пояс, выскочила в коридор и побежала в гостиную, расположенную в средней части дома. Там было темно и тихо. Господи, что с Павлом? Нашарив на стене выключатель, Марианна включила свет и зажмурилась от его неожиданной яркости. Комната оказалась совершенно пустой. Павла в ней не было.

По лестнице, ведущей на второй этаж, кто-то спускался. Шаги были тихими, словно человек не хотел быть услышанным. Расположенные наверху спальни были отданы приглашенному в гости бизнесмену Ермолаеву и его дочери, с которой, кажется, успела сдружиться Елка.

Марианна мимоходом подумала, что надо поискать информацию об этом Ермолаеве и его семье. Эта молодежь сейчас такая бесшабашная, не хотелось бы, чтобы Еленка попала под дурное влияние. Еще учиться бросит или на наркотики подсядет, не дай бог. Она никому никогда бы в этом не призналась, но Марианна не всегда понимала, как устроена голова ее единственной дочери, какие мысли в ней ходят.

Это странное пристрастие к китайскому языку, который, видите ли, обязательно надо знать. Ну да, учится она на факультете иностранных языков местного университета, практикуется в английском, которым неплохо владеет. Так нет, еще и китайский ей подавай. И Паша, и его тетка эту идею всячески поддерживают, Инесса Леонардовна даже курсы оплачивает, поскольку оба уверены, что китайский язык вскоре будет просто необходим для ведения деловых переговоров. Но Марианне увлечение все-таки казалось странным для восемнадцатилетней девчонки.

А теперь еще эти повторяющиеся бредни про привидение. Каждый раз, когда она думала про Елку, отчего-то испытывала странную тревогу. Легкую, потому что для нее не было ни малейших оснований, но все-таки тревогу. Впрочем, сейчас та была заглушена все усиливающимся беспокойством за мужа. Где же все-таки Павел?

Она выключила свет и вышла из гостиной, пересекла коридор и очутилась в кухне, где было светло от стоящего во дворе фонаря. Здесь окно было открыто, поэтому с улицы отчетливо доносились голоса. Марианна прислушалась. Так, Ермолаев, его дочь, писательница Северцева, Наталья и, боже ты мой, Елка. А дочери-то отчего не спится почти в час ночи?

Ужас, что причиной общего переполоха могло стать несчастье с Павлом, спускался из головы в желудок, наполняя рот кислой жгучей слюной. Марианна повернулась, чтобы выйти на улицу и выяснить, что случилось, и уткнулась в стоящего за ее спиной человека. Испугаться еще больше она не успела, потому что родные руки обняли ее крепко-крепко, не давая упасть.

– Ты что тут делаешь, Марьяша? Есть захотела?

Это был муж, и облегчение прошло по телу той же самой волной, что до этого страх.

– Господи, Паша, где ты был? Я пошла искать, а тебя нигде нет.

Ей показалось, или он слегка напрягся.

– В библиотеке, – ответил муж после короткой заминки. – Сначала пил виски и читал обнаруженный там новый для себя детектив Дика Френсиса, а потом вырубился прямо в кресле. Представляешь?

Через открытую дверь были слышны стук входной двери, быстрые легкие дочкины шаги, которые Марианна узнавала всегда. Какая мать не узнает звук шагов своего ребенка. Елка. Снова шаги и стук входной двери, возбужденный голос дочери, рассказывающий что-то про блюдце с молоком и печенье. Гул остальных голосов, совершенно теперь не страшных. Павел тут, рядом, с ним все хорошо, он просто заснул в библиотеке.

Кажется, люди, собравшиеся сейчас под окном, договорились до того, чтобы пойти спать. Самое время. Снова раздался звук открываемой входной двери. Наталья, Глафира, Таисия, Ермолаев и Елка расходились по своим комнатам, не подозревая, что в кухне у окна стоят, обнявшись, Павел и Марианна. Интересно, что они все-таки обсуждали с таким жаром, но не настолько, чтобы размыкать уютное кольцо мужниных рук.

– Просто удивительно, какая насыщенная в усадьбе ночная жизнь, – с коротким смешком сказал Павел и поцеловал Марианну в макушку. – И наша дочь находится в самом эпицентре событий. Не то что мы с тобой.

– Стара я уже для насыщенной ночной жизни, – со вздохом призналась Марианна. – Предпочитаю тихо-мирно проводить ночи в постели рядом с любимым мужем.

– Тогда пошли спать, – согласился тот.

Выйдя из кухни, они прошли по коридору и затворили изнутри дверь спальни, не заметив человека, стоявшего в тени лестницы и внимательно смотревшего им в спины.

Глеб

В поместье творилась какая-то чертовщина. Глеб был далек от мысли, что кто-то из его обитателей хотел убить писательницу Северцеву. Кому она нужна-то? Но свалившийся с крыши чугунный шар, один из украшавших готические башенки, черт бы их подрал, не мог быть случайностью. Или все-таки мог?

Если это случайность, то сколько еще опасных строительных недоделок может крыться в этом тихом и спокойном на вид месте? Если не случайность, то хотят убить, покалечить или напугать? И главное – кого? В кого метил неведомый злодей? В Тайку? Но зачем? Врагов у девчонки нет. Не считать же таковым оставшегося в Москве незадавшегося бойфренда. Или все-таки есть, потому что, хочет он того или нет, а его девочка выросла и работает во вполне себе серьезной компании. Ему ли не знать, насколько жестоким может быть мир крупного бизнеса.

Или все-таки это послание ему, Глебу Ермолаеву, серьезное предупреждение, которое он должен понять и расшифровать правильно? До того, как с Тайкой случилось непоправимое. Последнее было трудно, потому что никаких серьезных проектов, способных вызвать в душе конкурентов подобные страсти, у него сейчас и в помине не было. Или все-таки шандарахнуть по голове хотели именно писательницу?

Ответов ни на один из вопросов, роящихся в голове, у Глеба не было тоже, а потому он предпочел поступить так, как делал всегда, когда ему было что-то непонятно. Лег спать. Баба Дуся всегда говорила, что утро вечера мудренее. И с годами Ермолаев возвел эту народную поговорку в абсолют.

Несмотря на ночной переполох, проснулся он, как обычно, в шесть утра. Дома он всегда начинал день с тренажеров, установленных в специально оборудованной для этого комнате. Но здесь тренажеров не было, поэтому Глеб решил для начала искупаться. Выйдя из отведенной ему спальни, он притормозил у соседней двери, чтобы прислушаться, что происходит у Тайки в комнате. Там было тихо. Неудивительно. Его дочь совершенно точно еще спала. Он тихо нажал на ручку двери. Заперто. Молодец, послушная девочка.

Лестница перед ним уходила вниз, к выходу из дома, к утренней прохладе озера, и вверх – на мансардный этаж и чердак. Немного подумав, Глеб решил, что озеро никуда не денется, а вот замаскировать свой интерес к крыше, когда встанут все домочадцы, будет довольно сложно. Перекинув через плечо прихваченное с собой полотенце, он поднялся на мансарду, в которой, как накануне рассказывала Инесса Леонардовна, должен будет разместиться зимний сад. Сейчас огромное пространство было совершенно пустынно. Его шаги отдавались эхом. Выйдя обратно на лестницу, он поднялся еще на два пролета вверх, толкнул металлическую дверь, ведущую на чердак.

Здесь тоже было единое пространство, не разделенное на отдельные помещения. Над центральной частью дома оно располагалось на уровне третьего этажа, а для того, чтобы очутиться в частях над двухэтажными западным и восточным крылом, нужно спуститься по деревянным лестницам.

Здесь было тихо и пустынно. Лишь слегка шумел мотор установленного в углу большого кондиционера, работающего на западное крыло. Урчал он чуть слышно, видимо, оттого, что большинство гостей предпочитало ему открытые окна. Справа, в углу восточного крыла кондиционер обнаружился тоже. Но он не работал. Точно, там пока ночует одна Глафира Северцева, которая его не включала.

Еще на чердаке стояли старинные сундуки в количестве девяти штук. Все они были довольно объемные, оббитые по углам кованым железом, с тяжелыми крышками, запертыми на амбарные замки. Глеб попробовал подергать несколько – заперто. В сундуках Резанова, видимо, хранила что-то ненужное в повседневной жизни, но проходящее по разряду «жалко выбросить». Интересно, есть там что-нибудь ценное или нет?

Дурацкая мысль всплыла в голове, и Глеб неожиданно рассердился на себя за полную ее неуместность. Он же не вор-домушник, изучающий, чем поживиться. Нет ему до резановских ценностей никакого дела. Антикварную мебель, стоящую в столовой и в спальнях, он, впрочем, уже успел оценить, хотя особым знатоком себя не считал. Инесса Леонардовна была богата, гораздо богаче, чем он полагал изначально, и с этим стоило считаться. Его предложение по покупке леса на корню, которое казалось ему крайне выгодным, вполне могло ее не заинтересовать, потому что в деньгах Резанова не нуждалась.

Он прошелся по всему чердаку, стараясь ступать неслышно, чтобы не привлекать внимания спящих этажом ниже. Испугаются еще, чего доброго, прибегут проверять, кто тут топает, выйдет сплошной конфуз и неловкость. Конфузов Ермолаев стремился избегать.

В западной части чердака еще стояли какие-то старинные предметы крестьянского быта, среди которых Глеб опознал прялку, маслобойку и даже ткацкий станок. В восточном крыле лежали какие-то панели и доски, видимо оставшиеся от не закончившегося ремонта, а также большой и очень качественный набор инструментов, но в целом здесь было много пространства и воздуха, а вот свалки, характерной для большинства деревенских чердаков, не наблюдалось вовсе. Оно и понятно, дом только после ремонта, причем не до конца завершенного.

Глеб обратил внимание, что на чердак выходят воздуховоды, ведущие из комнат. Система вентиляции здесь была обустроена самым тщательным образом, нужно было отдать дань архитектору. Он поставил в голове галочку – спросить, кто именно делал проект реконструкции. Хороших специалистов своего дела Ермолаев ценил и собирал по всей округе, внося в отдельную записную книжку.

У одного из воздуховодов, которые он внимательно осматривал, что-то лежало. Глеб нагнулся, чтобы рассмотреть получше, взял небольшой предмет в руки и присвистнул. Это была небольшая портативная колонка с дистанционным управлением, положенная так, чтобы звук по воздуховоду распространялся по дому. Так вот откуда звучал скрипичный «Реквием по мечте».

Получается, что включить его мог любой желающий, в том числе из сидящих за столом в гостиной. Для этого нужно было всего лишь нажать на кнопку на телефоне, часах или специальном пульте, легко умещающемся в кармане и ладони. Глеб прикрыл глаза, чтобы воссоздать картинку того момента, когда заиграла музыка. Что ж, уверен он мог быть только в том, что не включал эту чертову штуку лично. И да, Тайка тоже не включала, потому что, услышав музыку, отложила нож и вилку. Заняты у его дочери были руки, ни на какую кнопку она нажать не могла. А все остальные?

Инесса Леонардовна, услышав музыку, уронила бокал, который в тот момент держала в руке. Вторая рука у нее была свободна. Павел Резанов и его жена внимательно смотрели на свою дочь, которая в тот момент вещала какие-то глупости про привидения. И дались они ей! Могли они в этот момент тайно нажать на кнопку, отправляя мелодию на колонку? Легко, причем все трое.

Наталья и Глафира сидели напротив него, Глеба, обе с довольно напряженными лицами. С одной все понятно. Ей изменяет муж, и она по этой причине сильно расстраивается, вместо того чтобы выгнать этого негодяя к чертовой бабушке. А вторая? Она отчего кинулась бить хрусталь при виде резановской племянницы? Или это она и есть та самая любовница Натальиного мужа, и соперницы, сами того не желая, встретились за одним столом? Кстати, похоже на правду, и в этой ситуации «Реквием по мечте» могла включить любая из них.

Или не могла? Пронести и спрятать колонку на чердаке нужно было до ужина, а судя по реакции обеих дам, они о том, что им предстоит встретиться, ничего не знали. Астрологическая Светлана, прокладывающая жизнь по звездам? Кирилл, щебечущий о чем-то с Тайкой в беседке? Или любой другой находящийся в усадьбе человек, пославший сигнал на колонку с кухни или просто с улицы? Думать об этом можно было до морковкина заговенья.

Глеб внезапно почувствовал, что у него испортилось настроение. Это было для него не характерно, он никогда не испытывал неприятных эмоций без видимой причины. Словосочетание «плохое настроение» вообще было для него непонятным. Он мог быть зол, мог грустить, мог болеть, но плохого настроения у него никогда не бывало. До сего момента.

По въевшейся в кровь привычке во всем докапываться до самой сути, он попытался сформулировать, что именно оказалось ему не по нраву, и с изумлением обнаружил, что неприятные ощущения где-то внутри организма вызывает мысль, что Глафира Северцева встречается с мужем Натальи. Можно подумать, ему есть до этого какое-то дело.

Моралистом Глеб себя точно не считал, и о том, что бывают супружеские измены, знал не понаслышке и ничего против не имел, сам бывал грешен. Но от того, что субтильная литераторша, оказывается, спит с чужим мужем, испытывал чувство гадливости, от которого и портилось настроение. Бред же, если рассудить.

Оставив портативную колонку там, где и лежала, он вылез через слуховое окно на крышу. Отделанная новенькой металлочерепицей, она блестела на утреннем солнце. Черепица была хороша, не из дешевых. Инесса Резанова на реставрации этого особняка точно не экономила. Впрочем, как и на всем остальном в поместье.

С крыши просматривалась практически вся территория поместья. Да и округа тоже. По крайней мере, соседняя деревня Резанка лежала как на ладони. Ее жители уже проснулись, в деревнях вообще встают рано. Глебу, обладающему прекрасным зрением, было видно, как ходят по своим дворам, занимаясь утренними неотложными делами, местные жители.

Впрочем, и работники поместья тоже уже не спали. По дорожке к большому дому шла повариха Клава. Ну правильно, к семи утра она должна приготовить завтрак, если вдруг кому из гостей придет в голову такая фантазия – встать пораньше. Чуть вдалеке ее муж Осип включил первый автоматический полив. Водный дождь разбрызгивался над яблоневым садом, чуть в стороне от жилого дома и флигеля, чтобы насос не будил ни гостей, ни хозяйку. Из своего вагончика вышли умываться к уличному умывальнику рабочие, переговаривались, весело брызгаясь водой. Не у всех этим утром было плохое настроение.

Глеб аккуратно пошел вдоль края крыши. Под ногами простиралась горизонтальная ребристая дорожка, именно для того, чтобы идти было удобнее. К тому же здесь установили ограждение, не очень высокое, но все-таки достаточное для того, чтобы обезопасить от внезапного падения. Он снова подумал о разработчике проекта, который учитывал подобные мелочи. Ограждение было вмонтировано в небольшие башенки, увенчанные чугунными шарами. Одного из них – аккурат над центральным входом – не хватало.

Глеб подошел к соседним, покачал их рукой. Держатся крепко, не оторвать. Он вернулся к оголенной башенке, на которой шара не было. Металлическое крепление белело свежим неровным срезом. Шар кто-то отпилил ножовкой. Что ж, одно понятно точно – черное металлическое ядро весом килограммов этак в пять, сброшенное с крыши высотой (перегнувшись через ограждение, он прикинул примерное расстояние до земли) метров в девять, по очень грубым подсчетам дает силу удара в сорок-пятьдесят килограммов. Вполне достаточно для того, чтобы убить хрупкую молодую женщину, чей вес немногим больше. А уж покалечить точно.

Глеб вернулся в подвал и открыл ящик с инструментами. Ножовка была здесь. Ее зубья оказались покрыты тонким черным слоем краски. Что ж, он так и думал. Немного подумав, он стащил с плеча полотенце, бережно обернул в него ножовку и зажал под мышкой. Что ж, здесь ему больше нечего делать. Стараясь ступать так же неслышно, Глеб спустился по лестнице, нырнул в собственную спальню, постоял, озираясь, примерно с минуту, после чего пристроил завернутую в полотенце ножовку на стоящем в углу шкафу. Будем надеяться, что ежедневную уборку здесь проводят не слишком тщательно.

К счастью, в ванной комнате лежала целая стопка чистых полотенец. Вытащив из нее еще одно, Ермолаев вновь вышел из комнаты и с чистой совестью направился к озеру, насвистывая незамысловатую мелодию. Ему было над чем подумать. Плавал он примерно час, может, чуть меньше. Когда-то в юности он занимался спортивным плаванием, выступая за регион на всероссийских соревнованиях и сдав норматив мастера спорта. Ему прочили большое будущее, но из спорта Глеб Ермолаев ушел в бизнес, потому что ему нужны были деньги.

Деньги защищали от предательства. Это он знал точно, а потому делал все возможное для того, чтобы не быть преданным. Бизнес и профессиональный спорт были несовместимы, поэтому с плаванием пришлось расстаться. Вот только в воде ему по-прежнему думалось лучше всего, и в любой сложной ситуации Ермолаев всегда ехал в бассейн, где наматывал бесконечные круги на плавательной дорожке до тех пор, пока решение не сформировывалось в голове окончательно.

Сейчас он плавал нечасто, от силы пару раз в месяц, но, когда представлялась такая возможность, делал это с удовольствием, как сейчас. Вода в озере была поутру прохладная, но вполне комфортная, особенно для закаленного Глеба. Уезжая в свой лесной домишко, он плавал в озере вплоть до начала ноября. Когда он, наконец почувствовав приятную усталость в мышцах, вылез на пирс, то, к своему удивлению, обнаружил стоящую на нем Инессу Леонардовну. Наблюдала она за ним, что ли?

Впрочем, не в характере Глеба Ермолаева было стесняться чего-либо, в том числе и своего тела. Он знал, что находится в отличной форме и выглядит для своих сорока шести лет просто великолепно. То, что Резанова разглядывает его с каким-то болезненным любопытством, его удивляло, но не смущало. Сколько ей? Шестьдесят восемь? Вполне возможно, что она привыкла развлекаться с молодыми любовниками. Молодыми – в смысле на двадцать лет моложе ее. Против этого Глеб ничего не имел. С ним у нее ничего не получится, правда.

Он подошел к полотенцу, лежащему на пластиковом настиле, поднял его, энергично растерся, после чего обернул полотенце вокруг талии, невзначай прикрываясь.

– Доброе утро, Инесса Леонардовна. Не надумали насчет сделки?

– Надумала, – спокойно сказала Резанова. – Мы с вами обязательно обсудим все детали. Но позже. У нас еще будет много времени для этого.

Много времени? Интересно, что она имеет в виду? Неужели и впрямь нацелилась заполучить его в любовники? Глебу внезапно стало смешно.

– Я слышала вы вчера говорили Павлу, что увлекаетесь охотой?

Действительно, в общем разговоре за ужином он упомянул, что имеет охотничий домик в лесу. И что?

– Не то чтобы увлекаюсь, – пожал плечами Глеб. – Просто для меня лучший вид отдыха – побродить с карабином по лесу.

– Тогда я намереваюсь сделать вам подарок. Уверена, вы оцените его по достоинству. Видите ли, мой покойный муж очень любил охоту и знал толк в ружьях. От него осталось ружье, которое я бы хотела вам отдать. Мои племянники совершенно не увлекаются охотой. И Павлик, и Кирюша ничего в ней не смыслят, а мне, признаться, жаль, что ружье лежит без дела. Буду рада, если оно вам пригодится.

– Спасибо, Инесса Леонардовна, но у меня есть ружье, которое мне очень дорого, – ответил Глеб. Он вовсе не намеревался брать от нее никакие подарки. Более того, желание их преподнести его настораживало. – Это подарок друзей, довольно ценный.

– Ценный? И сколько же он стоит?

В ее голосе Ермолаев расслышал нотку пренебрежения. Или это была просто усмешка?

– В денежном выражении не то чтобы очень много, хотя солидно. Полтора миллиона рублей. Но мне это ружье ценно именно тем, что это подарок.

– Ну, так будет у вас два ценных подарка, – засмеялась Резанова. Смех у нее был неожиданно молодой, звонкий. – Поверьте, я предлагаю от чистого сердца и ничего не прошу взамен. И не попрошу никогда. Если только об одном одолжении.

Вот оно, начинается. Глеб изобразил на своем лице внимание.

– Слушаю.

– Прочитать книгу, которую напишет Глафира Северцева.

– Простите, что?

– Я заказала нашей писательнице книгу о своей семье, и взамен подарка возьму с вас слово, что, когда она будет готова, вы ее обязательно прочитаете.

Глеб молчал, потому что никогда не обещал того, что не в состоянии будет исполнить. Не обманывал даже в малости. Он не был уверен, что сможет дочитать сие творение до конца, а потому и соглашаться на сделку не собирался. Да и не нужен ему никакой подарок от Инессы Резановой. Только договор на аренду леса, причем на взаимовыгодных условиях.

Резанова наклонилась и подняла с настила длинную коробку, которую Глеб только заметил. Это был деревянный ящик, такой, в которых обычно хранят ружья. Она откинула крышку и действительно достала ружье, на прикладе которого красовалась какая-то сложная гравировка.

– Глеб, я хочу, чтобы вы приняли от меня в дар это ружье, – продолжала Инесса Леонардовна. Вид у нее был взволнованный. – Поверьте, это не просто прихоть старой одинокой женщины. Мой муж был бы рад, если бы знал, что я отдаю его именно вам. Ружье делали на заказ. Обошлось оно, скажем так, недешево, но Алексей не успел им воспользоваться. У меня оно хранится как память о нем, но любая вещь должна исполнять свое предназначение, а в моем окружении нет ни одного человека, увлекающегося охотой. А вы… Я знаю, вы достойны этого ружья.

В последней фразе крылась какая-то неправильность. В ермолаевской системе ценностей человек не мог быть достоин ничего из того, что можно купить за деньги. Любви, уважения, ревности, зависти, ненависти – да, а вот какого-то там ружья – нет. Тем не менее он сделал шаг вперед и взял у Резановой оружие, которое она держала в руках. Взял и обомлел.

Была у Глеба Ермолаева такая особенность: увлекшись чем-то, он досконально изучал вопрос, вгрызаясь зубами в теорию, чтобы постичь ее до самых тонкостей. Начав ходить на охоту, он много читал про различные виды именно охотничьего оружия, а потому мог оценить то, что сейчас оказалось у него в руках.

Ружье, которое она предлагала ему подарить, было сделано в мастерской одного из самых известных мастеров-оружейников из Австрии Петера Хофера. Это был штучный образец, потому что мастер Хофер работал только под заказ, а его мастерская выпускала не больше пяти-шести ружей в год, и каждое из них являлось настоящим произведением искусства. На создание каждого подобного образца уходили тысячи часов работы, причем изготавливал их мастер только своими руками и в единственном экземпляре. На создания некоторых ружей из-за сложности гравировки уходило до двенадцати лет. Стоило все это великолепие до одного миллиона долларов.

Глеб сглотнул.

– Инесса Леонардовна, разумеется, я не могу это принять, – проговорил он и протянул ружье обратно Резановой. Пальцы против воли гладили гладкое дерево, плавно перетекающее в металл. Раньше он только читал про фантастическую точность подгонки металла к дереву в ружьях Хофера, где стык имел всего лишь сотые доли миллиметра. Сейчас он имел возможность сам в этом убедиться. – Вы, наверное, не в курсе рыночной стоимости этого ружья. Поверьте, оно сравнится в цене со всем вашим поместьем.

– Почему же, я в курсе, – напевно сказала пожилая женщина и засмеялась легко, звонко. – Мой муж очень меня любил, Глеб. И никогда не имел от меня секретов. Именно поэтому я знаю, что ружье, которое вы держите в руках, мой муж заказывал у Петера Хофера. Он специально ездил к нему, в его мастерскую, чтобы получить этот уникальный образец. А Петер известен именно тем, что не отказывается ни от одного интересного предложения, лишь бы заказчик был готов оплачивать его услуги в соответствии с их реальной стоимостью. Мой муж не экономил на качестве и всегда имел особый нюх, во что стоит вкладывать деньги. Я знаю, сколько стоит это ружье. И поверьте, мне не жаль его вам подарить.

– И тем не менее вы не можете не понимать, что я не имею никакого права соглашаться на этот подарок, – сообщил Глеб довольно резко. – Инесса Леонардовна, для бизнесмена моего уровня репутация – не пустой звук. Я свою, к примеру, выстраивал годами. И, конечно, меня трудно считать белым и пушистым, начинал я в девяностые годы, так что видал на своем веку всякое, но чего про меня точно нельзя сказать, так это что я обдираю как липку одиноких и ничего не подозревающих… женщин.

Он хотел сказать «старух». Но вовремя поймал себя за язык.

– Одиноких и ничего не подозревающих старух, вы хотели сказать, – невозмутимо поправила его Резанова. – Да не надо, Глеб, не смущайтесь. Я действительно старуха и прекрасно об этом знаю. Правдой нельзя ни оскорбить, ни унизить. Вы это запомните. И ранить тоже нельзя. Я понимаю вашу щепетильность, и, поверьте, мне она крайне приятна, потому что за свою жизнь я видела всяких людей и разную степень порядочности, вплоть до полного ее отсутствия. Поэтому давайте договоримся так. Вы возьмете у меня это ружье. Не в дар, просто в пользование. Мне очень хочется, чтобы с ним хотя бы раз сходили на настоящую охоту. Я буду рада, если вы угостите меня вашим охотничьим трофеем. А потом, когда вы прочитаете книгу о моей жизни, вы уже решите, примете мой скромный дар или нет. Если нет, я обещаю, что заберу у вас его обратно. Договорились?

Может, это и было слабостью, но пострелять из ружья Петера Хофера хотелось ужасно. Аж кончики пальцев кололись и чесались.

– Договорились, – сказал Глеб. – Охота на кабана уже открыта. На медведя тоже. На лося откроется с пятнадцатого сентября. Какого вида охотничий трофей вы предпочитаете зажарить к ужину?

– Давайте остановимся на том, что вы обязуетесь заготовить для меня на зиму запасы кабанятины, лосятины и медвежатины, – улыбнулась Резанова. – Понимаю, что для этого требуется некоторое время, но и я никуда не тороплюсь. Глафира должна написать книгу за три месяца, пожалуй, на этот срок мы и будем ориентироваться. Лады?

– Лады, – Глеб тоже улыбнулся, потому что эта женщина неожиданно начала ему нравиться. Было в ней что-то располагающее к себе. Возможно, внутреннее достоинство, наличие которого он очень ценил в людях.

– Вот и хорошо, – резюмировала она и неторопливо пошла прочь с пирса.

Слегка дрожащими руками Глеб начал укладывать ружье в сафьяновое нутро коробки. В дом он вернулся, когда часы показывали без пяти восемь. Встал, называется, пораньше. Просто сначала он проводил расследование на чердаке и крыше, потом в свое удовольствие плавал, а затем обсуждал с хозяйкой поместья подарок, оказавшийся очень странным и мало уместным для совершенно незнакомого человека.

Первой, кого он встретил, войдя в дом, была Тайка.

– Папка, – радостно приветствовала она его, – а я так и поняла, что ты купаться ходил. Проснулась, стукнулась к тебе, а тебя нет. Слушай, мне надо тебе рассказать одну умопомрачительную вещь. Ты с ума сойдешь просто, когда узнаешь, что мне вчера Инесса Леонардовна вручила для нашего сегодняшнего концерта. Ой, что это у тебя?

– А это мне вручила Инесса Леонардовна, – мрачно сказал Ермолаев. – Ружье за миллион баксов. Чтобы я сходил на охоту и заготовил ей мяса на зиму.

– Что? – поразилась дочь.

– То, что слышишь. Это действительно ружье, изготовленное мастером, который настолько виртуозно владеет технологиями металло- и деревообработки, а заодно законами физики и баллистики, что каждое его изделие – это как картина Леонардо да Винчи.

– А так бывает? – поинтересовалась Тайка и тут же потребовала: – Папка, расскажи.

Его дочь обладала пытливым умом и была жадна до всего нового. Ее действительно заинтересовало ружье.

– Пойдем ко мне в комнату, спрячем куда-нибудь эту бесценную вещь, а я заодно переоденусь, потому что ужасно хочу есть. Тем более что пахнет умопомрачительно.

– У Клавдии потрясающие сырники, я съела четыре штуки. Может, расскажешь за завтраком?

– В мокрых плавках я на завтрак не пойду. Твой отец – приличный человек, – сообщил Глеб. – Да и орать на всю округу о сделанном мне презенте не буду. На месте родственников дражайшей хозяйки я бы не очень обрадовался тому, что она разбазаривает их потенциальное наследство.

Вместе с Тайкой они поднялись на второй этаж, Глеб ушел в ванную комнату принимать душ и переодеваться и рассказывал оттуда, зная, что Тайка внимательно его слушает.

Петеру Хоферу сейчас было шестьдесят шесть лет. В молодости он обучался профессии оружейника, проехав более десяти стран мира, после чего открыл свою мастерскую. За годы работы он создал более двухсот эксклюзивных ружей под почти сто типов патронов, применяя более двадцати вариантов расположения ствола, более трехсот сочетаний разных калибров и необычных механических конструкций. Именно Хоферу принадлежит изобретение боковых замков для ружей без внешних винтовых креплений, что позволяет выполнять на досках небывалой красоты гравировку.

Мастера, помогающие в ее нанесении, работают под сорокакратным стереомикроскопом, потому что гравировки содержат более восьми тысяч штрихов на один квадратный миллиметр, и это достижение даже занесено в Книгу рекордов Гиннесса.

Сюжеты для рисунков тоже уникальны, хотя всегда содержат сцены охоты. Некоторые заказчики предоставляют мастеру свои фотографии, чтобы запечатлеть на прикладе ружья память о выездах на диких животных или дичь, а также участие в дорогостоящих сафари. На других же образцах оружия изображены сцены доисторических, древнеегипетских или древнегреческих времен.

– Ружья Хофера могут позволить себе по-настоящему состоятельные люди, – рассказывал Глеб, выйдя из ванной комнаты уже полностью одетым и готовым к завтраку. – Их дарят президентам, членам королевских семей или очень богатым бизнесменам. Признаться, я даже думать не мог, что Алексей Тобольцев был настолько богат, что мог позволить себе заказать у Хофера ружье стоимостью в миллион долларов.

– Ты и сейчас не все про него знаешь, – сообщила в ответ Тайка. – Он был настолько богат, что смог позволить себе скрипку Страдивари, да не простую, а «Хаммер», являющийся шестой по дороговизне скрипкой в мире.

– Ты хочешь сказать… – начал Глеб, но дочь не дала ему закончить.

– Да, папочка. Инесса Леонардовна дала мне скрипку стоимостью в три с половиной миллиона долларов для того, чтобы я сегодня вечером сыграла с ней дуэтом.

– А мне ружье еще за миллион, чтобы я заготовил ей мяса. А на Глафиру Северцеву, пишущую книгу, которую я зачем-то обязательно должен прочитать, сбрасывают с крыши чугунный шар, который ради этого специально спиливают ножовкой.

– Да ты что? – поразилась Тайка.

– Ага. Я ее нашел. Ножовку.

– Где?

– На чердаке. Только пока мы не будем об этом никому говорить.

– Папочка, ты ведешь расследование, да? – с блеском в глазах спросила Тайка. – Нет, наверное, это опасно, но зато чертовски интересно. Если что, я буду тебе помогать.

– Тая, не говори глупостей, – с досадой сказал Глеб, – я не веду никакого расследования. И тебе запрещаю. Мне просто очень нужно понять, что именно здесь происходит.

Глава пятая

Глафира

Всю ночь на субботу Глафира проспала как убитая и, проснувшись утром без десяти восемь, немало подивилась этому обстоятельству. После всей нервотрепки вчерашнего вечера, связанной с неожиданной встречей с женой Валеры, а потом ночного происшествия, в котором она уцелела просто чудом, сон Глафиры был крепок и безмятежен, и проснулась она отдохнувшей, полной сил и в отличном настроении. Ну надо же, как бывает. Весь прошлый год она маялась бессонницей, и тут на тебе.

Приняв душ и приведя себя в порядок, Глафира поспешила на завтрак. Несмотря на плотный ужин, она проголодалась, и это притом что обычно мало и плохо ела. Все-таки поместье Резановых действовало на ее организм благотворно. На ночь дверь она заперла изнутри на маленький засов-защелку и сейчас, отодвинув его в сторону, дернула за ручку, чтобы выйти в коридор. Дверь не поддалась.

Странно. Глафира снова подергала защелку туда-сюда и нажала на ручку, однако дверь и не думала сдаваться, поскольку была заперта. Видимо, ночью она просто механически заперла ее не только на засов, но и на ключ. Ключ лежал на антикварном туалетном столике с зеркалом, там же, куда Глафира его вчера положила. Вставив его в замочную скважину, она попыталась его повернуть, но ничего не получалось. Ключу что-то мешало, как будто снаружи был вставлен еще один. Это что же получается, кто-то запер ее в комнате?

Ничего страшного в этом не было, а вот необъяснимое было, и Глафира невольно поежилась, потому что не любила, когда чего-то не понимала. Кому понадобилось запирать ее среди ночи, и связано ли это с тем, что вчера ей на голову чуть не свалился кусок чугуна, грозящий пробить череп?

Ответа на этот вопрос у Глафиры не было, как и понимания, что делать дальше. Она находилась в восточном крыле дома совершенно одна, а потому стука в дверь и криков все равно никто не услышит. От этой мысли ей снова стало не по себе. Подойдя к открытому окну и распахнув его пошире, Глафира оценила расстояние до земли. Выделенная ей спальня находилась на втором этаже, а потолки в доме были высокими, еще дореволюционными. До разбитой внизу клумбы метров шесть, не меньше.

На мгновение она представила, как спускается из окна по скрученной простыне и, несмотря на то что ситуация мало располагала к веселью, все-таки улыбнулась. Так, у нее есть телефон, по которому можно позвонить, чтобы к ней пришли на помощь. Вот только кому? С Таисией Ермолаевой она обменяться номерами не успела, телефонов остальных гостей усадьбы тем более не знала. Мама или оставшиеся в городе знакомые, а также Валера мало могли ей помочь. Оставалось только сдаваться на милость хозяйки усадьбы.

Набрав номер Инессы Леонардовны, Глафира замерла, слушая, как ввинчиваются в ухо длинные гудки, равномерные и беспристрастные. Резанова взяла трубку после пятого.

– Да, Глафира, я слушаю вас.

– Инесса Леонардовна, мне очень неудобно вас беспокоить, но я не могу выйти из своей комнаты.

– Почему? – явно удивилась хозяйка. – Вы плохо себя чувствуете?

– Нет-нет, все в порядке. Просто меня кто-то запер. Снаружи в замочную скважину вставлен ключ, поэтому я не могу открыть дверь.

– Что за чушь? – Резанова явно удивилась еще больше. – Откуда он мог взяться? Все запасные ключи хранятся на связке в ящике буфета в столовой.

– Я не знаю, – Глафира почувствовала легкое раздражение. – Пожалуйста, попросите, чтобы кто-нибудь пришел и выпустил меня.

– Я сейчас наберу Клаву, – помолчав, сказала хозяйка. – А если что-то случилось с замком, то она, разумеется, организует Осипа, чтобы он все починил. Подождите, дорогая. Сейчас разберемся, что именно произошло.

Клава вместе с Осипом появилась за дверями спустя минуты три, не больше. Постучала негромко, спросила своим зычным голосом:

– Глаша, что у вас тут случилось? Инесса Леонардовна сказала, вам помощь нужна.

– Отоприте меня, там ключ снаружи вставлен, – попросила Глафира.

– Тут нет никакого ключа, – немного помолчав, чуть встревоженно сказала кухарка. – Да и неоткуда ему взяться. Их от каждой комнаты всего два. Один у вас, другой вот, у меня, на связке.

И с чего Глафира взяла, что замок забит именно другим ключом? В него вполне могли натолкать бумаги или еще чего-нибудь, мешающего нормальному функционированию двери.

– Значит, затолкали что-то, чтобы я не смогла изнутри ключ повернуть, – сказала она, присела на корточки и заглянула в замочную скважину. С другой стороны на нее смотрел внимательный глаз Клавы. Замочная скважина была совершенна чиста.

– Нет тут ничего, – сказала повариха растерянно. – Глашенька, вы попробуйте ключик вставить и тихонечко повернуть. Против часовой стрелки надо.

Кажется, Глафиру тут держали за идиотку. Впрочем, она и сама себя ею сейчас ощущала. Вставив ключ, который она все еще держала в потной ладошке, и удивившись, как легко он зашел, она повернула его два раза и легко открыла дверь. Клавдия и Осип смотрели на нее во все глаза.

– Там что-то мешало, – проговорила Глафира слабым голосом. – Я клянусь, что не могла вставить ключ. Просто, пока вы шли, это кто-то достал.

– Кто? – спросила Клавдия с сомнением в голосе. Сделала шаг и положила ладонь Глафире на лоб, словно проверяла, нет ли температуры. – Мне как Инесса Леонардовна позвонила, я сразу ключи из ящика достала и наверх поднялась. И Осип со мной был, мне его ждать не пришлось. И по дороге мы никого не встретили. Не было тут никого, вот что я вам скажу. Ну да ладно, не беда. Разъяснилось все, и слава богу.

Повариха с мужем ушла, оставив Глафиру в тягостном недоумении. Она точно знала, что ничего ей не привиделось. Дверь была заперта снаружи, и отпереть ее не представлялось возможным. Просто, пока она разговаривала с Инессой Леонардовной, а потом ждала Клаву и Осипа, тот, кто ее запер, стоял в коридоре и, дождавшись, когда она начнет звонить, потихонечку освободил замок и ушел, умудрившись остаться незамеченным. Кто? Зачем?

«В этом доме есть привидения», – зазвучал у нее в голове тоненький голос Еленки Резановой, и Глафира помотала головой, чтобы его отогнать. Никаких привидений не существовало, это она своим рациональным мозгом знала точно. До сегодняшнего дня.

Немного смущенная, она спустилась вниз и прошла в кухню-столовую, где уже снова хозяйничала Клавдия. Та бросила на нее косой взгляд, но промолчала, решив, что инцидент исчерпан. Вздохнув, Глафира уселась за стол и потянула с общей тарелки симпатичный румяный сырник. М-м-м-м, как вкусно.

– Каша или яичница? – спросила Клавдия миролюбиво.

– Спасибо, я сырниками и бутербродами обойдусь. Не буду вас обременять, – отказалась от дополнительного блюда Глафира. – Кофе только можно?

Клавдия поставила перед ней большой кофейник с горячим ароматным кофе. Глафира глянула на часы. Без пятнадцати девять.

– А все остальные уже поели? – спросила она с набитым ртом, потому что оторваться от сырников было решительно невозможно.

– Так смотря кого вы имеете в виду. Марианна с Елкой позавтракали уже, а Павел еще спит. У него проблемы со сном, он может только под утро забыться, так что отдыхает еще. Кирилл к Инессе Леонардовне ушел. У них там дела какие-то компьютерные, я уж не знаю, потому что не понимаю в этом ничего. Так что он прибежал взъерошенный спросонья, кофе глотнул и убежал. Но он вообще никогда по утрам не ест. Наталья еще не появлялась, а вот Светлана позавтракала и ушла по скайпу консультацию давать.

– Какую консультацию?

– Астрологическую. Она же гороскопы составляет и консультирует желающих свою жизнь по звездам выстроить. За деньги, разумеется.

Судя по голосу, работу за деньги повариха считала чем-то предосудительным. Или просто Светлану недолюбливала.

– Эти, гости которые, отец с дочкой, ни свет ни заря встали. Бизнесмен этот, почитай, целый час в озере плавал. Спортсмен, видно. Потом завтракали они, еду мою очень оба хвалили.

– Правда очень вкусно.

– Ну, так я свое дело знаю, – с достоинством сообщила Клавдия. – Хорошо готовлю, этого не отнимешь. И хозяйство веду хорошо.

Итак, с утра из своих комнат не выходили только Павел и Наталья. Получается, они не могли запереть Глафиру в ее комнате. А все остальные могли? Как понять, во сколько бизнесмен Ермолаев ушел на озеро и во сколько вернулся, где именно в тот момент, когда комната была заперта, находились Марианна, Елка и Таисия, когда ушел во флигель Кирилл? Нет, она не будет про это думать и подозревать тоже никого не станет, потому что так можно с ума сойти.

После вкусного и сытного завтрака Глафира вернулась в свою комнату и принялась за работу. Субботний день ничего в ее графике не менял, потому что дедлайны сурово поджимали со всех сторон, а уже послезавтра должна была начаться ежедневная работа еще и по резановской книге. Суровая дисциплина – вот что лежит в основе успеха любого писателя. Хотя, наверное, про не писателей можно сказать то же самое. За компьютером она просидела до часу дня, выполнив все намеченные планы. Никакие привидения ей не мешали.

Обедали благодаря хорошей погоде в беседке. Огромный круглый стол, накрытый белоснежной скатертью, ломился от закусок. На расположенной неподалеку мангальной площадке Осип жарил шашлыки, рядом исходил ароматным паром плов в чугуне. Почему-то думать про предстоящий обед было радостно. Глафира любила пикники на природе, и даже чужая компания и присутствие в ней Натальи не могло испортить ей настроения.

Она вдруг вспомнила, что сегодня почти не общалась с Валерой. Нет, он писал ей несколько раз, но она, работая над рукописью, ответила, что ей пока некогда и что обязательно свяжется с ним, когда освободится. Признаться, раньше она себе такого не позволяла. Но здесь, в поместье, весь ее роман почему-то стал казаться далеким, немного пошлым и отчего-то чужим, как будто не имеющим к ней отношения. Наверное, правильно она решила приехать сюда на три месяца. Здесь ей гораздо легче дышится.

Гости уже сидели в беседке, Глафира пришла последней, и под взглядами собравшихся ей стало неуютно, особенно под холодным и безразличным Натальиным. Та скользнула по ней глазами и отвернулась, словно писательница Северцева не представляла совершенно никакого интереса. Да и слава богу.

– Инесса, мне все-таки нужно с тобой поговорить, – Светлана, похоже, уже не в первый раз пыталась привлечь внимание хозяйки дома.

– Говори, – согласилась та.

– Мне нужно наедине. Вчера и сегодня с утра ты не нашла для меня времени, хотя с остальными уже переговорила, – в голосе женщины сквозило скрытое, но все-таки недовольство.

– Светка, вчера у меня были деловые переговоры с господином Ермолаевым, а потом Павел получил аудиенцию, воспользовавшись своим старшинством.

Она так и сказала, «аудиенция», и Глафире отчего-то стало смешно. Все-таки барские замашки у Инессы Леонардовны водились, да еще какие.

– Сегодня же у меня были свои дела с Кириллом. Это я просила его приехать, и ему еще нужно успеть кое-что сделать, так что оттягивать наш разговор я не могла. А потом, – Резанова вдруг улыбнулась. Улыбка удивительно красила ее немолодое, но все еще красивое лицо, – потом мы с Таечкой репетировали наш вечерний концерт. После ужина мы устроим небольшое выступление. Скрипка и фортепиано. Так что ждем всех в библиотеке.

Лицо Светланы исказилось.

– Я не люблю самодеятельность. Инесса, мне правда очень нужно, чтобы ты уделила мне время.

– Светка, ну разумеется, мы пообщаемся. Я тебе обещаю, а сейчас давайте приступим к обеду, потому что у меня есть правило, никогда не разговаривать за столом о делах.

Закуски, окрошка, а потом шашлыки и плов оказались выше всяких похвал. Глафира так объелась, что ей даже дышать было трудно. Кроме того, она с огромным интересом участвовала в беседе, которую вели Таисия и Кирилл. Было видно, что они симпатизируют друг другу, кроме того, разговор шел об искусственном интеллекте, а именно в этой теме она собиралась разобраться для следующего своего романа, поэтому не стеснялась задавать вопросы, а молодые люди охотно и подробно ей все объясняли, иногда соглашаясь, а иногда споря друг с другом.

Бледный и молчаливый Павел Резанов ел мало и неохотно. Вид у него был совсем больной и измученный. Марианна с тревогой поглядывала на мужа и с робостью на Инессу Леонардовну, словно хотела о чем-то ее попросить, но не решалась. Глафира заметила, что за Резановым следил и еще один участник обеда – бизнесмен Ермолаев. Наблюдение он вел основательно, хотя и незаметно. Интересно, и что ему надо от этой семьи.

Ермолаев вообще вызывал у Глафиры интерес. Разумеется, исключительно писательский. Такой типаж было просто грех не использовать в дамском романе. Высокий, крупный, но не толстый, с широкой, похоже, отлично накачанной спиной, рельефными бицепсами, выпирающими из рукавов футболки, крепкими ляжками, плотно обтянутыми синей джинсой.

Дойдя в своих мыслях до ляжек, Глафира немного смутилась и перевела взгляд на ермолаевское лицо. Оно не было открытой книгой, по этому лицу собеседник или сторонний наблюдатель не могли прочитать ничего. Взгляд холодных серых глаз тоже ничего не выражал. Он был с виду безразличным, но на самом деле внимательным, и это несоответствие сразу давало понять, что человек совсем не прост.

Красавцем Ермолаева назвать было трудно, но, несомненно, он был, что называется, интересным мужчиной, и это зависело, в том числе от печати несгибаемой властности и воли на лице. При первом же взгляде становилось ясно, что этот человек всегда и во всем принимает решения сам, а также, что вставать у него на пути не рекомендуется. При том он обожал свою дочь, а та отвечала ему тем же и своего сурового отца ни капельки не боялась.

Такой человек, как Ермолаев, все должен был делать широко, с размахом, без оглядки на чье-то мнение или какие-то выдуманные правила и приличия. Он со вкусом ел, откусывая крепкими белыми зубами половину хрусткого пупырчатого огурца так, что рот Глафиры непроизвольно наполнился слюной. Она тут же взяла с блюда такой же огурец и откусила половину. Огурец оказался крепким, сочным, ароматным, немного колючим и очень вкусным. Таким, как в детстве. Унылые огурцы из супермаркета не шли с ним ни в какое сравнение.

Инесса Леонардовна принялась рассказывать, как договорилась с Ермолаевым о заготовке дичи на зиму.

– Надо же такому случиться, что у нас один охотник за столом, – посетовала она, обращаясь к Павлу и Кириллу. – И что же вы, мальчики, охотой никогда не увлекались? Вот мой Алексей очень это дело любил.

– Ну, тоже не сразу, – усмехнулась Светлана. – Это его дядя Коля приохотил. Папа сначала никак не мог понять, зачем мерзнуть в лесу на снегу для того, чтобы подстрелить кабана, или в болоте мокнуть, а дядя Коля, папин подчиненный, а потом компаньон, с которым они бизнес начинали, все уговаривал папу хотя бы раз с ним съездить. И уговорил. И после первого же раза папа вернулся другим человеком и с тех пор очень любил охоту. Дядя Коля вообще был очень важным для папы человеком. Они вместе фирму «Ника» создавали. И название ей дали по началам их имен – Николай и Алексей. Правда, потом они разошлись по жизни. Инесса, ты точно не приложила к этому руку?

– Нет. Разборки между ними велись несколько лет, но меня он в них не посвящал, – со спокойным достоинством отозвалась Резанова. – Знаю только, что этот человек был конченым мерзавцем.

– Дядя Коля? Инесса, да ты с ума сошла. Милейший был человек. В моем детстве всегда катал меня на плечах.

– Это еще не показатель, что человек хороший. Хотя к охоте Алексея действительно пристрастил именно он. Ксюша, детка, осторожнее.

Последние слова относились к горничной, которая внесла в беседку блюдо с новой порцией плова. Запнувшись, девушка чуть не упала, перевернув свою ношу. Рядом был Кирилл, но он даже не попытался помочь, наоборот, рванул в сторону, чтобы горничная нечаянно его не задела. Глеб Ермолаев успел подхватить блюдо, водрузил его на стол, подул на обожженные пальцы.

Итак, этот человек, оказывается, еще и охотник. Что ж, было трудно заподозрить в нем склонность к какому-нибудь другому, менее мужскому занятию. «А утки уже летят высоко. Летать так летать, я им помашу рукой», – совершенно некстати вспомнилась Глафире песня Александра Розенбаума.

Она представила, как сидящий напротив нее человек, одетый в камуфляжный костюм, прикладывает ко лбу ладонь, чтобы защититься от бьющего в глаза солнца, и высматривает добычу. Двигается он, наверное, плавно и скупо, контролируя каждое движение, а стреляет метко, без промаха. Интересно, как он занимается любовью?

В этом месте своих рассуждений Глафира оказалась совершенно неожиданно для самой себя и снова смутилась. Фу, как неприлично.

– На мне узоров нету и цветы не растут, – услышала она и не сразу поняла, что Ермолаев обращается именно к ней.

– Простите, что?

– Вы уже более пяти минут рассматриваете меня самым бесстыдным образом. Я сообщаю вам, что во мне нет ничего такого, что оправдывало бы столь пристальный интерес.

Вот теперь ему удалось смутить ее так сильно, что Глафире стало жарко. Она почувствовала, как пламя заливает лицо, шею, грудь, руки стали влажными, она незаметно вытерла их о край скатерти.

– С чего вы взяли? Я просто задумалась.

– Могу я поинтересоваться, о чем?

– Нет, не можете. Скажите лучше, вы выяснили, почему ночью свалился этот проклятый шар?

– Нет, и не думал даже, – почему-то по его лицу Глафира понимала, что сейчас Ермолаев врет. – А вы? Вы, кстати, все утро не выходили из своей комнаты, потому что прятались от повторного нападения?

– Я не выходила, потому что работала.

– В субботу?

– Я работаю тогда, когда мне нужно догнать график. Название дня недели никакого значения в этом случае не имеет. И я ни от кого не пряталась.

Инесса Леонардовна слушала их тихую перепалку с немалым интересом.

– О каком шаре вы говорите? Что произошло ночью?

– Я не успел вам рассказать, но одна из металлических конструкций, установленных на крыше, сегодня ночью свалилась вниз, по счастливой случайности никого не задев.

– Никого? Чугунный шар с крыши? Упал вниз? Господи, боже ты мой, почему мне никто об этом не рассказал?

– Потому что вы были заняты, – Ермолаев коротко пожал плечами. – Я собирался с вами про это поговорить, но позже, когда вы освободитесь.

– И кто чуть не пострадал? Глаша, вы?

– Перед входом были госпожа Северцева и моя дочь, – ответил Ермолаев.

– Тая? Боже мой, – Инесса Леонардовна прижала руку к груди. Лицо ее побледнело. – Нет, кажется, все зашло слишком далеко, с этим нужно что-то делать.

– Что именно зашло далеко, Инесса Леонардовна? – голос Ермолаева звучал мягко, но Глафиру было не обмануть, она хорошо слышала словно спрятанный внутри пуха металл.

– Мы поговорим, Глеб, – пообещала Резанова, видимо тоже его расслышавшая. – Я обязательно вам все расскажу. Сейчас Кирюша кое-что проверит, и я буду готова к разговору завтра. Не уезжайте, пожалуйста, пока мы не поговорим. Обещайте мне это.

Ермолаев оценивающе смотрел на нее, словно взвешивая, давать подобный зарок или нет.

– Хорошо, я обещаю, – наконец ответил он.

– Осип, – позвала хозяйка. Тот отложил кочергу, которой орудовал у мангала, и подошел ближе. – Ты должен подняться на крышу и посмотреть, что случилось. Нужно проверить, хорошо ли закреплены остальные шары и, если что, вызвать подрядчика. Еще не хватало, чтобы произошла трагедия.

Ермолаев, Глафира видела, открыл и тут же закрыл рот, как будто хотел что-то сказать, но передумал. Он совершенно точно что-то скрывал, и Глафире это не нравилось. Ей вообще не нравилось все происходящее, и это несмотря на то, что в усадьбе ей было хорошо. Раздвоение личности у нее, не иначе.

В воздухе было разлито предчувствие опасности, и эту субстанцию, неопределяемую ни на ощупь, ни на цвет, ни на запах, Глафира ощущала так четко, будто она и впрямь существовала физически. В подтверждение ее мыслей солнце скрылось за внезапно набежавшую тучу. В беседке сразу стало темно, как в клетке с попугаем, на которую накинули покрывало. И гомон голосов тут же стих, словно сидящие за круглым столом люди и правда были попугаями, которым выключили свет.

– Что это? – удивленно спросила Марианна. – Я смотрела прогноз погоды, сегодня совершенно точно не обещали грозы.

– Так грозы и нет, – заметил Кирилл. – Просто туча. Налетела и уйдет. Вы чего?

– А если и будет гроза, – философски заметила Инесса Леонардовна, – так что в этом страшного? Дождь всегда хорошо, он землю поит. Если боитесь промокнуть, можно в дом перебраться, хотя я поддерживаю Кирюшу. Не будет никакого дождя.

Тем временем поднялся ветер, сильный, почти штормовой, разом сдувший со стола салфетки. Обычно такое бывало именно перед грозой, но Глафиру это не беспокоило. Грозы она не боялась и промокнуть тоже.

– Смотрите, эта туча ужасно похожа на привидение! – радостно закричала Елка. – Глядите все. Ну правда же, причем именно такое, как в мультиках показывают.

Глафира подняла глаза к небу. И правда, на небе колыхалось привидение, словно накрытое белой простыней. Острый глаз у девчонки.

– Осип, успеешь дожарить новую порцию шашлыков до того, как хлынет? – спросил Павел.

Тот бросил взгляд на небо, усмехнулся, покачал головой.

– Так Инесса Леонардовна права. Не ливанет. Сидите спокойно. А новая порция уже на подходе. Две минуты, и подам.

Действительно, спустя пару минут он водрузил на стол блюдо, на котором горкой лежало только что снятое с шампуров жареное мясо. Аромат оно издавало такой, что у Глафиры, хоть она и была уже сыта, рот тут же снова наполнился слюной. В беседке вся компания сидела еще примерно час. Дождь так и не случился. Ветер стих, унеся куда-то тучу, снова засияло солнце.

Разморенные от обильной еды гости поместья уже не сидели за столом, а ходили туда-сюда. Молодежь – Елка, Таисия и Кирилл сбегали на озеро искупаться, а вернулись с туеском поздней малины, которую втихаря собрали где-то в кустах. Наталья сходила в дом за книгой и теперь читала, сидя в уголке беседки в кресле-качалке. Светлана то и дело отлучалась, потому что разговаривала по телефону с заказчиками своих гороскопов. Глафира подивилась тому обстоятельству, что, судя по всему, это было очень выгодным занятием.

Сама она тоже ненадолго покидала беседку, чтобы принести ноутбук и показать Глебу Ермолаеву образец нового буклета, разработанный ею для фанерного завода в городе Малодвинске. Завод входил в лесопромышленную корпорацию, с которой Глафира сотрудничала, а его пиар-менеджер, а по совместительству и жена директора Женя Васильева была такой толковой, что работать с ней оказалось сущим удовольствием.

Буклетом, разработанным специально для продвижения завода в очень непростое для лесопромышленников время, Глафира гордилась, потому что тексты в нем были легкими и воздушными, несмотря на довольно приземленную выпускаемую продукцию. Мало что сравнится в отсутствии романтичности с фанерой. Ермолаев мимоходом сказал, что думает над новыми путями сбыта, он тоже занимался лесом, вот Глафира и решила показать товар, что называется, лицом.

– А в какие страны завод собирается увеличивать поставки? – спросил Ермолаев.

Она нахмурилась, потому что почуяла в вопросе подвох. Ну уж нет, чужую коммерческую тайну она раскрывать не станет.

– Вы не пугайтесь сразу, – посоветовал ей собеседник, чуть улыбнувшись. Она уже заметила, что он умеет улыбаться глазами, оставляя губы и все лицо совершенно неподвижными. – Я не вынюхиваю чужие секреты. Просто если Андрюха Васильев собирается окучивать Китай, то вот вам готовый переводчик, который будет рад попрактиковаться в китайском.

Глафира смотрела на него непонимающе. И вдруг поняла.

– Елка?

– Да, если хотите знать, я уже с ней договорился.

– А у нее достаточный уровень языка? Я слышала, что она только год занимается.

– Думаю, для перевода технической литературы со словарем вполне. Кроме того, она всегда может посоветоваться со своей учительницей. Девчонке в радость быть полезной. Она загорелась, когда я ей это предложил. Хотя мне нужен всего-навсего раздел на сайте на китайском языке. По-моему, этой дитятке крайне хочется, чтобы ее считали взрослой и полезной. И вообще обращали на нее внимание.

– А с чего вы взяли? Она единственная дочь в очень благополучной семье.

Ей показалось, или Ермолаев смотрел на нее теперь с легким сожалением.

– Между прочим, именно в благополучных, а точнее, очень благополучных семьях случается так, что родители слишком зациклены друг на друге, а их дети предоставлены сами себе. Поверьте, я такое не раз встречал.

Глафира хотела уточнить, с чего Ермолаев это взял, но тут к нему подошла вернувшаяся с речки дочь, предложила малины, и так заинтересовавший Глафиру разговор прервался. К пяти часам все окончательно разошлись, а Клава закончила убирать со стола. Беседка, в которой Глафира осталась сидеть со своим компьютером, поскольку, взяв его в руки, решила заодно поработать, опустела. Даже Наталья куда-то ушла. И слава богу, оставаться с ней наедине Глафира не стремилась.

Из дома едва слышно доносились звуки музыки. Это Инесса Леонардовна и Тася опять репетировали свой вечерний концерт. Окна и двери они закрыли, видимо, чтобы не услаждать уши слушателей раньше времени. Тем не менее в доме музыка явна была слышна громче, поэтому, как отмечала краем глаза Глафира, большинство обитателей усадьбы предпочитали проводить время на улице.

Елка с Кириллом играли в бадминтон на лужайке между березами у озера. Павел флегматично качался в гамаке, его жена дремала на качелях. Светлана шла от ворот, видимо, ходила что-то забрать из своей машины, Натальи было по-прежнему не видно, впрочем, как и Глеба Ермолаева. Это было хорошо, потому что бизнесмен отчего-то стал Глафиру задевать.

– Это действительно были они, – услышала она голос Клавдии и повернула голову.

Та разговаривала с мужем, чистящим мангал от углей.

– И что? – глухо произнес тот. – Зачем тебе это знать? Что это меняет?

– Ты что, забыл? Ты хочешь все это простить?

– Я бы, может, и простил, да зеркало не дает, – Осип нехорошо усмехнулся. – Только, Клава, ворошить это все равно что горячие угли переворачивать. Такой пожар можно разжечь, что все в нем сгорит.

– Пожар, – с горечью произнесла Клавдия, – что нам теперь еще один пожар. Один пережили и из второго выберемся.

Глафира вдруг осознала, что подслушивает. Это было нехорошо, поэтому, захлопнув крышку компьютера, она вышла из беседки. При виде ее Клавдия замолчала.

– Ужин в восемь, – сообщила она довольно нелюбезно.

– Какой ужин, – Глафира рассмеялась от одной мысли о еде. – После такого обеда я не буду есть, как мне кажется, целую вечность.

– Это только кажется, – голос Клавдии стал менее морозным. – Да и ужин сегодня легкий. Рыба запеченная. Подам со свежими овощами. А после концерта чаю попьем с печеньем. Я домашнее напекла.

Нет, определенно, у Глафиры был шанс за три месяца, проведенные в этом месте, поправиться.

– Клава, вы волшебница, – нараспев произнесла она. – Инессе Леонардовне несказанно с вами повезло.

До ужина Глафира еще немного поработала, позвонила маме, ответила на звонок Валеры, который держался как-то натужно. Видимо, от мысли, что жена и любовница квартируют под одной крышей, ему было тревожно. Что ж, им всем осталось потерпеть меньше суток. Завтра утром, максимум днем Наталья уедет. Прибежав на ужин, Глафира сунула ноутбук на подоконник на кухне, решив, что заберет его позже. Подниматься в свою комнату не хотелось, как и переодеваться к ужину.

Закончив трапезу, все собрались в библиотеке, где стоял рояль. Не пианино, а самый настоящий рояль. На аутентичном для барской усадьбы оформлении комнат Инесса Резанова тоже не экономила. Музицировали они с Тасей хорошо. Молодая девушка оказалась талантливой скрипачкой, да и инструмент, на котором она играла, делал свое дело. Подобной глубины звука Глафира никогда раньше не слышала. Страдивари же!

Пальцы Инессы Леонардовны бегло порхали над клавишами, видно было, что у нее за плечами явно есть музыкальное образование. Глафира спросила у сидящего рядом Павла, и тот подтвердил ее догадку.

– Тетя окончила консерваторию по классу фортепиано. Ее приглашали выступать за границей, в советские годы это казалось невероятным. Конечно, речь шла о Венгрии, стране социалистического лагеря, но тем не менее. Сначала что-то не срослось. Кажется, она тогда заболела, не смогла вовремя уехать, но потом все-таки ее взяли, почти через год, потому что она действительно считалась хорошим исполнителем. И, кстати, именно там, в Венгрии, она и познакомилась со своим будущим мужем, дядей Лешей. Он тогда был женат, поэтому какое-то время они просто встречались, а потом он все-таки ушел из семьи, женился на тете Инессе, и они в любви и согласии прожили тридцать лет. Правда, концертировать ей больше не пришлось. Дядя Леша всегда достаточно зарабатывал для того, чтобы его жена сидела дома и не работала, а украшала быт. Например, знаете, что он подарил тете Инессе на сорокалетие?

Глафира не знала.

– Прижизненное издание Цветаевой. Точнее, рукопись ее стихотворения с автографом. Тетя всегда любила ее творчество, и дядя не пожалел денег на такой щедрый подарок.

Глафира тоже любила Цветаеву, а потому решила, что во время работы над будущей книгой обязательно попросит Резанову показать ей подаренную мужем рукопись. Интересно же.

После окончания концерта пили чай с печеньем, как и обещала Клавдия. Разговор крутился вокруг астрологии и астрономии. На предстоящую ночь в этом году приходился знаменитый поток Персеиды. По заверениям Светланы, это было мощное время для загадывания желаний.

– Сегодня нужно вспомнить про самые сокровенные мечты, причем не просто поностальгировать, а вернуть к жизни те из них, которые были несправедливо забыты. Сегодня ночью никто не должен спать. Поверьте, вы от этого только выиграете.

– Нет уж, я на боковую, – зевнув, сказал Павел. – У меня просто глаза закрываются, так что спокойной ночи всей честной компании. Марьяша, ты идешь?

– Конечно, любимый, – Марианна грациозно поднялась с кресла, в котором сидела. – Спокойной ночи.

– А я пока не пойду спать, я хочу наблюдать метеорный поток. Кто со мной? – вскинулась Елка.

– Еленка, ты тоже ляжешь спать, – непререкаемым голосом объявила Марианна. – Никаких наблюдений за звездами. Максимум, из окна. Поняла? Не нужно ночью выходить из дома. Я тебе запрещаю.

– Августовский звездопад еще называют «Слезы святого Лаврентия», – сказала Глафира, заметив, что Елка явно собирается надерзить в ответ на безапелляционный материнский запрет. – Елочка, ты, правда, хочешь смотреть на чьи-то слезы?

– А почему он так называется? – «купилась» на ее трюк Елка.

Все-таки для своих восемнадцати лет девушка была чудо как наивна.

– Так звали одного из дьяконов Древнего Рима, которого подвергали религиозным преследованиям и даже пыткам. Падающие звезды символизируют слезы, которые текли по его лицу, когда святого мучили. И исполняются в эту ночь желания только тех, кто помнит о страданиях святого Лаврентия. Иначе это не работает.

– А наша писательница помнит о страданиях всех людей или только святых? – саркастически осведомилась Наталья.

Глафира просто физически ощущала льющуюся из нее враждебность. Знает или не знает? Может, просто интуитивно чувствует в Глафире врага? Впрочем, от этого не легче.

– Я тоже пойду спать, – мягко сказала она. – Спокойной ночи.

Поднимаясь по лестнице в свое крыло, Глафира думала о том, что завтра Наталья уедет, и вся эта неловкая, мучительная для нее ситуация сойдет на нет. Войдя в комнату, она вдруг почувствовала странный озноб, словно температура разом упала на несколько градусов. Еще в комнате стоял какой-то странный запах, резкий, неприятный, похожий на запах свежей крови. Глафира заперла дверь на ключ, оставила его в дверях, чтобы снаружи ей снова ничего не напихали в замочную скважину, щелкнула выключателем на стене, повернулась и едва сдержала крик. На кровати, застеленной шелковым покрывалом, лежала отрубленная куриная голова.

Таисия

Тася никак не могла прийти в себя. Адреналин в крови не давал уснуть. Она сидела на подоконнике и смотрела в окно. На луну и падающие звезды, которые, как на грех, не падали. Ни одна. Никакой поток Персеиды ей был не нужен, да и загадывать желания Таисия Ермолаева не стремилась. Девушка она была конкретная, вся в отца, а потому мечтания полагала делом пустым и бессмысленным. Если что-то хочешь, делать нужно, а не предаваться глупым иллюзиям.

Работать она начала с третьего курса, и имя себе сделала сама, без помощи отца, который занимался совсем другими вещами и в совершенно другом городе. Не в столице. За ней охотились крупные консалтинговые агентства, а на нынешнем месте работы ценили и держали всеми возможными средствами, включающими не только высокую зарплату (для двадцатидвухлетней девицы особенно), но и социальным пакетом, опционами и прочими «пряниками», гарантирующими безбедную жизнь.

Работать приходилось много. Тасин рабочий день редко составлял меньше двенадцати часов. Да и выходные у нее случались редко. Конечно, деньги отца лишними не были. Это папа купил ей в Москве очень достойную квартиру, отремонтировал ее и обставил так, как Тасе хотелось, да и машина у нее была очень даже приличная. Гораздо приличнее той, на которую она сама могла бы заработать. В ближайшие года три точно.

В эту полную драйва и бесконечных задач жизнь кое-как, но вписывалась музыка, которой Тася занималась, потому что ей это нравилось. Когда она брала в руки скрипку, мир вокруг замирал, останавливал свой спешный хаотичный бег. Стихал гул голосов, уходили в небытие проблемы, можно было начинать мириться с несправедливостью, которая никуда не девалась, как ни старайся, а наоборот, только пухла, росла, как на дрожжах, забивала легкие, не давая дышать. От несправедливого мироустройства спасала только музыка, работа уже не справлялась.

На любовь времени не оставалось. Тася пробовала. Любовь требовала какого-то немыслимого количества свободных минут, которые нужно было тратить на свидания в ресторанах, обязательно под колышущееся пламя свечи, на походы в кино, на последний ряд, чтобы целоваться, как школьники. Даже в школьном возрасте Тасе было смешно заниматься такими глупостями.

Еще нужно было почему-то встречать любимого готовым ужином, стоя в фартуке, надетом на голое тело. Тася же предпочитала провести на работе лишний час, доделать все дела, заказать готовую еду из ресторана, рассчитав все так, чтобы ее привезли к тому моменту, как она доедет до дома. И фартук терпеть не могла, да и голой ходить не любила, предпочитала удобные домашние костюмы, в которых можно развалиться на ковре, включив любимый сериал, и есть из коробочки, поставленной на лохматый ковер, прихлебывая вино из пристроенного рядом пузатого бокала.

Ее мужчину эта ее привычка, которую он называл плебейской, коробила. Вино требовалось пить исключительно за столом, катать на языке, чтобы прочувствовать букет. А Тася никакого букета не признавала, вино для нее оставалось только вином. Вкусным или нет. И это ее несовершенство любимого огорчало.

Она вообще все время была для него источником огорчения, потому что не соответствовала идеалу женщины, будущей жены и матери. Ну, не соглашалась она считать своим предназначением исключительно воспитание детей, желательно троих. Ей хотелось карьеры, успеха, славы, собственных денег, тем более что возлюбленный вообще был не по этой части, большую часть дня проводил дома и денег зарабатывал до смешного мало. Если бы не ее зарплата, так они бы и недели не продержались.

Он уверял, что это из-за ее непомерных запросов, и обзывал балованной папенькиной дочкой, но при этом ботинки носил только из тонкой кожи, желательно ручной работы, свитера признавал только из натурального кашемира, рубашки, да и остальную одежду предпочитал дорогих брендов, а обеспечивала все это, разумеется, Тася.

Как бы она ни старалась, до идеала все равно недотягивала, а потом ей надоело стараться, она честно сказала себе, что не создана для любви и всего того, что с нею связано, и выставила возлюбленного прочь из своего дома и из жизни тоже, и уехала к отцу на несколько дней, чтобы не испугаться непоправимости того, что совершила, а главное – не передумать.

Никакого расстройства в связи с крушением личной жизни Тася не испытывала, что служило дополнительным подтверждением непреложной истины, что любовь и все, что с ней связано, не является для нее ценным и важным, а значит, тратить на нее время не стоит. Смущало ее только то, что, едва утвердившись в этой мысли, она встретила человека, о котором не могла перестать думать. Звали его Кирилл Резанов, и за проведенные рядом сутки (смешной, право слово, срок) она с удивлением поняла, что они думают и разговаривают на одном языке, а значит, очень подходят друг другу.

Тася уже привыкла к тому, что большинство мужчин ее не понимают. Конечно, однокурсники не считались, но никто из них ей никогда не нравился, Тася с ними дружила, а они с ней, потому что у нее всегда можно было списать на экзамене или одолжить конспект. Остальные смотрели на нее как на инопланетянина, ее логика, системность мышления и твердость характера их пугали. А Кирилла Резанова – нет. Он и сам был такой же – человек, чей мозг похож на компьютер. И Тасе это нравилось.

Кирилл работал в их родном городе, а Тася жила в столице. Наверное, это создавало определенные сложности, но сейчас она об этом не думала. Если им суждено быть рядом, так бог все управит. По словам отца, это была любимая фраза его прабабушки, бабы Дуси. Та в любой сложной ситуации, когда все метались, не зная, что предпринять, говорила: «Бог управит». И переставала волноваться. Решение вскоре всегда находилось, то есть Бог со своей работой справлялся.

Сидя на подоконнике и глядя через стекло на застывший в ночной тиши двор усадьбы, Тася вообще не думала о Кирилле Резанове. Точнее, он присутствовал в ее мыслях постоянно, просто не уходил из головы, удобно в ней расположившись, но центром ее раздумий, надо признать, довольно тревожных, был все-таки не он, а «Хаммер». Скрипка Страдивари.

После импровизированного вечернего концерта Резанова сказала, что Тася может оставить инструмент у себя. Услышав это, девушка чуть не упала в обморок.

– Что значит «у себя», – спросила она дрожащим голосом. – Инесса Леонардовна, вы думаете, я не знаю, что это за скрипка и сколько она стоит?

– Я не сомневалась, что ты умная девочка, – с улыбкой сказала Резанова. – Тася, пойми меня правильно. Я живу в сельской глуши и уезжать отсюда не намерена. Этот уникальный инструмент хранится в запертом футляре, хотя может и должен радовать слушателей.

– Но эта скрипка не для моего уровня! – горячо воскликнула Тася. – Она действительно должна радовать публику, но играть на ней должен Спиваков или Почекин, но точно не я. Инесса Леонардовна, я не могу согласиться на такое. Это неправильно. Я никогда не смогу соответствовать этому инструменту. Кроме того, ее могут украсть, я могу ее нечаянно сломать, испортить, а она принадлежит вашей семье. И груз такой ответственности мне не по силам.

– Тася, разумеется, ты права. Эта скрипка входит в наследственную массу, которая после меня достанется моим наследникам. Более того, я уже упомянула ее в завещании и определила, кому она достанется. Но дело в том, что я пока не собираюсь умирать, уверяю тебя. Здоровье у меня крепкое, суицидальных мыслей нет, так что лет пять еще я точно проскриплю.

В этом месте пожилая женщина позволила себе улыбнуться.

– Мы оформим юридический документ, в котором я передам тебе скрипку во временное пользование до тех пор, пока не решу забрать ее обратно, или до тех пор, когда то же самое сделает мой наследник. Когда это произойдет, ты ее вернешь, а до этого момента сможешь на ней играть. И если тебя волнует ее безопасность, то я тебя успокою. Скрипка застрахована.

– Очень утешает, – пробормотала Тася.

Сейчас, сидя на подоконнике, она периодически косилась на лежащий на кровати футляр, внутри которого дремало сокровище. Из ничего не значащей поездки в деревенское захолустье, затеянной для того, чтобы побыть с отцом, а точнее, не оставаться одной, она должна была увезти домой Кирилла Резанова и скрипку Страдивари. Оба приобретения были ценными, но грозили дополнительными проблемами. Проблем Тася не хотела.

Ей почудилось какое-то шевеление во дворе. Как будто кто-то прошел, стараясь остаться незаметным. Кто бы это мог быть почти в полночь? Впрочем, усадьба редко затихала полностью. У стоящих в стороне вагончиков, в которых жили рабочие, постоянно кто-то курил или просто сидел на крылечке, дыша ночным воздухом. Да и вообще, мало ли у кого может быть бессонница. Тем более в ночь, когда можно наблюдать поток Персеиды. Со Светланы станется пойти на улицу пялиться в ночное время, да и Елка вполне способна нарушить строгий материнский запрет.

На Тасин взгляд, девчонку слишком опекали, не давая ей ни капли самостоятельности. Сама она в свои восемнадцать лет была гораздо самостоятельнее. Впрочем, таких родителей, как папа, больше нет, поэтому она и выросла такой, какая есть. Тася зябко повела плечами. Ей вдруг показалось, что из темноты двора на нее кто-то смотрит.

Это ощущение возникало у нее в резановском поместье постоянно. Если бы она верила в существование призраков, как Елка, то сочла бы это одним из признаков их присутствия. Говорят, что когда в дом, где живут привидения, приезжает новый человек, то призраки присматриваются к нему перед тем, как вступить в игру или иной контакт. От этого и возникает ощущение, что за тобой наблюдают. Она засмеялась, потому что Кирилл рассказал ей о пристрастии Инессы Леонардовны к камерам видеонаблюдения. Их в поместье было много, а значит, и ощущение слежки казалось неизбежным. Нет никаких призраков. И привидений тоже нет.

К примеру, точно не привидение отпилило чугунный шар, чтобы сбросить его с крыши практически на голову писательнице Северцевой. Осип прервал их с Инессой Леонардовной дневную репетицию, чтобы доложить о выполненном поручении. Он поднялся на крышу и обнаружил то же, что до этого и отец – подпиленный металл. Вот только папа о том, что тоже обследовал место преступления, молчал. И Тася промолчала тоже. Она вообще умела держать язык за зубами.

Инесса Леонардовна разволновалась так сильно, что даже пришлось пить сердечные капли. Тася спросила, знает ли она, кто мог затеять недоброе, но пожилая женщина, отдышавшись, лишь сказала, что со всем разберется, потому что зло должно быть и будет наказано. Но кого конкретно хозяйка усадьбы имела в виду, Тася не знала, а гадать не хотелось. Надеялась только, что это не Кирилл. Слишком открытым и бесхитростным он был для того, чтобы орудовать ножовкой по металлу.

Пожалуй, пора ложиться спать. Тася слезла с подоконника и подошла к кровати, взяла в руки футляр со скрипкой. И куда ее положить? «Так и буду с ней носиться, как дурак с писаной торбой», – раздраженно подумала она. Нет, завтра поутру надо будет посоветоваться с отцом, а потом вернуть скрипку Инессе Леонардовне от греха подальше. Не нужен ей этот инструмент и связанные с ним проблемы.

Положив футляр на подоконник, на котором она совсем недавно сидела, Тася снова кинула взгляд в окно. Опять ей показалось, что там, на улице, кто-то есть, но ее это точно не касалось. Спать, спать, утро вечера мудренее. И вообще они завтра уедут домой, и там все будет совсем по-другому, без этого странного морока, который наводит на нее поместье.

Проснулась она рано, по воскресным меркам особенно. Часы на телефоне показывали шесть десять утра, но Тася чувствовала, что больше точно не заснет. Она вообще мало спала, потому что боялась проспать что-нибудь важное. Когда работаешь по десять-двенадцать часов в сутки и при этом хочешь еще не пропустить что-нибудь интересное, то привыкаешь не тратить лишнего времени на сон.

Мама ругалась, убеждая Тасю, что женщине для поддержания красоты нужно спать не менее восьми часов в сутки, но Тася отмахивалась от подобных глупостей. Вот когда ей исполнится столько же лет, сколько маме, она начнет думать о поддержании красоты, а пока ей и так отлично.

Соскочив с кровати, она подбежала к зеркалу и посмотрелась в него. Ну да, легла в половине первого, встала в шесть, а так и не скажешь. Ни тебе синяков под глазами, ни серого цвета лица. А все почему? Потому что тренированная. И чем себя занять в такую рань? Тася приняла решение искупаться. Живя в родительском доме в Излуках, она любила летом с самого утра сбегать на речку. Вода в это время суток была чистая-чистая, а еще тихая, даже рябь по ней не шла. Наверное, и в местном озере так же.

Кроме того, Тася понятия не имела, во сколько отец планирует отъезд. Пока все встанут и позавтракают, пока они решат насчет скрипки и переговорят с Инессой Леонардовной… Возможно, сразу после этого они и уедут, а значит, на последнее в этом году купание времени точно не останется.

Скинув пижамку, Тася натянула купальник, вставила ноги в шлепанцы, надела спортивный костюм. Утром уже было довольно свежо, хотя погода для середины августа стояла совершенно необычная. Завтрак в семь, значит, она успеет наплаваться вволю, а потом принять душ и уложить волосы. Если к ней присоединится папа, то будет еще лучше.

Прихватив полотенце, Тася вышла из комнаты и на мгновение замерла перед дверью спальни, в которой ночевал отец. Он уже точно проснулся, потому что Тася слышала его шаги по комнате и легкое покашливание. Она костяшкой указательного пальца постучала в дверь. Он открыл сразу, встал на пороге, не давая не только зайти внутрь, но и заглянуть в щель, перекрываемую его мощной спортивной фигурой. Отец был в джинсах и белой льняной рубахе, застегнутой не до конца. В распахнутом вороте виднелась его мощная волосатая грудь и лежащая на ней толстая цепь с пулей вместо кулона. Папа говорил, что эта пуля связана с важным в его жизни событием, и никогда ее не снимал.

– Тебе чего, Тайка? – спросил он. – Что-то случилось?

– Нет, я просто хотела спросить, не пойдешь ли ты со мной на озеро. Я решила искупаться.

– Решила – купайся, – согласился он. – Я, возможно, к тебе присоединюсь, но чуть позже.

– Ты что, занят? В такую рань? Пап, у тебя там что, женщина? – вообще-то спрашивать было нельзя, но любопытство вырвалось наружу прежде, чем Тася успела осознать всю его неуместность.

– Ты что, решила следить за моей нравственностью? – отец усмехнулся. – Так поздно. Ты не находишь? Да и нечестно это, поскольку я за твоей не следил, не слежу и дальше не намерен. А, дочь?

В комнате за его спиной совершенно точно кто-то был. У стены слева от входа стояло зеркало, Тася знала это, потому что вчера заходила в комнату к отцу. Она переместилась чуть левее, со стороны это выглядело так, словно она просто топчется на пороге, перенося вес с одной ноги на другую. Математический расчет, как всегда, оказался правильным. Зеркало с готовностью показало ей сидящую в кресле у стены напротив женщину в темно-розовом пеньюаре, отороченном пушистыми меховыми помпончиками. Признаться, Тася была не готова увидеть здесь именно ее. Это было настолько странно, что требовало дополнительных размышлений.

– Ладно, решишь – приходи, – покладисто сказала она и повернулась к лестнице.

Дверь отцовской спальни мягко закрылась за ее спиной.

Ногам было мокро от выступившей утренней росы. Мокро и зябко. Усадьба просыпалась, у вагончиков с рабочими галдели голоса. От домика, где жили Клавдия и Осип, шла сама домоправительница. Правильно, время готовить завтрак. Ее одноглазого, похожего на циклопа мужа было не видно. Тасе он почему-то внушал какой-то необоснованный страх. Скорее всего, потому что она с детства иррационально опасалась физических уродств. Интересно, и при каких обстоятельствах он потерял глаз? Впрочем, мысль мелькнула и сразу ушла, потому что до Осипа ей нет никакого дела.

По дорожке, ведущей от флигеля к основному дому, торопливо шла горничная Ксения. На ней еще не было белого фартука и покрывающей обычно волосы наколки, оттого Тася не сразу ее узнала. В руках девушка несла какую-то сумку, достаточно объемную, но, судя по легкости, с которой Ксения почти бежала по дорожке, не очень тяжелую.

Тася дошла до озера, издалека заметив, что на нем полный штиль, даже ряби нет. Над водоемом поднимался легкий туман, как бывает, когда вода теплее воздуха. Ой, как же здорово будет сейчас искупаться. Она подошла к кромке воды, бросила на траву полотенце, стащила через голову толстовку от спортивного костюма, сняла штаны, поежилась от прохладного, но бодрящего воздуха.

Зайти в воду с берега, чтобы погружаться в нее постепенно, ощущая, как она поднимается по ногам все выше и выше… Это ощущение Тася очень любила. Для этого нужно было преодолеть прибрежную полосу кувшинок. Девушка представила, как толстые скользкие стебли опутывают ее ноги, и поморщилась. Нет, лучше все-таки пройти по пирсу и спуститься в воду по лестнице. Конечно, намокнуть придется сразу, зато неприятных ощущений удастся избежать.

Она подумала, что зря повернула с тропинки сразу к берегу. Для того, чтобы очутиться на пирсе, нужно было вернуться обратно на тропинку и пройти еще метров сто вперед. Или пройти по берегу и попытаться влезть на понтон сбоку? Она оценила расстояние от земли до металлических перекладин, являющихся своеобразной сцепкой для опор пирса. Да, пожалуй, она сможет по ним залезть.

Оставив вещи лежать на земле, она пошла по направлению к пирсу, прикидывая, не выйдет ли боком эта авантюра. Под ногами мелькнуло что-то розовое. Тася нагнулась и подняла розовый меховой помпон, видимо, оторвавшийся после того, как его владелица зацепилась рукавом за куст.

Непонятно зачем Тася нагнулась и подняла помпон с земли. Положить его было некуда, поскольку была она в одном купальнике. Но и оставлять на земле отчего-то не хотелось. Немного подумав, она шагнула в сторону, спрятала меховой кругляшок в траве и пошла к пирсу.

Под ним, метрах в двух от берега лежало что-то большое, похожее на куль тряпья. Тася мимолетно удивилась тому, что кто-то выбросил его на самом виду. За два дня в усадьбе она привыкла к тому, что территория здесь содержится в идеальном порядке.

Уже в следующий момент мозг, привыкший быстро делать выводы на основе поступающей информации, подал сигнал опасности. Лежащее в воде было не тряпьем, а человеком. Еще через мгновение мозг зафиксировал распущенные седые волосы, мягко стелющиеся по водной глади, и едва скрытое слоем озерной воды лицо – совсем не старое, сохранившее четкость и благородство черт, еще недавно живое и подвижное лицо хозяйки усадьбы Резановых Инессы Леонардовны. И сделал вывод, поражающий своей окончательностью. Пожилая женщина была мертва.

Глеб

Глеб был зол. Все выстроенные планы летели в тартарары. Суматоха, поднявшаяся после того, как Тайка нашла в озере труп Инессы Леонардовны, была такая, что у него сразу заболела голова. Тяжело и надсадно, как болела всегда, когда в эту самую голову что-то не умещалось. Сейчас Ермолаев пытался понять, что именно произошло, насколько происшествие чревато неприятностями лично для него, а главное – как уберечь дочь.

Конечно, Тайка не такая чересчур эмоциональная тургеневская барышня, падающая в обморок при виде лягушки, но найти труп – все-таки испытание. Он и сам почувствовал легкую дурноту, когда ворвавшаяся в его комнату дочь сообщила о случившемся и потребовала пойти с ней, чтобы самолично убедиться, что она не фантазирует. Признаться, Глеб до последнего верил, что его рациональную дочь вдруг посетили зрительные галлюцинации, но, придя на берег вместе с ней и увидев лежащее в воде тело, моментально понял, что надежды его напрасны.

Инесса Леонардовна умерла, но острый приступ тошноты, заставивший Глеба сначала затаить дыхание, а потом несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть широко открытым ртом, вызван вовсе не видом мертвого тела. Уж что-что, а покойников в своей непростой и богатой событиями жизни Ермолаев видел предостаточно. Ему стало плохо оттого, что при первом же взгляде, брошенном на то, что осталось от владелицы поместья, Глеб понял, что ее убили.

Следом за ним к озеру прибежал Осип, сложил трехэтажную матерную фиоритуру, многократно повторившуюся эхом над водной гладью, позвал жену, тут же залившуюся слезами, запричитавшую по-бабьи. На помост и к воде Глеб их не пустил, жестко запретив подходить к берегу ближе чем на три метра. Скорее всего, следов уже нет никаких, но топтать до приезда полиции все равно не следовало.

Полицию тоже вызвал именно Глеб, позвонивший своему старому знакомому, подполковнику Воронову, возглавляющему теперь областной уголовный розыск. Познакомились они много лет назад в бане и приятельствовали из скромных сил, встречаясь несколько раз в год в парилке или за рюмкой хорошей водки.

Ольга, бывшая жена Глеба, ходила в салон красоты, принадлежавший жене Воронова, и хвалила ее искренне и щедро. Ермолаев и сам пару раз видел эту самую Любовь Молодцову, которую Воронов звал не иначе, как Лелькой, но дружить семьями они так и не стали.

Сейчас Воронов выслушал Глеба молча, задал несколько уточняющих вопросов, отправил опергруппу и толкового следователя, попросил сделать так, чтобы до их приезда поместье не покинул ни один человек, а главное – пообещал приехать сам.

– Чувствую, интересное дело намечается, – сказал он, вздохнув. – Слушай, Глеб, а ты точно не в курсе, кто старушку укокошил?

– Точно не я, – заверил его Ермолаев. – Это единственное, что я могу тебе сказать со всей определенностью. Ну, и не дочь моя, потому что ей это ни за каким чертом не надо. А вот со всеми остальными надо разбираться. Тут в поместье, куда ни плюнь, все бабкины родственники, за редким исключением.

– То есть наследники.

– Ну да, наследники. А наследовать, я тебе скажу, тут есть чего. Во-первых, само поместье со всеми его землями и лесами, домами и прочими строениями. Во-вторых, мебель антикварная почти в каждой комнате. А в-третьих… Да ты сам увидишь, когда приедешь.

К приезду полиции все обитатели поместья собрались в гостиной. Это Глеб так велел, чтобы были на виду. Тело в воде охранял верный Осип. Рыдающая Клавдия накрыла завтрак, но никто к нему не притронулся, не считая Елки, обладающей по-детски здоровым аппетитом. Остальные только без конца пили кофе. Горничной Ксении приходилось все время его варить, меняя на столе вместительные кофейники.

– Я схожу в тетин флигель и вернусь, – сказал Кирилл.

– Зачем?

– Записи с камер нужно посмотреть. Все поместье камерами нашпиговано. Возможно, нам удастся что-то увидеть.

– Это вряд ли, – покачал головой Глеб. – Убийца, кто бы он ни был, знал про камеры, а значит, сделал все, чтобы на них не попасть.

– Но убедиться все-таки стоит, – упрямо настаивал Кирилл.

– Пожалуй, но один вы не пойдете. Где гарантия, что вы не сотрете что-то важное.

– Зачем? – не понял Кирилл.

– Затем, что вы – один из подозреваемых, – спокойно пояснил Глеб. – Будете возмущаться и спорить?

– Нет, не буду, – Резанов-младший сжал зубы с такой силой, что на щеках заходили желваки. – Но замечу, что и вы тоже точно такой же подозреваемый. А потому командуете тут нами совершенно незаконно.

– Да бог с вами, я не командую. Я выполняю просьбу моего друга, подполковника Воронова. Конечно, запретить вам проверять камеры я не могу, тем более что в наших интересах к приезду полиции иметь хоть какую-то информацию. Я просто прошу, чтобы с вами сходил кто-нибудь еще.

– Я схожу, – вызвалась Тайка. Глаза у дочери как-то странно блестели. – Пап, ты ведь мне доверяешь?

Глеб на мгновение замер, раздумывая над ее предложением.

– Иди, – наконец сказал он. – Ты, по крайней мере, точно знаешь, на что смотреть. И информацию затереть не дашь.

– Не дам, – согласилась дочь. – Кирилл, я только поднимусь к себе, чтобы переодеться. Мне в спортивном костюме жарко.

– Хорошо, я подожду, – согласился Резанов-младший. – Ты не торопись, Тая.

Похоже, что дочь все-таки торопилась, потому что не прошло и минуты после ее ухода, как на лестнице, ведущей на второй этаж, загромыхали ее шаги. Тайка влетела в гостиную, глаза у нее были безумными. Глеб шагнул ей навстречу, обнял за плечи, легонько тряхнул, заглядывая в глаза.

– Доча, что еще случилось. Ты нашла еще один труп?

Он хотел пошутить, но вышло явно неудачно. По крайней мере, глаза дочери наполнились слезами, а стоящая за спиной кресла, в котором сидел ее муж, Марианна сдавленно охнула.

– «Хаммер», – пробормотала Тайка дрожащим голосом. – Скрипка Страдивари, которую мне вручила Инесса Леонардовна. Когда я утром уходила купаться, футляр лежал на подоконнике, а сейчас его там нет. Скрипка пропала.

– Что? – не понял Павел Резанов и от удивления даже с кресла поднялся. – Какая еще скрипка Страдивари?

– Вы не знали, что ваша тетя хранит уникальную скрипку, входящую в десятку самых дорогих музыкальных инструментов в мире?

– Я тоже не знал, – сообщил Кирилл. – Думаю, что мы все понятия об этом не имели. Наша тетушка довольно закрытый человек. Была. Она никогда не делилась информацией, которую считала для нас ненужной или лишней.

– Наталья, Светлана? Вы были в курсе?

Обе женщины синхронно покачали головой.

– Глафира?

Глеба вообще тревожила реакция писательницы, которая с самого утра была какая-то вялая и бледная, как будто всю ночь не спала. Или это убийство заказчицы так на нее повлияло? Она посмотрела на Глеба и коротко кивнула.

– Я знала. Мне Тася рассказала. В ночь на субботу, в бане, перед тем как произошла эта история с упавшим с крыши шаром.

– Марианна, Елена?

– Нет, мы понятия не имели, – за себя и за дочь ответила первая. – До того, как тетя сказала, что у нее есть скрипка и она хочет сыграть с вашей дочерью дуэтом, я вообще никогда об этом не слышала.

– Клавдия, Ксения?

Домоправительница и горничная как по команде хором закричали «нет».

– Да ни в жизнь не поверю, – позволил себе усомниться Глеб. – Футляр от скрипки – вещь немаленькая. Что же вы, во время уборки ни разу его не видели?

– Во флигеле не я прибираюсь, а вторая горничная, Марина, – тоненьким голоском сказала Ксения. – Конечно, я иногда ее подменяю, но Инесса Леонардовна никогда не разрешала в шкафы заглядывать. Я только пыль вытираю, пылесос включаю и полы мою. Еще постель перестилаю. Вот и все.

Так. Получается, что о существовании скрипки знали только он, Глеб Ермолаев, Тайка и писательница Северцева. И о чем это говорит? Кто под шумок забрался в комнату, когда Тайки там не было, и спер инструмент стоимостью в три с половиной миллиона долларов? Эта бледная немочь писательница?

– Когда вы вышли из своей комнаты сегодня утром? – спросил он у той довольно резко.

Северцева вздрогнула, словно в его вопросе крылось что-то неприятное.

– Клава разбудила меня в половине седьмого, сказала, что Инесса Леонардовна умерла, и попросила прийти сюда, – ответила она.

– И в комнату Таи вы по дороге не заходили?

– Нет, зачем? Да мой путь и не пролегал, как вы изволили выразиться, «по дороге». Я же живу в восточном крыле. Лестница, по которой я спускаюсь, ведет только на первый этаж. Чтобы очутиться в центральном холле, нужно сначала пройти по коридору, а чтобы оказаться у Тасиной комнаты, подняться по другой лестнице – центральной.

Да, она была совершенно права, но это ничего не значило.

– Павел, вы не ответили на мой вопрос, – Глеб вернулся к Резанову-старшему, с которого начал. – Вы тоже не знали о скрипке?

– Нет, а почему я должен был о ней знать?

– Потому что вы, как я понимаю, основной наследник вашей тетки.

– И потому что вы были в курсе о существовании рукописи Цветаевой, – встряла вдруг в разговор Глафира.

– Что? – все-таки ей удалось удивить Глеба. – А вы откуда подобной информацией владеете?

– Мне Павел рассказал, – сообщила она. – Мимоходом упомянул, что муж Инессы Леонардовны подарил ей на сорокалетие рукопись стихотворения поэтессы с ее автографом. Я заинтересовалась и даже хотела попросить, чтобы она мне показала этот раритет, но не успела.

Голос Глафиры дрогнул.

– Павел?!

– Я действительно знал, что дядя Леша сделал тете Инессе такой подарок, – Резанов пожал плечами. – В рукопись входят четыре стихотворения из цикла «Дон Жуан». Датирована она 1939 годом и снабжена дарственной надписью «Москва, 1916 г. – Москва, 1939 г. Дорогому Дмитрию Николаевичу Журавлеву – с благодарностью МЦ». Это дар артисту Журавлеву, который приезжал в гости к поэтессе, когда она жила в Болшево. И что с того?

– То есть про рукопись вы знали, а про скрипку нет?

– Получается, что так. Подарок дядя Леша вручал на юбилее тети Инессы открыто, при всех. И она так бурно радовалась, что не заметить это было просто невозможно. Когда была куплена скрипка, понятия не имею. И замечу, что про выданное вам ружье я тоже понятия не имел. – Павел, кажется, начинал сердиться. – Кстати, не сочтите за обвинение, но про скрипку и ее цену знали вы, а потому вполне могли спрятать ее сами.

– Зачем?

– Чтобы не отдавать обратно. Под шумок «прихватизировать», так сказать.

– Вы с ума сошли! – закричала Тайка. – Да я вообще не собиралась брать эту скрипку, чтобы не нести за нее ответственность. Это же историческое наследие. Инесса Леонардовна, вручая ее мне, сказала, что я могу взять ее во временное пользование, а после ее смерти вернуть тому из наследников, кто будет указан в завещании.

– Но если спрятать инструмент заранее и сказать, что его украли, то возвращать наследникам будет нечего, – иронично заметила Наталья и несколько раз громко хлопнула в ладоши. – Браво, прекрасная комбинация. А у вас, дорогой мой, еще и ружьишко прихвачено. Тоже во временное пользование, разумеется. Вы бы проверили, оно-то не пропало? А то, насколько я знаю тетю, ружье тоже немалую цену имеет.

– Миллион долларов, – сквозь зубы проговорил Глеб.

На мгновение ему стало жарко от мысли, что ружье, лежащее в его комнате, по соседству с Тайкиной, тоже исчезло.

– Сейчас вернусь, – бросил он, выскочил из гостиной, как будто за ним гнались, взлетел на второй этаж, рванул дверь своей спальни, потом дверцу шкафа и выдохнул, вдруг осознав, что все это время не дышал.

Коробка с ружьем спокойно лежала там, где он ее оставил. Глеб поднял крышку и остолбенел, коробка была совершенно пуста. Согнувшись, словно он тащил непосильную ношу, Глеб спустился вниз с пустой коробкой в руках.

– Ружья тоже нет, – сообщил он, войдя в гостиную. – Подозреваю, как и рукописи с автографом Цветаевой и чего еще там было у вашей тети ценного.

– Послушайте, но мне как раз не было никакого смысла все это забирать, потому что, как вы изволили выразиться, я основной наследник, – заволновался Павел.

– Не уверен, – Глеб не собирался с ним церемониться, потому что он был сейчас не просто зол, а по-настоящему в ярости.

Человек, убивший Инессу Леонардовну и забравший скрипку из комнаты Тайки и ружье из его комнаты, посягнул на его, Глеба Ермолаева, планы и спокойствие. Тот, кто хорошо его знал, содрогнулся бы заранее, потому что подобного он не прощал. Никогда. Никому.

– Постарайтесь объясниться, – надменно сказал Павел.

– Извольте. У вас проблемы с деньгами. Причем очень существенные. Рискну предположить, что если вы не найдете нужную вам сумму до конца августа, максимум до конца сентября, то вас ждет банкротство. Вы вложили все, что имели, в строительство нового завода и неправильно оценили риски. Конечно, трудно вас в этом обвинить, потому что конъюнктура мировых рынков сильно изменилась, но факт остается фактом. Вам нужны средства на запуск своего проекта, иначе вы погибли.

На Резанова-старшего было больно смотреть. Он был похож на выброшенную на берег рыбу, которая открывает и закрывает рот, раздувает лишенные спасительной влаги жабры в ожидании неминуемой смерти. Он сразу как будто сдулся, постарел и осунулся, сник, старательно отводя глаза от жены и дочери.

– Папа!

– Кто дал вам право, – просипел Павел, вперив потухший взгляд в Ермолаева, – кто дал вам право говорить о моих делах вот так запросто, да еще в присутствии моей семьи. Да, у меня не самые простые времена, но это не означает, что вы можете рушить мою жизнь. Я слышал о вас, вы пришли в бизнес из криминала, и, несмотря на все повадки лощеного бизнесмена, суть ваша ничуть не изменилась. Вы – бандит с большой дороги.

– Вы бы оставили ваши сентенции для полиции, – посоветовал ему Глеб. – И не затрагивали мое мутное прошлое, которое не имеет никакого отношения к настоящему. Как бы вы ни изображали страуса, пытающегося спрятаться от проблем, сами по себе они не решатся. Вам нужны деньги, много, и вы приехали сюда, чтобы попросить их у вашей тетки. А она их вам не дала.

– Вы что, подслушивали?

– Да ни боже мой. Про ваши проблемы я знаю, потому что понимаю в бизнесе и умею собирать информацию. О том, что вы хотите поговорить с Инессой Леонардовной, вы сразу сказали, и вы были первым, кто уединялся с ней в кабинете. Если бы у вас выгорел ваш гешефт, то вы бы находились в приподнятом настроении, в то время как ваша подавленность только усилилась. Значит, денег вам тетя не дала.

– И на этом основании вы делаете вывод, что я ее убил? Или только украл принадлежащие ей ценности, о существовании которых до этого момента не имел понятия?

– Может, и убили. Это полиция разберется, – жестко сказал Глеб. – Вот только после смерти тети вступить в права наследования вы сможете через полгода, не раньше. Такого срока у вас в запасе нет. А вот умыкнуть ценности, сумма которых превышает четыре миллиона долларов, быстро их продать, пусть и существенно ниже эстимейта, и заткнуть зияющую финансовую брешь вы вполне бы могли.

– То есть вы обвиняете меня только в краже, а не в убийстве. Спасибо и на этом, – обреченно проговорил Павел.

– Вовсе нет. Убийство, к сожалению, выглядит логичным продолжением кражи. Инесса Леонардовна не могла не заметить пропажи столь ценных предметов и наверняка подняла бы шум. А так нет человека, нет проблем.

– Вы – чудовище, – Павел начал задыхаться, грудь его ходила ходуном. – Вы только что обвинили меня в ужасных преступлениях и сделали это на глазах моих жены и дочери? Да как у вас вообще язык повернулся.

– Павел Сергеевич, вы, кажется, не понимаете, – в голосе Глеба прорезался знаменитый ермолаевский металл, – речь идет об убийстве. Причем об убийстве вашей дорогой тети. И вы имеете очень веский мотив для него, поэтому вам нужно думать о том, как вы будете объясняться с полицией, а не как будете выглядеть в глазах своей жены. Тем более что она в курсе ваших неприятностей.

– В смысле? – вид у Павла стал совсем дикий.

Марианна обняла его, обвив шею руками, нежно поцеловала в щеку.

– Пашенька, тебе вредно так волноваться. Разумеется, никто не подозревает тебя в убийстве. Это просто смешно и нелепо. А что касается проекта завода, то да, я все знаю. Очень ценю твою попытку меня не волновать, но я гораздо крепче, чем тебе кажется. И слова «и в горе, и в радости» для меня не пустой звук.

Резанов закрыл лицо руками. Плечи его тряслись. Глеб смотрел на него без всякой жалости, потому что нытиков и истериков терпеть не мог. Не уважал.

– Кирилл, Тая, проверьте камеры, – скомандовал он. – После исчезновения скрипки и ружья это тем более нужно сделать. Кирилл, в доме система видеонаблюдения есть?

Резанов-младший пожал плечами.

– Разумеется. Тетя Инесса была помешана на безопасности. Конечно, в спальнях никто видеонаблюдение не устанавливал, это было бы чересчур, но вход, лестницы и коридоры простреливаются. Правда… – он сбился и замолчал.

– Договаривайте.

– Дело в том, что с системой стало происходить что-то непонятное. Я не собирался в эти выходные приезжать сюда. Мы с тетей Инессой не общались с Нового года, и для меня ее звонок с просьбой проверить камеры оказался полной неожиданностью.

Глеб подобрался, словно гончая, заметившая зайца.

– Не общались? Можно узнать почему?

– Это личное, – спокойно объяснил Кирилл. – Тетя сочла некрасивым один мой поступок, а я не стал оправдываться, вот и все. Меня оскорбило, что тетя поверила, что я могу вести себя как полный мерзавец, и я предпочел отойти в сторону. Дать ей время остыть.

– Получается, она остыла.

– Получается, так. Как бы то ни было, она позвонила мне в среду утром с просьбой приехать и осмотреть систему, потому что камеры, по ее мнению, вышли из строя.

– В чем это выражалось?

– По словам тети, они показывали движущиеся фигуры в коридоре дома в то время, когда там никого не могло быть. И пустую прихожую в то время, когда там совершенно точно кто-то находился.

– Движущиеся фигуры в пустом коридоре – это привидение, – возбужденно заговорила Елка. – Кирюша, а можно я тоже с вами пойду, я очень хочу его увидеть.

– Елена! – то ли сказала, то ли простонала Марианна. – Прекрати, пожалуйста. Не до привидений сейчас.

– И что, вы проверили камеры? – спросил Кирилла Глеб, никогда не позволяющий сбить себя с толку.

– Разумеется. Мы поговорили с тетей, она показала мне, что имеет в виду, я проверил систему и обнаружил, что кто-то поменял файлы в памяти местами. По крайней мере, это единственное разумное объяснение, которое я вижу. Я все отсмотрел, очистил память, перепрошил систему и могу со всей уверенностью сказать, что, если выяснится, что с ней что-то не так, то это совершенно точно дело человеческих рук. Уж точно не привидений.

– Сходите во флигель и проверьте. Тая, я на тебя надеюсь.

Дочь коротко кивнула, сообщая, что поняла. На свою девочку он точно мог рассчитывать. Хорошая девочка получилась, правильная. Он помолчал, пока за ушедшими не закрылась дверь, затем повернулся к собравшимся. Внимательно их осмотрел.

– Кто-нибудь из вас имеет соображения, что именно произошло?

Все молчали. Наталья, закусив губу, покачала головой, словно выражая общее мнение.

– Я не знаю, что произошло, но точно знаю, что еще пропало, – подала голос Глафира Северцева.

Павел воззрился на нее с немым вопросом.

– Часы.

– Простите…

– В моей спальне на столе стояли часы. Старинные, видимо, достаточно дорогие. Они пропали.

– Та-а-ак. Утро окончательно перестает быть томным. Как именно они выглядели?

– Тяжелые такие… Позолоченные. На подставке, увитой виноградом, пять ангелочков. Круглый циферблат. Я очень внимательно их не разглядывала. Просто обратила внимание, потому что они красивые. Вот и все.

– И когда именно они пропали?

– Мне сложно судить с определенностью, – Глафира говорила медленно, словно делая над собой усилие. – Вчера днем, когда я заходила в комнату за ноутбуком, они точно были на месте. Перед ужином я не поднималась к себе, поленилась идти в отдельное крыло, поэтому оставила компьютер на кухне. Решила, что он никуда не денется. В спальню я поднялась уже поздно вечером, после концерта, хотела пораньше лечь спать. Я не знаю, стояли часы на столе или уже нет.

– Разве вы не ставили ноутбук на стол?

– Я не забирала его из кухни. Оставила внизу.

– Отчего же?

– Просто забыла, – пожала плечами писательница. – Я довольно много написала за день, поэтому нужды продолжать работу не было. Я вообще не вспомнила, что мой комп остался внизу.

– Что же было причиной столь странной забывчивости? – Глеб умел смотреть в самую суть. – Вы меня простите, но компьютер для писателя – самый важный инструмент. Вы поднялись в свою комнату, но почему-то не заметили отсутствия на столе ни ноутбука, ни часов. Ваше внимание было чем-то отвлечено?

Краем глаза он заметил бледное, напряженное, откровенно злое лицо Натальи. Та настолько явно на дух не переносила тетушкину гостью, что даже не пыталась этого скрывать. Неужели он прав в своих подозрениях и Глафира Северцева и есть та самая разлучница? Впрочем, его внимание гораздо больше, чем выражение лица Натальи, привлекли ее руки. Ох ты, и как же он раньше не заметил. Теряет хватку.

– Да. Мое внимание было отвлечено, – глухо продолжила Глафира. – Дело в том, что кто-то подбросил на мою кровать отрубленную куриную голову.

– Что-о-о-о? – Этого Глеб, признаться, не ожидал.

– Что слышали. Мне пришлось завернуть ее в туалетную бумагу и салфетки и упаковать в несколько пакетов, а также застирать покрывало, на котором остались кровяные разводы. Поэтому мне было не до часов. Извините. То, что их нет, я обнаружила, только когда Клава с утра начала стучаться в дверь и разбудила меня.

– И из-за случившегося происшествия вы ночь не спали?

– Не всю. Но да, я довольно долго не могла заснуть. Поверьте, это неприятно.

– Почему же вы никому ничего не сказали? Не позвали на помощь Клаву или вон Ксению?

Ему показалось, или щеки молодой женщины слегка порозовели.

– Было уже довольно поздно. Я не стала никого беспокоить.

– Но почему?

– Потому что вчера утром кто-то запер меня в моей спальне. Точнее, вставил что-то в замочную скважину, чтобы я не могла повернуть ключ. Я позвонила Инессе Леонардовне, та отправила ко мне Клавдию, но, когда она пришла, в замочной скважине ничего не было и дверь открывалась совершенно свободно. В общем, Клавдия мне не поверила.

– И вы побоялись, что в случае с куриной головой она тоже решит, что вы сами это придумали? – проницательно сказал Глеб.

Ее поникшая голова, видимо, была подтверждением его правоты.

– Да что же я – не человек? – вскричала Клавдия и снова залилась слезами. – Нешто я бы не помогла? Это ж кому нужно так над человеком издеваться? Сначала чугунный шар на голову, потом скважина замочная, а потом еще и куриная голова. Мало нам Инессы Леонардовны, хозяюшки нашей, которая нас с Осипом, почитай, спасла, так еще и второй труп, не дай бог, случится.

– Клава, да что вы каркаете? – рассердился Павел. – Вы что, правда, думаете, что Глафиру тоже хотели убить?

– Так ведь чудом же не убили. Может, и хозяйка пострадала, потому что ее с вами перепутали, – выдохнула вдруг она, повернувшись к писательнице и вцепившись той в руку. – Могло же такое быть? Думали, что это вы на озере, столкнули в воду, не разобрали в ночной темноте.

– Вообще-то даже в темноте меня невозможно перепутать с Инессой Леонардовной, – довольно резко ответила Северцева. – И дело даже не в том, что я на тридцать с лишним лет моложе. Мы разного роста, у нас разные фигуры и прически. И, кроме того, вчера вечером светила довольно яркая луна, в свете которой невозможно было ошибиться, кто перед тобой.

– Успокойтесь, – сказал Глеб спокойно. – Никто никого ни с кем не спутал. Я не знаю, кто и почему убил Инессу Леонардовну, хотя совершенно убежден, что рано или поздно это обязательно выяснится. Но вот кто виноват в ваших, Глафира, горестях, я совершенно уверен.

Она требовательно уставилась на него. Глазищи у нее были невероятные – большие, ясные, прозрачные, словно лежащее в нескольких шагах от дома озеро. Ему даже послышался еле слышный плеск волн, набегающих на берег. Еще чуть-чуть, и эти глаза затянут его, словно в омут.

Помотав головой, чтобы отогнать невесть откуда взявшееся наваждение, Глеб повернулся к Наталье и мягко спросил:

– Вы ничего не хотите нам рассказать?

Глава шестая

Глафира

Всю предыдущую ночь Глафира провела как в полубреду. Куриная голова, завернутая в несколько слоев бумаги и парочку полиэтиленовых пакетов, мирно лежала в мусорной корзине, застиранное от разводов птичьей крови покрывало сохло на спинке стула, а Глафира ворочалась в кровати с боку на бок, периодически проваливаясь в мутный обрывочный сон с кошмарами.

Обрывки снов были странными, наполненными незнакомыми людьми и местами, в которых она совершенно точно никогда не бывала. То она шла по заброшенному городу, застроенному нелепыми зданиями, то оказывалась на деревенском кладбище с покосившимися крестами на неухоженных могилах.

Выныривая из сна, она ощущала стоящий в комнате резкий запах. Он щекотал ноздри, заставляя время от времени громко чихать. Еще ей слышался шепот, шипение, чьи-то шаги над головой, заставляющие то и дело вздрагивать. Несколько раз Глафира вскакивала с кровати, подбегала к двери, проверяя, заперта ли она. Ей было трудно дышать, что было явным признаком начала панической атаки.

«В общем-то немудрено», – мрачно подумала она, распахнула окно, чтобы впустить свежий ночной воздух. Снаружи кто-то был. Этот кто-то стоял и смотрел на Глафиру, хорошо видную в проеме окна благодаря свету ночника, который она боялась выключать.

– Кто здесь? – негромко спросила она.

Голос прозвучал жалобно, даже жалко, и она, рассердившись на себя за то, что испытывает такой глупый, детский, иррациональный страх, захлопнула окно, словно двойное стекло могло ее от чего-то защитить. Например, от пули? Мысль о том, что в нее могут стрелять, казалась такой бредовой, что Глафира даже засмеялась неуверенно. Смех тоже звучал жалобно, и она перестала смеяться, вернулась в кровать, вновь ощущая странный озноб в теле, как будто температура воздуха в комнате внезапно упала на несколько градусов. Так уже было, а потом прошло. Может, она заболевает?

Провалившись в очередной сон, Глафира вдруг увидела призрака. Бесплотный, он проходил сквозь запертую дверь ее комнаты, наклонялся над кроватью, протягивал руку, чтобы коснуться ее лба. Она даже почувствовала прикосновение чего-то легкого к своей голове, проснулась, резко села в постели, тяжело дыша. Пижамная футболка была насквозь мокрой от пота. Теперь Глафире было не холодно, а нестерпимо жарко.

Схватив с тумбочки телефон, она влезла в интернет. Через мгновение она читала признаки того, что по соседству с вами находятся призраки. Резкая смена температуры вокруг, когда становится то холодно, то жарко, странные звуки и запахи, легкие прикосновения, непонятные сны – все это указывало на то, что живущие в доме привидения пытаются выйти с ней на связь. Что-то сказать? О чем-то предупредить?

«Привидений не существует, – шепотом уговаривала себя Глафира. – Я взрослый образованный человек, который не может верить в подобную чушь. Я не восемнадцатилетняя девочка Еленка. Я состоявшаяся в жизни писательница, которая никогда не впадает в мистику. Все происходящее имеет логическое объяснение, и то, что я его не вижу, не означает, что его нет».

Уснула она под самое утро, когда на смену ночной тьме пришел рассвет, прогнавший ночных монстров. Вставшее солнце светило в окно, обещая еще один чудный теплый летний день. Уснула безмятежно и проснулась от резкого стука в дверь и расстроенного голоса Клавдии, просящей срочно одеться и спуститься вниз, в кухню. Глафира хотела узнать, который час, но часы с виноградом и ангелочками почему-то не стояли на столе. Видимо, их забрал тот, кто подкинул куриную голову. Впрочем, это сейчас казалось совсем неважным.

Инессу Леонардовну убили ночью. Ее тело в озере нашла Таисия, бледная и молчаливая, стоящая сейчас у кухонного окна, обхватив длинными пальцами чашку с кофе. Ее отец, находящийся в крайней степени раздражения, разговаривал со всеми срывающимся голосом, отдавая короткие команды. Видимо, по привычке за все отвечать, решил, что он главный и до приезда вызванной им же полиции должен провести свое собственное расследование. Зачем? Почему?

То ли от стресса, то ли просто оттого, что она не выспалась, Глафира смотрела на все происходящее словно со стороны. Она была одновременно здесь и не здесь, отстраненно собирая и складывая внутрь черепа информацию о происходящем. У Таси из комнаты пропала скрипка Страдивари, а у ее отца какое-то суперценное ружье. Ах да, у нее из комнаты исчезли тоже явно дорогие часы, и она сказала об этом, потому что информация могла оказаться важной. Сказала и тут же чуть не угодила в подозреваемые.

Глеб Ермолаев вцепился в нее клещами, выпытывая, почему она не заметила этого сразу. Пришлось рассказать про куриную голову, хотя накануне Глафира дала себе слово, что никому про это не скажет, чтобы избежать дополнительных насмешек. Повариха Клавдия и так ей не верила. Ермолаев же, похоже, поверил, а потом щелк-щелк и вычислил корень всех Глафириных бед. Она так и не поняла, как именно ему это удалось.

– Вы ничего не хотите нам рассказать? – спросил он у Натальи, и та вдруг заалела маковым цветом, просто вспыхнула от корней волос до шеи, словно ее поймали на чем-то совсем постыдном. Хотя так оно и было.

– Нет, не хочу, – пробормотала она, – но вы ведь все равно вынудите.

– Лучше я, чем полиция, – сообщил Ермолаев. – Наташа, вы же понимаете, произошло убийство, и нам проще разобраться с покушением на Глафиру самим, чем рассказывать полиции еще и о нем. У меня в комнате спрятана ножовка, которой вы подпиливали металл на крыше. Я думаю, что на ней остались отпечатки ваших пальцев. А еще у вас очень характерные ссадины на руке. Вы не очень умеете пользоваться ножовкой, она соскочила и попала вам по пальцам. Так?

Глафира смотрела во все глаза. Ножовка? Ссадины? Покушение?

– Я не хотела вас убивать, – устало проговорила Наталья, обращаясь к ней. – Правда. Только попугать собиралась. Мне хотелось, чтобы вы боялись и мучились от страха так, как приходится мучиться мне.

– Вы думаете, в моей жизни недостаточно мучений? – спросила Глафира. Комок в горле мешал ей говорить. И дышать мешал тоже. Никогда до этого она почему-то не думала о Валериной жене как о живом человеке, который может знать об изменах мужа и страдать из-за этого. – Поверьте, я никому бы не пожелала того, с чем живу.

– То есть я еще должна вас и пожалеть? – лицо Натальи исказила гримаса боли. – Вас, женщину, которая отняла у меня мужа.

Глафира-женщина понимала, что они с Натальей сейчас на двоих разыгрывают целый спектакль на глазах у семейства Резановых. Спектакль был пошлый и неуместный, когда в трехстах метрах от их импровизированной сцены в воде лежало тело Инессы Леонардовны. Глафира-писательница подмечала малейшие тонкости вырывающихся сейчас наружу эмоций, чтобы потом использовать их в каком-нибудь из своих романов. Именно живые эмоции придавали ее книгам достоверность.

– Давайте не будем трясти грязным бельем перед вашей родней, – попросила она. – Я – посторонний человек, а вы потом пожалеете, что они стали свидетелем вашей слабости. Пойдемте, поговорим, ну хотя бы в библиотеке. Можно?

Вопрос адресовался Ермолаеву, тот кивнул, словно Глафира Северцева больше его не интересовала. Отчего-то его показное равнодушие задело ее. В глазах этого уверенного в себе мужчины она выглядела падшей женщиной, любовницей, влезшей в чужую постель. Впрочем, и в глазах Марианны, смотрящей на нее с осуждением, она выглядела так же. И в глазах Светланы. Да и в своих собственных, если по правде говорить. Господи, зачем она целый год прожила в этой липкой паутине лжи и квазиотношений?

Наталья следовала за Глафирой, словно находилась под гипнозом. В молчании они оказались в библиотеке и прикрыли за собой дверь, отрезая звуки большого дома.

– Вы не боитесь оставаться со мной наедине? – спросила Наталья глухо.

Глафира покачала головой.

– Нет, не боюсь. Вы же сами сказали, что хотели только меня напугать.

– Да. Той ночью я видела, как вы вышли из дома и пошли в сторону бани. Все спали, я поднялась на крышу. Думала, найду там какой-нибудь кирпич, чтобы сбросить его вниз. Но там ничего не было. Весь строительный мусор давно убран. Я вдруг поняла, какую глупость делаю, и пошла вниз, но на чердаке увидела коробку с инструментами и там ножовку. Я вернулась на крышу, и отпилила этот проклятый чугунный шар, поранив руки. И, когда вы с этой девочкой, Таей, вернулись, просто сбросила его вниз. Даже не прицеливаясь.

– Если бы я не нагнулась, чтобы вытряхнуть камешек из туфли, то мы вполне могли с вами тут сейчас не разговаривать.

– Я это поняла и очень испугалась того, что чуть не натворила. Я понимала, что меня могут заметить, но мне повезло спуститься вниз и присоединиться к вам всем, не выдав себя.

– У вас чертовски хорошее самообладание. Скверная шутка с запертой дверью и подброшенная куриная голова – тоже ваших рук дело?

Наталья кивнула.

– Да, я действительно испугалась, поэтому использовала способы, навредить которыми невозможно. Только напугать.

– Признаться, вам это удалось, – мрачно сообщила Глафира. – Если добавить ко всему происходящему постоянные рассказы про привидение, которыми потчует нас ваша племянница, то я реально начала гуглить признаки наличия в доме призраков. Скажите, а до того, как искать на чердаке ножовку, вы туда поднимались?

– Нет, зачем?

– Странно, просто я совершенно точно слышала шаги над головой раньше. Более того, еще до того, как вы приехали.

– Это я объяснить не могу. И вообще. Если вы ждете, что я извинюсь, то сразу предупреждаю, что делать этого не буду.

– Да ничего я не жду, – с досадой сказала Глафира. – Вы сразу поняли, кто я?

– Так и вы тоже. Никогда не забуду, какое у вас было потрясенное лицо, когда я в пятницу появилась в гостиной на ужине.

– Если вы думаете, что извиняться буду я, то тоже не дождетесь.

– Переживу, – махнула рукой Наталья. – Полагаю, вы ждете, пока мой муж уйдет от меня к вам?

– Нет, не жду. – Глафира покачала головой. – Возможно, вы не поверите, но я никогда не надеялась на то, что Валера разведется. Я приняла правила игры, когда начала встречаться с женатым человеком, и не собиралась создавать ему проблемы. Любой человек имеет право быть счастливым, если от этого никому не больно. Так я считала.

– Так не бывает, чтобы никому не было больно, – с досадой сказала Наталья. – Вроде вы достаточно взрослая, чтобы это понимать. Не восемнадцатилетняя дуреха типа нашей Елки. И что, вас устраивает результат?

– Нет, не устраивает. Потому что мне все равно больно. И вам тоже. Хорошо только Валере, потому что у него привычный семейный уклад, с одной стороны, и яркие впечатления – с другой. Его любят сразу две женщины, наверное, это приятно.

– Он в тебя действительно влюблен, – печально проговорила Наталья, переходя вдруг на «ты». – Я достаточно хорошо его знаю, чтобы это понимать. Если бы это была какая-то ничего не значащая интрижка, я бы так с ума не сходила.

Глафира смотрела на нее во все глаза. Такого откровения она не ожидала.

– Но ты не понимаешь, что будет дальше. Ты ведь не первая и не последняя. И Валера когда-то любил меня точно так же. До мурашек. Я ощущала себя желанной, нужной, любимой. И знала, что он не смотрит так ни на одну другую женщину. Уверена была в нем на сто процентов. Он же всегда был такой, что на него женщины заглядывались, но их мечты были настолько напрасны, что мы над ними вместе смеялись. А потом появилась ты.

– Это случайно получилось, – Глафира не собиралась оправдываться, но почему-то выходило именно так. – Я не замужем, не потому что мне никто не предлагал руку и сердце. Просто я никогда не любила по-настоящему, а создавать семью без любви считала неправильным. Мне хотелось, чтобы голова кружилась, как бывает, если смотришь в бездну. И вот она меня настигла, эта бездна. И я смотрю в его глаза и вижу, как отражаюсь в них, и это самое волшебное чувство на свете. Наталья, я не играю. Я действительно его люблю.

Почему-то в данный момент Глафира сама не верила в то, что говорила. Зато Наталья, похоже, верила ей безоговорочно.

– Я тоже его люблю. И что мы с тобой будем с этим делать?

– Не знаю. В любовном треугольнике принято жалеть именно жену, которой изменяют. Но каждый раз, когда он уходил к вам, а я оставалась одна, во мне словно что-то умирало.

– И во мне, когда я понимаю, что его нет дома, потому что он опять с тобой. Каждый раз я боюсь, что он больше не вернется, но он всегда возвращается. И я его впускаю. И прощаю. И прощу совсем, когда ты наиграешься и вернешь мне моего мужа.

– Не просите меня его вернуть, – тихо попросила Глафира. – Я его не забирала. Он не вещь, которую можно взять без спроса, а потом положить на место. Мне все время снится, что я тону. Захлебываюсь водой, которая накрывает меня с головой. Вы пугали меня, потому что проклинаете. Вам было бы легче, если бы я умерла. Но я не испытываю к вам неприязни. Во мне нет ненависти. Только боль. И я плачу за свое счастье большую цену. Он не со мной. Он не мой. Он ваш. И скорее всего, вашим и останется. По крайней мере, я не собираюсь ничего делать, чтобы это изменить.

– Благородная, значит, – Наталья вдруг усмехнулась, как оскалилась. – Не могу ответить тебе тем же. Я буду за него бороться. И добровольно тебе не отдам. Так что в любом случае это будет война. Поняла?

– Чугунные шары мне больше в голову не бросайте, – попросила Глафира. – Не думаю, что Валеру обрадует, если его жена сядет в тюрьму за убийство любовницы. Да и пошло это, как все банальное.

Из коридора послышались голоса и шаги множества ног. Похоже, приехали полицейские.

– Пойдемте, полиция приехала, – сказала Глафира, давая понять, что их нелегкий разговор окончен. – Давайте скажем Глебу, что мы договорились и не будем выносить это маленькое происшествие на суд следователей. Наши с вами разборки вряд ли имеют отношение к смерти Инессы Леонардовны.

Ничего не ответив, Наталья повернулась и вышла из комнаты, оставив Глафиру одну. Только сейчас та поняла, насколько вымотал ее этот непростой разговор – практически не держали ноги. Она подошла к окну и распахнула створки, впуская воздух в душную библиотеку, где слегка пахло пылью. Присела на подоконник, закрыв глаза, чтобы хотя бы немного привести в порядок смятенные мысли.

– Ваня, привет. Инессу убили. Что слышал! Я совершенно не шучу, какие могут быть шутки. Тут полный дом полиции, но важно не это. Послушай, я тут наткнулась на одну вещь, имеющую отношение к прошлому. Что значит, ты занят? Послушай, сынок, это действительно важно. Хорошо, перезвони мне.

Голос на улице принадлежал Светлане Тобольцевой. Разговаривала она, видимо, с сыном. После небольшой паузы Светлана заговорила снова.

– Привет. У меня ужасные новости. Инесса убита. Я не знаю как. Ее тело нашли в озере, и из дома пропали ценные вещи. Очень ценные, я даже не знала, что отец покупал такие раритеты, а Инесса все это время их хранила. Если бы я знала, боже мой. Впрочем, неважно. Слушай, мне кажется, что с твоим Мурзиком что-то не так. Точнее, я знаю, что именно. Я видела ночью, когда выходила посмотреть на поток Персеиды. Нет, не скажу, мне еще нужно кое-что проверить.

Уже во второй раз на памяти Глафиры падчерица хозяйки говорила про какого-то человека, которого называла отчего-то кошачьей кличкой. Впрочем, ее внимание было отвлечено стукнувшей дверью, в библиотеку зашел Ермолаев.

– Вы тут живы? А то жена вашего возлюбленного, с ее-то темпераментом и экспрессией, могла и пристукнуть вас, чего доброго.

– Осуждаете? – спросила Глафира устало.

– Боже упаси. Сам не ангел. Удивляюсь.

– Чему, позвольте узнать.

– Вы производите впечатление умной женщины, крепко стоящей на земле и умеющей принимать рациональные решения. Связь с женатым мужиком рациональной никак назвать нельзя.

– А люди встречаются только по рациональным причинам? – холодно осведомилась Глафира, слезла с подоконника и захлопнула окно. – То есть просто в любовь вы не верите?

– Да бросьте вы, – раздраженно сказал Ермолаев. – Только не надо мне рассказывать о вашей неземной любви к человеку, который одновременно морочит голову сразу двум вполне приличным женщинам, делая их обеих несчастными. Извините, но если вы действительно его любите, то вы просто дура. Но правда в том, что вы, как человек творческий, просто придумали эту любовь, потому что она заставляет вас испытывать острые эмоции, добавляет перчинку в скучные повседневные будни.

Глафира была так изумлена, что даже не рассердилась. Просто стояла и смотрела, открыв рот.

– Как бы то ни было, вас это совершенно не касается, – ответила она, наконец. – Разрешите пройти, там же полиция приехала, как я понимаю.

Осмотр места происшествия растянулся на два часа. Глафира близко не подходила, берегла нервы, да и не подпускали туда никого, если честно. Приехавший вместе с опергруппой следователь, представившийся Михаилом Евгеньевичем Зиминым, был высок, лохмат и чем-то неуловимо напоминал медведя-шатуна, разбуженного в берлоге и этим шибко недовольного.

Глафира точно когда-то его видела, только не могла вспомнить, где и при каких обстоятельствах. Вообще-то память на лица у нее была хорошая, и, раз сейчас обстоятельства не вспоминались, значит, ситуация была неважной. Ну и ладно. Когда место происшествия осмотрели и тело Инессы Леонардовны, накрытое простыней, увезли, Зимин собрал всех обитателей усадьбы в гостиной, чтобы приступить к первичному опросу. На его лице было написано, что всех их, до единого, он считает крайне подозрительными.

– Если я правильно понимаю, то большинство из вас приходится потерпевшей родственниками, – начал он, держа на коленях планшет с прикрепленными к нему листами бумаги. На стол следователь положил включенный диктофон, скучным голосом сообщив дату, время и место осуществления записи. – Скажите, кто из вас является основным наследником?

– Я, – подал голос Павел Резанов. – Я племянник Инессы Леонардовны, сын ее старшего брата, и она много раз говорила, что после ее смерти я наследую усадьбу. Тете было очень важно, чтобы поместье принадлежало именно Резановым, поэтому ни Наташу, ни Свету она в числе наследников не видела.

– А вы? – следователь повернулся к Кириллу.

– А я – сын ее младшего брата.

– Но вы тоже Резанов, вас не задевало, что тетушка собирается оставить все Павлу Сергеевичу?

Кирилл пожал плечами.

– Нет, потому что это, разумеется, было сугубо тетиным делом, кому и что оставлять. Свои деньги она получила от покойного мужа, к нашей семье они не имели ни малейшего отношения, так что распоряжаться ими она могла по собственному усмотрению. Кроме того, мы все равно не знаем точного содержания ее завещания. И то, что дом и земля остаются Павлу, совершенно не означает, что тетя вычеркнула меня или Наташу из числа своих наследников. Она всегда была щедрым человеком и любила нас всех одинаково. Так что, думаю, что что-то мне все равно достанется. А что, не имеет значения. Так что Пашка – не единственный выгодоприобретатель. Вы это учтите в своих раскладах.

– Я все учту, – пообещал Зимин зловеще.

– Вы уже знаете, как именно убили тетю Инессу?

– Да, ее ударили по голове, чтобы оглушить, а потом сбросили с пирса в воду и утопили, держа ее голову под водой. Для этого не требовалось особой силы, так что убийцей могли быть с равной долей вероятности и мужчина, и женщина.

– Вы легко найдете убийцу, точнее, двух убийц. Дело в том, что они умудрились попасть на запись камеры видеонаблюдения.

– Как? – поразился Зимин.

– А вот так. Наша тетя была помешана на камерах, и одна из них установлена на бакене посредине озера. Обзор с нее не захватывает пирс, но зато на ней хорошо видна дорожка, ведущая к воротам. Так вот на этой дорожке без двадцати четыре утра зафиксированы два человека – мужчина и женщина, точнее, парень и девушка.

Зимин обвел собравшихся взглядом.

– И кто это?

– Кто-то из местных, – Кирилл снова пожал плечами. – К усадьбе примыкает деревня Резанка, думаю, что это кто-то из ее жителей.

– Молодой парень и девушка? – живо вмешалась в разговор Глафира. – Так это, наверное, Игорь и Лиза.

– Кто такие? – повернулся к ней следователь.

– Молодые ребята. У них в пятницу случился небольшой конфликт с Инессой Леонардовной. Мы с ней были вдвоем у озера, когда они подплыли на лодке и попытались высадиться на пирс. Инесса Леонардовна им это запретила, объяснив, что это частная собственность, они начали пререкаться, и она довольно жестко их поставила на место.

– Нахамила двум подросткам? – уточнил Зимин.

– Нет, она не хамила. Она виртуозно умела говорить неприятные вещи, оскорбительные, но так, что не придраться. Если коротко, то она дала понять этой девочке, Лизе, что та – беспородная шавка, которой никогда не подняться до высшего общества и не встретить настоящего мужчину, только такое ничтожество, как Игорь.

– Узнаю Инессу, – засмеялась Светлана. – Язык у нее смолоду был как бритва. Лучше не попадаться.

– Пойдемте, нам нужно посмотреть и изъять эту запись, – Зимин посмотрел в сторону одного из оперативников и коротко ему кивнул. – Сергей, сходи с господином Резановым и оформи все как полагается. Илья, Никита, вы дуйте в деревню, найдите этих Игоря и Лизу, приведите сюда. И без особого шума, пожалуйста.

Кирилл и полицейские ушли. В комнате ненадолго воцарилось молчание.

– Эти ребята ни при чем, – сказала вдруг Таисия Ермолаева.

– А вы откуда знаете? – моментально отреагировал следователь.

– Я смотрела эту видеозапись вместе с Кириллом. На ней видно только то, как парень и девушка идут от озера к воротам. Ни на одной другой камере их нет.

– Они могли знать, что в усадьбе установлено видеонаблюдение.

– Но тогда они бы и на эту камеру не попались. Вот кто действительно знал схему расположения всех камер, так это настоящий убийца, и его таки нигде нет. И он заранее побеспокоился о том, чтобы вывести систему из строя, а также заменить ряд записей на старые. Инесса Леонардовна это заметила и именно поэтому попросила Кирилла приехать в усадьбу и все проверить. Он – специалист по монтажу систем видеонаблюдения и вообще очень хороший айтишник.

– Но все-таки что-то эта парочка в усадьбе делала, да еще ночью. Даже если они и не убивали Резанову, то могли что-то видеть, – сказал Зимин. – А вот ваш знаток систем видеонаблюдения, получается, вполне мог совершить преступление и остаться незамеченным. Тем более что рассчитывает на какое-то наследство.

– Кто и на что может рассчитывать, мы узнаем совсем скоро, – мрачно заметил Павел. – Я позвонил адвокату тети Инессы. Он сказал, что накануне нашего приезда сюда был в усадьбе, потому что тетя решила внести изменения в завещание.

– Телефон его дайте.

– Вот, пожалуйста, – Павел протянул визитную карточку. Вытянув голову, Глафира прочитала данные на ней. «Вавилов Илья Сергеевич. Адвокат».

– А я всегда считала, что завещания составляет и хранит нотариус, – проговорила она.

– Да, но у адвоката может храниться его копия. Илья Сергеевич сообщил, что завтра готов приехать сюда, чтобы огласить нам последнюю волю покойной.

– Я в любом случае попрошу вас не покидать усадьбу до этого времени, – довольно резко сказал Зимин. – У меня нет никакого желания бегать за вами по всей области. Вам подписку о невыезде всем вручить или добровольно тут посидите?

– Мы – добровольно, – буркнул Павел. – Торопиться совершенно некуда. Все равно уже все рухнуло и пропало. Окончательно и бесповоротно.

– Вы сейчас о чем? – осведомился следователь.

– У Павла Сергеевича проблемы с бизнесом, – любезно пояснил Глеб. – Но думаю, что мы сумеем потратить отведенное нам здесь время с пользой и их решить.

Павел вздрогнул и уставился на Ермолаева.

– Что вы имеете в виду? – пробормотал он дрогнувшим голосом.

– Позже объясню, – махнул рукой тот. – Господин следователь, пока давайте вернемся к малоприятной теме нашей беседы. Я готов задержаться здесь еще на день, тем более что реально готов сделать господину Резанову деловое предложение и нам понадобится время на то, чтобы обговорить детали, но у меня есть дела, требующие моего присутствия в городе, а также командировок. Мне не хотелось бы сидеть в усадьбе до морковкина заговенья, так что я предлагаю систематизировать всю имеющуюся у нас информацию.

– Что вы имеете в виду? – дернул бровью Зимин.

– Резанову убили. Это непреложный факт. Она была пенсионеркой, ведущей замкнутый образ жизни в собственном поместье, и, насколько я понял, крайне мало общалась с внешним миром. Для убийства нужны достаточно серьезные основания. Поэтому любые совпадения типа забравшегося на территорию поместья бомжа, хотевшего поживиться стройматериалами или парочкой живых кур, но пойманного хозяйкой и убившего ее, чтобы стащить ключи от амбара, я думаю, нужно вычеркнуть сразу.

Глафира против воли улыбнулась, потому что говорил Ермолаев хорошо и образно. Ей нравилась такая манера.

– Резанову могли убить из-за наследства. Это первая и, – он покосился на следователя, – как я вижу, основная версия. В число наследников входят Павел и Кирилл Резановы, Наталья, как ваша фамилия?

– Лаврецкая.

Теперь Глафира вздрогнула, потому что прозвучавшая фамилия была Валериной, много раз, втихаря, разумеется, примеренной к себе и своему имени.

– Наталья Лаврецкая, Светлана Тобольцева и ее отсутствующие здесь в данный момент дети, а также Марианна и Елена Резановы. В завещании точно не упомянуты я и моя дочь, поскольку мы познакомились с Инессой Леонардовной только пару дней назад. Точно так же убийство ради наследства вряд ли мог совершить кто-нибудь из работающего в поместье персонала. Даже если Резанова и оставила что-то, скажем, Клавдии и ее мужу или кому-то из горничных и разнорабочих, то размер этого добра вряд ли мог стать поводом для убийства. Глафира, скажите как писатель, что обычно оставляют слугам в детективных романах? Запонки? Кофейный сервиз? Пятьдесят фунтов стерлингов?

– Я не пишу детективов, – заметила Глафира. Порой этот человек ужасно ее бесил своим снобизмом.

– Но наверняка читаете, – парировал он.

– Вы взяли на себя труд выполнять мою работу? – язвительно спросил у Ермолаева Зимин. – Впрочем, продолжайте. У вас довольно складно выходит.

– Как мы установили еще до вашего приезда, убийство старушки и обретение даже большого наследства не приводит к немедленному получению денег. В любом случае нужно ждать полгода, и, к примеру, это никак не могло устроить господина Резанова-старшего. При этом поговорить с Инессой Леонардовной тет-а-тет с пятницы стремились практически все гости, у которых, смею заметить, к ней был чисто финансовый интерес. Павел Сергеевич просил денег на запуск своего нового проекта и получил отказ. Я просил сдать мне в аренду лесные угодья, лежащие за озером.

– Получилось? – спросил Зимин.

– Думаю, что да. Резанова обещала дать ответ сегодня. Но, скорее, она склонялась принять мое предложение, так что убивать ее у меня не было ни малейшего резона.

– Ну, это мы только с ваших слов знаем, – заметила Светлана.

– А какая разница. Теперь Инессы Леонардовны нет, мне надо начинать переговоры заново с ее наследником, и даже в случае удачи тоже ждать полгода. Не стоит эта овчинка выделки.

Пожалуй, с этим Глафира была совершенно согласна.

– Светлана, вы тоже несколько раз напрашивались на разговор с Резановой. Он у вас состоялся?

– Да, – потупила глаза та.

– Вы просили у жены вашего отца денег?

– Да. Но меня нужно вычеркнуть из числа подозреваемых. Я совершенно точно не являюсь наследницей Инессы. Все, что мне полагалось, отец перевел на мое имя еще при жизни. Все остальное досталось его жене, которую он боготворил, и я не рассчитывала, что Инесса упомянет меня или моих детей в завещании. Мой отец был щедрым человеком, так что мы смогли открыть бизнес, расширить его, развить, и сейчас он приносит неплохие дивиденды.

– И все-таки вы приехали просить у Инессы Леонардовны именно деньги.

Ермолаев не спрашивал, а утверждал, хотя Глафире и было совершенно непонятно, откуда он про это знает.

– Д-д-да, – с запинкой призналась Светлана. – Мне срочно понадобилась некая сумма, которую я в силу обстоятельств не могла попросить у сына. Я обратилась к Инессе, но она мне отказала. Вернее, согласилась, но на определенных условиях, которые я сочла для себя неприемлемыми. Но убивать из-за этого не имело смысла. В наследниках я все равно не значусь. В отличие вон от Наташки.

– Света, ты с ума, что ли, сошла? – надменно спросила Валерина жена.

– Наталья не просила у тети денег, она хотела поговорить с ней об изменах мужа. И вне зависимости от того, что та сказала, за такое не убивают.

– Мы не успели поговорить, – лицо Натальи дрожало – мелко, болезненно. Почему-то Глафире было неприятно на это смотреть. Наверное, потому, что именно она была виновницей испытываемой сейчас женщиной бури эмоций. – Хотя мне был важен этот разговор из-за того, что тетя Инесса могла дать мне совет лучше, чем кто-бы то ни было. Видите ли, ей однажды пришлось принять непростое решение, которое могло изменить всю ее жизнь и изменило. Понимаете, я случайно об этом узнала. Когда-то в детстве мама проболталась, а я запомнила. Дело в том, что у тети Инессы был ребенок. Сын.

– Чего-о-о-о? – вскричала Светлана. – Инесса была бездетна. Ее очень это огорчало, потому что она мечтала родить моему отцу ребенка. Но не могла.

– Она в молодости встречалась с человеком, от которого забеременела. Я не знаю, кто это был, но она мечтала о карьере пианистки, о мировой славе, а этот человек был ей совсем неровня. С непрестижной работой и из очень простой семьи. В общем, она не сразу поняла, что ждет ребенка, когда спохватилась, делать аборт уже было поздно, а тут ей предложили уехать концертировать в Венгрию. К счастью, там были готовы немного подождать, поэтому тетя родила ребенка и отказалась от него. Она даже своим родителям не сказала. Знала только моя мама, потому что у них с сестрой были близкие отношения. В общем, она уехала в Венгрию, а там встретила Тобольцева, влюбилась в него, вышла замуж и начала новую жизнь.

– И отцу она побоялась признаться, – Светлана вздохнула. – Святая Инесса. Конечно, отец мог не перенести такого крушения ее светлого образа. А других детей у нее не было, получается, потому что ее звезды наказали.

– Ну, это тоже дела давно минувших дней, – вздохнул Ермолаев. – И все бы это было шибко интересно, если бы параллельно с убийством из дома не пропали минимум три ценных предмета.

– Какие? – вскинулся Зимин. – Вы когда-нибудь перестанете давать информацию частями?

Ермолаев быстро и четко рассказал о пропавших скрипке, ружье и часах.

– В краже были заинтересованы те, кто остро нуждался в деньгах. Это Павел и Светлана, – закончил свой рассказ он. – Кроме того, в данном случае подозреваемыми являемся и мы с дочерью, поскольку Инесса Леонардовна одолжила нам скрипку и ружье на время, а мы вполне могли хотеть завладеть ими навсегда.

– Папа! – возмутилась Таисия.

– Дочь, ни один факт нельзя убирать из системы, даже если лично тебе он не нравится. Впрочем, ты это лучше меня знаешь.

Девушка кивнула.

– Поживиться за счет дорогих предметов мог любой другой обитатель дома. Так что тут сократить список подозреваемых не получится. Вот только убивать Инессу Леонардовну ради того, чтобы скрыть кражу, не было никакого смысла.

– Почему? – это спросила Марианна.

– Да потому что Резанова мертва, а факт пропажи все равно всплыл. Значит, убили ее не из-за этого.

– А вот тут вы можете быть неправы, – задумчиво сказала Глафира.

– Почему? – Ермолаев внимательно смотрел на нее.

– Потому что вы исходите из того, что ценности украл человек, чьи мотивы лежат на поверхности, и мы или следствие можем его вычислить. Однако это мог сделать человек, об истинных причинах которого могла догадаться только Инесса Леонардовна. И в таком случае она представляла реальную угрозу для преступника. Понимаете, о чем я?

– Пожалуй, да. – Ермолаев смотрел на нее с уважением. И Зимин тоже.

Глафира даже покраснела от смущения.

– В любом случае, скрипка, ружье и часы еще в усадьбе, потому что у того, кто их забрал, не было ни малейшей возможности вынести или вывезти их за территорию, – закончила она. – Если провести обыск, то они найдутся.

– На такой территории? – с сомнением протянул Зимин. – Да на это месяц потребуется. А если они еще спрятаны не в помещениях, а в лесу, то и больше.

– Принимая во внимание поправку госпожи Северцевой, все же будем считать, что, возможно, кража и убийство не связаны между собой. Просто, узнав про смерть Инессы Леонардовны, кто-то решил воспользоваться суматохой и стащить то, что плохо лежало.

– Часы из моей комнаты пропали раньше, – покачала головой Глафира.

– И все же. Тогда третья причина для убийства может крыться в личной неприязни. Скажите, у Инессы Леонардовны были враги?

– Насколько я знаю, нет, – заявила Наталья. – Инесса была хорошим человеком, правда. Она только один раз поступила жестоко, фактически выгнав из дома дочь папиного бывшего компаньона. После того, как они с отцом разделили бизнес, он быстро разорился, накопил долги и потом покончил с собой. После папиной смерти дочь этого компаньона приезжала к Инессе, просила о помощи. И Инесса ее выгнала. Но это было давно. Восемь лет назад.

– Это слишком давно, – задумчиво сказал Ермолаев. – Никто не будет ждать восемь лет, чтобы отомстить. Лучше проверить тех, кто появился в жизни Резановой не так давно. И поискать мотивы у Клавдии, Осипа, а также горничных Ксении и Марины, которую я, признаться, ни разу не видел.

Ксения вскрикнула, негромко, но отчаянно. Глаза у нее были красные, словно она много плакала или совсем не спала ночью.

– Да вы что? – тоненько запричитала она. – Как у вас вообще язык поворачивается так говорить? Я с января здесь работаю, и для меня никто в жизни столько доброго не сделал, как Инесса Леонардовна.

От обилия информации у Глафиры чуть кружилась голова. Когда она садилась за новый роман, герои и события иногда начинали мелькать в черепной коробке с невиданной скоростью, вызывая легкий приступ дурноты. Ксения работает в усадьбе с Нового года. Именно с этого времени Резанова отказала от дома младшему племяннику и сменила гнев на милость только сейчас. А еще Кирилл не смотрит на Ксению и прикоснуться к ней боится, даже ненароком.

– У вас был роман с Кириллом, да? – спросила Глафира. – И вы расстались, после чего Инесса Леонардовна взяла вас на работу?

Ей показалось, или лицо Таси как-то разом поскучнело, утратив краски. Ксения, впрочем, тоже изменилась в лице.

– Да, так и было, – ответила она срывающимся голосом. – Кирилл бросил меня, узнав о моей беременности. Я не стала делать аборт, потому что это грех. Уволилась с работы, уехала к маме, а когда родились дети, поняла, что одна не справлюсь, и написала Инессе Леонардовне. Она пригласила меня приехать.

– Дети? – это спросила Наталья.

– Да. У меня близнецы. Иван да Марья.

Так вот кого имела в виду Резанова, когда упоминала про детей с таким именем. Признаться, тогда Глафира решила, что речь идет об уже взрослых детях Светланы, но, оказывается, хозяйка усадьбы говорила про детей своей горничной. Причем в каком-то странном контексте.

– А почему вы написали именно Инессе Леонардовне? – спросил Ермолаев. Его, в отличие от Глафиры, интересовали действительно ключевые вещи.

– Я знала, что у Кирилла есть богатая тетка, которая живет в большом поместье. Я надеялась, что она поможет нам. Так и вышло. Сначала она предложила просто дать деньги, но мне не нужны были подачки, я так ей и сказала. Мне нужна была работа, чтобы я могла содержать детей. Она сразу же предложила мне место горничной и очень щедро платила.

– А Кириллу отказала от дома, – задумчиво произнесла Глафира.

– Да, это произошло после того, как тетя пыталась наставить меня на путь истинный. Теперь-то я понимаю, почему она говорила о том, что, бросив собственных детей, я потом об этом пожалею. Оказывается, исходила из своего опыта. Но я пытался ей объяснить, что Ксения пытается меня вернуть обманом. И я никогда на это не соглашусь. А от детей я не отказывался. Я просто настаивал на процедуре установления отцовства, потому что не уверен, что эти дети мои. Ксения не соглашалась.

Теперь Тася смотрела на Кирилла с отвращением. Признаться, Глафире тоже было неприятно – взрослый мужик, а порочит женщину, которая когда-то ему поверила. Тест ДНК… Какая гадость…

– А в чем заключался обман? – уточнил Ермолаев, в котором, похоже, не было ни малейшей душевной чуткости. Видел же, что горничная чуть не плачет.

– Мы расстались до того, как я узнал, что Ксения ждет ребенка, – через силу объяснил Кирилл. – Поверьте, мне совершенно не хочется оправдываться, притом что, в случае с тетей, это все равно ни к чему не привело. Она мне не поверила, все твердила, что я поступаю не по-мужски, а дети ни в чем не виноваты. Но у нас не было никакого романа. Мы случайно познакомились в прошлогодние новогодние каникулы, очутились в общей компании в Питере и провели вместе пару ночей. Не более. До того момента, как Ксюша позвонила мне с сообщением, что ждет ребенка, мы не виделись около трех месяцев. Она настаивала, чтобы я познакомил ее со своей родней, но я отказался, потому что был не уверен, что это мой ребенок. Она снова исчезла на несколько месяцев. Я решил, что это из-за того, что у нее не выгорело меня обмануть и она перекинулась на кого-то другого. А в начале января позвонила тетя, разговаривала холодным тоном и рассказала, что у нее появилась Ксюша, которая в ноябре родила двойню, а меня назвала подлецом.

– Ты и есть подлец, – заявила Ксения воинственно.

– Мы не виделись с конца января, поэтому рождение детей в ноябре добавило мне сомнений. Но тетя меня не услышала и, как вы выразились, отказала от дома. Только сейчас позвонила, когда система видеонаблюдения засбоила, а до этого даже слышать обо мне не хотела. А мне было противно от того, что мне не верит один из самых близких людей.

– Ксения, а ваши дети могут быть упомянуты в завещании Инессы Леонардовны? – спросил следователь.

Горничная покраснела.

– Разумеется, нет. За кого вы меня принимаете? Инесса Леонардовна даже не видела их ни разу. Какое наследство? О чем вы?

– Хозяйка предлагала, чтобы ты привезла малышей на лето, ты сама не захотела, – сурово заметила Клавдия.

– Куда таких малышей тащить? – махнула рукой горничная. – Да и зачем?

– Чтобы рядом с детьми быть, а не на мать свою их бросать. – Клавдия махнула рукой: – Впрочем, твое дело. Как знаешь!

– Вот именно! Но от Инессы Леонардовны, от единственной, я ничего, кроме добра, не видела, и выгоды от ее смерти мне никакой нет. Так и запишите.

– Я записываю, – мрачно сказал следователь.

Глафира вдруг подумала, что своими вопросами Ермолаев здорово отвлекает от него внимание, и этот здоровый и немногословный мужик умело пользуется этим прикрытием, чтобы получать необходимую информацию и делать выводы.

– Мы закончили, – в гостиную вошел высокий, довольно красивый мужчина. Глафира запомнила, что представился он Дмитрием Вороновым. – Михаил Евгеньевич, вы едете или остаетесь?

– Сейчас с молодыми людьми из соседней деревни переговорю, показания запишу и поеду. Для первого раза информации и так вполне достаточно. Убедительная просьба: никому территорию не покидать до моего особого распоряжения. Завтра я снова сюда приеду, чтобы задать вам всем дополнительные вопросы, которые к тому моменту у меня обязательно возникнут. Вот мой телефон, если кто-то вдруг вспомнит нечто важное, звоните. Ну, и в случае непредвиденных событий звоните тоже.

– Каких событий? – спросил Павел Резанов.

– Любых. Вдруг найдется скрипка Страдивари.

– Главное, чтобы не нашлось пропавшее ружье, – мрачно заметил Ермолаев. – Не нашлось и не выстрелило. Как мы знаем, висящее на стене ружье всегда стреляет.

– Типун вам на язык, – пожелал ему следователь.

И тут Глафира вспомнила, где его видела. Он был мужем ее портнихи, точнее, владелицы ателье, в котором она иногда шила себе на заказ одежду. Портниху звали Снежана Машковская, по мужу она стала именно Зимина, и однажды, забежав в ателье на примерку, Глафира встретила его там – высокого, лохматого, неповоротливого, как медведь-шатун, но почему-то составляющего с хрупкой Снежаной на удивление гармоничную пару.

Она знала, что познакомились Зимины при какой-то детективной и очень романтичной истории[1], и немного завидовала Снежане, которая, как и она сама, довольно долго была не замужем, но все-таки сумела встретить свое счастье и теперь воспитывала чудесную дочку. Впрочем, к детективу, в котором оказалась сама Глафира, это вряд ли имело отношение.

Светлана

Инессы не было в живых. Светлана даже не ожидала, что этот факт будет настолько греть ее душу. Она много лет не вспоминала тот первый шок, который испытала, узнав о том, что родители разводятся. Светлана вообще была уверена, что он прошел бесследно, растаял благодаря безусловной любви отца и стараниям Инессы поддерживать с дочерью мужа хорошие отношения.

Много лет она не испытывала к Инессе Резановой негативных чувств, и вот сейчас, после ее скоропостижной смерти, оказалось, что чувства эти никуда не делись, они просто прятались, как клокочущая под твердой земной корой вулканическая магма, чтобы в нужный момент вырваться наружу раскаленной лавой, сжигающей на своем пути все живое. Оказывается, нужно было дожить до пятидесяти одного года, чтобы понять, что она не простила. Как странно.

Как следствие, на человека, убившего Инессу, Светлана не сердилась. Ей даже хотелось, чтобы человек этот никогда не был вычислен и пойман, смог избежать наказания. Но кто именно это сделал, ей хотелось знать. Во-первых, для собственной безопасности. Нельзя расслабляться, когда рядом находится тот, кто способен на убийство. Предупрежден – значит, вооружен.

Во-вторых, из смерти Инессы можно и нужно было извлечь выгоду. Финансовую, разумеется. То, что Светлана уже сделала, решало ее проблему, но она знала, что не навсегда. В отличие от скрипки Страдивари, скажем. Когда она думала про скрипку, то непроизвольно сжимала кулаки в запоздалой обиде на отца. Отдавая ей часть семейных активов и предупреждая, что взамен она не будет претендовать на наследство, он ни словом не обмолвился о том, что владеет такими ценностями.

Если бы Светлана была в курсе, ни за что не довольствовалась бы квартирой в Париже и сетью отелей, потребовала бы более справедливого дележа. В конце концов, несправедливо, что все досталось Инессе, а после нее ее родственникам. Зарабатывал все Алексей Тобольцев, а Светлана и ее дети – единственные его наследники по прямой линии. Так почему же отец их обделил?

В невеселых думах она сидела в беседке, совершенно одна. Усадьба не вымерла, но притихла после случившейся в ней трагедии. Рабочие не выходили из вагончика, куда их загнал мрачный Осип. Обитатели дома разошлись по своим комнатам. Кроме того, собирался дождь, первый за последние две недели.

Влага висела в воздухе, грозя в ближайшее время обрушиться на землю. Температура воздуха сразу упала градусов на пять, но Светлана не чувствовала прохлады, обдумывая, как ей заставить убийцу Инессы поделиться украденным. В том, что старуху убили из-за денег, она даже не сомневалась. Не из-за обостренного чувства справедливости же. В ценность справедливости Светлана не верила.

Первый шаг к исполнению задуманного она уже сделала. Мимоходом шепнула человеку, которого подозревала в убийстве, кодовое имя. Шепнула и ушла в беседку, дожидаясь, пока возможный убийца все хорошенечко осмыслит и придет к правильным выводам о необходимости делиться. Конечно, она могла ошибаться, но чем больше Светлана думала, тем больше укреплялась в мысли, что все вычислила правильно.

Только одного человека она видела прошлой ночью возвращающимся с озера. Только одного. Она не ложилась спать, чтобы посмотреть на звездопад. Остальные то ли не поверили, то ли поленились. Светлана же вышла из дома и уселась в этой же беседке, откуда прекрасно было видно небо и луну со звездами. Благодаря яркой луне она и увидела того, кто явно стремился остаться незамеченным. А вот ее, к счастью, было не видно.

Тень упала на ступеньки крыльца, и Светлана подняла голову.

– Вы?

Человек, стоящий в проеме, усмехнулся.

– Я вижу, вы ждали кого-то другого?

– Признаться, да.

На улице упала стена дождя. Беседка тут же стала казаться отрезанной от окружающего мира, не видно было ничего, что творится в трех шагах. Мужчина шагнул внутрь, то ли чтобы не промокнуть, то ли потому, что ему что-то было от Светланы нужно. Почему-то именно в этот момент она почувствовала, что продрогла, и зябко передернула плечами.

– Я бы хотела остаться одна.

Мужчина покачал головой.

– Не получится. Вон дождь-то какой. Не оставите же вы меня без крыши над головой в прямом смысле этого слова. Или оставите? Вам ведь не впервой.

Что-то в его тоне заставило Светлану напрячься. Какое-то смутное воспоминание коснулось сознания, но не успело оформиться ни во что конкретное, из пелены дождя материализовалась фигура, оказавшаяся писательницей Северцевой. Писательнице Светлана обрадовалась, в отличие от своего визави. Лицо того исказила гримаса.

– Промокли? – доброжелательно обратилась Светлана к Глафире. – С озера идете?

– Нет, из флигеля Инессы Леонардовны. Мы с Павлом и Марианной попытались найти рукопись Цветаевой.

– И что, она пропала? – живо поинтересовалась Светлана.

– В том-то и дело, что нет. Лежала в специальной папке в шкафу в кабинете. Злоумышленник ее не забрал. То ли не знал о ее существовании, то ли не понял истинную ценность, то ли, наоборот, полностью в курсе, что ее цена несопоставима со стоимостью «Хаммера» и ружья.

– А сколько она стоит? – спросила Светлана. – Я никогда этим не интересовалась, хотя, разумеется, помню, что отец сделал Инессе такой подарок. Но не рассматривала, мне это было неинтересно.

– Что вы, как это может быть неинтересно, – искренне изумилась Глафира. – Рукопись озаглавлена «Дон Жуан – Кармен», и в ней от руки записаны четыре стихотворения из этого цикла: «Ровно полночь…», «После стольких роз, городов и тостов…», «И разжигая во встречном взоре…», «И падает шелковый пояс». Листок не очень хорошо сохранился, по сгибам надорван, кое-где поля разрушились, а в середине листок даже подклеен скотчем. Но все-таки эта рукопись с автографом совершенно точно обладает коллекционной ценностью музейного уровня. Мы с Павлом посмотрели в интернете. Пожалуй, на аукционе Литфонда за нее можно выручить от четырех до пяти миллионов рублей.

– Да, дешевле скрипки Страдивари, – уныло проговорила Светлана.

В ее нынешней ситуации четыре-пять миллионов могли существенно ее выручить. И почему ей не пришла в голову мысль наведаться во флигель первой? Опять Пашка ее обскакал. Наследник хренов.

– Я пойду, – громко сказал мужчина.

– Идите, – с облегчением согласилась Светлана. Он по-прежнему ее пугал.

– Вы что, его боитесь? – спросила наблюдательная Глафира.

– Нет, что вы, вам показалось, – как можно беззаботнее сказала Светлана. Кажется, писательница ей поверила.

– А Игорь и Лиза таки ни при чем, – сказала та, поменяв тему. – Следователь их допросил. Они, оказывается, пробрались на территорию усадьбы, чтобы наблюдать у озера поток Персеиды. К пирсу не приближались и тела Инессы Леонардовны не видели. Наверное, к счастью, потому что у этой девочки, Лизы, истерика случилась, когда она про убийство услышала. Она так испугалась, что могла своими глазами увидеть «мертвяка», как она выразилась, что можно быть уверенными: если бы это произошло, визгу бы было на всю округу.

– Зачем же они вообще влезли на частную территорию? Из деревни падающие звезды тоже видно.

– Подростки, – Глафира пожала плечами. – Им важно все делать поперек мнению взрослых. Инесса Леонардовна в пятницу прогнала их из усадьбы, да еще и наговорила достаточно обидных слов, так что им захотелось сделать ей назло. Забраться на территорию, провести ночь у озера, да так, чтобы их никто не поймал.

– Они знали про камеры?

– Да, в деревне говорят, что Инесса Леонардовна была помешана на видеонаблюдении. Она же этого не скрывала, а в усадьбе несколько жителей деревни работают, так что информация разошлась. В общем, ребята были в курсе, что территория простреливается камерами. Вот только про то, что на бакене одна из них тоже есть, не знали. Впрочем, если бы они вернулись тем же путем, что и пришли, то и на эту единственную камеру не попались бы. Просто оба в один голос говорят, что на берегу им показалось, что за ними кто-то наблюдает. Они испугались, поэтому предпочли идти обратно по освещенной дорожке. А это означает только одно.

Светлана смотрела на нее непонимающе.

– Ребят видел настоящий убийца. Это он наблюдал за ними. Наверное, боялся, что они найдут тело и поднимут шум.

– А эти подростки его видели? Того, кто убил Инессу? – голос Светланы звучал встревоженно, поскольку раскрытие этого преступления срывало ее недавно возникшие планы.

– Нет. Они пробрались в усадьбу в районе половины первого и где-то около часа добросовестно пялились в небо, но потом уснули. Проснулись в половине четвертого, так что убийство произошло либо в полночь, либо в промежуток времени с двух до половины четвертого.

У Светланы вдруг возникло ощущение, что снаружи, спрятавшись в пелене дождя, стоит кто-то, внимательно слушающий их разговор. Вполне возможно, что это был мужчина, спешно покинувший беседку. Ощущение казалось неприятным, но сидящая рядом Глафира придавала Светлане уверенности. В присутствии писательницы ей точно ничего не угрожало.

– А ваш контракт на книгу теперь накрылся, – сказала она с некоторым вызовом.

Отчего-то ей было приятно произносить вслух, что не только она одна может потерпеть неудачу, но и кто-то другой тоже.

– По сравнению с гибелью Инессы Леонардовны это крайне малая неприятность, – ответила писательница задумчиво. – Хотя, признаюсь, жаль, что мне не доведется написать эту книгу. У Инессы Леонардовны была очень интересная жизнь, в которой при всей ее видимой простоте крылось много тайн. И знаете, мне кажется, что и причину ее убийства тоже нужно искать в прошлом.

Светлана была в этом уверена, вот только писательнице знать про это совсем не полагалось.

– Слушайте, я познакомилась со всеми обитателями усадьбы, но не поняла, кого вы называете Мурзиком? Чье это домашнее прозвище?

Светлане показалось, что земля разверзлась у нее под ногами.

– Вы подслушивали частные разговоры? Это в порядке вещей у современных писателей?

– Вовсе нет, – Северцева пожала плечами. Никакой вины она за собой явно не чувствовала, поганка такая. – Случайно услышать и подслушивать – разные вещи. Не хотите – не говорите.

У нее зазвонил телефон. Услышав мелодию, она переменилась в лице и, кажется, даже побледнела.

– Извините, Светлана, мне нужно поговорить.

– Уж не Валерик ли это? Муж нашей Наташки, которая совершенно расклеилась из-за измены мужа. Вот уж не думала, что она такая слабачка. Когда мои мужья мне изменяли, а я про это узнавала, я просто выгоняла их вон, не побоявшись остаться с двумя детьми. А эта… Тьфу…

– Простите.

Глафира сбежала с крыльца и пропала под завесой дождя. Светлана снова осталась одна. Мысли ее вернулись было к тому, как половчее заставить совершившего убийство человека поделиться солидными деньгами, но то и дело почему-то возвращались к ворвавшемуся к ней в беседку с непонятными разговорами мужчине. Ощущение, что она видела его раньше, до того, как они встретились в усадьбе у Инессы, крепло. Но Светлана никак не могла вспомнить, при каких обстоятельствах это произошло.

Кажется, в усадьбе снова топили баню. Горьковатый древесный дым растекался во влажном воздухе, щекоча ноздри. Светлана втянула его носом. Да, пахло горящим деревом. В аромате было что-то тревожное, даже пугающее. Ей казалось, что она слышит треск рассыпающихся в печи на угли дров или это были падающие конструкции обрушившейся от пожара крыши?

Новый порыв ветра снова донес аромат дыма, и в этот момент Светлана Тобольцева вспомнила, где и при каких обстоятельствах встречалась с нарушившим ее покой мужчиной. Вспомнила и ойкнула, потому что воспоминание было неприятным, болезненным, опасным. Она вскочила на ноги, чтобы бежать, не очень понимая, куда и зачем. Наверное, надо объяснить. Хотя бы попытаться. Метнулась к входу, но путь ей преградила фигура в длинном дождевике с капюшоном.

– Нам надо поговорить, – выдохнула Светлана прямо в капюшон, чем-то неуловимо напоминающий голову атакующей кобры.

Как и положено кобре, она выбросила вперед острое жало и быстро отскочила, и Светлана почувствовала острую боль в области горла. Она даже не поняла, что это был нож. Просто упала сначала на колени, а потом на бок, зажимая рукой рану на шее, из которой хлестала кровь. Как странно. Она боялась совсем не того, чего следовало бояться, а теперь уже поздно. Поздно. Светлана вдруг поняла, что сейчас умрет. Руки у нее были мокрыми и липкими, хотя в беседку не проникал по-прежнему льющий стеной дождь. Она отняла руку от шеи и посмотрела на нее. Рука была вся в крови. Из последних сил Светлана начала водить по деревянному полу беседки кровавым пальцем, пытаясь сложить буквы в последнее в ее жизни слово. Однако угасающего сознания хватило всего на две.

Глеб

Ермолаев все еще злился. Наверное, это было и из-за дождя. Так уж с детства повелось, что дождь всегда вызывал у него чувство злости. Из-за льющейся с неба воды нельзя было пойти играть во двор. Точнее, Глебу, разумеется, можно. Никого не волновало, что он вымокнет и простудится. Но всех его друзей загоняли по домам, поэтому играть становилось не с кем, он скучал и сердился, и с тех пор дождь всегда вызывал у него злость и чувство одиночества.

Стоя у окна в гостиной, он смотрел на завесу летнего ливня, моментально скрывшего очертания других домов, деревьев, да и вообще всего поместья. Ни человека, ни собаки нельзя рассмотреть уже в трех шагах, и из-за этого Глеб злился тоже, потому что в пелене дождя таилась опасность, которую он чувствовал, потому что привык ощущать ее приближение. Эта способность сохраняла жизнь.

Тайке он категорически запретил выходить из дома, распорядившись находиться рядом, у него на глазах. Она отчего-то куксилась, видимо, то обстоятельство, что она нашла труп Инессы Леонардовны, оказалось непосильным даже для его волевой и несгибаемой дочери. Как ни крути, а, по сути, она еще девчонка, хотя и чертовски умная.

Как бы то ни было, Тайка попросила разрешения подняться в свою комнату, и он разрешил, взяв с нее слово, что она запрется изнутри, откроет только ему, а когда ей надоест прятаться, предстанет пред его светлые очи, чтобы получить дальнейшие указания. На этом дочь ушла, и Глеб перестал про нее думать, потому что знал: Тайка никогда не нарушает данных ею обещаний, а значит, она поступит именно так, как они договорились.

Зарождающаяся внутри ярость не проходила, и Глеб попытался разложить ее на составляющие, как поступал всегда, когда ситуация не казалась очевидной. Ну да, он точно злился на неведомого убийцу, лишившего жизни Инессу Резанову. Несмотря на то что он познакомился с хозяйкой поместья всего несколько дней назад, она ему нравилась, да и постигшей ее судьбы не заслуживала.

Он снова прислушался к себе. Нет, здесь что-то еще. Какое-то глухое недовольство ворочалось внутри, вызывая желание ударить кулаком в стену, не крушить все без разбора, но точно что-то разбить, выпуская наружу негативную энергию. Дверь гостиной открылась, и в комнату вошла Глафира Северцева, мокрая как мышь и прижимающая к уху телефон, в который она что-то быстро и, кажется, виновато говорила.

– Валер, я не могу отсюда уехать, потому что следователь нам это запретил. И да, мы поговорили, хотя, видит бог, не я была инициатором этого разговора. Валера, этого всего бы не было, если бы мы оба с самого начала вели себя так, как положено. Что? Ты правда считаешь, что это я во всем виновата?

В этом месте она наконец заметила, что находится в комнате не одна, и смутилась так сильно, что даже стоящему довольно далеко в нише окна Глебу было видно, как вспыхнул у нее лоб. Эта женщина легко краснела.

– Прости, мне неудобно сейчас разговаривать, – проговорила она скороговоркой в трубку. – Я не одна. Да и вообще я не уверена, что хочу разговаривать. Для начала мне надо просто подумать.

Именно в этот момент Глеб вдруг осознал, что является одной из составляющей душащей его злости – стоящая у дверей женщина. Точнее, тот факт, что в ее жизни есть женатый любовник. История с Натальей и ее глупой женской местью, весь этот любовный треугольник были неизбывно пошлыми, а с писательницей Северцевой пошлость не монтировалась совершенно, и это несоответствие царапало Глеба изнутри, вызывая ту самую ярость, происхождение которой он никак не мог сформулировать.

Он сказал себе, что ему нет никакого дела до этой посторонней женщины. Он напомнил себе, что в поместье случилось убийство и, пока он не разберется, что именно произошло, ему самому и его дочери может грозить опасность. Он велел себе немедленно успокоиться и выкинуть из головы всяческие глупости, не имеющие отношения к делу. Он призвал весь свой здравый смысл, до этого никогда его не подводивший.

Он сделал несколько шагов, очутился у двери, забрал телефон из рук Глафиры, нажал на кнопку отбоя, невзирая на доносившийся оттуда мужской бубнеж, притянул ее к себе и поцеловал. В его руках она издала какой-то невразумительный писк, скорее удивленный, чем напуганный. Глеб Ермолаев не обратил на это ни малейшего внимания.

Губы у нее были прохладные и свежие, а тоненькое тело под насквозь мокрым спортивным костюмом легонько дрожало, то ли оттого, что она замерзла, то ли все-таки от страха перед его напором. При этом Глафира не вырывалась и даже не отстранялась, а отвечала на его поцелуй, не очень страстно, но довольно умело. Что ж, весталкой она не была. И это обстоятельство немного огорчило, но в то же время и раззадорило Ермолаева.

– Простудишься, – прошептал он, оторвавшись от ее уже чуть припухшего рта, потянул за края ее худи, стянул через голову, чуть охнул, обнаружив под ним кружевную пену лифчика, удерживающего не очень большую, но совершенную грудь.

Именно такую, как ему нравилось. Странно, до этого момента Глеб Ермолаев был совершенно убежден, что ему нравились пышногрудые женщины. Размер третий, не меньше.

Кожа под кружевами была тонкая, нежная, очень белая, как будто этим летом ее вообще не касались солнечные лучи. Глафира все еще дрожала, поэтому он рывком стянул с себя футболку, вывернул и одним движением надел ее на Глафиру, передавая тепло своего большого, крайне разгоряченного сейчас тела. Не удержавшись, оттянул ворот, слишком для нее широкий, приложился губами к выступившей хрупкой ключице, как тавро поставил.

– Так теплее, – сказал он, словно объясняя происходящее. – Нельзя ходить в мокром.

Глафира смотрела на него во все глаза, но молчала, словно признавая за ним право поступать так, как ему хочется. Впрочем, все всегда признавали за Ермолаевым это право. Где-то раздавался какой-то надсадный звук, словно комар зудел, очень надоедливый и громкий. Глеб не сразу сообразил, что это надрывается ее телефон, который он отшвырнул на ковер. Она покосилась, переступила ногами, как норовистая лошадь, словно обдумывая, бежать к телефону или не стоит.

– Хочешь ответить?

– Нет. Да. Не знаю.

Голос у нее был хриплый, как будто она только что долго занималась любовью, и от этого голоса в голове у Глеба что-то сдвинулось и поехало в сторону, и сердце тяжело забухало в груди, и еще некоторые изменения в организме, начавшиеся в тот момент, когда он увидел ее грудь, едва прикрытую кружевом, стали совсем уж очевидными и доставляющими определенные неудобства.

– Пожалуйста, отпустите меня, – попросила Глафира тихо, но твердо.

Смелый и решительный Глеб Ермолаев не осмелился ослушаться.

– Вам нужно принять горячий душ и переодеться, – сказал он с легкой досадой на то, что против своей воли тут же испытал острое чувство потери, и снова перешел на «вы», словно восстанавливая им же разрушенную дистанцию.

Извиняться он не собирался. Еще чего не хватало. Она может накричать на него, даже ударить, но он все равно ни за что не извинится. Нельзя извиняться перед женщиной за то, что ты мечтаешь с ней переспать. Глеб вдруг понял, что именно об этом он и мечтает. Просто думать не может ни о чем другом, кроме того, какая она, когда совсем раздета, и как именно стонет от удовольствия. В своей способности доставить это самое удовольствие он, слава богу, не сомневался ни капли. Ему бы только придумать, как остаться с ней наедине и…

– Светлана что-то знает про убийство, – сказала вдруг героиня его грез.

Глеб почувствовал себя хоккеистом, на полной скорости внезапно врезавшимся в бортик.

– Простите, что?

– Светлана Тобольцева знает, кто убил Инессу Леонардовну, или, что вероятнее, догадывается.

– С чего вы взяли?

– Мы разговаривали с ней в беседке, и ее очень встревожило, что деревенские ребята, ну, Игорь и Лиза, пришедшие ночью смотреть на звездопад, могли видеть настоящего преступника. Почему-то ей хочется это скрыть.

– А может, это она сама убила жену своего отца?

– Не знаю, не уверена. Она совсем не похожа на убийцу.

– Вы много убийц видали в своей жизни? – в голосе Глеба прозвучала ирония, хотя он и хотел ее скрыть.

– Нет, но я, как вы изволили выразиться, видала людей. Светлана что-то знает, и надо придумать, как заставить ее поделиться информацией.

– С вами? – Глеб снова усмехнулся.

– Нет, со следователем. Или хотя бы с вами, потому что вы ведь тоже совершенно убеждены, что должны самостоятельно во всем разобраться. Случившееся убийство нарушило какие-то ваши планы, и вас это злит.

Черт, а она действительно хорошо разбиралась в людях, эта писательница.

– А еще Светлана почему-то боится Балора.

– Кого? – вот сейчас Глеб совершенно точно ничего не понял.

– Ой, простите. Балор – это ужасный одноглазый бог-великан из ирландского эпоса. Я так про себя Осипа называю.

– А что, очень даже похож, – согласился Глеб, которому хотелось во всем с ней соглашаться. – И почему вы решили, что Тобольцева его боится?

– Может, не боится, а опасается. Видела своими глазами. Когда я заскочила в беседку, спасаясь от дождя, они были там вдвоем, и даже воздух был тяжелый от скопившегося напряжения. Хотя вы, возможно, в такие вещи не верите.

Глеб верил, потому что сам обладал мощной интуицией, не раз ему помогавшей.

– Я что-нибудь придумаю, – сказал он и улыбнулся Глафире, благодарный за то, что она не убегает от него и не бьет маленькими кулачками по голове. – А сейчас вы все-таки поднимитесь к себе, вам нужно принять горячий душ и переодеться. Футболка на вас теперь сухая, а вот штаны мокрые и ноги тоже. Еще не хватало простудиться и заболеть. Лучше от этого вам точно не будет.

– Да, я, пожалуй, пойду, – спохватилась она. – Спасибо, что одолжили свою футболку, я ее обязательно верну. А вам бы тоже было неплохо одеться, потому что не я одна могу замерзнуть.

Она хихикнула, и только тут Глеб осознал, что стоит посреди гостиной с голым торсом. Глупая мысль, что он, к счастью, может не стесняться своего тела, мелькнула и тут же ушла, потому что расхаживать в таком виде по чужому дому все же было не очень прилично.

– Пойду накину что-нибудь, – немного смущенно сказал он. – Заодно захвачу зонтик и прогуляюсь до беседки, попробую поговорить со Светланой.

Глафира прошла вглубь комнаты, подняла с ковра телефон, к счастью давно переставший звонить, вышла из гостиной. Глеб видел, как она пошла по направлению к коридору, ведущему в восточное крыло, вздохнул и направился к лестнице на второй этаж, чтобы действительно переодеться, а заодно узнать, все ли в порядке у дочери.

Он успел подняться на один пролет, когда изнутри его вдруг захлестнула тревога, такая сильная, что он даже споткнулся, словно кто-то невидимый толкнул его в спину. В животе скручивалась вихрем, нарастая, острая, требующая срочного выхода боль. В последний раз такое случилось с ним лет двадцать пять назад, когда еще Тайки не было и в помине, он даже со своей будущей женой Ольгой тогда был еще не знаком и являлся не уважаемым бизнесменом, а всего-навсего черным лесорубом, чьи машины пробирались, объезжая милицейские посты, в обход по лесным дорогам, а на случай нежелательной встречи все водители имели в кармане поддельные накладные и солидную, перетянутую резиной «котлету» налички, причем в долларах.

Один из лесовозов Глеб тогда перегонял сам, потому что водитель заболел и признался только в самый последний момент, когда искать замену было уже поздно. Глеб не чурался никакой работы, поэтому уселся за руль и погнал по ночной дороге, чтобы успеть выехать на трассу до смены поста ГАИ. Этой ночью дежурили «его люди», а на рассвете должны были смениться, и нужно было успеть, чтобы не попадать ни в лишние неприятности, ни на лишние деньги.

Он тогда гнал как сумасшедший, насвистывая какую-то веселую песенку и безостановочно грызя семечки, чтобы не заснуть за рулем. И в какой-то момент, когда до поворота на трассу оставалось всего-то с километр, вдруг почувствовал такой же внутренний удар, выплеснувший в кровь тревогу и заставивший перестать дышать.

Глеб тогда съехал на обочину, потому что физически не мог ехать дальше, и стоял минут семь, наверное, стараясь отдышаться и унять бешено колотящееся сердце. За это время вперед проехала вторая его фура, за рулем которой сидел Сергеич, один из самых старых и опытных его водителей. Разумеется, он остановился и подбежал к Глебу, чтобы убедиться, что у него все в порядке.

– Ты чего, Ермолай? – спросил он, залезая на подножку и заглядывая в опущенное стекло кабины, впускающее внутрь студеный зимний воздух, которым Глеб все не мог надышаться. – Плохо тебе, что ли?

– Нормально, – проскрипел Глеб, который ненавидел любые проявления слабости, потому что ужасно их стеснялся. – Живот скрутило. Наверное, съел что-то не то.

– Подсобить чем или сам справишься?

Много раз на протяжении последующих лет Глеб пытался найти ответ на вопрос, почему он тогда вообще решил поменяться машинами. Логики в его действиях не было никакой, и то объяснение, что его фура была гружена под самый верх с большим перегрузом на ось, что, в случае остановки ментами, грозило потерей больших денег, подходило для всех, кроме него самого.

– Езжай на моей машине, Сергеич, – сказал Глеб, открывая дверцу и практически вываливаясь из кабины на мерзлую землю. – В ней веса больше, на ней важнее пост проскочить, пока наши ребята дежурят. А я оклемаюсь, вон, под кустом посижу без штанов и потихонечку следом поеду. Лады?

– Лады, – согласился Сергеич. – Сейчас только за курткой схожу, а то в ней права, деньги, да и вообще все документы. Аптечку еще тебе захвачу, у меня там вроде таблетка от живота была.

Он уехал практически сразу, потому что медлить действительно было нельзя, а Глеб скатился по обочине вниз насыпи, проваливаясь по пояс в сугробы, добежал до какой-то разлапистой елки, справил внезапно напавшую на него нужду, вернулся в машину, пусть и другую, уселся за руль и поехал дальше, чувствуя себя совершенно здоровым и не понимая, что именно на него нашло.

До поста ГАИ был действительно километр, и там на посту он и увидел расстрелянную из автомата фуру и мертвого Сергеича, уронившего голову на руль. Его, Ермолаева, ждали там, чтобы выкинуть из бизнеса. К тому моменту он являлся для многих конкурентов серьезным чирьем на заднице, и убрать его мечтали многие. А один мечтал и решился.

Сергеича он тогда похоронил по высшему разряду, дав неприлично много денег семье. Так много, что они смогли купить себе новую трехкомнатную квартиру. Вот только вину свою перед старым водителем этим так и не избыл. И заказчика он тогда вычислил, нашел и покарал. И наказания гаишников, взявших деньги и уехавших с поста, добился. В память о тех давних событиях он с тех пор носил на цепочке пулю, выпущенную из автомата по его, Ермолаева, фуре и подобранную на дороге. Он ничего не забыл. И то чувство, что заставило его съехать на обочину и пересесть в другую машину, тоже. И вот сейчас оно билось изнутри, выворачивая внутренности.

Бежать до своей спальни и тамошнего туалета было некогда, это он понимал, поэтому слетел по лестнице вниз и ворвался в гостевой туалет, заперев щеколду и попутно набирая дочкин номер телефона. В первую очередь нужно было удостовериться, что все в порядке именно с ней.

– Да, пап, – услышал он и вытер ладонью лоб, ставший совершенно мокрым.

– Тая, у тебя все в порядке?

– Абсолютно, – его дочь всегда отвечала на поставленный вопрос, даже если он казался ей странным. – А у тебя?

С Глебом Ермолаевым сейчас совершенно точно было не все в порядке, но проблема имела простое физиологическое решение, а значит, думать о ней не стоило.

– Да, – коротко ответил он, надеясь, что дочь не слышит некоторые шумы, которые он сейчас против воли производил. – Никому не открывай, жди меня, поняла? Тая, это серьезно.

– Хорошо, – согласилась дочь. – Я обещаю, что никому не открою и никуда не выйду. Пап, ты там осторожнее, ладно?

Господи, спасибо тебе, что ему так повезло с ребенком.

Скрутившая его боль отступала, жуткие спазмы больше не рвали внутренности на части. Вытерев невольно выступившие слезы, Глеб смог выпрямиться и привести себя в порядок. Машинально вымыл руки, плеснул на лицо холодной водой, возвращая ясность мысли. Так, если с Тайкой все в порядке и с ним тоже, то кому тогда угрожает опасность? Ответ был таким очевидным, что Глеб невольно застонал от нового приступа боли, вот только рассиживаться в туалете было некогда. Это понимание пришло откуда-то из недр сознания и было совершенно ясным.

Рванув дверь, он вывалился в холл и побежал по длинному коридору, ведущему в восточное крыло, тому самому, по которому пятью минутами раньше удалилась Глафира Северцева. У Глеба всегда было развито чувство времени, поэтому про пять минут он был уверен. Господи, как это много, если задуматься.

Ему было нужно пробежать по этому коридору метров пятьдесят, чтобы добраться до боковой лестницы, ведущей на второй этаж. Ступеньки он преодолел, перепрыгивая через две, а то и три, снова повернул в очередной коридор, к счастью, короткий, ведущий к гостевым спальням. Он понятия не имел, какую из них Инесса Леонардовна выделила приглашенной в поместье писательнице.

В самую дальнюю по коридору комнату была приоткрыта дверь. Глеб рванул туда. За несколько шагов он услышал страшный, точнее, даже жуткий надрывный кашель. Так, раз человек кашляет, значит, он совершенно точно жив. Ворвавшись в комнату, Глеб с размаху угодил в лужу крови. Она была скользкая, и он проехался на ней, чудом не впечатавшись лбом в дверцу старинного дубового шкафа. Дверь в ванную комнату оказалась приоткрыта, туда вели кровавые следы, словно он был не первым, кто угодил в скопившуюся у порога лужу.

Внутренне похолодев при виде такого количества крови, Глеб ворвался в ванную комнату, где у налитой до кроев старой чугунной ванны стояла на полу на коленях Глафира Северцева в его футболке. И футболка, и голова Глафиры, да и вся она целиком были совершенно мокрыми. Вцепившись в борта ванны обеими руками, Глафира надсадно кашляла, с хрипом втягивая в себя воздух. Изо рта у нее летели брызги воды.

Глеб бросился к ней, тоже упал на колени, начал ощупывать с головы до ног, пытаясь понять, куда она ранена. Балетки и спортивные штаны, все те же, в которых она уходила из гостиной, были заляпаны кровью, но никаких страшных ран, явно не совместимых с жизнью при таком количестве крови, на Глафире не было.

– О… отпустите меня, – хрипя, проговорила она, отцепилась наконец от края ванны и положила ладони ему на грудь, – что вы меня вертите, как тряпичную куклу?

– Пытаюсь понять, куда вы ранены.

– Я не ранена. Меня просто пытались утопить. В ванне, – уточнила она, хотя это было и так понятно.

– А кровь откуда?

– Я не знаю. Она уже была в комнате, когда я вошла.

Ее начало трясти, мелко-мелко, но довольно сильно, даже зубы клацали. Глеб обхватил ее голову, прижал к себе.

– Тихо, тихо, все уже позади, все хорошо, маленькая.

Какое-то время она всхлипывала и дрожала, но потом потихонечку затихла, видимо, начиная успокаиваться.

– Так, Глафира, вы можете рассказать мне, что тут произошло?

Она посмотрела на него затравленным, совсем больным взглядом и кивнула.

– Да. Я попробую. Я пошла к себе, чтобы переодеться.

– Дверь была заперта?

– Да, я открыла ее своим ключом. Зашла и наступила в лужу на полу. Я сразу поняла, что это кровь. Ее было много, большая лужа, я поскользнулась и упала. У меня все было в крови, одежда, руки, я побежала в ванную комнату, чтобы умыться. Глеб, я была в шоке, потому что не понимала, что тут произошло, никого же не было в комнате. Я имею в виду, никакого тела не было. Ты понимаешь?

Глеб понимал. Она говорила ему «ты». Хорошо. Так и оставим.

– Я забежала в ванную, нагнулась над раковиной, начала крутить кран, и тут сзади на меня набросился какой-то человек. Он толкнул меня в сторону ванны, я упала на колени и больно ударилась головой о край. Ванна же старинная, чугунная…

Глеб видел.

– А потом этот человек окунул меня головой в ванну, которая оказалась полная воды, и начал меня топить.

Ее снова затрясло, и Глеб затрясся вместе с ней, потому что образно представил, чем все это могло кончиться.

– У меня почти не оставалось сил, воздух кончался, я пыталась вырваться, но ничего не получалось, этот человек был гораздо сильнее меня, и я уже приготовилась к тому, что сейчас, наверное, умру. Мне даже страшно не было, только маму очень жалко, потому что я понимала, что она будет плакать. А больше бы никто не стал, так что не страшно.

Каким-то внутренним зрением Глеб увидел, как находит ее тело, или ему сообщают о том, что писательница Северцева найдена мертвой, и на мгновение перестал дышать. Сердце пропустило удар и застучало с удвоенной скоростью. Когда он найдет эту суку, он ее убьет. Просто своими руками.

– А потом этот человек вдруг меня отпустил. Я не поняла почему, но он перестал удерживать мою голову под водой, выскочил из ванны и исчез. Я сначала никак не могла откашляться, из меня вода текла и дышать было невозможно, а потом появился ты.

Она вдруг замолчала и уставилась на Глеба своими невозможными глазами. Кажется, он прочитал в них подозрение.

– Глафира, я не топил тебя в ванне, – сказал он с досадой. – Я вдруг понял, что тебе угрожает опасность. Не спрашивай меня как, я и сам не знаю. Просто у меня бывают такие… озарения. Я так за тебя испугался, что у меня даже приступ медвежьей болезни случился, это потребовало некоторого времени, и из-за этого тебе пришлось пережить весь этот ужас.

– Глеб, ты чего? – она смотрела на него чуть удивленно. – Я ни минуты не думала, что это ты на меня напал. И я страшно тебе благодарна, что ты успел вовремя, потому что иначе мы бы сейчас с тобой тут не разговаривали. Видимо, ты сильно топал, когда бежал меня спасать, и мой убийца услышал твои шаги и сбежал, чтобы не быть застуканным на месте преступления.

Что-то в ее рассуждениях было неправильное, но не очень хорошо соображающий сейчас Глеб не мог понять, что именно.

– Кроме того, я совершенно точно знаю, что меня топила женщина.

– Женщина? Ты ее видела?

– Нет, человек был в непромокаемом плаще с капюшоном. Таком, знаешь, брезентовом. Лица не было видно. Но, во-первых, мужчина справился бы со мной гораздо быстрее. А во-вторых, руки, которые удерживали мою голову под водой, были с длинными ногтями.

– Что? Как ты это поняла?

– Они сначала поцарапали мне шею. Вот, смотри, – она задрала голову, и на ее длинной, белой, очень гладкой шее Глеб действительно увидел свежую розовую царапину.

От вида этой шеи сознание у него снова куда-то поехало, потому что вместо Глафиры, сидящей на залитом кровавой водой полу, он увидел Глафиру, лежащую с запрокинутой от экстаза головой на ослепительно-белой постели. В его объятиях, разумеется. Вот ведь придурок. Нашел время.

– А потом я чувствовала, как длинные ногти немного царапают мне голову под волосами. Она перехватывала руками, чтобы ей было ловчее держать, удобнее топить меня, и каждый раз ногти скользили по коже. Ты мужчина, тебе этого не понять. Но я уверена, что тут была женщина.

Женщина. Интересно, это Наталья все-таки решилась перейти от пугалок к реальным действиям? Поговорила с Глафирой по душам и решила, что единственный способ избавиться от соперницы – утопить ее в ванне?

– Это была не Наталья, – услышал он голос Глафиры и даже не удивился, что она читает его мысли.

– Почему ты в этом уверена?

Теперь она посмотрела на Глеба с легкой укоризной. Как смотрят на ребенка, который не понимает самых простых вещей.

– У нее короткие ногти. Очень ухоженные руки с недешевым маникюром, но ногти не длинные. Она не могла бы так меня поцарапать.

– Ладно, с этим мы разберемся, – буркнул Глеб. Он тоже вспомнил руки Натальи, он смотрел на них, когда заметил свежие царапины от ножовки. У нее действительно был короткий маникюр. Кажется, такой называется французским. В этих женских штуках он был не силен. – Встать можешь? Давай попробуем.

Он поднялся на ноги и легонько потянул Глафиру за собой. Она послушно поднялась, ноги у нее немного дрожали, и отцепиться от Глеба она боялась, словно он был главной ее надеждой и опорой. Ему вдруг остро захотелось, чтобы так оно и было.

– Я боюсь туда выходить, – жалобно сказала Глафира. – Я не знаю, чья там кровь, но раз ее так много, значит, еще кого-то убили?

– Скорее всего, эта кровь имеет то же происхождение, что и подброшенная тебе накануне куриная голова, – пояснил Глеб. – То есть она куриная, или индюшачья, или… Какую еще живность тут держат? Ее специально разлили, чтобы ты испачкалась и побежала в ванную комнату.

– Зачем?

– Чтобы утопить тебя в ванне. Это проще, чем душить тебя голыми руками или пырнуть ножом. Кроме того, оттуда хуже слышны звуки. Убийца не собирался привлекать внимание.

– Звуки хуже слышны из ванной комнаты или из-под воды? – уточнила Глафира.

Все-таки для человека, которого десять минут назад пытались убить, держалась она просто потрясающе.

– И то, и другое.

– Но куриную голову подбросила Наталья. А мы только что согласились с тем, что топила меня не она.

– Про куриную голову и прочие ее шалости слышали все. Ты рассказывала об этом в полной народу гостиной, – с досадой сказал Глеб. – Убийце всего-то и нужно было сбегать за пузырьком с кровью.

– И сделать это мог кто угодно, – согласилась Глафира. – Только совершенно непонятно, кому я могла помешать настолько, чтобы решиться на убийство. Кроме Натальи, я больше никому ничего плохого не сделала.

– Не сделала, – задумчиво протянул Глеб. – Скорее всего, ты просто услышала что-то важное. Скажем, то, что могло изобличить убийцу. И он решил избавиться от тебя, пока ты не догадалась или просто не проболталась, помогая догадаться кому-то другому.

– И что это может быть? А главное, когда именно я это услышала? Сегодня, вчера, в пятницу или сразу, когда приехала?

– Кроме тебя, на этот вопрос никто не ответит. Поэтому, думай. Хорошенечко думай.

Он наклонился к ванне и выдернул пробку. Вода с шумом стала уходить в сливное отверстие. Глеб кинул на пол большое, мохнатое, белоснежное полотенце и начал собирать окрашенную кровью воду.

– Ты что делаешь? Я сама. И не полотенцем же.

– Сойдет и полотенце. Стой спокойно. Сейчас тебе надо принять душ и переодеться. Сама справишься? Пока ты моешься, я позову горничную, чтобы в комнате все убрали. Когда ты выйдешь, ничего не будет напоминать о том ужасе, через который тебе пришлось пройти.

Она снова задрожала, видимо, перспектива остаться одной пугала Глафиру Северцеву. Не такой уж бесстрашной она была. Глеб улыбнулся.

– Не уходи!

– Я никуда не уйду, я останусь в комнате, дождусь горничную, эту, как ее, Катю?

– Ксюшу.

– Вот, подожду, пока она все уберет, а потом мы с тобой вместе спустимся вниз и решим, что нам дальше делать. Убийцу я спугнул, но это вовсе не означает, что ты перестала представлять для него угрозу. Или для нее. Или для них.

– Ты хочешь сказать, что их может быть несколько?

– Я хочу сказать, что мы не знаем, кому выгодна смерть Инессы Леонардовны и кто покушался на тебя. А пока мы этого не знаем, стоит предпринять разумные меры предосторожности.

Он кинул впитавшее воду полотенце в корзину для белья.

– Не торопись, – сказал Глеб. – Горничной понадобится время, чтобы все там отмыть, а ты пока погрейся как следует, а то заболеешь.

Глафира опустила голову и с сомнением осмотрела одежду, покрытую кровавыми разводами.

– Боюсь, твою футболку уже не спасти, – сказала она горестно.

– Черт с ней, новую куплю, – ответил Глеб и вышел наружу, притворив за собой дверь.

Глава седьмая

Глафира

Стоя под горячим душем, Глафира отчаянно терлась мочалкой, как будто желая содрать с себя кожу. В каком-то смысле так оно и было. Вместе с кровавыми разводами и водой вперемешку со слезами с кожи скатывалась вся ее прошлая жизнь, уходила в сливное отверстие вместе с въевшимися привычками, готовностью к одиночеству, податливостью, умением терпеть несправедливые и ранящие отношения и даже с любовью. Все то, что еще несколько дней назад казалось незыблемым и вечным, включая болезненную тягу к Валере, сейчас растворялось под струями горячей воды, потому что, как оказалось, не имело ни малейшего смысла.

Заключался ли он в находившемся сейчас за дверью мужчине, который, судя по доносившимся коротким репликам, давал указания горничной, еще предстояло выяснить, но одно Глафира понимала точно: настоящий мужчина всегда принимает на себя ответственность за женщину, какой бы сильной и самостоятельной она ни была. И именно этого – чужой за себя ответственности – ей, оказывается, так сильно и не хватало.

Глеб Ермолаев относился к категории людей, которые всегда и все решают сами, а также отвечают за всех, кто попал в их зону видимости. Он отвечал за то, что произошло с Инессой Леонардовной, и наверняка, Глафира понимала это каким-то внутренним чувством, винил себя в том, что не смог ее защитить. Он отвечал за свою дочь, которой даже не приходило в голову его ослушаться, настолько велик был в ее глазах авторитет отца. Он отвечал за нее, Глафиру, и именно это обстоятельство десятью минутами ранее спасло ей жизнь.

Думать про Ермолаева было приятно, но Глафира сердито одернула себя, потому что сейчас у нее были дела и поважнее. Итак, что такого она может знать, если за это ее хотят убить? Или все гораздо проще, и в ванне ее все-таки топила Наталья?

Она закрыла глаза, представляя, как голова опускается в воду, почувствовала тяжесть чужого тела, прижимающего ее к краю ванны и не дающего вывернуться, а также руки, удерживающие голову под водой. Ощущение оказалось таким реальным, что Глафире тут же стало снова не хватать воздуха, к горлу подкатила тошнота и заныла кожа на затылке, задетая длинными острыми ногтями. Нет, руки были не Натальины.

Тогда что именно представляло угрозу для преступницы? Додумать эту мысль Глафира не успела, потому что из комнаты послышался какой-то шум. Расслышать, что именно происходит, из-за закрытой двери было невозможно. Прав Ермолаев, звукоизоляция тут отличная. На мгновение она решила, что теперь на Глеба кто-то напал, и испугалась за него, начала выбираться из чугунной ванны, поскользнулась на влажном полу, чуть не упала, но удержалась, вцепившись в бронзовый кран. Не хватало еще его сорвать.

Большое пушистое полотенце, грязное и мокрое, Ермолаев бросил в корзину для белья. Глафира наспех вытерлась маленьким, предназначенным для лица, натянула висящий на дверном крючке банный халат, босиком выскочила из ванной комнаты, на ходу закручивая мокрые волосы в узел. Глеб, целый и невредимый, закрывал окно, которое зачем-то распахнул. Лицо у него было встревоженное и злое. Горничной в комнате уже не наблюдалось, как и кровавой лужи и следов на полу. Вообще ничего не напоминало о том, что здесь совсем недавно произошло.

– Что-то еще случилось? – спросила Глафира. Выражение его лица просто не имело другого объяснения.

– Да. Надо бежать, но я не мог оставить тебя одну. Одевайся, быстро, я подожду снаружи.

– Если тебе некогда, то я могу запереться изнутри, – предлагая это, Глафира быстро вытаскивала из шкафа то, что ей предстояло надеть вместо сваленной в мокрую кучу одежды, оставшейся в ванной. Так, трусики, лифчик, джинсы, футболка, толстовка. Да, этого вполне достаточно.

– У того, кто открыл на тебя охоту, как мы знаем, есть ключ, так что это не поможет, – кинул он и вышел за дверь, чтобы не смущать Глафиру.

Впрочем, та и не думала смущаться. В нынешней ситуации проявлять девичье смущение вообще глупо. Она быстро, практически по-военному, переоделась, засунула в задний карман джинсов свой мобильник, выскочила в коридор, где Глеб Ермолаев разговаривал с кем-то по телефону. Кажется, это был тот самый полицейский, который совсем недавно отсюда уехал. Дмитрий Воронов.

– Что произошло? – спросила Глафира, запирая дверь своей спальни, пусть и не было в этом никакого смысла.

– Светлана Тобольцева мертва.

– Что-о-о-о?

– Клавдия нашла ее в беседке. Ее ударили ножом. Пошли. Мне надо там все осмотреть, пока не приехала полиция, и сделать так, чтобы все остальные не натоптали там, как стадо слонов.

– Господи, какой ужас, – Глафира вприпрыжку бежала за ним, пытаясь приноровиться к его быстрым шагам. – Я ведь там была, в беседке. Я тебе говорила, что мы с ней разговаривали.

Глеб остановился так внезапно, что она с размаху ткнулась в его спину.

– Глаша, похоже, в вашем разговоре и содержалось то важное, что представляет опасность для убийцы. Иначе бы он не напал на вас обеих. Вспомни, ты точно никого не видела?

Он зашагал дальше, и Глафира снова устремилась вслед за ним, словно это было само собой разумеющимся – выполнять его распоряжения.

– Я заскочила в беседку по дороге из флигеля. Мы с Павлом и его женой нашли рукопись Цветаевой. Поиски заняли у нас какое-то время, потом мы еще вместе ее разглядывали и искали в интернете информацию, сколько она может стоить. Пожалуй, мы провели во флигеле около получаса, и за это время начался очень сильный дождь. Когда я вышла на улицу, то он лил стеной, но я все равно решила, что добегу до дома, а на полдороге поняла, что переоценила свои силы, и нырнула в беседку.

– Ты была одна?

– Да, Павел и Марианна остались во флигеле, они еще хотели что-то разобрать. Ну, как основные наследники.

– Понятно, воронье слетелось. Резанову очень нужны деньги на бизнес, проявлять стеснительность в поисках он не будет.

На вешалке у входной двери висело несколько дождевиков. Глеб сорвал один, укутал Глафиру с головы до ног, даже капюшон на голову натянул. Во второй такой же дождевик облачился сам. На мгновение ее захлестнула волна благодарности за проявленную заботу. Мелочь, а все равно приятно. И очень характерно. Дождевики были пластиковые, дешевенькие, но рядом висел один брезентовый, темный от воды. Глафира вздрогнула, потому что именно в таком был человек, топивший ее в ванне. Получается, он все еще был здесь? В доме? Она тронула Глеба за рукав, кивком головы указав на дождевик.

– Вижу, но это позже. Рассказывай дальше.

Он толкнул дверь, и они вышли под дождь, который, правда, стал чуть меньше. По крайней мере, просвет теперь был, и в нем вдалеке была заметна беседка и толпа людей рядом с ней.

– Все затоптали, – сквозь зубы процедил Глеб. – Меня Воронов пришибет, когда приедет. Дальше. Светлана была не одна, а с Осипом. Это я помню.

– Да, там был Осип, и мне показалось, что они что-то обсуждали, но, когда я вбежала, оба оборвали разговор, как будто он не предназначался для моих ушей. И еще мне показалось, что Светлана была то ли напугана, то ли встревожена. По крайней мере, происходящее ей не нравилось. Она спросила, сильно ли я промокла, а я в ответ рассказала про Цветаеву и наши изыскания с Резановыми. Потом Осип ушел, и мы остались вдвоем.

За разговором они приблизились к беседке настолько, что теперь их было слышно тем, кто у нее собрался.

– Так, стоп. Остальное потом.

У беседки стоял Осип, обнимающий рыдающую Клавдию, над головой которой он держал раскрытый зонт. Рядом с непокрытой головой стоял Кирилл Резанов, лицо у него было потерянное. Он все время озирался, словно кого-то искал. Увидев Глеба и Глафиру, лицо которой скрывал капюшон, он дернулся было в их сторону, но тут же остановился. Видимо, думал, что с отцом пришла Тася, но, разглядев, разочаровался. Кажется, эти двое явно симпатизировали друг другу.

На пороге беседки, но все-таки под крышей, прижавшись друг к другу, стояли Павел и Марианна. Она тоже плакала, приложив ладони к щекам и неотрывно глядя на мужа. Бледный насупленный Павел тяжело вздыхал, стараясь не смотреть куда-то вниз и чуть вбок. Именно там, рядом с креслом, на котором она до этого сидела, скрючившись лежала на полу Светлана.

Глафира подошла поближе и заглянула внутрь, но тут же отвернулась. Все съеденное за завтраком настойчиво попыталось вырваться наружу. Мелькнула мысль, что Глеб был неправ, когда сказал, что Светлану ударили ножом. Нет, ей перерезали горло, и кровавая рана была хорошо видна. Рядом алела огромная лужа крови, гораздо больше той, что разлили у Глафиры в комнате. Отчего-то она сразу поняла, что именно эта кровь и вдохновила убийцу на то, чтобы устроить в ее комнате дьявольскую имитацию такой же лужи, и передернулась. Дьявол, а не человек, кто бы он ни был.

– Выйдите все! – с непререкаемой интонацией сказал Ермолаев. – Вы тут и так все затоптали. Полиция не одобрит.

– Вы вызвали, да? – дрожащим голосом спросила Клавдия.

– Вызвал, – проинформировал Глеб. – Павел, Марианна, вы меня слышите?

– Дождь идет, – сказал Резанов неуверенно.

– Во-первых, у вас в руках зонт, а во-вторых, не сахарные, не растаете. Держите, вот, для вашей супруги.

Он стащил с себя дождевик и протянул его Павлу. Тот машинально взял, накинул на плечи жены, обняв, свел ее по ступенькам вниз. Она шла, автоматически передвигая ноги, как кукла.

– Елка, где Елка? – воскликнула вдруг Марианна и начала оглядываться как безумная.

– В библиотеке, у нее там онлайн-урок китайского, – успокоил ее Кирилл. – Когда Клавдия прибежала в дом с сообщением, что Светлану убили, я как раз был в библиотеке, зашел за нужной мне книгой. Услышал шум, вышел в кухню, а Еленка осталась. Вы не волнуйтесь, она была в наушниках, думаю, что до сих пор не знает, что случилось.

– Мы должны ей сказать, – Павел снова обнял жену за плечи и увлек за собой. – Марьяша, пойдем, дорогая, промокнешь и простудишься. Пойдем, надо подготовить Елку. В ее возрасте все такие впечатлительные.

– Простите, Глеб, а где ваша дочь? – спросил Кирилл. – Наверное, ей тоже нужно сказать.

– В своей комнате. Я запретил ей выходить без моего разрешения. Так что она вам не откроет.

– И вы уверены, что она не ослушается?

– Уверен, – коротко сказал Ермолаев. – Но вы можете попробовать, конечно.

Резановы, все трое, двинулись в сторону дома. Осип и Клавдия продолжали неподвижно стоять под дождем. Глеб зашел внутрь беседки, не подходя близко к телу Светланы, присел на корточки, словно что-то разглядывая, тихо присвистнул.

– Что? – спросила Глафира.

Смотреть внутрь она по-прежнему не могла, но мельчайшие перемены во всем, что было связано с Ермолаевым, подмечала.

– Тобольцева попыталась оставить нам послание.

– Какое послание?

– Она начала писать своей кровью какое-то слово, – безучастно сказал до этого молчавший, как каменное изваяние, Осип.

– Какое слово? – шепотом спросила Глафира, у которой, кажется, встали дыбом волосы. Она представила, как умирающая Светлана макает палец в собственную кровь и что-то пишет, и твердо приказала себе не сметь падать в обморок.

– Не знаю какое, она смогла написать только две буквы. Н и И.

– Или Н и А, – сообщил Глеб, выходя из беседки, – у нее рука соскочила, поэтому не очень понятно.

Свой плащ он отдал Марианне, поэтому голые плечи, и грудь с теряющейся в густых волосах пулей, а он до сих пор был без футболки, которую получасом ранее отдал Глафире, тут же оказались покрыты каплями воды, струйками стекающей по мощному торсу. Осознавая всю неуместность подобной реакции, Глафира судорожно сглотнула, но тут же заставила себя сосредоточиться. Н и И – Николай, Никита, Нина и еще целая куча имен, которые ей ни о чем не говорят. Н и А – Наталья?

Валериной жены, к слову, нигде не было видно. Казалось странным, что поднятый шум и суматоха не заставили ее выйти и поинтересоваться, что случилось.

– Никого внутрь не пускайте, – распорядился Глеб. – Я сейчас оденусь и вернусь. Будем вместе полицию ждать. Понятно?

Осип кивнул, словно этот человек и впрямь мог отдавать ему указания.

– Клавдия, время обеденное. Людей надо покормить, пока у нас тут голодные обмороки не начались. Полиция приедет минут через сорок, нас ждут долгие разговоры, причем, как вы понимаете, опять не очень приятные. Займитесь делом, пожалуйста. Пошли, – последнее предназначалось Глафире, и она опять послушно засеменила за Ермолаевым, признавая его право командовать. Клавдия, как она видела, тоже отмерла и двинулась в сторону дома, вытирая красное лицо руками.

В молчании они дошли до особняка и поднялись на второй этаж. Ермолаев остановился перед дверью Таисии, где на полу сидел Кирилл Резанов. Сидел и разговаривал с девушкой через дверь.

– Что, не открывает? – насмешливо спросил Глеб.

– Нет. Вы были правы.

– Я всегда прав. Ты привыкай, парень, – посоветовал Ермолаев и стукнул в дверь каким-то особым, явно условным стуком. – Тайка, это я.

Тут же послышался звук поворачиваемого ключа, и на пороге появилась Тася. Глаза ее горели от возбуждения.

– Папка, ты совершенно невозможен. Запер меня тут, как под домашний арест посадил, а в поместье такие дела творятся. Мне же интересно. Хорошо Кирилл рассказал, а то бы я так и маялась в неизвестности.

– Кирилл, вы сейчас идите, – велел Глеб, проходя к дочери в комнату и втягивая за собой Глафиру. – Мне нужно поговорить с этой прекрасной дамой, – он кивнул в ее сторону, – и сделать это я намереваюсь здесь, потому что только здесь могу быть за них обеих спокоен. Там Клавдия обед накрывает, так что подкрепитесь пока.

Резанов-младший не успел ответить, потому что Ермолаев быстро захлопнул дверь перед его носом и повернул ключ.

– Так, Тайка, все вопросы потом. Времени мало. Пока я просто информирую тебя, что кто-то убил Светлану Тобольцеву, перерезав ей горло в беседке, – с дочерью он не был так щепетилен, как с Глафирой, – а потом напал на Глафиру в ее комнате и попытался ее утопить.

– Что-о-о-о?

– Тая! Некогда! Скоро приедет полиция, и мне надо успеть хотя бы приблизительно понять, что случилось, потому что раздвоиться и находиться одновременно в нескольких местах я не могу, а Глаше угрожает опасность.

Девушка кивнула в знак того, что поняла.

– Итак, Глаша случайно стала носителем какой-то опасной для убийцы тайны. И нам надо понять какой. Рассказывай дальше, – повернулся он к Глафире, – ты остановилась на том, что Осип ушел из беседки. Ты точно больше, кроме него, никого не видела?

– Нет, дождь лил стеной. Можно было в двух шагах стоять, слышать наш разговор и оставаться невидимым.

– О чем вы потом говорили?

– Об Игоре и Лизе, подростках, которые попали на камеру, установленную в бакене. Мне показалось, что Светлана в какой-то момент решила, что они могли видеть убийцу, и ее это напугало. Мне кажется, что она могла знать, чьих это рук дело. Или хотя бы догадываться. Потом она успокоилась, решив, что подростки ничего не видели, и стала язвить, что из-за смерти Резановой накрылся мой контракт на написание книги. Она как будто радовалась этому обстоятельству.

– Возможно. Тобольцева относилась к числу людей, которых радует муха в чужом супе. Вот только к убийству и нападению на тебя это вряд ли имеет отношение. Хотя с книгой что-то нечисто.

– Что может быть нечисто с ненаписанной книгой? – возразила Глафира. – Потом я сказала, что мне жалко, что я ее не напишу, потому что, похоже, у Инессы Леонардовны была очень интересная жизнь, и именно в ее прошлом стоит искать корни случившегося преступления.

– Во-о-от, это уже теплее, – воскликнул Глеб.

– Светлана рассердилась, что я подслушиваю чужие разговоры, так что в том, что я сказала, действительно, крылось что-то важное. Хотя нет, рассердилась она не в этот момент, а позже, когда я спросила про Мурзика.

– Про какого Мурзика? – воскликнула Тася.

Глеб тоже выглядел озадаченным.

– Послушай, – сказал он сердито, и Глафира тут же расстроилась, что дала повод на себя рассердиться, – мы так не договаривались. Ты должна рассказывать максимально близко к тому, как все было. Ничего не выпускать и не скрывать.

– Я ничего и не скрываю, – Глафира прижала руки к груди. – В первый же день, как все приехали, я случайно услышала через окно, как Светлана разговаривает с каким-то человеком. С кем-то, кого она называла Мурзиком.

– Ты догадываешься, кто это был?

Глафира покачала головой.

– Нет, она говорила громко, а тот человек очень тихо. Я даже не знаю, мужчина это был или женщина. Я закрыла окно, потому что мне было неудобно подслушивать. Потом, уже после убийства Инессы Леонардовны я, тоже случайно, слышала другой телефонный разговор, в котором Светлана говорила, что-то вроде «с Мурзиком что-то не так».

– И с кем она разговаривала, ты тоже не в курсе?

– Нет. До этого Светлана звонила сыну, это я точно поняла. А кто был вторым ее абонентом, непонятно. Но она тоже рассказывала про то, что Инессу Леонардовну убили, а потом сказала эту фразу про Мурзика.

– Может, если первый звонок она сделала сыну, то второй был дочери? – предположила Тася.

– Может, – согласился Глеб. – Это как раз будет несложно выяснить. Полиция задаст вопрос и получит ответ, вот и все.

– Тогда получается, что этот Мурзик не может иметь отношения к убийству, раз он так просто вычисляется, – с сомнением сказала Глафира. – Но больше мы вообще ни о чем не разговаривали. Светлана отчитала меня, что я лезу не в свое дело, и я ушла в дом.

– Но тем не менее Светлану убили сразу после этого разговора, и если бы я, руководствуясь велением свыше, не иначе, не прибежал к тебе в ванную комнату, то и ты бы не смогла никому рассказать ни о каком Мурзике. Так что он просто не успел, хотя и пытался.

Глафира снова вспомнила, как вода заливает ей ноздри, рот и уши, и вздрогнула.

– Тогда будем исходить из того, что опасными убийце показались либо слова о том, что корень преступления кроется в прошлом, либо упоминание неведомого Мурзика. Только я же все равно не знаю, что или кто имеется в виду.

Глеб и Тася молчали, напряженно что-то обдумывая.

– Глаша, а ты знала что-то о прошлом Инессы Леонардовны до того, как приехала в поместье? – наконец спросила девушка.

– Нет.

– Тогда речь идет об информации, которая была озвучена, когда ты уже была здесь. Вспоминай, о чем шла речь в твоем присутствии. Именно в твоем, потому что убить пытались тебя, – хваленая Тасина логика никогда не давала сбоев.

– Мне кажется, что я слышала то же, что и все, – растерянно сказала Глафира. – Что у Инессы Леонардовны, оказывается, был сын, от которого она отказалась, потому что ей очень хотелось уехать работать в Венгрию. Это же часть прошлого, правда? А еще Светлана на уличном обеде вспоминала какого-то дядю Колю, с которым у Алексея Тобольцева был совместный бизнес до того, как они поссорились. И что? При чем тут Мурзик?

– Коля – это Николай, – задумчиво сказал Ермолаев. – Светлана перед смертью написала кровью две буквы, которые вполне можно прочитать, как НИ… А еще этот самый дядя Коля вместе с Тобольцевым утвердили фирму «Ника», может быть, Светлана ее имела в виду? А что касается Мурзика… Позавчера, когда я пришел на озеро, один из рабочих опускал в воду бутылки с пивом, чтобы их охладить. Почему-то его потянуло на разговор, в котором он сказал, что его зовут Григорий Муркин. С такой фамилией вполне можно отзываться на прозвище Мурзик. Как вы думаете?

– Получается, когда приедет полиция, нам нужно будет все это рассказать, – воскликнула Глафира. – Они узнают у дочери Светланы, не с ней ли она разговаривала, и если да, то спросят, кто такой Мурзик. А еще они проверят этого Муркина, узнают, может ли он быть тем самым брошенным сыном или иметь отношение к фирме «Ника», и все выяснится.

– Нет, не все, – сказала Таисия. Глеб и Глафира уставились на нее. – Папа, Марианна провела сегодняшнюю ночь с тобой или пришла к тебе в комнату утром? Если утром, то вспомни, во сколько. И не смотри на меня, я видела ее отражение в зеркале.

Глафира почувствовала, как ее голову изнутри заливает черная масса слизи. Ревность. Господи, совсем недавно этот мужчина захотел ее поцеловать, а потом спас от неминуемой смерти и вообще вел себя так, словно раз и навсегда взял на себя за нее ответственность. Оказывается, она это все себе придумала. Чертова писательница с больной фантазией.

И то, что Марианна и Павел Резановы любят друг друга, несмотря на то что прожили вместе прорву лет, придумала тоже. Марианна изменяет мужу, встречаясь с любовником в доме его тетки. Так вот почему они оказались в усадьбе одновременно. Потому что у них было назначено здесь очередное свидание.

– Але, гараж, – бесцеремонно вторгся в ее мысли Ермолаев. – Нужно перестать выдумывать всякие страсти и начать дышать. Разумеется, никакая Марианна со мной не ночевала. Она пришла в районе шести утра, чтобы, пока спит Павел, поговорить со мной о его финансовых проблемах. Это удивительная женщина, которая реально любит своего мужа. Она видела, что он сам не свой, выяснила из-за чего и, встретившись со мной, быстро собрала информацию, кто я такой. Она пришла просить, чтобы я спас бизнес Павла. Тайка, а почему ты решила, что ее присутствие в моей комнате может иметь отношение к убийствам?

– Потому что, когда я шла утром к озеру, еще не подозревая, что обнаружу труп Инессы Леонардовны, я нашла на тропинке розовый помпон от пеньюара Марианны. Именно в этом пеньюаре она была в твоей комнате, а это означает, что до того, как появиться там, она, как минимум, была у озера.

– Марианна, – задумчиво протянул Глеб. – Руки у нее холеные и ногти длинные. Интересно, может ли она иметь отношение к фирме «Ника»? В конце концов, она так стремится помочь мужу, что ради него вполне могла бы и убить. А ее визит ко мне мог быть осуществлен для отвода глаз. Ладно, это тоже обязательно выяснится.

– Я вот еще что вспомнила, – сказала Глафира, которой было легко-легко, словно камень с души упал, и вязкая чернота ревности больше не плескалась внутри, и от мысли, что ее могла топить Марианна Резанова, даже страшно не было. Вот ни капельки. – Когда мы вчера обедали в беседке, то в какой-то момент я услышала странный разговор между Осипом и Клавдией. Они говорили о том, что кого-то узнали. Причем женщину. Они совершенно точно использовали слово «она».

– И что? При чем тут Инесса Леонардовна или Светлана?

– Не знаю, – с досадой проговорила Глафира. – Ты велел рассказывать все, что мне известно, я и рассказываю. Этот человек имел какое-то отношение к пожару, в котором сгорел принадлежащий Осипу и Клаве гостевой дом с кафе. И Клава очень напряженно спрашивала, готов ли Осип забыть, а он сказал, что ему зеркало не дает.

– А это что значит?

– Он потерял в пожаре глаз. Может, это имеет отношение к делу, может, нет.

– Вот что, девушки. Я пойду к Осипу, а вы сходите и пообедайте. Но только соблюдая два условия. Во-первых, ни на минуту не расставайтесь. Напасть на вас двоих все-таки сложнее, чем на кого-то одну. И во-вторых, старайтесь не оставаться ни с кем наедине. Все время делайте так, чтобы, кроме вас, в любом помещении были хотя бы еще два человека. Это понятно?

Глафира и Тася кивнули, что да, понятно.

– Так, тогда я пошел. Вроде все, – сказал Глеб, отпер дверь дочкиной комнаты и распахнул ее, собираясь выйти наружу. – Хотя нет, не все, – он вернулся, крепко поцеловал Глафиру в губы и быстро вышел из комнаты.

Ошарашенная Глафира, приоткрыв тут же вспухший рот, сидела и смотрела на открытую дверь, слушая, как на лестнице стихают его шаги. Рядом весело рассмеялась Таисия Ермолаева.

Глеб

Почему-то оттого, что Глафира осталась под контролем Тайки, Глебу было спокойнее. Никакой логики в этом не было, потому что в этой паре именно Глафира была старше и опытнее, но тем не менее в двадцатидвухлетней дочери он был полностью уверен. И в ее благоразумии, и в способности постоять за себя. За них обеих.

Время сжалось так стремительно, что Глеб осознавал, что его практически не осталось. Человеку, решившемуся на убийство двух женщин, нечего терять, а потому он непременно должен напасть снова, чтобы хотя бы попробовать защититься от неминуемо всплывающей правды.

Прошлое Инессы Леонардовны и ее мужа, бизнесмена Алексея Тобольцева, содержало какую-то смертоносную тайну, может, и не одну. И ее нужно вскрыть, как нарыв, чтобы спасти еще чью-нибудь жизнь. Заскочив в свою комнату, Глеб натянул тонкий кашемировый свитер, чтобы больше не щеголять по дому с голым торсом, и спустился вниз.

В прихожей Наталья Лаврецкая надевала брезентовый макинтош, намереваясь выйти из дома.

– Это что, ваш? – спросил Глеб, затормозив.

– Нет, – она чуть удивленно посмотрела на него, – тетин. Он всегда тут висит на тот случай, если в дождь понадобится выйти из дома.

– А вы в нем сегодня уже выходили?

– Вы догадались, потому что на нем мокрые пятна? Да, выходила. Мне вдруг стало невыносимо душно в комнате. Паническая атака. То, что случилось с тетей Инессой, так ужасно, что в голове не укладывается.

– И куда вы ходили и когда?

Она пожала плечами.

– Где-то через полчаса после того, как уехала полиция. Павел с женой собрались во флигель. Они звали меня с собой, но я отказалась.

– Из-за того, что с ними пошла Глафира?

– Из-за того, что мне это было неинтересно, – резко ответила Наталья. – Я поднялась в свою комнату, но вскоре начала там задыхаться и решила пройтись до озера. Начался дождь, и я надела дождевик. А почему вы спрашиваете?

– Наташа, вы что, до сих пор не знаете, что Светлану убили?

– Что-о-о-о? – она отшатнулась и в ужасе смотрела на Глеба, отчаянно ища в его лице доказательства того, что он глупо и жестоко шутит, а поняв, что не шутит, закрыла лицо руками. – Господи, как? Когда? Нет, я не знаю. Я вернулась с прогулки, легла на кровать и уснула. Я даже не знаю, сколько я спала, минут тридцать, наверное.

– А проснувшись, снова решили погулять?

– Мне снова захотелось на воздух. Признаться, я не очень хорошо себя чувствую. Случившееся с тетей выбило меня из колеи, а если еще и Светка…

Она действительно выглядела больной и измученной. Если бы не ее ногти, то Глеб, скорее всего, ни за что бы ей не поверил. Но Глафиру топила не она, а значит, и все остальное вполне могло быть правдой.

– Северцеву тоже пытались убить, – сообщил он, внимательно наблюдая за реакцией.

Наталья отняла руки от лица и снова требовательно уставилась ему в лицо.

– Господи, а ее-то за что?

– Они со Светланой разговаривали в беседке, после чего Глафира вернулась в дом, оставив Тобольцеву одну. Спустя несколько минут Светлану зарезали, а вернувшуюся в дом Глафиру пытались утопить в ванне. И человек, напавший на нее, был в таком же дождевике.

– Это не я, – дрожащим голосом пролепетала Наталья. – Я знаю, что в это трудно поверить после всего того, что я сотворила, но это не я. Поверьте мне.

– Да верю я, верю, – с досадой сказал Глеб. Объяснять про длинные ногти не хотелось, да и времени на это не было. – Наташа, вы, когда гуляли, ничего не видели или не слышали?

Лаврецкая ненадолго задумалась.

– К беседке я не подходила. И к пирсу тоже. Сами понимаете, мне было страшно туда идти после того… После того, что случилось. Я прошла к березовой роще, а потом углубилась в лес. Сквозь него прошла до околицы деревни и вернулась обратно. Я никого не видела, но это и неудивительно, дождь был такой сильный. Хотя… Когда я пошла в сторону березовой рощи, то догнала кого-то из рабочих. Он ел печенье.

Глеб насторожился.

– И кто это был?

– Господь с вами, я их не различаю. Просто мужчина в рабочем комбинезоне. Я обратила на него внимание, потому что он улыбался. Все в этот проклятый день ходят мрачными, а он засунул в рот печенье и засмеялся. Мне это показалось удивительным, но я тут же о нем забыла. У вас так бывает, чтобы вы что-то подумали и тут же об этом забыли? У меня так в последнее время постоянно.

– Наташа, – голос Глеба был мягок, но убедителен. – Я вам обещаю, что в вашей семье в самое ближайшее время все наладится.

Она посмотрела на него печально, но без гнева.

– Откуда вам-то знать?

– Оттуда, что я намерен жениться на писательнице Северцевой.

– Что-о-о-о? А она тоже собирается за вас замуж?

– Она еще пока об этом не знает, но, как только я тут со всем разберусь, так сразу же начну посвящать ее в тонкости своего плана. И поверьте, он закончится полной моей победой.

Наталья грустно улыбнулась и начала стягивать с плеч дождевик.

– В вашей самонадеянности есть что-то притягательное. Вы так уверены, что сумеете перебить в этой писательской голове светлый образ моего мужа?

– Убежден. Хотя бы потому, что я лучше вашего мужа, уж простите.

– Прощаю. Каждому свое. Не скрою, буду рада, если у вас получится. Простите, мне нужно прилечь, потому что от известия про Светлану я что-то совсем расклеилась. Если я правильно понимаю, тут сейчас опять станет полно полиции. Господи, когда же это все кончится.

– Скоро, – пообещал ей Глеб, имея в виду все сразу. – Потерпите немного. Совсем скоро все закончится.

Она пристроила дождевик на вешалку и повернулась к коридору, ведущему в западное крыло, направляясь в свою комнату. Из коридора в холл в этот момент вышла Марианна, чуть не столкнулась с Натальей, ойкнула и отошла в сторону, давая той пройти.

– Елка плачет и плачет, – сказала она Глебу встревоженно. – Пойду чаю заварю, вдруг поможет.

Она скрылась в направлении кухни, а Глеб остался стоять, пораженный внезапным озарением.

«У вас так бывает, чтобы вы о чем-то подумали и сразу забыли?» – спросила Наталья. Да, у него так было, причем сегодня. Когда Глафира сказала, что осталась в живых, потому что преступник услышал его, Глеба, топающие шаги на лестнице и сбежал, он подумал о том, что в этом есть что-то неправильное, но не зацепился за эту мысль. Понимание того, что именно показалось ему неправильным, пришло только сейчас, когда Наталья и Марианна столкнулись в коридоре, в который одна входила, а вторая выходила.

Спеша в комнату к Глафире и спугнув находившегося там убийцу, он обязательно должен был с ним столкнуться. Но он никого не видел. Глеб вспомнил, что днем раньше Клавдия, пришедшая на Глафирин зов, чтобы отпереть дверь ее комнаты, тоже не видела Наталью, устроившую злую шутку. Как получилось, что они разошлись в узком коридоре? Это требовалось срочно выяснить.

– Наташа! – вскричал Глеб и кинулся догонять Лаврецкую. – Постойте. Мне нужно спросить у вас одну очень важную вещь.

Она остановилась и спокойно подождала, пока он приблизится.

– Скажите, в то утро, когда вы заперли Глафиру в ее комнате, вы стояли снаружи и слышали, как она пытается открыть дверь, а потом звонит Инессе Леонардовне?

– Да, конечно, – ответила Наталья. – Только почему вы сейчас про это спрашиваете? Вы все-таки считаете, что это я сегодня напала на эту девчонку?

– Нет, я уже сказал, что я так не считаю, – нетерпеливо отмахнулся Глеб. – Когда она позвонила, вы поняли, что сейчас кто-то придет ей на помощь, вытащили то, что засунули в замочную скважину… Кстати, что это было?

– Просто смятая бумага.

– Хорошо. Вытащили и ушли. Так?

– Да.

– Но если бы вы спускались по лестнице, ведущей на первый этаж восточного крыла, то обязательно столкнулись бы со спешащими на помощь Клавдией и Осипом. Но они утверждали, что никого не видели. Как так получилось?

Лицо Натальи осталось совершенно спокойным. Она не волновалась и совершенно ничего не скрывала.

– Я ушла через чердак. В конце и западного, и восточного коридоров есть кладовая, где хранятся средства для уборки, пылесос, гладильная доска и прочая домашняя утварь. И там же небольшая лестница на чердак. Что-то типа пожарного хода. Она всегда открыта. Я понимала, что, если пойду обычным путем, обязательно столкнусь с тем, кто поспешит к Глафире на помощь, поэтому пошла другой дорогой. А что, это важно?

– Да. Важно. Тем же путем ушел человек, который топил Глафиру в ванне. Получается, он тоже знал, что черный ход существует.

– Мы все знали, – Наталья пожала плечами. – Когда тетя в первый раз демонстрировала нам дом, то и эти лестницы показала тоже.

– Ладно, спасибо. Вы идите.

Наталья снова пожала плечами и скрылась за дверью своей спальни. Немного подумав, Глеб поднялся на второй этаж западного крыла, дошел до конца коридора, миновав спальни Светланы, Кирилла и пустующую комнату, в которой никто не жил, толкнул последнюю дверь, за которой действительно оказалась кладовая, заполненная всяким хозяйственным скарбом, аккуратно разложенным на металлических стеллажах.

В конце комнаты находилась узкая деревянная лестница, довольно крутая. Поднявшись по ней, Глеб толкнул еще одну дверь, переступил порог и оказался на той части чердака, которая находилась над западными спальнями. Здесь он уже был, когда обследовал чердак в поисках злоумышленника, скинувшего вниз чугунный шар.

Еще одна лестница, и теперь он оказался на чердаке над центральной частью дома, там, где нашел портативную колонку. Несколько ступенек вниз – и теперь под Глебом располагались спальни восточной части дома, в том числе и комната Глафиры. Он дошел до самого конца чердака, толкнул дверь, сбежал по очередным ступенькам и огляделся в хозяйственной комнатке, почти такой же, как та, где был парой минут ранее.

Здесь тоже все было аккуратно расставлено и разложено по стоящим вдоль стены металлическим стеллажам. В углу стоял пылесос, ведро с торчащей из него шваброй, гладильная доска и какой-то запертый сундук, такой же, как на чердаке. На нем кучей валялось что-то темное. Глеб наклонился и поднял брезентовый дождевик, еще не до конца просохший. Убийца, убежав из комнаты Глафиры, скинул его здесь.

Удовлетворившись тем, что одной загадкой стало меньше, он толкнул дверь в коридор, вышел туда, спустился вниз, вернулся в центральный холл, не поддался соблазну заглянуть в кухню, откуда неслись упоительные запахи и раздавался звонкий голос Тайки, чтобы увидеть дочь и Глафиру Северцеву, сорвал с вешалки оставленный Натальей макинтош, набросил его на себя и шагнул под дождь.

Осипа он нашел там, где оставил его пятнадцатью минутами ранее. Одноглазый великан стоял под дождем, безучастно глядя на беседку.

– Мужик, ты ничего не хочешь мне рассказать, пока полиция не приехала? – осведомился Глеб, подходя. – Тобольцева имела отношение к тому пожару, в котором вы все потеряли, да? Это ты решил ее наказать? Или твоя жена?

Осип повернулся и уставился Глебу в лицо. Черная повязка на левом глазу делала его похожим на пирата. Глафира назвала его Балором, сказав, что это какой-то герой ирландского эпоса, но в эпосах Глеб Ермолаев был не силен. Вид у Осипа был совсем больной.

– Мы ее пальцем не трогали, – начал он с надрывом в голосе. – Ни я, ни Клавка. Хотя, как поняли, что это она и семья ее причастны к нашей беде, так покоя лишились. Инесса Леонардовна нам спасла если не жизнь, так рассудок точно. Мы в том пожаре все потеряли. Дом, бизнес, имущество, деньги, надежду. Ничего не осталось. Она нам помогла на новом месте обосноваться, кров дала, работу. Понятно, что это ничто по сравнению с тем, что у нас было, но жить-то можно. Когда выяснилось, что ее родственница – заказчица того пожара, у меня в голове помутилось. Как оставаться в доме, если это чудовище рядом ходит? Как уйти, если уходить некуда? Как Инессе сказать, если она в этой Светлане души не чает? Не смогли мы с Клавдией ответы на эти вопросы найти. Но я ее не убивал. Да и не смог бы.

– Как так получилось, что вы только в этот ее приезд узнали, что Тобольцева имеет отношение к пожару? Она же не впервые в поместье оказалась.

– Она нечасто бывала, пару раз в год. И оба раза так получалось, что меня здесь не было. В первый раз я в больнице лежал. Последствия сотрясения мозга сказываются. А во второй раз, в июне, я на завод ездил, где нам релейные ворота для хоздвора изготавливали. Еще один раз Светлана ненадолго заезжала, дочку свою забрать, Машу. Но я тогда на стройке занят был, близко не подходил, так что не разглядел ее особо. Так и получилось, что только в этот раз узнал.

– А Клавдия?

– А что Клавдия? Клавдия ее никогда до этого не видела. Все переговоры о покупке нашего бизнеса со мной сын этой Светланы вел. Фамилия у него другая, он не Тобольцев, а Сивов, видать, по отцу. В общем, я ему сразу сказал и в последующие встречи тоже, что наш мотель мы продавать не будем. А ему очень участок приглянулся, чтобы на нем свой гостевой дом поставить. У нас место и впрямь козырное, на пересечении двух больших трасс. Было. Да и прикормленное, мы клиентов пятнадцать лет нарабатывали. Сервисом, едой вкусной. В общем, отказался я продавать наотрез. И вот однажды он с матерью приехал. Этой самой Светланой, – он кивнул в сторону беседки, где все еще лежало тело Тобольцевой. – Та начала мне задвигать, что звезды пророчат большую беду. Мол, если я не продам бизнес и не уеду, то все равно мне сохранить его не удастся.

– Вы снова отказались и вскоре случился пожар?

– Через три дня. В общем, все сгорело, со страховкой ничего не вышло, потому что был доказан умышленный поджог, а виноватого, как водится, не нашли. Мы переехали сюда. И тут я Светлану и увидел. Сначала решил, что показалось мне, но с Клавой поделился. Так, мол, и так, очень уж лицо знакомое. И про астрологию все вещает. А потом Клава случайно услышала, как Светлана рассказывала вам про их семейный бизнес, гостевые дома и про то, как одно дело у них выгорело после того, как звезды помогли. Тут Клава и поняла, что это действительно она. Врагиня наша. Ей плохо стало, давление подскочило. Хорошо, что вы ей тогда помогли корзину с помидорами в баню донести. Потом она позвонила знакомому полицейскому, попросила справки навести, и тот подтвердил, что Тобольцева – мать Ивана Сивова. Все сошлось, понимаете? Но я клянусь, что мы с Клавдией пальцем ее не трогали, не то что ножом.

– В беседку сегодня зачем приходил?

– Поговорить хотел. В лицо ей посмотреть. Ну, вдруг там что-то человеческое осталось. Хотя куда там. Ей и Инесса Леонардовна, когда они во флигеле разговаривали, так и сказала: «Светка, посмотри, во что ты превратилась».

– Вы слышали, о чем они говорили?

– Я – нет. Клава слышала. Светлана денег просила, потому что крупно проигралась на тотализаторе. Она играла, сильно. Дети ее про это знали и денег ей не давали, а она все равно играла. И ей нужна была крупная сумма срочно, чтобы долг закрыть.

– Насколько крупная?

– Миллион.

– Рублей? – Глеб засмеялся.

– Для вас не деньги, а для нас с Клавой – огромная сумма. Да и для Тобольцевой тоже. Сын бы ей ни за что не дал, он требовал, чтобы она лечиться пошла. От зависимости, значит.

– И Инесса Леонардовна тоже отказала?

– Да. Сказала, что долг оплатит, но только после того, как Светлана ляжет в клинику. А та отказалась, психанула, хлопнула дверью и ушла. Сказала, что сама денег найдет. Мол, знает где.

Глеба вдруг осенила неожиданная мысль.

– Машину, на которой Тобольцева приехала, знаешь?

– Да.

– Пошли на парковку.

– А тут как же?

– Ну, она уже не убежит, – цинично сказал Глеб, которому погибшую Светлану было совершенно не жалко.

Вдвоем они дошли до парковки, где в ряд стояли несколько машин. Осип рассказывал, где чья. «Уазик», обеспечивающий нужды поместья, китайский автомобиль, купленный Инессой Леонардовной для него, «Тойота Рав 4», принадлежащий самой Резановой, «Ауди» Павла, BMW Глеба, маленькая, юркая «Тойота Ярис» Глафиры Северцевой (ее Глеб незаметно погладил по капоту), еще одна «Ауди», на этот раз Натальина, несколько «Лад», на которых приезжали рабочие. Светланин «Ниссан» Осип показал тоже, и Глеб удивился, что Тобольцева ездила на сравнительно недорогой машине.

– Так у нее до этого BMW был, сын подарил, но она его продала, чтобы предыдущий долг закрыть, – пояснил Осип.

– Ключи где?

– У меня. Я же все машины вымыть должен был. Да и вообще.

Он зашел в стоящую на парковке небольшую будку, что-то типа поста охраны, правда, пустовавшего. Вышел с ключами от «Ниссана», щелкнул кнопкой. Машина мигнула фарами. Глеб открыл водительскую дверь, не залезая внутрь, осмотрел салон. Повторил то же самое с задней дверью. Пусто. Немного подумав, он поднял багажник, увидел лежащий в нем чемодан.

– Перчатки есть? – спросил он у Осипа.

Тот достал из кармана и протянул садовые перчатки. Потрепанные, но чистые. Натянув их, Глеб щелкнул замками и откинул крышку чемодана. Позолоченные старинные часы лежали в нем. На подставке, увитой гроздьями винограда, расположились пять ангелочков, поддерживающих циферблат. Глеб закрыл чемодан, багажник, поставил машину обратно на сигнализацию, стянул с рук перчатки и отдал их застывшему рядом Осипу.

– Вот как Светлана решила вопрос со своим долгом, – объяснил он. – Пока все сидели в беседке после обеда, а она ходила взад-вперед, делая вид, что разговаривает по телефону, Светлана сбегала в дом, стащила часы из комнаты Глафиры и спрятала их в машине. В обычной ситуации, даже заметив исчезновение часов, гостья вряд ли стала бы об этом кого-то спрашивать. Мало ли зачем они понадобились хозяйке.

– Мы с Клавдией ее не убивали, – снова сказал Осип. – А уж Инессу Леонардовну и подавно. Мы ж на нее молиться были готовы.

– Ладно, следствие разберется. Ты, мужик, главное – не скрывай ничего, и тогда все будет хорошо. И вот еще что. Ты про Григория Муркина что знаешь?

– Про Гришку-то? Он в поместье первый год работает. Хороший мужик, работящий, руки золотые, на стройке незаменим, в общем. Но не без странностей.

– А странности в чем выражаются?

Осип замялся. Было видно, что он разрывается между желанием поделиться и боязнью как-то навредить Муркину. Тот был для Осипа своим, в отличие от чужого и непонятного Ермолаева. С другой стороны, в поместье произошли уже два убийства, у самого Осипа был мотив для совершения как минимум одного из них, вот-вот должна была снова приехать полиция, а потому молчать ему сейчас все-таки не с руки.

– Когда Резановы приезжали, Павел с семьей, значит, Гришку как магнитом в хозяйский дом тянуло. Я его оттуда не раз и не два гонял. А как понял, зачем он туда таскается, так и вовсе запретил приближаться к особняку, но знал, что он все равно запрет нарушает.

– И зачем он это делал?

– Я точно знать не могу, но мне кажется, что у него в прошлом было что-то, что его с Резановыми связывало. И именно из-за этой связи он и работать сюда устроился. Чтобы к ним поближе быть.

– К ним – это к кому?

– К Марианне и к Еленке.

– Так. Ну-ка, пошли.

– Куда?

– К Муркину. Мне кажется, пришло время задать ему пару вопросов.

Дождь кончился. Солнце пробивалось сквозь не до конца рассеявшиеся тучи вместе с радугой, которая повисла над озером, одним концом упираясь куда-то в окраину Резанки, а другим уходя в лесную чащу. Ту самую, которую еще совсем недавно Ермолаев собирался вырубить. Может, еще и получится. Он скинул с головы капюшон дождевика, на солнце под брезентовой тканью становилось невыносимо жарко.

В молчании они вдвоем дошли до одного из вагончиков, в которых жили рабочие. После дождя те высыпали на улицу покурить и активно обсуждали что-то, умолкнув при приближении начальства в лице Осипа и чужака, которым являлся Глеб. Впрочем, не нужно было быть провидцем, чтобы понять, что обсуждают они совершенные убийства. Муркин топтался среди них. Это Глеб увидел сразу.

– Отойдем, – сказал он, подойдя, – потолковать надо. Не при всех. Осип, ты иди обратно к беседке. Негоже ее все же без внимания оставлять.

– А чего бы и не потолковать, – спокойно ответил Григорий, сплюнул, отшвырнул сигарету, двинулся, увлекая Глеба подальше от вагончиков. – Потолковать – это мы завсегда. Только ты учти, на всякий случай, что я ее в обиду не дам. Потому что она тут точно ни при чем.

– Она – это Марианна Резанова?

– А ты, Глеб Валентинович, головастый. И информацию собирать умеешь.

– Я видел вас в день приезда у озера. Точнее, встретил Марианну, которая возвращалась в дом, а ты намеренно начал отвлекать мое внимание ничего не значащей болтовней про пиво и все такое. Не было тебе никакой нужды со мной разговаривать, но важно было сообщить мне повод, по которому ты оказался у озера. А на самом деле ты встречался с Марианной. И сегодня утром тоже. Розовый помпон от ее пеньюара нашли в траве.

– Видимо, оторвался, когда я пытался ее удержать, чтобы она не уходила.

– Я ни за что не поверю, что вы – любовники. Даже совершенно постороннему человеку понятно, что Марианна любит своего мужа.

– Ну да. Вот уже двадцать лет, как она любит Пашку, а я все эти годы люблю ее. Мы – одноклассники, понимаешь. И несколько лет дружили, пока ее отец не познакомил ее с Резановым. Он был убежден, что я – не пара его дочери, потому что она с золотой ложкой во рту родилась, а я из простой семьи. Мама – повариха в ресторане, отец – крановщик на стройке.

– То есть ты вырос в полной семье и знаешь, кто твои родители?

Муркин смотрел на него, явно сбитый с толку.

– Ты, Глеб Валентинович, чего нанюхался, что ли? – с подозрением спросил он.

– Просто, говорят, у хозяйки поместья был внебрачный ребенок, которого она куда-то с рук сбыла, чтобы за границу уехать. Вот я и проверяю, не ты ли это, часом.

– Не, не я, – замотал головой Муркин. – Я свою родословную до прабабушки и прадедушки знаю. Ничего дворянского в моем происхождении нет. К сожалению. Потому что, будь иначе, может, у меня и был бы шанс Марианну завоевать. Но нет, для нее папочка судьбу жены бизнесмена прочил, а я рылом не вышел, значит.

– В поместье как оказался?

– Случайно. Я после того, как Марианна замуж за Павла вышла, из региона уехал. Завербовался в Тюмень, строителем. И прожил там, почитай, двадцать лет. Вернулся недавно, начал работу искать, устроился в бригаду, которая коттеджи строит. Вместе с ней сюда и попал. Тут уже фамилию хозяйки узнал и сразу понял, что она Павлу родственница, а потом они с Марианной в гости приехали, и я впервые за столько лет ее увидел.

– Она тебя узнала?

– В первый раз я не рискнул ей на глаза показаться. Издали наблюдал. Увидел, что она еще красивее стала. Надеялся, что, может, за столько лет разладилось у них с мужем что-то. Но нет. Убедился, что она все так же с него глаз не сводит. А вот девочка их неприкаянной мне показалась. Елочка. Она так на Марианну в юности похожа, аж глазам больно. И все пытается родителям что-то доказать, но им до нее словно и дела нет. Павел про свой бизнес думает, Марианна про Павла, а девчонка сама по себе.

Ну да. Это Глеб знал и сам. Часто так бывает, что ребенок предоставлен сам себе. Даже если родители – очень хорошие люди. Мозг у него сейчас работал, как мощный компьютер, связывал воедино оборванные концы, распутывал узлы, действуя на грани разума и интуиции.

– История с привидением – твоих рук дело? – спросил он.

– Да, – кивнул Муркин. – В один из первых приездов Елочка в беседке книжку оставила, про привидения, живущие в старых домах. Ну, я и стал ей подыгрывать. В дом пробирался, перестукивался с ней. Мы так в школе иногда с Марианной перестукивались. У нас даже особый код был. Только Елочка, разумеется, его не понимала. Она стала плошку с молоком и печеньем оставлять, я потихонечку забирал, чтобы никто не видел. Она считала, что в доме привидение живет, а я радовался, думая, что ее привидение – это я.

– Значит, это твои шаги над головой слышала Глафира. И сегодня ты тоже печенье забрал. Тебя Наталья видела. Ладно. А скрипка? Моцарт?

– Да не знал я ни про какого Моцарта. Просто решил, что это красиво будет, если невесть кто на скрипке заиграет. Колонку на чердак установил, так чтобы звук в воздуховод шел, а когда все за стол сели, включил с телефона. Я первую попавшуюся мелодию включил, а это оказался «Реквием по мечте». Марианна так на меня ругалась. Оказывается, у ее мужа проблемы с бизнесом, и она боялась, что он этот реквием на свой счет воспримет. А он даже и не догадался, потому что толстокожий, как носорог. Ни о чем, кроме денег, думать не может.

– Она встречалась с тобой для этого?

– Да. Когда я осмелился ей показаться, мы телефонами обменялись. Я для нее был друг из прошлой жизни. И я начал ей сообщения слать. С признаниями в любви. Дурак, конечно. В прошлый приезд она просила меня уволиться и больше в усадьбе не появляться. Говорила, что не хочет, чтобы Павел меня увидел и узнал. Я этого не сделал. Встречу у озера она назначила, чтобы попытаться меня уговорить. И сегодня снова попросила прийти к озеру. Сказала, что «Реквием по мечте» – это жестоко, что она запрещает мне приближаться к Елочке и вообще больше никогда не хочет меня видеть. А я бы и сам уехал. Я той ночью, когда шар с крыши упал, был в доме и видел, как они с Павлом на кухне обнимались. Я окончательно понял, что ничего не изменилось и то, чего я больше всего на свете хочу, никогда не произойдет. Реквием по моей мечте оказался. Вот как.

В голосе Муркина звучала такая неприкрытая тоска, что Глебу стало его жалко. Но только на мгновение.

– Кто еще видел, что вы встречались у озера? Инесса Леонардовна? Светлана? Это тебя она называла Мурзиком? Ты поэтому их убил?

Григорий отступил на шаг. В изумлении воззрился на Ермолаева.

– Ты чего, мужик? Глеб Валентинович! Никого я не убивал. Да и какого лешего мне это было нужно. И Мурзика я никакого не знаю.

Глеб не успел ответить, потому что в этот момент к ним подошли вновь приехавшие в усадьбу Дмитрий Воронов и следователь Михаил Зимин.

– Слушай, Глеб, тут такое дело, – чуть смущенно начал Воронов, но Зимин его перебил.

– Позвольте, я сам. Как процессуальное лицо, так сказать. Глеб Валентинович Ермолаев?

– Ну да. Можно подумать, вы этого не знаете, – Глеб был абсолютно спокоен, потому что ему было совершенно нечего скрывать.

– Я позвонил адвокату госпожи Резановой, который ознакомил меня с содержанием ее завещания, после чего у меня появились к вам дополнительные вопросы.

Боковым зрением Глеб видел, как из дома вышли Глафира и Тайка и быстрым шагом направляются в их сторону.

– Появились, так задавайте, – сказал он, по-прежнему, совершенно безмятежно. Смотреть на тандем своей дочери с писательницей Северцевой он мог до бесконечности. – Правда, мне непонятно, какое отношение я имею к завещанию Инессы Леонардовны.

– Самое прямое. Вы указаны в нем одним из наследников. Вы и ваша дочь. Именно вам завещано ружье, стоимостью в миллион долларов, принадлежащее авторству Петера Хофера, а также земельный участок с расположенными на нем лесными угодьями, за исключением собственно поместья, которое вместе с домом переходит Павлу Резанову. Ваша дочь же наследует скрипку Страдивари. И все это на том основании, что вы приходитесь Инессе Резановой сыном, а ваша дочь, соответственно, внучкой.

Глеб покачнулся, как будто его со всего размаху ударили по голове.

– Что вы сказали?

– Вы будете меня уверять, что этого не знали?

– Но я действительно этого не знал. Это какая-то ошибка.

Он вспомнил, как однажды спросил у отца, когда приедет мама. Нет, он привык жить без нее, вдвоем с отцом, просто у других детей были мамы, а у него нет. Интуитивно он обходил эту тему молчанием, потому что чувствовал, что его расспросы будут неприятны отцу. И только однажды не выдержал, спросил. Отец тогда действительно заметно расстроился, но обещал когда-нибудь все-все ему рассказать. Но не смог, потому что, будучи сотрудником уголовного розыска, погиб при задержании особо опасного преступника.

Маленького Глеба, который был больше никому не нужен, отправили к бабе Дусе, отцовской бабушке, и он жил у нее до тех пор, пока ему не пришла пора отправляться в школу. Забрала его сестра отца, и в сельскую школу он ходил в деревне Соловьево, и подрабатывать на черных лесозаготовках начал там же, потому что все время хотел есть. Не было в теткиной семье достаточно денег. Да и на него, сироту, брошенного матерью, тратить их никто особо не собирался.

О том, что его бросила мать, сдала в детдом, а отец узнал и забрал, тоже рассказала тетка. Вот только, кто именно та ехидна, которая смогла так поступить, она была совершенно не в курсе. Что ж, это была Инесса Резанова, забеременевшая от неподходящего ей по статусу человека. Делать аборт было поздно, поэтому она родила, никому не сказав, кроме родной сестры, сдала сына в детдом и уехала концертировать в Венгрию, где и встретила Алексея Тобольцева.

Видимо, к старости она собралась исправить то, что когда-то натворила. Рассказать об этом Глебу прямо она боялась. Вот почему Инесса Леонардовна заказала писательнице Северцевой книгу. Вот почему ей было так важно, чтобы он, Глеб, ее прочел. Вот почему так долго молчала, когда он позвонил ей с просьбой о встрече, а потом попросил разрешения привезти в поместье Тайку. Не была готова к встрече лицом к лицу, но, видимо, решила, что это судьба. Скрипка… ружье… Все вставало на свои места. И как теперь с этим жить?

Глеба так сильно затошнило, как будто его, правда, ударили по голове. По всему выходило, что следствие теперь будет считать его главным подозреваемым. Что ж, он и сам пришел к мысли, что убийцей может быть никому не ведомый сын Резановой. Как там говорится? Главное при расследовании не выйти на самого себя? Что ж, его можно поздравить. Именно это он только что и сделал.

Зимин и Воронов смотрели на него. Первый требовательно, второй с сочувствием. Сказать Глеб ничего не успел, потому что Глафира и Тайка подошли к ним вплотную.

– Очень хорошо, что вы уже приехали, – заявила писательница, глядя на следователя. – Вы очень нам нужны. Дело в том, что мы с Тасей знаем, кто и за что убил Инессу Леонардовну и Светлану. Мы только что это вычислили.

Глафира

Разумеется, Глаша рассказала Таисии все. И про то, как ее топили в ванне, и про то, к каким выводам они с Глебом успели прийти, и о том, чего так и не поняли.

– Наверное, нужно дождаться полицию и все им сообщить, а дальше они уже сами разберутся, – со вздохом закончила она.

Разговаривали они шепотом, чтоб никто другой не услышал. Впрочем, в кухне, кроме них, находилась только зареванная Клавдия, выдавшая им по тарелке куриного супа и пюре с котлетой, а также Кирилл Резанов, видимо решивший не отходить от Таси ни на шаг. Впрочем, девушка решительно отправила его на другой конец стола, а Глафире велела говорить так тихо.

В какой-то момент в кухню еще заглянула горничная Ксения, ловко расставившая на подносе еду для старших Резановых. По ее словам, Павел и Марианна собирались обедать в спальне, успокаивая расстроившуюся дочь. На Кирилла девушка старалась не смотреть, впрочем, как и он на нее. Уместить на поднос три тарелки с супом и три со вторым, было непростой задачей, и руки Ксении мелькали, переставляя посуду так, чтобы все влезло. Глафира невольно обратила внимание на ее ногти – короткие и неаккуратные, видимо, от постоянной возни с водой и моющими веществами. Впрочем, Ксения быстро ушла, и Глафира тут же о ней забыла.

– Мы не будем никого ждать, – сообщила ей Тая, когда она закончила свой рассказ. – Мы сами все узнаем. Доедай и пошли.

– Куда? Твой отец запретил нам заниматься самодеятельностью, и я за тебя отвечаю.

Тася посмотрела на нее снисходительно, будто в их тандеме именно она была старшей.

– Балда, это я за тебя отвечаю. А пойдем мы в мою комнату, запремся там изнутри и будем искать необходимую информацию.

– Где?

– В интернете, где же еще. Поверь, там есть все, что нужно, если уметь искать.

– А ты, разумеется, умеешь, – подколола ее Глафира.

– Я – да! – спокойно ответила Таисия Ермолаева. – Это, в том числе, моя работа, а так как стою я дорого, то и работу свою выполняю хорошо. Глаша, ну, доедай ты уже. Времени мало.

Забрав графин с компотом наверх, они действительно расположились в Тасиной комнате, шуганув попробовавшего пробраться за ними Кирилла.

– Он, конечно, ни при чем, – сказала Тася, вздохнув, – но папа велел не оставаться ни с кем наедине. Вот мы и не будем.

– А ты всегда его слушаешься? Папу, – уточнила Глафира.

Таисия снова посмотрела на нее как взрослые люди смотрят на неразумное дитя.

– Дело не в том, слушаюсь я или нет. Дело в выполнении данного обещания, – пояснила она. – Если папа просит сделать что-то, с чем я не согласна, то я сразу так и говорю и обещать ничего не буду. А уж если пообещала, то слово свое сдержу всегда. Это базовый принцип, на котором строится репутация.

В общем и целом Глафира была с этим согласна.

– И что ты будешь делать? – с любопытством спросила она, наблюдая, как Тася с удобством располагается на кровати, по-турецки поджав ноги, и открывает крышку ноутбука.

– Искать информацию о фирме «Ника», которую когда-то, сто лет назад, учредили Алексей Тобольцев и его партнер, про которого мы знаем только то, что его зовут дядя Коля.

Пальцы Таисии летали над клавишами, те постанывали, щелк, щелк. Глафира присела рядом и затихла, не мешая работать. Ей казалось, что раздобыть в Сети информацию о фирме, созданной больше тридцати лет назад и давно уже закрытой, невозможно. Или она так считает, потому что не умеет работать с базами данных профессионально? Минут десять ничего не происходило, просто лицо Таисии становилось все более сосредоточенным, она даже губу закусила в своем сыщицком азарте.

– Так, готово, – сказала она и ловко вывела на экран какой-то текст. – Смотри. Фирму «Ника» в 1994 году зарегистрировали Алексей Тобольцев и Николай Бабушкин.

– Как в девяносто четвертом? – не поняла Глафира. – Светлана говорила, что этот самый дядя Коля был компаньоном и другом ее отца, когда она еще была ребенком. А это было никак не в середине девяностых.

– Правильно, – согласилась Тася. – Они оба в советское время вместе работали в облисполкоме. Тобольцев отвечал за строительство новых промышленных предприятий, а Бабушкин работал его замом по снабжению – мотался по всей стране, добывая дефицитные стройматериалы. Тобольцев много времени проводил за границей, ездил в страны социалистического лагеря в составе официальных делегаций. Так, в Венгрии он познакомился с Инессой Резановой, у них начался роман, и вскоре серьезно влюбившийся чиновник развелся с женой и ушел к молодой любовнице.

– Странно, что его карьера не пострадала. Тогда с этим было строго.

– А она и пострадала, – безмятежно сообщила Тася. – Ему пришлось уволиться из облисполкома, но какая-то у него была волосатая лапа в Москве, по крайней мере, они с Инессой на какое-то время переехали в столицу, и он устроился на работу во Внешторг.

– Ничего себе.

– Ага. На какое-то время его пути с Бабушкиным разошлись, но в девяностые годы Тобольцев, умело чувствующий конъюнктуру, пошел в бизнес. Ему нужен был компаньон, и он вспомнил про исполнительного Бабушкина, у которого были хорошие снабженческие связи. Ты вспомни, предприятия тогда закрывались по всей стране, промышленность умирала, и можно было за копейки скупать заводы, технологии и оборудование, что фирма «Ника» с успехом и делала.

– Я не могу этого помнить, я тогда еще маленькая была, – улыбнулась Глафира. – Нечего записывать меня в старушки.

– Да я и не записываю. По рассказам можешь помнить или по книгам и фильмам. Неважно. В общем, фирма «Ника» успешно функционировала семь лет, после чего Алексей Тобольцев поймал своего ближайшего друга и правую руку на обыкновенном крысятничестве. Тот открыл вторую фирму и проводил через нее часть денег, выводя их из общего бизнеса.

– Другими словами, воровал.

– Ну да. Воровал. Тобольцев был человеком крутым, предательства не стерпел, предпринял какие-то действия, прямо скажем, аналогичные действиям Бабушкина, в результате которых фирма «Ника» закрылась, а весь бизнес и активы оказались сосредоточены в руках мужа Инессы Леонардовны. А на Бабушкина еще и уголовное дело завели, плюс на него какие-то рэкетиры наехали, что-то он у кого-то взял, что-то пообещал, а выполнить из-за Тобольцева не получилось. В общем, в один далеко не прекрасный день он застрелился.

– Это мы и так знали, – пожала плечами Глафира. – Не в деталях, конечно, но детали нам и ни к чему.

– Ни к чему, – согласилась Тася. – У Бабушкина остались жена, дочь и то ли внук, то ли внучка. Пол ребенка нигде не всплывает. Из-за того, что Бабушкин оказался перед смертью весь в долгах, им пришлось продать все, что у них было, в общем, они, похоже, сильно нуждались и даже предприняли попытку обратиться к Тобольцеву за помощью, но он отказал, заявив, что не собирается прощать Иудино племя. Года через полтора жена Бабушкина умерла от инфаркта.

– Ты все это в интернете вычитала, – не поверила Глафира. – Как? Где?

– Неважно. В архив областной газеты «Курьер» залезла, но суть не в этом.

– А в чем?

– В том, что дочь Бабушкина по мужу, с которым та была в разводе, носила фамилию Мурзинова. Понимаешь?

– Мурзик, – задумчиво сказала Глафира. – Да, понимаю. Получается, что этой самой дочери, которая, кстати, как мы помним, после смерти Тобольцева снова просила о помощи, на этот раз саму Инессу Леонардовну, сейчас должно быть около пятидесяти. И кто из обитателей усадьбы подходит под это определение? Светлана и Наталья не в счет, потому что они к Мурзиновым-Бабушкиным никакого отношения не имеют. Марианна моложе, да и она тоже вряд ли при чем. Тогда, получается, что остается только Клавдия.

– Не получается, – парировала Тася. – И чего ты такая нетерпеливая, Глаша. Ты слушай, я все тебе расскажу. Дочери Бабушкина, Ирине Мурзиновой в 2014 году был поставлен онкологический диагноз. Болезнь была запущенной, российские врачи отказывались браться за лечение, Мурзиновы нашли клинику за границей, которая была согласна принять Ирину, но требовались деньги. Много.

– И тогда она приехала к Резановой, – догадалась Глафира. – А та отказала.

– Ага. В результате в начале 2016 года Ирина Мурзинова умерла, причем перед смертью она сильно мучилась. Так что Клавдия тоже ни при чем. Во-первых, дочери Бабушкина давно нет в живых, а во-вторых, Инесса Леонардовна уж всяко бы ее узнала.

– Да. Про это я не подумала, – призналась Глафира. – Но тогда получается, что эта ниточка оборвалась.

– Нет, не получается. Потому что жена и дочь этого самого Бабушкина умерли, а вот внук или внучка вполне себе может быть живее всех живых.

– И ты нашла в интернете, кто это?

– Нет, не нашла, – покачала головой Тася. – Но на этот вопрос нам сейчас по телефону ответят.

– Кто?

– Дочь Светланы Маша. Это же с ней, скорее всего, Светлана говорила про таинственного Мурзика. Вот у нее мы и спросим, кто имелся в виду.

– А как ты найдешь ее телефон? – снова не поняла Глафира, чувствуя, что рядом с этой девушкой бьет все рекорды тупости.

– Балда, – усмехнулась Тася и потянулась за телефоном. – Разумеется, у Кирилла спрошу.

– Постой, а если она еще не знает о смерти матери? Как ты ей про это расскажешь?

– Во-первых, знает. Ей Павел Резанов позвонил. Он вовсе не такая размазня, как выглядит. В трудные моменты может собраться и поступить так, как положено. Я слышала, как он звонил и Ивану, и Марии. А во-вторых, я думаю, что для этой самой Маши нет ничего важнее, чем узнать, кто убил ее мать. Так что на вопрос она мне точно ответит.

– Этот вопрос должна задавать полиция, – слабо возразила Глафира.

– А я не виновата, что работаю быстрее полиции, – парировала девушка.

Она набрала телефонный номер, забитый в память телефона. Выслушала ответ. Потом деловито потыкала в кнопки пальчиками и, прижав трубку к уху, дождалась, пока ей ответят, коротко представилась, задала свой вопрос, выслушала ответ и попрощалась, не забыв выразить соболезнование. Что ж, навыком ведения переговоров она тоже владела в совершенстве.

Выслушав полученную информацию, Глафира даже рот открыла от изумления.

– Ни за что бы не догадалась! – воскликнула она. – Вот просто ни за что. Тася, какая же ты молодец. Все так просто, если уметь спрашивать и искать. Пойдем, нам нужно обязательно рассказать все Глебу. То есть твоему отцу.

Она смутилась так сильно, что снова предательски покраснела. Несносная Тася тут же засмеялась.

– Да ладно тебе, думаешь, я не вижу, что вы с папой запали друг на друга? Я даже рада, он классный, но после развода один, а ты ему подходишь, я знаю.

Еще больше смутившаяся Глафира не стала уточнять, откуда именно. Они выскочили на улицу и отправились искать Ермолаева, который стоял неподалеку, беседуя с полицейским и следователем. Как машинально отметила Глафира, лицо у него было странное. Впрочем, сейчас ей было не до выражения лица этого мужчины. Нужно срочно рассказать обо всем, что они узнали.

Всех обитателей усадьбы, кроме рабочих, конечно, следователь Зимин собрал в гостиной. Только здесь можно было с удобством разместиться за большим столом, поставив у входа двух полицейских. Марианна, прижимающаяся к плечу Павла, была бледна. Другой рукой Резанов-старший обнимал заплаканную дочь.

У Кирилла Резанова на лице читалась искренняя заинтересованность. Наталья Лаврецкая выглядела усталой, но спокойной. Клавдия, Осип и горничная Ксения, примостившиеся с краю, чувствовали себя явно не в своей тарелке, поскольку до этого никогда за хозяйский стол не садились. Глеб Ермолаев выглядел сосредоточенным и отчего-то расстроенным. Глафира никак не могла взять в толк почему. Они с Тайкой были усажены Зиминым и Вороновым во главе стола. Оперативная группа орудовала в беседке, выполняя все то, что положено на месте убийства.

– Что ж, надо признать, что оба преступления удалось раскрыть по горячим следам во многом благодаря грамотным действиям Глеба Валентиновича, а также двух молодых леди – Таисии и Глафиры, – сказал Зимин. – Конечно, они все равно были бы раскрыты, потому что преступник наделал массу ошибок. И главная из них – он забыл, что в месте, где собралось много народа, всегда найдутся лишние глаза и уши. Здесь же ему не повезло вдвойне, потому что в усадьбе оказались еще и люди с особенными мозгами, умеющие делать выводы. И раз уж именно эти люди обо всем догадались, то им и рассказывать. Пожалуйста, кто из вас начнет?

– Я, – твердо сказал Ермолаев.

Глафире и Тасе даже в голову не пришло ослушаться. Он встал, приковывая к себе внимание собравшихся. Высокий, статный, красивый. Глафира так им залюбовалась, что даже начало прослушала, но тут же спохватилась и стала внимать, не пропуская ни слова.

Глеб говорил о том, что в прошлом любого человека есть темные пятна и мутные истории, которых лучше бы не было. Не стали исключением и Инесса Резанова с Алексеем Тобольцевым. Выходя замуж за любимого, а к тому еще и влиятельного и богатого мужчину, Инесса Леонардовна скрыла от него свою тайну, которую, кроме нее, знала лишь ее младшая сестра, и больше никто.

Уезжая за границу работать, Резанова отказалась от своего новорожденного сына, которого попросту сдала в детдом. К счастью для ребенка, его отец, случайно узнавший о поступке женщины, которую любил, но высоким запросам которой не соответствовал, забрал малыша к себе. Он был милиционером, работал в уголовном розыске и звали его Валентин Ермолаев.

Все встрепенулись, включая Тасю, которая в изумлении смотрела на своего отца.

– Да, я – тот самый сын Инессы Леонардовны, которого она сдала в детдом, – продолжил Глеб через силу. – Клянусь, я об этом не знал. Это стало известно от адвоката Резановой, потому что она какое-то время назад попросила его меня найти, а когда выяснила, кто я такой, то вписала в завещание. Инесса Леонардовна никак не могла заставить себя встретиться со мной и все мне рассказать, поэтому она решила пойти другим путем и заказала писательнице Северцевой книгу о своей жизни, в которой собиралась честно во всем признаться. Так уж совпало, что именно в этот момент я попросился на встречу, чтобы обсудить аренду леса в поместье. Резанова решила, что это знак. Мало того, я еще привез сюда Тайку, ее внучку.

– Ты что, мне родственница? – в ужасе воскликнул Кирилл, побледнев. – Нет, только не это.

Горничная Ксения торжествующе ухмыльнулась.

– Не все романы счастливо заканчиваются, да, Кирюша?

– Я твое мнение не спрашивал.

– Родственница, – кивнула Тася. – Но дальняя. Внучка твоей тети, двоюродная племянница, то есть даже не кровная родня. С этим мы, как мне кажется, разберемся.

– С одной стороны, это неожиданное обстоятельство играло настоящему преступнику на руку, потому что делало меня и мою дочь идеальными подозреваемыми. С другой – именно нам с Тайкой в завещании Инессы Леонардовны отписаны ружье Петера Хофера и скрипка Страдивари. А значит, нам не было ни малейшего смысла красть эти предметы. Они и так фактически наши. Так что линия «блудного сына» рано или поздно привела бы следствие в тупик. Зато неожиданно плодотворной оказалась другая линия. Она бы ни за что не всплыла, если бы Светлану Тобольцеву не вовремя не потянуло на воспоминания, а Глафира не обладала бы острым слухом и отличной памятью. Глаша, рассказывай.

Глеб отдавал пальму первенства ей, а не дочери, и она благодарно ему улыбнулась. Писательница Северцева умела облекать слова в мысли, а потому ее рассказ про семью бывшего компаньона Алексея Тобольцева не занял много времени. После того, как дочь Николая Бабушкина скончалась от рака, ее ребенок остался совсем один и, решив, что во всех бедах семьи виноват Тобольцев и его наследница Инесса Леонардовна, решил отомстить. Скорее всего, эта мысль так и жила бы в подсознании, не реализовавшись в короткий план, если бы совершенно случайно человек, которого знакомые ласково звали Мурзиком, не попал на работу в Мариинский театр, где служит Маша Лобанова, младшая дочь Светланы Тобольцевой, и не подружился с девушкой.

Как известно, Светлана часто ездила к дочери в Санкт-Петербург, и в один из визитов Маша познакомила ее с Мурзиком. Именно в эту встречу и стало понятно, что семья главного врага оказалась совсем близко. Маша много болтала, в том числе и про главную наследницу деда – Инессу Резанову, продавшую всю заграничную недвижимость и обустраивающую шикарное поместье на их общей малой родине. Осталось лишь подобраться поближе и втереться к Резановой в доверие.

Для этого как нельзя лучше подходил младший племянник Инессы Леонардовны Кирилл, приехавший к Маше на Новый год. Оказавшись в одной компании, Мурзик, то есть, разумеется, Ксения Мурзинова легко окрутила молодого человека.

– Ксюша? – спросил Кирилл потрясенно. – Так это ты.

Горничная вскинулась было, попытавшись сбежать, но была остановлена полицейским, шагнувшим от двери и усадившим ее обратно на стул, положив ладонь на плечо.

– Сидите уже, девушка, – посоветовал ей Зимин. – Добегалась. Будет.

– Да, Ксюша, – кивнула Глафира. – Длительных отношений с Кириллом у нее не вышло, но они, собственно, ей были и не нужны. Выждав какое-то время, Ксения сообщила господину Резанову, что ждет ребенка, а когда он в этом усомнился, уволилась из театра, вернулась в родной город и через полгода заявилась к Инессе Леонардовне с рассказом, как возлюбленный бросил ее с двумя детьми на руках.

– Я не понял, так дети-то были или нет? – подал голос Павел.

– Да в том-то и дело, что нет никаких детей. Это Инессе Леонардовне и подруге Маше Ксения рассказала, что родила близнецов, которых назвала Иван да Марья. Резанова, надо признать, узнав о детях, растаяла и поверила Ксюше, хотя интуитивно и чувствовала фальшь. В первый же день моего пребывания здесь, она сказала мне, что в нарочито деревенских именах, подходящих к антуражу усадьбы, есть какая-то искусственность. За те восемь месяцев, что Ксения провела здесь, она вообще стала вызывать у владелицы поместья подозрения.

– Кстати, гражданка Мурзинова, не подскажете почему? – спросил следователь.

Ксения смотрела на всех с ненавистью. Глафире даже показалось, что от нее сейчас искры полетят.

– Мне понадобилось время, чтобы понять, какие ценности тут есть и как их можно заполучить. Старуха купалась в деньгах, я это видела. Вся эта антикварная мебель, часы, статуэтки стоили бешеных денег, но не могла же я просто их украсть и сбежать. Нужно было придумать что-то, чтобы подозрения не пали на меня. Потом я подслушала разговор с адвокатом и из него узнала о скрипке Страдивари. Три с половиной миллиона долларов казались неплохой компенсацией за те страдания, которые пришлось перенести деду, бабушке и маме. Дед вместе с Тобольцевым создавал фирму, а тот выгнал его, оставив без копейки, заставил застрелиться. Это было по-честному?

– Но ваш дед первым попытался обмануть своего компаньона, переведя все деньги на подставную фирму, – сказала Тася. – Тобольцев просто отрикошетил зло. Бумеранг вернулся. Так что по-честному.

– Значит, в поисках скрипки, которую Инесса Леонардовна держала в каком-то надежном месте, вы начали мухлевать с камерами, подтирая записи и меняя их местами. Инесса Леонардовна заметила непорядок и, так как к тому времени у нее появились вопросы к вам, то она позвонила Кириллу с просьбой приехать.

– С камерами я разобрался, а на вопросы по поводу Ксении отвечать не стал, сказав, что моя позиция не изменилась: я сомневаюсь, что это мои дети, буду готов помогать только после генетической экспертизы.

– Инесса Леонардовна много раз предлагала, чтобы Ксюша привезла детей в усадьбу, свежим воздухом подышать летом. А ты все отказывалась. Оказывается, вот почему. Детей-то и нет, – воскликнула Клавдия.

– В общем, Инесса Леонардовна начала подозревать Ксению не на шутку. Когда с крыши сбросили шар, чудом не задевший Глафиру, Резанова решила, что это покушение на Тайку. В разговоре со мной она сказала странную фразу «это зашло слишком далеко» и пообещала все мне рассказать после того, как Кирилл кое-что проверит. – Глеб морщился, словно у него что-то болело. Голова? Зубы? Сердце?

– За что конкретно вы ее убили? – спросил Зимин у Ксении.

Сидящая на стуле, та выглядела жалко и страшно одновременно. Как загнанный в угол облезлый волчонок.

– Она сказала, что я уволена, – выдала Ксения и оскалилась. – Что она знает, что я ее обманула, наврала про Кирилла, и кто я такая, она уже знала тоже. Навела справки. Старуха велела мне утром собрать вещи и убираться, а я никак не могла этого сделать, потому что наконец-то появилась скрипка. Старуха вручила ее этой твари, – она кивнула головой в сторону Таси, – и я должна была ее заполучить. Проще всего это было сделать в суматохе, которая неминуемо поднимется, когда произойдет убийство.

– Как ты заманила Инессу Леонардовну на озеро? – в Тасином голосе звучало омерзение.

– Сказала, что ты тонешь, – ухмыльнулась Ксения. – Она пулей понеслась, как была, в ночной сорочке. Спросонья ничего не соображала. Велела мне рабочих будить, а сама кинулась на пирс. Ну, а я за ней. Ударила ее по голове молотком, который заранее захватила, столкнула в воду и голову придержала, пока она пузыри пускать не перестала. Дел-то. А утром, пока все бегали вокруг трупа, я сходила в дом и забрала скрипку, да и ружье прихватила. Чего добру пропадать.

– Одной из допущенных этой гадиной ошибок было то, что она не учла, что именно этой ночью можно наблюдать поток Персеиды. Во-первых, в усадьбу забрели соседские подростки, и я думаю, что Мурзинова испытала несколько неприятных минут, боясь, что они могли ее заметить. А еще на звездное небо выходила смотреть Светлана Тобольцева, которая видела, как Ксения возвращалась с озера. К сожалению, ее моральные качества оставляли желать лучшего. Вместо того чтобы рассказать о своих подозрениях следствию, она предпочла шантажировать Ксению, чтобы та поделилась украденным. И тем самым подписала себе смертный приговор, – сообщил Глеб.

– Она слышала, как мы в беседке разговариваем со Светланой, – снова встряла в разговор Глафира. – Я высказала опасную мысль, что причину убийства нужно искать в прошлом Инессы Леонардовны, а еще спросила, кто такой Мурзик. С этой минуты я стала представлять опасность, поэтому, убив Светлану, Ксения пробралась в мою комнату, разлила прихваченную с птичьего двора кровь (работники уже подтвердили, что она забегала туда под каким-то предлогом), наполнила водой ванну и попыталась меня утопить. У вас, Ксения, были длинные накладные ногти, поняв, что вы меня поцарапали, и на них могут остаться частички моей кожи, вы после неудавшегося покушения быстро отодрали их, испортив свои ногти. Вон, они у вас какие потертые. Так бывает, если неаккуратно содрать гель.

– Ксения Мурзинова, вы задержаны по подозрению в совершении убийств Резановой Инессы Леонардовны и Тобольцевой Светланы Алексеевны, а также в покушении на убийство Глафиры Северцевой. Уводите.

Полицейский снова шагнул вперед, застегнул на Ксении наручники и вывел ее прочь.

– Я вас в усадьбе больше не задерживаю, – сообщил Зимин, оглядев собравшихся. – Тело Тобольцевой сейчас увезут. Можете считать себя свободными. Глеб Валентинович, Таисия, Глафира, еще раз спасибо.

Все задвигались, загремели отодвигаемыми стульями.

– Погодите, – остановил остальных Павел Резанов. – А скрипка и ружье где? Куда эта гадина их спрятала. Если она не скажет, то получится, что они пропали? Насовсем? Навсегда?

– А ей не надо ничего говорить, – улыбнулся Глеб. – Все и так понятно. Времени на то, чтобы вынести футляр со скрипкой и коробку с ружьем из дома, да еще остаться при этом незамеченной, у Мурзиновой не было. Она могла спрятать их только в доме, причем в месте, которое вряд ли будут проверять в первую очередь. На чердаке полно старинных сундуков с крепкими замками, но я бы начал с того, что стоит в хозяйственной комнате рядом со спальней Глафиры. На нем еще сверху лежит дождевик, который Ксения бросила там после того, как ей не удалось утопить Глашу.

Павел сорвался с места и исчез в недрах дома. Глеб с улыбкой ждал, пока тот вернется. Всего через пять минут раздались быстрые шаги, и Резанов-старший снова появился в гостиной, держа в одной руке футляр, а в другой коробку.

– А ты опять прав, – сказал он, широко улыбаясь. – Держи… И да, я рад, что у меня такой умный двоюродный брат.

– Я тоже этому рад, – широко улыбнулся Глеб. – Пойдем… брат! Обсудим, как будем запускать твой новый завод. Глафира! Никуда не уходи! Я скоро вернусь.

Глафира кивнула, потому что ей даже в голову не пришло бы ослушаться. От окна на нее с грустной улыбкой смотрела Наталья Лаврецкая.

Эпилог

Запрокинутая от наслаждения голова на белоснежной наволочке и длинная, тонкая, словно по-лебединому изогнутая шея выглядели именно так прекрасно, как Глеб и воображал в своих горячечных фантазиях. Маленькая совершенная женская грудь (какой там третий размер, что за глупости, право слово), освобожденная от кружевного обрамления, подрагивала, призывая прикасаться к ней снова и снова.

Когда-то в прошлой жизни, закончившейся в имении Резановых раз и навсегда, Глеб Ермолаев был убежден, что ему не нужны никакие охи и ахи, и романтика никакая не нужна, одна только чистая физиология.

Сейчас же за каждый ох, ах и стон, издаваемый единственной в мире женщиной, он был готов отдать все, что у него есть, и страшно гордился тем, что является их причиной. Даже свое собственное удовольствие, пусть даже небывало острое, не испытываемое ранее никогда и ни с кем, для него отходило на второй план, потому что вся его жизнь, ее цели, задачи и планы теперь крутились вокруг Глафиры Северцевой.

Если бы он мог, он бы вообще не выпускал ее из кровати, но все-таки из нее приходилось вылезать. Ему – чтобы работать, а ей – чтобы писать свои романы. К ее писательской деятельности Глеб относился очень серьезно. И страшно гордился, что женат на писательнице. Да еще такой. Красивой, талантливой, работоспособной, страстной. Не женщина, а мечта.

Мечта, отдышавшись, перекатилась ему под бок, обхватила горячими от полученного удовольствия руками, прижалась к груди, перехватила губами болтающуюся на цепочке пулю, примерилась и чмокнула чуть пониже грудины. Поблагодарила.

– Где мы Новый год отмечаем? – спросила она и зевнула, тут же смутившись, что, оказывается, так сильно устала. – Ужас какой. Это мужчине положено засыпать после секса, а ты всегда бодр и свеж, как майская роза, в отличие от меня.

– Я не хочу спать, а хочу на тебя смотреть, – заверил ее Глеб и тоже прижал к себе, крепко-крепко, чтобы точно не вырвалась. – А что касается Нового года, то я бы в поместье Резановых поехал. Павел звонил, они туда собираются. Ты как, не против?

– А с чего мне быть против? – искренне удивилась Глафира. – Я как нитка за иголкой, куда ты, туда и я. В поместье так в поместье. С привидениями!

– Привидений нет, – засмеялся Глеб, – правда, расстраивает это одну Елку. Глаш, Павел говорил, что Наталья тоже собирается приехать. С мужем и детьми.

– Ну, собирается и собирается, – голос Глафиры звучал совершенно равнодушно. – Это дом ее тетки, имеет полное право. А что с мужем и с детьми, так Новый год – семейный праздник, его положено семьей встречать. У нее своя семья, у меня своя.

Глеб наклонился и поцеловал жену в едва заметный, но уже округлившийся живот. За свою семью он бы убил любого, ей-богу. Однажды он высказал эту мысль Глафире, а она серьезно ответила, что ради семьи надо жить, а не убивать. И с этим постулатом он тут же горячо согласился, как со всем, что она говорила.

– Кстати, а часть нашей с тобой семьи что собирается делать на праздники? – спросила Глафира и снова зевнула. – Останется в Москве или тоже приедет в имение?

– Тоже приедет, – засмеялся Глеб. – Вместе с Кириллом, разумеется. Так что соберутся вообще все. Клавдия в полном восторге и закупает продукты для новогоднего меню. Боюсь, все, что она наготовит, мы будем съесть не в состоянии. Раз ты согласна, я тогда позвоню Павлу и скажу, что мы будем?

– Позвони и скажи, – сонно согласилась Глафира, глаза которой закрывались. – Только пообещай мне, что вы не будете все дни напролет обсуждать работу своего драгоценного завода. Я, конечно, понимаю, что вы сделали невозможное и запустили совершенно уникальное предприятие, но Новый год все-таки.

– Обещаю! – Глеб укрыл ее одеялом, заботливо подоткнул его со всех сторон, невольно вздохнув, что все ее совершенство теперь скрыто от его глаз, поцеловал в оставшийся снаружи нос. – Тайка обещала сыграть на скрипке. Она разучила новое произведение, так что ей не терпится похвастаться своими успехами.

– Надеюсь, не «Реквием по мечте».

– Нет, «Оду к радости». Спи.

Глафира повернулась на другой бок и заснула. Ей снился большой и гостеприимный дом со светлыми комнатами, в которых было много воздуха и света. В доме кто-то ходил. Впрочем, так и должно было быть, ведь в доме жило много народу. И привидение там жило тоже. Глафира все ждала, когда же наконец оно покажет ей свой облик – немолодой, красивой, строгой дамы, сделавшей в жизни много ошибок и сохранившей самое главное – умение любить.

«Я скоро приеду, – пробормотала она сквозь сон. – И обязательно напишу про вас книгу. Как обещала. Я и название уже придумала. «Поместье с привидениями».

Конец

Сноски

1

Читайте об этом в романе Л. Мартовой «Кружевное убийство».

Content

Людмила Мартова
Поместье с привидениями

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Эпилог

Сноски