Москвитин Валерий Андреевич

Я — следователь

Валерий Москвитин

Я — следователь

Документальные записки

Тот свист на темных скверах вызрел,

А следом крик и топот ног,

И иногда — короткий выстрел.

К. Ваншенкин

ОТ АВТОРА

Истинность и действенность добра… Борьба добра со злом… Вечные темы, которые волновали человечество во все времена. Во все времена добро и зло были многоликими.

В славной и противоречивой истории нашей страны немало людей, в добровольной самоотверженности которых проступают яркие черты носителей реального добра, без сомнений, колебаний и оглядки выполняющих живое дело; цель его — защита других от зла.

Молодежные отряды чоновцев с риском для жизни боролись с бандитизмом. Добровольцы Осодмила[1] смело вставали на пути преступников. Бригады содействия милиции надежно охраняли общественный порядок, пресекали любые преступные проявления.

Сейчас, когда перед нами замаячил призрак организованной преступности, обществу с позиций его рядового члена не помешает знать, как обстояло дело с этим вопросом в нашей стране три-четыре десятка лет назад[2].

Об этом я и попытаюсь рассказать читателю в своих документальных записках. Рассказать о событиях, непосредственным участником и свидетелем которых мне и моим товарищам пришлось быть в то время…

Первая часть записок повествует о периоде, когда общественной формой борьбы с преступностью был Бригадмил[3]. Факты из недалекого прошлого заставляют нас критически оценивать настоящее, принимая на свои плечи тяжести предыдущего поколения. Не случайно герой, от лица которого ведется повествование, стал профессиональным работником следствия. «Приобщение к профессии» — это путь, пройденный нашим героем в рядах Бригадмила в борьбе с действительно существующим, не воображаемым, злом того времени — карманными ворами.

Вторая часть повествования «Я — следователь», давшая название всем запискам, показывает, как молодой человек, недавний выпускник юридического факультета, практически решает вопрос о профессиональном использовании полученных знаний. Любым делом должны заниматься профессионалы. Это вопрос ключевой. Сейчас, когда в стране проявляется забота об укреплении законности, охране правопорядка, воспитании советских людей в духе сознательного отношения к законам, строгого соблюдения правил и норм именно социалистического образа жизни, речь идет о том, чтобы уважение к праву стало личным убеждением каждого человека; с другой стороны, нетерпимы нарушения прав личности, ущемление достоинства любого гражданина. Ни одно преступление не должно остаться нераскрытым, и в то же время ни один невиновный не должен быть привлечен к ответственности. Это и отличает честного профессионала от политических приспособленцев.

В условиях перестройки народ кровно заинтересован в том, чтобы всюду соблюдались наши законы, быстрее раскрывались и искоренялись из нашей жизни преступления. Как практически это делалось и делается, какими способами и приемами владеют советские криминалисты, как они добиваются изобличения любого хитроумного преступника, говорится в третьей части «Из историй, рассказанных в разное время моими коллегами по профессии». Это предупреждение всем тем, кто думает, что можно остаться безнаказанным.

Разнообразны следственные возможности на путях поиска истины, на путях борьбы со злом. О некоторых из этих возможностей и узнает читатель.

Часть первая

ПРИОБЩЕНИЕ К ПРОФЕССИИ

1. Первый

В воскресенье я проснулся поздновато. Голова неприятно гудела. Перво-наперво потрогал закрытый левый глаз. Больно. Невольно потянулся за зеркалом.

«Да-а, дела… Дела-делишки».

Багровый, почти во всю щеку, синячище живописно красовался на лице, опухоль водянисто наплывала на глаз, оставляя небольшую, налитую кровью щелочку. Отвратительный мерзкий тип с минуту разглядывал меня из небольшого прямоугольника карманного зеркальца.

«И надо же?! Здоровый этот Муля, настоящий буйвол. Каждый удар кулаком как гирей. Но все же мы его скрутили». От этой мысли мне стало как-то сразу легче. Гудение в голове ослабело.

Муля — карманник-рецидивист, до этого судимый раз шесть. Вчера поздним вечером на него мне безмолвно кивнул Юра Костовский: мы вместе тряслись в битком набитом автобусе, следующем в предместье Рабочее.

Я сразу пристроился за спиной Мули, который громоздко, как комод, двинулся от задней двери вперед, бесцеремонно расталкивая пассажиров и без разбора наступая на ноги. По тому, как он развязно действовал, я понял, что Муля на крепком взводе. Позднее вечернее время и хмель создавали у него иллюзию безнаказанности, которая и вызывала столь наглые действия. Он даже не оглядывался, настолько был уверен в своей неуязвимости. Я едва успевал следить за его руками: пользуясь толкучкой, Муля нагло запускал их то в один, то в другой чужой карман. Орудовал он столь беззастенчиво и неосторожно, что мужчины старались отодвинуться в сторону, а женщины прижимали к груди сумочки. Слов возмущения и замечаний я не слышал. Карманников боялись. Среди людей распространялись слухи об изрезанных бритвами лицах и даже отрезанных носах. В большинстве случаев это были байки, и в распространении их заинтересованы, скорее всего, были сами карманники.

Безалаберные действия Мули явно не приносили ему успеха. Так же, как и мне. Извлечь из чужих карманов он ничего не мог, а мне нужно было брать его с поличным. Только с поличным. Таковы наши правила. За спиной настороженно дышал длинный Юрка. Он согнулся в три погибели и прятался от Мули. По всей видимости, тот знал его в лицо.

Водитель резко затормозил, и автобус остановился. Толпа заколыхалась, как студенистая масса: вперед-назад, вперед-назад.

— Ну, раззява! Посторонись!

Передние двери со скрежетом раскрылись, и Муля вытолкнул цепляющегося за их створки пожилого мужчину. За ними и мы нырнули в темноту улицы, продуваемой насквозь зимним хиузом.

Юрка сразу же схватил меня за руку и потянул в сторону.

— Куда ты? — надсадно дыша, я показал в направлении удалявшейся тяжелой фигуры карманника, очертания которой уже расплывались в темноте.

— Постой, не суетись, — охладил меня Костовский.

Сделав круг, мы приблизились к встречной автобусной остановке, чтобы следовать к центру города. На освещенной площадке маячили, поеживаясь от холода и ветра, несколько человек, среди них я различил и фигуру нашего подопечного. Вполголоса матерясь и чиркая спичками, он пытался прикурить, но резкие порывы ветра мгновенно гасили едва вспыхивавший неверный огонек. Наконец на нас потянуло сладковатым запахом душистого табака. Муля успокоился.

Автобус ждали довольно долго, и я изрядно продрог. В салон мы заскакивали через заднюю дверь, последними. У меня уже зуб на зуб не попадал то ли от холода, то ли от страха.

На этот раз Муля действовал более осторожно. Видимо, хмель частично улетучился, да и толкучка в автобусе была поменьше. Теперь он без разбора не давал волю своим рукам, сначала приглядывался, затем ощупывал, или «подмацывал», как говорят карманники, и только потом уже предпринимал осторожные попытки.

Вот он пригляделся к интеллигентного вида полноватому мужчине в дорогом пальто и пыжиковой шапке. Осторожно, будто невзначай, дотронулся до его бокового кармана и весь напрягся. Прикрыв лицо рукой, лежащей на поручне, я сбоку хорошо видел, как затрепетали крылья широкого утиного носа Мули.

Резко повернув голову, Муля остро чиркнул взглядом по моему лицу. Посмотрел налево, затем назад. Потом снова взглянул на меня. Я смиренно опустил глаза. Лицо почти детское, да и вся фигурка — тоненький подросток, которого можно переломить одной левой. Муля успокоился, а я внутренне собрался, бросил взгляд вперед и увидел, что Костовский уже пробрался на сиденье и опустил голову на руки, лежащие на спинке впереди стоящего кресла.

«Надеется на меня», — промелькнула и тут же исчезла мысль. Равнодушно повернув лицо в сторону, я старался боковым зрением следить за правой рукой карманника. Но что-то его продолжало беспокоить, он еще раз обжег меня нетерпеливым взглядом, и только потом его рука осторожно, с нежностью скользнула в правый карман пальто «интеллигента». Скосив глаза, я бегло отметил, что на лбу Мули выступили крупные капли пота. Посмотрев вниз, я увидел в руке у жулика желтый кожаный бумажник…

Еще не отдавая себе полного отчета в происшедшем, я намертво вцепился в правую руку Мули с зажатым в ней бумажником.

— Вор, вор! — подхватили мой возглас пассажиры.

Муля, дергая рукой, швырял меня из стороны в сторону, но никак не мог избавиться от бумажника и оторваться от моих цепких рук.

— Зарежу! — завопил он.

Вокруг нас мгновенно образовался вакуум. Муля дергался так, что мои ноги временами отрывались от пола.

«Если у него нож, то пусть бьет в живот», — мелькнуло в голове. За поясом у меня были толстые общие тетради, в которых я конспектировал лекции.

Но Муля ударил меня не ножом, а левой в глаз. В голове у меня загудело, но я как клещ вцепился в карманника. Муля размахнулся второй раз, и в это мгновение его руку перехватил сзади Костовский. С большим трудом мы повалили карманника между сиденьями, но и после этого он продолжал бешено вырываться, изрыгая проклятия и угрозы.

— К Октябрьскому райотделу, — скомандовал Костовский шоферу.

…От воспоминаний меня оторвал ехидный голос с соседней койки:

— Ну теперь ты покончишь со своей бэ-сэ-мэ?

Это Игорь Черных, мой однокурсник. Мы оба учимся на первом курсе юридического факультета и живем в одной комнате нашего университетского общежития. Игорь старше меня на два года, ему уже девятнадцать. После десятилетки он год работал на производстве. Цену себе знает. Увлечен теорией государства и права и общественной работой на факультете. Мое занятие считает несерьезным и относится ко мне слегка презрительно. Я, в свою очередь, пренебрегаю всеми его заумными рассуждениями и в глубине души считаю Игоря трусоватым парнем.

— Отвернут тебе когда-нибудь башку, — замечает Черных, противно растягивая слова, — и удостоверение свое бригадмильское получить не успеешь.

Он знает наши порядки, знает, что удостоверения в бригаде содействия милиции (БСМ) при уголовном розыске областного управления внутренних дел выдают не сразу, а лишь после того, как наш руководитель подполковник Фомин убедится в преданности тому делу, которому сам посвятил свою жизнь. Многие наши, проходив в бригаду по два-три месяца, бросили это занятие, так и не получив заветной коричневой книжечки с золотым тиснением на обложке: «Уголовный розыск». Основное назначение БСМ при уголовном розыске — борьба с карманными ворами. А выследить и взять карманника с поличным — это не мед. Муля был для меня первым, и случилось это на исходе пятого месяца моей добровольной работы в БСМ, которой я отдавал каждую минуту свободного времени. В течение четырех с лишним месяцев я с завистью смотрел на своих одногодков и ребят постарше, которые после рейдов, слегка важничая, докладывали о задержанных. И вот наконец я могу с ними разговаривать на равных! Вчера Костовский сказал мне, что Муля — «цветной»[4].

Игорь, видя, что мне сейчас не до разговоров, продолжает настырничать.

— Бодягу с собой носить надо, — усмехается он.

— Ну что пристал к парню? — подает голос Жора Китаев.

Жора тоже бригадмилец и мой друг. Высокий, чернявый, стремительный, чем-то неуловимым напоминающий горца, он подходит ко мне, сочувственно рассматривает лицо и слегка дотрагивается до опухшей щеки.

— Болит? — участливо спрашивает он.

— Телячьи нежности, — юродствует Игорь, но под взглядом Китаева прикусывает язычок.

2. Дядя Миша

Михаил Николаевич Фомин около сорока лет проработал в уголовном розыске и повидал всякое. Зеленым юнцом пришел он в милицию сразу после установления Советской власти в наших сибирских краях, заканчивал службу подполковником милиции. Шагнуть выше он не мог: грамотешка не та. Подполковник — и то сверх всяких инструкций и правил. Сам начальник управления Козлов ходатайствовал перед министром.

Всю жизнь Фомин разгадывал загадки (правда, одно время пришлось рубиться с басмачами, громить в горах Памира банду Ибрагим-бека); загадки эти — таинственные убийства, хитроумные кражи, наглые грабежи и разбои. Но все эти происшествия были загадочными лишь в самом начале поиска. Позднее все становилось на свои места. Ветераны уголовного розыска (а среди них Фомин был сам ветераном) поговаривали, что нет такого преступления, которое не раскрыл бы подполковник Фомин: «У него всегда концы с концами сходятся».

Сам же Фомин лукаво посмеивался, слушая подобные разговоры. Надо сказать, что по внешнему виду он никак не походил на работника уголовного розыска. Невысокий ростом, подвижный, с добродушным простецким выражением лица, с искрящимися синими приветливыми глазами, он напоминал собой, скорее, довольного жизнью хитроватого деревенского мужичка, у которого неплохо обстоят его крестьянские дела. Это сходство особенно усиливали сдвинутая на лоб поношенная кепка, простенькое полупальто и яловые сапоги — подобную одежду Фомин надевал по необходимости. Но преступникам хорошо было известно его имя, Фомин был грозой для уголовников всех мастей.

Так вот, Михаил Николаевич и был руководителем нашей группы бригадмильцев — около ста человек. Руководство поставило перед ним конкретную задачу: в возможно кратчайший срок покончить в городе с карманными кражами, которые все еще совершались в магазинах, на рынках, вокзалах, в трамваях, автобусах и других местах скопления людей.

Назначению его на эту должность предшествовала одна история, а вернее — одно расследование, которое Фомин провел личным сыском. Эту историю он мне рассказал незадолго до смерти, и я проверил ее по документам.

Это было одно из последних дел Михаила Николаевича, после которого коренным образом изменился характер его работы. Из сыщика он превратился в учителя, наставника, руководителя большого отряда молодежи.

Мы любовно называли его дядя Миша, на что Михаил Николаевич охотно отзывался. Под этим именем он известен многим.

Но давайте о последнем розыске. Фомин хорошо помнил, как началась эта история. Он впервые узнал ее от Козлова, который пригласил его на беседу, закончившуюся словами:

— Я понимаю, Михаил Николаевич, что вы вполне можете отказаться от данного дела, оно относится к другой службе, но все же я прошу вас подумать. — Комиссар милиции вышел из-за стола, мягко прошелся по кабинету и опустился в кресло напротив Фомина. — Я лично хотел бы поручить расследование именно вам. Уж очень слабую ниточку мы имеем, как бы ее не оборвать.

— В помощь будут выделены люди по моему усмотрению, — поставил условие Фомин. Он без колебаний согласился, хотя дело выглядело малоперспективным.

…Проводник одного из мягких вагонов железнодорожного экспресса «Байкал» (Иркутск — Москва) при замене в купе сгоревшей электролампочки обнаружил в плафоне несколько мелких крупинок желтого металла. При исследовании оказалось, что это промышленное золото, его вес составлял 9,4 грамма. Кто-то сорил драгоценным металлом; геологическая экспертиза установила, что сыпучие крупинки принадлежат к месторождению, разрабатываемому на реке Тахтыге.

Было ясно, плафон использован как тайник для перевозки похищенного золота. Но попробуй-ка установи преступника, если даже неизвестен не только способ, но место и время хищения) Ведь в долине Тахтыги десятки приисков. Да и сам преступник выехал в центральные районы страны неизвестно в какой период времени. По сути дела, о преступлении не было никаких данных, за исключением того, что оно совершено, а где, кем, когда, каким способом — неизвестно!

Михаил Николаевич, к удивлению начальника управления, попросил себе в помощь двух молодых ребят — будущих выпускников школы милиции: они находились на практике в уголовном розыске. Но Фомин знал, что делал. Он уже давно присматривался и выделил из общей группы практикантов этих пареньков, иногда наивных в прямолинейности своих мыслей и суждений, но работавших старательно, с огоньком. Да и вообще подполковник любил работать с молодежью. Ему не нужно было доказывать, что юности свойственна активность. Подполковник сам часто вспоминал двадцатые годы.

Было у него еще одно соображение, которое повлияло на этот выбор: даже опытным оперативникам дело казалось бесперспективным, а Фомин не хотел слышать от своих помощников брюзжаний о якобы бесполезной работе.

Еще в Иркутске он наметил план по определению времени совершения преступления и поручил выполнить этот план Виктору и Владимиру.

Несколько дней они пропадали на железной дороге. Фомин не беспокоил их. Сам он в это время знакомился со специальной литературой по золоту, посещал институт цветных и редких металлов. Подготовиться нужно было основательно.

Ребята появились радостные, оживленные. Накануне вечером они звонили ему домой, и он знал, что есть кое-какие результаты.

— Товарищ подполковник, преступник ехал в конце прошедшего года, — зачастил Владимир.

Фомин с хитринкой улыбнулся и уточнил:

— Я тебя так понял, Володя, что не в конце года, а не ранее чем в конце года.

Молодые следопыты посмотрели друг на друга, затем на Фомина и, довольные, рассмеялись.

— Я так и считаю, — ответил Владимир.

— К сожалению, Михаил Николаевич, вашим советом воспользоваться не удалось, — начал рассказывать Виктор, — никакого учета о месте и времени смены лампочек мы не нашли. Правда, пока проводник был в маршруте, мы занимались этим вопросом — беседовали с электриками, а когда приехал проводник, мы сразу же стали искать нужный вагон, осмотрели двадцать четыре мягких и, наконец, тот. Выпущен он в ноябре прошлого года Рижским вагонным заводом. Прибыл в Иркутск первого декабря и со второго уже в работе. Значит, интересующее нас лицо везло золото после второго декабря прошедшего года.

— Что ж, это неплохо, друзья мои, но поиски вагона вы бы могли произвести и без проводника. Ведь вам были известны его фамилия и время, когда он обслуживал вагон. Поэтому вагон можно было установить и по документам, — заметил Фомин.

— Мы догадались об этом позднее, поэтому, найдя вагон по указанию проводника, проверили все же данные по документам. Все совпало, — уточнил Виктор.

— Это хорошо, но попробуйте сузить интересующий нас срок. Раз не ведется точного учета замены электролампочек по вагонам, то установите, кто из проводников ездил с этим вагоном со второго декабря прошлого года по первое ноября нынешнего. Побеседуйте с каждым из них, узнайте, отчитываются ли проводники или бригадиры за использованные электролампочки. Я полагаю, что подобный учет необходим для бухгалтерии, так как без документов не может быть списания материалов… В общем, беседуйте со всеми исходя из обстановки, — дал указание Фомин своим помощникам и, помолчав, добавил: — Сузим установленный срок даже на месяц, для нас это будет очень важно…

Через неделю они были в городе К., где Фомин наметил дальнейший план действий:

— Владимир проверяет всех уволенных в тресте с начала этого года, затем уточняет, кто из них выехал или выезжал из К. Параллельно Виктор ведет проверку выписавшихся по данным паспортного стола, затем проверяет гостиницы за этот же период. Вопросы есть?

Владимир поднял руку, как ученик на уроке.

— Михаил Николаевич, зачем проверять с начала года? Ведь нами точно установлено, что преступник ехал в поезде в период между пятым мая и первым ноября этого года.

— Вопрос резонный: на лиц, выбывших в этом периоде, мы обратим особое внимание. Но не исключена возможность, что тот, кого мы ищем, вылетел из К. заранее, прожил несколько месяцев в Иркутске и потом уже поехал поездом.

На всех выбывших работников приисков были направлены необходимые запросы, но Фомин с уверенностью мог утверждать, что среди них нет преступника. Хотя выбывших было несколько десятков, подполковник составил себе представление о каждом: ведь он переговорил с сотнями людей, в результате заочно изучил поведение, привычки, характер каждого уехавшего так, как будто был знаком с ним лично много лет. Труднее обстояло дело с временно приехавшими — здесь Фомин брал во внимание причину приезда. Сейчас, много дней спустя, нужно было проследить каждый шаг незнакомых людей, восстановить и проанализировать их поведение, осветить сквозь критическую призму их встречи, чтобы с уверенностью сказать, что такой-то человек не может быть причастным к хищению золота или провозу его в вагонном тайнике.

Михаил Николаевич интуитивно чувствовал, что и среди проверенных временно приезжих они не натолкнулись на того, кто был им так необходим. Но запросы шли на всех. Таков порядок, факты должны быть проверены и перепроверены.

Они жили в К. уже второй месяц и встречались ежевечерне после десяти в гостиничном номере Фомина, где проводили свои «оперативные совещания», как называл эти встречи Виктор. Совещания не совещания — вечернее подведение итогов и планы на завтрашний день. Утром они все трое в этом же номере пили чай, но о делах не говорили: все было оговорено с вечера. Затем расходились каждый с ясно намеченной целью, вечером встречались вновь. И так изо дня в день…

Такси долго не подходило. Фомин успел намерзнуться в холодном помещении автовокзала, проект которого был явно рассчитан на южные районы страны.

Наконец через широкие окна он увидел весело мерцающий зеленый огонек. Шофер, на вид неразговорчивый увалень, постепенно разговорился. Фомин при любых обстоятельствах умел черпать информацию и направлять разговор в интересующее его русло.

— Да! Город у нас такой: иной день от клиентов нет отбоя, в другой раз стоишь часами… Пассажиры? Пассажиры бывают разные: добрые и злые, веселые и грустные, щедрые и скупые, понятные и непонятные, — философствовал водитель. — Вожу и местных, и приезжих. Вот вы приезжий… Почему? Да потому, что местных я многих знаю — это раз. Да и приезжие как-то в глаза бросаются… Да! Попадаются среди них чудаки.

Шофер что-то вспомнил и оживился. Фомин не напоминал о себе.

— Вот месяца три назад вез я одного с прииска Дальнего в аэропорт, так он увидел сзади нас огни на трассе и давай меня торопить. Но я не тороплюсь особенно, расписание рейсов знаю и вижу, что торопиться некуда. А он мне на баранку полсотни повесил и говорит: «Какой русский не любит быстрой езды?» Ну я тогда и погнал, а он все назад оглядывается. «Да, говорит, хорошо идешь, машина-то отстает». И что интересно, вез его я в порт недели за три до этого, он тогда точно по таксометру рассчитался. Вот ведь какой непонятной души человек.

— Возил два раза в аэропорт и он оба раза улетал?

— Конечно, оба раза… Конечно, наверняка, я же вот этими руками ему вещи к трапу подносил.

— Тогда давай в аэропорт.

— Так вы же хотели на Дальний? — шофер с недоумением взглянул на Фомина.

— В аэропорт! — повторил Михаил Николаевич.

— Хозяин — барин.

«Победа», вздымая снег и разбрасывая его веером, резко развернулась…

Вечером при встрече все трое были оживлены.

— Так вот, друзья мои, — Фомин притянул своих помощников за плечи, — есть кое-что существенное. По корешкам авиабилетов я установил, что в этом году в город К. дважды приезжал некто… — Фомин хитровато прищурил глаза и на мгновение замолк, чтобы заинтриговать собеседников, но закончить ему не удалось.

— Некто Оловянников! — в один голос выкрикнули Владимир и Виктор.

Удивляться пришлось подполковнику:

— Да. Как вы догадались?

— Оловянников Василий Петрович, тысяча девятьсот пятнадцатого года рождения, уроженец Тулы, проживающий там же по улице Советской, дом тринадцать, квартира двенадцать, дважды останавливался в гостинице, которую здесь именуют «Север», — скороговоркой произнес Владимир, держа перед собой открытую записную книжку…

Три недели спустя подполковник был неприятно озадачен. Едва переступив порог кабинета, он сразу же по тому, как Козлов потирал подбородок, понял, что тот крайне раздражен.

— К сожалению, как сообщили нам товарищи из Тулы, интересующий нас Оловянников скончался пять лет назад. — Начальник управления вопросительно посмотрел на Фомина. — Что вы на это скажете, Михаил Николаевич?

— Значит, интересующее нас лицо живет где-то под своим настоящим именем, а в «командировки» выезжает под фамилией Оловянникова, с его паспортом.

— Логично… — Комиссар оставил в покое свой подбородок. — Вероятно, придется выехать в Тулу.

— Я тоже так думаю. Ребята останутся в К. Не исключено, что нужный нам человек появится там еще раз. Кстати, научно-техническому отделу по словесному портрету нужно изготовить его фотографию. Одновременно будем проверять возможные каналы хищения золота. Ведь мы пока ничего не знаем об этом: расхищается ли золото старателями во время добычи — тогда нет ни свидетелей, ни документальной недостачи, или, наоборот, хищение происходит в момент либо после сдачи — тогда могут быть свидетели и документальные данные. Вот ребята и займутся этим.

…Начальник городского отдела милиции Тулы встретил Фомина радушно, долго тряс его руку и повторял:

— Слышал о вас, слышал. Чем можем быть полезны? Дело Оловянникова? Да мы уже кое-что подготовили.

Усадив Фомина в кресло, его коллега с оживлением начал рассказывать:

— Понимаете, Оловянников был известным в городе адвокатом, незадолго до смерти его обворовали: из квартиры украли ценности, деньги, документы, в том числе и паспорт. Преступника установили — это некто Шувалов. Сейчас он уже отбыл наказание, живет у нас в Туле. На допросе Шувалов показывал, что похищенный паспорт он продал на толкучке незнакомому лицу. Оловянникову был выдан новый документ, а вскоре он скончался. Нет! Ничего криминального в его смерти не было. Дело на Шувалова мы затребовали из архива суда, можете сами со всем ознакомиться.

…Фомин внимательно наблюдал за поведением Шувалова. В начале допроса тот держался вызывающе и нагло. Он заявил, что срок отбыл и про кражу разговаривать не желает и не будет. Но подполковник умел сбивать спесь с подобных людей. Разговаривать Шувалов стал, однако упорно твердил одно и то же: паспорт он продал неизвестному на толкучке. Фомин чутьем старого оперативника понял, что Шувалов говорит ложь, и решил раскрыть ему всю суть дела.

— Теперь ты понимаешь, что если мы не найдем документ, то вынуждены задержать тебя по подозрению как соучастника по новому делу?

— Понимаю.

— Понимаешь?

Густые широкие брови Михаила Николаевича вскидываются, под ними строгие вопрошающие глаза. Мелово-белое лицо Шувалова покрывается ярко-красными неправильной формы пятнами.

— Ваша взяла, гражданин начальник.

— Кому продал?

— Часовому мастеру, что на углу улиц Знаменской и Южной… За красненькую.

…Тайны, загадки, предположения, поиски доказательств, непредвиденные препятствия, опровержение одних версий и выдвижение других и, наконец, раскрытие — все это увлекало Фомина, составляло часть его жизни. И потому Фомин не делил время на личное и служебное, для него оно было всегда единым.

«Вот и сейчас одной тайной станет меньше», — с удовлетворением думал Михаил Николаевич, когда с Шуваловым и местными оперативниками входил в часовую мастерскую.

Шувалов кивнул:

— Вот этот.

Фомин отметил, что по приметам «этот» не похож, не он наведывался в К., но все же строго спросил:

— Гражданин Шелковников, где купленный вами паспорт?

Чистенький сухонький старичок в очках, с бородкой клинышком — его можно было принять за профессора — нарочито беспомощно развел руками. В мастерской стало тихо, только назойливое гудение вентилятора отмеривало время ожидания. «Профессор» испуганно метнул глазами с Фомина на его сопровождающих и, когда разглядел Шувалова, запираться не стал.

На допросе в горотделе часовой мастер внешне выглядел очень спокойно, только кончики пальцев, легкие, как у женщины, но желтовато-прозрачные от табака, нервно дрожали.

Фомин подавил в себе нахлынувшее внезапно ненужное чувство жалости и с суровым видом приступил к делу. Старичок подробно рассказал, как, отдыхая в Сухуми, познакомился с веселым разговорчивым парнем, тоже часовым мастером, которому перепродал купленный по случаю корпус золотых часов. Новый знакомый неплохо заплатил. Потом они два раза встречались в ресторане. А перед самым отъездом Шелковникова каким-то образом разыскал новый «друг», на прощание они выпили бутылку сухого. В разговоре Леша, как называл себя молодой человек, намекнул на то, что он неплохо бы заплатил за чужой паспорт. Только паспорт, другие документы его не интересовали. А через год Шелковников привез Леше паспорт Оловянникова, за что получил, как он выразился, полторы катеньки[5].

После допроса Шелковникова подполковнику пришлось лететь на юг. Отдохнув в забронированном для него номере гостиницы, Фомин решил по приметам, нарисованным «тихим» старичком, найти часовую мастерскую. Она была в центре города. Михаил Николаевич среди чужой крикливой толпы чувствовал себя неуютно и быстро устал. Но когда зашел в мастерскую, усталость как рукой сняло. Перед окошечком толпился народ. Подошла очередь Фомина, он снял с руки часы и пожаловался на неточный ход. Лешу он узнал сразу. Весело отпуская шутки, тот поколдовал над часами и при получении платы заверил, что теперь будут «идти точно»…

Работники уголовного розыска ничего не могли сообщить о веселом парне Леше. Пришлось встретиться с участковым, который обстоятельно охарактеризовал часового мастера и его напарника. Особое внимание он обратил на то, что в чередовании смен у них нет порядка, что Леша безотказный парень, часто работает за своего дружка Якова Барминовича по нескольку дней подряд.

Из паспортного стола доставили форму № 1 с фотографией Барминовича. С небольшого клочка фотобумаги упрямо смотрел человек, приметы которого совпадали с приметами посетителя города К.

У Фомина радостно забилось сердце. Но рисковать он не стал. В этот же вечер в город К. ушли шифровка и секретный пакет с увеличенной фотографией Барминовича.

Целую неделю Михаил Николаевич мучился бездельем. За домами Алексея Петрова, Якова Барминовича и мастерской установили наблюдение. Но ничего подозрительного не было. Наконец пришла шифрованная телеграмма от помощников подполковника из К.: Яков Барминович опознан по фотографии.

Обыски делали одновременно в трех местах: на квартирах Петрова, Барминовича и в часовой мастерской. Фомин приехал к Барминовичу. Тот встретил спокойно, вежливо, ни один мускул не дрогнул на его лице. Как сел в кресло в начале обыска, так и не поднимался все шесть часов подряд. Обыск ничего не дал. В конце Фомин подошел к Барминовичу, попросил его подняться и внимательно осмотрел кресло. Ничего подозрительного не обнаружив в нем, сдвинул с места и стал упорно осматривать паркетный пол. Понятые внимательно наблюдали за его действиями. Подполковник наклонился и твердым упругим пальцем, как молоточком, начал постукивать по плиткам паркета. Затем потребовал ломик или топор. Хозяин заявил, что у него таких предметов не водится.

— Ай-ай, нехорошо обманывать, гражданин Барминович, — спокойно заметил Фомин и попросил участкового принести из чулана топор. Неторопливо согнувшись, Михаил Николаевич вставил лезвие топорика в щель между плитками.

— За поломку пола ответите, — со злостью прошипел Барминович.

В это время раздался негромкий хруст, одна из плиток отскочила, и все увидели под полом свободное пространство. Фомин убрал еще одну плитку и деловито пошарил под полом рукой. На свет были извлечены небольшие весы, какими пользуются аптекари.

— Это зачем? — невинно спросил Фомин Барминовича.

— Так просто.

— Просто-то просто, но на чашечках весов экспертиза найдет золотую пыль…

Барминович помрачнел.

Через несколько дней подполковник встретился в К. со своими молодыми друзьями. И после первых приветствий Владимир рассказал, как они установили человека, продавшего Барминовичу промышленное золото:

— Вы понимаете, Виктор обратил внимание на то, что один из приемщиков золота от старателей при взвешивании песка лазит своей косматой бородищей прямо в чашечки весов. Это Виктора заинтересовало. Я еще убеждал его, что, мол, старик просто хочет точнее разглядеть шкалу. Но Виктор оказался прав. Старик был очень жадным, это его и погубило. Не довольствуясь другими методами хищения, он цеплял на бороду золотые крупинки, а дома тщательно чесал ее…

Вскоре после этого дела Фомина пригласил Козлов.

— Удачно вы, Михаил Николаевич, поработали с молодежью.

— Да, ребята попались надежные. Стоило только натолкнуть, как они доказательства добывали одновременно со мной. Я с одного конца, они с другого.

— Ну, сразу и прибедняться. — Комиссар шутливо погрозил пальцем. — Надо еще уметь натолкнуть.

Затем он глубоко задумался. Фомин понял, что начальник управления вызвал его неспроста, и не ошибся. Походив в задумчивости по кабинету, Козлов начал без предисловий:

— Подумали мы, Михаил Николаевич, посоветовались и решили: должны вы возглавить важный и ответственный участок. Обком партии поставил перед нами задачу — ликвидировать в городе карманников, и сделать это мы должны силами общественности, силами комсомольцев. Комитеты комсомола фабрик, заводов, вузов направят в наше распоряжение боевых ребят и девчат, выберите из них молодежь с профессиональной жилкой и сформируйте бригаду содействия милиции со специальной задачей. Работа кропотливая, большая и важная, в расчете на несколько лет.

3. Им тоже было по семнадцать

ИНТРОСКОПИЯ

Как в те времена молодые ребята, наши сверстники, могли стать карманниками? Оказаться по другую сторону баррикады?.. Об этом много лет спустя после задержания мне красочно рассказал Анатолий Мирголовский. Попробуем по его воспоминаниям визуально, несмотря на плохую видимость, заглянуть в тот мир…

Они уныло резались в карты. Играли в очко на мелочь. Крупнее теперь у них не водилось. Да и где взять крупнее? Отцы у обоих не вернулись с фронта, они их не помнили, матери зарабатывали столько, что в семьях едва сводили концы с концами, а еще у одного — младший братишка, у другого — сестренка.

Играли просто от скуки. Месяца два назад их отчислили из училища за непосещение. Сейчас бы рады пойти на занятия, но… близок локоть, да не укусишь. А когда-то чуть не за шиворот тащили: и учащиеся приходили, и преподаватели наведывались, и сам Никита Сергеевич, директор, приезжал… Но тогда они жили безбедной веселой жизнью, которая в один прекрасный день началась как по мановению волшебной палочки и так же сказочно в другой момент исчезла.

— Мулю повязали, — сообщил им Мельниченко, по воровской кличке Король — а я отсюда сматываюсь. Не климатно сейчас гонять леконы[6], мусоров много развелось.

А как все хорошо начиналось… Однажды в их дворе неожиданно появился развеселый подвыпивший мужик, на вид ему было лет тридцать.

— Ну что, пацаны, нос повесили? — задорно обратился он к ним, с хитринкой поблескивая маленькими узкими глазками.

— А что нам нос весить? — возразил Борька Боршай, дерзко разглядывая незнакомца.

— Ух ты! Шустрый парень. — Весельчак с восхищением надвинул на Борькин лоб форменную фуражку. — Чем занимаетесь? — уточнил он деловито.

— В ремеслухе учимся, — ответил Толька Мирголовский.

— Ух ты! — вроде удивился мужчина, затем с оттенком гордости добавил: — А я вот «от хозяина». Свободный человек.

Не знали тогда они, что «от хозяина» на простом, обычном языке означает «освободился из мест заключения», поэтому ничего и не поняли. Их недоумение не ускользнуло от внимательного, умного взгляда неизвестного.

— Чистая бумага, — сказал он непонятно, а затем обхватил их за плечи. — Ну что, пацаны? Приглашаю вас пельмени шамать.

Когда вышли на центральную — Карла Маркса, новый знакомый предложил:

— Выбирайте, пацаны: «Байкал» или «Арктика».

— «Арктика», — задорно ответил Боршай.

До этого вот так запросто они не бывали в ресторане. Доводилось пробегать мимо, приходилось заглядывать в двери, но дальше вестибюля и белой мраморной лестницы ребята не бывали.

— Ну, не дрейфить, — подталкивал их Витек: так отрекомендовался их нежданный-негаданный приятель.

— Мы и не дрейфим, — храбрился Боршай, — мы не какие-то там дремучие.

— Правильно, — поддержал его Витек, радостно-лукаво подмигивая, — назвался груздем, полезай в кузов.

По широкой мраморной лестнице все трое поднялись на второй этаж. В зеркалах отражались напряженно-выжидательные физиономии подростков.

— Но-но, без шухера, — Витек небрежно осадил поднявшегося было из кресла швейцара. — Они со мной!

Его здесь знали. Не успели они усесться за столик, как около них уже появилась официантка. Была она полной, ярко крашенной под брюнетку. С торжественным видом, так не вязавшимся с ее откровенно заголенными толстыми ногами, она спросила:

— Что будем заказывать, Виктор?

— Вот, Зойка, привел тебе кавалеров, — довольно осклабился Виктор. — Выбирай любого: какой по ндраву, того и отдам.

— Ты уж, Витя, наговоришь, — начала, кокетничая, нагонять на себя скромность брюнетка, — так недолго меня и ославить. — Она наигранно дернула плечами.

— Тебя ославишь. — Витек звучно хлопнул Зойку пониже спины. — Для начала три по сто и по пельменям.

…В этот день Боршай и Мирголовский впервые в жизни напились. За ста граммами последовала бутылка на троих и повторные пельмени. Затем снова три по сто и «ленгетики» — так говорил Виктор. Подросткам мир виделся в розовом свете, незнакомый их покровитель казался добрым джинном. Правда, некоторые слова волшебника были им не совсем понятны. Делая третий заказ, он сообщил Зойке, хвастливо похлопывая по карману:

— Сегодня с хорошей достачей.

— Будешь ждать меня? — Официантка все поняла с полуслова.

— А как же иначе, Зоенька? — И Витек погладил ее бедро. — Ну все, пацаны, баста! — заявил он Боршаю и Мирголовскому, когда ресторан наполнился пьяным вечерним гомоном и плотными клубами табачного дыма. — До завтра. До дому дойдете?

— Без сомнения, — с глупой ухмылкой сказал Мирголовский. — Пойдем, Боренька.

Боршай и Мирголовский, покачиваясь, вышли на улицу, значительно, на их взгляд, изменившуюся. Им казалось, что они здесь давно не бывали. И улица с ее неоновыми фонарями, и прохожие, и редкие машины — все вдруг приобрело какой-то иной вид. От избытка переполнявших их чувств они обнялись и двинулись к дому.

— А добрый парень Витек, — говорил Боршай проникновенно, заплетавшимся языком, — с таким не пропадешь!

— Добрый, добрый, — удовлетворенно бурчал Мирголовский, но слова получались невнятными.

— А почему это он сказал, что вор самый свободный человек на свете?

— Почему, почему… Вот встретимся и узнаем, — пробормотал Толька.

— Нет, ты скажи, почему? — настаивал Борис.

…Витек сдержал свое слово: назавтра к вечеру он опять появился у них во дворе. Его маленькие глазки стали еще у́же, заплыв от беспробудной ночной пьянки.

— Ну что, пацаны?

Пацаны чувствовали себя намного хуже своего доброжелателя. Весь день их тошнило, а у Борьки вдобавок шла из носа кровь и раскалывалась голова, как будто ее растягивали на части невидимыми стальными клещами. А временами, наоборот, казалось, что на нее давит тугой металлический обруч. «Больше никогда не буду пить, в рот не возьму», — жаловался он Мирголовскому. Анатолий мрачно помалкивал. Он был согласен с Боршаем. Но Витек быстро, без затруднений все поломал.

— Ну что, ребятки, пивка? Легче будет, отвечаю! Понимаю. Я и сам не свой. Ну, пойдемте. С богом, — ласково обратился он к подопечным.

И подростки не смогли отказаться. Опять они сидели в ресторане, и Зойка носила им холодное пиво.

— И правда полегчало, — сказал Боршай.

— Клин клином вышибают, — осклабился Витек, — но на сегодня хватит. Ша!

Больше трех бутылок пива он им не позволил выпить, но накормил отменно: заливная рыба, солянка, бифштексы.

— Все, пацаны, отдыхайте, а завтра поработаем.

— Что будем делать? — спросил Мирголовский.

— Завтра будет день, будет и пища, — ответил неопределенно Витек. — Приду к вам часа в три. Будьте готовы, будьте здоровы. — Он выпроводил их из ресторана, а сам остался любезничать с Зойкой.

На другой день он был деловит и собран.

— Едем в Мельниково, — услышали ребята с ходу.

У центрального рынка, на месте посадки в мельниковский автобус, была большая толпа. Витек необыкновенно оживился и заговорщически мигнул своим спутникам:

— Держитесь около меня и создавайте толкучку.

— А зачем? — наивно спросил Боршай.

— Делай, что говорят, — со злостью сквозь зубы процедил Витек.

Мирголовский сразу догадался, для чего это нужно их покровителю-доброхоту. Теперь ему были понятны разглагольствования о том, что вор самый свободный человек на свете. Поэтому он не стал задавать лишних вопросов, хотя сердце его как-то нездорово заныло и он подумал почему-то о своей больной матери.

Раздумывать долго не пришлось: к подходившему автобусу бросилось сразу человек двести. Витек немного приостановился, окинул оценивающим взглядом свалку, происходящую у задних и передних дверей автобуса, и бросился к задним дверцам. Пацаны усердно работали локтями рядом с ним.

— Того, в шляпе, видите? — кивнул Витек Борису и Анатолию. — Пробирайтесь вперед и при входе оттесните его на меня, — приглушенно-шипяще сказал он.

— Ясненько, — одними губами ответил Боршай и начал упорно пробираться к двери.

Толька усиленно помогал ему. Витек слегка приотстал, оттеснился назад. У самых дверей Боршаю и Мирголовскому удалось оттереть незнакомца от входа и создать пробку. Сзади на них давили, но они умышленно упирались у ступенек, давая возможность влезать в автобус протискивающимся с боков. Незнакомца в шляпе они прижимали к той стороне, где находился Витек.

— Давай в автобус, чего стали? — услышали они неожиданно сердитый голос Витька.

Незнакомец вклинился в проход вслед за ними, и Витек остался на улице. А в автобус все лезли и лезли люди. На задней площадке было ни повернуться, ни пошевелить рукой.

Наконец мотор затарахтел, загремел, и машина тронулась. Задние двери остались незакрытыми, там в проеме висела гроздь пассажиров. Боршай и Мирголовский услышали с улицы голос Витька:

— Ждите на «Второй железнодорожной»!

Эта остановка была за Ангарой, на горе, в предместье Глазково. Переполненный автобус несколько раз резко останавливался, водитель жестко тормозил, чтобы утрамбовать пассажиров и закрыть задние двери. Потом машина пошла быстрее, минуя остановки в центре города. В просвет окна, который ему иногда открывался, Борька видел, что там скопилась масса людей. Некоторые неслись вдогонку за автобусом в надежде, что водитель на минуту затормозит в сотне-другой метров от остановки. Ребята знали, что им придется давиться еще минут тридцать. Наконец от передних дверей протискалась молоденькая распаренная кондукторша.

— Кто еще не обилечен? — бойко тараторила она, ловко проскальзывая между пассажирами.

На задней площадке зашевелились, задвигались, сразу стало теснее. Вдруг в этой толкучке раздался истошный возглас — кричал мужчина в шляпе:

— Обокрали, выкрали бумажник! Две с лишним тысячи! Остановите автобус!

— Ищите ветра в поле, — насмешливо сказал какой-то пассажир.

— Много вас тут таких катается. За проезд платить не хочете, вот и выдумываете всякую чепуху, — заметила кондукторша.

Пассажир в шляпе на удивление быстро притих. Мирголовский развернулся и посмотрел на него. По лицу неудачника текли обильные слезы, оно неприятно морщилось. Анатолию стало жаль незадачливого человека. Он понял, что причинил несчастье этому бедолаге. Стоявший рядом Борька повернулся к Мирголовскому и с восхищением горячо прошептал ему в ухо:

— Витек.

— Остановите автобус, — тихим голосом просил кондукторшу обворованный.

Занятая сбором платы, та не обращала на него внимания. Никто не высказывал сочувствия потерпевшему. И сколько бы так продолжалось, неизвестно, если бы к боковому сиденью кондуктора не протиснулся парень в брезентовой робе. Без разговоров он нажал сигнальную кнопку над головой кондукторши, и автобус остановился. Задние двери открылись.

— Что вы делаете? — возмутилась кондукторша.

— То, что надо, — грубо ответил ей парень.

Среди пассажиров поднялся шум. Одни поддерживали парня в брезентовой спецовке, другие набросились на него. Особенно возмущенные голоса слышались с передних сидений:

— Хулиганство!

— Распустились!

— Ну и молодежь пошла!

— Гражданин, — обратился парень в робе к человеку в шляпе, — вам нужно обратиться в Свердловский райотдел милиции, он здесь не так далеко, за вокзалом.

По тому, как уверенно парень действовал и говорил, было видно, что нужно делать в подобных ситуациях. Возмущенные голоса притихли.

— Да, жулье, распустились, — вздохнула пожилая женщина рядом с Мирголовским. — Хоть в автобус не садись, чуть не каждый день кражи.

— Не надо быть фрайером. Каждый сам должен беречь свои карманы, — раздался насмешливый голос с передней площадки, — а это же настоящий фрайер в капелюхе.

Пострадавший вылез из автобуса и понуро направился по тротуару в направлении, указанном ему пассажирами.

На «Второй железнодорожной» ребята сошли. Пользуясь суматохой, они так и не рассчитались за проезд. Трешка, полученная от Витька, осталась неразменянной. В Мельниково прошел еще один битком набитый автобус, но Витька не было.

— Не приедет, — решительно заявил Анатолий.

— Не такой он мужик, — возразил Борис, — это человек дела.

И, как бы в подтверждение его слов, метрах в двадцати от перекрестка, где они стояли, заскрипев тормозами, остановилось такси. Водитель вышел, окликнул их и махнул рукой, приглашая к машине.

Обрадованные, они бегом бросились на его зов. В «Победе», развалясь на заднем сиденье, расположился Витек, а на переднем незнакомый рослый парень с широкими плечами, на которые была накинута тесноватая кожаная куртка.

— Ну, молодцы-ухарцы, садитесь, — весело пригласил их Витек, гостеприимно распахивая дверцу. — Обратно, в центр, — властно бросил он водителю.

Такси круто с места развернулось и понесло их в центр города. Стали у ресторана «Арктика», который для подростков становился привычным местом обитания.

— А ты, шеф, подъедешь к закрытию, — сказал Витек, подавая шоферу полсотни.

— Сказано — сделано, — улыбнувшись, коротко ответил тот. — Удачи вам.

Четверка вывалилась из такси. Впереди вальяжно переставлял ноги, точно плыл, незнакомый парень. За ним, обняв ребят за плечи, с широкой добродушной улыбкой рубахи-парня следовал Витек.

Опять их обслуживала Зойка.

— Вы, пацаны, молодцы, но сегодня много не пить, не напиваться, как в первый раз. — Витек погрозил пальцем. — Слегка выпьем, захмелимся, хорошо закусим, и вы по домам, — предупредил он и тут же небрежно, вскользь бросил незнакомому парню: — Сегодня они мне крепко подсобили. Будут привыкать к делу. Сначала на подхвате, а потом научатся.

— Ну и жук же ты! — удивился тот. — Сам жук, видел жуков, но таких, как ты…

— Знай наших, — перебил его Витек.

Когда подняли по второй рюмке, Виктор стал более разговорчивым.

— За мои умные руки! — провозгласил он. — У щипача должны быть умные руки.

— А голова? — засмеялся загадочно-непонятный парень. Боршай и Мирголовский только помалкивали и слушали с открытыми ртами.

— Голова сама собой, — ответил Виктор, — но высшую квалификацию щипачу придают именно умные руки. Вот ты, например, Король, можешь с закрытыми глазами, на ощупь определить, простая бумажка в твоих руках или потрепанная сотенная?

— Не знаю, не пробовал, но я ведь не без хлеба, — гордо откидывая голову, заявил Король.

— А я отличу, — хвастливо разболтался Витек, не слушая собеседника, — с этими пацанами я буду творить чудеса.

После этих слов он небрежно бросил на стол пачку денег и щедро выдал Борьке и Тольке по сотенной.

С этого дня подростки повели сытую, безбедную и беспечную жизнь. Со временем они узнали, что фамилия их покровителя Баюшкин, а воровская кличка — Муля. Король по фамилии Мельниченко — его лучший друг, с которым они часто «работали» на пару, а еще чаще вчетвером. В задачу подростков входило создавать толкучку впереди Короля и Мули в автобусах, трамваях, магазинах, на рынке, вокзале и в других местах. Король и Муля, пользуясь обстановкой, уверенно и чисто опустошали карманы. Но иногда в толпе раздавались возмущенные возгласы и истошные крики:

— Обокрали!

В подобных случаях исполнители незаметно передавали Боршаю и Мирголовскому кошельки, бумажники или просто смятые купюры. Король и Муля опасались, что их возьмут с поличным.

Подростки узнали, что трамвай на воровском жаргоне — «марка», автобус — «лекон», бумажник — «лопатник», вокзал — «бан», чемодан — «угол», пиджак — «клифт» и так далее.

— Подваливайте вон к тому в черном клифте, — шептал Муля, и они уже знали, что нужно притормозить в толпе мужчину в черном костюме.

Или в битком набитом трамвае Король тихо говорил Мирголовскому:

— Мыло.

Это означало, что тот нащупал толстый кошелек и нужна бритва, которую Мирголовский по совету наставников стал всегда носить с собой.

У ребят теперь водились даровые свободные деньжата. Они научились играть в карты, ходили по ресторанам, покупали вещи и безделушки.

Но однажды в их компании произошла крупная размолвка и раскол.

— Сука! — кричал Муля, наступая на Короля. — Ты забрал у каина четыре куска, а мне отдал только один!

— Но ведь эту хазу нащупал я, — возражал Мельниченко.

— А брали вместе! — кричал, брызгая слюной, Баюшкин. — Запорю! — наступал он на Короля.

— Не запорешь, — спокойно отвечал Мельниченко, — ты ведь, Витя, трус, даже пику с собой не носишь, боишься: ведь только за нее будет срок, а за мокрянку — вышка.

Муля проглотил оскорбление, но не сдался:

— На сходняк вытащу!

— Давай-давай, — насмешливо ответил Мельниченко, — все тебе мало… А если вот они тебя вытащат, — засмеялся Король, указывая на ребят, — и тоже скажут «поровну»?

Муля неожиданно стал тихим и пробурчал:

— Поговорим потом.

— Можно и потом, — согласился Король, но в тоне, каким это было сказано, звучала непримиримость.

Чем закончилась эта стычка, ребята так и не узнали, но Король в их компании больше «не работал» и не появлялся.

А хлопцам, с их точки зрения, жилось неплохо. Витек не обижал деньгами, хотя львиную долю оставлял себе. Это их не волновало. Хуже было другое. Иногда на Мулю и особенно в пьяном виде что-то накатывало, беспричинная злоба так и брызгала из него.

— Все дешевки, всех бы я перестрелял, — шипел он, и маленькие зеленоватые глазки его тоскливо блуждали по лицам ребят, а затем начинали загораться огоньками, плещущими ненавистью.

Они уже знали, что в подобных случаях его нужно сторониться и помалкивать. Однажды Мирголовский получил ни с того ни с сего сокрушительный удар в челюсть и был сбит с ног. Мирголовский видел, что Муля с остервенелым выражением лица и сжатыми кулаками наклонился над ним, но внезапно остановился, постепенно приходя в себя.

— У-у-у, уйди, — выдохнул он, поднося руки к своему лицу.

Скула у Мирголовского болела недели три. Витек же стал ласков и необыкновенно добр. На другой день после «работы» вечером он обнял Тольку и наделил двумя сотенными вместо одной.

— Затмение нашло, — извиняющеся заглядывая Анатолию в глаза, сказал Баюшкин.

— Хорошее затменьице, — с обидой проговорил Мирголовский, трогая себя за подбородок.

— Муля справедливый, — заметил преданный Боршай.

— Ха, справедливый?! — недовольно возразил Мирголовский, когда они остались одни. — Что мне от его лишней сотни? Никакой радости. А помнишь, Борян, когда мы заработали на разгрузке кирпича, как мы радовались, как нам дороги были эти деньги?

— Ну уж и деньги там были, — ответил Боршай, — не деньги, а крохи. Вот сейчас — это да!

— А сколько людей плачет из-за них?

— Я смотрю, ты сам разнюнился, — со злостью произнес Боршай, и его лицо чем-то неуловимым стало похоже на Мулино.

По всей видимости, об этом разговоре он рассказал их патрону. И во время одной из выпивок Муля начал философствовать о том, что за откол от их дела отступнику, самое малое, будут «переломаны кости» или «пописана морда».

— А в лагере таких просто душат, ночью на нарах. Двое держат, а третий с подушечкой… перекрывает кислород, — усмехнулся Муля, но угрозу кнута поспешил тут же заменить пряником: — А деньги? Деньги — это все! Вот давайте спросим у Зойки, — продолжал он, искоса поглядывая на Борьку.

И когда официантка, призывно улыбаясь и красиво удерживая поднос на одной руке, подошла к ним, Муля попросил ее присесть за столик.

— Вот что, Зоенька, моим мальчикам нужны девочки, да чтобы не ломались, я плачу́!

— Дня через три организую, все будет тип-топ, по высшему классу, — деловито заверила официантка.

— А ты говоришь — деньги! Они всегда могут доставить человеку радость. Баб-то, наверное, еще не имели. — И Муля щелкнул Боршая по носу. Тот ничего не ответил, опустив голову.

— Где им еще? Птенчики! — нагло пропел над ухом бесстыжий Зойкин голос.

Мирголовский постоянно думал и говорил об обещанной Зойкой встрече. Но неожиданно все кончилось. В назначенный час Муля не появился. Дня три они мучались бездельем, а потом повстречали Короля…

— Все ему мало было, — закончил Мельниченко свой рассказ.

— Ну пока.

Вот почему они теперь просто, почти без интереса, по копеечке ставя, играли в карты. Нужно было как-то убить время и развеять скуку, свалившуюся на них с арестом Баюшкина.

— Давай сходим к Зойке, — вдруг неожиданно предложил Толька.

— Можно, — согласился Борис.

Она встретила их холодно. Куда-то запропастилась вся ее приветливость. На этот раз они не услышали ее воркующего голоска: «Проходите, мальчики». На губах даже не появилась прежняя дежурная улыбка.

— Знаю, знаю, сидит мой соколик, — безразлично ответила она.

— А как же твое обещание? — спросил Мирголовский.

— Какое обещание? — удивилась Зойка.

— Насчет девочек, — нагло заявил Анатолий.

— A-а… — на секунду оживилась Зойка. — Так деньги, мальчики, нужны. Деньги! Я и сама любого из вас приголублю. Но мы девочки дорогие… Стол нужно накрыть хороший… Можно и у меня дома. А мы с подружкой вас примем. — Перед ними предстала прежняя беззаботная официантка.

— Зоенька! — раздался нетерпеливый капризный голос из глубины зала.

— Всё, мальчики, у меня клиенты. Работа. — Она широко развела руками и хлопнула себя по бедрам. — Будут деньги, заглядывайте.

— Девочка?! — плюнул на пол Боршай.

В томительном бесплодном ожидании какого-то чуда прошло несколько недель. Дружки слонялись по двору, иногда ходили в кино, но на билеты деньги были не всегда, и потому даже это развлечение случалось довольно редко. В один из дней Боршай согласился с предложением Анатолия «пощипать» на городском рынке.

— А что? Мы сами с усами, — храбрился, задорно выпячивая грудь, Мирголовский.

— Невелика трудность, — поддакнул Боршай.

Сама природа веселила. За ночь навалило весеннего снега, и хотя еще держался морозец, но день выдался солнечным. Мы с Костовским встретились на городском рынке и пошли в мясные ряды, где и засекли сразу же карманника по кличке Повар. Его фотография давно красовалась в нашем оуровском альбоме. Это был ловкий, изобретательный профессионал. Каждый раз при выходе на «дело» он одевался по-иному и действовал на удивление разнообразно.

Однажды в трамвае наши ребята наблюдали, как Повар лицом к лицу, почти без скопления народа, сумел у задумавшегося мужчины расстегнуть пиджак и забрать из внутреннего кармана деньги. Когда ребята бросились к ним с задней площадки, Повар на ходу выпрыгнул из трамвая через переднюю дверь. Обворованный наотрез отказался назвать свою фамилию и пойти в милицию. Похищенная сумма была незначительной. А без заявления потерпевшего карманная кража — это не кража и карманника нельзя привлечь к уголовной ответственности. К сожалению, в то время подобные ситуации возникали нередко. Иногда бывало так: один из бригадмильцев сцепится с карманником, а другой старается уговорить потерпевшего пойти в милицию. Поэтому таким, как Повар, удавалось долгое время паразитировать. В ловкости, конечно, ему отказать было нельзя. Про Повара даже ходили слухи, что он гипнотизирует свои жертвы. Мы с Юркой в это не верили.

Сейчас Повар на сгибе левой руки держал ведро, а в правой — сумку. Но это не мешало ему заниматься своим делом. Ведро и сумку он, как артист, разыгрывая из себя занятого рачительного хозяина, использовал в качестве реквизита, обеспечивающего необходимую маскировку и прикрытие. Ну кто в толпе может подумать, что, имея загруженные руки, человек будет лазить по чужим карманам? Для Повара же это не было помехой. Сначала он приглядывался, намечал жертву, а потом следом за ней врезался в толпу.

Но пока мы наблюдали за ним без каких-либо результатов. Прошло с полчаса, и Юрий указал мне на двух подростков, снующих по проходу между прилавками. Один высокий, второй пониже, с плотной фигурой. Они без дела толклись у мясных рядов, и глаза их с интересом рыскали по карманам.

— Начинающие, — сказал Костовский и предложил: — Давай разделимся — ты за Поваром, а я за этими.

— Пойдет, — согласился я.

Вскоре Повар решил оставить рынок, вышел на улицу Дзержинского, пересек ее и направился к «Детскому миру». Стараясь не попадаться на глаза, я последовал за ним. В магазин мы вошли почти одновременно, Повар через правые, а я через левые двери.

Сумочку девушка небрежно держала в правой руке, она слегка раскачивала ею и заинтересованно скользила взглядом по витринам: что-то искала. Двигалась она вдоль магазина не торопясь. Повар перебросил ведро на правую руку и неуловимым мимолетным движением на ходу расстегнул замок сумочки. Мне было видно, что прямо сверху лежит несколько десяток. Девушка продолжала размахивать сумочкой и все так же неторопливо двигаться по проходу. Сердце мое тревожно-радостно екнуло, и я приостановился. Повар слегка наклонился, чтобы забрать деньги, но что-то заставило его обернуться, и он накололся на мой неосторожный горящий взгляд.

— Девушка, у вас есть в продаже сапоги на меху? — раздался его озабоченный голос.

Ходить за ним стало совершенно бесполезно. Он засек меня. «Нарисовал», как говорили в розыске в подобных случаях.

Девушку я догнал у выхода. Она продолжала небрежно и спокойно помахивать раскрытой сумочкой.

— Закройте, — бесцеремонно остановив девушку, я сердито указал рукой на сумочку.

В недоумении она задержалась в проходе, обернулась в мою сторону и несколько секунд с замешательством переводила взгляд с раскрытой сумочки на меня, с меня на сумочку, в которой я рассмотрел не только десятки, но и бумажки по пятьдесят рублей.

— Без капитала останетесь, и больше папка с мамкой не дадут. — Мне хотелось сказать что-нибудь обидное.

— Ой, спасибо, — спохватилась она и щелкнула замочком. — Как это она открылась!

— Не открылась, а открыли, — ответил я с непонятной злостью и чуть не добавил: «Разиня», — но вовремя сдержался и, обойдя девушку, не говоря больше ни слова, вышел из магазина.

«Нужно сюда немедленно Костовского», — озабоченно думал я. При переходе улицы какая-то сила заставила меня невольно обернуться, и я рассмотрел, что девушка стоит у магазина и с интересом глядит мне вслед.

В мясных рядах на рынке стоял невыносимый шум и гвалт. «Как в бедламе», — отметил я, вытягивая шею, и сразу же увидел, что Костовский уже схватил обоих парней. Они с яростью отбивались, но он так стукнул их друг о друга, что оба мгновенно притихли.

Я подоспел в нужный момент. Белый узелок, по-видимому с деньгами, валялся у них под ногами. Маленькая старушка в плюшевой поношенной жакетке испуганно показывала на одного из тех, кого держал Костовский, и поясняла окружающим, что это он вытащил у нее деньги из внутреннего кармана жакетки.

— Он, паршивец, он, паршивец, — повторяла она хриплым старческим голоском.

Я поднял с земли узелок и обратился к старушке:

— Ваш, мамаша?

— Мой, мой, — обрадованно закивала она.

Костовский, слегка сутулясь, крепко держал карманников за одежду. Я рассмотрел его побелевшие от напряжения пальцы и хотел помочь. Но он успокоительно сказал:

— Теперь никуда не денутся, голубчики. Займись лучше потерпевшей. Ну, пошли, — скомандовал он и повел неудачников в дежурную часть милиции, находящуюся здесь же, на рынке.

— Пойдемте, мамаша, с нами, — предложил я старушке.

— Куда? — испуганно отпрянула она в сторону.

— Не бойтесь, мамаша, не опасайтесь, мы из уголовного розыска, — успокоил я ее.

Косясь на узелок в моей руке, она двигалась рядом и бормотала:

— Да уж отдал бы, сыночек, деньги да и отпустил меня с богом, а то ведь по судам затаскают, а их дружки еще глаза выколют на старости лет.

— Нельзя так, мамаша, — объяснил я ей. — Вы не пойдете, другой не пойдет, мы карманников отпустим, а они снова вас или кого другого обворуют.

— Так-то оно так, — покорно согласилась она, — но ведь по судам затаскают, да и боязно на старости-то лет…

4. Разные встречи

В один из летних вечеров дядя Миша созвал всех, кто мог присутствовать. В здании областного управления внутренних дел на улице Урицкого по указанию начальника управления Козлова специально бригадмильцам была отведена просторная комната. Здесь мы могли отдохнуть после рейдов, обсудить свои дела. На этот раз собралось человек пятьдесят. Фомин сидел за столом, а мы расположились тесной группой вокруг.

— За последнее время наш коллектив крепко поприжал карманных воров в городе. Только по итогам последнего месяца двадцать четыре преступника, взятых с поличным, привлекаются к уголовной ответственности и предстанут перед судом. В городе создалась более спокойная оперативная обстановка, — говорил Михаил Николаевич, — но борьба переходит в новую стадию. — Голос Фомина стал озабоченным. — Личности большинства из вас стали знакомы карманникам и другим ворам. Они сразу же покидают автобусы, трамваи, магазины, как только в них появляются наши группы или даже отдельные бригадмильцы. В то же время кражи совершаются там, где нас не бывает. — Дядя Миша помолчал, немного подумал и закончил: — Так что преступный мир приспосабливается к новым условиям. Какие в связи с этим будут предложения? — Подполковник хотел, чтобы мы во всем проявляли инициативу.

Поднялся Жора Китаев.

— Я думаю, нам нужно расширять бригаду за счет привлечения новых ребят, а также и толковых смелых девчат.

В ответ раздался дружный хохот, между взрывами которого выделялись недовольные голоса:

— Только девчат нам и не хватало…

— Умора!

— Смехота!

— Может, ты приведешь свою бабушку?

Фомин поднял руку, утихомиривая крикунов и призывая к спокойствию. Когда наступила тишина, он спокойно заговорил:

— А зря смеетесь. В первые годы Советской власти, когда я начал работать в розыске, были среди нас и девушки. И скажу вам, ребята, откровенно, работали не хуже нас, а в некоторых делах были просто незаменимыми. — Михаил Николаевич на мгновение задумался, как бы ушел в себя, вспоминая далекое прошлое, то время, когда он был таким, как мы. Но через минуту он был в сегодняшнем дне, с нами, и пообещал, поглядывая на нас своими живыми глазами: — Когда-нибудь на досуге я расскажу об их делах… А предложение Жоры считаю разумным. И думаю, мы сделаем вот что. Завтра я созвонюсь с комитетом комсомола медицинского института — это самый женский институт в нашем городе. Кто-нибудь из вас пойдет со мной на собрание, расскажет о наших делах, о наших заботах, и посмотрим, откликнутся ли девушки на призыв.

На этот раз не раздалось ни одного возгласа против.

— Может быть, кто-то не согласен? — лукаво оглядел нас дядя Миша.

Таковых не нашлось, или они не откликнулись.

— Тогда перейдем ко второму вопросу. — Михаил Николаевич достал из папки тонкий лист папиросной бумаги с отпечатанным на нем текстом, нацепил очки на нос и начал своим глуховатым голосом: — Товарищи из Красноярска сообщают, что в их городе действовала группа мошенников, обманывая граждан с использованием так называемого метода подрезки. В чем он заключается? На рынке, в магазинах, на вокзале и в иных общественных местах аферисты продают остродефицитную вещь. В Красноярске они торговали оренбургскими шалями. Один из них называет более-менее реальную цену, и, естественно, сразу же находится желающий, который вручает деньги. Аферист их пересчитывает и спрашивает: «А где еще тысяча[7]?» И поясняет, что вещь стоит на тысячу дороже, а его неправильно поняли. Купля-продажа, естественно, не состоялась, и мошенник возвращает покупателю деньги. При этом он их пересчитывает на глазах у покупателя, а в момент пересчета ловким движением посылает часть их в свой рукав. Незадачливый покупатель с сожалением, расстроенный, отходит, но уносит с собой примерно наполовину меньше денег, чем вручал продавцу. Пропажа обычно обнаруживается много позже, и часто потерпевший не может дать себе четкий ответ, куда все же девались деньги. Догадываются немногие. В милицию обращается примерно десять процентов обманутых. В Красноярске было пятьдесят шесть заявлений. Представляете, сколько было обманутых? Главное для преступника — взять деньги для пересчета в свои руки, и обман обеспечен. — Фомин снял очки и закончил: — Всем понятен механизм мошенничества?

— Всем, — раздались наши дружные голоса.

— Не исключено, что преступники появятся у нас. Они гастролеры. В одном городе долго не живут. Это для них противопоказано. — Дядя Миша усмехнулся. — Предпочитают крупные областные центры. Прошу на подобные случаи торговли обращать внимание. Надеюсь, если появятся у нас, вы не должны ударить в грязь лицом. Иркутск будет местом, где «гастроли» закончатся…

Через несколько дней Жора вернулся довольно поздно. Он был слегка возбужден, что отмечалось по его излишней стремительности в движениях. Я изучал историю государства и права СССР. Меня интересовала деятельность ВЧК по борьбе с контрреволюцией в первые годы Советской власти. На эту тему я и готовился к докладу вместо курсовой зачетной работы.

Жора бесцеремонно оторвал меня от изучения происков контрреволюционного «Союза защиты родины и свободы» и вернул в реальную обстановку середины нынешнего века:

— Мы, знаешь, сегодня были на собрании в мединституте. Ох и красавицы есть там! Я выступал. Аплодировали. Многие решили войти в нашу бригаду и бороться с карманниками. — Жора горячо шепнул мне все это на ухо без остановки, перескакивая с одного на другое. — Завтра после зачета, я договорился, две придут к магазину номер один. Пойдем, а?

— На свидание? — спросил я, будучи немного недоволен, что Жора оторвал меня от доклада.

— Деловое сотрудничество юристов и медиков по санитарной очистке города… — Жора небрежным жестом взъерошил мой жесткий чуб и весело закончил: — От пережитков и болезней прошлого.

— Насобачился выступать да еще вдобавок, по всей видимости, втрескался по уши, — охладил я его пыл.

— А что? Одно другому не мешает. Вот мне дядя Миша рассказывал. В двадцать четвертом году у них в розыске…

— Разболтались, поспать не дадут, — недовольно заворочался на кровати Игорь.

Жора смущенно притих, помолчал, а затем шепотом спросил:

— Ну что, пойдем?

— Пойдем, — успокоил я его и углубился в толстый том Большой Советской Энциклопедии.

Жора тихо, на цыпочках прошел к своей кровати и начал бесшумно раздеваться.

…После доклада у меня было приподнятое настроение. Валентина Александровна Шувалова, наш преподаватель по истории государства и права СССР, поставила «отлично» — зачет был дифференцированным.

— Ну пойдем, — заторопил меня Жора.

— А конспекты куда?

— Вон отдадим Игорю.

— Ну что, Шерлоки, — улыбнулся Игорь, — опять по следу? Студенты должны, между прочим, заниматься интеллектуальной жизнью, а то от Шерлоков недалеко и до вырождающихся морлоков, зачахнете.

— Не зачахнем. Слышал, наверное, доклад. — Жора похлопал меня по плечу.

— Сероватый. — Игорь брезгливо оттопырил нижнюю губу.

— А сам-то какой сделал? Не доклад, а анекдот, — загорячился Жора.

Я дернул его за руку. Сейчас нам не было смысла портить отношения с Игорем. Нужно было уговорить его унести наши тетради в общежитие. Но было уже поздно. Самовлюбленный Игорь надулся.

— Это меня Валентина зажимает, — начал кипятиться он.

— Извилинами нужно шевелить, а не на преподавателей жаловаться. Так заберешь наши тетради? — Жора не хотел идти на компромисс и все испортил.

— Нет, дорогие Шерлоки-морлоки, я вам не носильщик. — От злости лицо у Игоря вытянулось, а подбородок дрожал.

— Пошли, — Жора рывком потянул меня за руку. — Подумаешь, — бормотал он сердито, когда мы выходили из учебного корпуса, — интеллектуал, в балетную студию записался. — Жора сердито щелкнул пальцами.

— Брось, не кипятись. — Маленькая стычка не могла испортить мое радужное настроение. — Занесем тетради в контору.

«Конторой» мы называли наше помещение в управлении внутренних дел. Жора быстро загорался, быстро и отходил. Он не умел долго сердиться, через пару минут успокоился и начал высказывать мне мысли о предстоящей встрече. Временем мы располагали и успели заглянуть в «контору», где застали Юру Костовского и Гошу Вершинина. Оба упорно сражались в шахматы.

— Ну что, двинули? — заторопил их Жора.

— Час пик еще не настал. В трамваях и автобусах людей мало, в магазинах и на рынке тоже пока редко. Так что щипачишки еще дремлют, — заметил Вершинин, не отрываясь от доски.

Жора деловито упрятал наши тетради в стол, посмотрел на часы.

— Приближается время икс, — пошутил я.

— Ну, мы пошли. Будем в магазине номер один. В четыре туда подойдут девчата из мединститута. Придется на практике показывать, как ловить карманников, — сообщил Жора, обращаясь к ребятам.

Костовский и Вершинин моментально подняли головы от шахматных фигурок, утратив интерес к игре.

— Хорошенькие? — спросил Юрий.

— Что? — не понял его Жора.

— Хорошенькие, спрашиваю, девчата?

— Среди медичек нет плохих, — начал интриговать Жора.

— Скажешь тоже, — возразил Вершинин, — вон у нас в заводском медпункте врачиха, настоящая баба-яга.

— То в медпункте, а то в мединституте — большая разница. Соображать надо, — заметил я, подмигнув Жоре. — Ну, идете?

— Закончим партию и пойдем, — заверил Костовский.

— Самое последнее не доводить начатое до конца, — согласился с ним Вершинин.

…Она стояла поблизости от входа в магазин, нетерпеливо поглядывая на уличные электрические часы. Стройная, изящная. Что-то знакомое почудилось мне в ее облике.

— Вон одна уже здесь. — Оживленный Жора толкнул меня в бок, а когда мы приблизились, весело затараторил: — Знакомьтесь, Надя, это мой друг, гроза иркутских карманников.

— Не болтай, — одернул я его, приглядываясь к девушке.

Слегка удивленные серо-голубые внимательные глаза обратились в мою сторону, и девушка улыбнулась мне, как старому знакомому. Сомнений не оставалось, эту ясную улыбку я уже видел. Но где? Вспомнить сразу не смог.

— Мы уже встречались, — ответила Надя, протягивая длинную узкую руку. Ее ладонь была прохладной, а голос показался знакомым. «Ну где я его слышал?»

— Где же вы встречались? — удивленно спросил Жора.

— А вон в том магазине, — она повела в сторону «Детского мира» рукой, в которой держала белую замшевую сумочку.

И я сразу же все вспомнил. Эту сумочку раскрыл Повар в тот день, когда я так неудачно следил за ним и не смог взять его с поличным. А Надю я еще хотел назвать разиней. Кровь бросилась мне в лицо, щеки и уши стали горячими.

— Он у меня очень стеснительный, — сказал Жора с усмешкой.

— И сердитый, — добавила Надя, поглядывая на меня с доброй улыбкой.

«Вот это да! — думалось мне. — Почему я не рассмотрел тогда эту девчонку?»

Надя уже давно отпустила мою руку, а мне казалось, что я все еще держу ее ласковую ладонь с тонкими легкими пальцами. Наверное, у меня был дурацкий вид, потому что, опомнившись и оторвав взгляд от строгого с нежной белизной лица девушки, я заметил, что Жора удивленно-насмешливо поглядывает на меня со стороны.

— Идиллия, — шепнул он мне, когда мы все трое входили в магазин, — клянусь: пастух и пастушка.

— Иди к черту, — также шепотом ответил я ему.

Раза два мы не торопясь прошли по длинному, занимающему целый квартал магазину. Для вида поглядывали на прилавки и кое-где останавливались у витрин. Ничего подозрительного не замечалось. Вскоре появились Костовский и Вершинин. Жора познакомил их с Надей. Они наперебой начали создавать о себе впечатление. Мне было смешно и в то же время как-то неприятно, что ребята пытаются расшаркиваться перед Надей, разыгрывая кавалеров.

Неожиданно мое внимание привлекли трое мужчин, остановившихся у отдела шерстяного трикотажа: двое лет по двадцать пять, ладно скроенные, с восточным типом лица, одинаковыми усиками и угольно-черными завитками кудрей, пружинисто выбивающимися из-под маленьких кепочек; третий невзрачный, ничем примечательным не бросающийся в глаза, «человек без примет», можно было сказать о нем. Все они столпились у прилавка и начали разглядывать шерстяные платки, громко, наперебой обсуждая их низкое качество.

Наша группа стояла недалеко: Костовский, Вершинин и Китаев — спиной к незнакомцам, а я и Надя — к ним лицом.

Я увидел, как «человек без примет» вытащил из-за пазухи шаль, и двое с антрацитовыми чубами-пружинами начали весело расхваливать свой товар. И откуда набежало столько женщин! Незнакомцы были моментально взяты в плотное кольцо.

— Не оглядывайтесь, — предупредил я ребят и указал глазами, что действие происходит за их спинами.

Все поняли с полуслова. Мы притихли, хотя продолжали жестикулировать, имитируя тихую интересную беседу. Всем стал хорошо слышен разговор в толпе, окружившей неизвестных.

— Настоящий, оренбургский.

— Дар природы.

— Сколько стоит?

— Ты… девятьсот, — сказал неприметный.

Мне было видно, что молодая женщина, одетая в демисезонное пальто с отороченными норковым мехом рукавами, подала деньги и протянула руку за шалью.

— Э-э… Погоди! Деньги любят счет. — Продавец отвел руку женщины и подал деньги одному из своих товарищей. Тот начал считать их, бумажки так и замелькали в его пальцах.

— Девятьсот, — громко и четко сказал он, — а где еще тысяча?

— Так вы говорили «девятьсот», — растерянно произнесла покупательница.

— Я ничего не говорил, а вот он сказал «тысяча девятьсот», — чернявый ткнул в неприметного пальцем, и тот согласно закивал головой.

— А я думала, девятьсот, — разочарованно протянула женщина. Ее пухлые щеки порозовели от смущения и досады, и она протянула руку за деньгами.

— Деньги любят счет, — повторил неприметный, а чернявый начал считать деньги перед глазами покупательницы; его пальцы работали еще быстрее, чем в первый раз, купюры так и шелестели в его руках, так и летали, как осенние листья под сильным ветром.

— Девятьсот, ровно, — сказал он и протянул деньги женщине.

Неприметный стал втискивать шаль обратно за пазуху, а покупательница с сожалением проследила за ней взглядом. Я видел ее сердито-обиженное лицо, когда она прошла мимо нас, пряча деньги в сумочку.

Незнакомцы направились к выходу, ребята рассосались вдоль прилавков и двинулись вслед за ними, а я потянул Надю на второй этаж магазина, куда направилась покупательница. По нашим действиям Надя определила, что-то произошло, но сути происходящего не понимала и следовала за мной с растерянным видом.

Неудачницу в демисезонном пальто я нашел быстро. В отделе головных уборов она примеряла зеленую шляпку. Судя по всему, она уже утешилась и о несостоявшейся покупке оренбургского платка забыла.

— Извините, — я прервал ее приятное занятие на самом интересном моменте: она внимательно рассматривала себя в зеркало, наклонив голову слегка набок.

Моя бесцеремонность не могла вызвать удовольствия, и поэтому я встретил взгляд рассерженной кошки. Взгляд женщины слегка смягчился, когда она перевела его с меня на стоящую рядом Надю.

— Извините, — повторил я, — мы из уголовного розыска.

На ее лице отразилось недоумение, смешанное с недоверием, поэтому я протянул ей удостоверение и быстро заговорил:

— Мы очень торопимся, просим пересчитать деньги, которые вам вернули при продаже пухового платка.

Поспешно пересчитав купюры, она, кажется, поняла, в чем дело, и заквохтала, как беспокойная наседка:

— Какой ужас, только четыреста пять рублей, а где же остальные? — Она с тревогой и надеждой посмотрела мне в лицо.

— Постараемся вернуть, — уверенно ответил я, — скажите вашу фамилию и адрес, а лучше дайте взглянуть на ваш паспорт.

«Синельникова Антонина Романовна, пр. Кутузова, 42, кв. 6», — пометил я в своей записной книжке.

— А теперь прошу вас пойти в управление милиции к ответственному дежурному, это недалеко, рядом. Напишите заявление и можете ждать нас, мы будем часа через два-три. Думаю, что вы свои деньги получите.

Надя едва поспевала за мной, щеки ее горели от яркого румянца, глаза блестели, и она возбужденно шептала: «Как интересно, просто ужасно интересно».

На улице нас ожидал Вершинин, он махнул рукой в сторону главунивермага:

— Фармазонят там.

Карусель закрутилась. Все обманутые мошенниками женщины смотрели удивленно и недоумевающе, когда, выждав момент, вдали от посторонних глаз, один из нас интересовался остатком у них денег. Все они начинали ахать и охать, а затем начинал, по всей видимости, ахать и охать ответственный дежурный по управлению милиции, когда к нему вереницею потянулись потерпевшие со своими заявлениями.

Надя уже разобралась, что к чему, и с загадочно-интригующим видом отводила в сторону женщин, обворованных в результате своего же легкомыслия. Договаривалась она с ними на удивление быстро. Легкая улыбка, совместное разглядывание и пересчет оставшихся купюр, несколько штрихов в миниатюрной записной книжечке, доверчивое прикосновение к плечу, и они уже разошлись. Со стороны могло показаться, что между делом побеседовали две задушевные подруги или родственницы.

Наконец, обойдя за преступниками всю центральную часть города, решили брать их с поличным. Переглянувшись друг с другом, мы приблизились к противникам с разных сторон, и, когда они уже были готовы разойтись с очередной жертвой, раздался звонкий голос Костовского:

— Минуточку, гражданочка! Посчитайте свои деньги и скажите нам, на сколько вас обманули.

Взявшись вчетвером за руки, мы образовали вокруг троих мошенников неподвижный хоровод, а Надя начала пересчитывать с потерпевшей деньги.

Замешательство в центре хоровода длилось одну-две секунды, не больше. Парни с антрацитовыми чубами, по-звериному изогнувшись, одновременно бросились на нас и разорвали кольцо. Маленький Вершинин был сбит с ног, и на его живот наступила нога в хромовом щеголеватом сапоге. Как зайцы преступники бросились в разные стороны. Скорее затеряться в толпе! Ускользнуть из магазина, а затем и из города!

Одному я подставил ножку, и он растянулся во весь рост на бетонном полу. Моментально схватив его за кисть правой руки, закрутил ее за спину и, использовав свою левую руку как рычаг, заставил подняться на ноги. Постанывая от боли, он просил освободить его руку:

— Отпусти, я не убегу, больно!

Но как только я ослабил рычаг, он попытался рывком освободиться от захвата. Я был начеку и прижал его руку вверх так, что он застонал.

— Не выйдет, — со злостью предупредил я и снова слегка ослабил давление, — вот так и пойдем!

Повернув взятого на прием, я посмотрел, что творится сзади. Костовский и Вершинин крепко держали за руки второго беглеца в хромовых сапожках. У Гошки Вершинина лицо было в крови, но он радостно улыбался и помахал мне рукой.

Надя и Жора вели третьего, того, который был без особых примет. Он был спокоен как сфинкс. Ни страха, ни уныния, ни возмущения, ни сопротивления: покорно следовал между ними. Последней шла пострадавшая, с опаской поглядывая по сторонам. Подождав, пока пройдут все, мы со своим подопечным стали замыкающими этого странного шествия.

Это был наш триумф. В дежурной части уже находился дядя Миша. Двенадцать обманутых сидели на скамейке.

— Ну, что я говорил, — обратился Фомин к дежурному майору, — если мои ребята посылают сюда потерпевших, то уж преступников они наверняка приведут. А преступники-то уж больно ловкие, четыре года одним платком торговали, так что в милиции их давно поджидают.

Вечером я прощался с Надей у общежития мединститута.

— А ты удачливая, в первый же день и такое задержание.

— А ты злой, я видела твое лицо, когда шла возня с этим… как его?

— Прокэсно.

— Да.

— Иногда они заставляют нас быть злыми. Вот походишь с нами еще, так увидишь. И бьют при встрече наших ребят, и угрожают, а бывает, в автобусе начинают показывать на нас пассажирам и кричать: «Смотрите, граждане, вот они! Это карманные воры, бейте их!» В общем, валят с больной головы на здоровую. Так что всякое бывает. Как тут не быть злыми!

— А оружие вам дают? — поинтересовалась Надя.

— Не всем и не всегда, и только под ответственность дяди Миши. — Я немного помолчал. — Так будешь с нами их всех ловить, не побоишься?

— Буду, — твердо ответила Надя, — я своих подруг с собой приведу.

5. Особое задание

Теперь по прошествии многих лет я начинаю понимать, почему дядя Миша не поручил мне этого задания…

Как-то вскоре после задержания Мирголовского и Боршая он спросил меня вроде мимоходом:

— Как ты думаешь, Андрей, те подростки, которых вы взяли на рынке, обязательно должны пойти в тюрьму? Является ли это неизбежностью?

— Их место только там, — не задумываясь ответил я.

Фомин как-то странно, непонятно посмотрел на меня. Но всему этому я не придал тогда особого значения.

— Иметь собственное мнение это хорошо, — вроде одобрил меня дядя Миша. Немного помолчал, а затем в раздумье, как бы самого себя, спросил: — Но какое мнение? — Что-то не досказал, заявив: — В общем, поговорим об этом подробнее в другой раз, — и перешел на другую тему.

Когда же я уходил из его кабинета, он поинтересовался:

— На факультете ты разрабатываешь тему о ВЧК?

— Да, — удивился я его осведомленности.

— С биографией Дзержинского уже знакомился?

— Конечно.

— Ну хорошо, — удовлетворенно закончил он.

Как я узнал позднее, примерно такой же разговор о судьбе задержанных состоялся у подполковника и с Костовским. Но тот ответил по-иному.

Обычно по делам о задержаниях карманников нам приходилось выступать в судах в качестве свидетелей, и потому при расследовании уголовных дел нас первоначально вызывали следователи или дознаватели.

Прошло месяца два с момента задержания Боршая и Мирголовского, но меня никуда не приглашали. В текучке повседневных дел и событий я не обратил на это особого внимания.

Как-то однажды я пришел к выводу, что Костовский, с которым у нас удачно завершались операции, стал реже участвовать в рейдах. Я сказал ему об этом.

— Да есть тут дела, — ответил он мне неопределенно.

Юрий занимался спортом, был неплохим баскетболистом, выступал в основном составе сборной города, но не любил этим хвастаться. Поэтому я подумал, что он готовится к ответственным соревнованиям, и не стал его особо расспрашивать.

Но дело обстояло не так…

Костовский стал завсегдатаем того двора, в котором когда-то часто бывал Муля.

— Сопляки, — ругался он незлобиво, — опять курили.

Это «сопляки» звучало в его устах несколько комично: Боршай и Мирголовский были младше Юрия от силы на год-другой. Но они не обижались на него и наперебой начинали оправдываться, заверяя, что это в последний раз. Костовский сумел сделать так, что для праздного шатания и бездельничанья времени не оставалось. Дядя Миша договорился, а Юрий, можно сказать, взял за руку и повел устраивать на работу Мирголовского и Боршая. Один теперь работал учеником в типографии, второй — на спасательной станции учеником моториста.

Мы не знали, как Костовский сумел убедить своего тренера, но наши крестники, прежде лазившие по карманам, были зачислены в состав юношеской сборной, с интересом и азартом занимались спортом и не менее увлеченно болели на соревнованиях по баскетболу, особенно когда в составе сборной города играл Юрий.

…Этим летом в Иркутске проходил матч на первенство Сибири и Дальнего Востока, и мы с ребятами пошли посмотреть, как играет Костовский. Я еще не знал о шефстве Юрия над бывшими правонарушителями.

— Смотри, — толкнул я Жору локтем в бок, — вон тех мы уже брали за карман, а теперь они хотят стащить что-нибудь у спортсменов. Давай-ка за ними понаблюдаем.

Мы пересели поближе, и мне пришлось удивляться. Оглянувшись, Боршай увидел меня и что-то сказал Мирголовскому.

— Сейчас уйдут, — проговорил я с досадой.

Но произошло неожиданное. Боршай и Мирголовский, обернувшись в нашу сторону, приветственно помахали руками. Я терялся в догадках и в конце концов пришел к выводу, что они решили надо мной поиздеваться: следи, мол, не следи, горе-сыщик, толку не будет. Наблюдать за ними не было смысла, и мы полностью увлеклись матчем.

Играли Иркутск и Хабаровск. Ситуация на площадке складывалась драматическая. Счет шел почти вровень, то одна, то другая команда выходила с перевесом в два-три очка. Прорывы Костовского заканчивались почти всегда удачными бросками. Зрители неистовствовали. В один из моментов я бросил взгляд в сторону Боршая и Мирголовского и увидел, что они ведут себя как заправские «шиффози». Вместе со всеми они вскакивали со скамейки, размахивали руками и охрипшими от рева голосами поддерживали атаки иркутян.

— Цезарь! Давай, Цезарь! — потрясал кулаками Боршай.

Я знал, что Цезарь была школьная кличка Костовского. За что он был ею награжден, не знаю, но среди болельщиков она тоже распространилась. У нас его так не звали.

В один из моментов относительного затишья на площадке и, естественно, на трибунах Жорка мне шепнул:

— А они, по-моему, пришли не воровать, а болеть по-настоящему.

— Надо же! — удивился я. — Страсть болельщика сильнее всех обид.

— Каких обид?

— Так мы же с Костовским их задержали за карман, а теперь они надрываются, из кожи лезут вон, поддерживают его в игре.

— Ну, за такую игру Юрию можно многое простить.

Иркутяне все же выиграли с перевесом в четыре очка.

После этой встречи я, может быть, впервые серьезно задумался о судьбе Мирголовского и Боршая. И если бы в это время дядя Миша снова спросил меня о том, обязательно ли их сажать в тюрьму, я бы не ответил столь категорично, однозначно и бездушно.

А вскоре произошел случай, который заставил меня еще больше задуматься и сделать некоторую переоценку ценностей.

Как-то в середине жаркого июньского дня мы с Жорой вошли в автобус, чтобы доехать до центра и направиться в «фунду» для занятий. «Фундой» мы ласково величали фундаментальную библиотеку госуниверситета. Шла сдача экзаменов, и только они были у нас на уме. Но на остановке «Бытовая» Китаев горячо выдохнул в мое ухо:

— Джага! Садится в заднюю дверь.

После этого Китаев прошел вперед, а я остался в задней части салона. Людей в автобусе было мало, человек пять стояло впереди, не желая занимать свободные сиденья. Страшную и модную кличку Джага я уже слышал и знал, что это ловкий и удачливый вор, несмотря на молодость, уже судимый за карманную кражу. Но встречаться мне с ним еще не приходилось. Оборачиваться я не стал, считая, что Джага пройдет вперед, а я его рассмотрю и хорошо запомню приметы. Но он остановился сзади меня, и я почувствовал, как из бокового кармана брюк у меня выскользнула авторучка. Если бы я не знал, что сзади находится карманный вор, то навряд бы услышал, как авторучка покидала мой карман. Движение было неуловимым и отработанным. И только настороженность позволила мне уловить его. Но все же я засомневался, не почудилось ли мне это. Нет, не почудилось! Осторожно проведя по карману рукой, я обнаружил, что ручки действительно там нет. Не оборачиваясь, локтем правой руки я резко двинул карманника «под дых». Толчок был неожиданным, и у того перехватило дыхание. Обернувшись, я увидел плотно сбитого, почти полного парня с круглым лицом и большими, слегка навыкате, испуганными глазами, в которых застыли слезы. Он скорчился от удара и не мог вздохнуть, поглядывая на меня снизу.

— Добавочный! — сказал я с удивлением.

Да, это был он, Добавочный. Я сразу же узнал его, хотя прошло много лет и мы оба выросли. Но то же круглое добродушное лицо, те же, напоминающие коровьи, выпуклые голубые глаза — все это не оставляло сомнений. В детстве мы с ним вместе были в одном пионерском лагере. Я сразу же вспомнил его фамилию — Малахов и имя — Вовка. Кличка Джага ему никак не шла. Добавочный — так прозвали его потому, что он сразу же в первый день, за первым же обедом попросил: «А мне добавочного».

И в детстве он был крепко сбитым, крупным парнишкой. Самое большое, что он тогда любил, — это поесть. Он был безобидным, незлобивым, все наши шутки и насмешки воспринимал спокойно, невозмутимо. Немного косолапя и переваливаясь при ходьбе, он всегда отставал в походах. В то же время уже тогда был значительно сильнее любого из нас, но я не помню случая, чтобы он кого-нибудь обидел, воспользовавшись этим своим преимуществом. Нет, кличка Джага ему никак не подходила.

И вот теперь тот бывший увалень, тот спокойный и невозмутимый парнишка носит устрашающую кличку и лазит по карманам, хотя на вид так же безобиден.

— Ну что, опять в тюрьму? — спросил я его, чтобы разрядить молчание.

— Андрюша, прости! — Он меня узнал тоже.

Жора уже был рядом. Автобус прошел всего одну короткую остановку. Мы записали фамилию кондукторши, которая видела всю эту сценку, и втроем вышли из автобуса. До Кировского райотдела милиции было метров триста, не больше.

— Ну что? — снова обратился я к Малахову.

Он молчал, понуро опустив голову.

— Знакомый, — понял Жора, придерживая на всякий случай Джагу за плечо.

— Вместе были в пионерском лагере.

— Вот это встреча! — удивился Жора и, в свою очередь, обратился ко мне: — Ну что? Что будем с ним делать?

Я молчал, обдумывая ситуацию. Мелькнула неожиданная мысль. «Но честно ли это будет с нашей стороны?» — засомневался я. Но мысль окрепла, упрочилась, и созрел твердый план. Я без колебаний обратился к Малахову:

— Даешь слово, Володя, что не будешь больше лазить по карманам, не будешь больше воровать?

Он тяжело сглотнул, а в глазах мелькнул проблеск надежды и недоверия одновременно.

— Клянусь, что с этого момента завяжу, — начал искренне заверять он, — от хозяина вышел, дал зарок, пообещал себе, что с этим покончено… Да вот как-то сорвался и взялся за прежнее.

— Ну что, поверим ему? — спросил я Китаева.

— Поверить-то можно, но должен понять, если кто-то из наших заметит его за прежним, то и этот случай вспомнится обязательно.

— Клянусь матерью, что это последний раз в жизни, — горячо опять начал заверять нас Джага. — Чтобы не встречаться с прежними дружками, уеду в Н-ск, устроюсь на работу, а там ведь и щипать негде. Ты же знаешь, — обратился он ко мне.

Н-ск — наш с ним родной город, небольшой районный центр. Там каждый человек на виду, и карманникам развернуться негде.

— Идет, — согласился я, — давай мою авторучку.

Малахов достал из кармана брюк похищенную авторучку и возвратил ее мне.

— Все, — сказал я, — помни эту встречу.

— Запомню, всю жизнь буду помнить и не подведу вас, поверьте! — Весь его вид выражал неподдельную искренность.

На этом мы и расстались. Разошлись по своим делам. Малахов, чуть косолапя, пошел к мосту по улице Чкалова, а мы по улице Ленина к библиотеке.

— Может быть, мы зря так по-рыцарски, по-джентльменски, — с некоторым сомнением сказал Китаев, когда мы проходили около Кировского райотдела милиции.

— Посмотрим, — ответил я неопределенно.

Дня через два вечером в дверь нашей комнатки осторожно постучали.

— Входите, — сказал Жора, — не зачинено.

Это был Джага.

— Ну и ну, — удивился Китаев.

Малахов, смущенно улыбаясь, с картонной коробкой в руках, пристроился на краешке стула.

— Уезжаю я, ребята, — обратился он к нам, — вот зашел попрощаться. Чаю попить… тортик с собой прихватил. У студентов чай-то не жирный. Сиротский.

Отложив книги и конспекты, я долго разговаривал с Малаховым, вспоминали город, где прошло наше детство, пионерский лагерь. Потом Жора спросил Малахова:

— Как же ты пошел по этой дорожке, как же это случилось?

Малахов опустил голову и надолго задумался. Мы его не торопили. Наконец каким-то другим взглядом он посмотрел на нас и обратился ко мне:

— Ты помнишь наш послевоенный город? Драки в пивных, поножовщина. Со временем меня стало восхищать право сильного, право, приобретенное ударом кулака, — закон волчьей стаи. А это привело в такое окружение, где удачно совершенная кража считалась проявлением смелости, удальства, находчивости. И эта обстановка затягивает. Вы мне поверьте.

— Когда же ты начал понимать это?

— Впервые серьезно задумался в лагере. Сейчас в местах лишения свободы воспитательная работа поставлена крепко. Воры в законе вкалывают на равных со всеми. Им уже пообломали рога. Теперь с гордостью не стучат себя по груди, заявляя громко: «Я вор!» Это общая атмосфера. Я сидел в нескольких местах. А в последнем лагере, Озерлаг называется, у нас был замполит — стоящий мужик. Он мне на многое глаза раскрыл… Потом уж, когда снова взялся за прежнее, ничего не боялся. Боялся только, если посадят, попасть в Озерлаг и снова встретиться с этим человеком. Поверил ведь он мне, а я его подвел… В общем, на свободу я вышел с твердым намерением покончить с воровской жизнью. Да не тут-то было. Не так просто оказалось сбросить с себя сразу эти путы. Наверное, опять бы я загремел под фанфары, да счастье улыбнулось: спасибо, на вас наткнулся.

— Наверное, старые дружки подтолкнули, — уточнил Жора.

— Да, не без этого, — вздохнул Малахов.

— А кто, они? Приметы, клички, в каких местах и когда воруют? — загорелся Китаев.

— Хорошие вы ребята, но этого я вам говорить не буду, — твердо заявил Джага, — стукачом не был. А у вас хватит ума и самим выследить их.

Мы с Жорой не настаивали. Распрощались с Малаховым по-товарищески, надеясь, что если он и не стал нашим союзником, то из лагеря противников наверняка выбыл. Действительно, ни я, ни мои товарищи Джагу больше не встречали. Китаев и я были довольны намного больше, чем в тех случаях, когда доставляли задержанных с поличным и их отдавали под суд. Несколько лет спустя я узнал, что Малахов умер в родном городе от туберкулеза: годы, проведенные в лагерях, не сказались добром. Но слово свое он не нарушил.

Все же думаю, что переоценить ценности меня в какой-то степени подтолкнул дядя Миша. Нет-нет да и вспоминался мне тот странный взгляд, которым он смотрел на меня во время беседы о судьбе Боршая и Мирголовского.

Мне уже не показалось чудовищным и нетерпимым, когда Костовский привел на тренировку по занятиям самбо Мирголовского и Боршая. Я знал, что они переданы на поруки.

А вскоре случилась настоящая сенсация. Произошло непредвиденное. Костовский сначала вместе с Боршаем, а затем с Мирголовским задержал карманных воров с поличным. Об этом было много разговоров не только среди бригадмильцев, но и среди оперативных работников управления. Не прошло и года, как наши противники превратились в наших помощников.

И тогда у нас состоялся еще один разговор с дядей Мишей. Взглянув на меня в упор, он без всяких предисловий спросил:

— Тот наш разговор помнишь?

Я понял, что он имеет в виду разговор о судьбе Боршая и Мирголовского.

— Конечно, помню, дядя Миша. Теперь-то я понимаю, что был не прав.

— Это хорошо, что помнишь и понимаешь, — задумчиво сказал он. — Значит, сердце твое не очерствеет, а то на нашей работе со многими это бывает. Грязь и преступления. Преступления и грязь. Вот иным уже и кажется, что все люди — преступники и их место в тюрьме. В действительности каждый изолированный от общества преступник — наша победа, а перевоспитанный без изоляции — победа в десять раз важнее.

— Дядя Миша, а со мной был такой случай… — И я рассказал ему о Джаге.

— По всей видимости, ты поступил правильно. Одобряю. — Дядя Миша немного помолчал. — Вот в прошлый раз мы с тобой говорили о ВЧК, о Дзержинском. Помнишь в его биографии один случай?

— Какой?

— После раскрытия одного из контрреволюционных заговоров в Москве по приказу Феликса Эдмундовича многих офицеров, бывших заговорщиков, собрали на манеже Алексеевского училища, и Дзержинский, страстный оратор, произнес перед ними зажигательную речь. Настоящую революционную речь. Многие из заговорщиков после необходимой проверки пошли служить в Красную Армию. А ведь вопрос тогда стоял остро: о жизни и смерти нашей революции. Но люди не побоялись довериться.

— Следовательно, и мы должны доверяться.

— При определенных ситуациях, когда перед нами не закоренелые преступники, — должны, — твердо проговорил Фомин. — А теперь я хочу, чтобы ты выступил перед всеми нашими ребятами, рассказал о Дзержинском и связал историю с настоящим моментом, с задачами, стоящими перед нашей бригадой. А то порой проскальзывают у нас идеи «хватай, хватай».

— Хорошо, выступлю.

— Думаю, ты справишься.

Михаил Николаевич Фомин занимался воспитанием не только правонарушителей.

6. Будни и праздники

Трудный случай — можно сказать об этом деле. Но дело было не столько трудным, сколько утомительным. Порой нам обоим хотелось плюнуть на все и отправиться на Иркут искупаться. Воскресная жара казалась безжалостной. Духота стояла нестерпимая. Солнце вроде застыло на верхней точке и своими невидимыми лучами испепеляло все живое в городе. И город почти сдался. Мягкий, как воск, асфальт был испорчен острыми женскими каблучками. Но следы были редкими. Почти все жители покинули город, они были на озерах, в лесу. Даже в городских парках не было прохлады.

А мы с Костовским, как проклятые, как привязанные, уже третий час не выпускали из виду незнакомца в светлом, хорошо сшитом костюме. Мы были твердо убеждены, что это карманный вор, и не простой, а вор высокой квалификации. Наткнулись на него в главунивермаге. На первый взгляд он ничем особым не выделялся среди других редких покупателей: так же, как и они, толкался у прилавков, переходил от одного отдела к другому и не предпринимал каких-либо активных действий, характерных для поведения карманников. Но по тому, как равнодушно он скользил взглядом по витринам и внимательно приглядывался к людям, мы поняли, что это не обычный покупатель. Минут двадцать мы еще предполагали, что это праздношатающийся, убивающий свое время человек. Но затем мы разобрались, что его не интересуют ни лица людей, ни стройные фигурки модниц, ни их красивые ножки. Он не оглядывал их с интересом, как это делают иные праздношатающиеся. Его цепляющийся взгляд устойчиво с завидным постоянством ощупывал одежду мужчин и сумочки женщин.

На исходе третьего часа наших бесплодных наблюдений он неожиданно зашел в сберегательную кассу.

— Может, бросим? — предложил я Костовскому, изнемогая от тридцатиградусной жары на расплавленном асфальте, удушливые пары которого неприятно щекотали ноздри.

— Вон иди на ту сторону, в тенечек, — коротко бросил он мне в ответ, а сам скользнул в вертящиеся двери вслед за незнакомцем.

С покорностью нашей незавидной судьбе я перешел улицу и уселся за столик в открытом летнем кафе, расположенном под высокими раскидистыми тополями. Через светлые широкие окна сберегательной кассы мне было хорошо видно, что незнакомец устроился в конце короткой очереди, а Костовский примостился в сторонке у стойки и начал что-то писать, по всей видимости имитируя заполнение какого-то сберкассового документа.

Очередь в сберкассе двигалась с неторопливостью черепахи. Минут через пятнадцать за незнакомцем пристроились еще три человека, из них последним был Костовский: он стоял, держа напоказ в руке какие-то бумаги.

«Наверное, мы ошиблись», — подумал я, жалея напрасно потерянное время. Иркутские карманники в сберкассы, где обычно не создается толчеи, не заходили.

Но что это? Наш подопечный вдруг покинул очередь и широкими шагами направился к выходу: впереди него, опираясь на трость, неторопливо двигался невысокий старик. На минуту они пропали из поля зрения, скрывшись за стеной помещения, а затем почти одновременно возникли в дверях на выходе. Старичок приостановился на тротуаре, тщательно, на все пуговицы, застегнул черный старомодный двубортный пиджак, похлопал себя по груди и с недоумением стал оглядываться по сторонам. Яркие лучи солнца четко высветили удивленное, изрезанное глубокими морщинами лицо. А наш незнакомец тем временем быстро удалялся в сторону автобусной остановки. Проследив за ним взглядом, я увидел, что он миновал ее и свернул в небольшой сквер, обсаженный высокими акациями.

Я поднялся со своего места и по противоположной стороне улицы двинулся в том же направлении. Оглянувшись, заметил, что Костовский о чем-то разговаривает с вышедшим из сберкассы старичком.

Еще не поравнявшись со сквером, я увидел, что мужчина в светлом костюме, нацепив на нос темные очки, выходит на тротуар. Пройдя мимо, а метров через сто повернув назад, я все так же по противоположной стороне пошел за ним. «Очкарик», так мысленно окрестил я его, заметно спешил, шагал размашисто и порывисто, как застоявшаяся лошадь. Но вдруг неожиданно, вроде натолкнувшись на невидимое препятствие, резко замедлил шаг. Я взглянул вперед — наискосок, через улицу, неторопливо двигался старичок в черном старомодном костюме. Пришлось и мне вслед за незнакомцем замедлить шаги и вскоре приблизиться к кафе, за столиком которого я недавно коротал время. Из глубины, от буфетной стойки, меня окликнул хорошо знакомый голос. Когда я подошел, Юра уже разделывался со вторым.

— Садись, перекусим.

На меня тоже был заказан обед, что было очень кстати, и я с удовольствием сел за столик.

— Не спеши, — предупредил Костовский, когда я начал торопливо глотать остывший борщ. — Теперь этот гастролер будет как на цепи следовать за стариком, получившим в кассе восемь тысяч.

— Откуда знаешь?

— Знаю, — довольно улыбнулся Юрий, — в сберкассе он долго вытягивал шею, все смотрел, кто снимет с книжки побольше, и вот решил остановиться на Петикопове. Не правда ли, странная фамилия? Пе-ти-ко-пов, — Костовский со смаком повторил это слово по слогам и рассмеялся от удовольствия. «Молод, силен, здоров, хорошо подкрепился, и скоро возьмем очередного преступника», — звучало в его смехе. Я посмотрел на него ироническим взглядом. Посмеиваясь, он взялся за компот, а я придвинул к себе котлету с макаронами.

— Рано веселиться, — скептически заметил я, — может быть, он и не карманник совсем.

— Теперь-то уже все сомнения отпали. Карманник, да еще какой! Центровой. Может, он залезает в чужой карман раз в неделю, но зато уж наверняка, с широким размахом. А до чего ловкач, — продолжал Юра, — прямо на ходу в дверях расстегнул у Петикопова пиджак, а тот и не заметил даже. Обратил внимание только на улице. И вот представляешь, если бы сейчас этот незадачливый Петикопов сел в автобус, трамвай или зашел в магазин — плакали бы его денежки.

— А вдруг будет поздно? — заторопился я.

— Не суетись. Теперь Петикопов пойдет только домой. Домой, домой, и никуда больше. И будет следовать не торопясь, пешочком. Адрес его у меня в кармане. Так что допивай свой компот спокойненько и топай по улице в сторону университета. Думаю, что этот залетный движется туда же. А я буду визуально следовать за тобой. Будем вести вперемежку. — Весь вид Костовского говорил о том, что ему сейчас сам черт не брат.

Юра не ошибся. Незнакомец шел за Петикоповым до самого дома и с сожалением проводил его взглядом, когда тот входил в подъезд дома № 15 по улице Ленина. Затем минут тридцать он прогуливался около дома, рассерженно поглядывая то на часы, то в сторону подъезда. Близился вечер, жара немного спала, дышать стало легче, но огорчало то, что наш сыск закончился безрезультатно.

— Может быть, — согласился Костовский, — но нам нужно будет узнать, где остановился этот пират, — кивнул он в сторону незнакомца. — Завтра хотя и понедельник, но он наверняка выйдет в поиск, а мы прямо с утра его и поведем. Может, кого из ребят еще прихватим, а то вдвоем мы ему быстро примелькаемся.

— Идея, — одобрил я.

Но нашим планам сбыться не удалось. «Пират», как назвал его Костовский, неожиданно вышел на дорогу и остановил такси. Я быстро приблизился к машине и услышал то, что нам было нужно.

— Едем на вокзал, — сказал я Юрию.

Когда трамвай остановился напротив старинного здания вокзала, я сразу направился в помещение билетных касс, а Юрий — в зал ожидания. Но «пирата» мы нашли лишь в ресторане. Обставившись закусками, среди которых возвышался графинчик с водкой, он беззаботно восседал в уютном кресле.

— Кейфует, гаденыш, — беззлобно ругнулся Костовский, когда я сообщил ему об этом.

— Может, двинем по домам? — предложил я.

— Водки он взял много? — вместо ответа спросил Юрий.

— Граммов двести.

— Тогда ждем до победного конца.

— А может, он только раз в неделю и залезает в чужой карман, — пошутил я, — что, всю неделю будем за ним ходить? С голоду подохнем. Вон у меня только десятка осталась да мелочь кое-какая.

— Тогда не пропадем, — бодро заметил Юрий. — Давай за пирожками, а я за входом в ресторан понаблюдаю.

Пожевав всухомятку пирожков, мы с Костовским решили разделиться: он остался у парадного входа в ресторан, а я на всякий случай прошел к служебному.

Есть такая шутливая поговорка: ждать и догонять — самое муторное дело. Ну а если на самом деле кому-нибудь приходилось ожидать кого-то или чего-то, тот поймет и узнает всю серьезность этой поговорки.

Иногда каждая минута кажется часом, а час — сутками. Так было и в этот раз, когда я пять с лишним часов то двигался как маятник, то топтался на месте, не выпуская из виду входные двери ресторана. Недавно я прочитал, как засыпало одного шахтера в результате обвала на угольной шахте. Его товарищи в течение семи суток добирались к нему, а когда пробились сквозь завал, то спросили, сколько суток он здесь сидит. Он ответил — суток четверо. У этого парня были наверняка стальные канаты вместо нервов. Мне же пять часов показались пятью днями.

Наконец в первом часу ночи начали расходиться официантки, и только тогда рядом со мной появился Костовский.

— И ты знаешь, где этот тип?

— Черт бы его побрал, — выругался я и хотел добавить кое-что покрепче.

— Не злись, не злись, — успокоил меня Юра, — мы же с тобой решили: до победы!

— Ну и где он? — спросил я, немного успокоившись.

— Дремлет на скамейке в зале ожидания.

— Вот деятель!

— Давай обменяемся пиджаками и будем попеременно дремать на скамейках поблизости.

— Придется, — не особенно весело согласился я.

Под утро незнакомец зашевелился, потянулся, посмотрел на часы и, позевывая, отряхнул с себя остатки сна. Он сразу уверенно направился к платформам пригородных поездов.

— В шесть двадцать идет электричка на Ангарск, в восемь будем там. Садимся в разные вагоны, один с «пиратом», другой в следующий, — бросил мне на ходу Костовский.

Примерно на половине пути до Ангарска мы с Юрой поменялись местами, и я смог хорошо рассмотреть незнакомца. Смуглая кожа, правильные строгие черты слегка удлиненного лица, не лишенного привлекательности, темные гладкие волосы, уверенный и спокойный взгляд, прямой нос и по-волевому сжатые узкие губы. Возраст — за тридцать. Обращали на себя внимание маленькие, холеные, но, по всей видимости, сильные руки с длинными тонкими пальцами. «Как щупальца», — подумал я, пройдя по вагону и бросив осторожный взгляд на «пирата».

Вероятно, наш подопечный не заметил за собой наблюдения. Сойдя с электрички, он сразу же зашел в пристанционный буфет. Завтрак был у него плотным: кусок жареной курятины, колбаса, яичница из трех яиц и два кофе.

— Заправляется на весь день, — сказал я Костовскому на улице.

Мы же пока глотали слюнки. Во-первых, в буфете мы находиться не могли, чтобы не мелькать на глазах у карманника; во-вторых, наши студенческие средства не позволяли сотворить такой роскошный завтрак. Оставалась надежда, что где-то на ходу нам удастся опять полакомиться пирожками.

— Сегодня же понедельник, магазины не работают, — неожиданно спохватился я.

— Не бойсь, — успокоил меня Костовский, — сегодня не только понедельник, но и последний день месяца. Работают как миленькие.

Юрий не ошибся. Когда мы вслед за «пиратом» оказались в центре города, магазины буквально кишели покупателями. Когда не выполняется план товарооборота, в ход идет дефицит. Но наш подопечный не изменил тактику. Он продолжал только приглядываться. Мы понимали, что он будет действовать наверняка и клюнет лишь на крупную сумму.

К обеду мы оказались в комиссионном магазине. Толкучка в тесном торговом зале и духота не вызывали желания переступать порог этого торгового заведения. Но пришлось. Незнакомец остановился недалеко от пожилой четы, которая оживленно обсуждала качество коричневого кожаного пальто.

— Афанасий, это то, что тебе нужно, — настаивала полная крашеная шатенка. — Посмотри, какой цвет, какая шлифовка, а застежки? До чего элегантно! А фасон? Экстравагантный!.. Кожа просто шелковистая. Наверняка импортное, — беспрерывно тараторила она, пока продавец с помощью длинной палки снимал пальто с высокой, находящейся под потолком, вешалки. Пальто оказалось отечественным, что слегка охладило пыл покупательницы.

Афанасий, длинный, тощий, неуклюжий, напоминающий чем-то старого важного индюка, равнодушно влез в кожан, а шатенка хлопотала вокруг него словно наседка. Что она там говорила, я уже не слушал. Все внимание мое сосредоточилось на нашем подопечном. Он как-то весь напружинился и незаметно передвинулся в сторону шатенки. Сбоку я видел, что его левая рука мягко, по-кошачьи, скользнула в уже раскрытый серый ридикюль и вынырнула оттуда с пачкой красных тридцаток. Мы с Костовским одновременно схватили вора с обеих сторон, но он успел взмахнуть рукой, и купюры, как крупные лепестки роз, посыпались вокруг нас, запорхали, как рыжие голуби. Незнакомец рванулся в сторону, но мы с Юрой повисли на нем, и Костовский ловко взял его на прием: загиб руки за спину.

Поднялся невообразимый шум, но все голоса перекрывал визг шатенки: ее голос звенел как перетянутая струна и больно резал уши.

— Афанасий! — вопила она. — Собирай немедленно! Никому не прикасаться, здесь больше трех тысяч! Афанасий! Что же ты стоишь?

Афанасий в кожаном пальто, которое болталось на нем как на вешалке, недоуменно хлопал глазами и вертел длинной шеей, не понимая, что произошло.

«Пират» сопротивлялся недолго. Костовский держал в прочном захвате его правую руку, а я не давал ему размахивать левой.

— Все, сдаюсь, — прохрипел он, и Костовский позволил ему выпрямиться, но от захвата не освободил. Смуглое лицо задержанного отливало синюшным оттенком. Дышал он тяжело, с присвистом.

С помощью покупателей потерпевшая и ее муж собрали наконец разбросанные деньги, и мы в окружении небольшой кучки любопытных и свидетелей двинулись в сторону отделения милиции.

«Гастроли» рецидивиста Виктора Майзебура заканчивались надлежащим финалом. Но он еще раз показал свои когти.

Когда мы вошли в помещение милиции, то сразу же отпустили карманника, и он неуловимым резким движением ударил меня ребром правой ладони по шее. Отлетев к стене, я начал медленно оседать на пол, но успел отметить, как «пират», согнувшись дугой, со стоном падает лицом вперед

В чувство я пришел быстро, без посторонней помощи, но шею ломило нестерпимо, а временами покалывало, как иголками. Костовский совместно с дежурным, старшим лейтенантом, приводили в чувство Майзебура. Оказывается, сбив меня с ног, он бросился на Юрку, но тот опередил его боксерским ударом в солнечное сплетение.

…Шея болела, и голова ворочалась с трудом. Второй день я не выходил на улицу. Лежал в общежитии. Вечером в нашу комнату заглянул дядя Миша. В руках у него был пакет, в комнате запахло апельсинами.

— Что вы, что вы! — замахал я руками. — Я же не маленький.

— Ясно. Не маленький. Но раненый, — пошутил Фомин.

— Ну уж и раненый, — завозражал я.

— Контуженый, — вмешался неожиданно Игорь, — контуженый Нат Пинкертон. — В его голосе проскальзывали нотки пренебрежения.

— Не желал, чтобы мои ребята были похожи на Пинкертона, — блеснул Фомин глазами в сторону Игоря.

— Нат Пинкертон, Шерлок Холмс — знаменитые сыщики. А ваши ребята стремятся к подобному идеалу, — подкусил уже откровенно Игорь.

— Я вижу, вы Пинкертона и Шерлока Холмса ставите в один ряд? — спокойно спросил дядя Миша, хотя я видел, что он не в восторге от бесцеремонности Игоря.

— А какая между ними разница? — удивился Игорь.

— Мне кажется, что образованный молодой человек должен знать эту разницу.

— Я ее не вижу.

— Если не возражаете, объясню.

— Ради бога, интересно послушать, — с неприкрытой иронией сказал Игорь.

— Шерлок Холмс — литературный герой, бескорыстный, самоотверженный и храбрый, его глубокая мыслительная работа считается подвигом во имя справедливости. А Нат Пинкертон — реальное лицо, содержавшее в Америке специальную сыщицкую контору с обширным штатом вольнонаемных сыщиков-шпионов, обслуживающих в основном бизнесменов. И путать Шерлока Холмса с низкопробным дельцом… непростительно. Поставить их в один ряд — это не только осквернить доброе имя, но и показать элементарную неосведомленность в вопросе, о котором берешься судить.

Самолюбивый Игорь сдаваться не хотел, его скулы покрылись румянцем.

— Сыщик есть сыщик, — заявил он, — чему бы он ни служил: справедливости или денежному мешку.

— А мне кажется, что вы сами не верите в то, что говорите, — спокойно улыбнулся дядя Миша. — Ну разве можно ваших товарищей сравнивать с каким-то Пинкертоном? На протяжении нескольких лет они бескорыстно ведут борьбу с преступностью, не считаясь с подстерегающими их опасностями и отдавая этому делу все свое свободное время. И результаты налицо. Город почти очищен от карманных воров. Сейчас в месяц бывает два-три задержания, не больше, а раньше было в отдельные выходные дни почти по три десятка задержаний. И я уверен, жители Иркутска благодарны этим ребятам. Недавно шестеро — лучшие из бригадмильцев — награждены Министерством внутренних дел именными часами. В их числе и ваш товарищ по комнате, — дядя Миша кивнул в мою сторону. — Не хотел раньше времени говорить, да уж к слову, — улыбнулся он мне.

— А кто еще? Костовский, Китаев есть? — загорелся я.

— Это секрет, всему свое время.

— Ну, дядя Миша!

— Нет, нет, и не проси, не скажу. Вот соберемся на своем слете, тогда и узнаете. А сейчас я пошел. Поправляйся, — протянул он мне руку. — До свидания, молодой человек, — обратился он к Игорю.

— До свидания, приятно было познакомиться. — Игорь хотел загладить допущенную бесцеремонность.

— А мне, откровенно говоря, наше знакомство не доставило большого удовольствия, — без дипломатии заявил Фомин. Руки Игорю он не подал.

7. Схватка

— Беда, беда, — сказал Михаил Николаевич, как только я появился в его небольшом служебном кабинете, расположенном на втором этаже нового, недавно построенного здания управления милиции на улице Литвинова.

— Какая беда?

— Хуже не придумаешь, — махнул рукой дядя Миша. — Надю Седых ранили.

— Надю? — Мое сердце прыгнуло и покатилось куда-то вниз.

— Ну и побледнел же ты! — Дядя Миша выскочил из-за стола и взял меня под руку. — На тебе же лица нет, вот садись-ка сюда. — Он налил из графина воды и подал мне стакан.

— Где она? — спросил я, тяжело откидываясь на спинку стула.

— Не волнуйся, в нашей клинике. Опасности для жизни уже нет. Было задето легкое, но операция прошла успешно.

Я торопливо поднялся со стула.

— Куда?

— В клинику.

— Сиди, сейчас тебя не пустят, а завтра вместе пойдем.

— Пустят.

— Сиди и не дури. Займемся лучше делом.

— Каким еще делом? — раздраженно возразил я.

— Нужным делом, нужным, мой дорогой!

— Когда это случилось? — Я начал немного приходить в себя.

— Сегодня, буквально три часа назад.

— А как?

— Обстоятельства таковы. Надя с подругами села в трамвай на остановке «Музкомедия», в этот день у них были практические занятия в глазковской поликлинике. И надо же было, некто Ванюхин, освободившийся из мест заключения за несколько дней накануне, орудовал в этом самом вагоне. Надя услышала крик женщины, у которой Ванюхин вытащил деньги, бросилась на помощь, вцепилась в преступника. Крепко, видно, она его держала… Чтобы освободиться, Ванюхин ударил ее ножом и на ходу, раздвинув двери, выскочил из трамвая.

— И его не задержали?! Ушел!

— Пока не задержали.

— Плохо! — невольно вырвалось у меня. — Ой как плохо!

— Поэтому я тебе предлагаю заняться делом. Сейчас я должен быть у начальника управления, а ты побудь здесь за меня и всех приходящих ориентируй на задержание Ванюхина. Вот его фотография.

С карточки, размером шесть на четыре, на меня в упор смотрели маленькие острые глазки, прячущиеся под широкими, как бы обрубленными с краев, короткими бровками. Лицо узкое, удлиненное, лоб низкий, с глубокими залысинами, волосы гладкие, прилизанные, подбородок острый, с едва наметившейся ямочкой, губы тонкие, решительно сжатые, нос прямой, тоже удлиненный. По фотографии можно было судить, что Ванюхину лет двадцать пять.

— Двадцать восемь, — уточнил мое предположение подполковник, — но очень опасен. Уже трижды судим за карманные кражи, действует всегда с напарником и при задержании во всех случаях оказывал сопротивление. Информируй ребят обо всем и предупреди, чтобы были осторожны: меньше чем по трое на поиск Ванюхина не выходили бы. А я буду минут через тридцать.

Оставшись один, я еще раз внимательно вгляделся в фото. «Ну как тут не вспомнишь теорию итальянского ученого Чезаре Ломброзо? Может, он прав», — мелькнула мысль, но я ее тут же отбросил. Немного успокоившись, я старался более четко запомнить черты Ванюхина, и его лицо мне не казалось столь отвратительным. Правда, и приятным его назвать было нельзя, но и признаков патологического преступника я в нем уже не находил.

Первым, кто появился после ухода Фомина, был наш новый член БСМ Анатолий Сосунов. Подвижный, стройный, узкоплечий парнишка, самый молодой из нас, он быстро завоевал всеобщую симпатию и доверие. Был он бесстрашен в любых ситуациях — мы сумели в этом убедиться за короткий срок.

Анатолий учился в университете на первом курсе биофака.

— Здравствуй, Толя! — обрадованно протянул я руку Сосунову, а у самого замелькала хитренькая мыслишка оставить его вместо себя. Не раздумывая долго, я приступил к делу: — Садись за стол дяди Миши.

— Зачем? — удивился Сосунов.

— Останешься за него минут на двадцать.

— Ух ты! — восхищенно выдохнул Анатолий.

— Слушай внимательно. — Я быстро, но детально пересказал Сосунову все, что узнал от дяди Миши. — Дело серьезное, и ты должен отнестись к нему со всей ответственностью, — предупредил я его напоследок.

— Да, серьезное, — озабоченно согласился Сосунов, а затем, подозрительно оглядев меня, заинтересовался: — А ты куда? Ведь сам же предупреждал, чтобы собирались группами по три человека.

— Не закудыкивай дорогу, — шутливо отделался я и торопливо покинул кабинет Фомина, оставив Сосунова, с удивлением смотревшего мне вслед.

Да, дело было серьезное. По городу среди людей разгуливал опасный вооруженный преступник, готовый без колебаний применить насилие против любого. И потому десятки, если не сотни человек: оперативники уголовного розыска, участковые, постовые, дежурные милиции и бригадмильцы — были ориентированы в этот день на розыск и задержание Ванюхина.

Но судьба распорядилась так, что первая встреча Ванюхина состоялась со мной и мне удалось, но лишь частично, наказать этого матерого злодея.

Почему-то я подумал, что после нападения, совершенного в трамвае, Ванюхин оставит этот вид транспорта и перейдет на автобусы. Когда я вышел из управления, мне показалось, что Ванюхина я встречу на первом же маршруте. На самом деле все было не таким простым. Часа три я безрезультатно перескакивал с автобуса на автобус, с маршрута на маршрут, благо по согласованию отдела уголовного розыска с руководством автотранспортного управления мы были снабжены специальными разрешениями на бесплатный проезд в автобусах.

Смеркалось. В центре города начали зажигаться фонари, которые в сумерках отливали оранжевым цветом. Когда автобус свернул с центральной улицы, водитель включил свет, его лучи на мгновение выхватили из темноты столпившихся на остановке людей. Толпа была значительной, и я поспешил из передней части салона в заднюю.

Ванюхина узнал сразу. Его смуглое удлиненное лицо можно было назвать привлекательным, если бы не глубоко сидящие под насупленными бровями, настороженно бегающие глазки, которыми он ощупывал пассажиров автобуса. Чем-то неуловимым он напоминал хищную птицу, а скорее даже ворона. Темный шерстяной плащ и надвинутая на лоб кепка-восьмиклинка усиливали это сходство. На ногах у него были черные блестящие хромовые сапоги с высокими голенищами, скрывающимися под полами плаща. Роста он был выше среднего, фигура стройная, гибкая, подвижная и, по всей видимости, сильная. Все это я успел мгновенно рассмотреть и отметить перед тем, как у меня мелькнула мысль сразу же броситься на него.

«Спокойнее, — остановил я себя. — В такой толкучке я ничего не добьюсь, да и неизвестно, один он или с сообщником». Самое надежное в этой ситуации было брать Ванюхина с поличным во время карманной кражи, тогда у меня могли оказаться союзники в лице потерпевшего и среди пассажиров. Придя к такому решению, я немного успокоился и пристроился сзади Ванюхина, украдкой наблюдая за его действиями и прикидывая, кто может быть его напарником.

«Интересно, — думал я, — тот нож у него с собой или нет? Навряд ли он будет таскать подобный вещдок».

Ванюхин ни с кем не переговаривался, не перебрасывался взглядом и не делал никому никаких знаков, как это бывает, когда карманники работают на пару. Поэтому я пришел к выводу, что он сейчас без сообщника.

Между тем автобус следовал по своему маршруту, а карманник пробирался вперед, расталкивая пассажиров, врезаясь в плотно спрессованную массу людей, как нож в замерзшее масло. Руки он держал внизу, и я предполагал, что он ощупывает карманы. Двигаться за ним было нелегко, со всех сторон следовали возмущенные возгласы, а то и толчки локтями под бока. На что, на что, а на это рассерженные пассажиры не скупились. Фигура Ванюхина извивалась как угорь. Неожиданно в его левой руке я увидел небольшой желтый кошелек, он опустил его в карман своего плаща и рывком протиснулся на переднюю площадку. Оттолкнув высокого мужчину в спецовке, я бросился на Ванюхина, громко крича:

— Держите, карманный вор!

Мой возглас перекрыл истошный женский визг:

— Обокрали!

С другой стороны Ванюхина схватил за рукав какой-то мужчина. Я не успел рассмотреть его, заметил только, что на его голове была зеленая модная шляпа. Карманник ловко оттолкнул нас, и в его руке заблестела раскрытая бритва из тех, которые бреющиеся называют «опасными».

— А ну подходи! — ощерился Ванюхин, обнажив мелкие ровные зубы.

Вокруг сразу же стало свободнее.

— Пашка, двери! — коротко бросил карманник.

Откуда-то сзади из-за моей спины выбился здоровенный парень. Он бросился к дверям. Ванюхин начал отступать вслед за ним. И вот когда, пятясь, он сделал шаг к уже раздвинутым дверям, я повторил его движение и без замаха, вложив в удар всю силу своего тела и всю ненависть, обрушил кулак прямо в его ощерившиеся зубы. Пальцы мои хрустнули, и я, в первый момент не ощутив боли, увидел, как у Ванюхина выпал верхний передний зуб; он задержался на вороте его плаща, а затем скатился на пол.

Карманник неуклюже взмахнул бритвой, но я бросился в сторону, и лезвие, впившись в ткань моего плаща в области груди, пошло вниз. Я все отклонялся и отклонялся назад, а пола плаща натягивалась и бесшумно распадалась на две половины сверху донизу. В следующее мгновение Ванюхин с искривленным от боли лицом выпрыгнул из автобуса прямо на ходу вслед за своим напарником. Двери громко, с металлическим скрежетом захлопнулись. Когда улеглась суматоха и водитель понял, что от него требуется, и остановил автобус, преступников и след простыл. Они скрылись в темных переулках.

На другой день я не мог смотреть в глаза Михаилу Николаевичу. Он проводил с нами что-то вроде оперативного совещания на тему о самодисциплине.

— Конечно, я не могу требовать от вас такой дисциплины и подчинения, как от кадровых работников. Я даже никого из вас не могу наказать в дисциплинарном порядке. Все вы действуете на общественных началах, но это не говорит о том, что имеете право на разгильдяйство. Разгильдяйство, — повторил он, посмотрев на меня. — Мы объединились в бригаду не для того, чтобы в бирюльки играть. «Пришел, увидел, победил» — этот лозунг нам не подходит, он не для нас. Прошло несколько лет, и все вы знаете теперь, что труд наш требует упорства и объединенности, групповых усилий. Только в этих случаях мы добиваемся успеха. Времена сыщиков-одиночек миновали. А вот среди нас выискался один, — все повернулись в мою сторону, — и чего он добился, чего достиг? Сидит сейчас с рукой на перевязи, а если бы выполнил мое указание и собрал группу в три человека, то Ванюхин бы мог быть вполне уже изолированным.

— Ну это дело случая, — попытался заступиться за меня Костовский. — Собрал бы группу и не встретил Ванюхина: ведь никто другой его ни вчера, ни сегодня не смог обнаружить.

— А это было бы даже и лучше. Во-первых, был бы сейчас твой друг со здоровыми руками; во-вторых, преступник не был бы так насторожен; два таких случая за один день даже для Ванюхина много, и он наверняка теперь будет отсиживаться, если вообще не покинет город… Может быть, еще кто-то считает, что ваш товарищ поступил правильно, нарушив мое указание? Прошу высказываться, не стесняться. Кто хочет его поддержать?

Но поддержки мне не было.

— Вот так-то, Юра! — обратился Михаил Николаевич к Костовскому. — Дисциплина и еще раз дисциплина.

— Дядя Миша, ведь вы же знаете, что порезана… его любимая. Тут любой из нас голову потерял бы, — не сдавался Юрка.

— А дядя Миша такой сухарь, что ничего не видит и не знает, — возразил Фомин. — Все это я прекрасно знаю и понимаю. Знаю, что он сегодня полночи бродил под окнами хирургии, и за это его никто не осудит. А вот бежать сломя голову и подставлять свою шею под бритву Ванюхина — это уж одобрений не вызывает. Еще хорошо, все так обошлось… — Подполковник помолчал, а затем уже другим тоном продолжил: — Ну, на этом дискуссию закончим и давайте совместно подумаем, как обезвредить преступника… У кого есть какие предложения?

…Когда мы с Костовским и Китаевым выходили из здания управления, то друзья мне не дали поблажки.

— Хотя я вроде бы за тебя заступался, но учти, не одобряю твоих действий, — заметил Юрий. — Уж если тебе так не терпелось, мог бы заехать ко мне домой, и занялись бы поисками Ванюхина вместе.

— Я тоже думаю, что ты спорол горячку, — добавил Жора. — Ведь знал же, что я в общежитии, и не мог заскочить на минуту. А еще друг, называется!

Что я мог возразить своим друзьям? Ничего.

— У Нади был? — желая как-то ободрить меня, спросил наконец Костовский.

— Был.

— С дядей Мишей? — включился в разговор Китаев.

— Да.

— Ну и как она?

— Да ничего хорошего. — Я вспомнил бледное лицо Нади, ее вымученную улыбку и покусанные от боли губы. На сердце стало еще тоскливее. Ее тихий голос и слова о Ванюхине снова и снова звучали в моих ушах. — Вы знаете, что она мне сказала о Ванюхине? — обратился я к друзьям.

— Что? — спросили они почти одновременно.

— Она мне сказала, что когда он замахнулся на нее ножом и она увидела его глаза, то подумала, что это какой-то недочеловек.

— Правильно, — согласился Китаев.

— Верное определение, — подтвердил и Костовский, — поэтому нам нужно не есть, не спать, а любыми путями изловить этого подонка. Страшно подумать, что он еще может натворить.

— Только уже мы тебя от себя ни на шаг, — добавил Юра, обращаясь ко мне.

— Будем действовать втроем, — ответил я.

— Выше голову! — сказал Костовский.

Прошло несколько дней, но мы не могли следовать этому лозунгу. Ванюхин как в воду канул. Без следов. Не только мы трое ходили с опущенными головами. На розыск и задержание Ванюхина был нацелен широкий круг оперативников и все члены нашей бригады содействия милиции, а также бригадмильцы городских отделений. Но принимаемые меры были безрезультатными. Никто не мог обнаружить местопребывание преступника или хотя бы наткнуться на его следы. Поэтому настроение было не из веселых, но хуже всех было мне. Казалось, что не спугни я тогда Ванюхина, он был бы уже давно во власти закона. Ребята утешали меня как могли, и может быть, на какое-то время я успокаивался, но стоило побывать у Нади, как чувствовал себя самым несчастным человеком на свете. Выздоравливала она медленно, врачи не разрешали ей пока даже вставать. Она не задавала мне вопросов о Ванюхине, но по глазам я видел, что ответ на этот вопрос она ждет от меня с волнением при каждой встрече. Когда она узнала о нашем скоротечном поединке, то просила меня быть осторожным.

— Это зверь, который не остановится перед убийством, — сказала она.

При последующих встречах мы не разговаривали об этом, но в обращенном на меня взгляде я читал беспокойство. По одному моему виду она каждый раз сразу же понимала, что преступник все еще на свободе.

Так продолжалось более трех недель. Поиск становился безрезультатным. Это уже было очевидно для многих. Ванюхин глубоко затаился где-то в надежном логове. На встречу с ним мы не надеялись. Мои друзья теперь так строго не опекали меня. Совместные патрулирования «троицы» уже не были столь строгим правилом. Теперь я гонял автобусы то с Юркой, то с Жоркой. Рука понемногу заживала, но гипс еще не снимали.

— Два инвалида, — пошутил однажды Юрка, имея в виду нас с Надей.

Я на него не рассердился. Все же Юрка был моим самым лучшим другом, которому я мог прощать многое, чего не простил бы другому… Однажды у нас был случай. Вечером шли мы по центральной улице города. Фонари заливали все вокруг ярким неоновым светом. Недалеко от кинотеатра «Гигант» и встретился нам этот здоровенный, не знаю где откормленный парень. Он шел, расталкивая прохожих. Это, конечно, не преступление, не карманная кража, но мимо мы пройти не могли. После сделанного замечания он отступил на два шага, и в его руке оказался большой складной нож с откинутым лезвием. Он двинулся, как мясник, на Юрку, а я очутился сзади громилы. Без раздумья бросившись ему на спину, я увидел, что Юрка тоже отступил и сунул руку во внутренний карман куртки. Я знал, что по разрешению Фомина он в то время носил с собой оружие. Громила начал махать рукой, пытаясь достать меня лезвием, но я прочно сидел на его спине, сдавливая шею. Лезвие ножа чуть касалось меня, не причиняя никакого вреда. Момент был острейшим. Я мог быть в любую секунду сброшен на землю и исполосован ножом. Юрка вот-вот мог поднять на многолюдной улице стрельбу, спасая меня.

Но я явственно рассмотрел, что Костовский резко убрал руку из внутреннего кармана и бросился вперед. Вдвоем мы быстро скрутили и обезоружили Семенова. Такова была фамилия парня, которую мы узнали позднее. Он был осужден на три года исправительно-трудовых лагерей. Другому я бы не простил эти два шага назад и рывок руки за пазуху. Но с Юркой у нас бывали и более опасные переделки, и мы никогда не подводили друг друга. А страх может охватить костистой лапой любого смелого человека. Главное — вовремя преодолеть его.

Если рука моя заживала и я чувствовал себя сносно, то состояние здоровья Нади оставляло желать лучшего. Я попросил Костовского не шутить больше по этому поводу, и он меня понял.

Жизнь шла своим чередом. Как-то под вечер мы тряслись с Юркой в автобусе. Я теперь всегда старался пробраться на сиденье: боялся, что в толкучке кто-нибудь повредит мне гипс. Вдруг Костовский наклонился надо мною и горячо зашептал в ухо:

— Хайм, бывший гопстоповец[8], лазит по карманам. Чудеса?!

По проходу мимо нас протиснулся толстомордый парень. Только это я успел заметить. Юрка молча указал глазами на его спину. Что-то знакомое почудилось в покатых мощных плечах. Мне показалось, что где-то я его уже встречал. Но где? На этот вопрос не находил нужного ответа. «Заглянуть бы ему еще раз в лицо», — думал я. Между тем Юрий начал пробираться вслед за знакомым мне незнакомцем. Я встал со своего места, поднял руку над головой, но Костовский, оглянувшись, сделал мне выразительный знак, чтобы я сидел. Опустившись на сиденье, я потерял их обоих из виду.

Оставалось только прислушиваться и ждать, хотя меня так и подмывало вскочить на ноги и рвануться вперед. Но если Костовский указал мне сидеть на месте, значит, так было нужно.

Вдруг я услышал громкий голос своего друга:

— Вот он, карманный вор, держите его, держите!

Я, как подкинутый мощной пружиной, вскочил и увидел, что мордастый рвется к передней двери автобуса, а Костовский прочно перекрыл ему путь, упершись в проходе.

Парень бросился назад, расталкивая пассажиров. Склонив голову вниз, он, как разъяренный бык, пробивался к задним дверям. Теперь я смог хорошо рассмотреть его лицо. «Пашка, двери!» — прозвучало в моей памяти. Сообщник Ванюхина приближался ко мне. Встав на его пути, я получил сильный толчок локтем в бок, но успел левой рукой вцепиться в ворот его пальто. Пашка, как испуганный лось, пробивающийся через чащу, потащил меня за собой сквозь толпу. Пытаясь освободиться от меня, он начал сбрасывать с себя свое легкое светлое пальто. И вот оно осталось в моей руке. В это самое мгновение сбоку карманника возник небольшого роста крепкий паренек в защитном солдатском бушлате без погон. Он ловко схватил Пашку за левую руку и закрутил ее за спину.

— Ой, больно! Говорю, больно! — заорал вор. — Отпусти, скотина! Попишу[9]. Ой, ой, ой!

Паренек невозмутимо продолжал сгибать здоровенного Пашку вперед и вниз. Его широкая ладонь с толстыми короткими пальцами оказалась почти у самого затылка.

— Все, кранты, — взмолился карманник, и ему было позволено немного выпрямиться.

Теперь на нашей стороне был весь автобус. Отовсюду неслись возмущенные возгласы, а одна расхрабрившаяся старушка пыталась дотянуться своим сухоньким кулачком до толстого Пашкиного носа, смешно подпрыгивая и повторяя визгливым голосом, что на прошлой неделе у нее в автобусе выкрали узелок с деньгами.

Автобус остановился. Двери открылись, и я увидел, что Юрка уже стоит у задних дверей на земле и, широко расставив руки, словно готовясь обнять, поджидает Пашку.

Как только задержанный оказался на ступеньках, он сделал рывок и попытался отбросить от себя нашего помощника.

— Врешь, не уйдешь. — Паренек в бушлате был начеку и снова зажал Пашку так, что тот заверещал как раненый заяц.

— Лучше не брыкаться, — произнес Костовский, когда мы все оказались на земле.

— Верно, — подтвердил паренек, — так можно и без руки остаться.

Юрка взял карманника за свободную руку, но паренек сказал, что этого не требуется, и Костовский с ним согласился. Так, группой, мы и направились к ближайшему отделению милиции. Пашка — в центре, паренек «из воздушно-десантных», как он себя назвал, — чуть сзади, мы с Юркой — по бокам, а потерпевшая, у которой вор вытащил — это я узнал позднее — пять рублей, — впереди.

— Ну что, Хайм, решил переквалифицироваться? — спросил карманника Костовский.

— Отпустите, ребята, — в ответ захныкал Пашка жалобным голосом, — поверьте мне, век свободы не видать, это в последний раз, матерью родной клянусь, что этого не повторится.

— С такими руками, как у тебя, этого не должно вообще быть: ведь гребешь из кармана, как медведь лапой мед из улья, — засмеялся Юрка, — а что касается твоей клятвы, то позволь тебе не поверить. И чтобы не греб больше по карманам, твоим рукам будет найдено достойное применение на лесоповале.

— Поверьте, ребята, поверьте, — опять взмолился Пашка. Вся воинственность его пропала, словно это был не тот человек, который за несколько дней до сегодняшнего на моих глазах орудовал с Ванюхиным, а сейчас, несколько минут назад, буйствовал в автобусе.

— По-моему, вы должны отвечать за кражу, — заметил спокойно демобилизованный из воздушно-десантных.

— Ребята, родненькие, клянусь, это в последний раз, — заиграл вор опять ту же пластинку. — У меня с собой денег около тысячи рублей, заберите все, но только отпустите, — не унимался Хайм.

— Дешево оцениваешь, — рассмеялся наш добровольный помощник.

— Весь век в долгу буду, только отпустите, — продолжал упрашивать карманник.

— Ну ладно, хватит, — резко оборвал я его мольбы и причитания, а затем, обращаясь к Костовскому, добавил: — Так это он в тот раз помог Ванюхину улизнуть от меня.

— Вот это да! — Юрий громко присвистнул и даже подпрыгнул на месте. — Где Ванюхин? — набросился он на Хайма.

— Отпустите, скажу.

— Ничего, сейчас с тобой побеседует дядя Миша, — успокоился неожиданно Костовский. — Ты расскажешь, как зарезали девушку в трамвае.

— Сукой буду, это не я! — завизжал Хайм и упал на землю, увлекая за собой паренька в бушлате. — Не я, не я! — катался он по земле, разрывая на себе одежду, на губах у него выступила пена. С ним началась истерика.

До милиции нам пришлось тащить этого бугая на руках — так он ослабел от страха, так перепугался, узнав, что ему придется отвечать за все.

— Не я, не я, не резал я эту девку, — бормотал он, бессмысленно закатывая глаза.

Вечером следующего дня Михаил Николаевич сообщил нам с Костовским:

— Беру вас обоих, — он посмотрел на меня, — хотя ты еще и не в форме. — Он имел в виду мою руку. — Но отказать в этом тебе было бы несправедливо.

— Все рассказал?! — возликовал Костовский.

— Рассказал, — устало подтвердил дядя Миша. — Пять часов словесного поединка закончились в мою пользу, а точнее — в пользу истины и справедливости, — пошутил подполковник.

— И где же Ванюхин? — заторопился я.

— Дядя Миша, не говорите, — засмеялся Костовский, — сейчас же побежит брать. — Он весело хлопнул меня по плечу.

— Завтра встречаемся здесь в половине четвертого утра. Тогда все и узнаете, а сейчас отдыхать.

В эту ночь сон не шел ко мне. Подушка казалась маленькой и слишком жесткой, рука болела, как в первые дни после травмы. Забывался я лишь на мгновения, и мне сразу же начинал сниться Ванюхин с ножом в руке, а временами Надя с застывшей струйкой крови в уголке мучительно сжатых губ.

Но ранним утром я поднялся отдохнувшим и бодрым.

У здания управления уже стояла светлая «Волга ГАЗ-24». Дядя Миша был у себя. Вскоре явились Костовский и молодой оперативник лейтенант Савенков. Он пришел на работу в милицию из бригадмильцев.

— Ванюхин скрывается на чердаке дома по улице Карла Либкнехта, сто пятьдесят семь — это сообщил задержанный вами Пузырных, — сказал дядя Миша.

— По кличке Хайм, — не удержался Костовский.

— До чего же ты любишь клички, просто преклонение какое-то перед этими собачьими именами, — заметил дядя Миша, а затем продолжил: — Дом номер сто пятьдесят семь, одноэтажный, на восемь отдельных квартир, так что чердак там большой, заблудиться можно. Вот его примерный план по рассказу Пузырных, лаз на чердак со двора по приставной лестнице. Показания Пузырных о плане дома и чердака я не проверял на месте, появление любого нового человека в этом районе насторожит Ванюхина. Но я взял документацию из городского бюро технической инвентаризации домостроений. В соответствии с ней сведения, полученные от Пузырных, отвечают действительности. Операцию будем проводить так. — Дядя Миша помолчал, еще раз прикидывая в уме все детали, а затем подробно разъяснил диспозицию каждого из нас.

…Машину мы остановили за квартал от дома № 157. В предрассветной тишине осторожно приблизились к стоящему немного на отшибе, в стороне от других строений, большому деревянному дому. Я и Савенков остались внизу, расположившись так, чтобы мне была видна половина крыши, скат которой обращен во двор, а Савенков контролировал скат, выходящий на улицу. Михаил Николаевич и Юрка по приставной лестнице неслышно поднялись на чердак. В неверном утреннем сумраке мне было видно, как их расплывчатые фигуры одна за другой пропали в слуховом окне. И сразу наступила звенящая тишина. Что тишина может звенеть, я бы никому не поверил, если бы не испытал этого сам. Сколько я ни вслушивался, ни одного подозрительного шороха уловить не мог, а тишина казалась мне звенящей.

Прошло минут сорок, и, хотя до восхода солнца было еще далеко, я стал более четко различать окружающие меня предметы. Теперь можно было рассмотреть, что крыша дома покрыта железом, а фронтон украшен затейливой деревянной резьбой. Дом был старинный, из тех, что достались Иркутску от старого купеческого города.

Между тем томительное ожидание превращалось в невыносимую пытку. Воображение мое рисовало самые страшные картины, какие только можно себе представить. Во мне все увереннее крепло предположение, что Ванюхин сумел подкараулить Фомина и Костовского и без шума прирезать обоих. Временами я порывался бежать к лестнице, но силой воли подавлял это желание, заставляя себя стоять на месте. Минут через пятьдесят, показавшихся мне вечностью, я увидел, что в воротах появился Савенков. Он сделал вопросительный жест в сторону крыши: тоже не вытерпел. «Ну что там?» — говорил весь его вид. Я махнул рукой, и он удалился на место.

Вдруг где-то вдали прокричал петух, и одновременно с его криком я услышал неясный говор, раздавшийся в глубине чердака, а затем нервный Юркин смех. Сразу же отлегло от сердца и пропали страхи, которые до этого казались обоснованными, реальными. Сейчас они стали просто смешными. Фомин и Костовский больше не таились — значит, все в порядке.

Первым на лестнице появился Юрка. Он приветственно помахал рукой и, опустившись на три ступеньки, остановился. Вслед за Костовским из чердака выглянул Ванюхин. На лестницу он ступил как-то неуклюже, и Юрка поддерживал его, помогая спускаться по ступенькам. И последним появился на крыше Михаил Николаевич. Он приостановился, выпрямился во весь свой небольшой рост, довольно прищурил глаза и несколько секунд смотрел в сторону восхода.

— Благодать-то какая, — громко сказал дядя Миша и быстро начал спускаться вниз.

Когда Костовский, а вслед за ним Ванюхин оказались на земле, я был уже около лестницы и понял причину неуклюжести преступника. Его руки, вытянутые вперед, были скованы наручниками. Хорошо зная нрав Ванюхина, подполковник Фомин продумал и принял необходимые меры безопасности.

Лицо у Ванюхина было в отеках, с нездоровым желтоватым оттенком, а в утреннем свежем воздухе улавливался крепкий запах водочного перегара. Увидев и узнав меня, он небрежно сплюнул и с ненавистью прошепелявил:

— Сопрались корсуны на пир. Саль, что я тебе класа не выресал. — Отсутствие зуба не позволяло ему нормально говорить.

Я хотел ответить ему что-нибудь злое, но в этот момент утренние лучи солнца, брызнув миллионами искорок из-за дальних, но ясно видимых у горизонта синих гор, затопили все ярким ослепительным светом.

— Хотя и прохладно, а денек обещает быть неплохим. — Дядя Миша положил руку на мое плечо. — Ну что же, пошли.

За воротами к нам присоединился Савенков. Пройдя квартал по улице просыпающегося города, мы оказались около ожидавшей нас машины. Костовский и я пожелали идти пешком, а Фомин и Савенков, усадив задержанного между собой, поехали в управление.

— Навести с утра Надю, — сказал Фомин, перед тем как «Волга» тронулась.

— Не пустят.

— Я позвоню, пустят.

Костовский был восхищен предусмотрительностью дяди Миши. Оказывается, когда они забрались на чердак, там стояла непроглядная тьма. Двигаться в кромешной темноте — неминуемо на что-нибудь наткнуться и насторожить преступника. Включить свет — последствия те же самые. И дядя Миша применил фонарик с красным стеклом. Прикрывая его рукой и осторожно передвигаясь в неярком красноватом свете, они наконец натолкнулись на логово Ванюхина. Тот крепко, с храпом, спал, опорожнив накануне вечером не менее бутылки водки. И только когда на него были надеты наручники, Ванюхин сообразил, в чем дело, но было уже поздно.

В то утро я впервые за много дней с радостью поднимался на второй этаж по лестнице, ведущей в приемный покой хирургического отделения. На душе было светло.

8. Последний из могикан

О нем у нас ходили самые противоречивые слухи. Одни считали, что он уже давно завязал, другие — что это опытный, коварный и хитрый карманник. Споры возникали не только среди нас, бригадмильцев, но и среди оперативных работников уголовного розыска. Для споров были основания. Малышка — такая у него была кличка — в трамваях, автобусах и магазинах появлялся довольно редко и не без причин. Он не болтался часами в магазинах, не толкался без дела на остановках, как это делали другие карманные воры. Малышка заходил в магазин, когда ему нужно было что-то купить, садился на трамвай или в автобус, когда ему нужно было куда-то ехать. Но нет-нет да и поступали в милицию заявления о крупных карманных кражах. Многие из нас в этих случаях грешили на Малышку: потерпевшие часто описывали приметы человека, похожего на него. Свою кличку получил он из-за маленького роста, хотя от роду ему было около тридцати пяти.

Карманные кражи имеют свою специфику доказывания. Обычно это тайная кража, о которой потерпевший узнает не сразу, он ее не замечает и если говорит, что около него вертелся какой-то человек, и даже опознает этого человека, доказать кражу будет невозможно: ведь потерпевший не может утверждать, что именно опознанный совершил преступление.

В нашей картотеке Малышка больше числился по той причине, что его знал Михаил Николаевич. В 1944 году Малышка судился за карманную кражу, и в то время Фомину пришлось им заниматься. У дяди Миши сложилось мнение, что Малышка неисправим. Почему у подполковника сложилось такое мнение, он не говорил. Но его убеждение было твердым, непоколебимым, несмотря на то что, освободившись из мест заключения, Малышка после войны окончил институт и сейчас работал старшим инженером в Гипрограде.

Я видел его фотографию: строгое, волевое лицо, твердый, прямой взгляд. Создавалось впечатление о решительном, даже беспощадном человеке. Но встречаться мне лично с Малышкой не приходилось.

…Шли экзамены за восьмой семестр, четвертый год моей учебы. В общежитии мы жили все так же втроем, все в той же комнате. Общежитие стало для нас родным домом. Июль в этом году выдался на удивление теплым, мягким. Тополя отцвели рано, и белоснежный пух кружил в воздухе, попадал на лицо, лез в глаза, застревал в волосах и, наконец, плотным слоем скапливался в углублениях между проезжей частью и тротуарами, где его вечерами поджигали мальчишки, бегавшие наперегонки с огнем. А нам хотелось бродить по затемненным старым улицам, вдыхать прохладный вечерний воздух, перемешанный с запахами еще теплого асфальта, слушать нескончаемый говор сильной реки и мечтать, мечтать, мечтать о будущем. Днем же хотелось на природу, в мягкую прохладу парка, леса, к прозрачно-зеленоватым водам реки. Игорь выбирал для этого часы, но мы с Жорой временем не располагали. Откровенно говоря, в течение года мы кое-что запустили и теперь не отрывались от учебников. Без стипендии ни мне, ни Жоре было нельзя. Игорь подсмеивался над нами:

— Зато всех карманников в городе переловили. Посмотрим, что с вами будет на государственном праве и процессе. Это вам не «уголовка» — осмотр места происшествия, объект, субъект, прямой и косвенный умысел, — это предметы поглубже.

Под «уголовкой» он имел в виду уголовное право и криминалистику. К этим дисциплинам мы питали особую слабость. Игорь же готовился стать адвокатом и потому особое внимание уделял цивильным отраслям права. Часто он представлял себя в зале суда, приосанивался перед зеркалом, кстати и некстати вставлял в свой разговор фразы на латыни. Что и говорить, занимался он целенаправленно, планомерно, устремленно, поэтому в период сессии ему не приходилось и не требовалось, как нам, корпеть над учебниками. Мы же сидели день и ночь, и это позволяло нам сдавать не хуже его. Правда, у нас было твердое правило: в ночь перед экзаменом хорошо выспаться и утром зубрежкой больше не забивать голову, лучше спокойно прогуляться по городу.

Так поступили и в этот раз. Экзамен был назначен на четырнадцать часов, и мы с Жорой по своей бригадмильской привычке с утра решили заглянуть в магазины.

Жора сиял как новенький медный грош. Настроение у него было отменное. По его виду никто бы не мог и подумать, что вчера вечером между ним и Игорем произошла серьезная стычка. Одурев от учебников, мы с Жорой решили побродить вблизи общежития по многочисленным, плохо освещенным переулкам. И в одном из них совсем неожиданно увидели Игоря с Валентиной. Она училась в финансово-экономическом институте и считалась невестой Игоря. По крайней мере, он часто фантазировал о том, как они с Валентиной будут строить семейное счастье после окончания учебы. От его философствований на эту тему Жора морщился, как от зубной боли, и иногда, едва разжимая губы, говорил только одно слово: «Мещанство».

Стройный, в модных светлых брюках, Игорь уверенно шагал, поддерживая Валентину под руку. Даже в темноте эта пара выглядела довольно эффектно. И тут Жору как будто бес подтолкнул:

— Припугнем?

Я согласился.

Обогнав гуляющих Игоря и Валентину по другой стороне улицы, мы вышли им навстречу и спрятались за углом, а когда они поравнялись, неожиданно, прямо перед ними, выскочили, и Жора дурашливо закричал:

— Часы и деньги!

Мы уже приготовились смеяться, но произошло неожиданное: Игорь, оставив Валентину, стремительно бросился наутек, слышен был только частый топот его ног и мелькали в темноте светлые брюки.

Ситуация стала такой комической, что мы трое, включая Валентину, дружно рассмеялись. Пробежав метров сто и услышав наши веселые голоса, Игорь остановился, а когда мы его окликнули, он нехотя возвратился, приблизившись к нам, как побитый бычок.

С нами он не захотел разговаривать и обратился к Валентине:

— Пойдем, я тебя провожу.

От веселости Валентины не осталось и следа:

— Нет, с тобой я не пойду, уж больно ненадежный ты провожатый.

— И спутник жизни ненадежный, — добавил Жора.

Самолюбивый Игорь не выдержал.

— Хамло, — грубо бросил он Китаеву.

— Слизняк, думаешь только о себе, — ответил Жора. — Я тебя давно раскусил. Все ты делаешь ради себя: и учишься для себя, и общественник ты липовый, и теннисом занимаешься для себя, и с Валентиной вот ходишь, как мы увидели, только для себя.

— Да перестаньте вы! — Я не хотел, чтобы при Валентине все заходило так далеко, хотя в Игоре мне многое не нравилось: его постоянное позерство, насмешки над другими часто выводили меня из равновесия на протяжении всех этих лет. А сейчас вот оказалось, что Игорь вдобавок еще и трус, что я подозревал с момента нашего знакомства.

— А ты не перебивай, — вмешалась неожиданно Валентина, — Жора говорит правильно. — В ее голосе послышались едва сдерживаемые слезы.

— Не расстраивайся, Валюша, пойдем, мы тебя проводим, — ласково обратился к ней Жора. — Я уже все сказал.

Втроем мы направились к общежитию, где жила Валентина, а Игорь остался один. Несколько раз я оглядывался — его светлые брюки белели в темноте все на том месте, где мы его покинули.

Когда же мы вернулись в общежитие, то увидели, что койка Игоря ощетинилась голыми пружинами.

Через минуту к нам в комнату ввалился улыбающийся Олег Белоусов, студент нашей группы, проживающий этажом выше. Под мышкой он держал туго свернутый матрац, а в другой руке — подушку, простыни и одеяло.

— Принимаете?

— С удовольствием, — сказали мы в один голос.

Такие вот события произошли накануне вечером. А сейчас у Жоры был такой вид, будто он давно забыл о всех неприятностях. Мы заглянули в магазин «Спорттовары», чтобы немного развеяться, как сказал Жора, перед предстоящим экзаменом.

В предобеденные часы в магазине было тихо и спокойно. Немногочисленные покупатели не торопясь разглядывали товары. У отдела рыболовных принадлежностей стоял небольшого роста аккуратный мужчина в хорошем коричневом костюме, который ладно сидел на его некрупной стройной фигуре. Проходя вдоль противоположных витрин, я взглянул в его сторону и увидел, что он пробует на крепость рыболовную жилку и, улыбаясь, что-то говорит продавщице, молоденькой раскрашенной девчонке. Незнакомец ничем не привлек мое внимание, но, когда мы отошли в сторону, Жора сказал мне, понизив голос:

— Малышка.

— Где? — встрепенулся я.

— Спокойно, не оглядывайся. Около куклы, покрытой косметикой. — Жора имел в виду размалеванную продавщицу.

После этих слов он отошел от меня, сделав вид, что мы совсем не знакомы. Я направился к выходу и заметил, что коричневая фигура уже маячит у других дверей. Прикинув направление, я понял, что Малышка движется к автобусной остановке «Вторая Пролетарская», расположенной через улицу наискосок от магазина. Я обогнал его и пристроился в хвост небольшой очереди из семи-восьми пассажиров. Чуть скосив взгляд в сторону, я видел, что Малышка стоит сзади меня на два человека.

Автобус маршрута улица Марата — Вокзал подошел буквально через пару минут. Быстро заскочив в заднюю дверь, я увидел, что Малышка перед посадкой внимательно оглядывается и лицо его выражает удовлетворение. Он садился последним.

По опыту я знал, что большинство карманников, опасаясь слежки, не любят, когда после них кто-то садится в автобус.

Войдя в салон, Малышка проскользнул мимо меня и остановился за женщиной. И — о чудо! — я увидел, как его маленькая левая рука змейкой нырнула в глубину сумочки, но вернулась оттуда без добычи. Через секунду он повернулся ко мне, сделав вид, что его что-то заинтересовало за окном автобуса, при этом его рука мягко коснулась, только коснулась моего пояса. И все.

У меня в маленьком карманчике брюк — пистончике — лежали туго свернутые в несколько раз три трешки — девять рублей. Жалкое богатство студента. Сегодня утром я с трудом втиснул их туда и сейчас не мог даже предположить, что Малышка их так легко вытащил. Без полной уверенности, просто так, ради страховки я прошелся рукой по пистончику. Невероятно, но факт! Денег на месте не было. Буквально несколько секунд Малышка находился в контакте со мной, и такие результаты! Мне просто не поверилось, и я вторично ощупал свой пояс. Так и есть: плакали обед и ужин студента.

А Малышка уже заторопился к выходу. Была объявлена остановка «Гигант». Я вышел вслед за ним, все еще сомневаясь в совершившемся. Но нужно было действовать. Как только Малышка оказался на тротуаре, на его плечо крепко легла моя рука.

— Ну что, Костя? Попался!

Малышку звали Константином — это было мне известно. Он дернулся от меня в сторону, как под ударом электрического тока, но моя рука еще крепче сжала его плечо.

— Спалился, дорогой, — не без злорадства сказал я.

— Подожди. — Он почти оправился от растерянности. — Сколько я у тебя взял?

— Разберемся в управлении.

— Отпусти, верну в десять раз больше, — начал он упрашивать меня.

Я не отвечал, а в голове одна за другой теснились мысли: «Задержание один на один. Кража без свидетелей. Главное мое доказательство — это заявление о купюрах и о том, как они свернуты. Эти деньги должны быть обнаружены при обыске Малышки. Тогда ему не уйти от ответственности. Значит, не дать возможности выбросить деньги, избавиться от важного вещественного доказательства».

По тому, как растерялся Малышка, я чувствовал, что украденные деньги в одном из его карманов.

Мысленно занятый собиранием и исследованием доказательств, я на какой-то миг утратил контроль над задержанным, Малышка резко рванулся в сторону и бросился через улицу, прямо перед движущимся автомобилем. В ту же секунду, не раздумывая, я прыгнул с тротуара вслед за ним. Передо мной мелькнуло беломраморное лицо водителя, раздался звук клаксона и визжащий скрип тормозов. Я чудом увернулся от удара, проскочив перед капотом автомобиля в нескольких сантиметрах, и побежал вслед за Константином. Он на бегу лихорадочно ощупывал свои карманы.

«Хочет выбросить деньги, нужно привлечь еще свидетелей», — подумал я и одновременно с возникшей мыслью громко закричал:

— Стой! Стрелять буду!

Прохожие недоуменно оборачивались. Какой-то человек с противоположной стороны улицы бросился наперерез Малышке, но тот успел юркнуть во двор, как грызун в спасительную нору.

Первое, что я увидел, оказавшись во дворе, — Малышка резким движением швырнул деньги в открытую входную дверь какой-то квартиры. Это заметил не только я, но и заскочивший во двор вслед за мною незнакомый молодой парень.

Малышка же бросился к забору, и, когда был готов повиснуть на нем, я резко ударил его в челюсть. Он мешком свалился в мусорную яму, наполненную отбросами, перемешанными с жидкой известью. Пока он барахтался в грязи, я попросил непредвиденного помощника зайти в квартиру и поднять выброшенные деньги, предупредив, чтобы он не показывал их мне. Эта мера была необходима, чтобы не смазать доказательственную силу моего заявления о совершенной краже. Молодой человек оказался смекалистым. Выйдя из квартиры, он лишь коротко кивнул мне, подтверждая, что разыскал и подобрал деньги. Доказательств против Малышки прибавилось. Затем вдвоем мы извлекли карманника из помойки. Боже мой, что у него был за вид! В своем элегантном коричневом костюме он стал похож на вывалянную в грязи курицу.

Малышка прекрасно понимал, что его положение еще более усугубилось по сравнению с тем моментом, когда я обратился к нему по выходе из автобуса. Поэтому он взялся за обработку моего добровольного помощника и будущего свидетеля по делу:

— И охота тебе нос совать не в свои вопросы? Ты думаешь, что это так просто кончится? После отсидки под землей найду и пришью.

Но паренек был крепок не только физически. На все угрозы он лишь улыбался и еще крепче сжимал локоть преступника. Мы вели его, придерживая за рукава с двух сторон, и старались не вымазаться о его одежду. И этим он не преминул воспользоваться в подходящий момент, но менее подходящий, чем тот, когда он пытался ускользнуть от меня перед капотом движущегося автомобиля. Из-за угла навстречу нам тихо выполз грузовик, и, как только он, выйдя из поворота, начал набирать скорость, Малышка рванулся из наших рук, выскочил на проезжую часть и уцепился за борт автомобиля. Я бежал, напрягая последние силы, а грузовик увеличивал скорость. Малышка уже начал подтягиваться на борт. Еще мгновение — и он окажется в кузове. Из последних усилий я сделал отчаянный рывок и уцепился за его одежду, всей тяжестью повиснув на беглеце. Теперь я уже не боялся измазаться, и мы оба упали на асфальт. Малышка был внизу, я сверху, но мои локти и колени пробороздили асфальт, и их защипало так, будто я оказался на костре. У Малышки кровоточила ободранная щека. После этого он смирился с поражением и до самого управления вел себя, как говорится, тише воды, ниже травы. Но перед дежурным устроил концерт, разыгрывая из себя невинную жертву и пытаясь опорочить нас. И в это время со второго этажа спустился дядя Миша. Он зашел в дежурную часть, и Малышка сразу обмяк и притих.

Покончив с оформлением документов, Михаил Николаевич крепко пожал руку пареньку, оказавшему содействие в задержании, и повел меня на второй этаж отмываться от грязи и мазать зеленкой мои локти.

— Забегал на минуту Китаев и ради шутки сказал, что ты сегодня повяжешь Малышку. Что-то он сегодня больно веселый, я ему не поверил, а он оказался пророком, — сообщил мне подполковник.

— А где он сейчас?

— Убежал на экзамен.

— Черт возьми. — Я посмотрел на часы и только сейчас вспомнил о предстоящем экзамене по государственному праву. — Опоздаю.

— Не волнуйся. — Дядя Миша положил на мое плечо руку. — «Волга» начальника управления тебя подбросит, я договорился. А после экзамена заходи. Ну, ни пуха!

— К черту, — сказал я и помчался вприпрыжку по коридору, а затем через три ступеньки по лестнице, провожаемый удивленным взглядом постового при выходе из управления.

После экзамена мы снова встретились с Михаилом Николаевичем.

— Четверка, — сообщил я ему.

— Неплохо, но лучше была бы пятерка, — заметил Фомин и без перехода обратился к нашим делам: — А ты меня сегодня обрадовал, молодец. Понимаешь, прошло много лет, а я все не верил этому Малышке: уж больно гнилое у него нутро. Когда привлекали его в сорок четвертом, узнал я, что «поймался» он тогда специально, чтобы не пойти в армию и не попасть на фронт. Возраст-то у него был призывной. Вот и отсиделся в лагерях. А после стал вроде порядочным человеком. Но не верил я ему, не верил! Иногда думал: ошибаюсь, зря держу человека под подозрением. Ведь прямых-то улик не было. А ты сегодня расставил все точки над «i». Теперь видно, кто есть кто. В общем, молодец!

— Да и мы все тоже говорили о Малышке, спорили, лазит он по карманам или нет. А теперь выходит на поверку, что ворюгой он был, ворюгой и остался, только стал более квалифицированным.

И я еще раз рассказал уже во всех деталях Фомину о том, как ловко Малышка обчистил мой карман и с какой изобретательностью пытался замести следы, уйти от возмездия.

— Пиши рапорт для личного дела, а я посмотрю, сколько у тебя уже задержаний. Тут мы как раз решаем один вопрос, — дядя Миша загадочно улыбнулся.

— Можете не считать. Малышка сто сорок восьмой.

— Для порядка все же посчитаю, — продолжал улыбаться дядя Миша. — Но не сомневаюсь, что ты достоин высокой комсомольской награды, — интригующе закончил он.

9. На практике

Ура! Надя наконец вернулась из санатория, куда ее отправили долечиваться. Это была для меня радость, большая радость. В то же время было немножко и грусти. Через два дня я уезжал на практику. Правда, в свой родной городок — это в какой-то степени скрашивало мою печаль, тем более что Надя обещала приехать туда месяца через два после ликвидации всех «хвостов», появившихся за время болезни.

Городок наш — средний районный центр на транссибирской магистрали, его рассекает река, вернее, две ее протоки, так что город делится на три части. Высокогорная — от подножия горы Вознесенка — протянулась вдоль правого берега русла, здесь когда-то в предгорьях Саян обосновались первопроходцы, с их легкой руки это место именуется «город»; средняя — между двумя водными протоками, на острове, — называется «слобода»; самая большая, основная часть не имеет названия, с момента основания городка в ней жил трудовой люд. Здесь находится железнодорожная станция. В условиях Сибири и тем более в старинных городках без промышленности пролетариат мог зародиться только на железной дороге, и надо сказать, что в самом начале века рабочие Н-ска оставили достойный след в революционной истории.

Но перейдем к моей стажировке.

Прошло уже почти три десятка лет, а я все еще живо, во всех подробностях, как будто это случилось несколько минут назад, помню один случай и то ощущение, которое не обмануло меня, хотя и возникло так стремительно, так неожиданно. Впрочем, неожиданно ли?

Был на исходе девятый месяц моей работы в качестве стажера следователя. Я кое-чему научился, и начальник отделения Иван Федорович Сычев, авторитет которого для меня был непререкаемым, доверял молодому специалисту уже довольно сложные уголовные дела. Работать приходилось много, по двенадцать-четырнадцать часов в сутки. В то время профессию следователя я считал самой главной и интересной на земле и ни о чем ином думать не хотел. Другие следователи, мои коллеги, — в следственном отделении их было четверо кроме меня — на этот азарт смотрели снисходительно и, будучи людьми семейными, всегда с удовольствием уступали мне право выезда на место происшествия, тем более если это было в ночное время. Так что оперативные дежурные милиции довольно часто поднимали меня с постели, а то вытаскивали прямо с вечера танцев — дело молодое! — или прерывали киносеанс на самом интересном месте фильма. Администратор обычно громко называл мою фамилию и добавлял:

— На выход!

Волей-неволей приходилось идти заниматься прозой жизни, порой сталкиваясь с ее довольно печальными, а подчас отвратительными сторонами. В этих случаях около кинотеатра «Звезда» меня ожидал милицейский газик с никогда не унывающим шофером Колей, и Наде приходилось одной досматривать кинофильм.

…История эта началась в один из жарких пыльных дней, которыми отличался наш городок летом. Вернее, она началась поздним вечером предыдущего дня, а ее участником я стал на другой день с момента, когда меня пригласил к себе Иван Федорович.

— Вот что, Андрей, — сказал он, — вчера вечером совершено дерзкое разбойное нападение, тебе придется заняться этим делом.

Потерпевшей, как принято называть на языке процессуального закона, оказалась довольно симпатичная девчушка с озорным взглядом серых глаз. Сейчас она уже справилась с потрясением и достаточно связно восстановила картину происшедшего. По крайней мере, после уточняющих вопросов я четко представлял, как это случилось: не отрываясь от сухих фраз протокола, мое воображение рисовало следующее.

В городском парке закончились танцы. В одиночку и группами молодежь растекается по улицам засыпающего города. Слышны шутки, радостный смех, веселый разговор. Звонкие голоса постепенно удаляются от парка, и вскоре все смолкает, исчезают последние прохожие. Только двое упорно петляют по улицам, выбирая темные места и ожидая, когда полностью стихнет оживление. На перекрестках они замирают и, озираясь, прислушиваются к звукам. Останавливаются на улице Пролетарской. Кругом тишина. Город засыпает…

Но вдруг послышалась быстрая дробь каблучков. Так ходят люди только по знакомым улицам. Темнота, а шаги, как ходики, размеренны и четки. Валя Рыжкова торопится на работу в ночную смену. После десятилетки девушка третий год работает на фабрике. Необходимость заставила: отец умер, а кроме Вали в семье еще пятеро младших. Безбоязненно, ничего не подозревая, она приближается к тем, кто укрылся в тени забора.

Валя поняла происходящее только тогда, когда увидела холодно сверкнувшую сталь ножа. Хриплый голос скомандовал:

— Часы!

Девушка закричала и бросилась назад, но попала в объятия второго, зашедшего сзади.

— Молчи! Иначе убью. — На нее смотрел верзила в маске, закрывающей глаза, виден был только кривившийся в злобной усмешке рот с блестящим золотым зубом.

Дрожащими руками Валя расстегнула браслет, и часы утонули в большущей ладони золотозубого.

— Деньги есть? — Грубые руки обшарили карманы, облапали грудь. — Иди и не оглядывайся!

Рыжкова бросилась бежать в сторону перекрестка. Метров через пятьдесят она посмотрела назад, но там никого уже не было. Только тогда она остановилась, и ее по-настоящему сковал страх. Обессиленно прислонившись к забору и теряя сознание, девушка сползла на землю. Здесь ее и обнаружили рабочие, возвращающиеся после смены.

Рассказ Вали почему-то потряс меня сильнее, чем самые замысловатые убийства, которые в ту пору часто случались в нашем тридцатитысячном городке: война завязала много узлов, развязать их сразу и навсегда было не так-то просто.

В мыслях я постоянно обращался к происшедшему, оно не выходило у меня из головы, хотя думать только об одном не располагал временем. В те годы в производстве следователя было до двух десятков дел одновременно, а то и побольше. И расследовать их приходилось враз. Утром допрашиваешь свидетелей одного преступления, к обеду — другого, к вечеру — третьего, а то и вперемежку. Частые и непродуманные амнистии поддавали жару, особенно в этих местах. Так что для творческой работы и профилактики просто не оставалось времени. Сейчас следственные органы имеют возможность этим заниматься, но я думаю, что все же именно в те годы был заложен фундамент для профилактики преступлений. Прежде чем не допустить, нужно все раскрыть, а когда все преступления раскрываются, можно заниматься и работой по предупреждению новых.

К сожалению, ни в ближайшие, ни в последующие дни по делу о дерзком нападении, как назвал его мой руководитель, я никаких улик собрать не смог, хотя мне активно помогали два оперуполномоченных уголовного розыска — сейчас их называют инспекторами. Мы не только не могли напасть на след злоумышленников, но и дали возможность совершить новые преступления. Разбойные нападения посыпались как из рога изобилия. Судя по почерку, действовала та же группа. Анализируя протоколы допросов, я рисовал в воображении все новые и новые картины грабежей и разбоев.

…На центральной улице города даже ночью можно собирать иголки: фонари заливают все вокруг ярким светом. По тротуару идет пожилая женщина с хозяйственной сумкой. У Денисовой закончился трудовой день, и она спешит домой. Сзади доносятся торопливые шаги. Идут двое.

«Молодежь. Задержалась», — думает Денисова и с материнской нежностью вспоминает своих сыновей: старший работает на далекой стройке, младший служит в армии. «Чем они сейчас занимаются?» — пытается представить Денисова.

Из задумчивости ее выводит резкий толчок в спину, она теряет равновесие. В следующее мгновение сумка вырвана из рук, и два парня огромными скачками устремляются в темный переулок.

— Сыночки?! — успела вскрикнуть женщина.

В ответ раздался наглый смех и ломающийся голос:

— Молчи, бабка, если жить…

Дальше слов она не расслышала.

Преступники не гнушались ничем. За безнаказанностью следовала наглость. Наступила осень, сумерки приходили рано, и если прежде нападающие предпочитали действовать поздним вечером, то теперь они начинали грабить сразу же с наступлением темноты.

…Секретарь Алла Тишковская задержалась на работе дольше обычного и вышла из здания, когда темно-синее небо было усеяно яркими звездами, а со стороны реки долетало прохладное дыхание ветра, он изредка доносил звуки, которых днем совершенно не слышно: лай собак, мычание в слободе. Алла не торопясь подошла к реке, пересекла ее по мосту и направилась домой по слабо освещенной улице, ведущей к окраине слободки. Впереди замаячили фигуры двух мужчин: один высокий, косая сажень в плечах, другой щуплый, среднего роста. Они шли медленно, и Тишковская постепенно догоняла их. Оставалось не более тридцати шагов, мужчины остановились, было слышно, как они о чем-то переговариваются. Алла хотела перейти на другую сторону улицы, но передумала. Поравнявшись с неизвестными, почувствовала резкий запах спиртного и с неприязнью подумала: «Пьяницы».

Неожиданный резкий удар в затылок опрокинул ее на землю. Дальше все происходило, как в детективном фильме. Над ней склонились два лица: первое было закрыто черной полумаской, мелькнули лишь оскаленные зубы, один из которых отливал желтизной; второе, в очках с сильно выпуклыми стеклами, напоминало маску водолаза. В ужасе Алла дико закричала.

— Да заткни ты ей глотку! — грубо выругалась полумаска.

Липкая рука сдавила губы и нос: задыхаясь, Алла потеряла сознание.

Почти еженедельно в своих протоколах я фиксировал случаи один разнообразнее другого. По городу поползли слухи — один невероятнее другого, были обрастали небылицами. В горкоме партии было проведено специальное совещание, на улицах патрулировал почти весь личный состав местной милиции и десятки членов БСМ. Люди сбились с ног.

Иван Федорович укоризненно покачивал головой и озабоченно потирал переносицу. Прямых упреков он мне не бросал, все видели, как я измотался и изнервничался: с глазами, красными от бессонницы, я докладывал ему свежие факты и высказывал свои соображения.

«За столько лет работы я с подобным не сталкивался», — говорил Сычев. Он пришел в милицию сразу после войны.

Из области приехали оперативники, но оборотни, как мы прозвали преступников, словно смеялись над нами. Они осмелели настолько, что стали нападать на мужчин, а где встречали сопротивление — применяли холодное оружие.

И вдруг все стихло, как ножом отрезало. Городок наш постепенно успокоился. Новогодние праздники прошли без нервозной для меня обстановки, уже близился февраль. В природе все шло своим чередом. Несмотря на мороз, на реках в этом году дымились полыньи, изморозь медленно оседала на все окружающие предметы, украшая их причудливыми узорами куржака.

…В тот день я вышел из деревянного домика прокуратуры, где советовался по поводу вновь возникших версий, часов в шесть вечера, надеясь наскоро перекусить в столовой, а затем поработать допоздна. Направляясь к мосту, я смотрел, как посредине реки курится полынья, и размышлял, не перейти ли мне реку наискосок между промоинами по малоутоптанной тропке. До моста оставалось метров семьдесят пять, и я уже был готов свернуть в сторону, чтобы сократить путь и выиграть время, как вдруг во мне беспокойно задрожала какая-то жилка, забилась какая-то пружина…

С крутой насыпи от моста навстречу мне спускались два человека. В синеющих сумерках было трудно рассмотреть, мужчины это или женщины, да и особой остротой зрения я не отличался еще с десятого класса. Странное необъяснимое предчувствие подсказало мне: они, те, чьи преступные поступки я восстанавливал в памяти по мельчайшим деталям в течение полугода.

Какая-то слабость охватила меня; чтобы унять дрожь в руках и ногах, я приостановился и с жадностью хлебнул обжигающе холодного воздуха. Рассудок говорил мне, что такого не бывает, но разумные мысли я отбрасывал.

Незнакомцы неумолимо приближались, я уже видел, что один из них высокий и крепкий, а второй как сморчок около него.

Действуя как сомнамбула, я немного свернул в сторону, и мы пошли точно навстречу друг другу. Я — на насыпь, они — с насыпи. И мне, и им стало ясно, что линии нашего движения неминуемо пересекутся, казалось, что какая-то неведомая сила тянула нас друг к другу. Между нами оставалось шагов пять, когда мы внезапно остановились. Я смотрел на них снизу вверх и видел перед собой две пары настороженных глаз. Как будто со стороны услышал свой охрипший голос:

— Документы у вас есть, ребята?

Может быть, мой отчаянно-испуганный вид и пистолет в прижатой к туловищу руке подействовали на них ошеломляюще. А может быть, у меня в тот момент был воинственно-решительный вид — точно сказать не могу.

— Нет, документов нету, — испуганно то ли прохрипел, то ли прошептал высокий.

— Нет, — срывающимся фальцетом повторил оробело «сморчок».

Почему-то в этот момент я стал спокоен, собран и готов к действиям.

— Кругом, руки назад!

Незнакомцы повиновались.

— Шаг в сторону — стреляю без предупреждения, — добавил я и повел их обратно на насыпь, а затем через мост.

До милиции было немногим более километра, но тот путь мне дался нелегко. Нет, подопечные вели себя нормально, так что редкие прохожие и не подозревали, что я конвоирую их в милицию: идут спокойно два человека, за ними в четырех шагах — третий, который держит руку в боковом кармане пальто, где до боли в пальцах сжимает рукоятку «Вальтера» калибра 7,65.

Не могу сказать, что чувствовали задержанные, но я чувствовал себя прескверно. «Почему они не возражают и не сопротивляются?» — думал я, и воображение рисовало мрачные картины моего положения.

«Вот это практикант! — будут смеяться в милиции. — Напугал людей до смерти, пистолетом махал перед прохожими, видно, душа-то у него заячья».

Я представлял себе, как Иван Федорович, потирая переносицу, будет говорить: «Не ожидал, не ожидал. От кого, от кого, а от тебя не ожидал. Я считал тебя уже опытным следователем, а у тебя нервишки сдали, применил насилие к невиновным. Наверное, нужно тебе отдохнуть».

Одновременно с главной мыслью, как в калейдоскопе, мелькали какие-то отрывочные видения из прошедшей моей короткой жизни.

В двухэтажное здание милиции, обросшее всевозможными пристройками, я привел задержанных почти обессиленный. Наверное, за эти пятнадцать минут у меня появился первый седой волос.

Ответдежурный Володя Багров, энергичный оперативник, знающий, что к чему, понял без всяких слов и увидел больше, чем я: у одного из задержанных во рту блестела желтая коронка. Он быстро развел незнакомцев по разным углам дежурной комнаты, пригласил понятых и приказал помощнику:

— Обыскать!

Я уселся на деревянный диван, стоящий у стены, и равнодушно наблюдал за той суматохой, которая возникла в дежурке. Кажется, происходящее не доходило до сознания и не касалось меня. По-моему, я пришел в себя, когда услышал голос Володи:

— А нож зачем?

Помощник дежурного достал из-за пояса высокого отличный финский нож с наборной рукояткой из цветного плексигласа. У второго ничего не обнаружили, но позднее он рассказал, что по дороге в милицию сумел освободиться от улики.

К утру на столе у прокурора лежали протоколы допросов Евтухова и Поварова, в которых они описали все разбойные нападения, совершенные за полгода. Запирались они недолго: задержание было столь неожиданным, что, по собственному признанию, их словно парализовало.

Володя Багров в эту ночь потрудился тоже на славу, не покладая рук. В местах, указанных преступниками, было изъято множество вещественных доказательств.

Читатель, особенно искушенный в вопросах криминалистики и психологии, скажет: «Ерунда!» Я и сам не перестаю удивляться: «Как же это произошло?»

Потерпевшие опознали грабителей. Суд приговорил их к длительным срокам лишения свободы.

Позднее я выступил с официальным отчетом, опубликованным Всесоюзным научно-исследовательским институтом криминалистики в информационном сборнике для прокурорско-следственных работников. Про это дело я тогда сухо написал…

«…Допросами потерпевших были установлены приметы преступников. Один из них был темноволосый, выше среднего роста, широкоплечий. Приметы второго преступника: блондин, невысокого роста, круглолицый, курносый, с ямочкой на подбородке…»

Сейчас по прошествии многих лет я все же склонен считать, что в этом деле при задержании преступников у меня сработало какое-то шестое чувство. Не случайно сейчас ведется много разговоров о нераскрытых возможностях человека. Об этом шестом чувстве следователя я позднее попытаюсь рассказать со слов одного коллеги по профессии.

Часть вторая

Я — СЛЕДОВАТЕЛЬ

1. Первые шаги

И вот наконец свершилось то, о чем я так давно мечтал, что с таким нетерпением ожидал, к чему упорно стремился все прошедшие годы: после завершения практики сдал государственные экзамены, получил диплом об окончании университета и по распределению назначен следователем Н-ской межрайонной прокуратуры в свой родной город. Надя получила назначение туда же.

Не хочу хвалиться, но дела мои пошли сразу неплохо. И это даже не моя заслуга — сказалась школа, пройденная под руководством дяди Миши, в какой-то степени заменившего мне погибшего на фронте отца. Школа Михаила Николаевича — это умение разбираться в людях, скрупулезная настойчивость в поисках истины, которую порой твои противники пытаются изощренно скрыть. Но главное, пожалуй, — разбираться в людях. С первых дней работы я привык уважать своих противников, точнее все человеческое в них, даже осуждая их взгляды и действия. Осуждая, но не презирая, и подследственные это чувствовали, что довольно часто помогало мне в нелегких поисках истины.

В подтверждение хотелось бы рассказать о нескольких преступлениях, расследованных мною в первые два года самостоятельной работы. Первую историю я назвал бы «Зеленая телогрейка», вторую — «Не он!», третью — «Алиби», четвертую — «Безнадежное дело», пятую…

Сгорбившись, он сидел против меня на стуле, безвольно опустив мощные покатые плечи и сильные жилистые руки. Казалось, непосильная тяжесть пригибала к земле этого физически крепкого человека. Но временами стриженная наголо голова поднималась, широкие плечи расправлялись, во взгляде узких восточных глаз мелькал едва уловимый вызов… и тоска. Вызов мне, мальчишке-следователю, моложе его на целых восемь лет и, несмотря на это, решавшему его судьбу. Тоска по воле, по свободе. Свободный человек! Свобода! Как безгранично много значили для него эти слова. Но ведь он сам лишил себя…

«Постой, постой», — остановил я быстро бегущие высокопарные мысли. Мне еще только предстояло разобраться во всем этом.

С тех дней минуло много времени, не один десяток лет, а я до сих пор во всех тонкостях представляю это смуглое скуластое лицо, ускользающий взгляд. Помню все анкетные данные: Комов Валентин Евлампьевич, 1931 года рождения, уроженец… Но лучше по существу дела.

А дело это было возвращено на дополнительное расследование со стадии судебного разбирательства, и доследовать его поручили мне.

Нельзя сказать, что обвинение было построено на песке, но и прямых бесспорных улик, составляющих единую логическую цепь, недоставало для того, чтобы суд признал Комова виноватым в совершенной краже. В селе Каксат, расположенном в десяти-двенадцати километрах от города, был обворован магазин. Злоумышленник или злоумышленники разобрали на чердаке кирпичную трубу и верхнюю часть печи. Через образовавшееся отверстие и было совершено хищение товаров на несколько десятков тысяч рублей. Похищенное было обнаружено в специально подготовленном тайнике в густом сосновом лесу, сосняке, как говорят в Восточной Сибири. На тайник случайно наткнулись сельские школьники, и работники районного «угро» устроили в молодом лесу засаду, где мерзли несколько дней и ночей в ожидании преступников. Осень в том году была особенно ранняя, с низкими температурами.

При осмотре места происшествия на чердаке магазина обнаружили поношенную зеленую телогрейку, ватник. Других вещественных доказательств не было. Служебно-розыскная собака следы не взяла. Вероятно, они были посыпаны какой-то смесью.

А вскоре вблизи тайника и был задержан Комов.

— Пошел в лес найти сухостойную лиственницу, — объяснил он свое появление там.

Комов по специальности плотник, столяр и печник, в Н-ск приехал, освободившись из мест заключения. Проверка показала, что он неоднократно судился за кражи. То, что он столяр и плотник, оправдывало его объяснение о поиске для своих поделок подходящего дерева. А вот печник?! Разборка печного сооружения в магазине произведена на редкость профессионально. Это наталкивало на мысль проверить Комова более детально.

Квартирная хозяйка сообщила, что ранее Комов ходил в зеленой телогрейке. Правда, описать и опознать эту телогрейку по индивидуальным приметам она не смогла, так как просто-напросто их не знала.

Комов категорически отрицал этот факт. Работники милиции для проверки показаний применили служебно-розыскную собаку. Использован был так называемый метод выборки, заключающийся в том, что в ряд становятся до десяти или более человек, собаке дают понюхать вещь и она по запаху находит ее владельца.

Крупная овчарка-красавица по кличке Байкал, обнюхав телогрейку, обнаруженную на месте кражи, двинулась вдоль шеренги людей, остановилась около Комова и настойчиво потянула его за одежду из строя. Так повторялось несколько раз, хотя Комов постоянно по своему усмотрению менял месторасположение.

По советскому уголовно-процессуальному закону подобный факт не признается доказательством. Животное не может свидетельствовать против человека. Но здесь сложилась определенная цепь косвенных улик:

задержание Комова вблизи тайника;

обнаружение на месте происшествия телогрейки и показания о ней хозяйки квартиры;

профессия Комова печник и профессиональная разборка печи;

прошлая жизнь, свидетельствующая о склонностях подозреваемого к хищениям.

В совокупности это придавало определенное звучание и поведению Байкала.

Но вся цепь улик рассыпалась, как веревка из песка, все ее звенья распались, как гнилые, когда в судебном заседании Комов по ходатайству адвоката примерил телогрейку. С трудом надев ее на себя, он развернул богатырские плечи, и телогрейка лопнула на спине. Суд засомневался в виновности Комова. А всякое сомнение толкуется в пользу обвиняемого — таковы неукоснительные требования закона.

И вот теперь он сидит передо мною, изредка бросая настороженно-оценивающие взгляды. Он еще не знает, что секрет спектакля, разыгранного перед судом, раскрыт, и доказательства этого имеются в деле, и они свидетельствуют, что Комов перед судебным заседанием, кроме своего, надел на себя еще два пиджака. Это и позволило ему порвать телогрейку. По сути, дело возвращалось на круги своя, но этого, я считал, было недостаточно.

Четырежды Комов судился за кражи и четырежды пытался замести следы. Он никогда не сознавался в совершенных преступлениях. Я это знал потому, что все прежние дела были истребованы из архивов и тщательно изучены. Я четко представлял себе каждый шаг Комова и наш разговор начал с первой кражи, с первого дела, с первого падения Комова.

Комов смотрел на меня с удивлением, пытаясь подавить нервную дрожь. Такой детальной информированности он просто не ожидал, а я восстанавливал перед ним эпизод за эпизодом, рисовал яркие картины правонарушений. В какой-то момент, уловив в глазах Комова искру растерянности, я в упор спросил, помогло ли ему запирательство во всех предыдущих случаях. Оно ему не помогло, он всегда получал максимальную меру наказания. Этого он не мог отрицать.

Тогда я заявил, что и сейчас запирательство не облегчит его участь, и подробно рассказал о том, как ему удалось обмануть участвующих в судебном заседании. При этом разъяснил Комову, что, отрицая очевидное, он уже в который раз усугубляет свою вину.

— Чистосердечное признание и раскаяние в совершенном преступлении являются смягчающим вину обстоятельством.

— Что же, я получу меньше, если признаюсь? — с недоверием спросил Комов.

— Несомненно!

Тогда он махнул рукой и после слов: «Была не была» — начал рассказывать о совершенной краже.

За несколько десятилетий, прошедших после описанного события, криминалистика шагнула вперед настолько, что в настоящее время в аналогичной ситуации дополнительное расследование и не понадобилось бы. Достаточно было по делу провести одорологическую экспертизу, способную с научной достоверностью идентифицировать запахи, и нашему Комову некуда было бы деться…

Поселок лесозаготовителей Щеберта, откуда поступило сообщение о краже, находился от города Н-ска, лежащего в отрогах Восточного Саяна, в семидесяти километрах. Но какие это были километры! Даже для наших сибирских условий не езда, а мучение. Дорогу во многих местах можно было назвать не только непроезжей, но и непроходимой. В эти осенние дождливые дни грязь стояла непролазная. Но наш газик, натужно завывая, упорно полз и полз вперед через многочисленные, наполненные черной густой жижей колдобины. Приходилось удивляться, как водитель справляется с управлением.

Часа через четыре мы наконец добрались до цели. Мы — это я, следователь межрайонной прокуратуры, капитан милиции Санников и шофер оперативной машины сержант Лемешко. Аккуратный, исполнительный участковый Суворин был уже у магазина и организовал надежную охрану места происшествия.

Но результаты осмотра нас порадовать не могли. Взломщики были искушены в криминалистике и бросали нам открытый вызов: у небольшого подслеповато-приплюснутого оконца с тыльной стороны подсобки валялись фомка и пара резиновых перчаток — орудия преступления. Грабители как бы заранее предупреждали нас, чтобы мы не искали следов пальцев рук, они не оставили их на месте преступления. Металлическая решетка, когда-то прикрывающая окно, была искорежена и отброшена в сторону, на деревянном наличнике остались глубокие вмятины. Остальные следы владельцев фомки и перчаток замыл дождь, хлеставший всю ночь накануне.

В магазине был невообразимый кавардак. Товары сброшены с полок, стеклянные витрины разбиты, тюки тканей засыпаны сахаром и осколками стекла. Суворин, оглядывая этот разгром, предположил, что преступники искали выручку. К сожалению, он оказался прав. Завмаг Горошилова и продавцы подтвердили, что вечером после работы выручка в сумме около двадцати тысяч рублей была оставлена в магазине. Она исчезла. Пропало также товаров почти на двенадцать тысяч. Это подтвердила ревизия, закончившаяся к вечеру следующего дня.

Санников засомневался: «Что же, они всю ночь таскали товары через эту щель?» Он имел в виду небольшое оконце. Но повторная ревизия подтвердила первоначальные результаты.

А вскоре нас озадачил новый факт: преступники действовали хладнокровно и безбоязненно. Суворин разыскал свидетеля, точнее свидетельницу Пономареву, которая рассказала, что в ночь кражи в магазине горел свет и она рассмотрела там одного мужчину, которого смогла бы даже опознать.

Я подробно допросил Пономареву о приметах взломщика. По ее словам, это был плотный крепкий мужчина среднего роста, круглолицый, с маленькими глазами, которые прятались под кустистыми широкими бровями. Она хорошо рассмотрела его через окно магазина, возвращаясь в то позднее время с дежурства. Человек спокойно расхаживал по магазину, и у Пономаревой даже не возникло мысли об ограблении: в поселке довольно часто по просьбе приезжающих открывали магазин в любое время суток, тем более что Горошилова проживала по соседству.

Приметы — это уже кое-что. А вскоре Санников и Суворин, вернувшись из соседнего села Елань, расположенного от Щеберты километрах в двадцати, сообщили мне, что у Горошиловой имеется сожитель, некто Беличенко, регулярно наведывающийся к ней поздними вечерами из Елани; расстояние для него не помеха, колхозный автомобиль, баранку которого крутил Беличенко, использовался им бесконтрольно: вечером в Щеберту, утром в Елань.

Проверили: Беличенко — темная личность, судимостей букет. Про таких в старину говаривали: «вор заправский». А самое главное — его приметы, его внешний вид совпадали с приметами, сообщенными Пономаревой.

Возникла вполне логичная версия о симуляции кражи завмагом Горошиловой с помощью своего сожителя Беличенко.

Важную, если не основную, роль в подтверждении или опровержении этой версии должно было сыграть опознание. И вот Беличенко предо мною, здесь же еще четыре человека: двое понятых и двое опознаваемых, подобранных так, чтобы ни по возрасту, ни по внешнему виду они особенно резко не контрастировали с Беличенко. Таковы правила опознания. Пономарева в присутствии понятых должна из троих узнать того, кого она видела в магазине. Я объясняю понятым их права и обязанности и предлагаю Беличенко занять любое место среди других людей. Он спокойно садится посредине, но я чувствую, что это спокойствие дается ему нелегко: темное лицо отливает синевой, глаза неестественно блестят. Все говорит о том, что его нервы сжаты, как готовая к мгновенному действию мощная стальная пружина. Ясно, что так просто, без борьбы, он не намерен сдаваться.

И вот наступает этот решительный момент. В кабинет приглашают Пономареву. Мне не нравится, как она ведет себя: движется как-то странно — осторожно, бочком, вроде чего-то опасается. Это уже нехорошо. Я пытаюсь успокоить свидетеля, поднимаюсь из-за стола, подхожу к ней и предлагаю стул. Вернувшись на место, вижу, что Беличенко впивается в лицо Пономаревой глазами. Это длится мгновение, другое, и женщина невольно робеет под взглядом этих желтоватых глаз. Она как загипнотизированная поднимает руку, тычет вытянутыми дрожащими пальцами в Беличенко и говорит только два коротких слова: «Не он!»

Беличенко почти обессиленно откидывается на спинку стула, по его лицу струятся крупные капли пота, как будто он только сейчас вышел из парилки русской бани. Всем присутствующим ясно, что Пономарева узнала Беличенко. Она показала на него, но страх заставил произнести слова, начисто опровергающие результат опознания. Пытаясь спасти положение, я спрашиваю Пономареву, почему она указала на Беличенко, а не на кого-нибудь другого. И на это она дает вполне сносный ответ: «Он более всех похож на того человека, поэтому сразу бросился в глаза, но это не тот, которого я видела в магазине».

Но я все же доказываю прокурору, что Беличенко необходимо арестовать. Уверен, что кража в магазине — его рук дело.

Прокурор не соглашается со мною. Для ареста нужны более веские доказательства, чем это странное опознание, которое можно назвать неопознанием. Так считает и говорит прокурор.

«Доказательства, доказательства, — думаю я непрерывно с глухим недовольством собой и злым раздражением. — Их-то преступник как раз предусмотрительно ликвидировал. Действовал опытно и умело, в перчатках, чтобы не оставить следов рук. Следы рук, следы рук, отпечатки пальцев, — неотвязно стучит в голове. — А почему они не должны остаться на резине, на внутренней стороне перчаток?» Эта мысль срывает меня с места и заставляет развить бурную деятельность.

Криминалистическое исследование обнаружило не на внутренней, как предполагал я, а на наружной стороне одной из перчаток, в месте соприкосновения с подушечкой пальца, четкие, пригодные для идентификации линии папиллярных узоров. Тонкая резина туго обволакивала пальцы, проявляя особенности узоров, и при соприкосновении с фомкой на выступающий рельеф резины наслоилась ржавчина, в результате и проявились отпечатки пальцев с наружной стороны. И эти отпечатки принадлежали рецидивисту Беличенко.

Прокурор без колебаний дал санкцию на его арест. Была арестована и бывший завмаг Горошилова, сожительница Беличенко. Допустив растрату, она пыталась симулировать кражу, а заодно поживиться дополнительно за счет выручки, оставленной в магазине в связи с временным бездорожьем, какое зачастую бывает в Восточной Сибири в дни затяжной дождливой осени.

Суд приговорил обоих преступников к длительному сроку лишения свободы. Приговор они не обжаловали.

Задержанный по подозрению во взломе сейфа Корюнов категорически отрицал свою причастность к преступлению. Возмущение его было столь неподдельным, утверждение о нахождении в другом месте столь уверенным, что я не на шутку встревожился, всерьез засомневался в его виновности.

Он честно смотрел мне прямо в глаза и подробно рассказывал, где находился и чем занимался в то время, когда произошло хищение крупной денежной суммы из магазина № 5 Гастрономторга.

А хищение было произведено настолько профессионально, что старейший и опытнейший работник уголовного розыска капитан милиции Санников, прибывший вместе со мною на место происшествия, безапелляционно заявил, что подобное мог сделать только один человек в нашем городе — известный по предыдущим делам, матерый «медвежатник» Корюнов, ранее трижды судимый за ограбления сейфов. Тяжеловесный и массивный, похожий на старинный комод, сейф был буквально вывернут наизнанку с помощью гусиной лапы. Казалось, что внутри него сработала адская машина огромной взрывчатой силы, выбросившая все стальные потроха наружу.

Злоумышленник умело отключил сигнализацию. В помещении магазина действовал хладнокровно и осторожно, а по окончании «работы» не отказал себе в удовольствии: уселся за стол директора гастронома и опорожнил бутылку коньяка, не забыв хорошо подкрепиться из запасов магазина. Но нигде не осталось лишних следов, ни одного отпечатка пальцев не нашли мы на месте происшествия. Пол магазина был обильно посыпан какой-то смесью, так что служебно-розыскная собака оказалась бесполезной. Забегая вперед, скажу, что позднее экспертиза дала заключение, что преступник применил смесь молотого перца и табака.

Следователь знает, что на месте происшествия всегда есть следы, которые дадут основания для выдвижения версий, но в данном случае я был обескуражен. По результатам осмотра можно было выдвинуть одну версию: преступник очень опытен и тщательно подготовился к своей акции.

Я недавно вернулся с краткосрочных курсов повышения квалификации, организованных следственным управлением области, и теперь, заканчивая столь неудачный осмотр, прикидывал, что из последних достижений криминалистики можно применить в этом деле; еще раз подойдя к столу директора и представив себе, как похититель, очистив сейф, развалился в кресле, смакуя дорогой коньяк — «Дербент» значилось на желтой красочной этикетке, — я неожиданно вспомнил о возможностях исследования микрочастиц.

Не забуду удивленного взгляда Санникова, директора магазина и понятых, когда я предложил срезать с нового кресла роскошную обивку из золотистой ткани, на которой ярким тиснением выделялись темно-малиновые цветы. Директор гастронома с сожалением оглядывал свой кабинет, утративший остатки торжественности и комфорта. В его глазах виновен в этом оказался не только грабитель, но и следователь.

При проверке показаний Корюнова его алиби находило подтверждение. Мать и жена уверенно заявили, что в ночь с 30 на 31 июля — время совершения кражи — Геннадий находился дома и никуда не отлучался. Это же самое сообщил и дальний родственник Корюновых, приезжавший в город из соседнего села и ночевавший у них в квартире. Самый тщательный обыск тоже подтвердил отсутствие улик против подозреваемого.

Для дальнейшего задержания Корюнова отсутствовали правовые основания. Уголовно-процессуальный закон не дает следователю полномочий для содержания гражданина под стражей по одним голым подозрениям. Для этого нужны веские доказательства виновности, а их у меня не было.

Я принял решение освободить Корюнова и искать факты его виновности или полной невиновности. Для этого я пригласил к себе его жену со сменой одежды и обуви. В присутствии понятых одежду подозреваемого, в которой он был задержан, изъяли, что оформили соответствующим документом.

Корюнов смотрел на меня с недоумением и некоторым беспокойством, а когда подписывал протокол, его сильные, ухватистые, напоминающие механизм какой-то машины руки с толстыми кистями и узловатыми пальцами слегка подрагивали от волнения. По опыту я знаю, что это еще ни о чем не говорит. Беспокойство может возникнуть и руки могут дрожать от предвкушения радостной встречи со свободой. Но все же я отметил, что Корюнова интересует причина изъятия одежды, он не понимал, для чего это понадобилось, но спросить так и не решился. Я перехватил его взгляд, брошенный тайком на свои брюки, куртку и туфли.

Корюнов, совершивший несколько преступлений, имел определенную подготовку и опыт в сокрытии следов. Он наверняка знал, насколько опасными и неоспоримыми являются такие доказательства, как отпечатки пальцев. Поэтому от него можно было не ожидать подобного подарка следствию. Но он не мог, конечно, и предположить, что кроме видимых на месте происшествия остаются многочисленные невидимые микроследы, возникающие при контактировании с различными предметами. Вся обстановка на месте происшествия свидетельствовала, что злоумышленник садился в кресло, следовательно, произошел взаимный перенос микрочастиц и образование следов-наслоений как на одежде, так и на кресле. Вот для чего с места происшествия была изъята обивка кресла, а у подозреваемого — одежда.

Таких экспертиз в своей практике мне назначать не приходилось. И тем поразительнее, тем эффектнее прозвучал для меня результат. На обивке кресла среди других многочисленных микрочастиц были выявлены наслоения, индивидуальная принадлежность которых совпала с волокнами, входящими в состав куртки и брюк Корюнова, а они были из разного материала. При исследовании же брюк и куртки выявились признаки контакта с материалом, которым было обито кресло.

Более того, в рантах и на подошвах обуви подозреваемого были обнаружены микрочастицы табака и молотого перца — остатки той смеси, которой был обильно посыпан пол в помещении магазина № 5.

И вот Корюнов снова передо мною. Теперь он не так уверен и настойчив в доказании своей правоты, как прежде. Во всей фигуре, выражении лица, глаз, каждой клеточке здорового крупного тела безмолвное настороженное нетерпение: чем новым располагает следователь? Мне знаком этот ожидающий взгляд, он у многих становится одинаковым, взгляд человека, чем-то напоминающий взгляд затравленного животного. Обостренным чутьем он улавливает, что его противник располагает чем-то новым, чем-то важным, весомым и опасным. Спокойствие и вежливость следователя действуют на Корюнова возбуждающе, он чувствует в них угрозу своей безопасности. И не ошибается…

Я не тороплюсь, начинаю наш важный разговор с популярного разъяснения новых достижений криминалистики по исследованию микрочастиц. По умному взгляду вижу, что Корюнову все понятно, в сообразительности ему не откажешь. И тогда я иду на обострение нашего поединка — предъявляю для ознакомления заключения экспертизы. Шевеля губами, он внимательно вчитывается в беспощадные строки и наконец понимает, что иного выхода, кроме чистосердечного признания, для него нет. Здоровый, сильный тридцатипятилетний мужчина на глазах превращается в обессиленного, беспомощного человека, что-то стариковское проглядывает во всем его облике. Но это длится только мгновение, одно небольшое мгновение, которое не заметил бы человек, не искушенный в своем деле. Через секунду Корюнов берет себя в руки и начинает показания слегка насмешливыми словами: «Теперь на месте, где задумал совершить преступление, даже и появиться нельзя». Горькие морщины острыми лучами ложатся на его лоб и разрезают его на несколько частей.

А я знаю, что чистосердечное признание, хотя и дается оно нелегко, — это первый шаг на пути к честной жизни. Раньше таких шагов Корюнов не делал.

Теперь об алиби. Корюнов долгое время готовился к этому преступлению и был глубоко уверен, что, если родные «не подведут» его, успех обеспечен. Он сумел им внушить это накрепко. Но все они просчитались. Корюнову пришлось ответить перед народным судом за хищение государственного имущества, а его родственникам — за дачу ложных показаний.

Я уже считал, что хорошо знаю последние достижения криминалистики и свои знания сумею с успехом применить в любой ситуации. Но в данном случае мое убеждение было серьезно поколеблено. Следы, которые можно было использовать в качестве улик для изобличения преступников, на месте происшествия отсутствовали. По этому делу подобное произошло вторично. Сначала на месте кражи в кассе побывало столько народу, что при осмотре буквально было не за что зацепиться. А сейчас… На небольшой лужайке, покрытой густой и высокой травой, виднелась едва различимая колея — след колес автомобиля, вскоре теряющийся на каменистой почве. Ни о какой идентификации по их отпечаткам, ни о каком снятии слепков и думать не приходилось, хоть привози сюда машину гипса.

«Безнадежное дело», — мелькнула безрадостная мысль, когда я, в какой уже раз, обходил зеленую лесную поляну, пытаясь найти хотя бы самую тонкую ниточку, самую незначительную зацепку, которую в дальнейшем смогли бы использовать эксперты-трассологи, чтобы распутать этот таинственный клубок. Но конца ниточки не находилось. Я чувствовал, что участвующие в осмотре уже с нетерпением поглядывали на меня: «Что еще нужно следователю?» Ведь, кажется, просмотрен и промерен почти каждый сантиметр обширного участка леса, где был обнаружен зарытый на незначительной глубине сейф, похищенный накануне из кассы близрасположенного совхоза. Злоумышленники так и не смогли его вскрыть. Они надеялись поживиться добычей в дальнейшем. Но как это довольно часто встречается в нашей жизни, им помешали простые честные люди. На странное захоронение наткнулись грибники. Оно заинтересовало их, и сейф был извлечен на свет дневной, как сообщил мне один из свидетелей. Грибники раскапывали и вытаскивали из ямы сейф, нимало не заботясь о сохранении каких-либо следов преступников. В этом плане они оказали мне медвежью услугу.

И все же меня не покидала надежда найти пригодный для идентификации след автомобиля. Колея проходила несколько в стороне от свеженарытой кучи земли, на которой возвышалась многопудовая кубическая глыба сейфа, захватанная многими десятками, если не сотнями рук. Я почти с отвращением отвернулся от нее и, может, уже в десятый раз двинулся по предполагаемому следу автомобиля. И неожиданно чуть не вскрикнул от радости. Наконец-то мои страдания увенчались успехом! Охладив пыл, я сказал себе: «Если оценивать ситуацию без предубеждения, неизвестно, является ли это успехом для дальнейшего расследования?» Но, несомненно, это было кое-что новое… Кора нескольких молодых осинок, стоявших вдоль неясной колеи, была поцарапана, а в некоторых местах сорвана полностью.

«Если это следы от автомобиля, — подумал я, — то должны быть обязательно остатки краски». При самом тщательном осмотре о краске ничто не напоминало. Все же участковый Шалимов по моему указанию спилил осинки, занумеровал их, и все необходимые измерения были занесены в протокол.

Результаты трехнедельного расследования не дали нам никаких существенных фактов, мы ничего не могли сказать о злоумышленниках, хотя возглавляемая мною группа отрабатывала одну версию за другой.

В совхозе более двух сотен автомобилей, и попробуй-ка установи тот, единственный, на котором в злополучную ночь был вывезен сейф на лесную опушку. Нечеткая колея не позволяла специалистам сделать точный вывод даже о марке автомобиля. А в данной ситуации не исключалась также возможность использования автомобиля из другого хозяйства: в районе их десятки, а автомобилей тысячи. Поэтому на криминалистическую экспертизу по последнему осмотру я возлагал особые надежды. Но, увы, они не оправдались. Микрочастиц краски на спиленных деревцах не было. И все же я решил встретиться с экспертами, хотя, откровенно говоря, раньше таких потребностей в моей практике не возникало. Я подробно обрисовал неутешительные итоги расследования, по сути, расписался в своей беспомощности. Но встретил на удивление теплый и заинтересованный прием.

Профилограф-профилометр?! Скажу честно, о такой диковинке я и не слышал. Оказывается, появился новый прибор у криминалистов-исследователей, вот и решили мои коллеги применить его в нашем безнадежном деле. Профилограф вычертил рельеф царапин на стволах осинок, в результате было определено, что на некоторых из них они оставлены при воздействии силы в одном направлении, а на других — в обратном. Эксперты захотели отправиться на место происшествия. Спиленные деревца были расставлены по своим местам, и начались измерения с учетом механизма образования царапин: при движении автомобиля к поляне и обратно, что позволило сделать бесспорный вывод о его марке. Это был «ГАЗ-51».

«Но почему же нет следов краски?» — засомневался я, получив заключение. На это эксперты ответить не могли. Они ведь тоже не боги. Они гарантировали только одно: следы на деревцах оставлены автомобилем определенной марки. Этот вывод был основан на точнейших измерениях.

Дальше обязан думать следователь. И я думал, долго думал, пока не возникла совсем простая мысль…

Найти в районе «ГАЗ-51» с неокрашенными бортами было делом нескольких часов. И вот водитель передо мной, запирался он недолго, настолько неожиданным, ошеломляющим был для него вызов к следователю. Испуганно поглядывая на меня, Гликов начал рассказывать о совершенном преступлении, перечисляя тех, кто втянул его в это дело.

Машина с красным крестом промчалась по улицам просыпающегося города и резко затормозила около небольшого, сколоченного на скорую руку домика, рядом с которым стоял добротный сруб. Из домика вышла пожилая женщина в черном платке.

— Где больной? — спросил ее врач.

— Здесь, здесь! — замахал рукой появившийся вслед за женщиной высокий тощий старик.

На деревянном топчане лежал без сознания парень лет двадцати двух. Лицо у него было землистого цвета. Защитная гимнастерка и такие же брюки вымазаны в земле. Порой он стонал. Наклонившись к нему, врач ощутил запах спиртного.

В комнату заглянул шофер «скорой» и вопросительно посмотрел на врача.

— Носилки, — скомандовал врач.

Парня осторожно уложили на носилки и понесли к машине.

— Только не тряси, — предупредил врач шофера.

Машина плавно тронулась с места.

Два дня спустя прокурор района Тельцов внимательно слушал своего помощника, который докладывал ему о результатах проверки, проведенной по факту смерти Сергея Черепанова:

— Установлено: Черепанов Сергей Геннадьевич был знакомым супругов Добыш Адама Павловича и Марии Михайловны, которые строили дом на улице Чернышевского. Тринадцатого августа Черепанов приехал к ним на велосипеде помочь в работе. Кроме него и супругов Добыш в постройке участвовали брат и сестра хозяина, брат и мать хозяйки.

— Вы уже со всеми побеседовали? — спросил прокурор.

— Да, я опросил их всех.

— Хорошо, продолжайте.

— Вечером, после работы, все вместе выпили четыре бутылки перцовой настойки. Хозяин лег спать, а гости стали расходиться. Первыми ушли брат и сестра Адама Добыша, затем мать Марии Добыш, последними уехали на велосипедах потерпевший и брат хозяйки. Четырнадцатого августа в четыре часа утра Мария Добыш услышала лай собаки и разбудила мужа. Примерно в шести метрах от двери они увидели лежащего рядом с велосипедом Черепанова. Он был без сознания. Супруги затащили его в помещение и вызвали «скорую помощь». Вскоре он был доставлен в больницу, где, несмотря на принятые меры, в семнадцать часов того же дня, не приходя в сознание, скончался. Из истории болезни и из беседы с врачом можно сделать вывод, что Черепанов умер от отравления алкоголем. Я считаю, что обстоятельства гибели Черепанова совершенно ясны и надо подготовить постановление об отказе в возбуждении уголовного дела.

— А какое заключение дал судебно-медицинский эксперт о причинах смерти?

— Заключения пока нет, оно будет через несколько часов.

— Окончательное решение примем после его получения, — сказал прокурор.

ИНТРОСКОПИЯ

— Итак, вы утверждаете, что обнаруженные у вас при обыске ценности достались вам в наследство от умерших родителей? — спросил я сидящего напротив меня толстого лысого человека.

Тот с придыханием ответил:

— Да, это так, гражданин следователь.

— Однако установлено, что наследства вы не получали. Вот этот документ доказывает, что родители ваши живы. Можете посмотреть его.

Прочитав документ, толстяк побледнел, лоб его покрылся обильной испариной.

— Что вы теперь скажете? — поинтересовался я у него.

— Я все расскажу, гражданин следователь. Только дайте подумать.

Теперь я не сомневался, что на следующем допросе обвиняемый расскажет правду. Расследование дела о крупном хищении в системе райпотребсоюза подходило к концу. Была проведена большая работа, допрошены десятки свидетелей, собрано много доказательств преступления, но, несмотря на это, организатор группы расхитителей Аликин запирался. Теперь все его объяснения опровергнуты. «Он, конечно, поймет, что может облегчить свою участь только правдивыми показаниями», — думал я, глядя вслед Аликину, выходящему из кабинета с конвоиром…

Меня вызвал прокурор.

— На первый взгляд это дело казалось очень простым: человек умер от алкогольного отравления, — начал Тельцов. — Но при вскрытии трупа Черепанова установили, что смерть наступила от серьезной травмы черепа, вызвавшей кровоизлияние в мозг. Опьянение же способствовало смерти. Не исключено, что Черепанов получил травму, упав в пьяном виде с велосипеда, а затем добрался до дома Добышей, где и потерял сознание. Проведите расследование и установите обстоятельства смерти.

— Хорошо.

— Как идет дело Аликина и других?

— Через пару недель закончу.

— Хорошо, идите.

Итак, мне предстояло установить обстоятельства смерти Черепанова. Я сразу начал разрабатывать версии. Ранение нанесено неизвестными лицами с целью ограбления. Но тогда что помешало преступникам забрать вещи жертвы? Ранение нанес кто-либо из присутствующих при постройке дома во время выпивки или после нее. Не исключено, что Черепанов получил травму в момент работы при постройке дома, но Добыши и их родственники боятся об этом сказать. Надо подробнее допросить их, а также соседей и родителей погибшего, выяснить, не враждовал ли Черепанов с кем-нибудь.

Однако допросы ничего не прояснили. С Добышами вообще поговорить не удалось: их не было дома. Оставив соседям для них повестки с вызовом в прокуратуру, я отправился к судебно-медицинскому эксперту, производившему исследование трупа погибшего.

Пожилая женщина-врач встретила меня любезно:

— По делу Черепанова?

— Да. Меня интересует несколько вопросов, — сказал я, присаживаясь. — Прежде всего: мог ли Черепанов с полученным повреждением двигаться и звать на помощь?

— Это исключено, — уверенно ответила врач.

— А мог ли он получить травму сам, например упав с велосипеда?

— Если бы он получил травму при падении, у него были бы и другие повреждения, а их нет. Я считаю, что травму черепа он получил в результате сильного удара твердым предметом сверху, об этом свидетельствует и характер расположения трещины.

К вечеру следующего дня я докладывал прокурору Тельцову:

— Видимо, родственники супругов Добыш к делу непричастны. А вот поведение самих Добышей подозрительно: у жены на лбу синяк. Говорит, что когда она вместе с мужем тащила Черепанова в дом, то упала и ударилась о доску. Мне кажется, она что-то скрывает. Конечно, это лишь подозрения. Черепанов получил ранение у дома Добышей, значит, он никуда не уезжал, хотя Добыши утверждают обратное. Но ведь не исключено, что он уехал на велосипеде и по какой-то причине вернулся к дому, где ему был нанесен удар неизвестным. Возможны и иные версии. В общем, сплошные загадки…

Выяснив, что Черепанов работал шофером райпотребсоюза, я решил побеседовать с председателем этой организации. Прежде всего попросил его охарактеризовать погибшего.

— Ну, это был парень спокойный, — начал председатель, — со всеми жил в мире, никогда не спорил, указания по работе выполнял добросовестно.

— Он выпивал?

— Выпивал, но не часто. Случаи выпивок участились после ареста Аликина.

— Они что, были друзьями?

— Как бы сказать… Не то чтобы друзьями, а Черепанов вроде бы находился под влиянием Аликина. Тот относился к нему покровительственно. После ареста Аликина Черепанов часто бывал задумчив, рассеян…

«Простое стечение обстоятельств или есть какая-то связь? — думал я. — К махинациям Аликина Черепанов причастен не был, это бесспорно установлено. И все же, может быть, есть связь между его смертью и преступной деятельностью Аликина?» Эта мысль не давала мне покоя…

Прокурор Тельцов сосредоточенно читал материалы расследования. Дело, казавшееся вначале простым, выглядело все более запутанным. Не было сомнений только в том, что Черепанов убит.

— Негусто. — Тельцов оторвался от бумаг и посмотрел на меня с укором. — Значит, Черепанова перед смертью видела гражданка Белых?

— Да, она возвращалась поздно вечером домой и видела, что около дома Добышей дрались несколько человек и среди них был, судя по описанию одежды, Черепанов. Один из неизвестных ударил его палкой по голове, после чего все убежали, а Черепанов упал на том месте, где позднее его обнаружили супруги Добыш.

— Что же заставило Черепанова вернуться к их дому?

— Трудно ответить.

— Поручите милиции установить этих неизвестных, а вам я советую тщательно поискать и других людей, которые последними видели погибшего…

«Действительно, что заставило Черепанова вернуться обратно? — размышлял я позже. — Или он не уезжал от дома? И почему Белых появилась в прокуратуре так поздно? Ведь она пришла через два дня после одного из дополнительных допросов Марии Добыш. Как раз на этом допросе я сказал: судебно-медицинская экспертиза установила, что после ранения Черепанов не мог самостоятельно передвигаться, значит, ранение ему нанесли около ее дома. Надо проверить, что толкнуло Белых явиться в прокуратуру спустя много дней после убийства, почему она не сделала этого раньше».

Проверка показала: Белых — хорошая знакомая Марии Добыш. В день убийства Черепанова она была в командировке за пятьсот километров от места происшествия. Пришлось вызвать ее на допрос.

Белых вошла в кабинет с добродушной улыбкой:

— Зачем звали, товарищ следователь?

— Садитесь, — кивнул я на стул. — Надо проверить ваши показания. Как вы могли видеть драку, если в тот день были в другом городе, в командировке?

Белых побледнела и расплакалась. Всхлипывая, она рассказала, что Мария Добыш — подруга ее матери, упросила Белых заявить в прокуратуру о том, что якобы видела драку около дома Добышей. Мария так плакала и убивалась, что Белых согласилась. Та описала ей одежду Черепанова.

Вызванная в тот же день на допрос Мария Добыш после недолгого запирательства рассказала, что, когда все разошлись, около дома остались ее брат Юхнов и Черепанов. Они о чем-то спорили, а начался спор еще во время выпивки за столом. Вдруг Юхнов схватил валявшуюся на земле палку. Мария Добыш бросилась к нему, но он успел ударить Черепанова по голове. Занеся палку для второго удара, Юхнов задел подбежавшую к нему сзади Добыш, отчего у нее появился синяк. После первого удара Черепанов упал и больше не поднялся. Юхнов пригрозил сестре, чтобы она молчала, и уехал на велосипеде.

Вскоре я докладывал прокурору:

— Хотя Юхнов после задержания и сознался в убийстве Черепанова, он упорно не хотел раскрывать мотив убийства. Позднее я сообщил об убийстве Черепанова Аликину, и он очень взволновался. У меня возникло убеждение в том, что между смертью Черепанова и преступлением Аликина есть связь. Удалось установить, что Аликин перед арестом отдал Черепанову на хранение часть ценностей и денег, добытых преступным путем. Во время выпивки Черепанов проговорился об этом Юхнову. Алчный по натуре, тот предложил поделить ценности. Черепанов отказался, возникла драка…

— Кроме Юхнова, следует привлечь к уголовной ответственности и тех, кто дал ложные показания, и тех, кто не принял своевременных мер к оказанию пострадавшему помощи, — заключил прокурор.

2. Память металла

Это был известный в нашем сельскохозяйственном районе человек. Не одна сотня механизаторов вышла из стен училища, возглавляемого Боковым. И не случайно происшествие интересовало в районе многих. Одних оно потрясло до глубины души, заставило искренне сочувствовать несчастью, по-человечески сопереживать беде. Другие — их, конечно, было меньшинство — проявляли злорадство, потихонечку шептались по углам, с удовольствием потирали руки. Одно могу сказать: равнодушных не было. И мне, молодому следователю, приходилось нелегко. Задача состояла не только в установлении объективной истины, но и в отклонении попыток отдельных руководителей районного звена повлиять на исход дела. В последнем меня активно поддерживал Петр Ефимович Тельцов. Прокурор Тельцов любил повторять одну из правовых истин древних римлян: «Dure lex, sed lex»[10]. Подобное правило должно неукоснительно действовать и в нашем судопроизводстве. Его сущность можно выразить тоже очень кратко: перед законом все равны! Это — кредо работы каждого следователя. От главной линии он не должен уклоняться ни на шаг…

Мысли о деле Бокова не давали мне покоя, не позволяли расслабиться ни на секунду, находился ли я дома, на улице или в служебном кабинете. Мне предстояло решить судьбу человека. Решить ее по закону. «Где же истина?» — преследовала неотвязная мысль. А задуматься было над чем…

ИНТРОСКОПИЯ

В то раннее осеннее утро, когда лучи солнца еще не появились из-за темнеющих вдали ломаных очертаний гор, Боков в прекрасном расположении духа выехал на служебном газике в сторону райцентра. Грудь распирало от радости. Природа, судя по всему, обещала подарить замечательный солнечный денек бабьего лета. Но были и более весомые причины для радостного состояния души потомственного землероба: на отведенных училищу землях выращен рекордный за последние годы урожай, корма заготовлены с избытком — чуть не полуторагодовой запас, так что любая, даже самая суровая зима хозяйству не страшна. Новый учебный год, по всему видно, должен начаться успешно. Чуть не половина ребят пришли из армии, а это будет здоровый костяк всего курса. В будущем надежные работники. Бывали и неприятности. А какого руководителя они минуют? Взять, к примеру, поведение того же агронома Бершадского. Засыпал все областные и даже республиканские инстанции необоснованными тенденциозными жалобами. Сколько комиссий приезжало, сколько времени отняли! А нервов? Но даже и это неприятное воспоминание не могло испортить общего радостного настроя. Хотелось жить беспокойно, трудиться на пределе сил. От избытка нахлынувших чувств Боков затянул песню. Так с песней он и проехал по жилому поселку училища.

Газик вырвался на пыльный проселок, мотор тоже пел свою устойчивую песню, колеса уверенно поглощали расстояние. С десяток километров промелькнуло незаметно, когда Боков увидел впереди двух пешеходов. Кто бы это мог быть? Из училища никто в город не собирался. Вскоре он узнал агронома Бершадского и его жену Ксению Петровну. Боков затормозил.

— Далеко путь держите?

— В город, — с доброй улыбкой ответила Бершадская.

Ее муж промолчал и недовольно отвернулся. Александр Артемьевич вышел из машины, обошел ее спереди и открыл заднюю дверку.

— Садитесь, я тоже в город. Хотя и выходной, но председатель райисполкома вызвал, — пояснил он, усаживаясь на свое место.

Супруги расположились на заднем сиденье. Разговор не клеился, несмотря на все старания и ухищрения директора. Стало уже и не до песни. Неприязнь между ним и Бершадским возникла давно, еще со студенческих лет. Учились они в сельскохозяйственном институте на разных факультетах: Боков — на механическом, Бершадский — на агрономическом. До поры до времени не встречались и не подозревали о существовании друг друга, но на практику попали в один совхоз. Жили в одной комнатенке захудалого общежития, можно сказать, ели одну кашу. В редких перерывах между тяжелыми работами беседовали о смысле человеческого бытия, о своей роли на земле. Мысли у обоих были звездными. Но практика в период уборочной страды не подарок. Что и говорить, трудной она показалась и тому, и другому. И первое жизненное испытание стало неподъемным для Бершадского. Не выдержал, сбежал. «Гастролер! — презрительно резюмировал немолодой задерганный директор хозяйства. — Пробу землей не выдержал. Мать его так… А мы-то на него надеялись!»

«Проба землей» — эти слова запали в память Бокова на всю жизнь. По окончании практики он не подал Бершадскому руки. А тот? Тот запасся необходимыми справками и после учебы тепло пристроился в областном управлении сельского хозяйства. Впоследствии они встречались довольно часто. Лет пять Боков набивал шишки, будучи механиком межколхозных мастерских, а Бершадский уже появлялся в президиумах. Затем Бокова выдвинули председателем неказистого колхоза. Еще восемь лет жизни пролетело незаметно. Колхоз стал передовым в районе. И вдруг неожиданное предложение. После него и назначили Александра Артемьевича директором училища механизации сельского хозяйства — таково было канцелярски-официальное название. Но каково бы оно ни было, к заботам хозяйственника прибавились заботы воспитателя, заботы учителя. Слышал он в эти времена краем уха, что бывший однокашник уверенно шел в гору. Поэтому никогда и не предполагал даже, что придется работать вместе. Но, как говорится, человек предполагает, а бог располагает. Пришлось!

— Есть такое мнение, — сказал однажды начальник областного управления, — направить к вам главным агрономом Бершадского Юлиана Степановича. Думаю, возражать будете?

— Возражать не буду, — спокойно заметил Боков, про себя прикидывая, почему наконец Бершадский не пришелся в области ко двору. Сейчас Боков уже не был столь нетерпимым юнцом, который в свое время не подал провинившемуся однокашнику руку.

— Вот как? — удивился собеседник. — А в воздухе витало, что было между вами конфликтное состояние в молодости, сам Бершадский мне высказывал сомнения.

— Может, у Бершадского остались сомнения, а я не возражаю, — ответил директор училища. — Для меня главное — отношение к делу, преданность идее. Если Бершадский изменился за прошедшие годы, то сработаемся. Без всяких сомнений, — твердо заверил Боков.

Но не сработались они по одной простой причине: не справлялся Юлиан Степанович со своими новыми обязанностями. И вскоре по настоянию Бокова стал он рядовым агрономом. Эту школу ему следовало бы пройти еще после окончания института. Так прямо заявил об этом директор, вызвав бурное негодование своего бывшего однокашника.

Случилось это год назад. И вот уже год мучают Бокова различные комиссии. Может, и сейчас едет Бершадский в райцентр, чтобы отправить очередную жалобу. Так примерно думал Боков, но проехать мимо не мог и посадил супругов в машину. Как оказалось впоследствии — на свою беду, на лихое несчастье.

Газик уверенно, на хорошей скорости, вкатился в неширокие улички городка. Холодное, но яркое предзимнее солнце светило из-за спины Бокова, ослепляя встречных водителей и пешеходов. Все шло прекрасно. Неожиданно с левой стороны улицы через дорогу бросились два подростка: увернувшись от встречной машины, они сломя голову неслись прямо на газик Бокова. Это произошло столь стремительно и непредвиденно, что Александр Артемьевич успел лишь резким движением крутануть баранку влево и бросить машину в сторону от подростков.

Последнее, что он увидел перед собой, был ограненный бетонный столб на левой обочине дороги. Казалось, удара Боков не слышал, боли не почувствовал, мгновенно наступила непроницаемая мгла. Очнулся он в машине и удивился, что она все еще продолжает движение, попытался сесть, но чьи-то заботливые руки уложили его обратно. Это был уже другой автомобиль — «скорая помощь» везла Бокова и Бершадскую в травматологическое отделение районной больницы. Юлиан Степанович отделался незначительными царапинами.

Во всем его облике, от выражения карих, со слегка монгольским разрезом глаз и уверенной, с оттенком снисходительности, улыбки, по временам трогавшей тонкие бесцветные губы, до последней детали одежды: тщательно отглаженного темно-синего костюма-тройки, подобранных в тон рубашки и галстука, элегантных, по моде тупоносых туфель, — царило едва скрываемое торжество; глядя на этого человека, нельзя было и предположить, что жена его находится в больнице с тяжелейшим переломом позвоночника. Он умел себя представить. Сразу бросалось в глаза — это человек не безвольный, уважающий себя человек, знающий себе цену и умеющий держаться, несмотря на несчастье, постигшее его столь неожиданно.

На его показания у меня были особые надежды. Обвиняемый Боков твердо стоял на своем: скорости, допустимой при езде в данном населенном пункте, он не превышал. Бершадская, которую удалось коротко допросить с разрешения главного врача, на мои настойчивые вопросы отвечала сквозь слезы только одно: скорость была достаточно высокой. Вот почему я с нетерпением ожидал разговора с Бершадским. И он оправдал мои надежды, заявив без всяких колебаний, что скорость автомобиля, управляемого Боковым, в момент столкновения составляла восемьдесят километров в час.

— Как же вы это определили? — спросил я, придав вопросу значительную долю скептицизма. Ошибаться было нельзя.

— Вы знаете, когда мальчишки выскочили на дорогу, я как-то случайно из-за спины Бокова бросил взгляд на спидометр. Стрелка находилась в строго вертикальном положении, а это как раз и означает скорость в восемьдесят километров. Вы можете легко убедиться в точности моих показаний, взглянув на шкалу спидометра: именно в верхней части круга находится эта цифра.

Моя душа освободилась от груза. Теперь я мог смело передавать дело прокурору для утверждения обвинительного заключения, а затем в народный суд. Было доказано, что Боков допустил нарушение правил безопасности движения, это в конечном результате и вызвало столь тяжелые последствия. Вся загвоздка была в том, что по тормозному пути скорость автомобиля установить не представлялось возможным. По утверждению Бокова, он успел лишь крутануть баранку, времени на торможение просто не хватило. Показания Бершадского устраняли пробел, все расставляли по местам: была бы соблюдена скорость, не последовало бы столь тяжких последствий…

— Вы знаете, — прервал мои мысли Бершадский, — причиной аварии послужило не только превышение скорости, но и нахождение водителя в нетрезвом состоянии.

— Вот как? — не мог я скрыть удивления. Подобное уже расходилось с установленными следствием фактами. В судебно-медицинском заключении сообщалось, что обвиняемый не употреблял алкогольных напитков.

— Об этом могут дать показания свидетели, — настаивал на своем Бершадский.

Говорил он без тени колебаний и сомнений. А вот у меня они невольно зародились. Где же истина? Потихоньку она начала уплывать.

— Что же могут показать свидетели? Кто из них видел, что Боков с утра или накануне употреблял спиртные напитки?

— К сожалению… К сожалению, этого никто не видел. А почему не предположить, что Боков пьет горькую в одиночку? — вопросом на вопрос ответил Бершадский.

— И еще перед поездкой к председателю райисполкома. Наверное, для смелости, — добавил я с почти незаметным сарказмом.

— Вот это меня тоже удивляет, — продолжал серьезно Бершадский. — Почему он с утра напился? Но факт остается фактом: несколько жителей поселка могут подтвердить, что он с утра горланил песни, сидя за рулем автомобиля. Так что доводы о нетрезвом состоянии не высосаны из пальца, — голос Бершадского начал отливать металлом.

— Вы специально собирали сведения? — Хотелось выяснить истоки подобной инициативы.

— Не специально. — Бершадский секунду колебался, а затем доверительно продолжил: — Я советовался в юридической консультации, и там разъяснили, что Боков будет нести не только уголовную, но и гражданско-правовую ответственность. По возмещению моей жене утраченного заработка. Ведь по его милости она станет инвалидом.

— Сначала возмещение ущерба будет производить училище, на транспорте которого при проезде произошел несчастный случай. Затем эти суммы в порядке регресса будут взыскиваться с Бокова.

— Нет, шалишь, — усмехнулся Бершадский. — Вопрос об уголовной ответственности решаете вы. А вот вопрос с регрессным иском будет решать вышестоящая хозяйственная организация. А вдруг она посочувствует Бокову и не предъявит иск? Адвокат мне все разъяснил. В деталях. Докажете вы, что Боков, ко всему прочему, был нетрезвый, — труба: прощения не будет. Мне бы очень хотелось, чтобы он отвечал сполна, полной мерой!

— Странное желание для сослуживца. И, по-моему, для однокашника. — Мне было необходимо до конца выявить точку зрения Бершадского. — Вы ведь когда-то вместе учились. Не так ли?

— Это отношения к делу не имеет, — опять ушел от ответа агроном. — Зло должно быть наказано, — закончил он твердо.

Наши глаза на секунду встретились. На одну только секунду, и Юлиан Степанович поспешно скользнул взглядом в сторону. Увы, сомнения у меня возникли снова.

Ими я и поделился с прокурором. Тот долго думал, по привычке потирая переносицу.

— Что скажете, Петр Ефимович? — не выдержал я.

— С одной стороны, все вроде правильно. Превышение скорости, тяжкие телесные повреждения, значительный материальный ущерб… Автомобиль-то здорово побит? — размышлял вслух прокурор. — И не восстановлен?

— Не восстановлен, — подтвердил я, в глубине души удивляясь, что Тельцов интересуется сведениями, на первый взгляд не имеющими прямого отношения к делу.

— Не восстановлен! — обрадовался прокурор, удивляя меня еще сильнее.

— Это нам ничего не дает.

— Не дает? — непонятно улыбнулся Петр Ефимович.

— Конечно, не дает.

— Я пришел к выводу: ты не доверяешь памяти Бершадского? — Тельцов вроде бы и не замечал моих возражений.

— Сказать точнее, сомневаюсь в добросовестности его памяти.

— Тогда попытаемся обратиться к другой, беспристрастной памяти. И объективной. К памяти металла. С сопроматом знаком?

— Не приходилось.

— А вот мне приходилось. До войны ведь я обучался в горно-металлургическом. Война помешала стать инженером. А после войны, как мало-мальски грамотного, — пошутил прокурор, — направили работать следователем. Думал, временно, но жизнь заставила кончить юридическую школу, затем ВЮЗИ. Вот временное и растянулось на всю жизнь… Это все беллетристика. Мы ушли от темы. — Петр Ефимович согнал с лица остатки улыбки. — Перейдем к существу. По деформации металлических частей автомобиля Бокова попытаемся установить его максимальную скорость в момент столкновения со столбом…

Заведующий кафедрой сопротивления материалов Н-ского политехнического института профессор Трутников провел металловедческую экспертизу и по глубине вмятин на лобовой части «ГАЗ-69» определил силу удара. С помощью математических преобразований была установлена скорость движения автомобиля, управляемого Боковым. Она составила не более 51,6 км в час. Экспертиза подтвердила показания Бокова и опровергла показания Бершадского. Теперь я без всяких колебаний и сомнений мог выносить постановление о прекращении уголовного дела в отношении директора училища механизации сельского хозяйства Александра Артемьевича Бокова.

Оставался завершающий разговор с Бершадским. Предстояло разобраться в причинах его поведения. Может ли человек предчувствовать грозящую опасность, предстоящие неприятности? Глядя на Бершадского, можно было положительно ответить на этот вопрос. Он был так же элегантен и слегка высокомерен, но теперь в выражении лица что-то неуловимо изменилось, во всем облике не проглядывало и капельки торжества. Скорее, он был насторожен, весь как-то натянут. Двигался скованно и опасливо, вроде со всех сторон его окружали окрашенные стены и он боялся вымазаться в свежей краске. Аккуратно примостившись на краешке стула, упорно избегал моего взгляда. Я же решил не играть в кошки-мышки и сразу заявил, что он уличен в даче ложных показаний.

— В даче чего? — переспросил Юлиан Степанович, смешно вытянув шею.

Улыбка медленно сходила с его губ. По всему было видно, что он сразу же понял суть происходящего, но пытался как-то оттянуть разговор и выиграть время. Я же молчал и вынудил его продолжить.

— Не может этого быть, — вконец растерялся Бершадский, облизывая пересохшие тонкие губы. — Не может этого быть, — повторял он едва слышно. Тонкая кадыкастая шея как-то странно дернулась. Юлиан Степанович вроде бы поперхнулся. Я налил стакан воды. Когда он немного успокоился, мы продолжили наш нелегкий разговор.

— Ознакомьтесь с заключением металловедческой экспертизы…

— Да, против науки не попрешь, — обреченно согласился Бершадский. Листки в его руке мелко подрагивали. — Везет же этому Сашке. Всегда был баловнем судьбы.

— Сейчас речь не о Бокове, а о вас. Признаете, что дали следствию заведомо ложные показания?

— Ничего не остается делать, — с глубоким вздохом согласился Юлиан Степанович.

Тщательно проработанный план рухнул. Рухнул неожиданно. А как нетерпеливо он ожидал, что Боков окажется на скамье подсудимых! Он просто горел нетерпением. И все напрасно. Напрасны бессонные ночи, проведенные в ожидании предстоящего торжества. Напрасна вся его хитрость, изворотливость. Боков опять оказался прав, как был прав всегда в жизни. От этой мысли тошнота появилась в груди, кровь звонко застучала в ушах, и Бершадский уже не мог контролировать себя.

— Ненавижу! — неожиданно громко выкрикнул он, прижав правую руку к горлу. Этот жест его немного успокоил, но остановиться он уже не смог. — Я ненавидел его почему-то с первых дней знакомства. Все давалось ему легко. С любыми трудностями он справлялся. А я вот почему-то не мог. Не получалось. Я завидовал ему, хотя завидовать вроде было нечему и встречались мы довольно редко. Я завидовал, как легко, без видимых усилий, он решает все хозяйственные вопросы… Когда стали работать вместе, зависть мешала мне справляться с обязанностями главного агронома. Зависть переросла в мстительность. Дни и ночи я думал, как бы насолить Бокову, когда меня освободили от обязанностей главного агронома. Мне казалось, что я буду жить легче, по-другому, если насолю ему, если у Бокова будут неприятности. Но он, назло мне, переносил любые неприятности с непробиваемой легкостью, с невозмутимостью сфинкса. Все же удача, казалось мне, пришла прямо в руки. Он должен был сесть на скамью подсудимых…

— Какая же это удача? — Я не выдержал и не мог скрыть своего изумления. — Пострадала ваша жена, пострадал Боков, государству причинен материальный ущерб.

— Ненавижу! Я его ненавижу! — Бершадский не слушал меня. Ненависть заглушила все другие мысли и чувства, в настоящее мгновение она уничтожила даже остатки здравого смысла, остатки самосохранения, присущего человеку. Неподдельные слезы катились по его тщательно выбритым щекам. Теперь я верил в существование лютой ненависти.

Протокол допроса он подписал без малейших замечаний.

Память металла оказалась надежнее мстительности человека. Не Боков, а Бершадский стал обвиняемым и привлекался к уголовной ответственности за дачу следствию заведомо ложных показаний. Обвинительный приговор суда остался без обжалования.

3. Грани ошибки

— Самоубийство, — сказал участковый Шалимов. — Я уже опросил соседей и управдома. Демин давно говорил, что покончит с собой.

Труп лежал навзничь на железной кровати. В посиневших пальцах правой руки, откинутой в сторону, был зажат кухонный нож с длинным односторонним лезвием. В левой части груди алела небольшая продолговатая рана. Ни следов борьбы, ни следов самообороны. Все свидетельствовало о том, что человек добровольно свел счеты с жизнью.

Еще раз окинув взглядом провонявшую табаком комнату, я склонился над протоколом. Даже в том случае, если дело казалось совершенно ясным и простым, необходимо соблюдать скрупулезность при осмотре и описании места происшествия.

«На столе три пустые бутылки со стандартными наклейками, на каждой изображен товарный знак с буквами «ЛВЗ» и надпись: «Любительская горькая, крепость 28 %, емкость 0,5 л, ГОСТ 7190—711», — неторопливо писал я. — При осмотре на свет и опылении порошком графита отпечатков пальцев на посуде не обнаружено». «Довольно странно», — мелькнула мысль, но к каким-либо выводам она меня не привела.

Казалось, в этой комнате обитал не живой человек, а бесплотный дух. Ни на зеркале, ни на подоконниках, ни на металлических спинках кровати — нигде не нашлось отпечатков пальцев… Неожиданно взгляд зацепился за одну из многочисленных деревянных рамок с фотографиями. Такими рамками сплошь увешаны давно не беленные стены комнаты. Кто-то совсем недавно вытащил отсюда две фотографии: на старой бумаге, покрывавшей внутреннюю сторону рамки, выделялись два невыгоревших прямоугольника, а на стекле обнаружились два четких отпечатка пальцев с узорами папиллярных линий.

Участковый посматривал недовольно: считал, что следователь зря теряет здесь время. Он переговорил еще с несколькими соседями Демина и теперь совершенно утвердился в своем первоначальном мнении: это самоубийство. Многие соседи по квартире и по дому не раз слышали, как Демин в пьяном виде кричал, что ему все надоело и он перережет себе глотку. Соседи в один голос утверждали, что к потерпевшему никто не ходил и накануне шума в его квартире они не слышали. Проживающий с Деминым на одной лестничной площадке Сойкин две недели назад вечером столкнулся с ним в подъезде. Демин торопливо поднялся по лестнице и скрылся в своей квартире. В руках у него была авоська с тремя бутылками спиртного и несколькими свертками. С тех пор его никто не видел. И вот теперь, взломав дверь комнаты, запертую изнутри на ключ, обнаружили его труп на грязном матрасе. Водка выпита. Что же яснее может свидетельствовать о самоубийстве? «И зачем это следователь так тщательно осматривает окна, приказал выпилить замок, разглядывает какие-то фотографии?» — с недоумением размышлял Шалимов. Хотя он был старым милицейским работником, но в таких процедурах участвовал редко: происшествий на участке почти не бывало.

Оторвавшись от фотографии, я уже в который раз подошел к входной двери и начал ее внимательно осматривать, затем стальной линейкой измерил небольшой зазор между порожком и нижним полотном двери. Перейдя к трупу, несколько раз сфотографировал его, то отходя на три-четыре шага, то приближаясь к нему вплотную.

— Это самоубийство! — сказал я, подавая прокурору заключение криминалистической экспертизы. — Теперь точно известно, что замок был закрыт именно тем ключом, который вставлен в него изнутри. Следов каких-либо других предметов на механизме замка и ключа не обнаружено. Я думаю, можно готовить постановление о прекращении уголовного дела.

— И все же советую не торопиться, — заметил прокурор. — Ну а вдруг убийство? Заранее продуманное и спланированное? Не случайно ведь мы не обнаружили в комнате явно видимых отпечатков пальцев самого Демина…

— Ну и ну-у, — с недоверием и в то же время с интересом протянул я. — Следы борьбы отсутствуют, шума никто не слышал, дверь заперта изнутри и именно ключом, вставленным в замочную скважину, осмотр свидетельствует о том, что злоумышленник не мог покинуть комнату через окно, — все говорит о самоубийстве.

— А в совокупности с другими фактами это может говорить не о самоубийстве, а об инсценировке. Я сегодня еще раз прочел протокол осмотра места происшествия. Кстати, вы провели его безупречно, а вот с выводами торопитесь. Кроме того, по моей просьбе научно-технический отдел милиции отпечатал с отснятой вами пленки увеличенные фотографии. Вот они, взгляните.

— Что же они проясняют? — уже с явным интересом спросил я.

— Смотрите. — Прокурор положил на стол фотографию, где крупным планом была запечатлена верхняя часть туловища человека с откинутой в сторону рукой, в которой был зажат нож. Довольно четко были видны края раны, расположенной в левой части груди. — Обратите внимание на форму раны и положение ножа в руке.

— Вот оно что! — удивился я. — Выходит, покойничек-то после нанесения себе смертельного удара повернул в руке нож.

— Выходит, именно так, — согласился прокурор. — Я обратил на это внимание, еще когда читал протокол. Положение ножа в руке и рисунок раны там подробно описаны. Но фотография, да еще увеличенная, дает наглядное представление.

— Ну и ситуация, — озабоченно сказал я. — Как же сразу не обратил на это внимание! Видно, увлекся версией о самоубийстве.

— Судебно-медицинский эксперт допускает, что погибший после нанесения себе смертельного удара мог откинуть руку с ножом в сторону, но чтобы он мог повернуть нож в руке — это эксперт категорически исключает, — заметил прокурор. — Я сегодня говорил с ним по телефону.

— Да, но как же убийца мог покинуть комнату Демина?

— Вот на этот вопрос нам и предстоит ответить. А чтобы на него ответить, вы должны обратить самое серьезное внимание на уточнение следующих обстоятельств. Первое: что за фотографии исчезли из рамки на стене? Второе: чьи отпечатки пальцев оставлены на стекле? Третье: почему замок в комнате Демина закрыт не на два полных, а лишь на один и три десятых оборота?

В первую очередь я решил пригласить к себе бывшую жену Демина — Кайсину Евгению Тимофеевну.

— Можете ли вы вспомнить, чьи фотографии были вставлены в эту рамку? — спросил я ее.

Евгения Тимофеевна неторопливо наклонилась над столом, на котором лежала рамка с фотографиями из комнаты Демина.

— Помнить-то помню: были здесь две фотографии молодой красивой дивчины. А вот кто она такая — это я за время жизни с Геннадием так и не узнала. Знаю только, что дивчину ту звали Зина. Бывало, Геннадий напьется до чертиков и все кричит около этой рамки. А однажды я слышала, как он шептал: «Зина… Зиночка…» Хотела я выбросить эти фотографии, да потом махнула на все рукой, задумала уходить… Спился он окончательно. Из-за этого и руки на себя наложил.

«Придется делать экскурс в годы юности Демина», — подумалось невольно.

Спустя несколько недель удалось доложить прокурору, что из рамки исчезли фотографии Пантелеевой Зинаиды Васильевны, которая в настоящий момент работает завскладом ОРСа в соседнем районе.

— Около года назад, — добавил я, — склад Пантелеевой был обворован и подожжен. Преступники не найдены, и дело приостановлено. Его на всякий случай запросил.

— Правильно. А кому принадлежат отпечатки пальцев на стекле? — поинтересовался прокурор.

— Это я пока не установил, но экспертиза дала заключение, что они не являются отпечатками пальцев Демина.

— Не выехать ли вам в соседний район?

— Я тоже об этом думаю.

— Ну что ж, в таком случае получите дело, ознакомьтесь с ним и поезжайте, а я договорюсь с начальником милиции о том, чтобы вам была оказана необходимая помощь.

Вернувшись из командировки, я уже предполагал, отпечатки чьих пальцев оставлены в комнате Демина. А вскоре предположение подтвердила и криминалистическая экспертиза.

— Ну а теперь нам нужно ответить на вопрос, как преступник вышел из комнаты и почему замок закрыт не на два полных оборота, — сказал прокурор, выслушав мой очередной доклад. — Как вы думаете разгадать эту загадку? — спросил он улыбаясь.

Пришлось задуматься.

— Следственный эксперимент? — предложил наконец.

— Правильно! И мы проведем его вместе.

Окончив эксперимент, прокурор коротко сказал:

— Готовьте постановление на арест.

— Пока только одно?

— Да, сначала арестуем Пантелеева.

— А теперь, гражданин Пантелеев, я вам подробно расскажу, почему вы решили любыми путями избавиться от Демина и как это сделали. — Мой голос звучал сухо и беспристрастно.

Смуглое худощавое лицо Пантелеева с аккуратно подстриженными усиками словно окаменело, его черные глаза испуганно округлились, но это только на мгновение. Он быстро взял себя в руки и натянуто улыбнулся. Неискушенный человек вряд ли заметил бы эту перемену.

— Ну, слушаю, — снисходительно, как бы делая одолжение, ответил он. — Интересно, что вы там посочиняете?

— Вы родились с Геннадием Деминым в соседних деревнях, вместе росли, вместе учились в школе. Позднее ваши пути разошлись: вы с сестрой Зинаидой пошли в торговлю, а Геннадий Демин окончил курсы трактористов и стал работать в лесхозе. При редких случайных встречах ни вы, ни ваша сестра просто не замечали Демина, хотя оба прекрасно знали о его чувствах к ней… Тяга к жизни не по средствам привела вашу сестру, в то время заведовавшую складом, к растрате. Вы тоже причастны к ее преступлению. Огласка могла лишить вас обоих всего, к чему вы так настойчиво стремились в жизни. К тому же как раз в это время решался вопрос о выдвижении вашей — рядового торгового работника — кандидатуры на должность заместителя председателя профкома ОРСа.

С вашей точки зрения, на карту ставилась вся ваша жизнь. И тогда вы вспомнили о Демине и решили сыграть на его чувствах к Зинаиде. Обещали устроить его брак с ней, просили только спасти сестру. С помощью Демина были инсценированы кража и поджог склада. Вам казалось, что концы спрятаны в воду. Но не тут-то было. Демин разошелся с женой и начал преследовать Зинаиду. Получая от нее отказ за отказом, он начал пить, опускаться на глазах и за год с небольшим до того спился, что бросил работу. Так как Зинаида Васильевна категорически отказалась выйти за Демина замуж, он из вашего союзника превратился в противника и стал для вас опасен. Не раз он грозил разоблачением. Одним словом, могло рухнуть все, к чему вы так стремились всеми правдами и неправдами. Вскоре вы приняли решение.

В тот вечер вы встретились с Геннадием на улице, предложили ему побеседовать, дали денег на водку и закуску и пообещали попозже прийти к нему домой. Когда вы пришли, Демин был пьян. Спустя некоторое время он лег спать, а вы хладнокровно осуществили задуманное, нанесли спящему удар ножом в грудь и сразу же вложили нож в руку убитого. Затем вы стерли отпечатки пальцев на посуде. И тут ваше внимание привлекли две фотографии Зинаиды. Чтобы в нашем распоряжении не оказалось никаких нитей, ведущих от Демина к вам, вы решили забрать эти фотографии, но тут немножко перестарались: когда вынимали их из рамки, оставили на стекле два четких отпечатка пальцев.

Я на секунду прервал рассказ и изучающе посмотрел на Пантелеева. Его вид просто поразил меня. Куда девались важная, надменная осанка, строгий взгляд! Допрашиваемый весь как-то съежился, аккуратные усики его, казалось, обвисли.

— А теперь я расскажу вам, как вы вышли из комнаты.

— Не нужно, не нужно! — выкрикнул Пантелеев и в отчаянии обхватил руками голову.

— Нет уж, слушайте. Совершив убийство и уничтожив некоторые следы, вы достали заранее припасенный тонкий металлический стержень с привязанными к нему по краям крепкими нитками, вставили его в дужку ключа, концы ниток вывели под дверь и, закрыв ее, сильно потянули за одну из ниток. Ключ в замке повернулся. За другую нитку вы вытянули стержень наружу. Комната оказалась запертой изнутри, но не на два, а лишь на один и три десятых оборота. Эту операцию вы проделали глубокой ночью, когда, по вашему мнению, практически исключалась возможность попасть на глаза кому-либо из соседей. Так это было?

Не дождавшись ответа, я снял телефонную трубку и попросил пригласить на очную ставку Пантелееву Зинаиду.

— Не надо, — неожиданно обессиленно произнес Пантелеев. — Все было именно так, как вы рассказали…

4. Экспертиза

Посмотрев на часы, я отметил: близится время обеденного перерыва. Три с лишним часа пролетели незаметно. «И почему так быстро идет время? — подумалось с сожалением. — Кажется, не прошло часа с тех пор, как сел за составление обвинительного заключения, а фактически пишу уже почти четыре часа. Вообще-то и сделано много». Я успокоился и с удовлетворением придвинул к себе стопку листов бумаги, исписанных торопливым размашистым почерком. Прежде чем перейти к концу заключения, решил еще раз перечитать написанное и невольно начал восстанавливать в памяти некоторые детали дела.

Труп мужчины был обнаружен в кустах ивняка, в шестнадцати метрах от обочины. Милиция быстро нашла автомобиль, совершивший наезд, — «ВАЗ-2101». У него оказалось сильно помято правое крыло и разбита фара. Расследование дела было закончено в короткий срок, тем более что обвиняемый — Олег Павлович Трушин, инженер-механик завода стройматериалов, расположенного в нашем городке, — полностью признавал себя виновным. Но в суде случилось непредвиденное…

Отложив черновик обвинительного заключения, я полистал первый том дела, нашел протокол судебного заседания и начал читать его.

«Подсудимый Трушин. Действительно, на предварительном следствии я признавал себя виновным. Но сейчас все хорошо взвесил и прихожу к выводу, что оговорил себя. Почему это случилось? Накануне вечером я ужинал в ресторане и, возвращаясь домой, управлял автомобилем в нетрезвом состоянии. Задержание на другой день так потрясло меня, что я пошел на поводу у следователя и подтвердил все, о чем он спрашивал.

Председательствующий. Допустим, вы оговорили себя. Чем же тогда объяснить повреждение автомобиля?

Трушин. Все это вполне объяснимо и не связано с наездом на человека. Я уже говорил, что скорость у меня была большая, не менее девяноста километров. Я слышал сильный глухой удар, от которого и была помята машина. На другой день утром на этом месте я видел убитую собаку. По всей видимости, я ее задавил, а признался в наезде на человека».

По ходатайству защитника Трушина судом был допрошен дополнительный свидетель Телятков. «Мы с Трушиным, — сказал он, — работаем в одном цехе и довольно часто ездим на работу вместе — иногда на моей, иногда на его машине. В один из дней, число и даже месяц я сейчас точно назвать не могу, Олег Павлович рано утром зашел ко мне и сказал, что поедет со мной, так как сам он накануне вечером помял свою машину. На дороге мы видели большую убитую собаку. Трушин еще пошутил, не его ли это жертва. Я повторяю, что дату назвать не могу, но знаю, что Олега в тот день задержала милиция».

Разумеется, при таких обстоятельствах у суда возникло сомнение в виновности подсудимого, и он выполнил одно из основных требований уголовного закона, гласящее, что всякое сомнение толкуется в пользу обвиняемого или подсудимого. Дело было возвращено на дополнительное расследование. Трушину изменили меру пресечения: он был освобожден из-под стражи и с него взяли подписку о невыезде.

И тогда дело попало ко мне, следователю прокуратуры, юристу первого класса. Хорошо помню свой первый разговор об этом деле с прокурором района Тельцовым.

— Да, признание обвиняемого — еще не доказательство, — заметил он.

— Прочитав дело, считаю, что в совокупности собранные доказательства дают все основания предполагать виновность Трушина, — возразил я.

— Вот именно, предполагать, — живо подхватил прокурор, — а мы должны не предполагать, а располагать четкими, конкретными доказательствами. Казалось бы, сначала они были. — Тельцов начал загибать пальцы. — Совпадение во времени, когда Трушин возвращался из ресторана и когда наступила смерть потерпевшего; повреждение машины; признание факта наезда самим Трушиным. Но вот Трушин отказался от своих первоначальных показаний и дал сносное объяснение причинам повреждения автомобиля. В таком случае совпадение во времени уже ничего не дает и начинают приобретать особое значение такие обстоятельства, как нахождение трупа в кустах довольно далеко от дороги и отсутствие в заключении судмедэксперта категорического вывода о том, что повреждения потерпевшему нанесены именно автомобилем. «Твердым тупым предметом, возможно выступающими частями автомобиля» — вот что говорится в этом заключении. Все это заставляет усомниться в вине Трушина. Адвокат закономерно высказал предположение не о наезде, а об убийстве потерпевшего неизвестными лицами.

— А я, например, убежден в виновности Трушина. Многие факты, которые вы считаете сомнительными, вполне объяснимы, в частности нахождение трупа в кустах, в шестнадцати метрах от дороги. При скорости автомобиля под сто километров в час потерпевший вполне мог быть отброшен далеко в сторону. Удар был очень сильным, не случайно у него оторвались почки…

— Дорогой мой, — улыбнулся прокурор, — я, так же как и вы, убежден в виновности Трушина. Но его вина должна быть доказана объективно, независимо от моего или вашего убеждения. Необходимо найти то, может быть, единственное доказательство, которое объяснит ситуацию и не будет зависеть от признания или отрицания обвиняемым своей вины. Подумайте, как найти это доказательство.

— Разрешите, я доложу свои соображения завтра.

В тот день пришлось до полуночи просматривать последние выпуски сборника «Советская криминалистика на службе следствия».

— Эврика! — наконец пробормотал я удовлетворенно и отправился спать.

Наутро в первую очередь поинтересовался в милиции, где находятся вещи потерпевшего и крыло автомобиля. С радостью узнал, что вещи выданы родственникам потерпевшего, а крыло так и осталось на поврежденной машине.

Сначала решил допросить обвиняемого.

— Знаете, после того, как меня арестовали, отпало всякое желание ремонтировать машину и садиться за руль. — Трушин заискивающе улыбнулся и полез в карман за папиросами.

— А может, вы испытываете к автомобилю отвращение не из-за ареста, а из-за чего-то более серьезного?

— По всей видимости, из-за ареста. — Трушин отвел взгляд в сторону, помолчал, а затем, будто убеждая самого себя, повторил: — Конечно, из-за ареста, что-либо другое исключается.

Слесарь станции технического обслуживания в присутствии понятых снял с автомобиля Трушина поврежденное крыло. Я составил протокол изъятия. Затем несколько часов пришлось потратить на тщательный осмотр одежды погибшего. Вечером доложил свои соображения прокурору:

— Работать сейчас с Трушиным нет никакого смысла. Он чувствует неуверенность и вполне может снова признать себя виновным, а в суде повторится прежняя история. Считаю, что нужно продолжать расследование, условно отбросив показания Трушина. Сейчас я приобщил к делу новые вещественные доказательства. Правда, осмотр одежды ничего не дал, но я надеюсь на экспертизу. Она должна установить, имеются ли волокна от одежды потерпевшего на крыле автомобиля и есть ли на одежде потерпевшего следы краски, которой окрашено крыло.

Через десять дней услышал в телефонной трубке энергичный голос старшего эксперта:

— Поздравляю. Приезжайте.

Теперь я был готов к завершающему разговору с Трушиным.

Обвиняемый осторожно пристроился на краешке стула и вопросительно взглянул на меня. Во взгляде читались настороженность, ожидание и тоска.

— Располагайтесь удобнее, разговор будет долгим.

Трушин доставил мне много хлопот, а моим коллегам и неприятностей, но я на него не злился. Вообще старался не злиться на подследственных, справедливо считая, что озлобленный следователь — это уже не следователь. К обвиняемому можно относиться по-разному: иногда с сочувствием, иногда с брезгливостью, но никогда — со злобой.

— Вы, Трушин, грамотный человек, инженер, и потому буду с вами предельно краток и откровенен… По вашему делу проведена сложная комплексная экспертиза, и заключение экспертов единогласно.

Трушин внимательно слушал, безвольно опустив руки.

— В складках плаща погибшего обнаружены микроскопические частицы краски. По цвету и иным показателям они совпадают с соответствующими параметрами краски вашего автомобиля.

Трушин закусил нижнюю губу.

— Но это еще не все. При осмотре крыла на пластмассовом указателе поворота обнаружен микроскопический след расплава пластмассы. Скорость у вас была очень высокая, удар оказался сильным, потому и образовался расплав. А в нем найдено шесть микроволокон ткани, из которой изготовлен плащ погибшего. Установлены и другие совпадения. В общем, читайте заключение сами и делайте соответствующие выводы. — Я подал Трушину заключение экспертов.

— Верю вам, — тихо вымолвил инженер и, закрыв глаза, откинулся на спинку стула.

Какое-то время в кабинете стояла тишина. Оставалось терпеливо ждать. Трушин заговорил неожиданно, не открывая глаз:

— Это было так. Перед моей машиной промелькнула тень человека, и сразу же раздался резкий сильный удар. Машину сильно тряхнуло, у меня почти выбило руль из рук. Все произошло так неожиданно, что я не успел сбросить газ и коснуться педали тормоза. Автомобиль остановился только метрах в шестидесяти-семидесяти от места столкновения. Я вылез из кабины и пошел назад. На обочине никого не было. «Обошлось», — подумал я тогда. Но, оказывается, не обошлось, просто труп забросило далеко в кусты. А позднее я не только вас, но даже сам себя убедил, что задавил собаку: ведь нужно какое-то облегчение совести.

— Ну и как, облегчили вы совесть ложью?

— Нет, — устало ответил Трушин.

Еще раз проанализировав имеющиеся доказательства, я приступил к окончанию обвинительного заключения.

5. Простое дело

Уже пятый год я работаю следователем. За этот период, как говорится, много воды утекло. Много расследовано происшествий, и загадочных, и заурядных. Много можно было еще порассказать читателю. Но хочу остановиться на одном простом деле, простом с точки зрения расследования. Дело не таило в себе загадок. Все было ясно как на ладони. И тем не менее происшествие потрясло меня. Потрясло как человека, как гражданина.

Как сейчас помню. Морозный февральский вечер. Голые ветви полумертвых деревьев уныло скребутся в оконные стекла небольшого деревянного домика, в котором квартирует наша маленькая семья: мы с Надей и двухгодовалый Андрейка. Стук ветвей за окном неожиданно заглушается звуком подъехавшего автомобиля. «ГАЗ-69», — определил я на слух.

В печи весело потрескивали сухие лиственничные дрова, жарко натопленную комнату, в которую только что пришел с мороза, покидать не хотелось.

«Может быть, не на происшествие», — с надеждой подумалось мне. Призывный сигнал автомобильной сирены начисто развеял мои иллюзии. Набросив на себя полушубок и прихватив папку с бумагами, я выскочил на улицу.

— Два трупа в микрорайоне, — сообщил замначальника милиции Санников, когда я сел в машину. Микрорайоном в нашем сибирском городке называли новый современный поселок домостроительного комбината.

Поднимаемся на второй этаж многоквартирного панельного дома. В нос бьет приторный специфический запах свежей крови: в прихожей на полу большая лужа со спекшимися бесформенными сгустками, стены в ярко-красных брызгах и потеках. В глаза бросается запущенность давно не прибранной трехкомнатной квартиры, грязный пол, потеки на стенах, многодневный слой пыли на мебели.

Осмотревшись, приступаю к составлению протокола осмотра места происшествия. От бумаг меня отвлекает Санников.

— Посмотри, — в руках он держит обычную ученическую тетрадь, — любопытные записи, нашел в спальне под матрасом.

Записи действительно были очень любопытными: скупые, корявые, торопливые, где чернилами, где карандашом, они полностью раскрывали причины происшедшей трагедии[11].

«1 июля 19… года

Как хорошо жили!!! Ни споров, ни раздоров. Приехали дочки, пьянки с участием «кавалеров».

Продолжались они до их отъезда. Мама их поддерживает, мне не нравятся такие сборища с ночевкой.

Проводили Татьяну… Почти сутки мать не приходит домой. Всю ночь с Катей не спали, не знали, что делать…

Решили ждать утра.

Утром, идя на работу, встречаю ее на перекрестке.

Спала у знакомой?!

18 августа 19… года

Ночи с 14-го на 15, 16, 17 августа не приходит домой.

Был на базе. Не выходит на работу. 17–18 августа пьет.

— Где спала?

— На работе.

— С кем пила?

— С рабочей, у которой много детей.

Разные глупые «пьяные» предложения. Вроде того, что дай 500 рублей, и я уеду.

— Куда?

— Тебя не касается.

19 августа 19… года

Приходит в себя.

На работе теряла сознание.

20 августа 19… года

Ходила в поликлинику, дали рецепты на лекарство, и процедурный кабинет на уколы.

21 августа 19… года

Ушла на работу. Состояние плохое.

10.00. Пришла. Не работала.

20.00. Погас свет.

Горят сарайки в подвале, в шестом подъезде.

Вышли смотреть.

21.00. Много зевак. Я повернул голову в сторону тротуара. Она сказала:

— Посмотри, кто это там? Узнаешь?

Я посмотрел снова.

— Да вон, вон.

Я повернулся и стал вглядываться. Она рванулась. Куда? Не знаю. Наверное, опять с ночлегом.

23.00. Пришла домой. Опять выпивши.

22 августа 19… года

Уговорил. Ходили за грибами с 9 до 13 часов.

27 августа 19… года

С 22-го по 23-е куда-то исчезла.

Утром узнаю: ночевала в квартире № 8 на нашей площадке. С утра уже пьяная.

С 23-го на 24 августа пришла домой в 1 час 20 мин. пьяная.

24 августа в 17.45 пришла домой пьяная.

Объяснился с квартиросъемщиком квартиры № 8.

«Спала в отдельной комнате, в соседней пили мужчины, под его руководством».

19.00. Что-то выжидается?

25-26 августа. Пьяная. На работу не ходит. Отобрал начатую бутылку «Белое крепкое».

27 августа. Прихожу с работы. 17.45. Пьяная. Спрятал вино. В пол-литровой банке.

Не знаю, что делать?

Письмо от Татьяны. Катя крепко попала. Видимо, «горе не приходит в одиночку».

Наверное, буду ходатайствовать отправить ее в ЛТП. Иначе она пропадет, сопьется.

28 августа 19… года

Прихожу с работы в 16.30. Пьяная, на кухне, в обществе мужика, который лежал в больнице. Я его выпроводил. 1,5 бутылки водки выпито.

18.30. Уходит, несмотря на мое противодействие, пьяная.

29 августа 19… года

18.00. Не пришла. Где ночует, не знаю. Деньги занимает, так как аванс не получила.

30 августа 19… года

Не пришла. Написал заявление начальнику милиции и начальнику базы ОРСа.

6 сентября 19… года

Вынужден взять отпуск со 2 сентября 19… года.

Пьет, не ночует дома. Привела в квартиру № 22 по улице Ленина, сказала, что ночевала здесь и деньги занимала здесь. Я сказал молодой женщине по имени Валя, подтвердившей ее объяснения, что долг в сумме 400 рублей верну лично, получив расчет за жену.

Снова нет дома. Иду по адресу Ленина, 3, кв. 22. Все, и муж, и жена, и дети, в один голос заявляют, что она ни разу у них не ночевала, никаких денег не занимала. Ухожу от них оплеванный, пристыженный за падение другого «человека».

Приходит 6 сентября в 7 час. 30 мин. относительно трезвая. Мой вопрос: «Кто тебя поит?»

— Мужчина, сплю с ним.

Боюсь дожиться до преступления. Надо принимать разумное решение.

10 сентября 19… года

Подала заявление на расчет. Не дают без согласия месткома. Согласна по любой статье уволиться с таким планом, чтобы я увез ее к дочкам.

11 сентября 19… года

Вышла на работу.

12 сентября 19… года

Еду в Красноярск. Узнать подробности об Екатерине. Может быть, чем смогу помочь, а потом должен ее отвезти на лечение и попроведывать в Иркутске внучат, давно их не видел.

14 сентября 19… года

Приехал домой. Прибежал в 12.20 на обед. Опухшая. Видимо, вчера пила. Быстро ушла. Ждет месткома.

15 сентября 19… года

Все то же.

26 сентября 19… года

Пьет беспросыпно. Где берет деньги? Может быть, уже занимается кражами.

Надо ехать в Иркутск.

Боюсь дожить до преступления.

Она, видимо, к этому стремится.

Врет на каждом шагу.

Прячет ключ от квартиры и сваливает на меня, что я его забрал и прячу.

Будь что будет, но я должен ехать в Иркутск, к внукам.

Ехать на лечение отказывается. Не знаю, что она еще выкинет. Но грозится что-то сделать.

1 декабря 19… года

Октябрь-ноябрь. Записи не вел. Был в отъезде в Иркутске — Красноярске.

С 21 ноября она в отпуске. Сегодня 1 декабря 19… года.

С 21 ноября пьет беспросыпно.

22 ноября получила аванс 600 рублей. Пропила.

30 ноября получила отпускные 1180 рублей.

Пьет, думаю, что никуда не поедет.

Утром не вижу. Прихожу с работы. Лежит в постели. Невменяемая. Требует 2000 рублей.

На пропой не дам, да и у меня их нет.

Предложил: «Поезжай с тысячей рублей, на обратную дорогу вышлю».

Она: «Нет, мне еще надо 2000 рублей. Буду занимать или добывать любым способом. Надо искать мужчину, который будет мне сочувствовать и помогать и т. п.». 1 декабря, 20.45.

14 декабря 19… года

Пила до 7 декабря. Вся разбилась. Неоднократно теряла сознание. Никуда не поехала. Деньги все пропила. С 10 декабря работает. Вероятно, без оплаты. На работу 2 января.

Делаем попытку размена квартиры. Больше терпеть нельзя.

10 января 19… года

Не пила до 30 декабря, так как нет денег, я не даю. 30 декабря оставил 120 рублей на покупку продуктов к Новому году.

Придя с работы, вижу, что она «поддавшая», купила вино, а не продукты, которые я просил.

Настроение у меня испорчено. Как жить дальше?

Пьет с 30 декабря по 8 января нового года досыта. Деньги занимает. Никакой получки ей не начислили. Разницы в отпускных — тоже. 9 января очухалась, так как не на что пить, занимать не у кого и так уже соседей обманула. Просила меня, чтобы я отдал ее долги.

Хватит, ее наглости не видно конца.

1 февраля 19… года

Ушла из дома 30 января с утра, дома не ночевала две ночи. Сегодня, придя с работы, вижу: лежит на диване в ботах невменяемая, дверь не закрыта, на включенной плитке кипит белье.

4 февраля 19… года

Каждый день пьяная. Деньги где-то занимает. В разговорах городит всякую чушь. Во всем обвиняет меня. Делаю все по обмену квартиры.

Говорит, что дочь Татьяна выходит замуж, собирается выслать ей 5000 рублей. На что рассчитывает?

20 февраля 19… года

Ежедневно пьяная, трезвую не вижу. Приглашалась на телефонные разговоры. Не смогла сходить. Подал телеграмму от ее имени. Прогуляла 17–18 февраля. Кажется, точно скатилась в болото.

Не хочет и не может остановиться.

Просил отдать деньги, снятые с книжки, на хранение, не отдает.

На свадьбу вряд ли съездит. Не сумеет.

Сейчас лежит больная, врачи лечить отказываются. Придется снова действовать через комиссию по борьбе с алкоголизмом».

Записи в этом трагическом дневнике заканчивались в день происшествия, на которое выезжал я в тот февральский вечер, такими словами: «Прощайте, Таня, Катя, Виктор. Простите меня. Дайте телеграммы». Затем следовали адреса близких родственников и знакомых, которые, по мнению убийцы и самоубийцы, должны присутствовать при погребении его и жены — женщины, с которой он прожил более двух десятков лет, но которую не смог спасти от разлагающего воздействия алкоголя.

Да, у человека есть враг пострашнее всяких ванюхиных, пузырных, баюшкиных и им подобных. Борьба с ним предстоит трудная и длительная — борьба за преодоление человеком самого себя, своих слабостей.

6. Любовь и корысть

Через пять лет самостоятельной работы выступаю в новом качестве — прокурор-криминалист областной прокуратуры. Возвращаюсь в свой кабинет, расположенный на третьем этаже мрачноватого старинного здания, недовольный. Несколько минут назад у прокурора области закончилось оперативное совещание. На нем обсуждалось расследование по одному из уголовных дел, которое вела прокуратура района. На совещании выяснилось, что следствие зашло в тупик.

Поначалу все казалось совершенно простым. У заготовителя районного потребительского общества Манзоева обнаружена крупная недостача. Этот факт еще не означает хищения. Недостача может возникнуть и в результате халатности материально ответственного лица, например если человек недобросовестно относился к своим должностным обязанностям, связанным с приемкой, хранением или отпуском вверенных ему ценностей. Поэтому при обнаружении недостачи в большинстве случаев могут возникнуть лишь две основные версии: хищение или халатность. Если это хищение, следователь должен раскрыть его способы; если халатность — необходимо доказать, в чем она заключалась.

— Из многих свидетелей, допрошенных нами, ни один не показал, что Манзоев продавал со склада продукты или брал их для себя без оплаты, — докладывал на совещании молодой следователь районной прокуратуры Краев. Он довольно сильно волновался, это видели многие.

Прокурор области Чувилев, гневно поблескивая маленькими темными глазками, прервал его:

— На каком же тогда основании вы предъявили ему обвинение в хищении?

— Мы решили, что, поскольку крупная недостача образовалась в такой короткий срок, здесь вполне возможно хищение.

— Возможное еще не действительное, — сказал Чувилев, а затем решил уточнить: — А не установлено, что недостачу у Манзоева могла вызвать халатность?

— Нет, — уныло ответил Краев. — Все свидетели утверждают, что Манзоев исключительно добросовестно относился к своим обязанностям.

— Безобразие! — снова вспыхнул прокурор области. — Продержали человека под стражей почти два месяца при отсутствии всяких улик!

— Недостача уж очень крупная… — попытался вступиться за своего следователя прокурор района Кривицкий, видный мужчина с окладистой бородой, которая была предметом постоянных шуток для работников областной прокуратуры.

— Это не только вас не оправдывает, но, наоборот, усугубляет вину. И вашу лично, и Краева, — перебил Кривицкого Чувилев. — При такой недостаче вы должны были уделить делу особое внимание. Манзоев или хитрый пройдоха, или очень большой растяпа, причинивший обществу крупный ущерб. — Прокурор области на минуту замолк, что-то обдумывая, а затем без обиняков обратился ко мне: — Придется вам заняться этим делом. Срок следствия и содержания Манзоева под стражей я продлеваю на месяц. За это время вы должны детально разобраться в причинах недостачи и закончить следствие.

— Матвей Константинович, но… — попытался возразить я.

— Никаких «но», — перебил Чувилев. — Я заранее знаю, чем вы будете аргументировать свой отказ, и не принимаю его.

За время работы следователем, старшим следователем и прокурором-криминалистом я приобрел репутацию крупного специалиста по раскрытию и расследованию запутанных убийств. И вдруг такое поручение! Но Чувилеву излагать свои доводы бесполезно: все знали, что он не любит менять принятых решений. Поэтому-то и пришлось возвращаться к себе в кабинет в высшей степени недовольным и расстроенным.

К вечеру следующего дня я был недоволен еще больше. Совершенно не ожидал, что дело окажется таким скучным и безнадежным. Хотя убедился в том, что молодой коллега Краев сделал совсем немало, и не смог бы сказать, что тот шел неверным путем. Исследованные версии, с теоретической точки зрения, были исключительно обоснованными, но не дали никаких результатов. Многие свидетели, в том числе главный бухгалтер райпотребсоюза Кирпиченко, утверждали, что Манзоев к своим обязанностям относился очень добросовестно, отчеты сдавал аккуратно. Они просто не понимают, как у него могла образоваться такая крупная недостача.

Устало потерев покрасневшие от долгого чтения глаза, я перевернул последний лист толстенного дела и с наслаждением откинулся в кресле. Сейчас, когда детально ознакомился с материалами расследования, вся деятельность заготовителя Манзоева стала абсолютно ясной.

В обязанности Манзоева входили закупка у населения излишков сельскохозяйственных продуктов и сдача их государству. За Манзоевым было закреплено несколько сельскохозяйственных населенных пунктов района, которые все вместе именовались торговым кустом. На этот «куст» давался определенный план закупки мяса, зерна, яиц, шерсти и другой продукции сельского хозяйства. Судя по всему, население охотно сдавало излишки продуктов: Манзоев всегда выполнял план.

Закупленную продукцию он доставлял в район, где она хранилась на складе на охраняемой территории райпотребсоюза.

Приняв продукцию, заготовитель выписывал квитанцию. Только по ней сдатчик продукции мог получить в кассе райпотребсоюза деньги. Эта квитанция давала ему также преимущественное право на покупку дефицитных товаров в магазинах районного потребительского общества.

Кроме самого Манзоева в его «кусте» сельхозпродукцию от населения принимали и продавцы сельпо. На каждый магазин давался план. Закупленную продукцию продавцы сдавали заготовителю, оформляя эту операцию накладными, которые и являлись отчетными документами: для продавцов — расходными, для заготовителя — приходными. Эта продукция также хранилась на складе райпотребсоюза.

Подотчетных денег Манзоев не имел, поэтому похитить их не мог. Да и учет товаров, находившихся у него в подотчете, велся не только в суммарном, но и в ассортиментном выражении.

Результаты ревизии свидетельствовали о крупной недостаче мяса, зерна, яиц. Расчеты показывали, что если бы Манзоев все время брал продукты без оплаты только для питания своей семьи, то в этом случае недостача не превышала бы пятой части от установленной. Поэтому не случайно и совершенно правильно следователь Краев пытался выявить, не мог ли Манзоев продавать эти продукты со склада, а деньги присваивать.

Было допрошено более сотни свидетелей, но ни один из них не подтвердил, что Манзоев продавал продукты за наличный расчет.

Пришлось убедиться в том, что Краев не упустил из виду и другой вероятный способ хищения — выписку квитанций подставным лицам, то есть он предположил, что какие-то лица фактически не сдавали продукцию, но получали от Манзоева квитанции, а затем по ним деньги, которые делили с Манзоевым. Такой путь вполне мог привести к образованию недостачи. Но при проверке и этой возможности Краев поработал на совесть. Были установлены все сдатчики продукции. Все они, да и не только они, но и члены их семей, соседи, а также другие лица подтвердили, что Иванов, Петров и так далее действительно сдавали Манзоеву продукцию, на которую была оформлена проверяемая квитанция. Все продавцы, завмаги и другие работники магазинов и ларьков также подтверждали, что по предъявленным накладным Манзоев получал от них сельскохозяйственную продукцию.

Какие-либо иные каналы хищения представить было трудно. Я прекрасно понимал, что на месте Краева сделал бы то же самое. Все же решил выехать из района в сельскую местность и побеседовать с людьми. Вот уже две недели езжу из деревни в деревню по следам бывшего заготовителя Манзоева. Опросил еще десятки людей, но ничего существенно нового не узнал. Сегодня остановился в деревне со странным названием Кургатей. Деревня дворов на семьсот расположилась по обе стороны Московского тракта. В центре ее — магазин сельпо, большое зеленое здание с высоким деревянным крыльцом. Именно с магазина и решил начать знакомство с деревней и ее жителями.

Гулко хлопнула дверь с тугой пружиной. Осмотрел просторное квадратное помещение — торговый зал. По трем стенам расположены прилавки, четвертая, с входной дверью, имеет два широких светлых окна по обе стороны от двери. Товары в магазине в образцовом порядке. Две трети полок занято промышленными и треть — продовольственными товарами. Окинув взглядом полки и прилавки, отметил, что ассортимент здесь довольно разнообразный.

Покупателей в магазине не было. На стук двери из подсобного помещения вышла средних лет подвижная женщина. Она доброжелательно улыбнулась.

— Что вам угодно?

— Я, собственно, по делу, — пояснил, непонятно отчего смутившись.

Широкая и ясная улыбка продавца сменилась настороженностью. Веселые голубые глаза моментально превратились в холодные льдинки.

— По какому делу?

— По делу Манзоева, — сердясь на себя и четко разделяя слова, строго ответил я.

— А вы кто такой? — Глаза-льдинки сверкнули откровенной недоброжелательностью.

— Из прокуратуры области. — Я предъявил удостоверение.

Недоброжелательность на лице сменилась плохо маскируемой угодливостью.

— Заведующая магазином Васина к вашим услугам. Если разговор долгий, могу закрыть магазин.

— Пожалуй, мы побеседуем с вами после работы. Подожду вас в сельском Совете.

— Как вам угодно.

По пути в сельсовет пытаюсь объяснить причину своего неожиданного смущения, но так и не могу это сделать. В конце дня завмаг Васина бочком проскользнула в тесный прокуренный кабинет председателя сельсовета и уселась на стуле, выставив ноги из-под юбки так, что были хорошо видны округлые полные колени. Меня это не смущает.

Она держится спокойно и уверенно, никакой недоброжелательности, растерянности или угодливости. Не ожидая вопросов, первая начинает разговор:

— Ума не приложу, такой честный товарищ, хороший, активный работник, и как он мог допустить недостачу!

— Это вы о ком? — беру инициативу в свои руки, делая вид, что не понимаю ее.

— Да о Манзоеве. Вы же сказали мне, что приехали по его делу. Вот я и думала все время, как у такого честного человека могла возникнуть такая крупная недостача. Вы спросите, почему я считаю его честным? Да потому, что я вела с ним торговые дела. Ведь у нас, знаете, надо держать ухо востро. Отпустил товар — пиши накладную. А то ведь потом и до греха недолго. Со мной, правда, упаси боже, такого не случалось, а вот продавец в соседнем селе… Вы там еще не были? Сдала она в прошлом году заготовителю Манзоеву мясо. Сдать-то сдала, но по ошибке не указала сто с лишним килограммов свинины. А потом у нее недостача, так Манзоев вспомнил и признал, что получил у нее это мясо. А ведь мог отказаться, — вроде бы даже с сожалением закончила Васина.

— Ну а как Манзоев относился к работе?

— Нормально… — Поколебавшись немного, Васина добавила: — Правда, была у него одна слабость. Не хотелось бы рассказывать, но раз уж я дала вам подписку говорить только правду, то скажу: любил он выпивать на работе. Не знаю, как в других местах, но в нашей деревне выпивал. Кто как, а я это замечала.

— И даже на работе он бывал пьяным?

— Да, бывал, — с показной неохотой подтвердила Васина и тут же подробно рассказала несколько случаев.

Подал ей для прочтения протокол. Когда Васина его подписывала, увидел на белой гладкой коже ее запястья четыре синие буквы — «Зина». «Наверняка была судима и находилась в местах лишения свободы, а сейчас относит себя к представителям сельской интеллигенции», — это подумалось машинально, но заставило задать вопрос, вроде бы и не относящийся к делу:

— Зинаида Петровна, заполняя в протоколе анкетные данные, вы написали, что не судимы. Однако вы все же бывали в местах лишения свободы, не так ли?

Васина облизнула ярко накрашенные губы. У нее в глазах опять, как и в момент первой встречи в магазине, мелькнула настороженность.

— Это было давно, и судимость уже погашена, так что юридически я не судима, — внезапно осипшим голосом ответила она.

— За что вы привлекались?

— За растрату, по молодости.

— Ну что ж, до свидания. Благодарю за правдивые показания. — Я поднялся из-за стола. Мне почудилось, что, выходя из кабинета, Васина облегченно вздохнула.

Я задержался в Кургатее еще на двое суток. Другие свидетели не особенно охотно, но все же подтверждали, что Манзоев, приезжая в их деревню на заготовки, бывал на работе пьяным. Участковый инспектор милиции Уразов, местный житель, помогавший собирать необходимые сведения в этой деревне, удивился:

— Как это вы сумели вызвать наших мужичков на откровенность? Не любят они об этом распространяться, ведь некоторые и сами не считают выпивку на работе зазорным делом. Это у нас просто беда. Вот, например, завтра собираем совет профилактики пьянства.

— Да не от мужчин это пошло, не они первые рассказали о том, что Манзоев пил на работе.

— А кто же? — заинтересованно спросил Уразов.

— Васина.

— Васина? — с недоверием переспросил участковый и покачал головой, а затем задумчиво добавил: — Вот ведь бабы, непонятное племя. Присушила мужика, а потом сама и выдает. Она ведь, Зинаида, красивая еще баба. Красивая и одинокая, вот и присушила Манзоева. Частенько он у нее бывал…

«Если материально ответственное лицо пьет на работе и при этом у него обнаруживается крупная недостача, то даже при отсутствии признаков хищения в его действиях, говоря языком закона, уже имеется состав преступления — халатность» — так примерно размышлял я, собираясь на доклад к прокурору области. Это дело Чувилев держал под контролем и требовал доклада, хотя бы по телефону, каждую неделю.

Почему-то вспомнилось, как удивился Манзоев, когда я предъявил ему обвинение в том, что недостача — следствие частых выпивок во время закупки продукции, и объяснил, что подобное недобросовестное отношение к своим обязанностям и есть преступление, называемое халатностью.

— Кто это говорит, что я часто бывал пьяным? — с сомнением спросил Манзоев.

— В первую очередь Зинаида Васина и другие жители деревни Кургатей.

— А можно прочитать протокол допроса Васиной?

Я полистал дело, нашел нужную страницу и подал Манзоеву. Тот внимательно прочитал показания Васиной, посмотрел на ее подпись и заявил:

— Да, я признаю себя виновным в том, что часто бывал пьяным на работе, в таком состоянии покупал продукцию у населения и, вероятнее всего, ошибочно выписывал квитанции на большее количество продукции, чем принимал, поэтому у меня такая недостача… Признаю себя полностью виновным.

Показания других свидетелей Манзоев читать не стал.

Установив несколько фактов, когда Манзоев честно, по-человечески поступил по отношению к своим коллегам — работникам торговли, допустившим ошибку, я пришел к выводу, что недостача у Манзоева, видимо, действительно следствие его халатного отношения к своим обязанностям. Скорее всего она возникла оттого, что Манзоев, будучи нетрезвым, небрежно принимал продукцию: выписывая квитанции на закупку, завышал количество принятой продукции.

Изложив все это прокурору области, я заявил, что можно считать следствие законченным и направлять в суд дело по обвинению Манзоева в халатном отношении к своим служебным обязанностям.

— А вы окончательно убедились в том, что здесь нет хищения? — спросил Чувилев.

— Знаете, Матвей Константинович, у меня все же кое-какие сомнения и остались, но они не нашли фактического подтверждения. Факты говорят обратное. Манзоев несколько раз вполне мог присвоить продукты, воспользовавшись оплошностью некоторых продавцов, но он не сделал этого.

— Может быть, Манзоев был настолько добреньким, что признавал любое требование продавцов?

— Иногда продавцы и не требовали, а Манзоев сам, обнаружив их ошибки, проводил у себя снятие остатков, а после обнаружения излишков на складе проверяли магазин или ларек и выявляли недостачу в том же размере и ассортименте, как и излишки на складе.

— И это все в течение проверяемого периода?

— Нет, это случаи предыдущего времени. Ведь Манзоев работал заготовителем почти одиннадцать лет. Но хотя некоторые из этих случаев довольно стары, они свидетельствуют о его честности, а торговые работники подобные поступки своих коллег помнят очень долго.

— А раньше он выпивал? — Чувилев решил уточнить другую сторону дела.

— Нет, выпивать он стал лишь в последний год.

— Что ж, если выпивки вошли в систему, то в результате он вполне мог допустить ошибки, которые и явились причиной столь крупной недостачи. Кстати, вы не уточнили, почему он стал тянуться к спиртному?

— Дело в том, что Манзоев, до этого примерный семьянин, сошелся с одной из продавщиц, Васиной. И семью бросить не мог, и эту женщину не оставлял. Раздвоенность в личной жизни и привела его к выпивкам. Я так считаю.

— А с Васиной у него были дела, связанные с передачей материальных ценностей?

— Были, но вся документация в исключительном порядке. Здесь придраться не к чему.

— В срок вы укладываетесь?

— Еще три дня в запасе.

— Да, долог путь до правды, — заметил Чувилев, давая понять, что разговор иссяк и он согласен с изложенной точкой зрения. — Что ж, заканчивайте следствие.

Казалось, теперь я мог быть спокоен. В установленный срок разобрался с делом, казавшимся безнадежным. Обвиняемый полностью признал себя виновным. Осталось лишь ознакомить Манзоева с материалами следствия, и можно готовить обвинительное заключение и направлять дело, ставшее уже трехтомным, в суд. Но, несмотря ни на что, мучили какие-то сомнения. Все ли сделал, чтобы докопаться до истины?

После посещения Кургатея и беседы с участковым возникла мысль о том, что Васина причастна к недостаче. Запросил необходимые документы о ней. Оказалось, она работала завмагом в одном из небольших городков на Украине и привлекалась к судебной ответственности не за растрату «по молодости», а как организатор группы расхитителей. На оптовой базе постоянно составлялись фиктивные акты о недостаче товаров, поступающих от поставщиков. Тем самым создавались неучтенные излишки, которые Васина сбывала через магазин. Хищения приобрели крупный размах, о чем свидетельствовал восьмилетний срок лишения свободы, назначенный Васиной. В Кургатее она появилась два года назад. Торговлю вела хорошо. Магазин был на отличном счету, всегда обеспечен всем необходимым. Появились у одинокой Васиной и поклонники из жителей деревни, но она никого к себе не подпускала. Лишь позднее сошлась с Манзоевым.

Все эти обстоятельства заставили с особой тщательностью проверить документооборот между магазином Васиной и складом Манзоева. Как и другие продавцы, она сдавала Манзоеву закупленные у населения мясо, яйца, зерно. План по заготовкам ее магазин всегда перевыполнял. Аккуратная Васина вела даже списки жителей, сдавших ей излишки сельскохозяйственной продукции. Допросил некоторых из них, и все они подтвердили, что действительно сдавали продукцию. По спискам проверил оборот магазина за год, а по приходным документам Манзоева — расходы Васиной. Все совпало, как говорится, тютелька в тютельку. Факты опровергали возникшее подозрение. Оставалась лишь одна причина недостачи: небрежное, недобросовестное отношение Манзоева к закупке продукции у населения.

Манзоев воспринял обвинение вполне спокойно. Позже, ознакомившись с делом, он не стал заявлять никаких ходатайств, только поинтересовался, какое наказание ждет его, и, получив ответ, успокоился.

Итак, можно было садиться за составление обвинительного заключения. Срок, установленный для следствия, подходил к концу. Однако неясные сомнения не покидали. Какое-то чувство подсказывало, что еще не все сделано или что-то сделано не так. По опыту знал, что, если в конце расследования не приходит удовлетворение от проделанной работы, значит пройден еще не весь путь, ведущий к правде. Подобное уже бывало.

Погасив в пепельнице очередную сигарету, я твердо решил, что сяду писать обвинительное заключение завтра, а сегодня еще раз посмотрю всю первичную документацию по делу о недостаче Манзоева. Она была подшита в отдельном томе. «Если все же недостача возникла в результате хищения, то где-то какие-то отклонения в документах должны быть».

Едва поужинал, вновь углубился в документы. Квитанции, квитанции, фактуры, накладные… «Где-то что-то должно быть, какое-то отклонение», — сверлила голову неотвязная мысль. Но ничего не было. Ни в содержании, ни в форме документов. Квитанции, накладные, фактуры не вызывали сомнений даже у меня, считавшего себя опытным криминалистом, хотя некоторые из них я рассматривал с помощью лупы, а также в проходящем и косо падающем свете.

Вот фактура о передаче из подотчета Васиной в подотчет Манзоева 25 центнеров пшеницы на сумму 700 рублей. Документ как документ. Второй экземпляр, изъятый в бухгалтерии райпотребсоюза, идентичен первому, написаны они под копирку. Ничего подозрительного. Но что это? Почему зерно сдано ранней весной? В такое время у сельских жителей не бывает излишков зерна. Может, это исключительный случай? Снова начинаю перелистывать бумаги, сравнивая накладные Васиной с накладными других продавцов. У тех размеры заготовок, сделанных поздней осенью, зимой, весной и летом, значительно колебались. Это вполне объяснимо. Например, какой хозяин будет забивать скотину весной, если она уже перезимовала и вот-вот перейдет на подножный корм? Обычно мясо сдают поздней осенью, когда заготовлены корма и хозяин рассчитывает, сколько скотины он сможет прокормить зимой. Зерно сдают в основном тоже после уборки урожая, а вот сдача яиц возрастает летом. Жители же Кургатея, как выходило по документам Васиной, сдавали все эти продукты круглый год.

На следующий день, убедив Чувилева в необходимости продлить срок следствия и содержания Манзоева под стражей, снова выехал в Кургатей.

— Вот, язви ее, — ругался комбайнер Жигалов, рассматривая предъявленные ему документы. — Все подписи мои, все они подлинные, без подделки, а вот зерна я столько не сдавал. Сдавал лишь один раз по осени, две с половиной тонны, а тут выходит, что и зимой я сдавал две с половиной тонны, и весной тоже две с половиной, а я всего-то получил в этом году три тонны.

— Как же могло случиться, что, получив на трудодни три тонны зерна, вы сумели сдать в магазин Васиной семь с половиной тонн?

— Ума не приложу.

Оба на некоторое время задумываемся. Прикидываю, не мог ли комбайнер сдать в магазин похищенное зерно. Но эта мысль мелькнула только на мгновение. Собранные о Жигалове данные говорили, что этот человек на такое не пойдет. А комбайнер все никак не мог понять, почему, сдав зерно однажды, он оказался записанным в ведомостях Васиной трижды, да еще расписался в сдаче семи с половиной тонн. Выражение его лица отражало напряженную работу мысли. Вдруг Жигалов ударил себя ладонью по лбу:

— Так Зинаида же заставляла меня расписываться в трех отдельных ведомостях. Точно! Вот теперь я хорошо вспомнил.

Мгновенно понимаю свою ошибку. Ведомости приемки Васина составляла только для себя, и они хранились лишь в магазине. В райпотребсоюзе такая подробная отчетность не требовалась: какой конкретно житель что и сколько сдал — этим там не интересовались. В магазине же, по установившимся правилам, такая отчетность велась на всякий случай, для самих продавцов. Васина, быстро сориентировавшись, использовала ее в своих целях.

Проверяя Васину, я подсчитывал по накладным количество продукции, сданной из ее магазина Манзоеву, то же количество отражалось и в закупочных ведомостях. Когда рассматривал эти ведомости в первый раз, основное внимание обращал на подлинность подписей сдатчиков, да они и сами признавали свои подписи. Время же сдачи не анализировал. Но, как выяснилось, время сдачи и количество сданной продукции необходимо было проверять с особой тщательностью, так как для Васиной не представляло труда получить подпись сдатчика и дважды и трижды.

Допрашивая новых свидетелей, уточняя детали у ранее допрошенных, я постепенно выявлял механизм хищения. Методы получения подписей у Васиной были разнообразны. Иногда она просила сдающего расписываться дважды и трижды сразу же, а иногда обращалась к нему позднее, например через несколько месяцев после сдачи продукции говорила, что потеряла листок, на котором стояла подпись, а он необходим ей для отчета. Конечно, никто не отказывался подписаться еще раз. Таким образом, по ведомостям Васиной получилось, что она закупала продукции вдвое, втрое больше, чем на самом деле. Но деньги-то она выплачивала один раз. Вот тут-то ей и понадобился сообщник, которому она могла бы отписывать несуществующую продукцию и брать за нее из кассы деньги якобы для выдачи сдатчикам продукции. По плану Васиной этот сообщник в дальнейшем должен был отсидеть определенный срок за недостачу по халатности.

Отбыв наказание, Васина и не думала начинать честную жизнь. Просто она стала более осторожной. Проработав несколько лет диспетчером в автохозяйстве, опять пошла в торговлю. К ее большому сожалению, в торговле люди стали уже другими и организовать что-либо стоящее ей не удалось. А много ли положишь в карман, обвешивая покупателей на двадцать-сорок граммов? Ох как все это было Васиной не по душе! Комсомольско-молодежные смены в магазинах, соревнование за звание ударника коммунистического труда, конкурсы на лучшее обслуживание, к тому же каждый суется в твое дело. Не раз Васину критиковали на собраниях за нечестность. Правда, до увольнения дело не дошло: никто не мог схватить ее за руку. Но вскоре Васина сама решила: хватит. Уволившись с работы, она поехала в Сибирь, нашла глухое место, поселилась там и стала ждать своего часа. И тот час пришел…

ИНТРОСКОПИЯ

Маленький, невзрачный на вид, с лицом таким желтым и худым, что казалось, будто на череп натянут пергамент, отец двух болезненных детей, заготовитель Валентин Петрович Манзоев вдруг заинтересовал такую красавицу, как Зинаида Васина.

В первую их встречу Манзоев был просто подавлен шквалом любезностей, который эта женщина обрушила на него. Он с изумлением смотрел на молодую веселую вдову. У нее, как гласила молва, муж вместе с сыном погиб где-то в автомобильной катастрофе, и с того времени ее сердце было закрыто для всех мужчин мира. На самом деле все было совсем иначе. Васина хорошо помнила, как из-за разгульного образа жизни потеряла мужа. С тех пор и сердце, и тело Зинаиды было доступно для любого мужчины, у которого звенело в карманах. Лишь на новом месте, в Кургатее, она умышленно вела себя скромно. О ней пошла молва как о женщине, к которой никто не мог подступиться. Эта молва не миновала и ушей Манзоева.

О добропорядочности и красоте Васиной Манзоев был наслышан заранее, но никогда не думал, что внешность и манеры женщины могут так поразить его. Впечатление усиливал ласковый, приветливый говорок Зинаиды Петровны. Оказывается, она тоже слышала о Манзоеве и заочно знает его как исключительно делового и умелого коллегу.

Манзоев сказал ей, что завтра придет автомашина и он заберет из магазина закупленную продукцию. Неловко повернувшись, заготовитель хотел уйти, но Васина, проворно выскочив из-за прилавка, встала на его пути.

— Куда же вы, Валентин Петрович? Будьте дорогим гостем, не обижайте одинокую женщину.

Вскоре Манзоев сидел в небольшой чистенькой и опрятной комнате, расположенной за стеной подсобного помещения магазина. Здесь и жила Васина. На двух небольших окнах, между которыми стоял стол, висели цветные занавески. В углу, сверкая белоснежным покрывалом и горой пуховых подушек, возвышалась никелированная кровать. Кругом горшочки с цветами. Тихо, спокойно, уютно.

На столе мигом появились закуска и бутылка рябины на коньяке.

— Валентин Петрович, прошу к столу, — просто предложила Васина. Сама она уселась рядом, касаясь Манзоева плечом. После первой рюмки Валентину Петровичу показалось, что в такой приятной обстановке он никогда не был и никогда не чувствовал себя так хорошо. На плите шипела яичница. Зинаида Петровна поставила на подставку горячую сковородку и снова уселась рядом с Манзоевым. Она еще теснее прижалась к нему плечом, от которого исходило приятное тепло. После третьей рюмки у Валентина Петровича мелькнула мысль: «А чем черт не шутит…»

За первой интимной встречей последовала вторая, третья, четвертая. Вскоре для Манзоева часы встреч с Зинаидой стали самыми желанными. Он ждал и не мог дождаться поездки в Кургатей. Если случая не представлялось, Валентин Петрович ходил сам не свой, вспоминая горячие мягкие губы Зинаиды и ее страстный шепоток.

Однажды утром, лениво потягиваясь в постели, Васина заявила ему:

— Вот что, Валюша, милый. Раньше я была против твоего ухода из семьи, но сейчас согласна, только мы должны уехать. Уедем, купим домик на юге и заживем припеваючи. Никто нам мешать не будет, сами себе вольные птицы… Ох и заживем же мы с тобой!..

Манзоев был готов на все, лишь бы не расставаться с Зинаидой. Поэтому он без колебаний согласился с предложенным ему планом.

— Чтобы уехать на юг, нам нужно на первый случай не меньше двадцати тысяч рублей, — деловито заявила Зинаида Петровна. — Эти деньги я могу забирать из выручки в течение определенного времени. Но чтобы скрыть недостачу в магазине, я должна отписать тебе соответствующее количество мяса, зерна, яиц. Таким образом, за изъятые из кассы деньги я отчитаюсь, так как они будут числиться у меня уплаченными населению за заготовленную продукцию, а эта продукция по документам будет значиться переданной тебе. Если выявится недостача, тебя не заподозрят в хищении: ведь всем известна твоя честность. Даже если тебя и привлекут к ответственности, то лишь за халатность. А за это — срок небольшой. Могут и не посадить, а если и посадят, то ненадолго. Пока ты будешь отбывать срок, я приобрету на юге домишко, и ты из колонии приедешь сразу ко мне. Ох и заживем!..

На самом деле Васина и не собиралась ждать, пока Манзоев отбудет наказание. Она намеревалась бесследно исчезнуть из Кургатея с крупной суммой. Об этом она проговорилась на допросе.

Под тяжестью доказательств Зинаида Петровна Васина во всем призналась. Но не желала выпускать из своих рук похищенные деньги. С помощью Уразова пришлось произвести у нее дома несколько обысков с использованием последних достижений криминалистики, проявив массу изобретательности, пока наконец не нашли тайник с деньгами.

Расхитители были приговорены судом к длительным срокам лишения свободы.

7. Следственный эксперимент

Когда прокурор Сурин советовал Тельнову провести следственный эксперимент, ни один из них не предполагал, что это натолкнет следствие на неожиданные результаты, которые потребуют разъяснения.

В двадцать два ноль-ноль следователь Тельнов выстрелил из пистолета «Вальтер» калибра 6,35 мм в той самой лаборатории № 98, где погибла научный сотрудник Нина Тугушева. Но даже в полной тишине пустого в это время института выстрел, наверняка прозвучавший громче, чем тогда, днем, в приемной директора не был слышен. Эксперимент повторили при открытых дверях приемной — результат тот же. Открыли двери лаборатории, хотя во время происшествия они были заперты изнутри на ключ, — то же самое. Экспериментально установили, что выстрел пистолета, из которого застрелилась Нина, можно было услышать только в соседних лабораториях, но никак нельзя в приемной директора. А материалы расследования свидетельствовали о том, что роковой звук слышал добрый десяток человек, находящихся в тот момент в приемной. Что же, все они лгут? И с какой целью? Подобное трудно предположить и объяснить.

Следственный эксперимент, проводившийся в целях проверки и уточнения версии о самоубийстве Тугушевой, сводил на нет все ранее собранные доказательства.

Как следовало из показаний работников института, выстрел в лаборатории произошел в пятнадцать часов с минутами. Его звук гулко прокатился по институтским коридорам и кабинетам. Взволнованные сотрудники захлопали дверьми, бросились по коридору и безошибочно собрались у одной из лабораторий, двери которой оказались запертыми изнутри: в замочной скважине виднелся оставленный в замке ключ. Двери взломали. На полу, рядом с креслом, в неловкой позе, подогнув под себя одну руку и откинув в сторону другую, лежала Нина Тугушева. На левом виске у нее виднелась едва заметная кровоточащая ранка. Возле погибшей увидели небольшой, похожий на игрушку пистолет.

Растолкав примолкших сотрудников, к Нине подошел ее муж. В полной тишине он опустился на колени и приложил ухо к ее груди. Когда он поднял голову, в его глазах стояли слезы. Что-то прошептав, он встал и, пошатываясь, двинулся прямо на замерших в оцепенении людей. Перед ним расступились. В тот же день Тугушев заявил следователю, что в гибели беременной жены виновен только он, из-за него Нина покончила с собой. Размазывая по лицу слезы, он просил его судить и запоздало клял свою интимную связь с секретаршей их отдела.

Тельнов проверил заявление Тугушева. Оно подтвердилось. Первоначальные сомнения по поводу того, откуда у Нины взялось оружие, тоже рассеялись. Пистолет принадлежал отцу Тугушевой, работавшему в этом же институте, он получил его как фронтовую награду. Профессор, пепельно-серый от горя, винил, в свою очередь, только себя в смерти единственной дочери.

Версия о самоубийстве Нины с каждым днем становилась все более неоспоримой. Криминалистическая экспертиза дала заключение, что на рукоятке пистолета оставлены отпечатки пальцев погибшей. Но была во всем этом деле одна маленькая неувязка, которая мучила прокурора Сурина: Тугушева стреляла себе в левый висок, значит, она держала пистолет в левой руке. Почему? Дотошный Тельнов установил, что в школьные годы Нина занималась в стрелковом кружке и, как показал ее бывший тренер, неплохо стреляла из пистолета, при этом никогда не держала его в левой руке.

А если нет ответа на все вопросы, следствие необходимо продолжать. Поэтому Сурин и посоветовал Тельнову провести следственный эксперимент. Как выяснилось, результаты противоречили ранее собранным фактам.

Таково было положение вещей, когда я принял дело к своему производству. Меня сразу же заинтересовал ключ от двери лаборатории № 98. К счастью, Тельнов, хотя и молодой следователь, при осмотре места происшествия не упустил такую, на первый взгляд, «мелочь»: ключ был изъят. Никаких видимых следов на нем не было, но тем не менее Тельнов решил направить его на экспертизу, результаты которой позволили сделать вывод, что дверь могла быть закрыта не изнутри, а снаружи с помощью специальной отмычки, называемой в криминалистике уистити. Это еще более поколебало версию о самоубийстве.

Долго я ломал голову над результатами следственного эксперимента. Почему во время эксперимента выстрел не был слышен в приемной, тогда как в момент самого происшествия его слышали оттуда многие? Может быть, в патроне был усиленный заряд? Но специалисты дали ответ и на этот вопрос: заряд был обычным. Может быть, распространению звука в тот момент могла способствовать работа каких-либо институтских установок? Но и на этот вопрос специалисты ответили отрицательно. Наоборот, работа некоторых установок, действующих в лабораториях, могла только заглушить звук выстрела.

После долгих раздумий я решил провести еще один следственный эксперимент и убедился в том, что во время работы установки в соседней лаборатории выстрел не слышен даже в коридоре. В день происшествия эта установка работала до четырнадцати часов с минутами. А выстрел услышали примерно через час. Тельнов не упустил и такую «мелочь»: хотя в день гибели Тугушевой осмотр места происшествия был произведен детальный, он настоял на том, чтобы лабораторию опечатали. Так что, осматривая лабораторию вторично, я знал, что после того злосчастного дня в ней никто не был.

Именно при осмотре лаборатории я и надеялся найти ответ на интересующие вопросы. Это был даже не осмотр, а скрупулезное исследование. Сантиметр за сантиметром осматривал я пол, стены, потолок, полки, пробирки, колбы, различные приборы. Заместитель директора института по науке давал пояснения.

Вечером лабораторию снова опечатали. А ночью кто-то попытался в нее проникнуть, но сработала сигнализация, подключенная накануне по моей просьбе. Этот факт укрепил предположение о том, что разгадку нужно искать именно в лаборатории № 98.

К концу следующего дня на одной из верхних полок массивного металлического шкафа нашлись осколки стеклянной реторты с бледным налетом непонятного вещества. Экспертное исследование показало, что в сосуде были смешаны нашатырный спирт и перекись водорода, при соединении которых выделяется аммиак. Накопление его в закрытой наглухо реторте и привело к взрыву.

Естественно, я предположил, что этот взрыв работники института и приняли за выстрел, который в действительности произошел до пятнадцати часов, в момент работы установки в соседней лаборатории, и поэтому его никто не слышал.

Все эти данные натолкнули на мысль о том, что Тугушева была убита и убийцу следует искать среди тех, кто в момент лжевыстрела имел прочное алиби, то есть находился среди других людей и мог подтвердить это бесспорными свидетельскими показаниями. В создании такого алиби и заключалась цель ложного выстрела. Одновременно преступник, рассуждал я, должен быть близок к профессору, так как имел возможность завладеть его пистолетом, хранившимся на квартире в письменном столе. И еще одно обстоятельство, по-моему, сужало круг подозреваемых: убийца не входил в число людей, знавших об установке сигнализации в лаборатории № 98. Если бы я мог еще предполагать, каковы мотивы преступления, задача была бы намного легче.

Скрупулезно анализируя собранные доказательства и действуя методом исключения, я пришел к определенному выводу. И хотя на первый взгляд этот вывод казался диким, положение вещей тем не менее говорило, что интересующим следствие человеком может быть муж погибшей — Роман Тимофеевич Тугушев. Во-первых, только он и Нина имели доступ к письменному столу профессора. Во-вторых, в момент взрыва смеси Тугушев находился в приемной директора института на глазах у многих и, как выяснилось, без особой на то надобности. В-третьих, ему не было известно об установке сигнализации. Существовало и еще одно немаловажное обстоятельство в пользу этой версии: Роман Тимофеевич по специальности химик и вполне мог приготовить необходимый состав для взрыва, который, по его расчетам, должны были принять за выстрел.

Но некоторые обстоятельства смущали. Например, я не мог предположить, как и где Тугушев приобрел отмычку, которой пользовались преступники-профессионалы в двадцатые-тридцатые годы. Смущал и мотив убийства. Интимная связь с другой женщиной слишком легковесная причина для такого преступления. Поэтому я не торопился вызывать Тугушева на откровенность.

Продолжая свои исследования, установил, что на протяжении последних четырех лет Роман Тимофеевич дважды выезжал за рубеж в творческие командировки. Этот факт мог объяснить применение уистити, а также кое-что другое…

Как следственным экспериментом была опровергнута версия о самоубийстве Нины Тугушевой, так под напором неумолимых фактов начало рассыпаться тщательно созданное ее мужем для себя алиби. Наступил день решительного поединка между мною и пока еще свидетелем Тугушевым. Улики были настолько вескими, что Тугушев во всем признался и лил теперь уже неподдельные слезы.

Раскрыв преступление и выяснив его мотивы, я передал дело для завершения следствия в соответствующие компетентные органы, которые восстановили весь путь падения Тугушева, приведший его к сотрудничеству с иностранной разведкой. Хозяев предателя интересовали работы научно-исследовательского института и особенно лаборатории, возглавляемой Ниной Петровной Тугушевой. Она первая заподозрила неладное в поведении мужа — это и послужило причиной такого хитроумного убийства.

Суд приговорил изменника Родины и убийцу к высшей мере наказания. Приговор был приведен в исполнение.

Часть третья

ИЗ ИСТОРИЙ, РАССКАЗАННЫХ В РАЗНОЕ ВРЕМЯ МОИМИ КОЛЛЕГАМИ ПО ПРОФЕССИИ

1. Алчность

Историю эту во всех подробностях неоднократно рассказывал нам, студентам юридического факультета Иркутского государственного университета, преподаватель по криминалистике Федор Емельянович Белоусов, которого читатель узнает под фамилией Чернов. Он прошел путь от оперуполномоченного уголовного розыска в одном из глухих таежных уголков Восточной Сибири до старшего следователя по особо важным делам прокуратуры области. Федор Емельянович вел у нас курс криминалистики.

С течением времени история эта, может быть, частично изгладилась из моей памяти. Да простится мне поэтому скромная попытка восстановить эти события в том виде, как сохранила их память.

Багаев лог — это глубокая лощина, протянувшаяся вдоль Якутского тракта с юга на север на три десятка километров. Если спуститься с тракта и пересечь лощину поперек в любом из тех мест, где это позволяет сделать болото, вплотную примыкающее к тракту, то через шесть-восемь километров неизбежно упрешься в озеро Шантой, прозрачно-зеленоватые воды которого ограничивают лощину с востока. С севера и юга выходы из лощины сторожат две величественные горы (местные жители называют их гольцы), лысые вершины которых видно из любой точки Багаева лога. С противоположных от лощины сторон, там, где кончается граница лесов, мхов и лишайников, гольцы покрыты сплошными щебеночными россыпями, из-за которых путь к вершинам практически недоступен. Может быть, именно поэтому гольцы называются Братья Святые. Из северной части озера Шантой вытекает речушка Канцыгайка, которая, причудливо извиваясь в каменистых берегах, упирается в подножие северного Брата Святого, а затем резко поворачивает на юг и разрезает Багаев лог пополам по всей его длине.

Там, где Канцыгайка делает петлю, избегая встречи с хмурым гольцом, раскинулось старинное сибирское село Седово. Его пятистенные дома весело сбегают от возвышенности к озеру, приветливо поблескивая широкими окнами. В трех десятках километров от Седова, у подножия южного Брата Святого, расположилось другое старинное село — Копытово. В противоположность первому оно, наоборот, отходит от озера и жмется к границе лесов. Рубленные из вековых лиственниц добротные большие дома и многочисленные амбары прячутся за высокими, неприступными, сложенными из цельных бревен заборами. Если в Седове дома веселы и гостеприимны, то в Копытове неприветливы и хмуры. Окна в них небольшие, узкие, похожие на бойницы приготовившейся к осаде крепости. Два села как два человека, противоположных по внешнему виду и складу характера: один — задорный, щедрый, с душой нараспашку, другой — угрюмый, прижимистый, себе на уме.

Когда-то, в конце прошлого века, через Копытово проходила большая таежная тропа, которая, огибая южного Брата Святого, уходила на северо-восток, тянулась вдоль Приморского и Байкальского хребтов на многие сотни километров и терялась в истоках рек Северо-Байкальского нагорья. Кто только не топтал эту таежную «большую дорогу»! Охотники и бродяги, старатели и каторжники, исследователи и купцы. Много тайн хранит она, много взяла жизней. На этой тропе люди гибли от голода и холода, от равнодушия своих собратьев, от лютого зверя, а то и от пули, кистеня или острого топора: нередко случалось, что разбойный сибирский мужичок зарился на золотишко идущего с севера прижимистого старателя или удачливого купца. Много костей белеет в густой таежной траве, а еще больше их зарыто в земле вдоль тропы…

Времена изменились. Сразу после революции на тропе перестали попадаться каторжники и бродяги, затем исчезли и купцы, вслед за ними — спиртоносы и старатели. С постройкой Якутского тракта и открытием регулярного судоходства на Лене тропа эта осталась в пользовании лишь геологов и охотников, да и те предпочитают так называемую малую авиацию.

Прокурор Степан Филиппович Рылов неохотно поднял голову от бумаг на столе и посмотрел на посетителя, пытаясь вспомнить, не встречал ли он его раньше.

Перед ним стоял шустрый на вид старичок с худым лицом, но с живыми, ясно-голубыми, как у младенца, глазами и белой бородкой клинышком. Не ожидая приглашения, он легко опустился на стул и начал без предисловий:

— Ищите моего Николая!

Рылов недоуменно рассматривал смелого посетителя. Прокурор был под впечатлением приятной вести: он дочитал сообщение из области о том, что вскоре в прокуратуру будет направлен следователь. «А то я и швец, и жнец, и на дуде игрец», — горько думал Степан Филиппович, имея в виду те многообразные и часто непосильные обязанности, которые лежали на нем в трудные военные годы. А за день до этого сообщения он узнал от начальника райотдела милиции Татаринова не менее приятную новость: в район приезжает новый оперуполномоченный «утро» — демобилизованный фронтовик Федор Иванович Чернов, который после войны работал на Дальнем Востоке.

— Какого Николая? — наконец спросил Рылов.

— Петренко, сына моего.

— Давайте уж, отец, по порядку. Как ваша фамилия?

— Добрушин.

— А Петренко ваш сын?

— И нет, и да, — замялся старичок. — Вообще-то мы со старухой считаем его сыном, да и он нас батькой и маткой кликал…

Старичок начал рассказывать. Прокурор слушал и все глубже вникал в эту житейскую историю.

Года за два до конца войны в село Манзурка приехал молодой, почти еще подросток, тракторист, бывший детдомовец Николай Петренко. На квартиру его определили к бездетным старикам Добрушиным. У них он прижился и стал им как родной. От них он и был призван в армию. Оттуда писал письма и обещал после войны вернуться к ним.

Летом этого года Николай Петренко приехал к Добрушиным. Высокий, раздавшийся в плечах, веселый, уверенный в себе и будущем, он очень обрадовал стариков. Николай рассказал, что все это время работал на строительстве шахты на Чукотке. Возвращаясь к Добрушиным, он сначала заехал в село Копытово к своему дружку Алексею Копытову, который пригласил его погостить. Алексей предложил ему насовсем остаться в Копытове, но Николай захотел проведать Добрушиных. Все вещи он оставил у Алексея, так как точно еще не решил, будет ли перебираться на постоянное жительство в Манзурку. Дня через четыре Петренко согласился с уговорами стариков, просивших его остаться навсегда у них, и стал собираться за вещами в Копытово. Перед отъездом он заявил, что вернется дней через пять-шесть.

— Опять сяду на трактор, — сказал Николай на прощанье. — А к зиме приведу вам невестку.

— Присмотрел уже по душе, Коленька? — ласково спросила у него старушка.

— Присмотрел, мама, присмотрел, — улыбнулся Николай.

Обнимая сына, Добрушин смахнул непрошено набежавшую слезу:

— Век не мечтал об этаком. Одел ты меня, как генерала, в кожанку и сапоги хромовые.

— Что вещи? — улыбнулся Николай. — Они не главное. Хотя, если разобраться, тебе пора давно скинуть свой полушубок да зашитые ичиги, ты заслужил это. Вот приеду совсем и в деревне людям поможем. Есть у меня кое-что из одежонки.

— Правда твоя, что́ вещи? Сам, главное, приезжай! — махнул рукой старик.

С тех пор прошло больше четырех месяцев, но Петренко в село к Добрушиным так и не вернулся. «Как в воду канул», — говорили старики. Сначала они думали, что Николай загулял в Копытове, потом предположили, что передумал ехать к ним, к тому же он говорил, что приглядел где-то невесту. С нетерпением они ждали от Николая каких-нибудь вестей, но время шло, а вести не приходили. Николай загадочно молчал…

Прокурор заверил Добрушина, что постарается выяснить в Копытове, куда уехал Петренко. Старичок с уважением поклонился и быстро вышел из кабинета.

Дела не давали Рылову покоя ни днем ни ночью. Время было тяжелое, смутное. Людей не хватало, нераскрытые преступления ждали своей очереди, требующие срочного рассмотрения бумаги заполняли сейф. В водовороте этих дел Рылов все же не забыл поинтересоваться судьбой Петренко. На запрос прокуратуры председатель Седовского сельского Совета сообщил, что Петренко Николай Павлович, по свидетельству очевидцев, в середине лета уехал из Копытова и направился в К. — районный центр. Прокурор позвонил в паспортный стол и выяснил, что в районном центре Петренко не прописался. «Значит, выехал за пределы района, не захотел остаться у стариков, — с сожалением подумал Степан Филиппович. — Все же надо проверить обстоятельства на месте. Поручу-ка я это дело новому сотруднику. Но сначала посоветуюсь с начальником райотдела милиции».

Федор Чернов мерз на пронизывающем осеннем ветру и с нетерпением поглядывал на дорогу. Уже третий час он стоял на окраине областного центра в надежде поймать попутный транспорт до К., куда его направили на службу в милицию. Часа два назад мимо него, разбрызгивая грязь, прогрохотал грузовик, но шофер даже не удостоил взглядом человека в поношенном драповом пальто, стоящего на обочине с поднятой рукой. Федор в душе обругал водителя, а заодно и себя: послушался сестру и переоделся в довоенное штатское, которое она с трудом сохранила для него. С одной стороны, не хотелось обижать сестру, а с другой — был бы в солдатской форме, шофер наверняка остановился бы: фронтовиков везде встречают радушно.

Из-за крайних деревянных домов неожиданно блеснул слабенький луч автомобильного прожектора, а затем раздался надтреснутый звук мотора. Вскоре Чернов разглядел полуторку и, схватив с земли небольшой чемоданчик, выскочил на проезжую часть дороги. Когда он разместился в кабине трудяги «АМО», водитель заверил его, что к вечеру следующего дня они будут в К.

Действительно, через сутки Федор входил в райотдел милиции. Постучав в дверь, он, четко, по-военному чеканя шаг, вошел в кабинет Татаринова, молодцевато щелкнул каблуками и уже собрался представиться по всей форме, но начальник опередил его. Из-за стола поднялся высокий лысый мужчина с удлиненным, изрезанным морщинами лицом, с внимательными серыми глазами. Чернов увидел у него на погонах четыре звездочки и сразу же вспомнил напутственные слова начальника управления: «Капитан Виктор Афанасьевич Татаринов, под началом которого вы будете трудиться, исключительно честный и бескорыстный человек, добросовестный работник. Правда, он вспыльчив, но быстро отходит. У него богатый опыт нашей работы, прислушивайтесь к его советам. Не гнушайтесь также советами местного прокурора. Этот в своем деле большой тактик и умница, а вам наверняка придется выполнять и следственные действия…»

— Если я не ошибаюсь, передо мной Федор Иванович Чернов, — просто сказал капитан и с чувством пожал Федору руку. — Поздравляю с прибытием в наш таежный край.

Уже второй месяц Чернов занимался раскрытием преступлений. Татаринов и Рылов упорно учили Федора этому искусству, которое давалось ему нелегко. Однако за это время он изучил все формальные стороны ведения расследования: порядок возбуждения уголовного дела, допроса свидетелей, проведения осмотра, обыска, выемки, опознания, предъявления обвинения, окончания следствия, избрания меры пресечения, в том числе и заключения под стражу. Но кроме знания формальностей сотруднику уголовного розыска необходимы и другие, не менее ценные качества: способность устанавливать контакт с любым человеком, умение вызвать человека на откровенный разговор, даже если он упорно противится такому разговору. Рылов учил Чернова при анализе доказательств отмечать все случайное, не относящееся к делу, строить логическую систему доказательств, которая создала бы ясную картину события, случившегося за много дней, месяцев или даже лет до момента расследования.

Шло время. Чернов по поручению прокурора уже закончил следствие по нескольким десяткам дел. Рылов и Татаринов были им довольны. Федор работал охотно, не считаясь со временем. Следствие захватывало его, да и обстановка того периода требовала труда с напряжением всех сил.

Ранним утром Чернов уже находился в райотделе, а покидал свой рабочий кабинет поздним вечером, делая в течение дня два перерыва — на обед и на ужин. В свободное время — а его за сутки, не считая сна, у Федора было не более двух часов — он продолжал мысленно анализировать материалы расследуемого им в данный момент дела, старался объяснить себе мотивы тех или иных поступков людей, с которыми сталкивался в течение дня. В этих условиях время летело незаметно. Близилась зима тысяча девятьсот сорок седьмого года…

В один из осенних вечеров в небольшой кабинет Федора заглянул Рылов и попросил зайти на второй этаж к начальнику райотдела.

— Вот упорный старик, — такими словами встретил Чернова Татаринов и подал ему письмо — пачку листов, исписанных корявым почерком полуграмотного человека. Письмо начиналось словами: «Найдите Николая Петренко».

— Старик Добрушин обратился с этим заявлением к прокурору области, — начал объяснять ситуацию Рылов, — и прокурор предложил возбудить уголовное дело по факту исчезновения Петренко Николая Павловича. — Рылов помолчал, собираясь с мыслями, а затем продолжил: — Еще в начале осени по моей просьбе председатель сельского Совета проводил поверхностную проверку. Согласно этим данным Петренко около года назад выехал из села Копытова к нам в К., а отсюда — в неизвестном направлении. Тогда же с начальником, — Рылов взглянул на Татаринова, — мы договорились, что детальную проверку поручим тебе. Вот, ознакомься с материалами и наметь план розыска. Я возбуждаю уголовное дело. Потом еще раз подумаем, куда мог исчезнуть Петренко.

Рылов поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Да, постой! — вернул вдруг Чернова от двери Татаринов. Он быстро вышел из-за стола, приблизился к Федору и крепко взял его за плечи. — Совсем забыл поздравить тебя. Сегодня я получил документ: тебе присваивается первое офицерское звание. — Татаринов внимательно посмотрел Федору в глаза, притянул его к себе и обнял, а потом отстранил и слегка подтолкнул к двери. — Ну, успехов тебе.

Когда Федор был уже в коридоре, прокурор крикнул ему вдогонку:

— Прежде чем составлять план, съезди на место!

В тот вечер Чернов направлялся домой в приподнятом настроении, однако не думать о делах все равно не мог. Мысли его возвращались к только что прочитанному заявлению, полному душевной боли, и он дал себе твердое слово раскрыть тайну исчезновения Петренко.

— Да ты подумай, что говоришь! — Прокурор был явно недоволен. — Чтобы друг, земляк, с которым бок о бок провели несколько лет в нелегком труде, мог поднять руку на своего товарища и лишить его жизни? Нет, нет и еще раз нет! — Рылов с силой хлопнул по столу ладонью. — Ну какие у тебя основания делать такие поспешные выводы?

— Это не поспешные выводы.

— А я говорю, что поспешные, и давай кончим об этом. Для обыска нет оснований, и постановление я тебе утверждать не буду.

— Степан Филиппович, выслушайте меня.

— Не буду слушать, и не проси. От кого, от кого, а от тебя я этого не ожидал. — Рылов с раздражением ткнул в пепельницу папироску и отвернулся от Федора, давая понять, что больше на эту тему разговаривать не желает, затем, немного остыв, встал, походил по кабинету и почти спокойно закончил: — Иди подумай, а потом поговорим…

— Я уже все обдумал и продолжаю настаивать на своем.

Рылов вдруг побагровел, но сдержал раздражение:

— Еще раз все взвесь, а я освобожусь — побеседуем.

Часа через полтора он заглянул в кабинет Чернова, уселся верхом на стул напротив стола, за которым тот сидел, положил руки на спинку и склонил на них голову.

— Ну, что там у тебя? Докладывай подробно. А за горячку прости. Сколько подлостей видел-перевидел, а такое в голове не укладывается, вот и дал волю чувствам.

Федор, волнуясь, торопливо начал рассказывать.

— Да ты не торопись, не горячись, как я, — остановил его Рылов. — Горячность не дружит с логикой. Разберем все по порядку. Прежде всего почему ты считаешь, что Петренко нет в живых? Может, он где-то спокойно поселился, трудится и не ведает о твоих заботах.

— Если бы Петренко был жив, то за это время хоть раз обязательно приехал бы к Добрушиным. А если бы не смог приехать, то наверняка написал бы им. Ведь даже в самые тяжелые дни он писал письма своим старикам, от которых впервые узнал, что такое родительская ласка.

— Ну а если этот молодой человек, почти не знавший, как ты говоришь, ласки в жизни, женился и поэтому забыл о стариках?

— Нет. Дело в том, что я нашел девушку, которую Петренко полюбил и которая отвечала ему взаимностью. Это Мария Добровольская, учительница начальной школы в Копытове. Когда Николай второй раз приехал в село, они договорились пожениться. Петренко сказал Марии, что вызовет ее позже письмом в Манзурку, чтобы там сыграть свадьбу. Однако с момента его отъезда не только Добрушины не имеют о нем никаких сведений, но и Добровольская тоже.

— Да-а, — в раздумье протянул прокурор. — В совокупности эти факты действительно дают веские основания предполагать, что Петренко нет в живых. — Он снова задумался, а затем спросил: — Ну, допустим, что Николай погиб и смерть его насильственная. Но при чем же здесь Алексей Копытов?

— Не нравятся мне чем-то Копытовы, отец и сын, — угрюмо произнес Федор.

— Ну, если подозревать людей в совершении преступлений на основании только своего субъективного восприятия, то мы можем залезть бог знает в какие дебри. «Не нравятся» — это твое личное мнение. А как о Копытовых отзываются односельчане?

— Дело в том, что почти все жители этого небольшого села носят фамилию Копытовы, все они близкие или дальние родственники. Большинство из них встречались с Петренко, говорят о нем только хорошее, но когда просишь охарактеризовать отца и сына Копытовых, то замыкаются и просто-напросто уходят от прямых ответов. У меня создалось впечатление, что все жители села связаны между собой какой-то тайной.

— Ну, это уже работает твое богатое воображение, — иронически заметил прокурор. — А что о Копытовых говорит невеста Петренко, Добровольская?

— Она приехала в деревню два года назад и объективно охарактеризовать отца и сына не может, но говорит, что они какие-то мрачные, нелюдимые и даже злобные.

— Чем это подтверждается?

— Когда Николай с Алексеем приехали в село, у Копытовых была вечеринка с выпивкой и закуской. Марию тоже пригласили. Здесь она и познакомилась с Николаем. Так вот, во время вечеринки Добровольская откровенно залюбовалась Петренко: статный красавец с веселыми голубыми глазами, интересный рассказчик, он невольно притягивал к себе внимание присутствующих, в том числе и Марии. С интересом наблюдая за ним, Добровольская случайно заметила, что Копытов-старший временами останавливал на Петренко какой-то тяжелый, мрачный взгляд. Когда она неожиданно встретилась с ним глазами, то увидела в его взгляде что-то такое, от чего ей стало жутко. Позднее, когда она познакомилась с Николаем ближе, каждый раз при воспоминаниях об этой вечеринке ее охватывал какой-то безотчетный страх за Николая. Она говорит, что и сейчас, когда вспоминает этот взгляд старика Копытова, у нее по телу пробегают мурашки.

— Здесь тоже больше чувств, чем фактов, — сказал Рылов.

— Чувства позволяют человеку познавать окружающую действительность.

Оставив без внимания это замечание, прокурор задал Чернову прямой вопрос:

— Какие у тебя имеются фактические основания подозревать Копытовых в том, что они причастны к исчезновению Петренко, и требовать санкцию на производство у них обыска?

Чернов немного подумал и затем изложил свои доводы:

— У Копытовых Петренко провел последнюю ночь, они его и провожали до Якутского тракта, а после этого Петренко никто не видел.

— Нашел ли ты очевидцев, которые могут подтвердить, что Копытовы провожали Петренко?

— Да. Многие жители села видели, что однажды ранним утром — точную дату никто назвать не может — со двора Копытовых выехала телега, на которой лежало несколько чемоданов и вещевой мешок Петренко. На телеге сидел старик Копытов, а Николай с Алексеем не спеша шли за телегой пешком.

— Видел ли кто из жителей, как Копытовы возвращались обратно?

— Нет.

— Почему Добровольская не провожала Петренко?

— Дело в том, что Копытов-младший постоянно грубовато подшучивал над отношениями, установившимися между Николаем и Марией. Поэтому накануне вечером, прощаясь с Марией, Николай попросил, чтобы она его не провожала.

— Значит, Копытовы проводили Петренко до Якутского тракта, где посадили в попутную автомашину, следующую в сторону К.?

— Да, так они утверждают.

— Ты не спрашивал у них, почему Петренко поехал в К., а не в Манзурку?

— Они говорят, что Петренко якобы сначала хотел пожить в К. у какого-то знакомого, а затем уже ехать в Манзурку.

— Тогда нужно искать этого знакомого.

— Все обстоятельства свидетельствуют о том, что такого знакомого, у которого можно было бы остановиться, Петренко в К. не имел. А накануне отъезда он говорил Добровольской, что едет в Манзурку.

— Ну а если все же был знакомый? — задумчиво спросил Рылов.

— Не было у него такого знакомого! — горячо запротестовал Чернов, выделив два последних слова.

— Не было, не было… Смотри, какой ясновидец нашелся, — иронически заметил прокурор. — Свидетелей, в том числе Копытовых, допрашивал?

— Допрашивал.

— Тогда давай-ка почитаем твои материалы.

Рылов углубился в чтение, и в кабинете наступила долгая, тягучая тишина. Чернов с нетерпением поглядывал на прокурора, но тот не отрывался от бумаг. Сосредоточенно листая страницу за страницей, он морщил лоб и беззвучно шевелил губами. Вдруг лицо Рылова засветилось, морщины на нем расправились, он начал быстро переворачивать страницы в обратную сторону. Найдя нужную строчку, он подчеркнул ее ногтем и торжествующе взглянул на Чернова.

— Эх, молодо-зелено, что же ты о главном-то молчишь? Вот оно, смотри: ни Копытов-младший, ни Копытов-старший ни одного раза не разошлись в описании проводов Петренко и возвращении обратно. Оба подробно и одинаково рассказали о том, как пили воду у моста через Канцыгайку. Ты правильно сделал, что допросил их обо всех мелких деталях. Итак, все эти детали совпадают в рассказах обоих. Вот только факт самого расставания и прощания… Копытов-старший говорит: «Петренко пожал нам руки и прыгнул в кузов машины». Копытов-младший: «Петренко крепко обнял и расцеловал меня, затем отца и прыгнул в кузов». Разница есть?

— Есть, — согласился Чернов.

— О чем это может говорить? — допытывался прокурор.

Чернов не сразу уловил его мысль, а потому промолчал. Прокурор, не дождавшись ответа, сам сделал вывод:

— А это говорит о том, что прощания могло и не быть. Не исключена возможность, что они расстались с Петренко по-иному или вернулись с ним обратно в Копытово. В этих двух протоколах, вернее, в нескольких строчках скрывается очень важный смысл… А ты занялся исследованием одной психологии. В свете этого факта и твои психологические рассуждения приобретают совсем другое значение. — Прокурор протянул Чернову дело. — Санкцию на обыск я тебе дам, но что ты будешь искать?

— Вещи, документы Петренко.

— А ты хорошо знаешь его вещи?

— Нет, вещи не знаю, но могут быть документы, — неуверенно произнес Федор.

— Если Копытовы причастны к исчезновению Петренко, то документы они хранить не будут, а вещей ты не знаешь. Пока ты разыщешь свидетелей, с которыми Петренко и Алексей Копытов возвращались с Чукотки, и уточнишь, какие у Петренко были вещи, пройдет немало времени, а терять его не следует. Поэтому, производя обыск, ты опиши все вещи, какие будут у Копытовых, и на это же ориентируй понятых, но ничего из имущества не изымай и не передавай никуда на хранение, за исключением предметов, которые будут носить какие-нибудь явные следы убийства. Вообще следы эти ищи упорно и внимательно. Если Копытовы вернулись с Николаем обратно в село, то они могли убить его дома. Поэтому, несмотря на то что с тех пор прошло довольно много времени, тщательно осмотри все стены: нет ли на них замытых брызг крови. При необходимости сделай со стен соскобы. Осмотри детально также все щели в половицах, а если нужно, вскрой половицы: между ними могут быть затеки крови. Что же еще? — Рылов на мгновение задумался и вдруг неожиданно закончил: — Впрочем, на обыск поедем вместе. — Добавил, увидев на лице Чернова улыбку победителя: — Но все это вовсе не значит, что я полностью принимаю твою версию.

Чернов устало опустился на мшистый валун и стал в задумчивости рассматривать каменистую вершину гольца. Она напоминала неприступную прибрежную скалу, выступающую из глубин океана. Только над такими скалами постоянно кружатся птицы, оглашая окрестности своим гомоном. А здесь такая тишина, что звенит в ушах. Голая вершина расплывчато дрожит в знойном летнем мареве. Все же вид гольца навеял Чернову воспоминания о последних месяцах войны. Однако от этих воспоминаний он быстро отвлекся, так как его волновали дела сегодняшнего дня, которые не давали ему даже минуты покоя.

Федор был уверен, что Петренко погиб. Хотя он не знал его лично, но думал об этой гибели с большой скорбью. Почти ровесник Чернову, как и он, познавший трудности военного времени, Петренко, казалось Федору, был человеком, близким ему по духу. Эти соображения заставляли его вести розыск более упорно, подогревали и без того страстное желание найти причины исчезновения Петренко. Но пока старания были безрезультатными.

Чернов снова и снова вспоминал и анализировал недавние события. Ярко и отчетливо, деталь за деталью перед его мысленным взором вставала картина обыска у Копытовых. На стук в крепкие, из толстых плах ворота долго никто не отзывался, лишь за оградой было слышно беснование свирепого пса, бегавшего вдоль толстой стальной проволоки, протянутой наискось из одного угла двора в другой. Калитка открылась внезапно. По всей вероятности, перед этим нежданных гостей внимательно разглядывали через какую-то потайную щель. По крайней мере, «гостям» так показалось.

— Милости просим, — хрипло проговорил Копытов-старший.

Его крупная голова на крепкой короткой шее, широкий квадратный торс, мощные узловатые руки, твердая грузная походка — все говорило о незаурядной силе. Голову и большую часть лица покрывала густая и черная как смоль поросль, так что видны были только широкий приплюснутый, как у боксера, нос и черные блестящие глаза. Копытов-младший по внешнему облику представлял собой слегка уменьшенную копию отца, только на его крупном неулыбчивом лице не было бороды и усов.

В доме пришедших встретила дородная старуха, которая, засуетившись, начала накрывать на стол.

— Ты свои черепки оставь, власть пришла по делу, — цыкнул на нее, как на собаку во дворе, старик, и она молча уселась у стола, покорно опустив руки на колени.

«Домостроевские порядки», — усмехнулся про себя Чернов.

В просторном пятистенном доме из шести комнат и кухни была идеальная чистота.

— Обыск делать будете? — спокойно спросил Копытов-старший.

— А почему вы так решили? — поинтересовался прокурор.

— Да еще моего деда и отца часто жандармы навещали, старая власть тоже порядок любила, — скривился Копытов.

— Что же они искали?

— Да всякое, — ответил Копытов неопределенно.

— Вы что же, любую власть отрицаете? — спросил прокурор.

— А зачем она? — пожал плечами Копытов. — Каждый сам себя защищать должен.

Во время обыска, который длился более четырнадцати часов, Чернов поразился обилию дорогих для того времени вещей в простом крестьянском доме: несколько пар хромовых сапог, меховые куртки и брюки, костюмы гражданского и военного покроя, отрезы различных тканей и многое другое.

— Все это Алексей привез от чукотцев, — пояснил Копытов-старший.

Только однажды смутились отец и сын — когда в кармане одного из найденных пиджаков Чернов обнаружил записную книжку и подал ее прокурору. Тот, прикрыв находку ладонью, попросил Алексея сказать приблизительно, какие у него были записи в книжке. Алексей замялся. Тогда Рылов потребовал от него написать на листе бумаги несколько слов. При сличении почерки явно не совпадали. Однако Копытов-старший моментально предупредил готовые быть заданными вопросы:

— Книжка, наверное, его друга Петренко. Они ведь, как братья родные, одежду друг у друга брали. Петренко, видно, и забыл.

Больше ничего обыск в доме не дал. Перешли в пристройки. В одном из амбаров подняли половицы, копнули землю и сразу же наткнулись на что-то твердое. Чернов аккуратно окопал это место, выгреб землю и направил луч фонаря себе под ноги. На дне квадратной ямы, выкопанной в черноземе, лежал шарообразный глиняный ком размером с крупный арбуз, на ощупь твердый, как камень. В каком-нибудь другом месте ни Федор, ни Рылов, ни понятые не обратили бы внимания на этот глиняный ком, но здесь он лежал в черноземе, и это бросилось в глаза.

Федор с трудом оторвал «арбуз» от земли и вынес его из амбара. При солнечном свете можно было безошибочно определить, что этот грубый кусок глины создала рука человека. Все недоуменно разглядывали странную находку. Копытовы не подавали никаких признаков волнения. Старик равнодушно похлопал по глиняному кому ладонью и предложил разбить его кувалдой, но Рылов попросил зубило и молоток и стал осторожно откалывать один кусочек глины за другим. Выдолбив небольшое отверстие глубиной в несколько сантиметров, он почувствовал, что сердцевина у этого странного кома более прочная, чем оболочка. Расчистив и расширив отверстие, Рылов в его глубине увидел часть коричневого предмета из обожженной глины и догадался, что внутри находится или глиняный горшок, или кринка. Когда глина с поверхности предмета была осторожно сбита, то все увидели круглый глиняный горшок, плотно закрытый ржавой металлической крышкой.

Тут Чернов заметил, что Копытов-старший проявляет какое-то беспокойство и одновременно любопытство. Рылов с трудом снял с горшка крышку, и в лучах заходящего солнца желтовато заблестели крупицы золотого песка, которым горшок был заполнен доверху. Копытов-старший схватился за голову и закружился на одном месте, причитая, как по покойнику:

— Эх, отец, отец! И жандармы не нашли, и я не нашел, а эти нашли! Эх, отец, отец…

— Золото подлежит изъятию, — спокойно объяснил ему Рылов. — По закону оно является собственностью государства и не может находиться в гражданском обороте.

— Эх, отец, отец!.. — причитал старик.

— Иди звони в район, пусть сюда приезжает Татаринов да прихватит с собой управляющего банком и заведующего райфо, — обратился Рылов к Федору.

Криминалистическая экспертиза показала, что горшок с золотым песком был замурован в глину примерно в конце прошлого или начале этого века. В близлежащей местности золото никогда не мыли, поэтому можно было предположить, что песок попал к предкам Копытовых из ручьев Северо-Байкальского нагорья. Но при таком предположении возникла одна загадка: никто из Копытовых не бывал в той местности, а количество песка свидетельствовало о том, что золото добыто не одним человеком и не за короткое время.

Однако все эти обстоятельства не проливали свет на причину таинственного исчезновения Петренко. А Чернов считал раскрытие этой тайны не только своим служебным долгом, но и обязанностью бывшего фронтовика, испытавшего, как и Петренко, непосредственно на себе все тяготы военного лихолетья. Вот почему Федор решил отложить все другие дела и заняться только этим. Старшие товарищи одобрили его решение.

Чернов поселился в Копытове у Дарьи Михайловны, одинокой пожилой женщины, потерявшей в войну мужа и двух сыновей. За небольшую плату она прикрепила его к своему немудреному столу, состоявшему в основном из хлеба, кваса и овощей, благо последних в то время на огороде Дарьи Михайловны было предостаточно. Спал он на сеновале. Обычно Федор завтракал рано утром и сразу же шел бродить по селу и окрестностям. Хозяйка всегда замечала по этому поводу: «Кто рано встает, тому бог дает».

Федор переговорил со многими, можно даже сказать, почти со всеми жителями Копытова. И хотя с момента исчезновения Петренко прошел почти год, люди помнили его хорошо: щедрый, общительный, он за короткое время перезнакомился с большинством сельчан. К старым относился с уважением, к молодым — доброжелательно, к подросткам — покровительственно. Многие с любовью показывали подаренные им вещи.

Несколько раз Чернов случайно встречался на улицах села с Копытовыми. Старик Данила смотрел на него с неприкрытой ненавистью: не мог простить, что у него изъяли золото. Алексей же равнодушно отворачивался. Конечно, оба прекрасно понимали цель его пребывания здесь.

Иногда Чернов ходил в Седово, чтобы позвонить из сельсовета в прокуратуру, но ничего не было слышно. Лишь из разных мест поступали ответы на запросы: Петренко Николай Павлович в такой-то области или в таком-то районе не проживает.

В последний раз, выходя из сельсовета, Федор столкнулся с дряхлым стариком, которого время согнуло так, что широченная белая борода, колыхаясь на ветру, почти касалась земли. В пергаментно-желтой руке старик держал толстую суковатую палку, на которую опирался при ходьбе.

— Что, касатик, нашел безвестно пропавшего? — спросил он Федора.

Чернов удивился древнему виду старика, но не удивился вопросу. Он уже привык к тому, что в сельской местности все новости разносятся моментально и деятельность любого человека, тем более следователя, как его здесь называли, протекает на виду у всех жителей.

— Не могу найти, отец, — откровенно признался Федор, с интересом разглядывая архаического деда.

— Ищи-ищи, — доброжелательно посоветовал старик. — Там его, наверное, и загубили. Отродясь это село было бандитское, — он погрозил в сторону Копытова суковатой палкой. — Я-то знал еще деда Данилы, Прохора, тот промышлял золотишко на большой дороге, да и отец не отставал. Пошарь-ка ты на их бывшей земле, на заимке: не туда ли они, лихоимцы, заманили твоего служивого?

Старик подробно рассказал, как найти нужное место. И вот Федор уже который час разыскивает развалины заимки. Он оторвал взгляд от вершины гольца, стряхнул с себя оцепенение и поднялся с валуна. По приметам, нужное место было где-то поблизости.

Пройдя метров триста по широкой, но заросшей тропе, Чернов увидел возвышавшуюся над кронами других деревьев лиственницу с расщепленной верхушкой. Свернув с тропы, он пробрался по густой траве к этому лесному богатырю и от него пошел на северо-восток, постоянно оглядываясь назад и следя за тем, чтобы верхушка лиственницы совпадала с вершиной южного Брата Святого. Вскоре лес поредел, и Федор оказался на пепелище. По словам старца, это было место бывшей заимки Копытовых. Заимка-покойница, как и все усадьбы в селе, когда-то была огорожена глухим замкнутым забором. Похоже, забор большей частью сгорел, но по следам углей и золы, которые уже зарастали бурьяном, нетрудно было определить его границы. По этим же следам Чернов легко нашел место, где раньше стояли дом и амбары, и отметил про себя, что заимка была расположена так же, как и усадьба Копытовых в селе. «Любили постоянство», — подумал Федор.

Вдруг его внимание привлекли какие-то странные звуки, нарушавшие размеренное гудение леса. Казалось, будто кто-то скребет по земле. Федор осмотрелся, но источник звуков определить не смог. Общий вид пепелища представлял собой унылое, безотрадное зрелище. Федору стало как-то не по себе. Он вновь прислушался и осторожно двинулся на звуки. Внезапно все стихло, и совсем неожиданно для себя Федор увидел старика Данилу. Тот по плечи скрылся в яме, торчала лишь одна голова. Их разделяло не более пятнадцати метров. Черные блестящие глаза Копытова в растерянности и с изумлением уставились на Федора. Чернов машинально потянулся за пистолетом, но усилием воли остановил себя и спокойно спросил:

— Что вы здесь делаете?

Данила молча вылез из ямы, распрямился во весь свой громадный рост и громко закричал:

— Леха, бросай! Камедь окончилась.

Метрах в двадцати в стороне из земли показался Алексей Копытов. Он тоже вылез из ямы и подошел к отцу. Так они и стояли, настороженные, друг против друга: с одной стороны представитель закона Чернов, с другой — отец и сын Копытовы.

— Так что же вы здесь делаете? — повторил Федор.

Данила уже преодолел изумление и растерянность и с вызовом ответил:

— Да вот думали, что не один только ты фартовый — золотишко в чужих дворах находишь. Может, и нам фарт привалит. Родитель мой и здесь мог горшочек зарыть.

— Если даже золото зарыли ваши родственники, то все равно вы должны сдать его государству в обязательном порядке, — жестко сказал Чернов. Затем он недоверчиво осмотрел множество свежевырытых в песчаной почве ям и направился в обратный путь.

На другой день Федор вместе с прокурором и понятыми вновь осматривал пепелище. Копытовы там больше не появлялись, но об их деятельности свидетельствовали расположенные в строгом шахматном порядке ямы различной глубины.

— Научно работали, — заметил Рылов.

Федор был раздосадован и в разговоры не вступал. В душе он клял себя за то, что поддался излишней подозрительности и притащил нескольких людей на пепелище, где нет никаких следов исчезнувшего Петренко.

Часа через два представители закона и понятые, внимательно обследовав примерно половину пепелища, дошли до места, где когда-то стоял дом с обширным подпольем. Сейчас на его месте была заваленная закопченными кирпичами яма. Федор принялся разбирать кирпичи, а остальные двинулись обследовать территорию заимки дальше.

Чернов методично выбрасывал кирпичи из ямы, работая, как хорошо отлаженный механизм: нагнулся, выпрямился — два кирпича полетели в сторону; снова нагнулся, выпрямился — еще два кирпича отброшены. Через несколько минут ему стало казаться, что предосеннее солнце печет слишком жарко, а лучи его обжигающе безжалостны. Пот заливал глаза, но Федор продолжал работать в том же темпе. Часа через три он добрался до самого дна подполья. К этому времени к нему вернулись остальные участники неудачного поиска.

— Ну что ж, на этом закончим, — с ноткой сожаления сказал прокурор.

— Я думаю немного покопать.

— Ты же видишь, яма старая, забросана кирпичами еще во время пожара, ну что там найдешь?

— А может, ее забросали недавно, — упрямо возразил Федор.

— Ну, копай, — с сомнением согласился Рылов.

На сравнительно небольшой глубине лезвие лопаты глухо стукнулось о твердый предмет. В земле, перемешанной с пеплом, зажелтела кость, и вскоре на Федора, оскалившись в злобной ухмылке, глянул пустыми глазницами человеческий череп. На его лобной кости зияла сквозная дыра с неровными краями.

Тяжело дыша, Федор вылез из ямы и стер со лба холодный пот. Наверху безмятежно колыхался полдень, дул освежающий ветерок. Прокурор, примостясь на камне, писал протокол. Федор встряхнулся и подумал: «А не почудилось ли мне все это?» Но, посмотрев на дно ямы, он снова увидел белевшие в разрытой земле кости. Чернов помахал рукой понятым и Рылову.

— Ну, что там? — спросил прокурор.

— Человеческий череп.

Эти два слова мгновенно сорвали Рылова с места, и он стремглав бросился к Федору.

— Где?

Федор показал на дно ямы, и прокурор осторожно полез в нее. Череп, а вслед за ним и кости скелета извлекли наверх. Судя по всему, убитый был рослым человеком. Вылезая из ямы, Рылов задумчиво, как бы про себя, произнес:

— Может, это и Петренко, но кажется мне, уж больно долго лежали кости в земле… — Побубнив еще что-то себе под нос, Рылов неожиданно спросил Чернова: — Что думаешь делать?

— Арестовать Копытовых? — ответил вопросом на вопрос Федор.

— Нет, — твердо отрезал прокурор. — Ты про метод Герасимова слышал?

— Художника Герасимова? — недоуменно переспросил Чернов.

— Нет, антрополога и скульптора Герасимова Михаила Михайловича. Он тоже художник в своем роде, разработал способ восстановления лица человека по его черепу.

— Про это я не слышал, — признался Федор.

— А работник уголовного розыска обязан про это слышать и — знать, — назидательно произнес Рылов. — Так вот, надо направить череп в лабораторию Герасимова, и мы точно узнаем, Петренко это или нет. Сдается мне, что этот человек пострадал раньше, чем Петренко, — добавил прокурор, внимательно рассматривая останки. — Поэтому арестовывать Копытовых мы не будем, а вот обыск у них снова сделаем на днях. Из Н-ской прокуратуры по нашему запросу сообщили, что разыскан сослуживец Николая Петренко и Алексея Копытова — Сергей Переломов. Он вместе с ними ехал на пароходе с Чукотки и хорошо знает, какие вещи были у Петренко и Копытова. Он уже выехал к нам. После его приезда и сделаем обыск. Не возражаешь?

— Нет, конечно, — ответил Чернов.

Все повторилось, как и в первый раз. Так же на стук в ворота долго никто не отзывался, так же за высокой оградой злобствовал цепной кобель, так же неожиданно в проеме ворот открылась небольшая калитка и перед ними предстал грозный старик Копытов. В черных бездонных глазах нет-нет да и поблескивал тщательно скрываемый огонек ненависти. На этот раз Данила не сказал вошедшим ни слова, лишь окинул каждого с ног до головы беглым взглядом и молча двинулся к крепкому высокому крыльцу. Федор подумал, что человеку со слабыми нервами под взглядом Копытова наверняка станет не по себе.

Обыском опять руководил Степан Филиппович. Все найденные вещи были тщательно переписаны. В конце обыска Рылов вытащил из своего кармана толстую записную книжку и, полистав ее, обратился к старшему Копытову:

— Я не вижу большого кожаного чемодана, коричневого кожаного пальто, хромовых сапог, мехового костюма, брюк с заплаткой на колене и ряда других вещей. Куда они девались?

— А почему вас заинтересовали эти вещи?

— Мы установили, что они принадлежали Николаю Петренко.

— А почему вы их спрашиваете у нас?

— Они были у вас при прошлом обыске.

— А если сплыли? — с издевкой спросил Копытов и тут же сам ответил: — Нет, уважаемые власти, копия протокола оставлена у нас, — и он достал из-под клеенки со стола лист бумаги и торжествующе потряс им перед лицом прокурора. — Здесь не говорится, что у нас были вещи Петренко. Были свои, ими мы и распорядились по-своему. А вещи Петренко? Ищите, воля ваша.

— Найдем, — спокойно ответил Рылов.

Осмотр многочисленных сараев, амбаров, чердаков, погребов не оправдал надежд. Чернов досадовал на прокурора, считая, что на обыск следовало взять бывшего сослуживца Петренко — Сергея Переломова. Перед обыском Сергей подробно описал вещи, имевшиеся у Петренко и Копытова в тот момент, когда они плыли на пароходе с Чукотки. В частности, он отметил такую подробность: Петренко случайно прожег свои меховые брюки на коленке и прямо в каюте наложил на это место заплату. Рылов, Чернов и понятые помнили, что при первом обыске видели брюки с заплатой, но сейчас они как в воду канули. Исчезли и некоторые другие вещи. Чернов считал, что Переломова следует взять с собой, чтобы легче было найти вещи Петренко. Но Рылов рассуждал иначе: они сами должны по описанию Переломова найти необходимые вещи, а он уж опознает их в числе других аналогичных вещей. В противном случае снизится доказательственное значение его показаний. И вот они ничего не могут найти…

Со двора снова вернулись в дом, где опять начали обследовать все углы. Рылов шепнул Чернову, чтобы тот вел осмотр тщательно, постепенно переходя от одного места к другому. И теперь Федор медленно ходил из угла в угол, из комнаты в комнату, а прокурор незаметно наблюдал за реакцией старика Копытова. Почему именно старика, а не других членов семьи? Степан Филиппович рассудил, что в доме должен быть тайник и уж старик Копытов, как глава семьи, обязательно знает о нем, а жена и сын могут и не знать, поэтому наблюдать за их поведением бесполезно.

Старик внешне был спокоен. Но вот Чернов снова подошел к русской печи, которая занимала пятую часть дома и, расположенная посредине, обогревала все комнаты. Уже в который раз он заглянул в топку, затем в большое квадратное отверстие печи. «Стоп!» — сказал себе Рылов. Он заметил в глазах Копытова беспокойство. Оно показалось в них лишь на одно мгновение, на какую-то долю секунды, но этого было достаточно для опытного в своем деле Степана Филипповича.

Прокурор подошел к печи, отстранил Чернова и, изогнувшись, засунул голову в отверстие печи, расположенное на высоте примерно ста тридцати сантиметров от пола. Туда свободно входила не только голова, но и плечи. Сам очаг русской печи был размером примерно два на два метра. Кроме углей на дне очага и сажи на уходящих вверх сводах, Рылов ничего не увидел. Он попытался повернуть голову и рассмотреть дымоход, но мешал какой-то выступ внутри печи. Рылов вытащил голову из очага. Его лицо, испачканное сажей, выражало скрытую досаду. Федор едва удержался от смеха. Прокурор, не обратив внимания на широкую улыбку Федора, внимательно, в упор посмотрел на Копытова, и тот отвел взгляд в сторону. Тогда Рылов небрежным тоном, будто из простого любопытства, спросил:

— Наверное, в печи и мыться можно?

— Да, раньше кости парили, — нехотя ответил Копытов.

— Давайте все во двор, — неожиданно скомандовал прокурор.

Копытов с готовностью выскочил из избы. Во дворе Рылов предложил Федору залезть на крышу.

— Так чердак мы уже осмотрели, — не понял его Чернов.

— А теперь лезь и иди к трубе.

Федор по грохочущей железом крыше дошел до трубы и заглянул в нее. Сначала он не увидел ничего, кроме нагара сажи.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил снизу Рылов.

— Да ничего.

— Смотри внимательней.

Приглядевшись, Федор увидел на внутренней кирпичной стенке трубы металлический костыль, от которого тянулась вниз тонкая бечева.

— Ну что? — торопил прокурор.

— Вижу металлический костыль, а к нему привязана тонкая веревка.

— Она идет вниз?

— Да.

— Рукой дотянешься?

— Дотянусь.

— Когда мы войдем в избу, перерезай веревку.

В доме Рылов подвел понятых к отверстию печи и предложил внимательно наблюдать. В наступившей тишине было слышно лишь тяжелое сопение Копытова-старшего. Алексей же равнодушно стоял у двери, на его угрюмом лице не отражалось никаких чувств. Все замерли. Вдруг в печи раздалось какое-то шуршание, и сверху на пол упали два больших чемодана и туго набитый вещевой мешок.

— Бог послал, — удовлетворенно улыбнулся прокурор. — Ну что скажете, гражданин Копытов?

Когда Федор, запыхавшись, возвратился в дом, прокурор уже разглядывал разложенные на полу вещи, которые они так упорно искали. Вместе с вещами из дома Копытовых были изъяты обоюдоострый кинжал и сапожный нож, а также все огнестрельное оружие и боевые припасы к нему.

Копытовы — отец и сын — были арестованы.

Переломов большую часть изъятых вещей опознал, они принадлежали Петренко. Но дальше этого дело не продвинулось. Копытовы стояли на своем: ничего про Петренко не знаем, уехал, и все.

— А вещи?

— Вещи оставил на хранение.

— Зачем вы их прятали?

— Боялись, что кто-нибудь украдет.

— Почему же отрицали, что у вас имеются вещи Петренко?

— Думали, что раз Петренко исчез, зачем говорить про вещи — нам останутся. Да и боялись подозрений.

— Но ведь следствием установлено, что Петренко уезжал с вещами.

— Часть увез, а часть оставил.

— Зачем оставил?

— Хотел вернуться за ними позднее. Он ведь присмотрел в нашей деревне невесту.

Такие или примерно такие показания давали Копытовы прокурору. Рылов понял, что их объяснения вполне логичны, и не сомневался в том, что Копытовы обговорили все детали своих показаний заранее, но опровергнуть их доводы было нечем. Собранные улики пока еще не позволяли пробить возведенную Копытовыми стену запирательства. Несмотря на это, Рылов все же решил предъявить Копытовым обвинение в убийстве Николая Петренко.

Старик Данила, ознакомившись с постановлением, спокойно заметил:

— А может, Николай-то жив, а вы нам убийство приписываете?

— А мы обнаружили труп Петренко.

— Где? — хрипло спросил Копытов, заерзав на стуле.

— На вашей бывшей земле.

В ответ Данила разразился надсадным хохотом. Откинув голову на спинку стула и задрав вверх бороду, он судорожно затрясся.

— Так этому покойничку уже полвека, — наконец выдавил он из себя, вытирая покрасневшее лицо, и перекрестился.

Когда Копытову-младшему стало известно о том, что на территории их бывшей заимки обнаружен истлевший труп, он равнодушно заметил:

— Это, наверное, работа еще моего деда или прадеда, а может, и кого другого. Вся наша деревня в прошлом промышляла этим. За золотишко могли любому горло перерезать.

Рылов никак не мог понять психологию Алексея. Замкнутость и хитрость были присущи ему так же, как и его отцу. В то же время прокурор интуитивно чувствовал, что сын чем-то отличается от отца. Иногда он позволял себе осуждающие высказывания, наподобие этого, но сразу же замыкался, и ни одна мысль не отражалась на его неулыбчивом лице и в равнодушном взгляде. Рылову казалось, что Алексея что-то гнетет, гложет его душу изнутри, но наружу не прорывается: не позволяет копытовская угрюмая натура.

Однажды в минуту откровенности Алексей заявил прокурору и Чернову:

— Николая вы все равно не найдете.

В его интонации Рылов уловил слабый оттенок тоски. А может быть, ему это просто показалось.

— Что же он, уехал за границу?

— Может, и за границу. — Алексей повторил эти слова как бы машинально и опять ушел в себя.

О том, чтобы при таких обстоятельствах направлять дело в суд, не могло быть и речи. Отсутствие трупа Петренко делало позицию обвинения шаткой и уязвимой. Не укрепляли ее и несколько сотен ответов из разных уголков страны, свидетельствующих о том, что Николай Павлович Петренко нигде проживающим не значится. Рылов понимал, что стоит в суде возникнуть даже такому абсурдному вопросу, не сменил ли Петренко фамилию, как это уже породит сомнение в его гибели. И хотя в деле было достаточно данных, говорящих о том, что у Петренко не было никаких оснований менять фамилию и исчезать из поля зрения близких людей, эти данные не могли бы устранить сомнение в его гибели. А всякое сомнение, по уголовному праву, толкуется в пользу обвиняемого.

И Рылов, и Чернов с нетерпением ждали заключения из Москвы, куда были направлены обнаруженный на пепелище заимки череп и фотография Петренко. Обнадеживало то, что областная биологическая экспертиза, сославшись на специфические условия, в которых находился труп (сухая песчаная почва, пепел), не дала категорического заключения о времени гибели этого человека.

Наконец долгожданный пакет из Москвы пришел.

Рылов был в отъезде, и Чернов первый ознакомился с документами. Едва взглянув на фотографию лица, восстановленного по черепу, Федор понял, что их надежды рухнули. На фотографии был изображен мужчина с сильно выступающими подбородком и лбом, так что создавалось впечатление, будто остальные части лица, в том числе и нос, находятся где-то в глубине между ними. Особенно хорошо это было заметно на фотографии в профиль. Заключение было категорическим, из него вытекало, что найдены останки не Петренко, а кого-то другого. Тщательное биологическое исследование показало, что костяк пролежал в земле несколько десятков лет.

И вот Федор опять в Копытове. «Николая вы все равно не найдете», — временами звучал у него в ушах голос Копытова-младшего. «Найдем, наверняка найдем», — мысленно возражал ему Чернов. Но как найти?

В селе не было ни одного человека, с которым бы он не беседовал, в окрестностях — ни одной тропинки, по которой бы он не прошел в поисках хоть каких-либо следов загадочного происшествия. «А все ли я сделал для того, чтобы найти эти следы?» — думал Федор.

Неожиданно ему пришла в голову простая мысль: «Я еще ни разу не говорил с местными мальчишками, а ведь это вездесущий народ». Эта мысль заставила Федора заторопиться в сельскую школу. Было как раз первое сентября — открытие учебного года. Вскоре он уже стоял во дворе начальной сельской школы, в веселом, говорливом царстве. Шла большая перемена.

Дядю следователя здесь знали все мальчишки, знали они и то, что он арестовал бородатого злого старика Копытова. Многие помнили Петренко: «Этот дядя с Чукотки, у него всегда были конфеты». Но куда он делся, никто не мог сказать.

— Кто видел этого дядю последним? — спросил Федор.

Начались рассказы, но все было не то. Прощаясь, Чернов пообещал прийти на другой день, надеясь, что за это время кто-нибудь из ребят вспомнит что-то важное. Но уже вечером к нему пришла Мария Добровольская, ведя за руку мальчика лет десяти. По ее взволнованному лицу Федор понял: есть новые сведения.

— Вам необходимо побеседовать с Васей Снегиревым, — сказала девушка.

Вася Снегирев был рыженьким стеснительным мальчуганом в застиранной рубашке и залатанных штанишках. Перед Черновым он терялся и прятал за спину руки в чернильных пятнах. Да, он помнит дядю Николая. Он видел его в последний раз вместе с Копытовыми около черемухового куста, когда дядя Николай уезжал из их села. С ними была лошадь с телегой.

— А где этот черемуховый куст?

— Здесь в окрестностях есть только один черемуховый куст, — вмешалась в разговор Мария, — он находится километрах в трех от села.

Вася подтвердил: да, именно около этого черемухового куста, который известен всем ребятишкам, он и видел Копытовых и Петренко. Это было давно. Однажды ранним утром Вася и его старший братишка, который сейчас учится в Седове, в школе-интернате, подбирали на колхозном току зернышки — остатки после окончания молотьбы и вывоза урожая. Сначала мальчики услышали скрип телеги, а затем увидели выплывшую из утреннего тумана голову сердитого старика Копытова. Они спрятались и тайком наблюдали, как лошадь с телегой и старик Копытов снова скрылись в тумане. Вслед за телегой перед ними прошли и также скрылись в тумане Алексей Копытов и Николай Петренко.

— Куда они направлялись?

— В лес, в ту сторону, где живет бурятка Алена.

— Какая Алена?

В беседу опять вступила Добровольская и стала объяснять. Недалеко от Якутского тракта стоит избушка одинокой старой бурятки, которая занимается охотой. Избушка расположена рядом с зимником, соединяющим Копытово с Якутским трактом напрямую. Однако этой дорогой пользуются обычно зимой. Летом и осенью по ней не ездят: можно утонуть в болоте.

Чернов моментально вспомнил показания Копытовых. Они оба подробно рассказывали, как остановили лошадь на мосту через Канцыгайку, а сами посидели на берегу, попили холодной речной воды и двинулись дальше. Сопоставив эти показания и новые данные, Федор без труда понял, что Николая Петренко они провожали не по летнику, как сами описывали, а по зимнику.

Теперь нужно было проверить и подтвердить данные, полученные от Васи Снегирева. Как выяснилось, его братишка Коля тоже хорошо запомнил тот случай. Их мать рассказала, что в Копытово ее с двумя ребятишками забросила нелегкая послевоенная судьба. Она стала работать в колхозе, а дети, часто голодая и пытаясь раздобыть что-нибудь съестное, нередко после уборки урожая бродили по окрестностям и кайсырили, то есть собирали оставшиеся на полях колоски, картофель, брюкву или зерна на токах — все это они приносили домой, помогая матери кормить семью.

В тайгу повестку не пошлешь, и Чернов решил посетить бурятку Алену. Несколько раз он побывал около небольшой избушки, но никого не застал: Алена промышляла. Наконец ему посчастливилось. Еще издали он уловил запах дыма и услышал повизгивание собак: Алена была дома.

У костра стояла низкорослая подвижная старушка лет семидесяти с узким разрезом живых приветливых глаз и с трубкой в зубах.

— Здравствуй, гостем будешь! — она первой поприветствовала Чернова. — Вот и мясо готово.

От костра распространялся ароматный мясной дух. Федор уселся на бревно рядом с Аленой, вытащил кисет и подал его старой бурятке. Она стала сосредоточенно набивать трубку, затем нагнулась над костром и прямо руками выхватила из огня небольшой, светящийся жарким пламенем уголек. Раскурив трубку, сосредоточенно уставилась на огонь и погрузилась в какие-то свои глубокие думы.

Федор не знал, как приступить к разговору. Словно угадав его мысли, Алена неожиданно сказала:

— Моя сначала угощай гостя, а потом его расспрашивай. — И снова, замолчав, стала смотреть на языки пламени.

После того как Федор отведал сочного мяса и жирной вкусной саламаты[12], бурятка заварила душистый чай и начала разговор.

— Что за человек? Зачем по тайге бродишь? Зачем бывал здесь? — спросила она.

— А вы откуда знаете, что я бывал здесь? — удивился Федор.

— Алена все знай, все по следам в тайге читай, — хитро блеснула старуха узкими умными глазами.

Чернов рассказал о причине своего прихода.

— Копытов? Алена помнит, Алена хорошо помнит. Бывали они здесь лето назад. Старый и молодой. А с ними веселый смелый батыр. Алена угощал их тарасун[13]: Алена угощай всех — и хороших, и недобрых. Копытов сильно плохой человек, хитрый человек, много молчит, много думает, черно думает.

— Откуда ты знаешь это?

— Алена живет в тайге, Алена чует плохого человека… Все трое и конь — они вернулись обратно, спустились в Багаев лог и пошли к селу. Алена им сказал, что летом через болото с конем и телегой к тракту они не пройдут.

— А далеко здесь тракт?

— Совсем близко, его даже слышно. Вон он, слушай! — И Алена напряженно прислушалась.

Однако Федор, кроме повизгивания собак, томящихся на привязи, да шума тайги, которая под легким ветром величественно гудела тысячами своих ветвей, ничего не услышал. Он недоуменно посмотрел на Алену.

— Машина прошла, — пояснила старуха.

«Ну и слух», — мысленно удивился Чернов.

Поблагодарив Алену за угощение и беседу, он направился в село. В голове мелькали самые разные мысли: «Значит, останки Петренко следует искать недалеко от зимника, пересекающего Багаев лог, между селом и избушкой. Территория поиска будет километров пять протяженностью и минимум по два в стороны от дороги. Немало. Ничего, разобьем эту территорию на квадраты. Кстати, надо опросить местных жителей, хорошо ли в селе известно, что летом проехать по зимнику к тракту невозможно. Если это факт, известный всему селу, то он явится дополнительной косвенной уликой против Копытовых… Для розысков организуем жителей не только Копытова, но и Седова».

Планы Чернова внезапно нарушила разбушевавшаяся стихия — осенний паводок. Горные сибирские речушки разливаются не только весной, но иногда и поздней осенью. Раз в несколько лет бывает, что ночи с частыми теплыми дождями, сменяющиеся жаркими солнечными днями, размывают в горах ледники. Именно в этом году осень долго обрушивала на горы теплую воду, а затем подогревала их палящими лучами солнца. Еле заметные ласково журчащие светлые ручейки, впадающие в озеро Шантой, превратились в мутные ревущие потоки, которые несли с собой вывернутые с корнем деревья, разрушенные охотничьи избушки, смытые со склонов гор стога сена, разбухшие туши животных. Озеро как бы вспухло и из прозрачно-зеленоватого превратилось в желто-бурое. Принимая в себя огромные массы воды, оно пенилось, волновалось и готовилось при первой возможности вырваться из замыкающих его берегов. Наконец мутные водяные валы хлынули через исток Канцыгайки. Всегда весело журчащая Канцыгайка теперь с ревом набросилась на подножие северного Брата Святого, но мощный голец отбросил ее воды в Багаев лог, который превратился в огромный кипящий водоворот. Проложенный через Канцыгайку мост, связывающий Копытово по летнику с Якутским трактом, мгновенно смыло. Мощный поток играл, как прутиками, огромными деревьями, вырванными с корнями. Взбесившаяся вода размывала себе новые пути, с остервенением хлестала по старым оврагам и старицам. И над всем этим хаосом безжалостно сверкал нестерпимо горячий солнечный диск.

Так же неожиданно, как и разбушевалась, стихия умерила свой гнев. Старожилы предвидели последствия жарких осенних дней, и многие жители своевременно покинули свои дома, расположенные близко к берегам озера и реки.

Как только осенний паводок спал, Чернов по заранее намеченному плану организовал поиски. Было привлечено много местных жителей. Тщательно обследовался квадрат за квадратом. Колхозники, верхом на лошадях и пешие, осматривали в овраге каждый подозрительный холмик, каждую яму, заросли густого кустарника. Повсюду на стволах деревьев, на кустах висела высохшая трава, кое-где запутались щепки, напоминая о бушевавшей стихии и показывая уровень отшумевшего наводнения.

Чернов опасался, что прошедший паводок сделает поиски безрезультатными. Если поток пронесся по тому месту, где захоронены останки погибшего, никаких следов наверняка не осталось. Вода играючи уносила с собой огромные валуны, а где-то даже захватила забытую на лугу тракторную косилку. К счастью, опасения Федора не подтвердились. Наоборот, паводок оказался помощником в поисках.

— Это место называется Подосиновая падь, — пояснил ехавший верхом с Черновым колхозный бригадир Кожемякин.

Вся открывшаяся их взглядам низменность, которую надвое разрезал глубокий и широкий овраг, была покрыта осинником, потерявшим раньше времени свой осенний наряд. Кожемякин пришпорил коня и поскакал в сторону оврага. Чернов последовал за ним.

— Товарищ следователь, этот овраг надо осмотреть детально, — посоветовал бригадир. — Я хорошо знаю это место. Угол здесь глухой, хоть от зимника и недалеко. До наводнения овраг был шириной не более двух-трех метров и глубиной метра полтора. А сейчас вон как размыло, — бригадир повел рукой в сторону оврага, который теперь представлял собой трещину шириной в несколько десятков и глубиной от трех до пяти метров.

Привязав лошадей, Чернов с Кожемякиным осторожно спустились в овраг и двинулись по нему в южном направлении, осматривая один — правый, другой — левый склон. Овраг был похож на мрачное ущелье и действовал на настроение угнетающе. Иногда сверху падали подмытые водой глыбы земли.

Неожиданно к ногам Чернова с пятиметровой высоты с визгом скатился темный косматый комок — лайка Кожемякина, по кличке Разбой.

— Тьфу! — выругался Федор. — Напугал до смерти.

Пес поласкался к одному, другому, повертелся между ними и убежал по оврагу. Примерно через полчаса они услышали его заливистый, с подвыванием лай.

— Ни на зверя, ни на птицу он у меня так не лает, — заметил Кожемякин и предложил скорее идти к собаке.

Разбой сидел на дне оврага и, задрав крупную лобастую голову, беспрерывно лаял на отвесную стену, а временами начинал выть по-волчьи.

— Что бы это могло значить? — Кожемякин с недоумением рассматривал склон.

Неожиданно пес с громким визгом бросился в сторону, а на людей обрушилась огромная глыба песка. Федор устоял на ногах, но его отбросило к противоположному склону. От удара о землю глыба рассыпалась. Кожемякин, видно, не удержался на ногах, и песок полностью накрыл его.

Федор начал бросаться из одного места в другое, повсюду лихорадочно разбрасывая влажные комья. На помощь пришел умный пес. Мгновенно вернувшись обратно, он, скуля, начал рыть песок передними и задними лапами. Срывая на руках ногти и не обращая внимания на сочащуюся из пальцев кровь, Федор стал торопливо разгребать песок там же, где и собака. Вскоре он наткнулся на руку Кожемякина и, сориентировавшись, быстро освободил от земли голову. Пес скулил и лизал хозяина в лицо. У бригадира из носа шла кровь. Он судорожно, со всхлипом хватал открытым ртом воздух. Постепенно Кожемякин пришел в себя, сел, а затем с помощью Федора поднялся.

Собака прыгала вокруг них и норовила лизнуть каждого в лицо. Отдышавшись, Кожемякин попросил закурить. Когда он свертывал цигарку, руки у него дрожали. Только сейчас Федор почувствовал нестерпимую боль в окровавленных пальцах. Как по команде, и Чернов и Кожемякин одновременно с опаской взглянули наверх, но обвал им больше не угрожал: склон оврага стал пологим.

— Вот так же меня засыпало в окопе в сорок третьем, — задумчиво произнес бригадир.

Они вылезли из оврага и уселись на землю. Кожемякин отстегнул от пояса фляжку и полил Чернову на руки, чтобы отмыть грязь, затем помог ему перевязать их кусками материи, оторванной от нательной рубашки Федора. Пес сидел рядом, внимательно следил за ними умными коричневыми глазами и виновато бил хвостом по земле. Но когда они собрались уходить от этого места, Разбой бросился на склон оврага и с воем стал рыть землю около линии обвала. Чернов и Кожемякин переглянулись.

— Что-то здесь не то, — в раздумье покачал головой бригадир. — Пойду-ка я за лошадью и лопатами.

Собака забеспокоилась, но, увидев, что один человек остается, опять стала рыть землю. Чернов подошел к яме, вырытой Разбоем, и уловил специфический сладковатый запах. Пес усиленно работал лапами и мордой, так что земля летела в стороны. Вдруг он тихо зарычал, сунул в землю пасть, и Федор увидел в зубах у него кусок полуистлевшей ткани защитного цвета. Он сразу же отогнал пса от ямы и стал с нетерпением ожидать возвращения Кожемякина.

— Давай за понятыми! — крикнул он бригадиру, едва тот показался между деревьями.

Кожемякин осадил около Федора лошадь, вторую он держал в поводу.

— Нужно не менее двух человек понятых, — добавил Чернов. — Один — ты, ищи второго.

— Я сейчас, мигом! — И бригадир поскакал обратно в лес, где была слышна перекличка людей, ведущих поиск.

…Полуистлевшая солдатская гимнастерка и брюки прикрывали костяк без мягких тканей. На черепе сохранились остатки волос каштанового цвета. Труп был брошен лицом вниз в глубокую яму, вырытую недалеко от склона оврага. Сапоги и ремень с убитого были сняты. На задней части гимнастерки и нательной рубашки обнаружили семнадцать отверстий. Некоторые отверстия выходили и на переднюю часть гимнастерки и рубашки, свидетельствуя о том, что погибшему были нанесены жестокие удары и клинок не раз пронзил его насквозь.

Судя по одежде, это были останки исчезнувшего Петренко. Чернов не мог держать карандаш в поврежденных руках с опухшими перевязанными пальцами, поэтому протокол под его диктовку писал Кожемякин. Дойдя до описания черепа и цвета волос убитого, Федор невольно вспомнил показания Добровольской: «Волосы у него мягкие, шелковистые, красивого каштанового оттенка. Я бы их сразу узнала, ведь расчесывала и перебирала своими руками».

«Она, конечно, опознает эти волосы, — с грустью подумал Чернов, — но каково ей будет? И каково это пережить старикам Добрушиным?»

Когда протокол был составлен, останки сержанта Петренко и его одежду аккуратно сложили в мешок, который приторочили к седлу.

— Да, если бы не поток, ни за что бы его не нашли, — задумчиво промолвил Кожемякин.

В ушах Чернова опять прозвучал голос Алексея Копытова: «Николая вы все равно не найдете». «Неправда, нашли, — с удовлетворением и в то же время с тоской о загубленной жизни подумал Федор. — Да, если бы не обвал, то поиски оказались бы значительно дольше и труднее, но не прекратились бы. Каждый бы кустик проверили…»

— Преступление можно считать раскрытым, — доложил Чернов прокурору.

Однако, внимательно выслушав его, Рылов возразил:

— Для того чтобы считать преступление раскрытым, нужно полностью изобличить виновных.

— А разве они не изобличены? — удивился Федор.

— Сейчас вина Копытовых в убийстве, по нашему мнению, полностью доказана, однако давай еще раз проанализируем, что мы имеем. Первое: Копытовы изобличены во лжи, так как их утверждения о том, что они провожали Петренко по летней дороге, опровергнуты, более того, мы доказали, что именно с Копытовыми Петренко был на зимнике, то есть недалеко от того места, где найдены его останки. Второе: вещи погибшего обнаружены у Копытовых. Третье: Копытовы по натуре люди алчные, это тоже доказано. Кстати, третье обстоятельство, если его глубоко проанализировать, можно рассматривать не только как изобличающее, но и как оправдывающее Копытовых.

— Почему? — не понял Федор.

— Например, как ты знаешь, они утверждают, что часть вещей Петренко оставил у них на хранение и они, услышав о его исчезновении, решили присвоить эти вещи. Таким образом, жадность Копытовых превращается в аргумент, подкрепляющий их объяснения. Недавно я часов пять потратил на допрос старухи Копытовой и знаешь чего добился? Эта набожная женщина сказала мне: «Мой муж настолько жаден, что за копейку в церкви нагадит». А в ее оценке это высшая степень жадности.

— Все правильно, но ведь нам известно, что Петренко убит, и убит именно недалеко от того места, где он в тот злополучный день был с Копытовыми, — горячо возразил Чернов.

— А представь себе такое. Мы кончим расследование, Копытовы ознакомятся с материалами дела, а в суде покажут, что, мол, действительно были с Петренко на зимнике: хотели проводить его по этой дороге, но не прошли через болото, вернулись и проводили его по летнику. Они не знают, когда и зачем Петренко вернулся в эти места; может, возвращался к ним за оставшимися вещами, заплутал и был убит кем-то… И мы не сможем ничем опровергнуть эти объяснения, так как ни одна экспертиза не даст заключения, что Петренко погиб именно в тот день.

— Зачем же тогда они изворачивались и врали? — не сдавался Федор.

— Ну, только одно вранье не доказывает их виновность, — спокойно возразил Рылов.

— Есть еще одно обстоятельство, которое свидетельствует о виновности Копытовых и которое вы не упомянули.

— Какое?

— Если бы Петренко убили какие-то другие, случайные люди, то им незачем было бы так тщательно скрывать труп. Случайным убийцам это совершенно не нужно, а вот Копытовым — необходимо!

— Что ж, это верный логический вывод, — сказал в раздумье Рылов. — Да ты не горячись, не горячись! — попросил он Федора, видя его нетерпеливое желание высказать очередное соображение. — Мы должны предвидеть все ходы противника, для того я и провел такой анализ. Ведь нельзя исключить возможность нарисованной мною ситуации, верно?

— Верно, — подумав, согласился Чернов.

— А теперь давай вместе решать, какое доказательство может использовать следствие, чтобы одним ударом опровергнуть подобные измышления, если они будут, и не только опровергнуть, но и припереть Копытовых к стенке, заставить их говорить правду. Мы должны разграничить вину каждого из них и выяснить истинные мотивы убийства. Ведь ты понимаешь, что если мы говорим об убийстве, то должны сказать и почему оно произошло?

— Понимаю.

— Так вот, нам нужны правдивые показания Копытовых. Скорее всего, эти показания помогут нам собрать новые доказательства их вины. И если даже потом, на суде, Копытовы опять начнут запираться, то собранных улик будет уже достаточно.

Оба на некоторое время задумались. Прокурор перебирал в памяти различные способы исследования вещественных доказательств, описанные в курсе криминалистики, который он изучал еще в тридцатые годы, и сетовал на то, что недостаток времени не дает возможности постоянно следить за новыми открытиями в этой области. Нужный способ никак не приходил ему в голову. Незаметно мысли прокурора переключились на Чернова: способный парень, с прирожденными задатками следователя, а вот образования не хватает. Ему нужно заочно учиться, тогда любое дело будет по плечу. Наука шагнула далеко вперед, возможности криминалистики становятся безграничными, и, чтобы их использовать, необходимы знания.

А Чернов в это время лихорадочно вспоминал все виды экспертизы, известные ему из периодических криминалистических сборников, которые он читал урывками. «Нет, эта не подходит, эта тоже». И вдруг Федора осенило: электрографическая экспертиза.

В кабинете прокурора, набычившись, сидит Копытов-младший, чернявый, плотный, очень похожий на своего отца. Пребывание под стражей еще более усилило их сходство: лицо Алексея покрылось густой черной щетиной, и теперь различить отца и сына на первый взгляд можно было только по длине бороды и усов. Маленькие черные глаза Алексея равнодушно скользили по фотографиям, которые Рылов разложил на столе. Однако его руки с крупными мощными кистями никак не могли найти себе места и выдавали волнение Копытова-младшего: Алексей то складывал их крест-накрест, то крепко обхватывал ими плечи, то одной рукой сжимал запястье другой. Видно было, что ему очень тяжело сидеть здесь.

Рылов пододвинул к нему фотографии.

— Они вам о чем-нибудь говорят?

— Ничего я не знаю, — заученно забубнил Алексей. — Отпустите меня в камеру.

— Нет, в камеру вам еще рано, — спокойно возразил Рылов. — Сначала вы ответите на все мои вопросы, расскажете правду, а потом уж пойдете размышлять наедине со своей совестью.

— Ничего я не знаю! — В глазах Алексея на мгновение блеснул злобный огонек, отчего лицо его приобрело свирепое выражение, но он быстро подавил в себе ярость, прикрывшись маской равнодушия, лишь нервные движения рук выдавали его.

Рылов в этот момент почему-то вспомнил показания Добровольской о том, как она выпроваживала сватов Копытовых, пришедших к ней вскоре после исчезновения Петренко.

Открылась дверь, и Копытов насторожился, но тут же втянул голову в плечи, стараясь не смотреть на вошедшего. Чернов неторопливо подошел к столу и поставил на него небольшой фанерный ящичек. Алексей отвернулся к стене, но взгляд его неудержимо тянулся к столу. Скосив глаза, Копытов увидел, что прокурор держит в руках гипсовый слепок такого знакомого ему лица.

— Узнаете?

В глазах у Копытова мелькнуло что-то непонятное, и сразу же его заросшее лицо перекосилось в судороге.

— Узнаю, — выдавил он из себя. Он не мог справиться с охватившим его ужасом.

В кабинете воцарилось тягостное молчание. Наконец его нарушил прокурор:

— Ну, теперь, Копытов, вы понимаете, что мы вас не обманывали. Останки Петренко мы действительно нашли, и специалисты по черепу восстановили его лицо. Вы не поверили фотографиям, но вот перед вами слепок лица. — Рылов на минуту умолк. — А вот и другие неопровержимые доказательства, которые говорят о том, что убийство совершили вы и ваш отец. При обыске у вас в доме в числе других видов оружия были изъяты сапожный нож и обоюдоострый кинжал. На гимнастерке убитого Петренко остались следы от колющих ударов, и криминалистическая экспертиза дала заключение — правда, не категоричное, обманывать вас не буду, — что следы на гимнастерке оставлены двумя различными экземплярами колюще-режущего оружия, сходного по форме и размерам с изъятыми у вас ножом и кинжалом.

Прокурор снова умолк и в упор посмотрел на Копытова, который обхватил голову руками и, казалось, не слышал Рылова. Но тот, не обращая внимания на состояние Копытова, продолжал ровным, бесстрастным голосом:

— Однако мы пошли дальше. По нашему постановлению лаборатория судебной экспертизы провела электрографическое исследование следов, оставленных на гимнастерке. Такое исследование дает возможность установить, каким предметом был нанесен удар: деревянной или металлической палкой, камнем или кастетом; если ножом, то каким именно, вернее, из какого металла сделанным. Так вот, я повторяю, в числе прочего оружия у вас было изъято два ножа: сапожный, изготовленный из железа и покрытый ржавчиной, и кинжал из нержавеющей стали, покрытый никелем. После исследования их формы и размеров появились основания полагать, что удары были нанесены именно этими ножом и кинжалом. Тогда было решено провести электрографическую экспертизу. Ее принципы основаны на том, что при соприкосновении металлического предмета с тканью на ней остаются мельчайшие частицы металла. Растворив эти частицы в электролите с помощью тока, ионы металла переносят на фотобумагу. Полученную электрограмму обрабатывают специальными химикатами и фотографируют.

Рылов подошел к столу и взял несколько фотографий.

— Вот, взгляните. Ярко-зеленое окрашивание электрограммы свидетельствует о наличии вокруг разреза на гимнастерке не видимых простым глазом ионов железа и его окиси, или ржавчины, а лиловое окрашивание — о наличии ионов никеля. Причем эксперты сделали интересные сопоставления: там, где по форме разрез похож на след от удара сапожным ножом, обнаружены ионы железа, а там, где разрез похож на след кинжала, обнаружены ионы никеля.

Копытов-младший с какой-то лихорадочной жадностью уставился на фотографии. Казалось, он хотел испепелить их взглядом. И в этот самый момент Рылов, глядя на Алексея в упор, задал ему неожиданный вопрос:

— Вы каким ножом наносили удары?

— Я не хотел, — прохрипел Копытов-младший. — Дайте закурить…

Давясь дымом, он торопливо начал рассказывать. Он говорил, что не хотел убивать, что все это сделал отец. Он говорил и говорил, подробно описывая все события того несчастного дня…

ИНТРОСКОПИЯ

Накануне отъезда Николай Петренко до позднего вечера был у Марии Добровольской. Пришел радостный, в приподнятом настроении. В избе Копытовых к этому времени на столе уже стоял обильный ужин: дрожа, поблескивал холодец, дымились крупные куски свежего душистого мяса, желтели маринованные грибы, ярко алела моченная с сахаром брусника, и над всем этим, возвышаясь, мутнела трехлитровая бутыль первача. Николай, не пристрастившийся к водке даже на Чукотке, сел за стол с явной неохотой.

— Чего хмуришься? — спросил его старик. — Али не нравится угощение?

Чтобы сгладить неловкость и не обижать хозяев, Петренко опрокинул в себя стакан теплой вонючей жидкости и, заглушая отвращение, потянулся за брусникой.

— Вот это по-нашенски, — довольно хохотнул Копытов-старший и, подмигнув сыну, опять наполнил стакан Николая. — Пей, не жалей! Гуляй, работнички! Заслужили.

Постепенно перед глазами Николая разлился вязкий туман, который обволакивал сознание пеленой безразличия. Движения его стали замедленными, вялыми. Ему уже казалось, что старик Копытов льет стакан за стаканом не в красный косматый рот, а куда-то под бороду, прямо в свое ненасытное нутро. В избе становилось душно. На стене напротив стола смрадно пылал язычок керосиновой лампы. Откуда-то издалека до Николая доносилось монотонное гудение Копытовых, но до сознания доходили лишь отдельные слова.

— Зачем тебе, паря, столько вещей, одному-то? — спрашивал старик. — За доброту нашу да за гостеприимство, за хлеб-соль поделился бы с нами. Или барахлом этим чужих стариков будешь ублажать? Продал бы его нам. Деньги тебе, поди, ох как на свадебку понадобятся…

— Соглашайся, — подпевал с другого боку Алексей, — батя тебя озолотит. Песочек у нас еще имеется, так что соглашайся, на будущее рассчитывай. Не хочешь деньгами — бери, земеля, золотишко.

С трудом дошел до Николая истинный смысл этих просьб. Покачиваясь, он поднялся на ноги и, нависая над столом, сразу отрезвевшим голосом сказал, как отрезал:

— Да будь у меня золото, я бы сдал его на пользу страны, что и вам советую.

Копытовы испуганно пригнулись над столом, как бы уменьшаясь в размерах, а Николай продолжал:

— А вещички? Вещички мне самому не нужны, хочу стариков своих отблагодарить, хотя они не особенно охочи до подарков. Да и в деревне у нас сейчас много вдов и сирот, так что все сгодится. А у вас и своего хватает. Не дом, а вещевой склад…

Наутро все проснулись разбитые, хмурые, молчаливые. Копытов-старший вышел во двор запрягать коня. Завтракать не стали. Николай с Алексеем не разговаривали. Собрались быстро. Перед отъездом старик незаметно сунул в руки Алексея сапожный нож.

— Возьми, может сгодиться.

Алексей молча опустил нож за голенище, не соображая с похмелья, для чего он может сгодиться.

Старик без разговоров повернул коня на зимник.

— Что, батя, разве сейчас здесь есть проезд? — равнодушно бросил Алексей.

Старик, не отвечая, понукал коня.

У Алены отведали тарасуна. Тоска, которая с утра глодала душу Петренко, постепенно развеялась, потянуло на беседу с Алексеем. Захотелось уточнить детали вчерашнего разговора.

— А что, Алешка, правда у вас есть золото? — спросил Николай.

— Есть, — неохотно подтвердил Копытов-младший.

— И много?

— Да точно не знаю, — уклонился от прямого ответа Алексей.

— А откуда оно? — настойчиво допытывался Петренко.

— Да еще со старых времен, от прадеда, деда, которые давно поселились в этих местах.

— Ну и зачем оно вам?

— Золото есть золото, — ответил Алексей односложно.

— Послушай, Алешка, неужели мы для того с тобой честно работали, чтобы потом копить золото и превращаться в кулаков-мироедов? Сдать его нужно! — убежденно закончил Петренко.

Копытов-старший, сидя на телеге и лениво подергивая вожжами, внимательно прислушивался к разговору, его большие уши напряженно шевелились. Неожиданно он объявил остановку и предложил перекусить. На свет опять появилась бутыль, но Николай пить наотрез отказался. Копытов же хлестал стакан за стаканом и подавал его Алексею. Глаза у обоих налились кровью, ноздри раздулись, лица приобрели какое-то хищное выражение.

Насытившись, старик отбросил стакан в сторону и неожиданно обратился к Николаю:

— Что, соколик, наше золотишко тебя интересует?

— Интересует, — спокойно ответил Петренко.

— И сдать его предлагаешь? — уже с угрозой спросил Копытов.

— Конечно, нужно сдать.

— А знаешь ли ты, что наши родители и, может быть, даже я сам не одного лишили живота за это богатство? — хищно ощерился Копытов-старший.

«Ну, чисто волк», — подумал Петренко, а вслух заметил:

— Времена сейчас другие, а старые не вернутся, так что это богатство вам больше не понадобится.

— У-у, голоштанники! — злобно заревел Копытов. — Все отняли и хотите это заграбастать? Зарежу!

У него в руке блеснул длинный обоюдоострый кинжал. Николай стал расчетливо-спокоен и уверенно перехватил занесенное над ним оружие. В силе Копытову отказать было нельзя: по-медвежьи звериная, она рвалась наружу. Но и Петренко по силе и ловкости был не из последнего десятка. Так они и стояли несколько мгновений друг перед другом: кряжистый, матерый, налитый бешенством и самогоном старик и стройный, высокий, ладно скроенный Николай.

Петренко медленно преодолевал стальную пружину мускулистой руки, и наконец кинжал, упав на камни, приглушенно звякнул. Николай быстро наклонился и поднял его за лезвие. В это мгновение предательский удар ножом в спину прожег его насквозь. Удивленно расширив глаза, он повернулся и в упор взглянул на Алексея, который поспешно отскочил в сторону. Николай вытянул руки вперед, выронил кинжал, сделал шаг, другой, как бы стремясь обнять Алексея, и упал ничком на теплые, нагретые молодым утренним солнцем камни. Озверевший при виде крови старик Копытов подхватил кинжал с земли и стал наносить упавшему сильные удары в спину.

Копытов-младший, отбросив в сторону длинный сапожный нож, закрыв лицо руками, глухо зарыдал и упал на колени. Хмель мгновенно улетучился у него из головы.

Завершение этой истории, порожденной безудержной алчностью, которая, в свою очередь, была подогрета мутными потоками сивухи, протекало в одном из кабинетов районной прокуратуры. Единственными ее зрителями были прокурор Рылов, проводивший очную ставку между отцом и сыном Копытовыми, и сотрудник уголовного розыска лейтенант милиции Чернов.

Казалось, что после признания в душе Копытова-младшего отказал какой-то сдерживающий рычаг. Из мрачно-безразличного он превратился в горячего, нервного. Волнуясь, Алексей снова и снова уточнял подробности убийства, будто стараясь освободиться от кошмарных воспоминаний. А может, боясь сурового наказания, он думал хоть как-то облегчить свою участь.

Копытов-старший не подтверждал, но и не отрицал факты, о которых рассказывал его сын. Он вообще не отвечал на вопросы следователя, а на Алексея смотрел мрачно и осуждающе. Но под этим взглядом сын распалялся еще сильнее.

— Ненавижу весь наш разбойный род! — захлебываясь, крикнул он.

— Щенок, — презрительно бросил старик и отвернулся к стене.

— Зачем нам это золото?!

Копытов-старший не выдержал:

— Бог с тобой, Лешенька, какое золото?

— Покажу все три места, где оно спрятано, покажу! — Алексей почти забился в истерике.

— Будь ты трижды проклят, если это сделаешь. — Старик поднялся со стула и, с ненавистью глядя на сына, сжал огромные кулаки. Даже перед грозящим суровым наказанием он не мог допустить мысли, что потеряет свое бесполезное богатство.

После окончания очной ставки Рылов спросил Федора:

— Ты завтра в конце дня свободен?

— Да еще не знаю, — ответил Чернов.

— Не в службу, а в дружбу: выбери полчасика. Завтра приезжает наконец направленный ко мне следователь. Хочу вас познакомить. Думаю, у тебя с ним должен установиться такой же тесный контакт, какой был со мной.

— Согласен, — улыбнулся Чернов.

— Спасибо за помощь.

— Не за что. Мы делаем общее дело, — ответил Федор.

Этот год с небольшим стал для него настоящим университетом.

Боязливый, не имеющий своего мнения суд, топорное следствие, ленивая, а порой продажная милиция — такое мнение складывается при ознакомлении с литературой и прессой сегодняшнего дня. У большинства наших граждан формируется убеждение, что на протяжении десятилетий эти органы вкупе с КГБ только тем и занимались, что отправляли в концлагеря и расстреливали невиновных.

Нет! Не оспаривая и не отрицая очевидные исторические факты, могу утверждать, что во все времена были честные следователи и судьи, принимавшие все меры к оправданию невиновных, установлению истины и наказанию действительных преступников. Попробую убедить читателя в этом такими документальными историями, как «На дороге», «Один процент сомнения» и «Загадка».

2. На дороге

— Прошу встать, суд идет, — произносит секретарь.

Несмотря на то что заседание выездной сессии областного суда проходит в самом просторном помещении поселка — клубе лесозаготовителей, в зале тесно.

На скамье подсудимых — двое. Мужчина и женщина. Он средних лет, высокий, полный, с могучими покатыми плечами. На людей старается не смотреть, но временами, когда поднимает свои маленькие, заплывшие жиром глазки от пола, его взгляд сверкает ненавистью и страхом. Она небольшая сухонькая старушка в черной шали. Поминутно подносит к глазам платок. Во взгляде глубокая скорбь и тоска.

Что привело этих двух людей на скамью подсудимых, какой веревочкой они связаны, что между ними общего? На все эти вопросы должен ответить суд.

В зале тишина. Судебное следствие восстанавливает путь, по которому шел каждый из подсудимых.

Несчастье произошло в один из летних вечеров, в субботу. На улице было еще светло. Дежурный по райотделу капитан Толстиков собирался сходить поужинать и давал наставления своему помощнику — молоденькому сержанту, который на определенное время должен был остаться в отделении один. Вдруг за окнами послышался конский топот…

Через секунду хлопнула входная дверь и на пороге появился запыхавшийся мужчина. Дежурный узнал дорожного мастера ближайшего к городу леспромхоза Павла Чернышева.

— Нашего бухгалтера Соколова и его жену лесовозом задавило! — выкрикнул мастер.

— Позвони в «Скорую», вызови автоинспектора и следователя, а я поехал на место, — коротко скомандовал Толстиков сержанту.

Девять километров милицейский газик преодолел за восемь минут и, взвизгнув тормозами, остановился метрах в двадцати от места происшествия. Толстиков и Чернышев вышли из него и направились к пострадавшим. Соколов был мертв. У его жены оказался рассечен лоб, но тем не менее она уверенно стояла на ногах. Здесь же, на месте, капитан стал выяснять, как все случилось.

…Когда Чернышев верхом на лошади проезжал по мосту, перекинутому через мелководную речушку, он увидел, что с горы навстречу ему на большой скорости мчится груженный лесом «МАЗ». Прижавшись с конем к перилам моста, Чернышев переждал, пока автомашина пройдет мимо. В кабине сидел один из лучших шоферов леспромхоза Семен Усик, который обычно выполнял месячную норму не меньше чем на двести процентов. Съезжая с моста, «МАЗ» подпрыгнул, как на трамплине. «Во дает», — с восхищением подумал Чернышев, глядя вслед скрывшемуся в клубах пыли автомобилю. Он не спеша переехал мост, слез с лошади и повел ее к реке напоить. Потом, подтянув подпруги, одним махом вскочил в седло и поехал в гору. Взобравшись наверх, дорожный мастер замер, не веря своим глазам. Ему стало все ясно, тем более что лежавшая на земле Соколова сквозь стоны повторяла: «Машина, машина…»

Чернышев еще не закончил свой рассказ, как со стороны города подъехали на мотоцикле автоинспектор и следователь милиции Позолотин, а вслед за ними пришла машина неотложной помощи.

Молодой следователь, выпускник школы милиции лейтенант Позолотин, уже знал привычку начальника следственного отделения майора Кузнецова приходить на работу рано утром и в этот день сам пришел пораньше, чтобы услышать мнение начальника о расследуемом деле.

— Заходи, заходи, — пригласил майор, когда Позолотин заглянул к нему в кабинет. — Ну как, закончил, говоришь?

— Закончить-то закончил, Иван Иванович, но шофер Усик стоит на своем: не виновен! — И Позолотин подал Кузнецову ставший уже пухлым том под номером 288.

Майор углубился в чтение, а Позолотин, примостившись на краешке стула, с нетерпением наблюдал за ним.

Доказательств в деле было достаточно, но все же лейтенант чувствовал какую-то неуверенность. Смущало его поведение обвиняемого. В самом начале расследования Усик держался очень спокойно. Он признал, что в установленное следствием время ехал через мост с грузом леса, видел Чернышева верхом на лошади, но супругов Соколовых не встречал и вообще по дороге от лесосеки до моста пешеходы ему не попадались. Он не удивился заключению криминалистической экспертизы, установившей идентичность слепков с тех следов колес автомобиля, которые были обнаружены на месте происшествия, и с колес прицепа его «МАЗа».

— Я же не отказываюсь, — сказал он на это. — Ехал там.

Не удивился он и заключению биологической экспертизы, исследовавшей следы крови на стойке прицепа и установившей ее сходство по группе с кровью погибшего.

— Это моя кровь, — пояснил Усик. — Заматывал при погрузке трос и поранил руку.

Он удивился только тогда, когда жена погибшего показала, что ясно видела за рулем машины, сбившей прицепом ее мужа и отбросившей ее в сторону, именно его, шофера Усика.

Позолотин обратил внимание на то, насколько неподдельным было удивление шофера. На очной ставке с Соколовой он чуть не плакал. Все опрошенные работники леспромхоза и соседи обвиняемого характеризовали его как исключительно честного человека. Но улики выглядели вескими, и их было достаточно. И все же, когда Позолотин вспоминал поведение Усика на допросах, его прямой взгляд, манеру мять грубыми рабочими руками замасленную кепку, его искренние и горячие просьбы: «Разберитесь, гражданин следователь», то начинал мучиться сомнениями. Ему казалось, будто он что-то не доделал. Но что?

Майор закончил читать, откинулся на спинку стула и несколько минут молчал. Затем снова начал листать дело и остановился на заключении судебно-медицинской экспертизы.

— «Прижизненная травма, возникшая в результате сильного удара тупым твердым предметом, каким может являться выступающая часть автомобиля…» — вслух прочел он и задумчиво побарабанил пальцами по столу. — Да… Не понимаю, почему при таких неопровержимых уликах Усик продолжает запираться.

— Я предполагаю, что он и сам не видел, как совершил наезд, — сказал лейтенант. — Ведь он сбил Соколовых прицепом, когда шел под гору на повышенной скорости. Думаю, любой суд не возвратит это дело на доследование. Давайте направим его в прокуратуру для утверждения.

— Не торопись. Мне кажется, что это не обычное, рядовое дело о нарушении правил движения. Оставь его мне. Хотелось бы устранить некоторые неясности…

Проводя повторную очную ставку, майор обратил внимание на какую-то отрешенность в поведении подозреваемого.

— Всё против меня, — заявил Усик. — Я это преступление не совершал, но вы не поверите.

Больше ничего шофер не сказал. Он сидел вялый и безразличный ко всему, только плечи его временами вздрагивали. Но когда Кузнецов вызвал конвоира, чтобы отправить задержанного в камеру, тот торопливо поднялся и повернулся к Соколовой. Майор не стал ему мешать.

— Пожалейте моих троих детей! — выкрикнул Усик. — Вспомните хорошенько, ведь это был не я! — И он заплакал.

Соколова сильно побледнела и втянула голову в плечи. Казалось даже, вся ее фигура уменьшилась в размерах. Вдруг она поднялась с места и прохрипела, указывая пальцем на подозреваемого:

— Не он!

— Видите, не я, не я, не я! — громко закричал Усик. Он даже запрыгал на месте как сумасшедший.

Майор сразу же начал задавать Соколовой дополнительно вопросы. Ее била крупная дрожь, но она уверенно повторила, что Усик не совершал наезда. Затем она вдруг взмахнула руками и упала без чувств.

В последующие дни Соколова вела себя странно: или молчала, или начинала рыдать. «Чертовщина какая-то, — ругался Кузнецов. — Почему она молчит?» Действительно, несмотря на всю свою настойчивость, он не смог добиться от нее ничего вразумительного.

Удивляясь странностям «старухи», как Иван Иванович назвал ее, он решил изменить тактику. Почти три недели он безвыездно прожил в поселке леспромхоза. Его можно было увидеть в любом из домов поселка, в гараже леспромхоза, на злополучной дороге, где случилось несчастье, на лесных тропинках, веером расходящихся от поселка и пересекающих одна другую. И он добился своего: собрал такие сведения, которые заставили Соколову заговорить. Настал момент, когда Кузнецов в сопровождении понятых появился в доме у одного из жителей поселка.

— Вы арестованы, Нестерец, вот постановление.

— Арестован? — Хозяин дома побледнел. — Вы шутите, товарищ следователь?

— Гражданин следователь, — поправил Иван Иванович.

Нестерец, быстро оправившись от испуга, уже принял независимо-спокойный вид.

— Руки у вас коротки, — усмехнулся он. — Жаловаться буду. Вы за произвол ответите, поняли? Я чист, как росиночка…

— Если не считать убийства Соколова, — холодно добавил Кузнецов.

— Вранье! — дико взвыл Нестерец и схватился за голову. — Я…

— Хватит! — оборвал его майор. — Вы и так нас изрядно подурачили. Из-за вас чуть шофера не обвинили. Да, подготовились вы к преступлению блестяще, рассчитали все до тонкостей. Немудрено, что столько людей сумели ввести в заблуждение.

— Ничего я не знаю, — твердил Нестерец на допросах в милиции и прокуратуре и сейчас, на суде. Но факты изобличали…

ИНТРОСКОПИЯ

Несчастье в семье Соколовых произошло не в тот субботний вечер, а шестью годами раньше.

Это была самая обыкновенная семья. Василий Спиридонович Соколов прожил с Марией Степановной тридцать с лишним лет. Нельзя сказать, что это был брак по любви, но и несчастливым его тоже назвать нельзя. Дочери с мужьями жили далеко, в разных городах, изредка привозили в гости внучат. Василий Спиридонович работал главным бухгалтером леспромхоза. Мария Степановна в последнее время не работала, однако материальных затруднений они не испытывали: Василий Спиридонович зарабатывал хорошо, часто получал премиальные, да и дочери помогали. Так что денежные сбережения с книжки снимать не приходилось.

В то лето у Соколовых гостили два внука: семилетний Миша и четырехлетний Павлик. Все шло хорошо. Мальчики заболели внезапно и оба сразу. Днем резвились, играли, ходили с бабушкой на озеро. И вдруг вечером, когда вернулись домой, их зазнобило. К ночи температура поднялась до сорока градусов. Оба метались в бреду, дышали тяжело, с хрипом, а младший даже весь посинел. «Двусторонняя пневмония», — констатировал врач «Скорой помощи» и предложил немедленно поместить ребятишек в больницу. Мария Степановна отказалась наотрез.

Три ночи подряд в жуткой тишине, нарушаемой лишь стонами больных детей да звуком мотора приезжавшей периодически машины неотложной помощи, старики по очереди дежурили около больных, и лишь когда приехала мать детей, их положили в больницу. Врачи делали все возможное, чтобы спасти жизнь мальчиков, но состояние их не улучшалось. Взрослые тяжело переживали, но особенно страдала бабушка. Ночами она не могла сомкнуть глаз, днем все валилось у нее из рук. Казалось, жизнь чуть теплилась в когда-то светлом и веселом, а теперь угрюмом и запущенном доме Соколовых.

И тут к Марии Степановне как бы случайно зашла тихонькая и ласковая, на вид вся светящаяся добротой и пониманием старушка, живущая в поселке неподалеку от них, — тетя Ксеня. Она прибрала в доме, сходила в магазин. Впервые за несколько дней у Соколовых был приготовлен обед.

— Знаю, милая, — заговорила старушка мягким голосом, когда Мария Степановна поделилась с ней своим горем. — Бог покарал! Не молитесь, о душах своих не заботитесь, вот всевышний и наказал. Он, всемилостивец, все зрит, — закончила она шепотом.

В этот вечер впервые за много лет Василий Спиридонович накричал на жену. В другое время он, мягкий по натуре, просто посмеялся бы в душе над ее предложением идти к какому-то «святому брату» Петру, который всякую хворь лечит, но сейчас он и сам был взвинчен и расстроен болезнью детей.

— Дурость это — твой святой Петр, — отрезал он.

А на следующий день страшное известие свалило Марию Степановну в постель: умер младшенький, Павлуша. Два дня тетя Ксеня ухаживала за ней. В минуты просветления Мария Степановна слышала ее всхлипывания и горячий шепот:

— Христос тебе родня… Христос тебе любимый…

В конце концов, через силу встав на ноги, Соколова вместе с тетей Ксеней все-таки пошла на поклон к «святому брату». Жил он на окраине поселка, снимал дом.

«Святой» принял их в небольшой комнатке с простой, самой необходимой мебелью.

— Спасите! — Мария Степановна с порога протянула к нему руки и упала на колени.

— Встань, сестра моя, — ласково обратился к ней хозяин. — Расскажи, какое у тебя горе, а там посмотрим, в силах ли я помочь.

— В силах, в силах, брат мой, — коротко заметила тетя Ксеня.

И Соколова стала рассказывать о своей беде.

«Святой брат» ответил не сразу.

— Какая от меня помощь? Помогать будет бог, вот его и попросим. Один умер, второго отстоим.

Мария Степановна в благодарность вытащила из сумочки деньги, тридцать рублей, и протянула их «брату» Петру. Тот с недовольным выражением на лице отвел ее руку и указал на небольшой ящичек в виде копилки:

— Мне самому денег не надо, а вот на постройку храма они нужны.

Врачи упорно боролись за жизнь старшего мальчика. Его мать с опухшим от слез лицом не выходила из больницы, а бабушка усердно молилась.

На следующий день после посещения «брата» Петра тетя Ксеня повезла Соколову в город, на собрание пятидесятников. Их моление не было похоже на церковную службу. Тетя Ксеня посадила Марию Степановну на первую скамью, совсем близко к столу, за которым сидели «брат» Петр и еще двое мужчин. Верующие постепенно тихо заполняли помещение, в доме становилось тесно и душно. Священника здесь не было. Один из сидевших за столом мужчин — обыкновенный, ничем не примечательный на вид человек — просто и понятно обратился ко всем находящимся в комнате. Его слова сразу поразили Соколову.

— Братья и сестры! — говорил мужчина. — Когда вы с богом, вам все открыто, и, утомленные от жизни земной, вы всегда найдете в нем спокойствие для своей души.

Глаза проповедника встретились с глазами Марии Степановны, и она вдруг задрожала, слезы подступили у нее к горлу. А проповедник, словно поняв, что с ней творится, продолжал сладким, проникновенным голосом:

— Ныне, к радости нашей и ликованию, среди нас находятся необращенные, ищущие веры. Пусть они найдут ее…

И тут голос проповедника потонул сначала в нестройном, а затем все крепнувшем хоре:

Не может несчастье проникнуть туда,

Где бодрствует ангел на страже всегда…

Услышав эти слова, Соколова не справилась с собой, закрыла лицо руками и заплакала. Ее трясло, как в лихорадке, она была почти в беспамятстве. Ей казалось, что хор поет где-то наверху, над головой. Тишина и умиротворение снизошли на нее.

На следующий после моления день врач в больнице сказал:

— Внуку вашему стало лучше, теперь пойдет на поправку.

«Вот оно, чудо, свершилось», — подумала Мария Степановна, и сердце у нее радостно забилось, но тут же тоскливо сжалось: «Пошла бы пораньше, и Павлуша был бы живой», — и она почти с ненавистью подумала о муже, запретившем ей раньше обратиться к «брату» Петру.

С тех пор Мария Степановна стала все больше и больше отдаляться от мужа. Ей казалось, что только там, в общине, идет настоящая жизнь, которую следует прожить на земле, чтобы подготовиться к бессмертию. Руки ее делали привычную домашнюю работу, а мыслями она была среди «братьев» и «сестер».

Каждый раз на молитвенном собрании Соколова страстно ждала той минуты, когда все начинали молиться вслух, рыдать, каяться, испрашивать у всевышнего милости. Вскоре она стала одной из самых ярых фанатичек в секте пятидесятников.

Другим путем пришел в религию «брат» Петр, который стал руководителем, наставником и властителем души Соколовой, волю которого она выполняла беспрекословно.

Его родители в свое время были матерыми спекулянтами. Дом у них был полная чаша. Соответственно и сыну они ни в чем не отказывали. Избалованный, привыкший к тому, что любые его желания исполнялись, вихрастый рыжеволосый парень верховодил сверстниками. Он привык быть первой величиной и дома, и на улице. В школе поначалу тоже был первым, но постепенно от родителей, которые часто при нем вели разговоры о своих «коммерческих» делах, перенял пренебрежительное отношение к труду и твердо усвоил, что счастье в жизни дают только деньги, и чем их больше, тем лучше. Поэтому он, еле-еле окончив школу, стал уже подумывать о том, как лучше использовать родительскую мошну для продолжения легкой и сытой жизни. Но, видно, родители слишком увлеклись своей «коммерческой» деятельностью, за что и отбыли в места не столь отдаленные. Ставший уже великовозрастным Петр начал искать подходящую работу, но в любом месте для того, чтобы получать деньги, надо было честно трудиться, а это противоречило его стойким убеждениям. Петр был неглуп от природы и весь свой ум направил на изобретение легких способов добывания денег — стал мошенником. Много доверчивых людей оплачивало его веселую жизнь. Но в конце концов он все же попался. «Три года лишения свободы», — гласил первый приговор.

Отбыв срок наказания, Нестерец научился подделывать облигации государственных займов, и… снова колония. Годы шли, второй срок наказания подходил к концу. Петр начал серьезно задумываться о честной жизни. Возможно, он и порвал бы с прошлым, если бы не одна встреча…

Как-то в колонии появился седой благообразный старикашка, неизвестно за что получивший срок. Он и рассказал Петру о пятидесятниках. Вскоре разговоры их стали долгими и систематическими. Сначала Петр слушал просто от скуки, но однажды у него мелькнула мысль: «Надо переквалифицироваться». От старика он узнал многое о создании этой секты, ее целях и принципах деятельности.

На свободу Нестерец вышел, снабженный нужными адресами. Он завел необходимые знакомства, читал «духовную» литературу, а когда почувствовал себя достаточно подготовленным, стал действовать уже как проповедник. И опять началась безбедная, сытая жизнь. Она продолжалась почти девять лет. Почти девять лет Петра, как он откровенно и цинично признавался в письмах к своему родителю, «питал бог». Но сам он не верил ни в бога, ни в черта. Деньги — вот какой был у него бог.

За «Христовы поучения» «брат» Петр успешно вымогал у верующих пожертвования для «божьих дел». Всю свою изворотливость, всю хитрость ума он направил на то, чтобы завлекать людей в секту и держать общину в слепом повиновении. Тайно на квартирах сектантов в поселке и в городе и даже в лесу устраивались молитвенные сборища, на которых людей доводили до исступления, когда они начинали выкрикивать бессмысленные слова, трястись, рыдать. И, если было нужно, в такие моменты «брат» Петр прибегал к холодному, расчетливому запугиванию:

— Сестра! Услышал бог твою молитву, хоть и грешна ты. В последний раз прощаются тебе сомнения в истинности евангельской веры, помни это!

Мария Степановна благоговейно слушала своего «брата» по секте и кивала головой. А «брат» Петр будто мед лил на сердце — говорил и протяжно, и сладко. Эта его речь и весь облик действовали на нее странно успокаивающе. Соколова никак не могла собраться с мыслями и только беспрестанно повторяла:

— Истинно, брат Петр…

— …Значит, богу угодна жертва, — заканчивал «святой».

— Истинно, истинно, — шептала притихшая Мария Степановна и вслед за проповедником начинала молиться. В начале молитвы она пыталась думать, каким образом ей удастся принести эту жертву, но певучий голос «брата» совершенно гасил ее сознание:

— …Пришла женщина с алавастровым сосудом мирры из нарда чистого, драгоценного и, разбивши сосуд, возлила ему на голову…

Соколова раскачивалась в такт молитве, и у нее мелькали отрывочные мысли: «Может, муж согласится отдать деньги? Нет, не отдаст. Тогда…» Дальше она не хотела думать, все ее существо начинало протестовать против этих мыслей.

Нестерец уже давно ввел в своей секте закон: он, как духовный отец, должен знать материальное положение каждого члена общины. И теперь ему не давали покоя солидные сбережения Соколова, накопленные им за всю жизнь. «Почти двадцать тысяч…» — часто думал «святой», и у него рождались планы, один коварнее другого. «Сестра» Мария согласилась отдать эти деньги «во славу Христа». Но как только она заикнулась о них мужу, тот опять накричал на нее и запретил всякие разговоры на эту тему.

Мысли о двадцати тысячах изо дня в день не давали спокойно спать главарю общины. И вот он задумал рискованное, но, как ему казалось, верное дело. В течение пяти месяцев склонял он на это дело Марию Степановну. Паук плел тонкую паутину, опутывая и затуманивая сознание женщины. Наконец она согласилась. Наступил решающий день…

Мария Степановна встретила мужа после работы у бухгалтерии леспромхоза и, сказав, что ей захотелось прогуляться по лесу, вместе с ним отправилась домой. Как и было рассчитано, Нестерец встретил Соколовых на дороге при выходе из леса сразу после того, как мимо них в обычное для него время проехал на «МАЗе» шофер Усик. Огромным скачком Нестерец прыгнул из-за дерева к Василию Спиридоновичу и обрушил на его голову могучий удар кастетом. Сбив с ног ударом по лбу и его жену, он наклонился над ней и, как змея, прошипел:

— Так было угодно богу. Вас сбила машина.

Перед глазами Марии Степановны замелькали кровавые пятна, и она потеряла сознание, а когда очнулась, перед ней стоял дорожный мастер Чернышев.

— Машина, машина… — простонала она.

Все вышло по-задуманному. Вступив в наследство (дочери отказались от него в пользу матери), Соколова передала деньги своему «благодетелю», но в конце концов простые человеческие чувства, вызванные в ней стараниями Кузнецова, взяли верх…

— Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики…

Зал облегченно вздохнул, когда услышал, что Соколова приговаривается к условной мере наказания, и одобрительно загудел, когда Петру Нестерец объявили высшую меру наказания — расстрел.

«Святого», когда-то неограниченно властвовавшего над сердцами и умами верующих, после оглашения приговора затрясло от страха. В сопровождении конвоя он вышел из зала под презрительными взглядами окружающих, среди которых были и бывшие сектантки. И ни в одном из этих взглядов не отразилось ни поддержки, ни сочувствия, ни жалости: уходил нечеловек…

3. Один процент сомнения

Преступление было совершено в ночь на понедельник. Страшное, жестокое, бесчеловечное преступление, при одном описании которого нормального человека охватит дрожь.

Выездная сессия областного суда под председательством Юрия Николаевича Кострова уже второй день изучала доказательства, собранные предварительным следствием.

Еще при ознакомлении с делом Костров обратил внимание на то, что при наличии веских обоснованных улик обвиняемый Мирошкин категорически отрицал свою причастность к совершенному преступлению. Поэтому, открывая судебное заседание, Костров думал о том, что хорошо бы посмотреть на событие с позиций обвинения, а потом уж защиты.

Юрий Николаевич по своему опыту знал, что независимо от воли и желания участников процесса наибольшее впечатление при оценке доказательств производит на судей, так же как и на других людей, то, что услышано и воспринято позднее, перед уходом в совещательную комнату. Учитывая доказанность вины подсудимого, Костров предложил допросить Мирошкина в последнюю очередь. С одной стороны, это давало возможность самому подсудимому наглядно убедиться в обоснованности обвинения и прекратить ненужное запирательство; с другой стороны, это одновременно давало возможность судьям еще раз взвесить и оценить те сомнения, которые возникнут после показаний подсудимого, если он будет продолжать отрицать свою вину. Эти соображения и определили порядок судебного заседания: в первый день суд слушал показания свидетелей, заключения экспертов, на следующий день судебное следствие заканчивалось допросом подсудимого.

Допрашивая свидетелей, слушая заключения экспертов, ни Костров, ни народные заседатели — рабочие химлесхоза — не сомневались, что именно Мирошкин совершил это ужасное убийство. Уж слишком явной была его вина.

Да и Мирошкин изобличал себя. Его показания не расходились с собранными уликами. Стоя перед судом и опустив на грудь стриженую лобастую голову, не отрывая взгляда от пола, подсудимый монотонно бубнил. Он рассказывал, как два года назад, освободившись из мест заключения, приехал в отдаленный лесной поселок и устроился работать вздымщиком на участок химлесхоза. Жил в общежитии, как и погибший Якубов. Общежитие — это одна большая комната, в которой помещалось девять коек.

Вечером в воскресенье второго марта в общежитии оставались ночевать шесть человек: Мирошкин, Якубов, работающий в химлесхозе двадцать с лишним лет, два молодых тракториста — Котов и Чувашов, приехавшие после окончания курсов, технорук химлесхоза Портнягин и новый рабочий Чубаров — остальные уехали в город.

— Ну, выпили, — продолжал подсудимый. И на вопрос, по какому поводу, уточнил, что отмечали его день рождения. — А затем я подрался с Якубовым.

— Из-за чего вы подрались?

— Да пьяные были.

— А точнее?

— Якубов сильно опьянел и стал приставать к новенькому: я, мол, тебя знаю. И хотел ударить его, но я схватил Якубова за руку. Тогда он ударил меня. Посадил под глаз фингал… синяк, значит. Ну и подрались.

— Вы угрожали Якубову, говорили, что с ним рассчитаетесь?

— Да.

— Затем что происходило?

— Затем легли спать…

— А двери?

— Двери, конечно, были закрыты на засов. И утром тоже.

— Перед сном вы опять угрожали Якубову, говорили, что с ним расправитесь?

— Говорил… Но я его не рубил.

— А кто же?

— Не знаю. Утром проснулись, а у Якубова голова отрублена… Тело отдельно, а голова отдельно лежит на кровати в луже крови.

— Где был обнаружен топор?

— Под моей кроватью.

— Чей это топор?

— Мой, в лес ходил с ним.

— Почему у вас была в крови нижняя рубашка?

— Не знаю.

— Почему был в крови топор?

— Не знаю.

— Вы снимали рубашку на ночь?

— Раньше всегда снимал, а в эту ночь не помню.

— Но проснулись вы в рубашке?

— Да.

Показания Мирошкина не заронили сомнения в его виновности. Он признавал почти все факты, изложенные в обвинительном заключении, хотя и продолжал упорно твердить, что Якубова не убивал.

В этот вечер Костров долго сидел у открытого окна тесного, но уютного гостиничного номера. Земля, нагретая за день щедрыми лучами летнего солнца, постепенно отдавала свое тепло наступающей ночи. Ветерок доносил из тайги слабеющий запах трав и какие-то таинственные звуки. Из-за горы выкатывалась огромная оранжевая луна. Но Костров не слышал, не видел и не чувствовал этих чудес. По крайней мере, до его сознания они не доходили. Еще и еще раз Юрий Николаевич представлял весь ход судебного следствия. Он пытался вызвать в себе какое-то сомнение: может, не Мирошкин, а кто-то другой совершил злодеяние? Может, убийство явилось следствием не дикой, необузданной мстительности Мирошкина, а результатом других обстоятельств? Но каких? Да и кому нужна смерть одинокого, неразговорчивого, всегда недовольного и любящего выпить пожилого мужчины, как охарактеризовали погибшего свидетели?

Вся логическая связь доказательств говорила о том, что убийство совершил Мирошкин. Но Костров продолжал взвешивать все «за» и «против». Завтра суду предстояло решить судьбу Мирошкина. И если суд сделает окончательный вывод о том, что подсудимый виновен в преступлении, то за это он заслуживает высшей меры наказания. Поэтому Юрий Николаевич пытался даже искусственно вызвать в своем сознании какие-то сомнения в виновности Мирошкина, но все было тщетно: он никак не мог их найти.

Можно ли предположить, что убийство совершили другие лица, находящиеся в эту злополучную ночь в помещении? Может, это сделали похожие на братьев-близнецов белобрысые трактористы Котов и Чувашов? Может, это сделал крепкий, как старый дуб, с огромными узловатыми руками и черной, как смоль, бородой технорук участка Портнягин? Нет связи и логики.

Может, это сделал Чубаров, недавно уехавший из поселка? Да! Кстати, к нему и приставал погибший Якубов. Но ведь все свидетели показали, что Чубаров не ввязывался в конфликт и, несмотря на приставания Якубова, только улыбался. Заподозрить всех этих людей в совершении преступления нет оснований. Доказательства против Мирошкина убедительны: дрался, угрожал, рубашка в брызгах крови потерпевшего, окровавленный топор под кроватью. Сомнений нет.

Государственный обвинитель — помощник прокурора Евгения Ивановна Лукарева, — энергично рубя рукой воздух, произнесла короткую, но убедительную речь. Относительно подробно она проанализировала только заключения экспертиз:

— Судебно-медицинская экспертиза установила… Таким образом, причиной смерти потерпевшего явилась прижизненно нанесенная травма, в результате которой было произведено отделение головы от туловища. По характерному следу разделения установлено, что эта травма причинена ударом топора, принадлежащего обвиняемому и обнаруженного у него под кроватью.

Биологической экспертизой определено, что на лезвии топора и его рукояти имеются пятна и брызги крови, которая по группе сходна с составом крови погибшего. На рубашке подсудимого также обнаружена кровь, по группе сходная с кровью погибшего.

Криминалистическая экспертиза, исследовав механизм образования кровяных следов на топоре и рубашке подсудимого, установила, что данные следы, то есть брызги крови, возникли в результате резкого и сильного удара топором по шее погибшего.

Судебно-психиатрическая экспертиза установила, что подсудимый Мирошкин являлся и является психически нормальным человеком и мог и может отдавать отчет в своих действиях и руководить ими…

Под одобрительный гул зала Лукарева потребовала применения для Мирошкина исключительной меры наказания — смертной казни.

Защитник Григорий Тимофеевич Лелеко, не опровергая имеющихся в деле доказательств и не оспаривая их определенного значения, обратил внимание суда на то, что наличие всех этих доказательств может свидетельствовать о виновности Мирошкина только в том случае, если будут детально исследованы отношения погибшего со всеми другими лицами, бывшими в эту ночь в общежитии, и в результате полностью будет исключена возможность совершения убийства кем-либо другим, помимо Мирошкина.

— В частности, ни предварительное, ни судебное следствия не ответили достаточно ясно на вопрос, почему Якубов, который не отличался буйным характером, вдруг стал приставать к Чубарову и почему он говорил: «Я тебя знаю!»

Слушая глухой, ровный, но в то же время страстный голос Лелеко, Костров думал, что зря адвокат увлекся исследованием психологии поведения погибшего. Ведь решается-то судьба Мирошкина. Судьба Якубова уже решена. Но чем дальше он слушал, тем яснее для него становилось, что, несмотря на все доказательства против Мирошкина, остается, может быть, один процент сомнения, так как в деле не имеется конкретных и ясных данных о взаимоотношениях Якубова со всеми другими лицами. Костров поймал себя на мысли, что, заканчивая рассмотрение дела, он не может сказать, как относился Якубов к Мирошкину, Портнягину, Чубарову и другим, как относились они к Якубову в свою очередь. И почему всегда спокойный Якубов был в тот вечер так взволнован и обозлен, что ударил Мирошкина?

— Может, это мелочи? — поставил вопрос Лелеко. И затем решительно закончил: — Нет! Когда мы решаем судьбу человека, мелочей быть не может.

Прошло три с лишним месяца. Дело после дополнительного расследования возвращено в суд. Но его слушает не судебная коллегия областного суда, а военный трибунал.

Те же свидетели, те же в основном доказательства, но на скамье подсудимых другой человек. И мотив преступления другой: не дикая, необузданная мстительность Мирошкина, а… страх, жуткий, звериный страх. Он и явился толчком к совершению убийства. Страх изменника Родины перед неотвратимо грядущим наказанием. Страх, который точил этого человека в течение двадцати пяти лет.

Сейчас он, съежившийся, беспокойно озирающийся по сторонам, дрожащий за свою судьбу, дает показания. Двадцать пять лет прятался по отдаленным уголкам страны, выбирал глухие места, менял фамилии: Скворцов, он же Александров, он же Чуб, он же Чубаров. Страх гонял его с одного места на другое.

И вот наконец дальний химлесхозовский поселок. И встреча с Якубовым, бывшим военнопленным фашистского лагеря, которого Скворцов, приспешник фашистов, ездивший по лагерям, пытался кнутом и пряником склонить к переходу на сторону врага.

Скворцов-Чубаров узнал Якубова сразу. Но Якубов вспомнить его не мог.

— Он говорил мне несколько раз, что где-то мы с ним встречались, — рассказывает подсудимый. — Но я надеялся, что все обойдется. Уехать из поселка сразу не мог: боялся, что это вызовет подозрения. А в тот вечер, когда он мне сказал, что меня знает, и набросился с кулаками, я понял, что пропал. Действительно, я старался улыбаться, но внутри у меня все дрожало от страха. — Чубаров останавливается и просит воды. Зубы стучат о край стакана. — Для меня это была длинная ночь. До четырех часов я не сомкнул глаз. И затем решился… — Он опять замолкает, облизывает пересохшие губы и дрожащей рукой поднимает стакан. — Затем я решился, — повторяет Чубаров.

Видно, что ему очень боязно признаваться в своем последнем преступлении.

— На что же вы решились?

— Я тихо встал. Вытащил из-под кровати Мирошкина топор. Надел лежавшую на стуле рубашку Мирошкина.

— С какой целью вы взяли рубашку?

— Чтобы самому не забрызгаться кровью.

Чубаров опять надолго замолчал.

— Продолжайте.

— Подошел к кровати Якубова. Он спал беспокойно. Ворочался, что-то бормотал во сне. Я размахнулся и ударил топором… Потом положил топор и рубашку на место. До утра я не спал и наблюдал, лежа в постели. Часов в шесть проснулся Мирошкин. Он, вероятно, замерз, пошарил вокруг руками, нащупал на стуле рубашку, натянул ее на себя и снова уснул. Тогда я решил, что спасен, и тоже уснул…

Чубаров облегченно вздыхает. Невидящими глазами обводит зал и шепчет:

— Спасен, спасен…

Затем его взгляд приобретает ясность, глаза наполняются ужасом, он неожиданно падает на колени и визгливым голосом кричит:

— Я хочу жить!!!

4. Загадка

Осень окрасила колхозные поля в различные тона, которые каждый день меняют свой цвет, придавая местности новый облик. Еще вчера переливались волнами необозримые нивы, а сегодня они разлинованы желтыми стежками объемистых, но плотных валков. А вот уже аккуратными рядами вдоль проселочной дороги выстроились золотистые скирды соломы. Страдная пора. Идет уборка урожая. Вдохновенно трудятся люди. Стопудовые намолоты с гектара здесь не редкость.

Через поля и перелески, с запада на восток, на многие километры протянулась линия высоковольтной электропередачи. Ее вышки, как безмолвные часовые, расставлены в строгом порядке, теряясь за горизонтом.

Голубой «СК-4» весело бегает по краю поля, огибая его по периметру. Молодой комбайнер Иван Латунов каждый раз, когда самоходный комбайн проходит под линией электропередачи, с удовольствием отмечает, сколько ходок он сделал, и прикидывает на глаз размеры уменьшающегося поля.

«Гектаров шестнадцать сегодня уберу, — думает Латунов, поглядывая на часы. — До смены еще полтора часа. После смены должен помочь напарнику сделать профилактику, а затем на колхозном стане посмотрю кинофильм. Говорили, приедет кинопередвижка».

Но не исполнились эти планы. Когда расплавленный солнечный шар стал клониться к вершинам виднеющегося вдали леса и на поле появился сменщик, худенький паренек, которого все в деревне называли просто Витя, Латунов лежал недалеко от комбайна мертвый, с окровавленной головой.

Убийство!

Черная весть разнеслась мгновенно.

Преступление или несчастный случай? Это должно решить следствие. Деятельность следователя порой кажется незаметной, но это кропотливый, а подчас и изматывающий труд, он требует пытливости ума, способности к глубокому анализу и самоанализу, энциклопедических знаний.

— Когда я подошел к нему, он лежал уже мертвый, — закончил Виктор Горячев свой рассказ следователю.

Наступила тишина. Следователь Н-ской прокуратуры Михаил Борисович Стеблев недовольно рассматривал сидящего перед ним юношу. Оснований для недовольства у Стеблева в данный момент было хоть отбавляй: осмотреть место происшествия не удалось. После шума, поднятого по поводу убийства, некоторые колхозники проявили излишнюю ретивость — доставили труп в город, и обстановка на месте происшествия не сохранилась. Когда Стеблев приехал туда, там не было даже комбайна.

«Вот сейчас и ломай голову, — мрачно размышлял Михаил Борисович, — может, этот пристукнул. Хотя нет, переживает искренне. Рассказывает, а губы дрожат, и слезы на глазах. Да и отношения их были хорошими».

Наконец следователь нарушил тишину:

— Значит, Латунов лежал на спине, а ломик в метре от него?

— Да, примерно так.

— Давайте еще раз восстановим картину происшествия. В частности, что еще лежало на земле?

— Около комбайна валялась сумка с инструментами, некоторые инструменты лежали на земле.

— В каком состоянии был комбайн?

— Комбайн как комбайн, — пожал плечами юноша.

— Я имею в виду неисправности.

— Да, чуть не забыл. Баллон на правом переднем колесе был спущен: видно, Иван хотел устранить неисправность.

По мере того как Стеблев задавал уточняющие вопросы, перед ним в подробностях вырисовывалась обстановка места происшествия, и к концу допроса он себе ясно представлял, как у Латунова возникла неисправность, как он выбросил на землю сумку с инструментами, а затем спрыгнул с комбайна и хотел приступить к ремонту, но в этот момент его настигла смерть, по всей видимости, от чьей-то злой руки.

К концу дня Михаил Борисович кипел от негодования. Как началось дело неудачей, так неудачи и продолжали преследовать его. Оказалось, что врач-эксперт выехал в соседний район для дачи заключения в суде, а это означало, что причина смерти Латунова будет установлена не раньше, чем через два дня.

«Теряю драгоценное время», — думал Стеблев. Но прокурор не разделял его мнение:

— Причина смерти ясна и так: рана на голове, ломик в крови. Главное — установить, кто этот ломик использовал в качестве оружия.

В общем, рассуждения прокурора были теоретически логичны, но в жизни бывает всякое, и Стеблев понимал, что заключение эксперта даст более точное направление поискам и может возникнуть совершенно другая версия в расследовании. А пока приходилось брать за основу хотя и наиболее вероятную, но все же предположительную причину смерти.

«Победа» несется по пыльной проселочной дороге. Рядом с шофером прокурор района Григорий Григорьевич Романовский. Это солидной комплекции мужчина, ему уже за пятьдесят, но, несмотря на возраст и полноту, он очень подвижен. В прокуратуре работает тридцать с лишним лет и потому слегка покровительственно и с превосходством относится к своим коллегам и подчиненным, считая себя непогрешимым в сложных вопросах расследования. На заднем сиденье, глубоко задумавшись, сидит Стеблев, взгляд его серых внимательных глаз выражает несогласие с собеседником, который, обернувшись назад, с присущим ему апломбом утверждает, что убийство Латунова могло быть произведено на почве мести или ревности.

Стеблев перебивает его:

— Григорий Григорьевич, мы не должны идти только по одному пути. Я считаю, что необходимо исследовать обстоятельства, которые могут свидетельствовать и не об убийстве.

— Вы считаете, что комбайнер совершил самоубийство? — замечает прокурор, и ироническая улыбка появляется на его полном лице, отчего оно покрывается сетью морщинок, расходящихся лучиками у глаз и полуокружностями около губ.

— Этого я не утверждаю, но в данном случае может оказаться и не убийство, и не самоубийство.

— Вы всегда склонны к усложнению обстановки, — недовольно замечает Романовский, после чего разговор прекращается и каждый из собеседников погружается в свои мысли.

Стеблев вспоминает одно из первых своих дел. Тогда он был еще стажером, и ему поручили расследовать случай нанесения тяжелого ножевого ранения человеку в пьяной компании. Улики свидетельствовали против одного старика, и Стеблев готов был предъявить ему обвинение, но при более детальной проверке оказалось, что ранение нанес не старик, а его племянник. С тех пор прошло почти пять лет, но Стеблев часто вспоминал это дело и более критически подходил к выводам о виновности.

Шофер неожиданно и резко затормозил: перед въездом в село начались ухабы. Машина, переваливаясь с боку на бок на буграх и ямах, медленно ползла по колхозной улице.

Здесь предстояла длительная работа.

— Я думаю, что убийца суток через двое предстанет перед нами, — заметил прокурор, направляясь к колхозной конторе.

Стеблев, не отвечая, шел за ним.

Прошло два дня, но преступник установлен не был. Стеблев, усталый, сидел в кабинете и уже в который раз перечитывал дело. Перед ним опять проходили разные люди, многие из них искренне хотели помочь в расследовании, но конкретно ничего сказать не могли. Однако все они считали и говорили следователю, что Латунов кем-то убит.

Сейчас и сам Стеблев склонялся к мнению, что в данном случае совершено убийство, но его смущало заключение эксперта, который установил, что рана на голове погибшего являлась смертельной, однако она не могла вызвать мгновенную смерть, а в акте перечислялись признаки, свидетельствующие о мгновенной смерти, и основной ее причиной указывалась асфиксия, вызванная неустановленными обстоятельствами.

Неожиданно раздался громкий стук в дверь. Размышления были прерваны. В кабинет ввалился приземистый крепкий старик с окладистой рыжей бородой на квадратном лице, в брезентовом плаще с откинутым за спину капюшоном. Оглушительно грохоча сапогами, он подошел к столу, за которым сидел Стеблев, и опустился на стул, жалобно заскрипевший под его тяжестью.

Неторопливо, с шумом отдышавшись, старик обратился к следователю:

— Взял грех на душу. — Его хриплый бас звучал, как труба.

Михаил Борисович с интересом взглянул на посетителя, отметил прю себя умный с хитринкой взгляд зеленоватых глаз и по привычке попытался определить занятие вошедшего, но к какому-либо выводу не пришел. Как бы угадывая его мысли, старик продолжал:

— Пастух я. Фамилия Кузин, Данила.

— Что у вас ко мне?

— Да вот, говорю, взял грех на душу… скрывал все, сказать страшился. — Старик помолчал, а затем сообщил: — В энтот день пас я коров колхозных невдалеке от поля, где молотил Иван… Латунов-то. Под вечер кончилась у меня вода, пойду, думаю, к нему испить воды-то, пришел, а он, сердешный, лежит на боку, и ломик под головой. Живой, я думал, приподнял, положил поудобней на спину, а он уже холодный и голова в крови. Пешком я — в деревню, значит. Думаю сам себе: упал с комбайна и головой об лом. Перед деревней догоняет меня бригадир наш, конь весь в мыле, и кричит: «Ивана Латунова убили!» Тут я смекаю, а как на меня подумают, ну и молчал… Да вот слышал по радио нашему, кто что знает, мол, сообщите в прокуратуру. Думал, думал, неужто не разберутся, ну и пришел. — Кузин облегченно вздохнул и рукавом вытер со лба капли пота.

В кабинете прокурора трое. По их разгоряченным лицам и возбужденным голосам можно предполагать серьезный разговор, точки зрения в котором расходятся. Высокий седой мужчина с правильными чертами лица, сверкая черными выразительными глазами и размахивая руками, пружинистыми шагами ходит по кабинету.

— Если бы не такие странные обстоятельства, то можно сделать вывод, что потерпевший погиб от поражения электротоком.

Прокурор недоверчиво качает газовой, Стеблев же слушает с глубоким вниманием: к судмедэксперту Гончарову он относится с уважением, зная, что, в отличие от других экспертов, стремящихся сначала обязательно ознакомиться с материалами расследования, а потом уже давать заключение, Гончаров в первую очередь руководствуется своим огромным опытом и знаниями, а затем сверяет результаты заключения с материалами следствия. Стеблев не знал еще случая, чтобы заключение Гончарова противоречило обстоятельствам дела, но сейчас оно не соответствует обстановке, при которой погиб Латунов.

— Именно специфически выраженные асфиктические признаки говорят о том, что наиболее вероятной причиной смерти было поражение электротоком, — продолжает Гончаров.

— Даже если согласиться с вашими выводами, — скептически замечает прокурор, — то откуда же в данных условиях взялся ток?

— Вот это и необходимо установить, так как я продолжаю настаивать на своих выводах, полученных при вскрытии, и основной мой аргумент — это обнаружение точечных кровоизлияний в головном и спинном мозгу, не говоря уже о других признаках.

— Но где же тогда электрометки? — не сдается Романовский.

— Мы же знаем, что примерно в десяти процентах случаев смерти от поражения электротоком на теле и одежде погибшего не остается никаких следов.

В разговор вступает Стеблев:

— Между прочим, если представить место происшествия по показаниям Кузина, то невольно напрашивается вывод, что Латунов был брошен на землю какой-то силой…

— Вы бы лучше проверили этого старичка, — уже с ехидством перебивает его прокурор.

Стеблев не обижается. Он привык к этому, в сущности, доброму человеку и знает его маленькую слабость: когда не соглашаются с его мнением, он склонен к резким замечаниям по отношению к подчиненным, но, если сумеют доказать его неправоту, принимает это не как свое поражение в споре, а как общую победу.

— Взаимоотношения потерпевшего и Кузина мною исследованы, — спокойно отвечает Стеблев.

— Я все же считаю, что здесь убийство, так как никаких доказательств поражения электротоком больше нет. — Романовский поднимается с места, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Через полтора месяца Стеблев зашел в кабинет прокурора и положил перед ним заключение группы экспертов Всесоюзного научно-исследовательского института электромеханики. Бегло пробежав глазами описание экспериментов, Григорий Григорьевич остановился на выводах: «Длительными исследованиями установлено, что сельскохозяйственные машины на резиновых колесах, попадая в сильное электрическое поле под линиями высокого напряжения, накапливают заряды, которые могут вызвать опасный импульс тока при соединении массы машины с землей через любой проводник, в том числе через тело человека. В частности, потенциал комбайна, длительное время работающего вблизи линии электропередачи, достигает не менее 12 тысяч вольт с силой тока при заземлении корпуса свыше 40 миллиампер, что является смертельным для человека».

— Цепь доказательств сомкнулась, — резюмировал Романовский.

— Да, но пришлось их скрупулезно собирать.

— Хотя убийства и не было, но это одно из сложных дел, и я рад, что вы оказались правы. Но работа еще не закончена. Необходимо подготовить представление в соответствующие органы с целью разработки мер по технике безопасности.

— Я его уже готовлю…

5. Судья

Эта провинциальная история случилась почти тридцать лет назад, и поделилась со мною воспоминаниями народный судья нашего района.

Попробуем восстановить в документальном рассказе события того далекого времени и слегка приподнять занавес над внутренним миром и моралью людей, вольно или невольно оказавшихся участниками судебного процесса.

Проснулась Августа Васильевна Боровикова с каким-то неясным, едва осознанным, смутным чувством беспокойства. «С чего бы это? — подумалось невольно. — Иринка здорова, Виктор вчера звонил — сегодня должен вернуться домой». По голосу сразу же поняла, что он все завершил успешно, и не ошиблась.

— Гутя, я тебя люблю! — кричал Виктор в трубку.

Подумав о телефонистках, которые могли случайно или не случайно услышать разговор, она невольно покраснела и попыталась охладить Виктора, поэтому как можно спокойнее спросила:

— Как экзамены?

— К черту экзамены, все отлично… Соскучился я без вас, — понизил голос Виктор, словно состояние жены передалось ему по проводам. — Как вы там без меня?

— Нормально, ждем.

— Попроси Ивана Семеновича подослать в аэропорт машину.

— Хорошо.

Весь день после разговора Августа Васильевна находилась в каком-то приподнято-радостном настроении. Теплые слова любимого человека не оставят равнодушной ни одну женщину. Что из того, если даже эта женщина на таком серьезном заметном посту — народный судья, известный в районе человек, о справедливости которого наслышаны все от мала до велика.

Вчера все было хорошо, так почему же сегодня ее что-то гнетет, давит на душу? Ах да! Боровикова вспомнила другой телефонный звонок, прозвучавший уже в конце рабочего дня. Занятая делами, она забыла позвонить Ивану Семеновичу — начальнику Виктора, но он сам напомнил о себе.

— Поздравляю, поздравляю, дорогая Августа Васильевна! — Бас начальника районного управления сельского хозяйства рокотал уверенно, перекатывался, рвался из аппарата наружу, стремясь заполнить все свободное пространство небольшого кабинета.

Боровикова слегка отнесла трубку в сторону и поморщилась. Безапелляционность, с которой вел себя всегда Мещеряков, претила Августе Васильевне. Он считался умелым деловым руководителем, поговаривали, что его вот-вот заберут в область. Да и человек он был компанейский, неоднократно бывал в гостях у Боровиковых, по-товарищески относился к Виктору, хотя тот был моложе его на добрых два десятка лет. Бывая в доме, Мещеряков называл Августу Васильевну не иначе как «наш верховный судия». Но от этих слов и тона, которым они произносились, молодую женщину обдавало какой-то едва уловимой волной кичливости, фальши и фарисейства. Вот и вчера она невольно, интуитивно насторожилась, услышав в трубке его сочный голос, но спокойно спросила:

— С чем поздравляете, Иван Семенович?

— Как с чем? — искренне удивился Мещеряков. — Ведь и ваша немалая заслуга, что Виктор Петрович так успешно закончил институт.

— Уже знаете, — радостно засмеялась Августа Васильевна.

— Слухом земля полнится, — пошутил Мещеряков и на некоторое время умолк.

И опять холодное чувство настороженности неприятно обеспокоило Боровикову.

— А я ведь к вам по делу. — Голос Ивана Семеновича зазвучал приглушенно-доверительно, и снова острый коготок неприязни по-кошачьи царапнул Августу Васильевну где-то у сердца.

— Я слушаю вас, Иван Семенович.

— Дело, видите ли, вот в чем, дорогой наш верховный судия. — Теперь голос стал осторожно-вкрадчивым, как будто его обладатель с опасностью для жизни пробирался через пропасть по ненадежному мосточку.

— Так в чем? — нетерпеливо спросила народный судья.

— Вы знаете, Августа Васильевна, что в верхах решается вопрос о моем переводе.

— Не пойму только, при чем здесь народный суд.

— Все в руце божьей, в руке вашей, — скаламбурил Мещеряков.

— Насколько мне известно, народный суд вопросов повышения руководителей вашего ранга не решает. — Боровикова наконец поняла, куда гнет Мещеряков, и стала спокойной.

— Будем предельно откровенны, Августа Васильевна. — Он уже считал, что миновал ненадежный, висящий над пропастью, мосток.

— Я слушаю, — холодно сказала она.

— Так вот представьте, Августа Васильевна, я перехожу на область, а Виктор закончил институт — ему прямая дорога на мое место.

— Так за чем же дело? — Она решила расставить все точки над i.

— Мне и Виктору, — на последнем слове он сделал многозначительный акцент, — мне и Виктору может повредить завтрашний процесс, а вы, и только вы можете сделать так, что Беличенко и Вайсин окажутся правыми, а не виноватыми.

— Мне очень жаль, но придется для вас повторить одну известную мне еще со студенческой скамьи истину.

— И в чем сия истина? — Мещеряков еще на что-то надеялся.

— «Судьи независимы и подчиняются только закону».

— И не подчиняются даже собственному мужу, — попытался пошутить Мещеряков, но Августа Васильевна положила трубку.

И вот сегодня впервые за несколько лет работы в суде без радости проделала свой утренний путь Боровикова. Перед ней не стояло проблемы, как она должна поступить. Она твердо знала, что должна сделать, но настроение от этого не улучшалось.

Поля, луга и редкая березовая роща, вплотную примыкающая к высокому обрывистому берегу в том месте, где Уда делала резкий поворот на север, огибая крутую каменистую гору, величественную, как древняя крепость, возвышающаяся над шумевшими под ней глубокими и таинственными водоворотами, — все, казалось, испуганно притихло, как будто захлебнулось под мощным натиском неожиданного ливня, обрушившегося на этот клочок земли с мгновенно посеревшего небосвода.

Все живое и неживое вокруг, наполняясь влагой, впитывало в себя свинцово-унылый цвет низкого сибирского неба. Укрыться от дождя было негде. Холодные струйки поползли под рубашку и неприятно защекотали разгоряченное тело. Но вскоре Вовчик, как называли его одноклассники, перестал их ощущать, одежда намокла и плотно облегала его сухощавую крепкую фигурку.

Мальчик попал под ливень, увлекшись борьбой с красивой сильной рыбой тайменем. Около часа назад она заглотила блесну, под которой прятался стальной коварный якорек, и сразу же начался упорный поединок. Катушка спиннинга с сухим шелестом отсчитывала метр за метром прочнейшую бесцветную жилку: таймень пошел в глубину. Вовчик судорожно сжимал запотевшими ладонями ставший скользким бамбук и внимательно следил за натяжением лески; он боялся дать рыбине слабину и вовремя выбирал свободные метры, быстро с треском вращая рукоятку маховичка. Мальчик еще не знал, что на крючке таймень, но по тому, как рыба то резко бросалась к берегу, то уходила в глубину, то взмывала к светло-голубой поверхности воды, он понял, что добыча крупная. От напряжения сначала занемели руки, а затем спина, но Вовчик был внимателен и насторожен, как и в самом начале борьбы. Только один раз он растерялся, когда рыба выплеснула свое блестящее никелевое тело, на мгновение зависла, как бы остановилась, в воздухе, звучно, как бичом, ударила хвостом по воде и снова пошла в глубину, туго натягивая леску, выдержавшую и этот сверхрывок. Мальчик с облегчением вздохнул, поняв, что наступает перелом в их отчаянной схватке. И действительно, это было последнее усилие, последняя реальная попытка обрести природой данную свободу. Вскоре обессиленный тайменище, разбрасывая вокруг себя монетки крупной чешуи, затих на галечной кромке берега.

И тут хлынул ливень. Природа вроде бы возмутилась, что победу в поединке одержал человек. Промокнув до нитки, Вовчик не потерял бодрости и своей не по возрасту решительности. Он взвалил полупудовую рыбу на плечо и зашагал берегом, вверх по течению реки к виднеющемуся вдали родному городку. Когда он, тяжело дыша, был уже на высоком обрыве, с полей донесся тревожный крик диких гусей. Подросток остановился, рыба тяжело плюхнулась в густую мокрую траву. Гуси летели низко над землей прямо на мальчика; что-то в их полете настораживало и не нравилось, как-то странно, обессиленно махали они крыльями и не могли набрать высоту. И вдруг один за другим серые красавцы тяжеленными камнями стали падать на землю — Вовчик не успевал считать глухие удары. Вскоре у его ног валялось с десяток мертвых гусей, и вся вершина зеленого бугра постепенно покрывалась неподвижными тушками. А гуси все падали и падали.

В голове у мальчика замелькали тревожные мысли. Он не мог понять, в чем дело. Пытаясь осмыслить причину столь страшной гибели гусей, Вовчик лихорадочно бросался от одной птицы к другой, но все они были уже мертвыми. Убедившись, что его попытки бесполезны, уставший мальчик сел на влажную траву и горько заплакал от жалости к беззащитным птицам и своего бессилия помочь им. Но эта вспышка слабости продолжалась недолго; окинув взглядом таинственное побоище, он понял: нужно что-то делать. Но что? Что требуется от него в данной ситуации? Мысли ворочались неуклюже. Наконец мальчик успокоил себя, и к нему сразу же пришло нужное решение. Он вспомнил школьные уроки: в восьмом классе преподавали основы советского права. Через секунду, забыв про тайменя, рыболовные снасти и усталость, Вовчик во весь дух, мелькая голенастыми ногами, мчался в сторону городка.

Поднимаясь по скрипучим деревянным ступеням старенького крыльца, он боялся только одного: как бы нужный ему человек никуда не уехал. Вовчик вздохнул облегченно, когда увидел, что участковый в майке сидит за столом и, смешно вытягивая губы, дует на блюдечко, приблизив его к своему лицу. Капитан занимался вечерним чаепитием. Блаженное выражение на его лице сразу исчезло, как только он увидел вошедшего мальчугана и отметил его непросохшую одежду. Аккуратно опустив блюдечко на клеенку, Иван Михайлович, или дядя Ваня, как звали его все ребятишки соседних улиц, разгладил усы и вопросительно уставился своими живыми, слегка навыкате глазами на сорванца, за которым протянулась по полу цепочка мокрых следов. Он усадил мальчика за стол напротив себя и слушал внимательно, не перебивая, лишь временами одобрительно поглядывая на него и кивая головой. Взгляд серых глаз Ивана Михайловича загорелся огоньком повышенного внимания с первых же слов Вовчика. Выслушав его, участковый задал только один вопрос. И мальчик повторил, что гусей погибло штук двести.

Затем участковый звонил по телефону, а Вовчик вполуха прислушивался к разговору в соседней комнате, с наслаждением глотая горячий чай и ощущая, как приятное тепло разливается по всему телу. Капитан с жаром убеждал какого-то Петра Ефимовича о немедленном выезде на место происшествия. По-видимому, тот не соглашался, потому что дядя Ваня несколько раз повторил, что «это самое настоящее преступление». Наконец, после того как участковый сказал: «Тогда я сейчас подниму самого…» — его невидимый собеседник сдался, а капитан громко брякнул о рычаг трубкой.

К Вовчику он вышел уже в голубоватой форменной рубашке с погонами, в руках у него был планшет из старой потрепанной кожи. Через несколько минут видавший виды мотоцикл участкового мчал, разбрызгивая лужи, к окраине городка. Вовчик, укрывшись в люльке брезентом, смотрел снизу вверх и видел четкий профиль ставшего суровым дяди Вани…

Домой Вовчик вернулся поздно. Улицы были уже одеты в непроглядную темень, сквозь которую с трудом пробивался даже яркий луч мотоциклетной фары. Иван Михайлович подвез его прямо к воротам. На шум двигателя с подворья выскочила мать Вовчика: как всегда, она не ложилась спать, если ее сын где-то задерживался. Мальчик хорошо знал, что, если он не придет и до утра, его мать не уснет, глаз не сомкнет ни на минуту.

Однажды прошлым летом он со своим одноклассником и соседом Витькой Волчковым отправился в верховья Уды сколотить и пригнать плот: таким путем многие жители городка заготовляли топливо на зиму, пользуясь тем, что во время наводнений леспромхоз, расположенный в двух десятках километров, упускал много древесины, она скапливалась по берегам реки и особенно на мелкой шивере километрах в восьми от городка. Ребята провозились с полдня, подтаскивая к воде бревна, которые им были под силу. И когда в небольшом заливчике был сколочен плот и они готовились к отплытию, самому занимательному и опасному в этой нелегкой работе, неожиданно поднялась буря. Порывистая со свистом низовка вздыбливала двухметровые волны. У ребят хватило благоразумия не отчаливать от берега. По своему небогатому жизненному опыту они все же знали, что, если прорвался ветер с низовья, с той стороны, где далеко-далеко на севере раскинулись огромные просторы холодной Якутии, это испортит погоду надолго. Дня три по реке с тяжелым плеском будут перекатываться отливающие тусклым металлом водяные глыбы.

Плот пришлось оставить на игру с волнами, хотя ох как не хотелось топать пешком эти проклятые восемь километров. И вот, когда они были на половине пути, в завывание ветра вплелся какой-то новый, иной звук; вскоре они различили, что это голосит женщина, а когда преодолели небольшой пригорок, то увидели: навстречу, громко рыдая, оплакивая своего сына, бежит подгоняемая сильными порывами ветра мать Вовчика. Она вообразила, что ребята все же отплыли от берега, а это была бы верная гибель.

С той поры чуткий Вовчик по-иному стал смотреть на свои действия и поступки. Он старался не задерживаться по вечерам. Но сегодня он ничего не смог поделать. Случай с гусями был исключительным и заставил его так поздно явиться домой.

— Что случилось? — испуганно спросила Анна Ивановна, рассмотрев, с кем приехал Вовчик.

— Все в порядке, — раскатисто пробасил участковый. — Не волнуйтесь, ваш парень что надо. Молодец!

Мать все же слегка поддала Вовчику пониже спины и подтолкнула его к воротам.

— Молодец?! — повторила она с упреком.

Но когда Вовчик, борясь со сном, с усилием разлепляя веки, все же подробно рассказал матери о гибели гусей и своих действиях, которые и явились причиной его позднего прихода, Анна Ивановна одобрительно закивала головой. Под конец она все же заметила, что это загадочное явление вряд ли способен прояснить Иван Михайлович.

— Неправда, — решительно возразил Вовчик. — Иван Михайлович вызвал следователя, были там и другие люди, понятые и врачи, и дядя Ваня сказал, что это преступление и преступники будут наверняка выявлены…

— При реакции фосфида цинка с кислотами желудка образуется фосфористый водород, который вызывает паралич организма. Так в данном случае и произошло с дикими гусями.

Эксперт, высокий худощавый мужчина с бесстрастным, даже скучным выражением лица, монотонным голосом, не отрываясь от бумаг, читал заключение, но Вовчик слушал — весь внимание. Шло судебное заседание по уголовному делу о массовой гибели серых диких гусей. Вовчик был допрошен как свидетель одним из первых и теперь с напряжением прислушивался к происходящему в зале. В суде он был впервые и с интересом наблюдал за участниками процесса. Особенно ему понравилась судья — молодая голубоглазая женщина в строгом темном костюме, на отвороте которого синей эмалью поблескивал продолговатый ромбический значок. Когда Вовчик под взглядами многих людей: народных заседателей, один из которых почему-то напоминал директора, а другой завуча школы, и оба смотрели на Вовчика как на нашкодившего ученика; прокурора, особенно строго поблескивающего линзами очков; защитников, мужчины и женщины, смотревших как-то насмешливо, — когда Вовчик оробел до дрожи в коленках, он увидел ободряющую улыбку судьи и сразу успокоился. Комок, который подкатил к горлу и не давал говорить, куда-то исчез, и подросток спокойно и связно рассказал о фактах, очевидцем которых он являлся.

И теперь, сидя на скамейке рядом со своей матерью, Вовчик не отводит восхищенного взгляда от судьи. Он понимает, что она руководит рассмотрением дела, как дирижер оркестром. Постепенно Вовчик убеждается, что участковый был прав, когда говорил, что преступники будут найдены. Подростку становится ясно, что на передней скамье люди, действительно совершившие преступление. И хотя они упорно не признают этого, юлят, изворачиваются, истина медленно, шаг за шагом, обнажается перед присутствующими…

— Знакомы ли вы с инструкцией о применении фосфида цинка? — спрашивает председательствующая; на ее строгом красивом лице нет той улыбки, с которой она задавала вопросы Вовчику.

— Знакомы, — один за другим отвечают подсудимые: завотделением совхоза Беличенко, рослый, с широкими покатыми, прямо-таки богатырскими плечами, и агроном Вайсин, маленький, толстенький, кругленький, постоянно к месту и не к месту вскакивающий со скамьи. «Как колобок или ванька-встанька», — думает Вовчик с неприязнью.

— Прошу вас, Беличенко, объяснить суду, с соблюдением каких условий должен практически применяться этот ядохимикат. — Голос судьи ровен, ни тени недоброжелательности не проскальзывает в ее тоне.

Мальчик несколько разочарован: разве так нужно разговаривать с преступниками?

— Фосфид цинка применяется с целью отравления грызунов. Для этого берется зерно, которое смачивается в растительном масле, после чего слегка посыпается фосфидом цинка. В масле оно смачивается для того, чтобы порошок яда приклеился к зерну. Ну и подкладывается грызунам…

— Как оно должно раскладываться? Прошу ответить конкретно, — снова звучит ровный, даже спокойный голос судьи.

— Отравленное зерно должно опускаться в норку и присыпаться землей, то есть стенки норы должны обваливаться.

По всему видно, что Беличенко не хочется конкретизировать этот вопрос, ох как не хочется, но по настоянию председательствующей он вынужден это делать.

— Достаточно, можете садиться. Вопрос к подсудимому Вайсину: вам было известно это правило?

— Да… то есть нет, я не давал указания сыпать отраву поверху.

Отвечая, Вайсин то приседает, то выпрямляется; сзади кажется, что он танцует замысловатый танец на одном месте.

— Я прошу вас ответить конкретно: известны ли вам требования инструкции, предписывающие засыпать фосфид цинка в норы грызунов и присыпать обязательно землей?

— Это мне известно, — соглашается Вайсин.

— Тогда почему же яд оказался разбросанным по поверхности?

— Недоглядели. — Вайсин пожимает плечами.

— Что вы скажете на этот вопрос, подсудимый Беличенко?

— Согласен, что недоглядели.

— Следовательно, вы не выполнили возложенных на вас обязанностей?

— Выходит, так, — соглашается Беличенко.

— Не выполнили, — мямлит вслед за ним Вайсин, — но прошу суд учесть, что сделали мы это не умышленно.

Часа через четыре Вовчик, уговоривший мать остаться в суде до конца, вытянув шею, слушает четкие слова приговора:

— «…Заведующий отделением совхоза Беличенко и агроном Вайсин, грубо нарушив инструкцию о применении фосфида цинка, допустили разбрасывание яда по поверхности, что явилось причиной гибели 237 диких гусей. Таким образом, в результате халатного отношения к своим служебным обязанностям со стороны Беличенко и Вайсина животному миру причинен значительный ущерб…Суд приговорил…»

— Мама, а ты знаешь, я буду учиться на судью, — говорит Вовчик матери, когда они идут домой.

— Дурачок. — Она ласково треплет его за вихры.

Приговор оглашен, и Августа Васильевна вместе с заседателями направилась к выходу. Они прошли мимо переминающегося с ноги на ногу Вайсина, на лице которого застыла глупенькая беспомощная улыбочка, мимо застывшего, как монумент, Беличенко. Глаза его были красны от слез. Во время чтения приговора он не выдержал, поспешно достал после растерянного похлопывания по карманам большой клетчатый платок и начал усиленно тереть глаза. Сейчас он побелевшими пальцами крепко сжимал платок в руке и мрачно смотрел в одну точку перед собою…

Боровикова отпустила секретаря судебного заседания, распрощалась с заседателями и осталась одна. Кончился еще один непростой день ее жизни. Она устало присела за стол и прикрыла глаза, но вдруг неожиданная мысль заставила ее нервно подняться. Боровикова заходила из угла в угол, с волнением обдумывая поразившую ее мысль, простую мысль, почему-то не пришедшую к ней раньше, еще вчера вечером или сегодня днем: «Виктор, вероятно, причастен к звонку Мещерякова. Он был в курсе этой гнусной просьбы. Да, да. Причастен!..»

«Не может быть», — говорил ей другой голос. Августа Васильевна, пытаясь сосредоточиться, снова опустилась в кресло: «Мещеряков уже знал, что Виктор успешно защитился: ведь он начал с поздравлений, значит, между ними был разговор… Нет, нет. Тогда Виктор не просил бы меня передать о машине. Ну и что же, это могло быть сделано для отвода глаз, или разговор между ними состоялся после звонка Виктора мне». Как юрист она привыкла мыслить логично. Сердце говорило ей, что Виктор неспособен на подобную низость, а логика свидетельствовала об обратном. «Откуда же Мещеряков узнал об успехе Виктора?» Эта мысль окончательно убедила ее в аморальности мужа.

В здании суда стояла необычная тишина. Сколько прошло времени, Августа Васильевна не знала, она беспомощно сидела в кабинете, не зажигая света. Все давно разошлись по домам. Только где-то в дальнем конце коридора или в зале судебных заседаний стучала, переставляя стулья, старая уборщица.

Как утром Августе Васильевне не хотелось идти на работу, так сейчас ей не хотелось возвращаться домой. Мыслей уже не было. Думать о будущем тоже не хотелось. Вдруг осторожно скрипнула дверь, и в темном проеме возникла знакомая фигура. Августа Васильевна встрепенулась и решительно поднялась из-за стола. Теперь она знала, что должна сделать…

Виктор бросился к ней и крепко прижал к себе. Она пыталась освободиться.

— Милая ты моя… Я уже все знаю… Неужели ты могла подумать… — торопливо шептал он. — Если бы ты согласилась… Я потерял бы тебя.

— Это правда?! — И сильная женщина, известный в районе своей непреклонной справедливостью человек, заплакала, как пятнадцатилетняя девчонка.

6. Шестое чувство

Прокурор района старший советник юстиции Любарский глубоко задумался. Мысли были не из приятных. Подобного не случалось в их тихом, спокойном городке, каких много на Западной Украине, добрых полтора десятка лет. Хотя Александр Георгиевич был назначен прокурором этого района два года назад, состояние преступности за прошедшие периоды он глубоко проанализировал, принимая дела от своего предшественника. За тридцать восемь лет правовой деятельности укоренилась привычка все делать основательно. А привычка — вторая натура, говорили еще древние римляне. Да и свой интерес у Любарского был в этом деле. Ранее пришлось работать здесь. Вот и не терпелось сравнить, что и как изменилось за его отсутствие. Перемены, конечно, были к лучшему. Преступность в районе стабильно, из года в год, шла на снижение.

Благоприятный процесс снижения правонарушений отмечался и в последние месяцы. И вдруг такое неожиданное прямо-таки дикое убийство. И данных для его раскрытия негусто. По всей видимости, придется просить помощи в прокуратуре области. «Пусть присылают старшего следователя, — думал Любарский. — Наш-то еще больно молод».

Прокурор снял телефонную трубку и начал по автомату «накручивать» область, но неожиданно для себя с непонятным чувством раздражения резко нажал на рычаг. С каких это пор он стал не доверять молодежи? Ему-то в свое время доверяли. А он вдруг засомневался в способностях молодых. По всей видимости, это отголоски прожитых лет. Любарский невесело улыбнулся: недаром в народе говорят, старость не радость.

Конечно, его участие в осмотре места происшествия не повредило. Опыт — большое дело, великая организующая сила. Но и следователь, несмотря на молодость, был на высоте. Действовал четко и грамотно, в соответствии с оперативной обстановкой. Не ожидая окончания осмотра, дал своевременные целенаправленные указания работникам милиции по установлению круга возможных очевидцев. И это уже приносит свои плоды. Так что не помощи нужно просить в области, а лично, самому помочь следователю, нацелить его на раскрытие преступления. И не подрезать крылья неверием в его способности. Жить и работать ему еще очень долго. И всю последующую жизнь он должен быть уверен в себе.

Приняв решение, прокурор вызвал к себе следователя — юриста третьего класса Салия.

— Вот что, Владимир Васильевич, скажу тебе откровенно. Возникла у меня мысль звонить прокурору области — просить подкрепления. Но отбросил я ее как негодную. Думал и надеюсь, что справишься ты с этим делом своими силами.

— Постараюсь, — слегка волнуясь, ответил Владимир.

И прокурор отметил, как удовлетворенно блеснули его глаза.

— Сегодня на протяжении дня нам удалось установить еще несколько человек, видевших в ночное время вблизи багерной, где произошло убийство, молодого мужчину, приметы которого они с различной степенью полноты запомнили. Я их всех детально допросил. И знаете, портрет преступника у меня прямо-таки маячит перед глазами. Мне кажется, я бы его сразу же узнал.

— Это неплохо, — одобрил Александр Георгиевич. — Приметы в нашем деле всегда играют значительную роль. А сейчас они особенно важны. Но и обольщаться одной версией не следует. Ты это учти. Установил приметы, найдешь по ним человека, а он может оказаться непричастным к убийству. Поэтому мы просто не имеем права на одну-единственную версию.

— Я это учитываю и потому дал указание работникам милиции продолжать обследование территории, прилегающей к багерной, соседних мастерских, находящихся поблизости от компрессорной, беседовать с людьми.

— Думаю, эту работу нужно сочетать с проверкой табелей и графиков дежурств всех лиц, работавших в эту ночь поблизости от багерной.

— Согласен.

К вечеру этого же дня, когда с момента возбуждения уголовного дела минуло двенадцать часов, была найдена важная свидетельница Ивашкив, машинист компрессорной. Она рассказала, что в ночь на тридцатое мая неизвестный мужчина пытался через окно проникнуть к ней на рабочее место и разбил стекла.

Следователь Салий буквально на коленях облазил все вокруг и нашел осколок стекла с пригодным для идентификации следом пальца руки неизвестного человека. Ивашкив описала те же самые приметы незнакомца, что и все предыдущие свидетели. Владимир доложил прокурору, что первоначальная версия о совершении преступления неизвестным, приметами которого он располагает, находит свое дальнейшее подтверждение. Прокурор согласился.

На следующий день по приметам незнакомца был готов условный портрет подозреваемого, изготовленный фотороботом. Оперативные группы приступили к работе, а следователю не сиделось на месте, не работалось. Он обратился к прокурору:

— Александр Георгиевич, сегодня ночью я почти не сомкнул глаз, все думал о преступнике. Во всех тонкостях анализировал показания о его приметах. Я еще больше уверился в том, что представляю не только черты его лица, но и манеру двигаться, говорить. Передо мной вся его фигура. Живой, осязаемый, конкретный человек существует в моем воображении. Вроде что-то невероятное произошло со мной.

— Конкретнее, конкретнее. Что ты хочешь предложить, Владимир?

— Дайте мне вашу машину. Хочу объехать город, чтобы контролировать ход поисков, заодно и сам приму участие. Не могу успокоиться, не сидится мне, не могу находиться без движения, просто стал каким-то нервным… Все возможные свидетели уже опрошены. Мое присутствие на рабочем месте необязательно.

— Ну что же, поезжай.

Газик медленно двигался по улицам райцентра. Салий внимательно вглядывался в прохожих. Каждый спешил по своим делам.

— Роман, останови, — неожиданно встрепенулся следователь.

По тротуару шла группа молодых мужчин. Владимир долго наблюдал за ними. Фигура одного притягивала его взгляд, как магнитом. Плотный, массивный, с крепко посаженной головой на короткой шее. Локти слегка расставлены в стороны под углом к торсу. Создавалось впечатление, что мужчина не идет по улице, а выходит на татами. Салий вспомнил показания свидетельницы. Оправившись от страха, она долго смотрела вслед человеку, когда он, не сумев влезть в окно, уходил от компрессорной. Именно эти приметы она уверенно описала.

— Поехали, — сказал Владимир, — вон за этой группой.

Водитель Роман Найдух неторопливо-уверенно тронул машину с места, и вскоре автомобиль поравнялся с идущими. Салий бросил взгляд на лицо мужчины и еще больше укрепился в своем решении.

— Останови!

Выйдя на тротуар и ступив навстречу незнакомцу, он отметил его испуганно метнувшийся взгляд.

— Извините, — сказал следователь, предъявляя удостоверение. — У вас есть с собой документы?

— Документы? — удивленно дохнул винным перегаром мужчина. — Документы дома.

— Тогда вам придется поехать со мной в прокуратуру для выяснения некоторых обстоятельств.

— В прокуратуру? Вот еще! И не подумаю! — Незнакомец обернулся, и собутыльники угрожающе нависли по сторонам.

Ситуация клонилась к конфликту, но обстановку разрядил Найдух. Высокий, широкоплечий, на голову возвышающийся над всеми, он уверенно раздвинул окруживших Салия мужчин и твердо заявил:

— Хлопцы, не бузите, не затевайте скандала. Вы не так пьяны. Ваш товарищ нужен следователю, может, на несколько минут.

И все успокоились. Найдух открыл дверцу и подсадил растерявшегося незнакомца в машину, а собутыльники пообещали подождать его в ближайшем кафе.

Но не дождались. По уклончивым ответам и путаным объяснениям доставленного Салий понял: тому есть что скрывать. Поэтому он напористо повел допрос с использованием показаний свидетелей и иных доказательств.

Был на исходе рабочий день. Задержанный Вахней отвечал на вопросы, а сам тоскливо поглядывал на дверь и окно. Вдруг он сорвался со стула и бросился к выходу. Но в проеме возник Роман Найдух. Он, как глыба, стоял на пороге, на пути Вахнея.

— Ну что же… Пишите, — обессиленно и безнадежно махнул рукой Вахней. — Это я совершил убийство.

Когда следователь из соседнего кабинета позвонил в милицию и сказал, чтобы приезжали за убийцей, его слова сначала восприняли как шутку. С момента совершения преступления минуло тридцать шесть часов, а виновник был установлен и изобличен. Его признание было затем подкреплено заключениями дактилоскопической, биологической и других экспертиз, а также показаниями новых свидетелей.

Продолжая расследование, следователь изобличил Вахнея в совершении и другого серьезного преступления. В процессе расследования Салий по совету прокурора широко использовал научно-технические средства: видеомагнитофон, звукозапись, фотосъемку, средства работы со следами.

Областной суд приговорил преступника к расстрелу.

В который уже раз убедился читатель, что следователю помогло какое-то шестое чувство. Есть, есть оно у человека, и профессиональное занятие может его развить, укрепить и обострить. И хорошо, когда честный и справедливый следователь обладает этим чувством. Это серьезное предупреждение для организованных преступников разных мастей.

Примечания

1

Осодмил — отряды содействия милиции.

2

Книга была издана в 1992 году. — Прим. Tiger’а.

3

Бригадмил — бригады содействия милиции.

4

Цветной — неоднократно судимый, неисправимый преступник (жарг.).

5

Катенька — сто рублей (жарг., устар.).

6

Гонять леконы — лазить по карманам в автобусах (жарг.).

7

События происходили до денежной реформы 1961 года.

8

Гопстоповец — грабитель, преступник, занимающийся разбоями (жарг.).

9

Попишу — порежу бритвой (жарг.).

10

«Суров закон, но закон» (лат.).

11

Записи в подлиннике.

12

Саламата — кисель или жидкая каша из муки (заваруха), заправленная жиром (маслом, салом).

13

Тарасун — алкогольный напиток из молока.

Content

Москвитин Валерий Андреевич Я — следователь

Валерий Москвитин Я — следователь Документальные записки

ОТ АВТОРА

Часть первая ПРИОБЩЕНИЕ К ПРОФЕССИИ

1. Первый

2. Дядя Миша

3. Им тоже было по семнадцать

4. Разные встречи

5. Особое задание

6. Будни и праздники

7. Схватка

8. Последний из могикан

9. На практике

Часть вторая Я — СЛЕДОВАТЕЛЬ

1. Первые шаги

2. Память металла

3. Грани ошибки

4. Экспертиза

5. Простое дело

6. Любовь и корысть

7. Следственный эксперимент

Часть третья ИЗ ИСТОРИЙ, РАССКАЗАННЫХ В РАЗНОЕ ВРЕМЯ МОИМИ КОЛЛЕГАМИ ПО ПРОФЕССИИ

1. Алчность

2. На дороге

3. Один процент сомнения

4. Загадка

5. Судья

6. Шестое чувство

Примечания