Камило Кастело Бранко

ПАГУБНАЯ ЛЮБОВЬ

Роман

Новеллы

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Меня зовут Камило Кастело Бранко, но это лишь имя, пользовавшееся в течение сорока лет некоторой славой, имя, которое сегодня принадлежит незрячему живому трупу»[1]. Горькие слова из прощального письма к другу; очень скоро Камило Кастело Бранко (1825–1890) зарядит пистолет и одним выстрелом положит конец своим бедам — именно так он всегда хотел уйти из жизни. Задолго до этого дня, еще в 1862 году Камило признавался: «Мысль о самоубийстве стала для меня столь привычной, что утратила всякий отблеск величия»[2]. Это было для него не актом отчаянья в минуту слабости, а хорошо продуманным поступком, единственно возможным выходом из того духовного тупика, в котором оказался не только он, но и весь португальский романтизм; признанием исчерпанности своего пути — человеческого и художественного.

А путь Камило Кастело Бранко к писательской славе был долгим и нелегким. Начав с журналистики, Кастело Бранко станет признанным мэтром, «первым романистом Португалии» по оценке современников, членом Академии наук, за выдающиеся литературные заслуги будет пожалован орденом Розы — одной из самых почетных наград страны. Всю жизнь он работал как одержимый, публикуя роман за романом, и нужно было обладать завидным упорством и настойчивостью, верой в себя, в свое призвание, чтобы не отступить в те годы, когда напряженный труд казался напрасным, а материальные лишения вынудили осаждаемого кредиторами писателя продать библиотеку. Это было одним из последних ударов судьбы, когда прогрессирующая слепота уже мешала работать. Но несмотря на все сложности и перипетии своей многотрудной жизни Камило Кастело Бранко оставил потомкам внушительное наследство — десятки томов, более сотни названий: лирические сборники, сатирические статьи, эссеистика, воспоминания, рассказы, повести, драмы, но главное в наследии Камило, как ласково называет его португальская критика, конечно, роман — жанр, с которым и связано почетное место писателя в национальной литературе. На страницах его книг читатель, привыкший к распространенному в романтизме историческому колориту — драмы Алмейды Гарретта, романы и новеллы Эркулано, — впервые увидит любовно выписанный быт современной Португалии. Камило Кастело Бранко одним из первых запечатлел свою страну такой, какой она была в середине XIX века, заговорил о современной действительности, пропустив ее через призму романтического мировосприятия.

Расцвет романтизма в Португалии пришелся на 30–40‑е годы прошлого столетия, т. е. гораздо позже, чем во Франции, Англии или Германии, что объясняется замедленным буржуазным развитием страны. Взлету его способствовали бурные события — первая половина XIX века, быть может, один из самых неустойчивых и богатых общественными катаклизмами периодов национальной истории: освободительная война против наполеоновского нашествия и связанное с ней распространение вольнолюбивых идей, буржуазная революция 1820 года, а вскоре — контрреволюционный переворот, вынудивший лучших сынов отчизны покинуть родину. В последующее десятилетие в стране идет вылившаяся в кровопролитную гражданскую войну напряженная борьба между сторонниками буржуазного либерализма и феодально-клерикальной реакцией, закончившаяся в 1834‑м победой сторонников конституции. Однако торжество их было недолгим: в 1842 году происходит военный переворот и устанавливается диктатура Косты Кабрала; лишь во второй половине XIX века внутриполитическое положение в Португалии стабилизируется. Вот в это бурное конфликтное время и творили романтики: Жоан Алмейда Гарретт, Алешандре Эркулано, Антонио Фелисиано де Кастильо, Жоакин Гильермо Гомес Коэльо, писавший под псевдонимом Жулио Динис, — люди, гражданская и художественная позиция, сама судьба которых были отражением эпохи, резкого подъема национального самосознания, горячего стремления к свободе. Они не были сторонними наблюдателями бурь, сотрясавших страну: в гражданскую войну отстаивали свои убеждения с оружием в руках, в мирное время прилагали усилия для преобразования страны. Неудивительно поэтому, что даже слово «романтизм» с самого начала воспринималось современниками как синоним либерализма.

Камило Кастело Бранко родился позже, в 1825 году, и непосредственным участником событий, как его старшие литературные собратья, быть не мог, но их отголоски вошли в его юношеское сознание идеями свободы, независимости человеческого духа от власти обстоятельств, стремлением к полноте самовыражения. Как писатель он складывался в те годы, когда закатывалась звезда тяжело больного Алмейды Гарретта, а Эркулано не публиковал ни строчки. Романтик по натуре, по художественным убеждениям, Кастело Бранко создал свои главные книги, когда романтизм в Португалии уже перестал быть ведущим идейно-духовным течением, когда возвышенный пафос романтического протеста, романтического неприятия буржуазного общества вызывал скорее насмешку, нежели восхищение, у поколения, выросшего в пору конституционно закрепленного либерализма. Появление новых художественных критериев воспринимается романтиками как крушение их идеалов, как жизненное поражение — в этой неблагоприятной духовной атмосфере и пишет большую часть своих произведений Камило Кастело Бранко. Конечно, изменившаяся общественно-художественная ситуация наложила отпечаток на своеобразие его творчества как позднего романтика, но именно благодаря Камило можно говорить о том, что вплоть до начала 80‑х годов прошлого столетия романтизм в значительной степени определял литературное лицо своего времени.

Первые публикации Камило — поэтические; они датируются 1845 годом и проходят незамеченными в обильном потоке романтических стихотворений, выплескивавшихся тогда на страницы журналов. Через два года он пишет историческую драму «Агостиньо из Сеуты» и даже добивается ее постановки в Вила-Реал. Но заговорила о нем читающая публика после того, как он опубликовал свой первый роман «Анафема» (1851). Уже сама его тема, кощунственная любовь священника, заставляет вспомнить «Собор Парижской богоматери» Виктора Гюго. Вообще творчеству Кастело Бранко этой поры свойственна некоторая мелодраматичность. В сюжетах его произведений обязательно присутствуют таинственные обстоятельства: рок, преследующий несколько поколений одной семьи, загадочные исчезновения и неожиданные появления, невероятные узнавания. В следующей его книге, трехтомных «Тайнах Лиссабона» (1854) ощущается влияние не только В. Гюго и Э. Сю, которым начинающий писатель откровенно подражал, но и английского готического романа. С середины 50‑х годов творчество Камило Кастело Бранко более тесно связано с современностью, а к концу десятилетия его художественный почерк определяется окончательно. Своеобразие творческой манеры Кастело Бранко в том, что по своему мировосприятию этот писатель, конечно, принадлежит романтизму, о чем свидетельствуют сюжеты произведений, характер конфликтов, способы их разрешения, но в то же время в его книгах ощущается и влияние набирающей силу в западноевропейской литературе реалистической школы. Не случайно романы, им написанные, отчетливо распадаются на две группы: с преобладанием сатирического, костумбристского элемента («Современные сцены», «Чем занимаются женщины», «Приключения Базилио Фернандеса» и др.), и повествующие о романтической любви-страсти, любви-искуплении, любви-жертве («Пагубная любовь», «Любовь-спасение», «Фатальная женщина»). Сюжеты и характеры для первой группы романов давало писателю современное общество, богемные круги и высший свет города Порто, где он прожил около десяти лет, для второй — в значительной степени его собственная, богатая приключениями судьба.

Даже жизнь этого человека напоминала романтическую драму, благодаря чему его облик в глазах сегодняшних читателей окружен полумистическим ореолом. В самом деле, простое перечисление некоторых фактов биографии уже дает представление о судьбе типичного романтического героя, выпавшей на долю необычной, яркой личности. Камило, незаконнорожденный сын знатного дворянина и неграмотной служанки, рано лишился отца, а мать свою совсем не помнил. Мальчика воспитали родственники отца. Он получил хорошее образование, но теплом и лаской был обделен. Женившись в шестнадцать лет — невеста была на два года моложе, — Камило вскоре начинает томиться однообразием и уезжает от жены и маленькой дочери, чтобы через несколько лет, вернувшись в родные края, сразу же угодить за тюремную решетку из-за похищения юной красавицы. Первое тюремное заключение длилось недолго — всего несколько дней. В следующий раз его, уже члена Португальской Академии наук, куда он был принят по предложению А. Эркулано, продержат в тюрьме целый долгий год. Это случилось, когда Ана Пласидо, ставшая впоследствии женой писателя, бежит от своего первого мужа в монастырь, и причина ее побега — любовь к Кастело Бранко. Молва приписывает ему немало увлекательных приключений, нередко кончавшихся дуэлями; трижды на его жизнь покушались наемные убийцы — этот человек в совершенстве владел искусством наживать врагов. Но, пожалуй, самым вызывающе дерзким его поступком была эксгумация трупа одной из бывших возлюбленных, когда ему понадобился скелет для изучения медицины. Трудно установить или опровергнуть достоверность этого факта, который, надо сказать, был очень в духе романтиков, но сам Камило не только никогда не отрицал, но, напротив, подчеркивал его. И наконец, достойный романтического героя финал этой бурной жизни: после долгой тяжбы с родными отца Кастело Бранко получает титул графа, а через пять лет писатель, которого современники уже считают национальной гордостью, почти полностью ослепнув, кончает с собой. Да, такая жизнь давала материал и для романов, и для романтических драм! Неудивительно, что многим критикам бросалась в глаза насыщенность его произведений автобиографическими элементами. Камило рассказывает собственную жизнь, причем не только то, что с ним происходило в действительности, но нередко и то, чего бы ему хотелось и что не сбылось, то, о чем он мечтал. Ситуации, знакомые по биографии писателя, кочуют по страницам его книг: сиротское детство, ранний и неудачный брак, навязчивые мысли о самоубийстве, пылкая, но быстротечная любовная страсть, дуэли, недуги, как рок нависающие над человеком (один из сыновей Камило страдал тяжелой душевной болезнью), — перечислять можно долго. Но, пожалуй, самый автобиографичный из романов Кастело Бранко — «Пагубная любовь» (1861), по сей день считающийся непревзойденной вершиной его творчества.

Где-то в середине книги внимательный читатель заметит сноску: «Этот роман написан был в одном из теснейших карцеров тюрьмы Кассационного суда в Порто, при свете, который едва пробивался сквозь решетку и который сводили на нет тени, отбрасываемые сводами. Год милостью Божией 1861». Отнеся ее на счет авторского вымысла, читатель ошибется: книга действительно сложилась в томительные часы ожидания, проведенные Камило в тюрьме вместе с Аной Пласидо, куда она была заключена мужем по обвинению в супружеской неверности. Суд оправдал влюбленных, но пережитое и прочувствованное за этот год горьким опытом войдет во внутренний мир романиста, в мир его произведений. Ему нет нужды придумывать мысли и настроения Симана Ботельо, героя «Пагубной любви», покорно ожидающего в тюрьме решения своей участи: они хорошо знакомы писателю, «опробованы на себе», и эти страницы романа дышат подлинной болью и искренностью.

В подзаголовке книги обозначено: «Семейные воспоминания». Действительно, Кастело Бранко хотел воссоздать одну из страниц семейной истории, поведав о судьбе своего дяди Симана, который совершил убийство на почве ревности и после суда был выслан в Индию, где и умер. Имя главному персонажу автор оставил подлинное, а фамилия сразу указывает на родство романиста и его героя — Ботельо Кастело Бранко. Но этим сходство и кончается. Реальный прототип, вздорный, самоуверенный и жестокий, был совсем не похож на Симана из «Пагубной любви» — тут вступает в свои права художник, переосмысливая в своем воображении факты и характеры. Под его пером история мелкопоместного провинциального дворянинчика, уверенного в своей безнаказанности, превращается в трогательное повествование о верности, преданности, возвышенных чувствах, в типично романтическую историю о любви, которой не страшны земные преграды: они лишь временные препятствия на пути влюбленных к соединению в жизни вечной.

История Симана и Терезы — это перенесенная в Португалию XIX века история Ромео и Джульетты. В основе всех несчастий героев романа не знающая границ, забывшая о разуме вражда семейств Ботельо и Албукерке, этих португальских монтекки и капулетти. На пути влюбленных стоит глухая взаимная ненависть двух семейств, готовых скорее принести в жертву детей, нежели уступить. Отстаивая право на любовь, молодые люди борются за свободу и достоинство. Оказавшись за монастырскими стенами, Тереза восклицает: «Я свободна, как никогда. Свобода сердца важней всего на свете». Любви, самоутверждению через чувство подчинено все существование героев; это их основная жизненная ценность, нравственный стержень, противопоставленный действительности, где царят зависть, мелочность, корысть и сословные предрассудки.

В «Пагубной любви» Камило Кастело Бранко отходит от привычной схемы, вводя в число главных героев еще одну женщину. Мариана предана Симану еще более беззаветно, чем Тереза, поскольку в отличие от своей соперницы ни на что не рассчитывает и даже не позволяет себе ревновать. В чем-то это натура более цельная и глубокая, и если в любви Терезы есть доля эгоизма, то Мариана вся — служение. Терезу любовь губит, девушка чахнет в самом прямом смысле слова; здоровая и полная сил Мариана сама с решимостью выбирает свой жребий, не мысля жизни без любимого человека. Мариана — один из первых психологически разработанных, не сведенных к доминанте женских образов в португальской литературе. Благодаря ей оттеняется и образ Симана, сложнее и богаче становится его чувство к Терезе. Вместе с тем, создавая привлекательный, исполненный внутреннего благородства образ девушки из народа, уравнивая ее с девушкой из аристократической семьи, Камило отстаивал права человека вообще, вне зависимости от сословной принадлежности, что шло вразрез не только с привычной общественной моралью того времени, но и со взглядами самого писателя — художник оказался в нем сильнее аристократа.

Автор точно указывает, когда разворачиваются описанные в романе события: встреча Симана и Терезы происходит в 1801 году. Но и без этих указаний датировать время действия было бы несложно — так точно воссоздан писателем социальный и исторический фон: свободолюбивые настроения студенчества, сословные предрассудки, составляющие еще жизненный стержень старшего поколения, но уже начинающие изживать себя. Кастело Бранко не случайно «поселяет» своих героев в самое начало XIX века — это еще та пора, когда пылкость воспринимается людьми всерьез, когда к любви относятся как к чувству, способному изменить не только жизненный путь, но и характер человека. Именно это происходит с Симаном Ботельо, когда он узнает Терезу: непостоянный ветреный юнец становится мечтательным, задумчивым, усердным в занятиях. Талант писателя смог больше, чем время: опубликованный через шесть десятилетий после описываемых событий, в годы, когда общественная атмосфера была совершенно иной и мало располагала к сантиментам, роман «Пагубная любовь» вызвал восхищение. По свидетельству современников, читая его, люди обливались слезами — такой искренностью дышит каждая страница книги.

Вскоре после того, как получила признание «Пагубная любовь», умирает муж Аны Пласидо, и она становится женой Кастело Бранко. В приданое Ана приносит богатое наследство, оставшееся ей после мужа, и среди прочего — имение близ городка Сан-Мигел-де-Сейде на севере страны, куда писатель с семьей переезжает в 1863 году и где он проживет почти до самой смерти. Здесь — неожиданно для себя — Кастело Бранко увидит другую, незнакомую ему ранее Португалию, где более ярко и по-иному, чем в городе, выражено социальное неравенство, где подлинным законом, которого никто не смеет ослушаться, является слово сильного, где жизнь подчиняется исстари заведенным порядкам и где, несмотря на отмену майората и некоторых других феодальных пережитков, они еще сохранились. Знакомство с этим миром стало открытием для писателя, открытием, которое не могло не наложить отпечатка на его творчество. Он открыл для себя огромный пласт действительности, мимо которого современные писатели или проходили, едва заметив, или касались достаточно бегло, и сделал его достоянием литературы. «Я стараюсь теперь описывать обычаи и нравы моей земли, чувства и страсти, присущие людям этих краев, их добрые и злые поступки»[3], — писал он в предисловии к своей книге «Сын доктора Негро», первом произведении, опубликованном им после переезда в Сан-Мигел-де-Сейде.

«Новеллы о Миньо» публиковались автором отдельными выпусками — всего их было двенадцать — в 1875–1877 годах. В некотором смысле им предшествовали книги двух крупнейших романтиков: «Путешествие на родину» Алмейды Гарретта и «Миньо» Антонио да Косты. Однако они скорее напоминали путевые очерки, в которых авторы не стремились ни проникнуть в душу народа, ни постигнуть всю сложность национального характера. «Новеллы» Кастело Бранко представляют собой художественное и идейное единство. Их связывает общий замысел: показать жизнь северных провинций Португалии, лежащих между Доуро и Миньо. Во вступлении к «Командору», обращаясь к Антонио да Косте, Кастело Бранко писал по поводу его «Миньо»: «Но дон Антонио да Коста не успел рассмотреть и изучить сердцевину, суть, внутреннюю романтическую сущность Миньо; я хочу сказать — его обычаи, его сердце, которое бьется в этих лесах, где посвистывают дрозды и соловьи воспевают розы». Кастело Бранко хорошо знал людей этих краев, что сразу ощущается, когда открываешь его «Новеллы»: на их страницах пульсирует провинциальная, сельская Португалия. Мы видим столь любимые писателем коллизии, но не просто скрашенные местным колоритом, а пропущенные через народное мировосприятие: здесь и счастливое обретение родными людьми друг друга («Мария Мойзес», «Командор»); и браки, при заключении которых в расчет принимаются лишь деловые соображения, а не чувства («Наследница майората Ромарис»); подкинутые дети («Мария Мойзес», «Командор»), обесчещенные девушки, тиран-отец; здесь и столь характерная для всего творчества Кастело Бранко тема богатства, нажитого в Бразилии.

Нельзя не заметить несколько двойственного отношения автора к изображаемому. Объективно он показывает старую Португалию, цепляющуюся за прошлое, не желающую идти навстречу новому; он обличает отжившие структуры общества, где женщина — существо бесправное, а ложно понятая честь значит больше, чем человеческое достоинство, а порой и жизнь. Вместе с тем мы не можем не ощутить, какой элегической грустью по безвозвратно уходящей в прошлое старине дышат страницы «Новелл о Миньо», грустью, столь характерной для всего романтизма. Тема возвращения к земле, к природе, к патриархальным отношениям звучит в произведениях почти любого из них: Антонио да Косты, Жулио Диниса, Кастильо и т. д. Камило Кастело Бранко удручен разрушающим воздействием буржуазной цивилизации на столь любимый им Миньо: «Я слышал, что железная дорога, которая пролегла на девственной груди этой провинции, своим скрежетом обратила в бегство воробьев, почтовые кареты и Честность», — пишет он все в том же вступлении к «Командору». А после полного сарказма и иронии — вот где чувствуется рука памфлетиста! — описания Браги с горечью заключает: «Итак, дон Антонио да Коста, здесь Вы видите центр прогресса, который распространяет свои световые лучи на северные деревни Миньо, между тем как Порто посылает на юг разносчиков заразы — приказчиков, которые везут с собой разрушение идиллических отношений между влюбленными и искушение в виде умащенных волос и прямого пробора в шевелюре, лоснящейся, как спинка ангорского кота».

Одна из отличительных особенностей португальского романтизма состоит в повышенном интересе к специфически национальному, к выявлению основных черт португальского характера. Эта тема в центре «Ландимского слепца», о герое которого автор говорит: «…настало время набросать силуэт этого забытого человека, а тот, кто захочет, сможет изваять его в вечном мраморе. Я же намереваюсь опровергнуть тех обманщиков, которые за неимением полноценных героев, из судеб коих они могли бы выжать четырехтомный роман, почитают Португалию заповедником лирических поэтов да вымоченных в слезах романистов, что сочиняют историю о деревенской любви». Жизненные перипетии Антонио Жозе Пинто Монтейро очень напоминают похождения героя плутовского романа. В самом деле, каких только неожиданных поворотов не было в судьбе этого человека! Ловкое мошенничество и проворство, благодаря которым он обманывал покупателей, уживались в нем с увлечением идеями французской революции, увлечением, зашедшим столь далеко, что за него он поплатился зрением. Но «стальная душа Антонио выдержала этот удар судьбы. Человек менее закаленный, наверное, погрузился бы в окружавшую его непроглядную тьму, но не таков был Пинто Монтейро. Он испросил луч света у преисподней и отплатил ей за эту милость, вступив на тропинку, ведущую в ад. В темнице своего духа он зажег светильник ненависти». В дальнейшем судьба делала этого человека то организатором сообщества воров, то полицейским осведомителем, то убийцей. Но из всех своих злоключений он выходил не сломленным, а еще более окрепшим. И в конце жизненного пути «выражение его лица говорило о том, что в душе у него царит мир и что он в ладу со своей совестью». Герой Кастело Бранко, несмотря на то что жизнь его была наполнена в высшей степени сомнительными похождениями, значительно чище и выше окружающих. У него твердые представления о чести, порядочности, долге, от которых он не отступает; он образован, как явствует из беседы с автором повести, и наделен душой, способной чувствовать и ценить поэзию, душой, способной загораться высокими идеями; и, наконец, это человек действия — качество, которое особенно ценит в нем автор.

После опубликования «Новелл о Миньо» сразу же стали раздаваться голоса, одни из которых с осуждением, другие с радостью утверждали, что Камило Кастело Бранко в своем новом цикле отошел от принципов романтизма. «Новеллы» публиковались одновременно с «Преступлением падре Амаро» Эсы де Кейроша, романа, первый, журнальный вариант которого португальцы прочли в 1876 году (окончательный, значительно переработанный автором, вышел отдельной книгой четырьмя годами позднее). Роман имел огромный успех, и было очень соблазнительно увидеть общее между ним и «Новеллами» Камило Кастело Бранко. Подтверждение тому находили прежде всего в повествовательной манере автора, отличавшейся точностью передачи языка крестьян португальского севера, их обычаев, всего жизненного уклада, вниманием к бытовой детали. Споры о том, так ли это, ведутся критиками и по сей день, причем нередко смешиваются понятия «реализм» и «натурализм». Сторонники той точки зрения, что Кастело Бранко кончил свой творческий путь как писатель-реалист, в подтверждение своей правоты ссылаются обычно на два романа, написанные вскоре после «Новелл»: «Эусебио Макарио» и «Шайка», включенные автором в цикл «Сентиментализм и история, история и сентиментализм» (1870–1880). Однако справедливо и возражение, что произведения эти скорее напоминают пародию на «Ругон-Маккаров» Золя и на стиль Эсы де Кейроша, находившегося в тот период под значительным влиянием французского писателя, нежели стремлением подражать им. Если же мы внимательно прислушаемся к голосу самого Кастело Бранко, то заметим, что он отмежевывается либо от натурализма, либо от тех явлений в только еще формирующемся реализме, что были обусловлены влиянием Золя.

В любой из новелл цикла мы встретим полемические высказывания в адрес новой школы. Иногда это как бы случайно брошенное вскользь замечание, иногда — развернутое теоретическое вступление, как, например, к «Командору». Традиция подобных вступлений — литературных манифестов была распространена не только в португальской и испанской литературах (Эспронседа, Эркулано, Алмейда Гарретт), но и вообще свойственна всему западноевропейскому романтизму.

«Новеллы о Миньо» оставляют у читателя светлое чувство. Любовно выписанный автором образ Марии Мойзес — один из самых прекрасных не только у Камило Кастело Бранко, но и во всей португальской литературе. Она добровольно, без сознания жертвенности, без какой-либо аффектации отдает свою жизнь людям, считая это совершенно естественным — «ведь давать куда приятнее, чем получать». Во многом напоминает она другой пленительный образ, созданный Камило, — Мариану из «Пагубной любви». Деятельная доброта, возвышенные чувства, подлинное благородство души отличают и других героев «Новелл». И в контрасте с ними особенно отталкивающими кажутся скупость Бенто де Араужо и поразительная эмоциональная и духовная неразвитость Фелизарды, наследницы майората Ромарис. И все же в «Новеллах о Миньо» торжествуют доброта и «бессмертное творение человека — добродетель», справедливость и честь; обретают счастье те, кто долго страдал. Думается, в этом — одна из причин такой долгой читательской любви, любви заслуженной и прочной.

Камило Кастело Бранко прекрасно знает то, о чем он пишет: он точен в передаче быта Миньо, его природы — немногим до него в португальской литературе удавалось так ненавязчиво и гармонично сочетать описания пейзажа и внутреннего состояния человека. Особенно заметно это в «Марии Мойзес», одной из самых любимых читателями новелл цикла. Но несмотря на точно схваченный и переданный язык героев, на реалистическую достоверность в изображении быта, — что и дало ряду критиков относить «Новеллы о Миньо» к новому направлению, — Камило Кастело Бранко конечно же остается здесь мастером романтической школы. И в первую очередь благодаря типичным для романтизма конфликтам и ситуациям, способам их разрешения, возвышенно-приподнятому стилю и созданным образам.

В сегодняшней Португалии творчество Камило Кастело Бранко не только не забыто, но, напротив, пользуется большой популярностью. Когда в 1925 году отмечалась столетняя годовщина со дня рождения писателя, в Порто, городе, с которым связана жизнь и творчество Камило, его именем была названа улица и воздвигнут бюст писателя. А в 1958 году в Сан-Мигел-де-Сейде, в доме, где он жил, был открыт литературный музей. Все это свидетельствует о признании народа, равно как и то, что имена только двух португальских писателей присвоены литературным клубам страны. Одно из них — Эса де Кейрош, другое — Камило Кастело Бранко.

Н. Матяш

ПАГУБНАЯ ЛЮБОВЬ

Роман

Перевод А. Косс

(Семейные воспоминания)

Введение

Видывал ли кто любовь, которая не тонула бы в слезах несчастия либо раскаяния?

Д. Франсиско Мануэл[4] («Любовная эпанафора»)

Листая в канцелярии тюрьмы Кассационного суда в городе Порто реестры заключенных, в перечне лиц, отправленных в эту тюрьму с 1803 по 1805 год, на странице 232‑й я прочитал следующее:

По словам заключенного, его имя — Симан Антонио Ботельо, холост, студент Коимбрского университета, уроженец города Лиссабона, переведен из тюрьмы города Визеу, возраст — восемнадцать лет, сын Домингоса Жозе Коррейа Ботельо и доны Риты Пресьозы Калдейран Кастело Бранко; росту среднего, круглолиц, глаза карие, волосы и борода черные; одет в синий шерстяной сюртук, пестрый бумазейный жилет, панталоны в крапинку. Запись удостоверяю собственноручной подписью, Филипе Морейра Диас.

На полях слева от записи значится:

отбыл в Индию 17 марта 1807 г.

Полагаю, что не переоценю чувствительность читателя, предположив, что изгнание в ссылку восемнадцатилетнего юноши вызовет у него чувство скорби.

Восемнадцать лет! Златистый и румяный свет утра жизни! Юная прелесть сердца, еще не помышляющего о плодах и благоухающего в цветении! Восемнадцать лет! Любовь в эти годы! Из лона семьи, от материнских объятий, от поцелуев сестер — к нежности, более прельстительной, которую дарит дева, расцветающая подле юноши, словно цветок той же весны, благоухающий тем же ароматом в этот миг, в эту пору жизни! Восемнадцать лет!.. И отлучен от отечества, от семьи, от любви! Проститься навсегда с небом Португалии, со свободой, с братьями и сестрами, с матерью, с надеждой на восстановление доброго имени и достоинства, с друзьями!.. Грустно.

Разумеется, читатель огорчится, а читательница, узнай она хоть в двух словах историю этого восемнадцатилетнего юноши, расплакалась бы.

Он полюбил, погубил себя и умер с любовью в сердце.

Вот и вся история. Неужели такую историю сможет выслушать без слез женщина — создание, нежная сострадательность которого озарена небесным отсветом божественного милосердия; неужели не заплачет она, моя читательница, душевно расположенная ко всем несчастливцам, узнав, что бедный юноша утратил честь, доброе имя, отечество, свободу, сестер, родительницу, самое жизнь — из-за первой женщины, которая пробудила его от невинного сна чувств?!

О, конечно, она плакала бы! Лишь бы только я сам сумел передать ей мучительное волнение, вызванное вышеприведенными строками реестра, которые я намеренно искал, которые читал с горечью и с уважением, а в то же время и с ненавистью. Да, с ненавистью. В свое время станет видно, простительна ли эта ненависть, не лучше ли было бы сразу же отказаться от писания повести, которая может навлечь на меня досаду холодных судей сердца человеческого; отказаться от слов обвинения, которые направлю я против поддельной добродетели тех, кто готов на худшее варварство во имя своей чести.

I

Домингос Жозе Коррейа Ботельо де Мескита-и-Менезес, родовитый дворянин и владелец одного из самых древних особняков города Вила-Реал, что в провинции Трас-ос-Монтес, в 1779 году стал главным городским судьей Каскайса и в том же самом году женился на одной придворной даме по имени дона Рита Тереза Маргарида Пресьоза да Вейга Калдейран Кастело Бранко, каковая была дочерью капитана от кавалерии, дедом же ей был также офицер-кавалерист, Антонио де Азеведо Кастело Бранко Перейра да Силва, известный не только высоким воинским чином, но и тем, что был автором книги, по тем временам бесценной, об искусстве ведения войны.

Десять лет жизни потратил на тщетные ухаживания провинциальный бакалавр, перебравшийся в Лиссабон. Дабы вызвать ответное чувство у прекрасной фрейлины доны Марии I[5], ему не хватало счастливой наружности: Домингос Ботельо был до крайности дурен собою. Дабы составить выгодную партию для девицы, бывшей одною из младших дочерей, вздыхателю не хватало благ фортуны: состояние его сводилось к нескольким поместьям в провинции Доуро общей стоимостью в тридцать тысяч крузадо. Умственные способности Домингоса так же не говорили в его пользу: ума он был весьма недальнего и снискал средь университетских своих сотоварищей прозвание «кукурузника», под коим его потомки известны в Вила-Реал и ныне. Студиозусы полагали, что их однокашник неотесанностью своей обязан тому обстоятельству, что в родных краях переел кукурузного хлеба.

Но какое-то дарование должно же было отличать Домингоса Ботельо — и отличало: он был превосходным флейтистом, первою флейтой своего времени; игрою на флейте и перебивался он в Коимбре два года, — срок, на каковой отец перестал посылать ему денежное вспомоществование, ибо домашних доходов оказалось недостаточно, дабы избавить другого его сына от наказания за смертоубийство[6].

Домингос Ботельо завершил образование в 1767 году и перебрался в Лиссабон, где получил местечко секретаря в королевской канцелярии, обычный дебют тех, кто в те времена рассчитывал сделать карьеру на юридическом поприще. Фернан Ботельо, родитель бакалавра, в свое время снискал в Лиссабоне добрый прием, особенно у герцога де Авейро[7], приверженность к коему чуть не стоила ему головы в истории с покушением на Августейшую Особу в 1758 году. Провинциал, однако же, вышел из застенков тюрьмы Жункейра, сумев отмыться от позорного пятна и даже заручиться покровительством графа де Оэйраса, ибо был в числе составителей документа, доказывавшего, что род графа древнее, чем род Пинтоса Коэльоса до Бонжардина из Порто: смехотворный, но нашумевший судебный процесс, вызванный тем, что дворянин из Порто отказал в руке своей дочери сыну Себастьяна Жозе де Карвальо.

Уж не знаю, какими способами сумел бакалавр-флейтист войти в милость у доны Марии I и у Педро III[8]. Считается, что он смешил королеву шутками, а может, и ужимками, тратя на оные весь свой разум. Во всяком случае, он был своим человеком во дворце и получал от щедрот монархини недурное жалованье, отчего у претендента на место главного городского судьи голова пошла кругом, и он перестал думать о себе самом, о своем будущем, а потом и о министре юстиции, каковой в ответ на многие прошения доверил ему пост главного судьи Каскайса.

Уже говорилось, что Домингос дерзнул устремить свои любовные помыслы к одной из придворных дам, причем добивался взаимности, изъясняясь не стихами, как некогда Луис де Камоэнс[9] или Бернардин Рибейро[10], но провинциальною прозой и завоевывая благоволение королевы, дабы смягчить сердце жестокой дамы. Видно, доктор Пузырь — так прозвали его при дворе — все-таки уродился счастливым, чтоб не составить исключения из правила, гласящего, что счастье не в ладах с даровитостью. Домингос Ботельо женился на доне Рите Пресьозе. Рита была красавицей и даже в пятьдесят лет могла похвалиться красотою. Но приданого за нею не было, если не считать приданым кучу предков, в числе коих значились и епископы, и военачальники, а среди последних был один, который погиб, будучи изжарен в котле где-то в дальних языческих краях; по правде сказать, сей путь к славе и к райскому блаженству был жарковат, но столь почетен, что потомки зажаренного военачальника стали именоваться Калдейранами[11].

Придворная дама не нашла счастья в браке. Она тосковала, ей не хватало двора, роскоши королевских покоев, любви по собственному вкусу и выбору, которую она принесла в жертву королевиной прихоти. Эта безрадостная жизнь не помешала ей, однако, произвести на свет двух сыновей и трех дочерей. Старший звался Мануэл, его брат — Симан; из дочерей первая была Мария, вторая Ана, а третья унаследовала имя матери и кое-что от материнской красоты.

Главный судья Каскайса проживал в Лиссабоне, в приходе Ажуда, до 1784 года; при этом он все время хлопотал о более почетном назначении. В 1784 году родился Симан, предпоследний из его отпрысков. В том же году отец его, как всегда, ласкаемый судьбою, добился перевода в Вила-Реал, что было пределом его мечтаний.

На расстоянии мили от Вила-Реал собралась городская знать, встречавшая своего земляка. Все прибыли в литейрах[12], украшенных фамильными гербами. Литейра семейства Ботельо де Мескита-и-Менезес была самой допотопной, а ливреи слуг — самыми старыми, грязными и траченными молью из всех, какие тут были.

При виде процессии, каковую составляли литейры, дона Рита поднесла к правому оку болышой лорнет в золотой оправе и осведомилась:

— Менезес, что сие означает?

— Это наши друзья и родичи, они приехали нас встречать.

— А какое столетье сейчас в этих горах? — продолжала свои расспросы придворная дама.

— Как это — какое столетье? Здесь тот же восемнадцатый век, что и в Лиссабоне.

— Ах, вот как? А мне показалось, здесь время остановилось на двенадцатом…

Муж счел уместным посмеяться шутке, но она не показалась ему особенно лестной.

Фернан Ботельо, родитель главного судьи, прошествовал вперед, дабы подать руку невестке, вышедшей из своей литейры, и подвести ее к литейре семейства Ботельо де Мескита-и-Менезес. Дона Рита, так и не поглядев на лицо своего свекра, стала изучать сквозь лорнет бант на косичке его парика и стальные пряжки у него на башмаках. Позже она говаривала, что угольщики из Лиссабона куда опрятнее дворян из Вила-Реал. Прежде чем сесть в родовую литейру супруга, дама осведомилась с подчеркнуто напускною серьезностью, не опасно ли передвигаться в этакой древности. Фернан Ботельо уверил невестку, что литейре нет и сотни лет, а мулам, в нее впряженным, не более тридцати.

Учтивые речи местной знати — древней знати, родоначальники коей прибыли сюда во времена дона Диниса[13], основателя города, — были выслушаны доной Ритой так высокомерно, что самый молодой из кортежа, который двенадцать лет назад был еще жив, сказал мне: «Мы знали, что она фрейлина государыни доны Марии I, но с нами она обходилась так надменно, что нам подумалось, это сама королева». Когда кортеж приблизился к собору Богоматери Алмуденской, в городе стали звонить во все колокола. Дона Рита сказала супругу, что встречать гостей колокольным звоном — пошло и шумно.

Они вышли из литейры у дверей старого дома Фернана Ботельо. Фрейлина оглядела фасад и проговорила как бы про себя: «Красивое жилище для женщины, выросшей во дворцах Мафры и Синтры, Бемпосты и Келуша»[14].

По прошествии нескольких дней дона Рита объявила мужу, что боится, как бы ее не сожрали крысы; что это не дом, а звериное логово; что потолки вот-вот обвалятся; что зимой стены будут пропускать холод; и что правила супружеского согласия не обязывают погибать от стужи хрупкую даму, привыкшую к мягким подушкам королевского дворца.

Домингос Ботельо смирился с волей обожаемой супруги и приступил к постройке особняка. Его собственных средств едва хватило на фундамент; он написал королеве и получил щедрое вспомоществование, так что смог достроить дом. Балкончики были последним даром, каковым августейшая вдова удостоила свою фрейлину. По нашему суждению, дар этот — еще одно доказательство, доселе не публиковавшееся, душевной болезни государыни доны Марии I[15].

Домингос Ботельо заказал в Лиссабоне каменный гербовый щит; дона Мария потребовала, чтобы на щите фигурировал и ее родовой герб, но было поздно: ваятель уже прислал заказанный щит, а на новый у заказчика не было денег и он не хотел огорчать отца, который своим гербом гордился. Таким образом дом остался без герба, а дона Рита — победительницей[16].

У главного судьи было в городе немало знатной родни. При всем своем высокомерии дона Рита снизошла до общения с цветом провинциального дворянства, или, верней сказать, сочла за лучшее поднять их до высот, где сама обреталась. При ней образовался двор, состоявший из кузенов, часть которых довольствовалась положением кузенов, а часть завидовала жребию мужа. Но и самый дерзновенный не решался поднять взор на дону Риту, когда она лорнировала его с такою надменной насмешливостью, что не будет вычурностью назвать лорнет Риты Пресьозы самым бдительным стражем ее добродетели.

Домингос Ботельо не был уверен, что собственных его достоинств довольно, дабы занять сердце супруги. Его донимала ревность; но он не давал воли вздохам, опасаясь, что Рита оскорбится его подозрениями. Она и впрямь оскорбилась бы. Внучка военачальника, поджаренного сарацинами в котле, посмеивалась над кузенами, которые из любви к ней завивали и пудрили волосы с тщанием, не оправдывавшимся результатами, и с грохотом гарцевали по мостовой на своих скакунах, делая вид, что им, провинциальным берейторам, доступны тонкости высшей школы верховой езды, коими блистал маркиз де Мариалва.

Однако же для городского судьи все это было малым утешением. Интриганом, не дававшим его разуму покоя, было зеркало. Он видел, что явно безобразен, а Рита становится все красивее и все досадливее в интимных сношениях. На ум ему не приходило никаких примеров из античной истории, которые повествовали бы о нерушимой любви меж уродом — мужем и красавицей — женою. Лишь один терзал его память, и хоть пример сей был из мифологии, отнюдь его не радовал: то был брак Венеры и Вулкана[17]. Вспоминались ему сети, каковые хромой кузнец сотворил, дабы уловить в оные божественных прелюбодеев, и Домингос Ботельо дивился Вулканову долготерпению. Мысленно он говаривал, что, если б убедился в вероломстве, не стал бы жаловаться Юпитеру и ставить крысоловки для кузенов. Вспомним про мушкетон Луиса Ботельо, коим тот уложил прапорщика; вот и у судьи имелась коллекция мушкетонов, в обращении с коими смыслил он много больше, чем в толковании свода законов или королевских указов.

Столь беспокойная жизнь тянулась лет шесть, если не больше. Главный судья стал хлопотать через друзей о переводе в другой город и добился болышего, чем рассчитывал: назначения в Ламего на должность проведора[18]. В Вила-Реал Рита Пресьоза оставила безутешных вздыхателей и неизгладимые воспоминания о своей надменности, красоте и остроумии. Муженек ее также оставил кое-что: анекдоты, каковые рассказываются и поныне. Приведу лишь два, чтоб не наскучить. Одному крестьянину пришло на ум прислать в дар судье телушку, и он отправил ее вместе с коровой, дабы дочка не тосковала по матушке. Домингос Ботельо распорядился отвести в хлев и корову, и телушку, объявив, что кто дарит дочку, дарит и матушку. В другой раз прислали ему в подарок пирожные на круглом серебряном подносе искусной работы. Городской судья раздал пирожные детям, поднос же велел спрятать, заявив, что счел бы оскорблением такой дар, как грошовые пирожные, если бы они не были всего лишь естественным украшением подноса. Так что и в наши дни, когда кто-нибудь подобным же образом приберет к рукам и содержимое и упаковку, местные жители говорят: «Он точь-в-точь как доктор Кукурузник».

Я не располагаю никакими преданиями, дабы остановиться подробнее на житье-бытье проведора в Ламего. Знаю только, что дона Рита невзлюбила тамошние края и грозилась мужу, что сбежит в Лиссабон вместе с пятерыми детьми, если он не уедет из этих мест, где жить невозможно. Кажется, дворянство Ламего, которое искони кичилось древностью, восходящей ко временам Алмакаве[19], приняло свысока самовлюбленную фрейлину и вдобавок не обошло вниманием кое-какие подгнившие побеги генеалогического древа семьи Ботельо Коррейа де Мескита, да и здоровые не пощадило, вменив проведору в вину то обстоятельство, что он два года перебивался в Коимбре игрою на флейте.

В 1801 году мы застаем Домингоса Жозе Ботельо де Мескита коррежидором[20] в Визеу.

Мануэлу, старшему из его сыновей, двадцать два года, он студент-второкурсник юридического факультета. Пятнадцатилетний Симан изучает словесность в Коимбре. Три девочки — радость и утеха материнского сердца.

Старший сын написал отцу письмо, жаловался, что не может ужиться с младшим братом, ибо опасается свирепого его нрава. Он сообщает, что его, Мануэла, жизни то и дело грозит опасность, ибо Симан тратит деньги не на книги, а на пистолеты, якшается с самыми отпетыми университетскими головорезами, а вечерами слоняется по улицам, оскорбляя местных жителей и подзуживая их идти стенка на стенку. Коррежидор восхищается отвагой сына и объявляет удрученной матери, что мальчик и душою и телом — весь в прадеда, в Пауло Ботельо Коррейа, который был самым храбрым дворянином в Трас-ос-Монтес.

Мануэл, которого выходки Симана приводят все в больший и больший ужас, уезжает из Коимбры, не дождавшись каникул, и отправляется к отцу в Визеу с жалобами и с просьбой определить его, Мануэла, в другое учебное заведение. Дона Рита желает, чтобы сын ее определился в кавалерийский кадетский корпус. Мануэл Ботельо уезжает из Визеу в Брагансу, где, доказав благородство своего происхождения по обеим линиям, становится кадетом.

Тем временем Симан, блестяще сдав все экзамены, возвращается в Визеу. Отец дивится одаренности сына и прощает ему экстравагантность из любви к даровитости. Просит сына объяснить, почему тот не ужился с братом, и Симан отвечает, что Мануэл вынуждал его вести монашеский образ жизни.

В пятнадцать лет Симан кажется двадцатилетним. Он крепкого сложения; красивый юноша, унаследовавший от матери и черты лица, и статность, но по характеру полная ее противоположность. Друзей-приятелей он выбирает себе среди простонародья Визеу. Когда дона Рита начинает корить его за столь недостойный выбор, Симан потешается над генеалогиями, особливо же — над генералом Калдейраном, зажаренным злыми язычниками. Этого довольно было, чтобы навлечь на юношу неприязнь матери. Коррежидор взирал на мир глазами супруги, и ему передалось ее недовольство сыном и враждебное к нему отношение. Сестрицы побаивались Симана за вычетом Риты, самой младшей, с которой он играл, как ребенок, и которой повиновался, когда она требовала, чтобы он не знался с нехорошими людьми.

Каникулы близились к концу, когда на коррежидора свалилась крупная неприятность. Один слуга его повел мулов на водопой и то ли по небрежности, то ли умышленно разбил несколько кувшинов, стоявших на ограде вокруг источника. Водоносы, владельцы кувшинов, стали бранить слугу и побили его. Симан, как раз проходивший мимо, вооружился оглоблей, которую выломал из какой-то повозки, размозжил несколько голов и довершил трагический спектакль шуткою, перебив все кувшины. Уцелевший люд разбежался в страхе, ибо никто не осмеливался тягаться с коррежидорским сынком; но пострадавшие, восстав из праха, отправились к дому судейского чина взывать о справедливости.

Домингос Ботельо разбушевался и повелел главному приставу взять Симана под арест. Дона Рита, раздосадованная не в меньшей степени, но материнскою досадою, тайком и через челядинцев передала сыну деньги, дабы тот не мешкая бежал в Коимбру и дожидался там отцовского прощения.

Когда коррежидор узнал о том, что содеяла жена, он притворился, что разгневан, и пригрозил, что велит схватить Симана в Коимбре. Но дона Рита объявила, что он карает жестокосердо и судит мальчишескую проделку как тупоумный судья, а посему законовед убрал с чела морщины притворного гнева и безмолвно уверовал в то, что он жестокосердый и тупоумный судья.

II

Симан Ботельо вывез из Визеу в Коимбру гордую убежденность в собственной отваге. Он любил похвастать перед самим собой, припоминая в подробностях, как обратил в бегство три десятка водоносов, как падал тот, этот поднимался весь в крови, как его дубинка с одного маху охаживала троих, из коих двоих валила, как все горланили и с каким грохотом раскалывались под конец кувшины; Симан упивался этими воспоминаниями, поскольку не видел еще ни одного театрального представления, в коем ветеран сотни баталий перебирает лавры, завоеванные в каждой, и в конце концов иссякает, когда ему наскучит наводить ужас — а то и ту же самую скуку — на слушателей.

Однако же студиозус со своими восторгами был несравненно зловреднее и опаснее, чем театральный Матамор[21]. Воспоминания вдохновляли юнца на новые подвиги, а университет в те времена весьма тому благоприятствовал. Студенческая молодежь по большей части сочувствовала младенческому лепету свободолюбивых теорий, постигая оные скорей по наитию, нежели путем изучения. В сей уголок земли не могли дойти отзвуки речей, гремевших из уст апостолов французской революции; но творения энциклопедистов, источники, откуда следующее поколение испило яд, выплеснувшийся в потоках крови в девяносто третьем году, уже получили кое-какую известность. В Португалии появились первые робкие приверженцы учений о переустройстве общества с помощью гильотины, и сии последние принадлежали, разумеется, к молодому поколению[22]. Вдобавок ненависть к Англии разъедала душу многим из заводчиков и владельцев мануфактур, жаждавших сбросить унизительное чужеземное ярмо, бремя коего с начала восемнадцатого века усугубилось из-за разорительных и коварных заговоров, а потому немало добрых португальцев склонялись к тому, чтобы предпочесть союз с Францией. Но то были резонеры и мыслители; университетские же вольнодумы испытали скорее тягу к новизне, чем интерес к рассудочным теориям.

Накануне 1800 года Антонио Араужо де Азеведо, впоследствии граф да Барка[23], отправился в Мадрид и в Париж, дабы договориться с союзниками о нейтралитете Португалии. Союзники отвергли его предложения и пренебрегли шестнадцатью миллионами, которые дипломат предлагал первому консулу. Территория Португалии была немедленно оккупирована войсками Испании и Франции. Наши войска под командованием герцога де Лафоэнса не успели вступить в неравный бой, поскольку Луис Пинто де Соуза, позже виконт де Балсеман, подписал позорный мирный договор в Бадахосе:[24] по условиям оного Португалия должна была уступить Испании Оливенсу, изгнать из всех портов англичан и выплатить несколько миллионов Франции.

События эти настроили против Наполеона тех, кто ненавидел корсиканского авантюриста, а прочие порадовались, что отношения с Англией порваны. Среди последних в беспокойной и неустойчивой среде студиозусов Симан Ботельо пользовался немалым влиянием в свои отроческие шестнадцать лет. Имена Мирабо, Дантона, Робеспьера, Демулена[25] и других палачей и мучеников великой бойни звучали музыкою в ушах Симана. Оскорбить их в присутствии Симана значило бросить ему вызов, оскорбителю не миновать было пощечины, а то и наведенного на него дула пистолета. Сын визеуского коррежидора утверждал, что Португалия должна возродиться в кровавой купели, дабы гидра тирании не смогла более поднять ни одну из тысячи голов своих под палицей народа — Геракла.

Подобные речи, подражания какой-нибудь прочитанной тайком филиппике Сен-Жюста[26], отпугнули от нашего героя даже тех, кто рукоплескал ему, когда он проповедовал более разумные принципы свободы. Симан Ботельо стал ненавистен соученикам, и во имя собственного — пусть позорного — спасения, они донесли на него графу-епископу и ректору университета.

В один прекрасный день студиозус-демагог на Самсоновой площади держал речь перед немногочисленными слушателями, которые сохранили ему верность — одни из страха, другие из душевного сродства. Оратор как раз увлекся проповедью цареубийства, когда полицейский патруль остудил его пыл. Герой наш собрался оказать сопротивление, но дюжие молодцы, вызванные ректором, знали, с кем имеют дело. Якобинец, обезоруженный и окруженный блюстителями порядка, был препровожден в университетскую тюрьму, откуда вышел через полгода после настойчивых хлопот отцовских друзей и родных доны Риты Пресьозы.

Потеряв учебный год, Симан отправился в Визеу. Коррежидор запретил сыну появляться в его присутствие, пригрозив прогнать из дому. Матушка, повинуясь более чувству долга, нежели голосу сердца, вступилась за сына и добилась, чтобы тот допускался к семейной трапезе.

За три месяца нрав и обычаи Симана чудом переменились. Он не знался больше с компаниями простолюдинов. Из дому выходил редко, в одиночестве либо в обществе меньшой сестры, своей любимицы. Для прогулок выбирал поля, рощи, самые тенистые и укромные места. В сладостные летние ночи длил прогулки до самого рассвета. Тот, кто видел его в такие мгновения, дивился его мечтательному виду и задумчивости, отдалявшей юношу от повседневного житья. Дома он запирался у себя в комнате и выходил, когда его звали к столу.

Дона Рита дивилась такой перемене, а ее супруг, вполне в ней удостоверясь, по истечении пяти месяцев согласился вступать в разговор с сыном.

Симан Ботельо влюбился. Вот единственное слово, объясняющее то, что кажется нелепою переменой в шестнадцатилетнем юнце.

Симан влюбился в соседку: то была пятнадцатилетняя девочка, богатая наследница, довольно миловидная и хорошего рода. В первый раз он увидел ее из окна своей комнаты и полюбил навсегда. Та, что нанесла ему сердечную рану, и сама не уцелела: полюбила соседа, и куда серьезнее, чем бывает в эти лета.

Поэты все уши нам прожужжали болтовней о том, что любовь пятнадцатилетней девы — это роковая, единственная и неодолимая страсть. Кое-кто из романистов твердит то же самое. И те и другие заблуждаются. В пятнадцать лет любовь — всего лишь игра; это последнее проявление любви к куклам; первый вылет из гнезда, когда юная пичужка не сводит глаз с матушки, которая призывно чирикает ей с соседнего дерева: младшая знает о большой любви столько же, сколько старшая — о дальних полетах.

Отец Терезы ненавидел законника и его семейство из-за судебного процесса, завершившегося приговором не в его пользу, который вынес Домингос Ботельо. Кроме того, не далее как год назад, двое слуг Тадеу де Албукерке были ранены во время пресловутой потасовки близ источника. Из вышеуказанного явствует, что любовь Терезы, пренебрегшей долгом дочернего повиновения и не пожертвовавшей чувством в угоду оправданному ожесточению отца, была истинной и сильной.

И была эта любовь тихой и осторожной. Они виделись и беседовали друг с другом в течение трех месяцев, так и не дав пищи для соседских пересудов и даже не вызвав подозрения у членов собственных семейств. Развязка, на которую оба уповали, была самой добропорядочной: он завершит образование, чтобы иметь возможность прокормить жену, если у них не будет других средств к существованию; она дождется кончины своего престарелого папеньки, чтобы, став женою возлюбленного, принести ему в дар не только свое сердце, но и свое огромное наследство. Подобная умудренность удивительна не только для нрава Симана Ботельо, но и для предполагаемой неосведомленности Терезы в житейских делах, к числу коих относится и получение наследства.

Накануне отъезда в Коимбру Симан Ботальо прощался с опечаленной девушкой, когда ее вдруг оттащили от окна. Влюбленный юноша услышал горький плач — а только что этот же голос прерывался от слез расставания. Кровь бросилась Симану в голову; он метался по комнате, словно тигр меж прочных прутьев клетки. От мысли, что он бессилен помочь Терезе, Симан был близок к самоубийству. Остаток ночи провел он, кипя яростью и замышляя месть. К рассвету кровь его поостыла, и доводы рассудка возродили надежду.

Когда настало время выезжать в Коимбру и юношу позвали, он поднялся с постели таким измученным, что мать, вошедшая к нему в комнату, при виде горестного и осунувшегося лица сына стала отговаривать его от поездки, прося подождать, пока спадет лихорадка. Симан, однако же, перебрав множество планов, решил, что самое лучшее — уехать в Коимбру, дождаться вестей от Терезы и тайком наведаться в Визеу, чтобы переговорить с ней. Он рассудил разумно: его промедление лишь ухудшило бы положение Терезы.

Студент обнял мать и сестер и поцеловал руку отца, который прочел ему на прощание суровую рацею и в заключение пригрозил, что, если Симан выкинет еще какой-нибудь фортель, он прервет с ним всяческие сношения. Когда юноша, выйдя во двор, собирался вскочить на коня, к нему приблизилась с протянутой рукою, словно прося милостыню, старуха нищенка; на раскрытой ладони Симан увидел листок бумаги. Немного отъехав от дому, взволнованный юноша прочел:

«Отец говорит, что из-за тебя заточит меня в монастырь. Во имя любви к тебе я пойду на любые муки. Не забывай меня, мы встретимся в монастыре или на небесах, мое сердце всегда будет принадлежать тебе, и я всегда буду тебе верна. Уезжай в Коимбру. Я буду писать туда письма и в первом же сообщу тебе, на чье имя должен ты отвечать своей несчастной Терезе».

Перемена, совершившаяся в студенте, поразила весь университет. В те дни, когда Симана не видели в аудиториях, его не видели нигде в городе. Из старых приятелей юноша сохранил дружбу лишь с теми рассудительными однокашниками, которые давали ему добрые советы и навещали его в тюрьме во время полугодового заключения, ободряя узника и снабжая средствами, когда отец отказал ему в оных, а мать не очень-то расщедрилась. Симан Ботельо вкладывал в учение всю душу, как человек, созидающий основы для будущего имени и заслуженного положения, которое позволит ему достойно содержать супругу. Своей тайною он ни с кем не делился, и только в письмах к Терезе, длиннейших посланиях, восторженно повествовал о своей любви к наукам. Влюбленная девушка писала ему часто и успела сообщить, что отец пригрозил монастырем, просто чтобы запугать ее, но она не боится, потому что отец без нее жить не может.

Эти вести еще усугубили его любовь к наукам. Экзаменуясь по самым трудным предметам за первый курс, Симан так блеснул, что и преподаватели и однокашники единодушно присудили ему первое место.

К тому времени Мануэл Ботельо отчислился из кадетского корпуса в Брагансе, ибо намеревался изучать в университете математику. Его вдохновили вести о перемене, свершившейся в характере брата. Мануэл поселился с Симаном; обнаружил, что тот утихомирился, но поглощен одной-единственной мыслью, из-за которой впал в нелюдимость, и ни о чем другом не хочет и слышать. Братья прожили вместе недолго; причиной, из-за которой они расстались, была любовь Мануэла к одной уроженке Азорских островов, жене студента-медика. Поддавшись страсти, молодая женщина погубила себя, ибо уверовала в иллюзии безрассудного любовника. Она бросила мужа и бежала с Мануэлом в Лиссабон, а оттуда в Испанию. Чем закончился сей эпизод, я расскажу в другом месте моего повествования.

В феврале 1803 года Симан Ботельо получил от Терезы очередное письмо. В следующей главе будут подробно изложены события, вынудившие дочь Тадеу де Албукерке написать это послание, оказавшееся жесточайшей неожиданностью для нашего героя, которого любовь вернула на стезю долга, чести, примирения с обществом и веры в бога.

III

Отец Терезы не стал бы придираться к сомнительной чистоте коррежидорской крови, но брачные устремления его дочери и коррежидорова сына никак не вязались с ненавистью старого Албукерке к старому Ботельо и презрением старого Ботельо к старому Албукерке. Сановник посмеивался над озлоблением соседа, сосед пятнал репутацию сановника, обвиняя последнего в продажности. Ботельо знал, каким оскорбительным образом пытается поквитаться с ним Албукерке; делал вид, что клевета ничуть его не трогает; но желчь в нем разыгрывалась день ото дня все пуще, и если бы его не удерживали мысли о семействе, он облегчил бы себе муки, излив душу в выстреле из мушкета, излюбленном оружии мужчин из рода Ботельо Коррейа де Мескита. Примирение было невозможно.

Рита, самая младшая из отпрысков коррежидора, подошла как-то раз к окошку в комнате Симана и увидела в окне напротив соседку, которая сидела у самого стекла, упершись подбородком в ладони. Тереза знала, что эту девочку Симан любит больше всех в семье; и Рита больше всех была на него похожа. Откинув напускное безразличие, Тереза ответила на приветствие Риты, помахав ей рукою и улыбнувшись. Дочь коррежидора тоже улыбнулась, но тотчас отбежала от окна, ибо ее матушка запретила дочерям переглядываться с обитателями дома напротив.

На следующий день Рита, у которой дружеский жест соседки вызвал чувство приязни, в тот же самый час, что накануне, подошла к окошку и увидела, что Тереза уже сидит у окна и глядит прямо на нее, словно ее и поджидала. Обе осторожно улыбнулись и одновременно отошли от подоконников; стоя в глубине своих комнат, они приглядывались друг к дружке. Улица была узенькая, а потому они могли расслышать друг дружку, даже если говорить совсем тихо. Тереза больше движениями губ, чем голосом, спросила Риту, может ли она считать ее подругой. Девочка кивнула утвердительно и отбежала от окна, помахав соседке рукою. Мимолетные встречи стали повторяться ежедневно, и в конце концов обе настолько осмелели, что стали переговариваться вполголоса. Тереза говорила о Симане, рассказывала одиннадцатилетней девочке о своей тайной любви и выражала надежду, что когда-нибудь станет ее сестрой, настойчиво прося не проговориться кому-нибудь из членов семьи.

Во время одной такой беседы Рита забылась и заговорила громче; одна из сестер услышала и нажаловалась отцу. Коррежидор позвал к себе Риту и угрозами вынудил ее рассказать, о чем они говорили с соседкой. Признания девочки привели его в такую ярость, что, не став слушать доводы супруги, которая в испуге прибежала на крик, коррежидор ринулся в комнату Симана и увидел, что Тереза все еще стоит у своего окна.

— Эй вы! — заорал сановник побледневшей девушке. — Не смейте глазеть на моих детей! Хочется замуж, так выходите за сапожника — самый подходящий зять для вашего папеньки.

Тереза не расслышала конца грубого окрика: она убежала, пристыженная и смущенная. Но поскольку распалившийся коррежидор все не унимался, Тадеу де Албукерке тоже подошел к окну; тут ярость ученого мужа удвоилась, и оскорбления, которые тот так долго сдерживал, потоком выхлестнулись в лицо соседу, который не решился на них ответить.

Тадеу расспросил дочь и поверил, что Домингос Ботельо пришел в бешенство всего лишь из-за невинной беседы на языке жестов, которыми обменивались девочки, толкуя о каких-то детских пустяках. Простив Терезе это проявление ребячливости, старик строго запретил ей подходить к тому окошку.

Благодушие, проявленное на сей раз человеком, от природы неистовым, объяснялось тем, что старый аристократ замыслил в ближайшем времени выдать дочь замуж за ее кузена Балтазара де Коутиньо, владельца поместья Кастро Дайре, название которого входило в состав фамилии этого дворянина. Старый Албукерке, мнивший себя великим знатоком женского сердца, полагал, что незлобивость — самое надежное средство для того, чтобы вытравить из дочерней памяти ребяческую любовь к Симану. Руководствовался он при этом максимой собственного изобретения, гласившей, что в пятнадцать лет любовь слишком бесплотна, чтобы выдержать полугодовую разлуку. Мысль справедливая, но тем не менее фидалго[27] заблуждался. Исключения из правил всегда подводили самых премудрых мыслителей — как в теории, так и на практике. Не то чтобы Тадеу де Албукерке не разбирался в любовных делах и женских сердцах, разновидности коих столь многочисленны и прихотливы, что я не знаю, какою максимой руководствоваться, разве что нижеследующей: «Во всякой женщине живут одновременно еще три, ни одну из них понять нельзя, и мысли каждой во всем противоречат мыслям всех остальных». Эта максима верна; но и она не безупречна. Вот перед нами Тереза, и, судя по всему, она — натура цельная. Нам возразят, что три женщины из вышеприведенной максимы не могут ужиться с четвертой, когда той всего пятнадцать? И я того же мнения — ведь постоянство этой любви, неколебимая ее верность порождены причинами, к сердцу отношения не имеющими: все дело в том, что Тереза не бывает в свете, ей не воздвигают ежевечерне алтарей в бальных залах, она не ведает фимиама других поклонников, еще не успела сравнить образ любимого, поблекший в разлуке, с образом влюбленного, взоры и речи которого дышат любовью и уверяют ее в том, что у каждого мужчины есть сердце, а молодость у женщины только одна. Кто поручится, что Тереза не стала бы четырехликой, как героиня максимы, если бы фимиам из четырех кадил вскружил ей голову? Ответить на сей вопрос трудно, да и надобности нет. Вернемся к рассказу.

Тадеу де Албукерке ни до выходки коррежидора, ни после нее ни разу словом не обмолвился о Симане Ботельо в присутствии дочери. Вот как он поступил: вызвал в Визеу своего племянника из Кастро-Дайре и уведомил о своем намерении, дабы тот повел себя с Терезой как заправский влюбленный, снискал ее расположение и подготовил ее к благотворной мысли о брачных узах.

Что касается Балтазара Коутиньо, его сердце воспламенилось страстью столь же мгновенно, сколь сердце Терезы оледенело от ужаса и отвращения. Владелец майората Кастро-Дайре, приписав холодность кузины скромности, невинности и застенчивости, обрадовался девственной деликатности сей души и заранее смаковал удовольствие от медленной, но верной победы. Правда, Балтазар еще не объяснился с Терезой настолько ясно, чтобы она могла дать ему решительный ответ; но как-то раз по наущению дядюшки счастливый жених отважился обратиться к печальной девице с такими словами:

— Пора мне открыть вам сердце, кузина. В настроении ли вы слушать меня?

— Я всегда в настроении слушать вас, кузен Балтазар.

Скука и презрение, сквозившие в ответе, несколько поколебали уверенность фидалго в том, что его кузина так уж невинна, скромна и застенчива. Тем не менее он предпочел убедить себя, что благорасположение иным способом девице не выразить, и продолжал:

— Мне думается, сердца наши соединились; пришло время соединить и дома.

Тереза побледнела и опустила глаза.

— Уж не сказал ли я что-то для вас неприятное? — осведомился Балтазар, смутившись оттого, что Тереза изменилась в лице.

— То, о чем вы говорите, невозможно, — отвечала девушка не колеблясь. — Вы ошибаетесь, кузен: сердца наши не соединились. Я ваш преданный друг, но никогда не собиралась стать вам женою, и мне в голову не приходило, что у вас, кузен, могут быть такие намерения.

— Вы хотите сказать, я вам ненавистен, кузина Тереза? — с обидой проговорил владелец майората.

— Нет, сеньор: я уже сказала, что от всей души вас уважаю, вот почему и не должна быть супругою того, к кому питаю дружбу, а не любовь. Несчастливою в таком браке оказалась бы не только я…

— Превосходно… Могу ли узнать, — продолжал кузен с деланною улыбкой, — кто оспаривает у меня ваше сердце, кузина?

— Что вам пользы, коли узнаете?

— Польза хоть та, что буду знать: моя кузина любит другого… Так и есть?

— Да.

— И вы любите так страстно, что не повинуетесь отцу?

— Какое ж тут неповиновение: сердце сильнее, чем дочернее послушание. Неповиновением было бы выйти замуж против воли отца; но я не говорила, кузен Балтазар, что выхожу замуж; я сказала всего лишь, что люблю другого.

— Знаете, кузина, ваши слова приводят меня в изумление! Кто бы мог подумать, что в свои шестнадцать лет вы так речисты!

— Это не одни только слова, кузен, — возразила Тереза с достоинством, — это чувства, и они заслуживают уважения с вашей стороны, ибо отвечают истине. Если бы я вам солгала, разве относились бы вы ко мне лучше?

— Нет, кузина Тереза; вы хорошо поступили, сказав мне правду, и сказав ее до конца. Ну что ж, решитесь ли вы открыть, кто тот счастливый смертный, на коем вы остановили выбор?

— Какой вам от этого прок?

— Немалый, кузина; никто не чужд тщеславия, и я только радовался бы тому, что побежден соперником, достоинствами которого я, в ваших глазах, не обладаю. Соблаговолите же назвать его имя, ведь вы бы назвали его кузену Балтазару, когда бы полагали его своим добрым другом?

— Но я не могу более полагать вас добрым другом, кузен… — отвечала Тереза, улыбаясь и произнося каждое слово с той же подчеркнутой отчетливостью, что и Балтазар.

— Стало быть, вы и другом мне быть не хотите?

— Вы не простите мне моей искренности, кузен, и отныне станете мне врагом.

— Напротив… — возразил он с плохо скрытой иронией, — совсем напротив… Я докажу вам свою дружбу, если увижу, что вы вышли замуж за какого-нибудь негодяя, недостойного вашей руки.

— Вышла замуж!.. — прервала Тереза, но Балтазар не дал ей договорить:

— Да, замуж за какого-нибудь знаменитого пьянчугу, мастера пофехтовать дубинкой, храбреца, обращающего в бегство водоносов, достойного рыцаря, который проводит учебные годы в университетской тюрьме Коимбры…

Балтазар Коутиньо, разумеется, знал тайну Терезы. Дядюшка, естественно, поведал племяннику о детском увлечении дочери, возможно, даже ранее, чем предложил ее ему в жены.

Тереза уловила сарказм, прозвучавший в этих словах, и, встав с кресел, проговорила надменно:

— Вам нечего больше сказать мне, кузен Балтазар?

— Есть кое-что еще, кузина; соблаговолите присесть ненадолго. Не думайте, что сейчас вы говорите с влюбленным неудачником, вы говорите со своим самым близким родичем, самым искренним другом и самым решительным блюстителем вашей чести и вашего состояния. Мне было известно, кузина, что вопреки ясно выраженной воле своего отца вы, случалось, беседовали из окна с сыном коррежидора. Я не придал этому обстоятельству никакого значения и отнесся к нему как к пустой забаве, свойственной вашему возрасту. Поскольку два года назад я как раз учился в Коимбре на последнем курсе, я слишком хорошо знаю Симана Ботельо. Когда я вернулся и мне рассказали о вашем увлечении, я изумился простодушию моей бедной кузиночки, но потом подумал, что сама невинность ваша будет вам ангелом-хранителем. Ныне, как истинный друг ваш, я удручен, что вы все еще во власти порочных чар вашего соседа. Разве на вашей памяти Симан Ботельо не якшался с самым подлым простонародьем из этих краев?! Разве не видели вы ваших слуг после того, как им размозжил головы сей ярмарочный удалец? Разве не известно вам, что, напившись допьяна, он разгуливал по Коимбре, вооруженный, как разбойник с большой дороги, и призывал чернь к войне против дворян, и королей, и религии наших предков? Быть может, вы не знали об этом, кузина?

— Знала, но не все, и ничуть не опечалена тем, что узнала. С тех пор как я познакомилась с Симаном, я не слышала, чтобы он причинил хоть малейшее неудовольствие своим близким, и ни от кого не слышала о нем худого слова.

— А потому вы убеждены, что это любовь к вам так преобразила нрав Симана?

— Не знаю, да я об этом и не думаю, — с досадою отвечала Тереза.

— Не гневайтесь, кузина. Вот последние мои слова: покуда я жив, сделаю все, что могу, дабы спасти вас от когтей Симана Ботельо. Случись что-то с вашим батюшкой, я заменю его. Если законы не защитят вас от посягательств вашего злого гения, я докажу удальцу, что никакая победа над водоносами не помешает ему вылететь под градом пинков из дому моего дядюшки Тадеу де Албукерке.

— Так вы хотите распоряжаться моей волей?! — вскричала Тереза с гневным раздражением.

— Я хочу направлять вашу волю, покуда разум ваш нуждается в помощи. Будьте благоразумны, и я оставлю все попечения о вашей судьбе. Не буду докучать вам более, кузина Тереза.

Балтазар Коутиньо отправился к дядюшке и пересказал ему суть разговора. Тадеу, изумленный храбростью дочери и уязвленный в своих отцовских правах и привязанности, рванулся было к ней в комнату с намерением прибить девчонку. Балтазар удержал старика, напомнив, что применение силы только испортит дело и как бы Тереза в таком случае не сбежала из дому. Отец совладал с гневом и поразмыслил. Несколько часов спустя он позвал дочь к себе, посадил рядом и спокойным тоном, с кротким выражением лица сказал, что хочет выдать ее за кузена, но уже знает, что она тому противится. Он прибавил, что не прибегнет к силе; но и не даст согласия на то, чтобы дочь, поправ честь отца, отдала сердце сыну злейшего его недруга. Он сказал также, что стоит на краю могилы и если утратит дочернюю любовь, то такая утрата сведет его в гроб быстрее, чем свела бы смерть самой Терезы. Под конец он спросил Терезу, не подумывает ли она уйти в монастырь и там дождаться смерти отца, чтобы затем стать несчастною по собственной воле.

Тереза расплакалась и отвечала, что уйдет в монастырь, если такова отцовская воля; но стала молить, чтоб отец не лишался ее общества да и ее самое не лишал своей привязанности из боязни, что дочь совершит какой-то недостойный шаг либо окажет неповиновение в том случае, когда добродетель требует повиновения. Она пообещала, что не будет помышлять ни о ком, кроме отца.

Тадеу выслушал дочь и ничего не ответил.

IV

Сердце Терезы говорило неправду. Вот и требуйте искренности от сердца!

Для внимательного читателя из диалога в предыдущей главе вполне выявился характер Терезы де Албукерке. Это девушка с душой мужского склада, сильная духом, ее гордость поддерживается любовью, ей чужды пошлые опасения, если можно применить это слово в том случае, когда дочь должна отказаться от сердечной склонности во имя безрассудных прихотей отца. Добрые люди говорят, так положено, а я всегда держусь тех же мнений, что люди добрые. Мы не погрешим против истины, приписав Терезе толику хитрости, а то и притворства; впрочем, слово «проницательность» тут уместнее. Тереза догадывается, что на стезе реальной жизни прямодушие то и дело спотыкается и доступ к самым благородным целям открывают тропинки, где нет места искренности и чистосердечию. Такая умудренность — редкость в ее годы, столь бедные опытом; но героиня романа почти никогда не бывает заурядною женщиной, а та, о которой повествуют мои записи, обладала своеобразнейшей натурою. Мне же, чтобы уверовать в ее своеобразие, довольно известности, которую принесли моей героине ее несчастия.

Из письма, в котором Тереза описала Симану Ботельо вышеприведенные сцены, явствует, что барышня из Визеу старается поладить с отцом, уповая на будущее и не желая ни томиться в монастыре, ни открыто выказывать неповиновение, что привело бы к разрыву с отцом. Об угрозах кузена Балтазара она умолчала: узнав о них, юноша, слишком порывистый и слишком отважный, чтобы сдерживать свои порывы, тут же примчался бы из Коимбры в Визеу.

Но не это письмо всполошило Симана Ботельо.

Казалось, небо над Терезою прояснилось. Отец ее не заговаривал более ни о замужестве, ни о заточении в монастырь. Балтазар Коутиньо вернулся к себе в поместье Кастро-Дайре. Девушка была спокойна и еженедельно посылала добрые вести Симану, а тот, наслаждаясь одновременно и радостями сердца, и богатствами духа, неустанно трудился и бессонными ночами возводил воздушный замок своего будущего блаженства.

Как-то раз, в один из воскресных дней июня 1803 года, отец предложил Терезе пойти с ним к заутрене в приходскую церковь. Девушка испугалась; когда же, принарядившись, она вышла в переднюю, отец встретил ее очень ласково и осведомился, в достаточно ли добром настроении она проснулась и не подарит ли своему родителю возможность счастливо дожить дни старости. Тереза молчала, вопросительно глядя на отца.

— Сегодня, дочь моя, ты отдашь руку своему кузену Балтазару. Для своего же блага ты должна слепо повиноваться воле отца. Когда ты свершишь сей трудный шаг, то сама убедишься: ради такого счастия стоило вытерпеть, чтобы его навязали силой. Но заметь, любезная моя дочь, отец прибегает к силе лишь из любви к тебе. Из любви я был к тебе снисходителен и мягок. Другой на моем месте ответил бы на твое непослушание дурным обращением, засадил бы тебя в монастырь, а то и промотал бы огромное богатство, которое ты наследуешь. Я не таков. Я выждал, пока с течением времени мысли твои прояснятся, и счастлив, что, насколько могу судить, ты избавилась от дьявольского наваждения, которым проклятый негодяй омрачил пробуждение твоего невинного сердца. Я не стал снова обсуждать с тобою это замужество, так как опасался, что раздумья не пойдут на пользу твоей дочерней преданности, каковую ты сейчас, как добрая дочь, выкажешь, обняв отца и поблагодарив за то, что я благоразумно уважил твой нрав и дождался наконец мгновения, когда ты оказалась достойна отцовской любви.

Тереза не сводила глаз с отца; но она настолько ушла в свои мысли, что плохо расслышала начало его речи и совсем не расслышала окончания.

— Ты молчишь, Тереза? — проговорил Тадеу, ласково беря дочь за руки.

— Что мне ответить, папенька? — пролепетала та.

— Даешь ты согласие? Готова подарить мне радость на те немногие дни, которые мне осталось прожить?

— Вы будете счастливы, отец, если я принесу себя в жертву?

— Не произноси слова «жертва», Тереза… Завтра об эту же пору ты увидишь, как все преобразится у тебя в душе. Твой кузен наделен всеми мыслимыми достоинствами; вдобавок к богатству, образованности, добродетельности он хорош собою, так что по всем статьям будет превосходным мужем.

— Он готов взять меня в жены, хоть я ему и отказала? — проговорила девушка с горькой иронией.

— Да ведь он влюблен, доченька!.. И достаточно уверен в себе, чтобы надеяться, что ты очень его полюбишь…

— Быть может, верней предположить, что всегда буду его ненавидеть?! Он уже и теперь мне противен, не думала я, что кто-то может быть мне настолько противен! Отец!.. — продолжала девушка плача, — убейте меня, но не принуждайте выйти замуж за кузена! Делайте со мной что хотите, я за него не пойду!..

Тадеу изменился в лице; он гневно вскричал:

— Пойдешь! Велю, и пойдешь!.. Велю! А нет, так навсегда тебя прокляну! Сгною в монастыре! Этот дом достанется твоему кузену! На ковры моих предков никогда не ступит нога какого-то проходимца! Раз у тебя такая подлая душа, ты мне не дочь, ты не моей крови и не вправе унаследовать наши безупречные фамилии. Впервые за всю историю рода их оскорбили — и кто, отец ничтожного мальчишки, в которого ты влюблена! Будь проклята! Ступай к себе в комнату, скоро тебя впихнут в такую каморку, где ты солнечного луча не увидишь!

Тереза встала, не уронив ни слезинки, и спокойно прошла к себе. Тадеу де Албукерке отправился к племяннику и объявил ему:

— Я не могу отдать за тебя мою дочь, ибо у меня нет больше дочери. Негодница, которую звал я этим именем, погибла для нас и для себя самой.

У Балтазара, который, по мнению дядюшки, обладал всеми мыслимыми совершенствами, был один лишь изъян: полнейшее отсутствие пылкости и отваги. Когда его попытка подставить матримониальную ловушку потерпела неудачу, кузен Терезы вернулся к себе в поместье, сказав старику, что сумеет лишить Симана Ботельо власти над сердцем Терезы. Он не одобрил намерения Тадеу засадить девушку в монастырь, сославшись на то, что общественное мнение тотчас сыщет самые оскорбительные тому объяснения. Племянник посоветовал дядюшке оставить девушку дома и подождать, покуда коррежидоров сын вернется из Коимбры.

Старик сдался на доводы Балтазара. Тереза подивилась внезапному успокоению отца и заподозрила неладное в подобной непоследовательности. Она написала Симану письмо. Девушка не скрыла ничего; не стала умалчивать и об угрозах Балтазара. В заключение же сообщила о своем подозрении, что замышляется какой-то новый план применить силу.

Когда студент дошел до той фразы письма, где речь шла о подозрениях Терезы, у него потемнело в глазах, и он не смог дочитать до конца. Его била дрожь, вены на лбу вздулись. Дело тут было не в смятении сердечном — кровь юноши забурлила от необузданности нрава. Тут же ринуться в Кастро-Дайре и заколоть кузена Терезы в его собственном доме — вот что первым делом нашептала ему ненависть, дошедшая до бешенства. В таком намерении он выбежал из дому, выбрал коня у наемщика и, вернувшись, принялся снаряжаться в дорогу. Сборы заняли немного времени, он поминутно выглядывал, не ведут ли коня, и был как в лихорадке. Ему пришлось ждать полчаса; тем временем его ангел-хранитель, облаченный в те ризы, в коих являлся он воображению Терезы, вызвал у него в душе тоску по тому времени, совсем еще недавнему, когда он помышлял о счастии, которое сулила ему любовь на стезе труда и чести. Он поглядел на свои книги с такой нежностью, словно в каждой из них была страничка истории его сердца. При чтении любой строчки мысленному его взору являлась Тереза, укрепляя дух юноши, помогая ему совладать со скукою прилежных занятий и с порывами собственной беспокойной натуры, с ее жаждой новизны и необычности. «Что же, всему конец? — думал Симан, закрыв лицо ладонями и опершись локтями на свой письменный стол. — А ведь только что я был так счастлив!.. Счастлив, — повторил юноша, порывисто вскочив, — какое тут счастье, когда меня бесчестит угроза, а угрожавший не наказан!.. Но я потеряю Терезу! Мне никогда больше не видать ее… После убийства мне придется бежать, мой отец станет мне злейшим врагом, и сама Тереза придет в ужас от моей мести… Она-то слышала только угрозу; но если бы негодяй попытался унизить меня в глазах Терезы подлыми оскорблениями, она, может статься, не стала бы их пересказывать…»

Симан Ботельо дважды перечитал письмо, и при третьем чтении бравады ревнивого фидалго показались ему не столь уж оскорбительными. Последние строки письма не давали никакого повода подозревать, что Коутиньо унизил его в глазах Терезы, а именно это подозрение и мучило больше всего гордость Симана; нет, в последних строках письма были только нежные слова, просьбы скрасить любовью минувшие и грядущие испытания, упования на блаженное будущее, новые клятвы и фразы, свидетельствующие, что Тереза искренне по нем тоскует.

Когда наемный стремянный постучал в дверь, Симан Ботельо уже не собирался убивать владельца Кастро-Дайре; он решил отправиться в Визеу, въехать в город, когда стемнеет, укрыться в надежном месте, а потом повидаться с Терезой. Но у него не было надежного пристанища. На любом постоялом дворе его бы сразу же узнали. Симан спросил стремянного, не знает ли тот в Визеу какой-нибудь дом, где он, Симан, мог бы укрыться на ночь-на две, не опасаясь, что об этом станет известно в городе. Стремянный отвечал, что в четверти мили от Визеу живет один его двоюродный брат, кузнец; а в Визеу знает он только хозяев постоялых дворов. Симану подумалось, что родич стремянного может ему пригодиться, и он подарил молодцу меховую куртку и пояс алого шелка, посулив кое-что поценнее, если тот пособит ему в одном любовном дельце.

На следующий день Симан Ботельо добрался до кузнецова дома. Стремянный рассказал родичу, о чем договорился со студентом.

Симан Ботельо укрылся в надежном прибежище, а стремянный не мешкая полетел в Визеу с письмом, которое должен был передать одной нищенке, жившей где-то в глухом закоулке. Нищенка дотошно выспросила все приметы особы, посылавшей письмо, и вышла из своей лачужки, попросив стремянного подождать. Вскоре она вернулась с ответом, и стремянный галопом умчался.

Ответ был истинным криком радости. Отвечая Симану, Тереза не подумала о том, что в тот вечер собирались праздновать день ее рождения и должна была съехаться вся родня. Девушка писала Симану, что ровно в одиннадцать выйдет в сад и отворит ему дверь.

На такое счастье студент и не надеялся. Он просил Терезу лишь подойти к окошку, чтобы побеседовать с нею с улицы, и опасался, что и эта радость, представлявшаяся ему величайшею, недостижима. Пожать ей руку, ощутить ее дыхание, обнять ее, быть может, а то и дерзновенно сорвать поцелуй — вот какие упования, далеко превосходившие его смиренные и добропорядочные надежды, приводили юношу в восторг. Восторг и страх — чувства, родственные в сердцах у тех, кто дебютирует на подмостках человеческой комедии.

Собираясь в путь, Симан трепетал и сам же недоуменно корил себя за робость, не ведая, что подобные порывы таинственного волнения, охватывающие сердце в любом возрасте, — иной раз, и весьма зрелом, — и случающиеся со всеми людьми хотя бы единожды, составляют всю прелесть жизни, возвышая душу более, чем любые другие мгновения.

В условленный час Симан стоял, прислонясь к садовой калитке, а стремянный ждал на условленном расстоянии, держа лошадь в поводу. Звуки музыки, доносившиеся из отдаленных покоев, вызывали у юноши тревогу, так как празднество в доме у Тадеу де Албукерке его удивляло. За долгих три года он ни разу не слыхивал, чтобы из-за этих стен звучала музыка. Знай Симан, какого числа празднуется день рождения Терезы, он бы меньше дивился веселью, оживлявшему эти покои, неизменно запертые, словно в дни траура. Воображение влюбленного студента заполонили причудливые видения, хоровод летучих призраков, то черных, то прозрачных. Разум не властен поставить преграду прекрасным и чистым иллюзиям, когда их порождает любовь. Симан Ботельо, прижимая ухо к замочной скважине, слышал только звуки флейт да биение собственного встревоженного сердца.

V

Балтазар Коутиньо, находившийся в гостиной, всем своим видом выражал мстительное безразличие по отношению к кузине. Сестры фидалго и прочие родственницы не давали Терезе вздохнуть. Старухи и молодицы, все как одна, вторя друг дружке, уговаривали ее помириться с кузеном и доставить папеньке, покуда он жив, радость, о которой бедный старец денно и нощно молит бога. Тереза отвечала, что не держит против кузена никакого зла и даже досады; что питает к нему дружбу и будет верна этой дружбе, покуда кузен не будет посягать на ее сердце.

Старый Албукерке многого ждал от нынешнего вечера. Некоторые родичи, слывшие людьми осмотрительными, надоумили его, что не худо было бы порадовать дочь удовольствиями, свойственными ее возрасту, так чтобы душа ее, сосредоточившаяся покуда на единственном предмете, познала рассеяние в увеселениях, доставляющих пищу естественному тщеславию, и сила любви от этих помех пошла бы на убыль. Родичи советовали ему устраивать приемы у себя дома и вывозить Терезу в гости, чтобы девушка на людей поглядела и себя показала, обзавелась поклонниками и не столь высоко ставила единственного мужчину, с которым ей довелось говорить и который казался ей достойнее всех остальных. Фидалго поддался уговорам, хоть и с трудом: у него были свои воззрения на то, как обращаться с женщинами, тридцать лет он вел жизнь распутника и мота и теперь упивался скопидомством и покоем. День рождения Терезы впервые праздновался со всей пышностью. Наследница майората познакомилась с придворным менуэтом, а также с играми в фанты, которые в те времена служили приятным развлечением в перерывах между танцами, никому не причиняя ни телесного утомления, ни морального ущерба.

Но Тереза пребывала в таком волнении, что не разделяла наслаждения гостей. После того как пробило десять часов, королева празднества сделалась настолько безразлична к комплиментам, коими осыпали ее наперебой дамы и кавалеры, что Балтазар Коутиньо заметил озабоченность кузины и по скромности вообразил, что она раздосадована его небрежением. Великодушно простив бедняжку, владелец Кастро-Дайре состроил серьезную и меланхолическую мину и, подойдя к Терезе, испросил у нее прощения за холодность, каковая, по его словам, была той же природы, что снега на вершине горы, в недрах коей бушует вулкан. Тереза со всей искренностью отвечала, что не заметила холодности кузена, и подозвала к себе одну из подружек, дабы помешать извержению вулкана. Вскоре, впрочем, она встала и вышла из залы.

Было без четверти одиннадцать. Тереза выбежала в сад, отворила калитку и, никого не увидев, бегом вернулась в залу. В тот момент, однако же, когда она поднималась по лестнице, ведшей из дому в сад, Балтазар Коутиньо, начавший следить за девушкой с того мгновения, как она покинула залу, остановился близ одного из окон, выходивших в сад; Тереза и не подозревала, что он ее видит. Балтазар отошел от окна и появился в зале одновременно с Терезой, хоть и из другой двери. Через несколько минут девушка снова вышла и кузен ее вышел тоже. Остановившись на площадке лестницы, Тереза услышала вдали стук лошадиных копыт. Балтазар тоже его расслышал; он заметил также, что его кузина, опасаясь, как бы ее не увидели и не опознали в темноте — на ней было белоснежное платье, — с головы до ног завернулась то ли в плащ, то ли в шаль. Владелец Кастро-Дайре шагнул назад, чтобы не попасться на глаза кузине. Тереза, однако же, боязливо оглянувшись, успела увидеть, что кто-то отступил в темноту. Она испугалась и, скинув плащ, вошла в залу, бледная от испуга и с трудом переводя дыхание.

— Что с тобой, дитя мое?! — осведомился отец. — Ты второй раз выходишь из залы и возвращаешься в таком волнении! Тебя что-то беспокоит, Тереза?

— Голова болит, приходится время от времени выходить подышать. Пустяки, папенька.

Тадеу поверил и принялся рассказывать всем и каждому, что у дочери болит голова, не сказал только Балтазару, которого нигде не обнаружил; и дядюшка понял, что племянник вышел.

Тереза также заметила отсутствие кузена и сделала вид, что хочет поискать его, чем весьма угодила старику. Девушка вышла в сад, подбежала к калитке, у которой ждал ее Симан, отворила и срывающимся от волнения голосом проговорила только:

— Уходи, будь здесь завтра в эту же пору; иди, иди!

Слушая эти слова, Симан вглядывался в неизвестного, который подходил к нему, прижимаясь к садовой ограде. Стремянный, первым увидевший этого человека, сделал Симану знак и защемил уздечку лошади между камнями, чтобы быть наготове на случай, если студент не справится с недругом.

Симан Ботельо стоял не двигаясь, и Балтазар Коутиньо остановился на расстоянии шести шагов от него. Стремянный медленно подходил к хозяину, но, по его приказу, замер на полдороге. Повернувшись к незнакомцу, студент взвел курки двух своих пистолетов и проговорил:

— Здесь не проезжая дорога. Что вам угодно?

Фидалго не ответил.

— Как бы я не развязал вам язык выстрелом! — настаивал Симан.

— Что вам за дело до меня? — сказал Балтазар. — У вас, сеньор, сдается мне, есть тут какие-то тайны, и, если у меня тоже они есть, разве я обязан исповедоваться?!

Симан, подумав, проговорил:

— За этою стеной стоит дом, где живет лишь одна семья, и в ней лишь одна женщина.

— Нынче вечером в этом доме собралось более сорока женщин, — возразил кузен Терезы. — Если вы, кавалейро[28], ждете одну, я, возможно, жду другую.

— Кто вы, сеньор? — надменно проговорил сын коррежидора.

— Я не знаком с тем, кто задает мне этот вопрос, и знакомиться не собираюсь. Пусть каждый из нас останется при своей безымянности. Доброй ночи.

Балтазар Коутиньо отступил в темноту, подумав: «На что рассчитывать с одной шпагой против двух человек и двух пистолетов?»

Симан Ботельо вскочил на коня и помчался к гостеприимному кузнецу.

Племянник Тадеу де Албукерке вернулся в залу, ничуть не подавая виду, что встревожен. Заметив, что Тереза искоса на него поглядывает, он сумел состроить такую безмятежную мину, что девушка успокоилась. Бедняжка так жаждала остаться в одиночестве, что обрадовалась при виде первых гостей, которые поднялись, собираясь уходить; их примеру последовали все остальные, кроме Балтазара Коутиньо де Кастро-Дайре[29] и его сестер, которые оставались в доме у дядюшки, ибо намеревались прогостить в Визеу неделю.

Остаток ночи Тереза провела без сна за посланием Симану, подробно описывая свои страхи и прося прощения за то, что не уведомила его касательно бала, ибо сошла с ума от радости при вести о том, что он приезжает. Но по поводу условленного свидания никаких изменений в письме не было. Это изумило студента. Он полагал, что незнакомец — не кто иной, как Балтазар Коутиньо, и, стало быть, отец Терезы узнал обо всем в эту же ночь.

Симан в ответ рассказал о встрече с незнакомцем в плаще; но потом, боясь напугать Терезу и не желая лишаться свидания с нею, написал новое письмо, в котором не дал воли ни страху, что ему подстроят засаду, ни даже опасению, что он может запятнать доброе имя девушки. Симану Ботельо казалось, что отважному влюбленному подобает вести себя именно так.

Весь день студент считал томительно долгие часы и временами подумывал о роковых последствиях, которые мог повлечь за собою его безрассудный шаг, если незнакомец, отложивший месть за дерзкий вызов до более удобного случая, и был Балтазар Коутиньо. Но, по мнению Симана, раздумья такого рода были проявлением скорее малодушия, чем благоразумия.

У кузнеца была дочь, двадцатичетырехлетняя девушка, статная, с красивым и грустным лицом. Симан заметил, что она подолгу глядит на него, и осведомился, почему взгляд у нее такой печальный. Мариана зарделась, улыбнулась невесело и отвечала:

— Ваша милость, недобрые у меня предчувствия. Не случилось бы с вами беды…

— Вы бы не говорили так, менина[30], не будь вам что-то обо мне известно.

— Кое-что известно… — проговорила она.

— Стремянный рассказывал?

— Нет, сеньор. Просто отец мой знает папеньку вашей милости, да и вас он знает. И недавно я слышала, отец говорил дяде моему, этому самому стремянному, что вам грозит беда, и ему про то лучше знать, чем кому другому…

— Из-за чего беда?

— Из-за любви к одной благородной барышне из Визеу, у ней двоюродный брат помещик из Кастро-Дайре.

Симан был поражен общеизвестностью своей тайны и уже собрался выведать подробности, когда в надстройку, где происходил разговор, вошел местре[31] кузнец Жоан да Круз. Заслышав шаги отца, девушка проворно выскользнула в другую дверь.

— Прошу прощения, — сказал местре Жоан.

С этими словами он запер изнутри обе двери и уселся на сундуке.

— Вы уж, сеньор фидалго, извините, — продолжал он, расправляя засученные рукава и с трудом застегивая манжеты на широких запястьях, дабы выказать знание светских приличий по части костюма, — извините, что заявляюсь к вам в рубахе; куртку вот не мог сыскать…

— Все превосходно, сеньор Жоан, — прервал его студент.

— Так вот, сеньор, ваш отец оказал мне одну милость, а была милость вот какая. Случилась как-то раз у дверей моей кузницы потасовка, а дело было в том, что мул одного погонщика лягнул кобылу, которую я подковывал, и так лихо лягнул, что сухожилие ей порвал, аккурат вот в этом месте.

Жоан да Круз показал на собственной ноге место, которое повредил кобыле мул, и продолжал:

— У меня молот был в руке, не сдержался я и огрел молотом мула по башке, он и шмякнулся наземь. Хозяин мула, он из Каркана был и большой задира, хвать мушкет, был у него мушкет среди вьюков, и, не сказав худого слова, прямо в меня и выпалил. «Ах ты, черная душа, — я говорю, — мало того, что твой мул мне эту кобылку покалечил, она двадцать монет хозяину стоила, мне теперь платить, ты еще палишь в меня за то, что я тебе мула оглоушил?!»

— А попал он в вас? — полюбопытствовал Симан.

— Попасть попал; но убить не убил, так и знайте, ваша милость; сюда вот, в левую руку, засадил две дробины. Ну, вхожу я в дом, ружьишко беру, над кроватью висело, в изголовье, да палю ему прямо в грудь. Погонщик и свалился, как подкошенный, ахнуть не успел. Взяли меня и отправили в Визеу, я три года там пробыл, а тут папенька вашей милости приехали к нам коррежидором. На меня много кто зубы точил, и все говорили, мол, болтаться мне в петле. Со мной вместе сидел один, отбывал наказание; и говорит он мне, сеньор-де коррежидор очень Богоматерь чтут, особливо семь скорбей ее. Вот раз идут ваш папенька со всем семейством в церковь, я и говорю: «Сеньор коррежидор, заклинаю вас семью скорбями Пресвятой Девы Марии, прикажите мне явиться к вам и всё вашей милости про свое дело доложить». Папенька вашей милости позвали главного пристава и велели имя мое записать. На другой день зовут меня к сеньору коррежидору, я все и рассказал, еще шрамы на руке показал. Ваш папенька выслушали меня и говорят: «Ступай себе, что можно сделать, то сделаю». И вот, сеньор фидалго, вышло мне оправдание, хотя многие говорили, что меня на двери моего же дома повесят. Вот и скажите, сделайте милость, разве не должен я к следам вашего папеньки лбом прикладываться?!

— Вам есть за что благодарить его, сеньор Жоан, сомневаться нечего.

— А вы сделайте милость, еще послушайте. Я, покуда кузнецом не стал, служил ливрейным лакеем в доме помещика из Кастро-Дайре, сеньора Балтазара. Знаете его, ваша милость? Еще бы вам не знать!..

— Слышал имя.

— Вот он одолжил мне десять золотых на обзаведение; но я долг выплатил, слава богу. С полгода назад вызвал он меня в Визеу и посулил мне три десятка золотых, коли окажу я ему одну услугу. «Приказывайте, ваша милость, сеньор фидалго». И тут говорит он мне, надобно убрать одного человека. У меня все внутри так и закипело, потому как, по правде сказать, одно дело, когда человек убивает человека, коли выхода нету, а другое — когда убивать для него ремесло, верно я говорю, как по-вашему?

— Разумеется, — отвечал Симан, уже догадываясь, в чем суть истории. — Кто же был тот, кому желал он смерти?

— Вы, ваша милость… Ну и ну! — проговорил кузнец в изумлении. — Вы даже в лице не изменились, сеньор.

— Я никогда не меняюсь в лице, сеньор Жоан, — отвечал студент.

— Дивлюсь вам!

— А вы, я вижу, не взялись выполнить поручение, — вернулся Симан к теме.

— Не взялся, сеньор; а едва сказал он мне, о ком речь, захотелось мне размозжить ему голову об угол.

— А сказал он, по какой причине велит меня убить?

— Нет, сеньор фидалго; но послушайте дальше. Через неделю после того, как узнал я, что сеньор Балтазар (разрази его гром!) убрался из Визеу, пошел я к сеньору коррежидору и рассказал все как было. Сеньор коррежидор поразмыслили малость и сказали, вы уж простите ваша милость, что скажу я вам всё, что ваиг папенька сказали.

— Говори.

— Стали они потирать себе нос и говорят: «Знаю, в чем дело. Кабы мой повеса думал про свою честь, не стал бы заглядываться на двоюродную этого убийцы. Думает, негодник, я соглашусь, чтобы сын мой связался с дочкой Тадеу де Албукерке!..» Еще разное говорили они, теперь-то не упомню; но узнать я все узнал. Вот, значит, как оно было. Тут приезжаете, стало быть, вы, ваша милость, а прошлой ночью отправились вы в Визеу. Прошу прощения за вольность, только вы, ваша милость, отправились повидаться с барышней, а я чуть было не сорвался за вами следом; но с вами родич мой пошел, а он троих стоит, я и успокоился. Он рассказал мне, кого вы, ваша милость, повстречали у калитки барышнина сада. Коли вы туда воротитесь, сеньор Симан, будьте наготове, худое затевается. Знаю, вы, ваша милость, неробкого десятка; но из-за угла любого прикончить можно. Коли согласны вы, чтобы я с вами пошел, к вашим услугам; а ружьишко, которым я с погонщиком поквитался, никуда не делось, оно и под водой выстрелит, как говорится. Но коли дозволите мне, ваша милость, сказать, что думаю, лучше не ввязываться в ночные переделки. Хотите на ней жениться, попросите у отца разрешения, а в остальном положитесь на меня; лишь бы барышня согласилась, а я мигом хвать ее, да на лошадку, есть тут у меня справная, отец и родич только ушами будут хлопать.

— Спасибо, дружище, — сказал Симан. — Если понадобится, воспользуюсь вашими услугами. Нынче ночью мне, как и в прошлую ночь, надо быть в Визеу. Если появятся какие-то новости, поглядим, что делать. Я полагаюсь на вас, а вы считайте меня своим другом.

Местре Жоан де Круз не стал настаивать. Он занялся ружьишком, затвор которого тщательно осмотрел; и, покуда толковал со стремянным о необходимых мерах предосторожности, он разрядил ружье и зарядил снова особыми мелкими пульками, кои именовал «миндаль для щеголей».

Тем временем Мариана, дочь кузнеца, вошла к Симану Ботельо и сказала ему кротко:

— Так вы все-таки пойдете?

— Пойду, почему бы и нет?!

— Да пребудет с вами Пречистая дева, — проговорила Мариана и тотчас вышла, чтобы скрыть слезы.

VI

В половине одиннадцатого того же дня трое в плащах сошлись в пустынном обычно проулке, на который выходила калитка сада Тадеу де Албукерке. Там они постояли несколько минут, жестикулируя и споря. Среди них был один, речи которого остальные слушали молча и не перебивая. Он наставлял одного из двоих:

— У самой двери не становитесь. Если бы убитого обнаружили в этом месте, подозрения сразу пали бы на меня или на дядюшку. Держитесь порознь и прислушивайтесь, не застучат ли копыта коня. Тут же скорым шагом идите навстречу и стреляйте подальше отсюда.

— Но… — прервал один, — как знать, вчера-то он прискакал верхом, а нынче, может, придет пеший?

— Верно! — поддержал второй.

— Если он придет пешком, я вам дам знать, и вы пойдете за ним следом, пока он не окажется от вас на расстоянии выстрела, но подальше отсюда, понятно? — сказал Балтазар Коутиньо.

— Понятно, сеньор; а что, как он из отцовского дома да шасть сюда: как успеем?

— Он не в отцовском доме, я уверен, уже говорил вам. Хватит болтовни. Схоронитесь за церковью, и не дремать.

Двое разошлись, а Балтазар постоял немного, прислонясь к ограде. Пробило три четверти одиннадцатого. Сеньор Кастро-Дайре приложил ухо к калитке и, заслышав шорох сухих листьев под башмачками Терезы, поспешно удалился.

Едва Балтазар скрылся, с другой стороны показался человек, закутанный в плащ. Не останавливаясь, он быстрым шагом обошел все места, где очертания теней позволяли заподозрить присутствие человека. Затем обогнул церковь, отстоявшую от сада Албукерке шагов на двести. За выступом в укромном простенке, погруженном в тень от колокольни, он увидел две фигуры. Пригляделся к ним и заподозрил неладное; он не узнал стоявших, но, когда скрылся, один из двоих сказал:

— Если это не Жоан да Круз, кузнец, стало быть, это сам дьявол…

— Что ему здесь делать в такое время?

— Откуда мне знать!

— Может, тоже замешан в дельце, как по-твоему?

— Да что, коли замешан, так на нашей стороне. Он же лакеем был у нашего хозяина.

— И денежки на кузню сеньор Балтазар ему дал, тоже известно.

— Так чего ты боишься?

— Бояться не боюсь, а только знаю еще, что от виселицы-то его спас коррежидор…

— Ну и что! Коррежидора эти дела не заботят, он и не знает, что сынок тут.

— Может, оно и так; да все же мне тревожно… Кузнец — головорез из головорезов…

— Эка важность… пуля-то и его прострелит, как любого другого…

Они потолковали еще некоторое время. Из всего, что было сказано, истине несомненно соответствовало одно: человек в плаще был Жоан да Круз, кузнец.

Кузнец отшагал уже с три сотни шагов, когда люди Балтазара заслышали доносившийся издали топот копыт. В тот миг, когда они вышли из прикрытия, Жоан да Круз поспешил навстречу всаднику. Симан взвел курки пистолетов, а стремянный — мушкета.

— Новостей нет‚— сказал кузнец, — но знайте, ваша милость, что вы уже могли бы лежать под копытами коня со свинцовой начинкой в груди.

Стремянный узнал родича и спросил:

— Ты, Жоан?

— Я. Пораньше сюда пришел.

Симан протянул кузнецу руку и проговорил растроганно:

— Вашу руку — хочу пожать руку честного человека.

— Люди в деле узнаются, — отвечал кузнец, — но не будем тратить время на разговоры. Вас тут поджидают, сеньор доктор.

— Поджидают? — переспросил Симан.

— За церковью притаились двое, я их не опознал; но могу поклясться, это слуги сеньора Балтазара. Спешьтесь, пахнет порохом. Говорил я вам, останьтесь; но вы, ваша милость, прискакали, и теперь надо не спасовать.

— Поглядите на меня, я не дрожу, местре Жоан, — сказал коррежидоров сын.

— Знаю, что не дрожите; но враг тут, так что поглядим.

Симан спешился. Кузнец взял коня под уздцы, отвел на несколько шагов подальше и привязал к кольцу, вделанному в стену какого-то постоялого двора.

Возвратясь, он сказал Симану, чтобы тот следовал за ним и за стремянным на расстоянии двадцати шагов; а коли увидит, что они остановились возле сада Албукерке, пускай тоже остановится.

Студент хотел было поспорить, ибо план казался ему унизительным, ведь он оказывался под защитой двоих; но кузнец не дал ему говорить:

— Делайте, как я сказал, сеньор фидалго, — проговорил он властно.

Обшаривая взглядом каждый закоулок, Жоан да Круз и его родич подошли к саду Терезы и увидели, что из-за угла высунулся человек в плаще.

— Пойдем-ка навстречу, — сказал кузнец, — они подались на церковный двор; доктор тем временем успеет войти в сад, а потом воротимся, будем охранять выход.

Оба ускорили шаг, а Симан Ботельо пошел к калитке с пистолетами наготове.

Напротив сада Терезы улица отвесно поднималась вверх, а затем переходила в тенистую аллею.

Когда стук копыт стих, слуги Балтазара вспомнили, как велел им действовать хозяин в том случае, если Симан придет пешком. Они отыскали удобное место, чтобы подстеречь его при выходе, а затем, когда студент подошел к калитке, скрылись в аллее.

— Теперь он у нас в руках, — сказал один.

— Коли не останется там… — отвечал другой, ибо Симан в этот миг вошел в сад и калитка затворилась.

— Но вон идут двое… — сказал тот, что был трусливее, глядя в другой конец аллеи.

— Прямо на нас идут… Изготовь мушкет…

— Лучше убраться подобру-поздорову. Мы ведь не их поджидаем. Пошли-ка отсюда…

Второго не пришлось уговаривать: он скатился с откоса. Его приятель, что был похрабрее, тоже выказал благоразумие, свойственное всем наемным убийцам: последовал за пугливым и подумал, что тот прав, ибо услышал за спиной торопливые шаги преследователей. Когда они завернули за угол сада, им навстречу вышел хозяин и проговорил:

— Бежать вздумали, трусы?

Слуги пристыженно остановились, сжимая мушкеты.

Тут показались Жоан да Круз и стремянный, и Балтазар двинулся на них, заорав:

— Стой!

Кузнец шепнул родичу:

— Говори ты, не хочу, чтобы он меня узнал.

— Кто приказывает? — сказал стремянный.

— Три мушкета, — ответил Балтазар.

— Поморочь-ка их разговором, чтобы доктор успел выйти, — шепнул Жоан да Круз на ухо стремянному.

— Ну что ж, вот мы стали и стоим, — подал голос слуга Симана, — чего вы от нас хотите?

— Я хочу знать, что вы здесь делаете.

— А вы что?

— Без вопросов, — сказал сеньор Кастро-Дайре, не очень решительно шагнув вперед. — Я хочу знать, кто вы.

Местре Жоан шепнул на ухо родичу:

— Скажи ему, что всадишь в него пулю, коли сделает еще шаг.

Стремянный повторил фразу, и Балтазар остановился.

Один из его приспешников отозвал сеньора в сторону и шепнул, что тот из двоих, кто молчит, вроде бы Жоан да Круз. Помещик усомнился и хотел проверить; но кузнец расслышал, что говорит слуга, и сказал родичу:

— Пошли отсюда, они меня узнали.

С этими словами он повернулся и пошел вдоль сада Тадеу де Албукерке. Слуги Балтазара, возликовав при отступлении противника, словно оно сулило им верную победу, поспешили вслед уходящим в убеждении, что те спасаются бегством. Владелец майората хотел было остановить своих молодцов, но те, только что трусившие, теперь жаждали оправдать себя и бежали вдогонку неприятелю столь же ретиво, сколь только что удирали от него.

Симан Ботельо расслышал приглушенные шаги и, видя, что Тереза испугана, приоткрыл садовую калитку, хоть еще не знал, кто идет. Жоан да Круз шутливым тоном осведомился, назначен ли день свадьбы, потому как время не терпит; преследователи уже были видны.

Симан осознал опасность, сжал судорожно руку Терезы и вышел из сада. Собрался было выяснить, кто эти двое, остановившиеся в отдалении; но Жоан да Круз властным тоном, не допускавшим возражения, сказал сыну коррежидора:

— Идите тем же путем, что пришли, и не оглядывайтесь.

Симан направился туда, где стоял его конь. Вскочил на коня, подождал своих невозмутимых телохранителей, не спеша шедших следом. Кузнец и стремянный, подивившись неожиданному исчезновению слуг Балтазара, заподозрили, что те собрались устроить засаду за городом. Кузнец знал одну тайную тропинку, которая могла вывести их к проезжей дороге, и, сообщив о своих подозрениях Симану, предложил тому пуститься во весь опор, а уж они с родичем возьмут дело на себя. Студент был раздосадован такой заботой о его безопасности и попенял обоим за то, что столь низко его ценят. И назло придержал поводья, чтобы кузнец со стремянным не ускоряли шага.

— Езжайте как хотите, — сказал местре Жоан, — мы не по дороге пойдем.

И они взобрались на взгорок, где росли оливы, а потом снова спустились, хоронясь в зарослях дрока, и пошли, держась поближе к стене, параллельной дороге и повторявшей все ее изгибы.

— Тропка пролегает там, где горы сворачивают вбок, — сказал кузнец, — там они и пройдут либо уже прошли. Дорога там идет как раз в расселине вон того холма. Оттуда они и будут палить, спрячутся за пробковые дубки… Давай-ка быстрее.

И они, то выходя на открытые места, то пригибаясь в тени среди деревьев, добрались до насыпи, откуда расслышали шаги двух человек, переходивших по мостку через канаву.

— Не успели мы, — сказал огорченно Жоан да Круз, — выстрелят в него, копыта стучат вон как еще далеко.

Теперь кузнец и стремянный бежали, не боясь, что их увидят, потому что противники уже обогнули холм, у подножья которого пролегала дорога.

— Выстрелят они в него, — повторил кузнец.

— Крикнем отсюда доктору, чтоб остановился.

— Не успеем. Но они-то сами, хоть убьют его, хоть нет, когда поворотят назад, угодят нам в руки.

Кузнец и стремянный миновали мосток и взбирались по откосу, когда услышали два выстрела.

— Давай наверх! — крикнул Жоан да Круз. — Как бы не удрали они по дороге, ежели подстрелили фидалго.

В тревоге и с трудом переводя дыхание, они миновали ровный участок, держа мушкеты наготове. Вопреки предположениям кузнеца, слуги Балтазара выбрали для отступления ту же тропку, по которой пришли, думая, как видно, что телохранители Симана где-то впереди и обшаривают удобные для засады места либо же отстали.

— Они вон там! — сказал стремянный.

— А мы вот здесь, — отвечал кузнец, усаживаясь под холмиком. — Садись-ка и ты, неохота мне за ними бегать.

Убийцы, оказавшись в десяти шагах от наших героев, увидели, как те встают, и бросились в разные стороны: один в виноградник, росший по уступам, другой — в заросли куманики.

— Стреляй в того, что слева! — скомандовал Жоан да Круз.

Два выстрела прозвучали одновременно. Пуля кузнеца уложила одного замертво. Стремянный промахнулся, упустив второго, который застрял в зарослях.

В это время Симан появился на вершине того самого холма, откуда в него стреляли, и поспешил туда, откуда только что донеслось еще два выстрела.

— Вы, сеньор фидалго? — заорал кузнец.

— Я.

— Не убили вас?

— Как будто нет, — отвечал Симан.

— Этот раззява упустил дроздочка, — продолжал Жоан да Круз, — а мой вон он, в винограднике, откинул копыта. Надо бы мне глянуть на его харю…

Кузнец спустился по трем уступам виноградника и, склонившись над мертвецом, проговорил:

— Было бы у меня два мушкета, пошел бы ты в ад не один, душа грошовая.

— Давай-ка сюда, — крикнул стремянный, — брось эту нечисть, сеньор доктор ранен в плечо. Не теряй времени, кровь так и хлещет.

— Я увидел на холме головы двоих, они явно меня поджидали, ну, я и решил, это вы, — рассказывал Симан, а кузнец тем временем сноровисто, как умелый лекарь, перевязывал ему платками раненую руку. — Остановил я коня, крикнул: «Оле! Что слышно?» Те не ответили, я спрыгнул на землю, но не успел ногу из стремени выпростать, как те выстрелили. Я хотел было взобраться на холм, но не смог пробиться сквозь чащобу. Пошел в дальний обход, чтобы найти, где подняться, и лишь тогда заметил, что ранен…

— Царапина, — проговорил Жоан да Круз, — я в этом разбираюсь, фидалго! Привык, немало вылечил ран.

— У ослов? — осведомился раненый с улыбкою.

— И у добрых христиан, сеньор доктор. Слыхали, поди, был в Португалии король, что выше всех лекарей коновала ставил. Ужо покажу вам свою шкуру, вся в рубцах, а к лекарю сроду не наведывался. Дайте мне уксусу и воску, разведенного в оливковом масле, и я вам воскрешу вон ту чертову душу, что слушает, как трава растет.

В этот момент в зарослях, куда прыгнул напарник убитого, послышался шорох листьев.

Жоан да Круз, словно охотничий пес с тончайшим нюхом, навострил уши и проворчал:

— Видно, пахнет паленым!.. Второй-то все еще там, дрожмя дрожит!..

Шорох не прекратился, и вдруг стая птиц, защебетав, вылетела из чащи.

— Там он! — повторил кузнец. — Дайте-ка пистолет, сеньор Симан!

Местре Жоан пустился бегом, и тут же из зарослей вереска и ракитника послышалось громкое шуршанье и треск.

— Ишь, давит хворост, словно дикий кабан! — воскликнул кузнец. — А ну, родич, закидай его камнями, надо выгнать хряка из зарослей!..

По другую сторону пустоши была пашня. Симан, обойдя изгородь, умудрился перебраться в поле, перепрыгнуть через камень, лежавший в канавке.

— Придержите руку, местре, как бы в меня не угодили! — заорал Симан кузнецу.

— Ага, вы уже там, сеньор фидалго? Значит, взяли мы его в кольцо. Уж я выволоку голубчика из норы. Коли упустим его, стало быть, никакое дело на свете нельзя почитать верным.

План оказался правильным. Слуга Балтазара Коутиньо, когда ринулся очертя голову в чащу, вывихнул колено и свалился в беспамятстве. Стремянный не стал проверять, был ли толк от выстрела, поскольку выстрелил наудачу, и не удивился, что беглец остался невредим. Придя в себя, Балтазарев слуга дополз до купы деревьев, в кронах которых заночевали птицы. Но дрозды, вспорхнув, расщебетались, а потому молодчик подался в самую чащобу, рассчитывая таким образом уйти от преследователей; стремянный, однако, швырял во все стороны огромные камни, и некоторые его броски оказались куда более меткими, чем выстрелы. Жоан да Круз вытащил из кармана куртки садовый нож и принялся срезать молодые дубки и дрок вокруг неприятельского убежища. Быстро устав от явно бесполезной работы, он сказал стремянному:

— Высеки огонь, собери на поле охапку-другую сухого жнива, и подожжем заросли, пускай вор ужарится до смерти.

Услышав такие речи, преследуемый настолько расхрабрился от сознания опасности, что, спасаясь бегством, высвободился из чащи, перелез через ограду и выбрался на поле, где стремянный собирал сухое жниво, а Симан дожидался, чем кончится травля. Студент и стремянный подбежали к беглецу в одно и то же время. Тот, видя, что настигнут, упал на колени и, молитвенно простирая руки, стал просить пощады, говоря, что пошел на такое по наущению хозяина. Стремянный приставил было дуло мушкета к его груди, но Симан удержал его руку.

— Не стрелять же в человека, когда он стоит на коленях! — сказал юноша. — Вставай, парень!

— Не могу, сеньор. Нога у меня сломана, бедовать мне теперь всю жизнь калекой!

Тут подоспел кузнец и вскричал:

— Мошенник все еще жив!

И метнулся к нему, изготовив нож.

— Не убивайте человека, сеньор Жоан! — проговорил коррежидоров сын.

— Не убивать?! Здорово сказано! Стало быть, сеньор фидалго, хотите отплатить мне виселицей за то, что сделал я вам доброе дело, пошел с вами… так, что ли?

— Виселицей? — прервал Симан.

— А то нет! Хотите оставить молодчика в живых, чтобы рассказывал направо и налево, как дело было? По-вашему, так лучше? Вы-то, ваша милость, сын важного человека, вам ничего не грозит, а я — кузнец, так что на сей раз могу рассчитывать на верную петлю. Мне такой оборот не по вкусу. Дайте мне разобраться с этим малым самому…

— Не убивайте его, сеньор Жоан, отпустите, прошу вас. От одного свидетеля вреда нам не будет.

— Вон как! — возразил кузнец. — Вы — человек ученый, и, верно, немало знаете, но в правосудии ничего не смыслите, уж простите меня за дерзость. Чтоб судейские обвинение заготовили, и одного свидетеля довольно. Ставлю два против одного, коли сыщется один свидетель — очевидец, да еще четверо с чужого голоса запоют, да фидалго из Кастро-Дайре пустится строить козни, не миновать мне виселицы, так же оно верно, как то, что дважды два четыре.

— Я ни словечка не скажу, отпустите меня, а в Кастро-Дайре ноги моей не будет, — взмолился Балтазаров молодчик.

— Не убивайте его, Жоан да Круз… Идемте отсюда…

— Вот-вот, — подхватил кузнец, — зовите меня по имени!.. Пускай этот прохвост знает наверняка, что я и есть Жоан да Круз!.. По правде сказать, не пойму, ваша милость, с чего вам так хочется, чтобы остался в живых чертов сын, что в вас же стрелял, убить хотел.

— Да, вы правы, но карать несчастного, который не может сопротивляться, — это не по мне.

— А коли он прикончил бы вас, вы бы его покарали? Ответьте-ка, сеньор доктор.

— Пойдемте, — настаивал Симан, — пусть этот несчастный останется здесь.

Местре Жоан поразмыслил, почесывая голову, и недовольно проворчал:

— Пойдемте… Кто врага не уберет, от руки его помрет.

Они уже миновали поле, перебрались через ограду и собирались спуститься на дорогу, когда кузнец воскликнул:

— Мушкет позабыл, к ограде я его прислонил. Ступайте, я мигом.

Стремянный уже вел под уздцы коня, который все это время мирно пощипывал придорожную травку, когда Симан услышал вопли. Он безошибочно определил, что происходит.

— Жоан творит правый суд! — сказал стремянный. — Пускай себе, сеньор хозяин, он знает, что делает.

Вскоре появился Жоан да Круз, вытирая папоротником окровавленный нож.

— Жестокий вы человек, сеньор Жоан, — промолвил студент.

— Никакой я не жестокий, — отвечал кузнец, — неверно вы обо мне судите, сеньор фидалго; а суть в чем — не зря выдумано присловье: «Коли смерть так и так пришла, лучше, чтоб отца забрала: все же из нас двоих я помоложе». Что одного прикончить, что двоих. Взялся за гуж — не говори, что не дюж. Дело надобно до конца доделывать, не то и браться не стоит. Теперь у меня совесть спокойна. Судейские пускай себе ведут дознание, но коли дознаются, так не от этих двоих, что отправил я к дьяволу.

На мгновение Симан испытал ужас перед человекоубийцею и раскаяние при мысли, что связался с таким человеком.

VII

Рана Симана Ботельо оказалась достаточно каверзной и не сразу поддалась лечебной методе кузнеца, поднаторевшего в искусстве врачевания животных. Пуля прошила мышцы левой руки и, видимо, разорвала крупный кровеносный сосуд, ибо кровь было не остановить никакими средствами. Несколько часов спустя после ночной стычки студент свалился в жару, и кузнец приступил к лечению. Стремянный отправился обратно в Коимбру, где должен был распустить слух о том, что Симан Ботельо остался в Порто.

Жажда получить весточку от Терезы изводила нашего героя мучительнее, чем боль и боязнь потерять руку. Жоан да Круз был постоянно настороже, опасаясь, не заподозрили бы его и не затеяли бы дела. Крестьяне, ездившие в город торговать, на обратном пути рассказывали в один голос, что были обнаружены двое убитых и опознаны как слуги одного фидалго из Кастро-Дайре. Никто, однако же, не слышал, чтобы убийство вменялось в вину определенным лицам.

К вечеру того дня Симан получил от Терезы следующее письмо:

«Да поможет тебе бог добраться благополучно до жилища этих добрых людей. Не знаю, что готовится, но есть какая-то тайна, разгадать которую я не могу. Отец просидел все утро, запершись у себя вместе с кузеном; мне запрещено выходить из комнаты. Он приказал отобрать у меня чернильницу, но, к счастью, у меня была припасена еще одна. По воле Пречистой бедная старушка пришла ко мне под окно за милостыней, не то я бы не смогла оповестить ее, чтобы подождала, пока напишу тебе. Она мне что-то говорила, я не разобрала. Помянула про убитых слуг, но я недослышала… Твоя сестрица Рита машет мне рукою за окном твоей комнаты…

Твоя сестрица сказала мне только то, что слуг моего кузена нашли близ дороги убитыми. Теперь я все знаю. Чуть было не сказала ей, что ты здесь, да не успела. Отец поминутно выходит в коридор и шагает взад-вперед, очень громко вздыхая.

Любимый мой Симан, что с тобою?.. Не ранен ли ты? Неужели из-за меня тебе грозит смерть?

Напиши мне обо всем, что знаешь. Я молю Бога об одном, чтобы ты был жив. Беги отсюда; поезжай в Коимбру и жди, быть может, со временем наше положение улучшится. Верь мне, что я, несчастная, буду достойна твоей преданности… Вот старушка вернулась под окно, не хочу слишком ее задерживать… Я спросила ее, не поговаривают ли о тебе; говорит, нет. И да не попустит Бог».

В ответном письме Симан постарался успокоить Терезу. О ране упомянул вскользь, можно было подумать, что она и в лечении не нуждается. Обещал уехать в Коимбру, как только перестанет опасаться, что его отсутствие причинит Терезе страдания. Умолял оповестить его, как только ее отец захочет привести в исполнение угрозу и отправить дочь в монастырь.

Между тем Балтазар Коутиньо, будучи вызван к судейским властям, дабы содействовать начатому дознанию, показал, что убитые действительно служили у него в доме и сопровождали его самого и родных его в Визеу. Он добавил, что не знает, были ли у них недруги в этом городе, и ни против кого не питает и самомалейших подозрений.

Люди, жившие по соседству от места, где были обнаружены тела, могли лишь засвидетельствовать, что поздней ночью услышали два выстрела одновременно, а немного спустя — третий. Лишь один из соседей добавил подробность, которая, однако же, не пролила света на расследуемое дело, а именно заросли неподалеку от места преступления были частью повырублены. Вершители правосудия так и остались во мраке неведения.

Тадеу де Албукерке участвовал в покушении на жизнь Симана Ботельо. Он сам посоветовал убрать юношу, когда племянник донес ему, по какой причине Тереза так часто выбегала из залы в бальную ночь. И старый Албукерке, и молодой Коутиньо были заинтересованы в том, чтобы скрыть все улики, которые могли бы доказать их причастность к таинственному двойному убийству. Слуги не стоили отмщения, которое неизбежно поставило бы под угрозу доброе имя господ. Никаких доказательств, порочащих Симана Ботельо, у Албукерке и у Коутиньо не было. Оба предполагали, что теперь он на пути в Коимбру либо скрывается в доме у отца. Правда, они могли потешить себя надеждой, что юноша ранен и скончается вдали от места, где на него напали.

Что касается Терезы, Албукерке решил заточить ее в один из монастырей в Порто и выбрал Моншике, где настоятельницей была одна его близкая родственница. Отписал ей, прося подготовить кельи для Терезы, а также своему поверенному, дабы тот позаботился получить церковное разрешение. Но поскольку старик опасался, как бы чего не случилось за то время, что потребуется на получение разрешения, он решил поместить Терезу покуда в один из монастырей Визеу.

Тереза только успела прочесть и спрятать на груди ответ Симана, каждую строчку которого затвердила на память и который передала ей нищенка в сумерках, когда отец вошел к ней в комнату и приказал одеться. Девушка повиновалась, накинув плащ и взяв платок.

— Оденьтесь, как подобает вашему званию: вспомните, что вы покуда носите мои фамилии, — сказал сурово отец.

— Я думала, чтобы выйти вечером, незачем одеваться наряднее… — проговорила Тереза.

— А вы знаете, куда пойдете, сеньора?

— Не знаю, отец.

— Так вот одевайтесь и не перечьте.

— Но, отец, погодите немного.

— Слушаю.

— Если вы решили выдать меня за кузена…

— То — что?

— То я не пойду. Умру, и умру с радостью, но замуж за кузена не пойду.

— Он и сам того не хочет. Вы недостойны Балтазара Коутиньо, сеньора. Мужчина моей крови не возьмет в жены женщину, которая по ночам беседует в саду с любовниками. Одевайтесь живее, вы отправитесь в монастырь.

— Сейчас, отец. Об этом я и сама не раз просила.

— Без рассуждений. Одеваться, да поживей. Вас ждут кузины, они вас проводят.

Оставшись одна, Тереза залилась слезами и хотела написать Симану. Но кто передаст ему письмо в такую пору? Она помолилась перед алтарем Пречистой девы, которой давно уже поведала тайну своей любви, на коленях прося Богоматерь помочь ей и послать Симану сил перенести случившееся и сохранить верность, какие бы муки ни выпали ему на долю. Затем оделась, спрятав на груди сверточек, в котором были бумага, пузырек чернил и пачка писем Симана. Вышла из комнаты, бросив увлажненный слезами взгляд на образ Пречистой, и, увидев отца, попросила дозволения взять святой образ с собою.

— Там у вас будут другие, — отвечал тот. — Были бы вы столь же стыдливы, сколь набожны, выпала бы вам жизнь счастливее той, что вас ждет.

Одна из кузин, сестрица Балтазара, отозвала Терезу в сторону и прошептала:

— Кузиночка, ты еще можешь все уладить…

— Каким же образом? — осведомилась Тереза с деланной серьезностью.

— Скажи отцу, что решилась пойти замуж за братца Балтазара.

— Кузен сам не хочет, — отвечала Тереза с улыбкою.

— Кто тебе сказал, Тереза, душенька?

— Отец.

— Больше его слушай, братец с ума по тебе сходит. Хочешь, я с ним поговорю?

— Чего ради?

— Ради нашего общего счастья.

— Ты шутишь, кузина! — возразила Тереза. — Я выказала бы бессердечие, стань я твоею невесткой. Твой братец знает наверное, что я люблю другого. Я хотела бы жить ради него, но если кому-то угодно, чтобы я из-за него умерла, что ж, буду благословлять своих палачей. Можешь передать все это кузену Балтазару, да поспеши, как бы не позабыла.

— Что ж, идем? — проговорил старик.

— Я готова, отец.

Дверь монастырской привратницкой отворилась. Тереза вошла, не уронив ни слезинки. Поцеловала отцу руку, которую тот не решился отдернуть при монахинях. Приветливо попрощалась с кузинами; и, когда дверь закрылась, воскликнула, к великому изумлению монахинь:

— Я свободна как никогда. Свобода сердца важней всего на свете.

Монашки переглянулись, как будто слово «сердце» прозвучало еретически, кощунственно в дому господнем.

— Что вы говорите, менина? — вопросила настоятельница, разглядывая Терезу поверх очков и утирая нос после понюшки табака платком из Алкобасы[32].

— Я сказала, что мне здесь хорошо, моя сеньора.

— Не говорите «моя сеньора», — прервала Терезу матушка письмоводительница.

— А как надобно?

— Говорите «наша матушка настоятельница».

— Так вот, наша матушка настоятельница, я сказала, что мне здесь очень хорошо.

— Но кто приходит в сии домы господни, тот не для того приходит, дабы ему здесь было хорошо, — изрекла наша матушка настоятельница.

— Не для того?! — переспросила Тереза с простодушным изумлением.

— Кто сюда приходит, менина, должен смириться духом и оставить за дверьми все страсти мирские. А то как же! Вот перед вами матушка наставница послушниц — она направляет их и наставляет.

Тереза не стала перечить: почтительно поклонилась матушке наставнице и последовала за настоятельницей. Наша матушка вошла к себе в покои и сказала Терезе, что та будет ее гостьей на все то время, покуда останется здесь; и добавила, что не знает, остановит ли отец выбор на этом монастыре или предпочтет другой.

— Не все ли равно, здесь или в другом месте, — проговорила Тереза.

— Как сказать. Ваш папенька, возможно, пожелает, менина, чтоб вы приняли пострижение в монастыре богатого ордена, у бенедиктинок или бернардинок.

— Пострижение! — воскликнула Тереза. — Но я не хочу быть монахиней ни здесь, ни в другом месте.

— Вы станете ею, сеньора, коль это угодно вашему отцу.

— Монахиней?! Никто не может меня принудить! — упорствовала Тереза.

— Так-то оно так, — возразила настоятельница, — но ведь вам, менина, целый год ходить в послушницах, так что вам с лихвою хватит времени привыкнуть к монастырскому житью, и вы увидите, что оно и для тела самое пользительное, и самое спасительное для души.

— Но вы же сказали, наша матушка, — заметила Тереза, улыбаясь, словно ирония вошла у нее в привычку, — что в дома сии никто не приходит, дабы ему было хорошо…

— Так уж принято говорить, менина. Всем нам надобно умерщвлять плоть и дух, хор и богослужения тоже трудов от нас требуют, а душа-то ко всему этому не всегда лежит. Вот и подумайте сами. Но по сравнению с тем, как в миру живется, монастырь — сущий рай. Нету здесь страстей, нету забот, что сна людей лишают, и голодом не маешься, слава те, Господи. Живем мы тут дружно, аки ангелы при Господе. Чего одна хочет, того и все желают. У нас, менина, не сыскать ни злословия, ни козней, ни сплетен. Ну, а там, как Бог даст. Я пойду в поварню, возьму для вас ужин, менина, и тотчас вернусь. А с вами останутся сеньора матушка органистка, сама кротость голубиная, и наша матушка наставница, она лучше, чем я, объяснит, что такое добродетель в сих святых стенах.

Едва настоятельница скрылась за дверью, органистка сказала наставнице:

— Вот врунья-то!

— А уж глупа! — подхватила та. — Вы, менина, не доверяйте ей, мошеннице, попросите папеньку, чтобы велел поселить вас с кем другим, а настоятельша — первая интриганка на весь монастырь. С тех пор как стукнуло ей шестьдесят, она о мирских страстях толкует, словно досконально их знает. Покуда была молоденькая, пуще всех других сестер позорила монастырь, а когда состарилась, стала всеобщим посмешищем: все еще хотела любить и быть любимой; теперь же это страшилище знай проповедничает да от запоров лечится.

Тереза при всем своем горе не могла сдержать смех, вспомнив, что, по словам матушки настоятельницы, невесты господни живут здесь, аки ангелы при Господе.

Вскоре вошла настоятельница с ужином, и обе монахини ретировались.

— Что скажете, менина, об этих двух сестрах? — осведомилась настоятельница.

— По-моему, очень славные.

Старуха растянула губы, облепленные волоконцами нюхательного табака, и пробурчала:

— Гм-м… ладно уж, ладно!.. Эти еще не худшие, а все же могли бы быть и получше… Ну-ка, к столу, менина, вот две куриных ножки и бульончик такой, что ангелы не отказались бы.

— Благодарю, я не буду есть, сеньора, — отвечала Тереза.

— Это еще что за новости! Как так — не будете есть?! Вы должны есть: без еды человеку не выжить. Страсти… да ну их к шуту!.. Кто всегда внакладе остается, так это женщины, молодцам-то терять нечего!.. Вот я, слава те Господи, доныне знать не знаю, что такое страсти; но коли проживешь в монастыре пятьдесят пять годков, наберешься опыта, глядя, как маются всякие сумасбродки. Да что далеко искать, вот эти две, что сейчас вышли, немало наглупили, прости меня, Господи, коли грешу. Органистке-то добрых сорок сравнялось, а все торчит в приемной, фигли-мигли разводит, а вторая, хоть и наставница послушниц, наставница-то она, потому как не нашлось другой, чтоб за это дело взялась, а, ежели я не держала бы ее под присмотром, она бы мне всех девчонок перепортила.

Сия душеспасительная и человеколюбивая речь была прервана приходом матушки письмоводительницы, каковая, ковыряя во рту зубочисткой, явилась попросить у настоятельницы стопочку желудочного винца, коим та ежевечерне ее угощала.

— А я как раз толковала барышне, что за штучки органистка и наставница, — сказала настоятельница.

— Да уж, обе хороши! Только что пошли обе в келью привратницы. Они вам сейчас, менина, косточки перемывают, до того злоязычные, никого не щадят.

— Ты бы не пошла послушать, душечка? — предложила настоятельница.

Письмоводительница, довольная сим заданием, бесшумно скользнула по коридору и прильнула ухом к одной двери, из-за которой доносились взрывы пронзительного хохота.

Настоятельница меж тем объясняла Терезе:

— Письмоводительница — девчонка неплохая; один у нее изъян: любит хлебнуть лишку, а когда переберет, никакого с ней сладу. У нее кругленький капиталец, но все помесячные она тратит на выпивку, иной раз на хорах до того фальшивит, сущая беда. Других-то изъянов нету, чистая душа и в дружбе хороша. Хотя, по правде, бывает (тут настоятельница выглянула, не подслушивают ли, и закрыла дверь изнутри), бывает иной раз, когда захмелеет, дает волю языку, у всех подружек изъянец сыщет. На меня тут наклепала напраслину, мол, когда я подышать выходила, так я затем же, мол, выходила, за чем и другие сестры. Вот уж бесстыжая! Говорила бы какая другая, куда ни шло; но уж она-то сама какова: вечно у нее всякие шалопаи-ухажеры, она с ними пьянствует в приемной; уж как она меня разогорчила; хотя кто в этом мире безгрешен!.. Хорошая она девчонка… вот если бы не этот треклятый порок…

Но тут зазвонили к вечерней службе, достопочтенная настоятельница проглотила второй бокал желудочного и попросила Терезу подождать четверть часика, она пойдет попоет и скоро воротится. Только она удалилась, вошла письмоводительница; Тереза в это время, прижимая к щекам ладони, твердила про себя: «Монастырь, боже правый! И это монастырь!»

— Вы в одиночестве, менина? — проговорила письмоводительница.

— В одиночестве, моя сеньора.

— Стало быть, она, невежа, ушла и оставила гостью одну-одинешеньку? Сразу видно, жестянщикова дочка!.. А ведь могла бы выучиться учтивому обхождению, вон сколько времени тут обретается… Мне тоже надобно было на хоры, да не пойду, составлю вам компанию, менина.

— Ступайте, ступайте, моя сеньора, мне и одной хорошо, — промолвила Тереза, надеясь, что сможет излить в слезах свое горе.

— Ни за что не пойду!.. А то еще станет вам боязно, менина; да настоятельница скоро пожалует. Она, коли есть повод удрать с хоров, долго там не задержится. Бьюсь об заклад, небось наговаривала на меня?

— Нет, моя сеньора, напротив…

— Ну-ну, менина, говорите правду! Я знаю, она, цапля старая, ни о ком хорошо не отзовется. Все у нее распутницы да пьяницы.

— Нет, ничего подобного, моя сеньора; ничего она мне не говорила ни об одной из сестер.

— А ежели и сказала, пускай себе. Сама вино не пьет, а лакает: губка ходячая. А уж насчет распутства — было бы у меня столько тысяч крузадо[33], сколько у нее любовников! Вы только вообразите себе, менина!..

Письмоводительница выпила бокал вина из запасов настоятельницы и продолжала:

— Только вообразите себе! Она же древнее древнего. Когда я постриглась, она была такая же старая, как теперь, невелика разница. А я двадцать седьмой год монашествую; вот и прикиньте, менина, сколько арроб[34] табаку она вынюхала своим носищем! Так вот, хотите — верьте, хотите — нет, я знала больше дюжины ее хахалей, не говоря уж про отца капеллана, он и посейчас заботится, чтобы погребец у нее не пустовал, за наш счет, само собой. Тратит на себя монастырские доходы. Я письмоводительница, знаю, сколько она ворует. Меня уж такое горе берет, что вы, менина, должны гостить у нее, у лицемерки. Не поддавайтесь на лживые ее уловки, мой ангелочек. Я знаю, ваш папенька загодя послал переговорить с нею и передал ей, чтоб она вам не разрешала ни писать писем, ни получать; но глядите, дочь моя, коли захотите писать, я предоставлю вам чернильницу, бумагу, сургуч и собственную келью, пишите себе на здоровье. А если вам кто захочет писать, пускай пишет на мое имя; я зовусь Дионизия да Имакулада Консейсан[35].

— Премного благодарна, моя сеньора, — сказала Тереза. — Мне бы очень хотелось оповестить кое о чем одну бедную женщину, живет она в тупике, что зовется…

— Пишите кому хотите, менина. Едва рассветет, я сразу пошлю. Не беспокойтесь. Никому не доверяйте, только мне. Помните, и наставница послушниц, и органистка — обе двоедушные. С ними не откровенничайте: коли окажете им доверие, вы погибли. Вот она, ползет, улитка… Поговорим о другом…

Настоятельница уже была в дверях, а письмоводительница продолжала:

— Нет на свете жизни приятнее, чем монастырская, право слово, когда настоятельница такая, как наша, с нею нам повезло… Ах, это ты, душенька? А мы как раз о тебе злословим!

— Я знаю, что ты обо мне никогда не злословишь, — сказала настоятельница, подмигнув Терезе. — Вот барышня может подтвердить, как я тебя нахваливала…

— А что я о тебе говорила, — отвечала сестра Дионизия, — про то можешь не спрашивать, сама, слава богу, слышала. Ох, кабы можно было отозваться так же о прочих сестрах, ведь обитель позорят: строят козни, спасения нету — такие греховодницы.

— Так на хоры-то не пойдешь, Нини? — полюбопытствовала настоятельница.

— Поздно уж… Отпустишь мне грешок-то?

— Отпущу, отпущу, а эпитимью наложу такую — выпить стопочку…

— Желудочного?

— Чего ж еще!..

Дионизия исполнила эпитимью и удалилась, дабы, сказала она, дать матушке настоятельнице помолиться.

Не будем больше тратить слов на описание воистину евангельского и назидательного образа жизни, принятого в обители, куда Тадеу де Албукерке отправил дочь, дабы дышала чистейшим воздухом, достойным ангелов небесных, покуда в монастыре Моншике ей готовится более радикальное очищение от порочных наклонностей.

За эти два часа монастырской жизни сердце Терезы переполнилось горечью и отвращением. Она и не ведала, что такое бывает на свете. О монастырях она была наслышана как о прибежищах добродетели, невинности и надежд на вечное блаженство. Тереза прочла несколько писем своей тетушки, настоятельницы монастыря Моншике, и по ним составила себе мнение, что тетушка ее — святая. Что касается доминиканок, в обители которых она теперь оказалась, от старых и благочестивых дворянок Визеу Тереза слышала хвалы их добродетельности, их благотворительности, превосходившей все вероятия, и даже их способности творить чудеса. Какое великое разочарование — и в то же время как жаждала она бежать отсюда!

Кровать Терезы стояла в келье у настоятельницы, за муслиновой занавескою.

Когда настоятельница сказала девушке, что та, если хочет, может ложиться, Тереза спросила, нельзя ли ей написать отцу. Монахиня отвечала, что писать лучше завтра, хоть сеньор Албукерке и приказал, чтобы дочь ему не писала; но все же, прибавила настоятельница, она сама запрещать не будет, если в келье найдутся бумага и чернила.

Тереза легла, а настоятельница преклонила колени перед аналоем и стала молиться вполголоса. Если шепоток ее и мешал гостье, все же ей не на что было особенно жаловаться, ибо, повторяя «Отче наш», настоятельница так клевала носом, что до «Аве Мария» не добралась. Встала с колен, пошатнувшись в лад покачнувшимся на аналое статуэткам святых, легла и тут же захрапела.

Тереза осторожно раздвинула занавески и вынула из-под платья бумагу и чернильницу с завинчивающейся крышкой.

Лампадка, теплившаяся на аналое, отбрасывала слабенький свет на стул, где Тереза сложила одежду. Девушка соскользнула с постели, устроилась на коленях перед стулом и стала писать Симану письмо, подробно пересказывая события дня. Заканчивалось письмо так:

«Не бойся за меня, Симан. Все эти испытания кажутся мне легкими по сравнению с теми, которые выпали из-за меня тебе на долю. Беды не поколеблют моей твердости и не должны устрашать тебя в твоих замыслах. Это всего лишь несколько ненастных дней, не более. Если отец мой примет какое-то новое решение, я оповещу тебя, как только смогу. Если же вестей от меня нет, причина лишь та, что у меня нет возможности писать. Люби меня и в несчастии, ибо, думаю, несчастливцы всех более нуждаются в любви и поддержке. Попробую забыться сном. Как грустно, любимый… Прощай».

VIII

Когда Мариана, кузнецова дочь, увидела, что отец перевязывает раненую руку Симана, она потеряла сознание. Жоан да Круз громогласно расхохотался при виде этакой слабости, а студенту она показалась проявлением чувствительности, странным для женщины, привыкшей лечить раны, которыми бывал обычно разукрашен отец ее по возвращении с ярмарок и из святых мест.

— Когда ходил я в Ламего поклониться Богоматери Целительнице, года еще не прошло, воротился с двумя дырками в черепе, так она и обкорнала мне волосы сама, и бритвой голову выбрила, — сказал кузнец. — Как я погляжу, при виде вашей крови, сеньор фидалго, нутро у девчонки не выдержало!.. Хорошенькое дело! У меня своих забот хватает, я хотел, чтобы дочка была при моем болящем за сиделку… Согласна ты быть при нем за сиделку? — спросил он девушку, когда она открыла глаза; выражение лица у нее было такое, словно она стыдилась своей слабости.

— С превеликой радостью, коли на то ваша воля, отец.

— Так вот, девушка, ты собиралась сесть с шитьем на веранде, садись-ка лучше у изголовья сеньора Симана. Почаще давай ему отвару да присматривай за раной; покуда она такая темная, не скупись на уксус. Веди с ним разговоры, не давай ему с ума сходить, и пускай не пишет особо много, оно вредно, на больную-то голову. А вы, ваша милость, церемоний не разводите, не зовите ее «мениной», не барышня. Вы с ней попроще: девушка, дай-ка отвару; девушка, обмой мне руку; наложи-ка примочку; и без тонкостей. Она здесь при вас все равно что служанка, я ведь уже сказал ей: кабы не ваш папенька, она бы давно побиралась, а то и хуже. Верно, мог я оставить ей кой-какие средствица, заработанные в поте лица у наковальни за десять лет, в придачу к четырем сотням мильрейсов, что я получил в наследство от моей матушки, земля ей пухом; но вы же знаете, ваша милость, что ежели бы отправили меня на виселицу либо за море, заявились бы сюда судейские и все к рукам прибрали бы в возмещение издержек.

— Если у вас недурное хозяйство, — заметил Симан, — вы, при желании, можете выдать ее замуж в зажиточный крестьянский дом.

— Кабы она сама захотела. Ей много кто в мужья набивается, вон даже церковный ризничий к ней сватался, ежели я отпишу ей все, чем владею: худо-бедно, а на четыре тысячки добрых крузадо наберется; вся беда в том, что девчонка сама не хочет замуж, да и мне не больно охота жить без нее, ведь на нее и тружусь как вол. Кабы не она, фидалго, я немало глупостей натворил бы. Когда иду на ярмарку либо поклониться святыне, коли беру ее с собой, и сам не бью, и бит не бываю, а коли один отправлюсь, наверняка беда приключится. Девчонка уже знает, когда мне вино в голову ударит, потащит меня за куртку и тишком уведет от греха подальше. Коли позовет меня кто распить еще четвертушку, она не пускает, а мне-то любо слушаться девчонку, потому как она меня просит не ходить ради материной души. Уж как начнет она меня умолять ради души святой моей женушки, я прямо сам не свой, не знаю, на каком я свете.

Мариана слушала, прикрывая нижнюю часть лица белоснежным льняным передником. Симан наслаждался простотою этой деревенской картины, прекрасной в своей естественности.

Жоана позвали подковать лошадь, и он заключил на прощание:

— Все сказано, девушка; оставляю нашего недужного на твое попечение; ухаживай за ним, словно он брат тебе либо муж.

При последнем слове, прозвучавшем так же естественно, как все, что говорил кузнец, Мариана зарделась.

Она стояла, прислонясь к дверям спаленки Симана.

— Экой скверный гость поселился у вас в доме, Мариана! — проговорил студент. — Пришлось вам стать сиделкой при больном, а так сидели бы за шитьем на веранде да болтали бы с мимоидущими…

— На что мне это! — отвечала девушка, встряхивая передник и с ребяческой грацией поправляя на талии поясок.

— Присядьте, Мариана; ваш отец велел, чтобы вы сели… Возьмите свое шитье, а мне дайте бумагу и карандаш, они у меня в бумажнике.

— Но отец сказал еще, чтобы я не давала вам писать… — возразила девушка с улыбкой.

— Всего несколько слов, никакого вреда не будет.

— Поразмыслите над тем, что делаете… — промолвила Мариана, подавая студенту бумагу и карандаш. — Что, как одно письмо потеряется и все откроется…

— Что — все, Мариана? Вы что-нибудь знаете?

— Дурочкой надобно быть, чтобы не знать. Разве не говорила я вам, что знаю о ваших чувствах к одной благородной барышне из Визеу?

— Говорили; ну и что же?

— Случилось то, чего я опасалась. Вы, ваша милость, лежите здесь раненый, а люди только и толкуют, что о двух убитых, которых нашли близ дороги.

— Какое я имею отношение к двум убитым, которых нашли близ дороги?

— Чего ради вы снова хитрите? Разве не знаю я, что убитые оба состояли на службе у двоюродного брата этой сеньоры? Сдается мне, вы, ваша милость, мне не доверяете, хотите сохранить тайну, а я бы дорого дала, чтобы никто этой тайны не узнал, и с вами, сеньор Симан, да и с моим батюшкой не приключилось бед и похуже…

— Вы правы, Мариана, мне не следовало скрывать от вас недоброй встречи, что у нас вышла…

— Дал бы Бог, чтобы она была последней!.. Уж как я молила Христа Спасителя, чтобы исцелил вас от этой страсти… Боязно мне, что самое-то худое вам еще предстоит…

— Нет, менина, все кончится вот как: я, лишь только поправлюсь, уеду в Коимбру, а городская барышня останется у себя дома.

— Коли так будет, поставлю два арратела[36] восковых свечек Христу Спасителю, уже обещала; но подсказывает мне сердце, что не будет так, как вы говорите, ваша милость…

— Я признателен вам, Мариана, за вашу доброту ко мне, — растроганно проговорил Симан. — Не знаю, чем заслужил я вашу дружбу.

— Довольно и того, что батюшка ваш сделал для моего отца, — сказала девушка, утирая слезы. — Что сталось бы со мною без него, коли отправился бы он на виселицу, как люди пророчили! Я еще малолетка была, когда он сидел в тюрьме. Всего-то мне было тринадцать, но уже порешила, что брошусь в колодезь, коли приговорят его к смерти. Кабы сослали его, я бы с ним уехала, умерла бы там, где он бы смерть нашел. Каждый день молю Господа бога послать вашему папеньке столько радостей, сколько звездочек на небе. Нарочно в город ходила ноги поцеловать вашей маменьке, и сестриц ваших видела, одна, младшенькая, юбку мне подарила из шелковой саржи, я ее до сих пор, словно святыню, берегу. С той поры всякий раз, как на ярмарку пойду, сделаю, бывало, круг: может, увижу у окошка сеньору дону Ритинью; и вас, сеньор Симан, сколько раз видела. Вы, может, не знаете, я пила из источника, когда вы, ваша милость, тому два или три года, поколотили слуг, такая была потасовка, светопреставление. Я отцу рассказала, он аж по земле катался со смеху-то… А потом уж я больше ни разу вашу милость не видела, покуда не приехали вы с моим дядюшкой из Коимбры; но я уже знала, быть беде, потому как привиделся мне сон: кровь, много крови, а я плачу, потому как вижу — яма глубокая-глубокая, и падает туда один человек, очень мне дорогой…

— Всего лишь сон, Мариана!

— Сон-то сон, да мне коли что приснится, уж непременно сбудется. Перед тем как отец мой убил погонщика, приснилось мне, будто вижу, что он в кого-то стреляет; а незадолго до матушкиной смерти я проснулась вся в слезах: по ней плачу; она после того всего два месяца прожила. Городские над снами смеются, но Господь знает, зачем сны посылает… Вот и отец идет… Христос Спаситель! Не с худою ли вестью?..

Жоан да Круз вошел, держа письмо, доставленное все тою же нищенкой. Пока Симан читал письмо из монастыря, Мариана не сводила больших голубых глаз с лица студента, и всякий раз, когда он морщил лоб, сердце ее тревожно сжималось. Не в силах совладать с беспокойством, девушка спросила:

— Худые вести?

— Слишком осмелела, девчонка, — проворчал кузнец.

— Нет-нет, — прервал его студент, — ничего худого, Мариана. Сеньор Жоан, позвольте мне считать дочь вашу другом, поверьте, люди в несчастии умеют ценить друзей.

— Так-то оно так; да я вот не осмелился бы спросить, о чем письмо.

— Я и не спрашивала, отец; просто почудилось мне, что сеньор Симан огорчился тому, что прочел.

— И вы не ошиблись, — отвечал раненый; повернувшись к кузнецу, он добавил: — Отец запер Терезу в монастырь.

— Вот негодяй, — проговорил кузнец и бессознательно встряхнул руками, словно стиснув чей-то затылок.

В этот миг пристальный наблюдатель мог бы заметить в глазах у Марианы искорку простодушной радости.

Симан сел на своем ложе и стал писать, положив бумагу на стул, который Мариана успела придвинуть поближе.

— Покуда вы пишете, пойду погляжу, как там отварчик, небось закипает.

«Необходимо вызволить тебя оттуда, — писал Симан. — Ведь есть же какая-то возможность бежать из этого монастыря. Поищи ее и напиши мне, какого числа и в какой час ночной поры я должен ждать тебя. Если тебе не удастся бежать, монастырские двери распахнет мой гнев. Если тебя отправят в другой монастырь, более отдаленный, предупреди меня, чтобы я мог, один или с чьей-то помощью, похитить тебя по дороге. Ты должна собраться с духом и не страшиться дерзновенности моего чувства. Ты моя! На что мне жизнь, если не на то, чтобы, жертвуя ею, спасти тебя! Верю в тебя, Тереза, верю! Ты будешь верна мне в жизни и в смерти. Не будь долготерпеливой в страданиях, будь отважной в борьбе. Когда отцовская власть оскорбительна, подчиняться позорно. Пиши мне всякий раз, когда сможешь. Я почти выздоровел. Скажи мне слово, позови меня, и я почувствую, что от потери крови силы сердца не идут на убыль».

Симан попросил свой бумажник, достал серебряные монеты и вручил кузнецу, прося передать их нищенке вместе с письмом.

Затем он стал перечитывать Терезино письмо и вспоминать свой ответ.

Местре Жоан вошел в кухню и сказал Мариане:

— Есть у меня одно подозрение, девушка.

— Какое, отец?

— У нашего недужного денег нету.

— Почему вы так думаете, батюшка?

— Да попросил он меня дать ему бумажник, и весу в бумажнике было, словно в свином пузыре, ежели его надуть. Не дает мне покою это дело. Хотел я предложить ему денег, да не знаю, как подступиться…

— Я над этим поразмыслю, батюшка, — сказала задумчиво Мариана.

— Да-да, покумекай-ка ты, у тебя оно лучше получается, чем у меня.

— Коли вы, отец, не хотите трогать свои четыре сотни, у меня есть деньги, что я за телков выручила, одиннадцать золотых без четвертушки.

— Тогда вот что: подумай, как бы сделать так, чтоб он не закобенился.

«Закобениться» на языке местре Жоана, не отличавшемся изысканностью, означало «засовеститься», «застесняться».

Мариана принесла Симану обед. Но тот, поглощенный какими-то думами, отодвинул миску.

— Что ж вы не кушаете? — проговорила девушка печально.

— Не могу, не хочется, менина; потом. Оставьте меня на некоторое время одного; ступайте, ступайте; не тратьте времени в скучном обществе больного.

— Хотите, чтобы я ушла? Ухожу; и вернусь, как только вы позовете, ваша милость.

Когда Мариана произносила эти слова, глаза ее наполнились слезами.

Симан заметил слезы, и у него мелькнула мысль, что девушка и впрямь преданный друг; но он не сказал ей ни слова.

Студент размышлял о затруднительном своем положении. Мысли, приходившие ему в голову, были явно не из веселых, и сочинители романов редко приписывают такие своим героям. В романах подробно объясняются все коллизии, кроме одной: постыдного безденежья. Сочинители почитают сию тему низменной и плебейской. Изящный слог неохотно повествует об обыденном. Бальзак много пишет о деньгах, но о деньгах, исчисляемых в миллионах: не припомню, чтобы хоть в одной из пятидесяти его книг, которые стоят у меня на полках, юный герой-любовник в антракте своей трагедии размышлял, где бы раздобыть денег, чтобы заплатить портному, либо избавиться от тенет, которые раскинул перед ним ростовщик от кабинета мирового судьи до любого закоулка, требуя выплаты основной суммы и восьмидесяти процентов сверх того. Мэтры словесности неизменно обходят стороною такие заботы. Они отлично знают, что интерес читателя остывает по мере того, как главный персонаж ужимается до размеров персонажика из жалкого кафе или пивнушки, которого денежный читатель избегает инстинктивно, а безденежный — потому что ему своих забот хватает. Низменная проза, признаюсь чистосердечно. Не годится литератору принижать героя, заставляя его размышлять о безденежье тотчас после того, как он написал трепещущей возлюбленной письмо, подобное тому, которое написал Симан Ботельо. При чтении этого письма можно было бы вообразить, что наш юнец расставил по почтовым станциям на всех дорогах страны кареты и пары смирных мулов, дабы доставить прекрасную беглянку в Париж, Венецию, а то и в Японию! Дороги в те времена, может быть, и годились для этой затеи; но я не уверен, что возможно было бы добраться до Японии. Ныне, полагаю, возможно, ибо отовсюду слышу, что у нас полно всевозможных возможностей.

Итак, устами местре Жоана я уже сообщил вам, читатель, что денег у коррежидорова сына не было. Теперь поясню вам, что в тот миг, когда Мариана предложила ему обед, который он отверг, Симан как раз и думал о деньгах.

Полагаю, вот какие мысли его донимали:

Как он заплатит местре Жоану за гостеприимство?

Как отблагодарить Мариану за неусыпные ее попечения?

Если Терезе удастся бежать, из каких средств обеспечить совместное их существование?

Из Коимбры Симан Ботельо выехал, располагая деньгами, которые ежемесячно получал из дому; денег этих было немного, и они почти целиком ушли на то, чтобы взять внаймы лошадь и щедро вознаградить стремянного, которому юноша был обязан знакомством с услужливым кузнецом.

Остатки денег Симан отдал нищенке, передававшей письма. Скверное положение!

Он надумал было написать матери. Но что сказать? Как объяснить свое пребывание в этом доме? Не наведет ли он таким образом правосудие на след тех, кто причастен к таинственной гибели двух слуг Балтазара де Коутиньо?

К тому же Симан слишком хорошо знал, что маменька недолюбливает его; если и прислала бы тайком денег, то так мало, что их едва хватило бы на дорогу до Коимбры. Положение — хуже не придумать!

К счастию, провидение послало уставшему от дум Симану ту милость, которую иной раз дарует несчастливцам, — глубокий сон.

Мариана тихохонько вошла в горницу и, услышав ровное дыхание Симана, осмелилась заглянуть в спаленку. Она накинула муслиновый платок на лицо спящему, над которым жужжал рой мух. Увидела бумажник на низкой скамеечке, взяла и так же тихохонько вышла. Открыла бумажник, увидела бумаги, которые не смогла прочесть, и в одном отделении две монетки по шесть винтенов[37]. Девушка положила бумажник на место, сняла с вешалки панталоны, жилет и куртку испанского покроя. Осмотрела карманы и не обнаружила ни медяка.

Мариана присела в темном уголке и задумалась. Так благородная девушка провела в тревожных размышлениях целый час. Затем встала вдруг, пошла к отцу и долго с ним беседовала. Жоан да Круз слушал, временами возражал, но неизменно сдавался на доводы дочери, а потом наконец проговорил:

— Будь по-твоему, Мариана. Давай свои деньги, не поднимать же сейчас камень в очаге, чтобы достать ларчик с четырьмя сотнями мильрейсов[38]. Какая разница, коли все эти деньги — твои.

Мариана поспешила к своему сундучку, вынула оттуда льняной кошель с серебряными деньгами, а также горстку цепочек, перстеньков и серег. Свои золотые украшения спрятала в шкатулку, а кошелек подала отцу.

Жоан да Круз оседлал кобылку и куда-то ускакал. Мариана пошла к раненому.

Симан проснулся.

— Знаете новость?! — воскликнула девушка, лицо которой выражало испуг и радость, притом совершенно естественные.

— Что такое, Мариана?

— Ваша матушка знает, что ваша милость здесь!

— Знает?! Быть не может! Откуда?

— Мне неведомо; знаю только, что она вызвала к себе моего отца.

— Удивительно!.. А мне не написала?

— Нет, сеньор!.. Коли я верно поняла, ей известно, что вы у нас побыли, сеньор, но она полагает, сейчас вас уже здесь нет, потому и не отписала вам… Может так быть?

— Может; но откуда бы ей узнать?! Если кто-то проведал, что я здесь, как бы не напали на след.

— Едва ли; да коли и заподозрят что-то, свидетелей-то нету. Отец сказал, ему ничуть не боязно. Ладно, будь что будет. Вы сейчас об этом не задумывайтесь. Так отварчик-то нести?

— Несите, Мариана, раз вам угодно. Небо ниспослало мне в вашем лице сестру и друга.

Слова эти и ласковый взгляд Симана так обрадовали девушку, что она растерялась и не нашла ответа.

Мариана возвратилась с «отварчиком»: уменьшительный суффикс был в данном случае оправданным лишь как выразительное средство языка нежности, но никак не вязался с большой и глубокой белой миской и блюдом, на котором красовалось полкурицы, золотистой от жира.

— Так много! — воскликнул Симан с улыбкой.

— Съешьте сколько можете, — сказала девушка, зарумянившись. — Я знаю, городские господа из таких мисок не едят, да у меня нету другой поменьше; и не побрезгуйте, из миски из этой никто не едал, я нарочно в лавку сходила купила, подумалось мне, может, вы вчера отказались от еды, ваша милость, из-за того, что та миска вам противна была.

— Нет, Мариана, не будьте несправедливы, вчера я отказался от еды по той же причине, по которой отказывался сегодня: не хотелось мне, да и сейчас не хочется.

— Тогда поешьте потому, что я прошу… Простите мне такую вольность… Вообразите себе, что вас сестрица ваша просит. Вы же только что сказали мне…

— Что небо ниспослало мне в вашем лице сестру и друга…

— Ну вот…

Симан подумал, что должен принести сию жертву не только ради самосохранения, но и в угоду добросердечной Мариане. У него мелькнула мысль, далекая, впрочем, от всякого тщеславия, что эта кроткая девушка любит его. Выказывать, что он угадал ее тайну, было, по мнению Симана, жестоко: ведь состояние души его не позволяло юноше ни ответить Мариане искренней взаимностью, ни солгать. Однако же заботливость славной девушки не только не огорчала Симана, но была ему приятна. Ни одному человеку не в тягость чья-то безответная любовь. При самых печальных обстоятельствах, при последнем трепете сердца и в последние мгновения жизни мысль о подобной любви приносит радость тому, кто уже не может обрести в ней забвение скорбей либо упрочить с ее помощью уже рвущуюся нить жизни. Гордыня ли сердца человеческого тому причиной или что еще, но любовь, которую нам дарят, возвышает нас в собственных глазах.

Вот почему страстно влюбленный в Терезу юноша не презирал любовь Марианы. Возможно, строгий суд моих читательниц вменит это ему в вину; но если мне будет дозволено высказать мое мнение, вина Симана Ботельо — в слабости природы человеческой: природа — сплошные красоты на небесах, землях и водах и сплошные нелепости, непоследовательность да изъяны, когда речь идет о человеке, хоть он и объявил себя царем всего сущего и в сем монархическом самообмане живет и умирает.

IX

Жоан да Круз пробыл в отлучке два часа. Он вернулся, когда любопытство студента становилось мучительным.

— Уж не схвачен ли ваш отец! — сказал он Мариане.

— Сердце мне ничего такого не подсказывает, а сердце никогда меня не обманывало, — отвечала девушка.

— А что подсказывает вам сердце обо мне, Мариана? — полюбопытствовал Симан. — Знаменует ли моя рана конец моих горестей?

— Скажу вам правду, сеньор Симан… Нет, лучше не надо…

— Скажите, прошу, я верю в то, что вашими устами говорит добрый ангел, живущий у вас в душе. Говорите…

— Ну что ж… Сердце мне подсказывает, что горести ваши еще только начинаются…

Симан внимательно выслушал девушку, но ничего не ответил. Ему смутила душу одна мысль, недобрая и оскорбительная для чистосердечия Марианы: «Уж не намерена ли она отпугнуть меня от Терезы, чтобы снискать мою любовь?»

Так думал Симан, когда вошел кузнец.

— Вот я и воротился, — сказал он с веселым видом. — Матушка ваша посылала за мною…

— Мариана мне сказала… Но как узнала матушка, что я здесь?

— Знала она, что вы здесь гостили; но думала, ваша милость уже отбыли в Коимбру. Не знаю, кто сказал ей, что вы здесь были, да и не спрашивал: людям почтенным вопросов не задают. Сказала она, известно ей, ради кого вы, сеньор, здесь скрывались. Поворчала малость, но я, как мог, ее успокоил, так что ничего не случилось. Спросила меня, что молодой сеньор здесь делает, ведь барышня-то в монастыре. Я в ответ, что ваша милость занедужили, с лошади, мол, свалились. Она спрашивает, есть ли у вас, сеньор, деньги; я сказал, не знаю. Тут пошла она к себе и воротилась с этим сверточком, велела вам передать. Вот он весь как есть, не знаю, сколько тут.

— Ничего не написала?

— Сказала, не может пойти в кабинет, там сеньор коррежидор, — не моргнув глазом, отвечал местре Жоан, — а еще наказала мне передать вашей милости, чтобы вы написали ей уж из Коимбры, потому как стоит проведать вашему папеньке, что молодой сеньор здесь, не миновать большого шуму. Вот какие дела.

— О слугах Балтазара не помянула?

— Ни словечком!.. Да в городе нынче об этом никто не говорит.

— А что сказала она о сеньоре доне Терезе?

— Ничего, только то, что в монастыре она. А теперь, с вашего позволения, пойду прикрою кобылу попоной, вон какая взмыленная. Девушка, неси попону.

В то время как Симан пересчитывал одиннадцать без четвертушки золотых, дивясь непривычной щедрости доны Риты, в соседней комнате Мариана, обнимая отца, восклицала:

— Удался наш обман!..

— Ох, девушка, ты главная обманщица и есть. Все своей головушкой придумала! Но получилось — лучше не бывает, верно? Он проглотил мои россказни, словно конфетинку. А ты осталась без телков; ничего, придет время, взамен телков бычков от него получишь.

— Я ведь не из корысти, отец, — прервала досадливо Мариана.

— Да знаю, тоже мне чудо! А все же, как говорится, кто посеет, тот пожнет.

«Хорошо еще, что Симан не может думать обо мне так, как отец, — сказала мысленно Мариана. — Богу ведомо, никакой корысти я не чаю от того, что делала».

Симан позвал кузнеца и сказал:

— Мой дорогой Жоан, не будь у меня денег, я с легким сердцем принял бы ваши благодеяния и знаю, что вы, добрый человек, оказывали их, не думая о вознаграждении; но раз уж получил я эти деньги, вы должны принять часть на мой прокорм. Знаю, перед вами и вашей доброй дочерью я в неоплатном долгу и никогда обоих вас не забуду. Возьмите эти деньги.

— Сперва дело, потом расчеты, — отвечал кузнец, отдергивая руку, — и без свидетелей, коли Богу будет угодно. Понадобятся мне деньги, скажу. А покуда и кур в курятнике полно, и хлеб каждую неделю печется.

— Но все же примите, — настаивал Симан, — и израсходуйте как вам будет угодно.

— У меня в доме один хозяин, и это — я, — возразил местре Жоан с напускною досадой. — Спрячьте свои деньги, фидалго, и не будем об этом, коли хотите довести дело до конца. И кончен разговор!

В течение последовавших пяти дней Симан регулярно получал письма от Терезы, некоторые были смиренные и ободряющие, в других чувствовалась тоска, граничившая с неистовым отчаянием. В одном письме Тереза писала:

«Мой отец знает, как видно, что ты здесь, и покуда ты здесь останешься, он не возьмет меня из монастыря. Лучше бы тебе уехать в Коимбру и подождать, пока отец позабудет о недавних событиях. Не то, любимый мой супруг, и от него не дождусь я свободы, и не сыщу способа бежать из этого ада. Ты и вообразить себе не можешь, что такое монастырь! Будь я в состоянии принести свое сердце в жертву Господу, мне пришлось бы поискать обитель, воздух которой не был бы так пронизан пороком, как здесь. Думаю, молиться и быть добродетельной можно всюду, только не в этом монастыре».

В другом письме она писала так:

«Не бросай меня одну, Симан; не уезжай в Коимбру. Боюсь, отец захочет перевести меня из этого монастыря в другой, построже. Одна монахиня сказала мне, что я здесь не останусь; другая сообщила за верное, что отец хлопочет о том, чтобы пристроить меня в один монастырь в Порто. Больше всего меня угнетает, хоть и не вынудит сдаться, то, что, насколько я знаю, отец намерен заставить меня принять пострижение. Но какие бы проявления его ярости и самоуправства ни представлялись моему воображению, ничто не вынудит у меня согласия на удел монахини. Я не могу принять постриг, если не пробуду в послушницах год, причем должна трижды быть спрошена, согласна ли; всякий раз буду отвечать «нет». Если бы я могла бежать отсюда!.. Вчера я ходила вдоль ограды и увидела ворота, выходящие на дорогу. Я выведала, что эти ворота иногда открывают, чтобы впустить возы с дровами; но, к несчастию, ворота остаются на запоре до начала зимы. Если мне не удастся бежать раньше, мой дорогой Симан, дождемся зимы».

Меж тем хлопоты Тадеу де Албукерке в скором времени увенчались полным успехом. Настоятельница Моншике, монахиня, преисполненная высоких добродетелей, пребывала в уверенности, что дочь ее кузена жаждет удалиться в монастырь из великого благочестия и любви к Господу, и приготовила ей помещение, радуясь столь душеспасительному решению племянницы. Письмо, в коем выражала она эту радость, Тереза не получила, ибо оно попало в руки ее отца. В письме содержались суждения, смысл коих сводился к тому, чтобы отговорить племянницу от исполнения ее замысла в том случае, если какое-то мимолетное огорчение побуждает ее неосторожно искать убежища там, где страсти ожесточаются всего сильнее.

Приняв все меры предосторожности, Тадеу де Албукерке уведомил дочь, что ее тетушка, настоятельница монастыря в Моншике, приглашает ее к себе на некоторое время и Тереза должна выехать к ней утром следующего дня.

Когда Тереза получила эту неожиданную весть, она уже успела послать Симану очередное письмо. В печали и в растерянности девушка решила отговориться недомоганием, и от волнения ее так залихорадило, что ей незачем оказалось и притворяться. Старик слышать не хотел о болезни дочери, но монастырский врач пошел наперекор бесчеловечности и отца и настоятельницы, которая была ярой сторонницей применения силы. Тереза хотела было написать Симану в ту же ночь; но служанка настоятельницы, покорствуя своей госпоже, исполненной подозрений, всю ночь не отходила от изголовья больной. Причиною слежки было одно язвительное замечание матушки письмоводительницы, каковая в минутку дурного пищеварения, вызванного все тем же желудочным винцом, объявила, что Тереза проводит ночи в мысленных молитвах и состоит в переписке с ангелом небесным, носит же письма некая нищенка. Кое-кто из монахинь уже видел эту нищенку в монастырском дворе, где она дожидалась Терезиной милостыни, но они полагали, что барышня взяла ее под покровительство из набожности. Иронические слова письмоводительницы были должным образом истолкованы, и нищенке велено было убираться. Узнав об этом, Тереза в смятении подбежала к окошку, подозвала нищенку, которая, перепугавшись, собралась уходить, и бросила ей во двор записку такого содержания: «Больше переписываться невозможно. Меня увозят в другой монастырь. Жди от меня вестей в Коимбре». Настоятельнице тотчас наябедничали, и тут же, по ее приказу, вслед за нищенкой был послан монастырский садовник. За воротами он избил ее, отнял записку и отнес Тадеу де Албукерке. Нищенка, однако ж, не сдалась; пошла к кузнецу и рассказала о случившемся Симану.

Симан соскочил с кровати и позвал местре Жоана. В эту трудную минуту ему хотелось услышать человеческий голос, голос друга, готового протянуть ему руку помощи и способного при случае сжать в этой руке кинжал. Кузнец выслушал историю и вынес приговор: «Поживем — увидим». Холодное благоразумие наперсника возмутило Симана, и он заявил, что едет в Визеу сию же минуту.

Мариана, находившаяся поблизости, услышала рассказ Симана и сочла мнение отца правильным. Заметив, однако же, что гость в нетерпении, она попросила дозволения вмешаться, хоть и незванно, в разговор и сказала:

— Коли вы, сеньор Симан, согласитесь, я пойду в город и разыщу в монастыре одну мою товарку, Жоакину Брито, она у одной монахини в услужении; вы напишете письмо барышне, а Жоакина передаст.

— Возможно ль это, Мариана? — вскричал Симан, готовый расцеловать девушку.

— Почему бы и нет! — отвечал кузнец. — Что можно сделать, то будет сделано. Ступай одевайся, девушка, а я пойду седлать кобылку, возьму вьючное седло.

Симан засел за письмо. Мысли у него в голове мешались, ему никак не удавалось найти выход поразумнее из создавшегося положения. После долгого колебания он предложил Терезе бежать, либо выбрав то время дня, когда ворота открыты, либо силой заставив привратницу открыть их. Просил ее назначить время бегства на завтрашний день, а он будет ждать ее с лошадьми. В крайнем случае собирался напасть на монастырь с вооруженными людьми либо поджечь его, дабы двери распахнулись. Сей замысел всего более соответствовал душевному состоянию студента. Бедная его головушка пылала в огне! Запечатав письмо, он стал метаться по комнате во власти противоречивых порывов. Рвал на себе волосы, натыкался на стены, точно ослепший, садился на минуту и снова вскакивал в еще большем неистовстве. Машинально хватался за пистолеты и бешено размахивал руками. Вскрыл письмо, перечитал и собрался было разорвать, подумав, что оно запоздает либо не попадет Терезе в руки. В этот миг вошла Мариана, и Симан не увидел слез у нее на глазах лишь потому, что был явно сам не свой.

О, как страдало ты, благородное и чистое женское сердце! Если то, что делаешь ты ради этого юноши, — всего лишь дань признательности человеку, который спас жизнь твоему отцу, сколь редкостной ты наделена добродетелью! Если ты любишь его, если ради того, чтобы облегчить его муки, ты сама торишь ему путь, по которому он навсегда уйдет от тебя, какое имя дам я твоей самоотверженности! Какие силы небесные наделили твое сердце святостью для этого мученичества, о котором никто никогда не узнает!

— Я готова, — сказала Мариана.

— Вот письмо, добрый друг мой. Постарайтесь привезти ответ, — сказал Симан, вручая девушке письмо и сверток с деньгами.

— А деньги тоже для барышни? — спросила Мариана.

— Нет, они для вас, Мариана: купите себе колечко.

Мариана взяла только письмо и быстро отвернулась, чтобы Симан не успел прочесть у нее на лице досаду, а то и презрение.

Студент не решился настаивать, а девушка меж тем уже спустилась во двор, где кузнец взнуздывал кобылку.

— Не слишком нахлестывай, — предупредил Жоан да Круз, когда дочь его вскочила в седло, покрытое красной попоною. — Да на тебе лица нет, девушка! — вскричал он, заметя ее бледность. — Что с тобою?

— Ничего, что мне может сделаться? Дайте-ка хлыст, отец.

Кобылка поскакала галопом, а кузнец, стоя посреди дороги, любовался дочерью и лошадкой и говорил сам себе, но достаточно громко, так что Симану было слышно:

— Тебе, девушка, все дворянские барышни, сколько есть их в Визеу, в подметки не годятся! Лучшей всадницы для моей кобылки во всем свете не сыскать! Да посватайся к моей дочке хоть сам султан турецкий, черта с два я бы ее отдал! Вот женщина так женщина, а прочие все — одно только звание!

X

Мариана спешилась около монастыря и подошла к привратницкой, чтобы вызвать свою приятельницу Жоакину Брито.

— Какая видная девица! — проговорил отец капеллан, который, стоя в проеме боковой двери, беседовал с настоятельницей о спасении души, а также о нескольких бочоночках доброго вина, которые он в тот день получил из Пиньяна и уже почал, разлив по бутылям не менее алмуда[39], дабы улучшить пищеварение настоятельницы.

— Какая видная девица! — повторил священнослужитель, косясь одним глазом на Мариану, а другим — на ревнивую настоятельницу, маявшуюся рядом.

— Оставьте девицу в покое, скажите лучше, когда человеку зайти за вином.

— Когда угодно, сеньора настоятельница, вы только заметьте, какие глаза, какое сложение, вся девица какова!

— А вы, сеньор отец Жоан, заметьте, что у меня есть дела поважнее.

И она удалилась: сердце ее истекало кровью, а с верхней губы скатывались слезинки… слишком крепок был нюхательный табак.

— Откуда вы, душенька? — осведомился нежно капеллан.

— Из деревни, — отвечала Мариана.

— Сам вижу, что из деревни; но из какой?

— Я не на исповеди.

— А не мешало бы вам, барышня, исповедаться мне, я как-никак священник…

— Сама вижу.

— Какая злюка!..

— Сами видите.

— Что надобно вам здесь в монастыре?

— Я уж сказала там, кого мне надобно.

— Мариана, ты? Иди сюда!

Девушка холодно кивнула отцу капеллану и направилась к монастырской приемной, откуда донесся голос.

— Мне хотелось бы поговорить с тобою с глазу на глаз, Жоакина, — проговорила кузнецова дочь.

— Попробую получить разрешение; подожди меня здесь.

Капеллан ушел, и Мариана в ожидании приятельницы стала вглядываться в монастырские окна. У одного окна сквозь железную решетку она разглядела сеньору, одетую по-мирски.

«Не она ли? — спросила девушка у своего трепещущего сердца. — Быть бы мне любимой так, как любима она…»

— Поднимись по ступенькам, Мариана, и войди в первую дверь справа, сейчас я там буду, — сказала Жоакина.

Мариана сделала несколько шагов, снова поглядела в окно, где увидела только что сеньору в мирском, и повторила еще раз:

— Быть бы мне любимой так, как она!..

Войдя в приемную, она спросила приятельницу:

— Послушай, Жоакина, кто эта барышня, беленькая такая, кожа как молоко, я только что в окне ее увидела?

— Послушница, должно быть, есть тут две пригоженькие.

— Она одета не по-монашески.

— А, тогда знаю: это дона Терезинья Албукерке.

— Стало быть, не ошиблась я, — молвила Мариана задумчиво.

— Знаешь ее?

— Нет; но пришла потолковать с тобою ради нее.

— Как же так? Какое у тебя дело к этой барышне?

— У меня никакого; но я знаю одного человека, и он очень ее любит.

— Коррежидоров сын?

— Он самый.

— Да ведь он в Коимбре.

— Не знаю, там он либо где еще. Окажешь мне милость?

— Коли смогу…

— Сможешь. Мне б хотелось поговорить с нею.

— Ничего себе! Не знаю, удастся ли: монахини глаз с нее не сводят, а завтра она отбывает.

— Куда?

— В другой монастырь, то ли в Лиссабон, то ли в Порто. Вещи-то уже уложены, а она сама не своя оттого, что должна уехать. Чего тебе от нее надо?

— Не могу тебе сказать, сама не знаю… Хотела передать ей письмецо… Добейся, чтобы она сюда пришла, подарю тебе ситцу на платье…

— Ишь какая ты богачка, Мариана! — смеясь, прервала ее подруга. — Не нужен мне твой ситец, товарка. Коли сумею потолковать с ней так, чтоб никто не услышал, скажу все, что надо. Час как раз подходящий, звонили на молитву… Жди меня здесь…

Жоакина успешно справилась с нелегким поручением. Тереза сидела одна, задумавшись и не сводя глаз с того места, на котором несколько минут назад видела Мариану.

— Окажите милость, менина, пойдемте со мною, да не мешкая, — проговорила служанка.

Тереза последовала за ней и вошла в приемную для свиданий с глазу на глаз; Жоакина вышла в коридор и заперла дверь, проговорив:

— Как только кончите, постучите в дверь, да постарайтесь кончить поскорее. Ежели спросят, где ваша светлость, скажу, менина вышла подышать на башенку…

Дона Тереза спросила Мариану, кто она такая, и дочь кузнеца ответила дрогнувшим голосом:

— Я письмо принесла вашей светлости.

— От Симана! — воскликнула Тереза.

— Да, моя сеньора.

Затворница судорожно прочитала и перечитала письмо и проговорила:

— Я не могу писать, у меня украли чернильницу, и никто не хочет одолжить свою. Передайте ему, что утром я уезжаю в Порто, в монастырь Моншике. Пусть не печалится, чувство мое неизменно. Сюда пусть не приезжает, оно и бесполезно, и очень опасно. Пусть приедет в Порто, я найду способ поговорить с ним. Вы все это скажете, да?

— Да, моя сеньора.

— Не забудьте, прошу вас. Сюда ни в коем случае. Бежать невозможно, со мною поедет много народу. Кузен Балтазар поедет, и кузины, и отец, и слуг неведомо сколько, кто при летейре, кто при вещах. Похитить меня по дороге — безумная затея и может очень плохо кончиться. Вы все это скажете, ладно?

Жоакина проговорила из коридора:

— Скорее, менина, настоятельница уже ищет вас.

— Прощайте, прощайте, — сказала Тереза в волнении. — Вот вам на память, в знак моей признательности.

И, сняв с пальца золотое кольцо, она протянула его Мариане.

— Не возьму, моя сеньора.

— Но почему?

— Ничем не заслужила я. Плату я лишь с того возьму, кто меня послал. Оставайтесь с Богом, моя сеньора, да пошлет Он вам счастия.

Тереза вышла, и Жоакина вернулась в приемную.

— Уже уходишь, Мариана?

— Ухожу, нынче я тороплюсь. Как-нибудь в другой раз побуду с тобою подольше. Прощай, Жоакина.

— И ничегошеньки не расскажешь? А ее милый здесь, поблизости? Ой, расскажи, девушка, я никому ни словечка!

— В другой раз, в другой раз; спасибо тебе, милая Жоакина!

На обратном пути, который кобылка пробежала быстрой рысцой, Мариана мысленно твердила поручение барышни; а когда давала передышку своей памяти, у нее перед глазами вставал облик той, кого любил их гость, и девушка втайне признавалась своему сердцу: «Мало того, что она богата и благородного звания: она и собою краше всех на свете!» И сердце бедной девушки, сдаваясь на доводы разума, исходило слезами.

Симан вглядывался в дорогу сквозь щель в ставне или прислушивался, не раздастся ли стук копыт.

Едва появилась Мариана, он спустился во двор, забыв о предосторожностях и не думая о своей ране, состояние которой в тот день, восьмой по счету после выстрела, ухудшилось.

Дочь кузнеца слово в слово пересказала поручение. Симан слушал миролюбиво, пока Мариана не упомянула, что в дороге Терезу будет сопровождать кузен Балтазар.

— Кузен Балтазар!.. — пробормотал он с недоброй улыбкой. — Опять этот кузен Балтазар роет могилу себе и мне!..

— Вам, фидалго?! — вскричал Жоан да Круз. — Да пускай сам помрет и тридцать тысяч чертей заберут его в преисподнюю! Но вы, ваша милость, должны жить, покуда я зовусь Жоаном. Пускай себе едет в Порто; если барышню ждет монастырь, молодчик не опасен. Как говорится, Бог даст, добрый час придет и для нас. Поедете вы себе, сеньор доктор, в Коимбру, пробудете там некоторое время, и, бьюсь об заклад, старик моргнуть не успеет, как барышня обведет его вокруг пальца и станет вашей, это так же верно, как то, что с неба нам солнце светит.

— До отъезда в Коимбру я должен повидаться с нею, — сказал Симан.

— Сеньор, барышня очень просила, чтобы вы туда не ходили, — всполошилась Мариана.

— Из-за кузена? — иронически осведомился студент.

— Ну да, и потом все равно там от вашей милости проку не будет, — робко отвечала дочь кузнеца.

— А ну-ка, — взревел Жоан да Круз, — с дороги, девушка! Не женского ума дело, помолчи!

— Отец, не накличьте на этого сеньора худших бед! — проговорила Мариана.

— Поверьте, менина, — прервал Симан, — я и сам не хочу на кого-то накликать беду. Как ни велико мое несчастие, я должен бороться с ним один на один.

На лице у местре Жоана появилось выражение серьезности, обычно ему не свойственной и облагородившей черты его; и кузнец сказал:

— Сеньор Симан, вы, ваша милость, не знаете жизни. Не бросайтесь очертя голову навстречу бедам, они коли возьмут человека в оборот, не дадут ему, как говорится, ни вздохнуть, ни охнуть. Я-то — деревенщина, но слышали небось присказку: выучишься на коновала, коли ослица твоя захворала; вот и со мной так было. К дьяволу все страсти и тех, кому от них выгода. Не стоит мужчине губить свою жизнь из-за женщины, будь она хоть королевская дочка. Женщин на свете что саранчи, они как лягушки болотные: одна нырнет, десяток вынырнет. Такой богатый и благородный дворянин, как ваша милость, где угодно сыщет и личико пригожее, и приданое всем на зависть. Пускай ваша красавица едет себе с Богом или с кем получится: коли вы ей суженый, будет она вашей, а в старину говаривали: что вперед шагать, что назад шагать, все одно устанешь. И не думайте, фидалго, что это я со страху; примите-ка в расчет: Жоан да Круз знает, как двоих одним махом на тот свет отправить, а что такое страх, он не ведает. Ежели вы желаете выйти на большую дорогу и отбить эту самую девицу у папеньки, у братца двоюродного, да хоть у целого полка в придачу, я мигом переседлаю кобылку и через три часа возвращусь с четырьмя молодцами, каждый — сущий лев.

Симан горящими глазами взглянул в глаза кузнецу, а Мариана воскликнула, молитвенно сложив ладони:

— Отец, не давайте сеньору таких советов!

— Молчи, девушка, — сказал местре Жоан. — Поди расседлай кобылку, прикрой попоной и вытри насухо. Тебя не спрашивают.

— Не огорчайтесь, сеньора Мариана, — проговорил Симан, заметив, с каким удрученным лицом уходит девушка, — я не воспользуюсь советами вашего отца. Я охотно его слушаю, так как знаю, что он хочет мне добра; но поступать буду так, как велят мне честь и сердце.

Под вечер, оставшись один, Симан написал длинное письмо, выдержки из которого приводим:

«Тереза, ты для меня потеряна, я знаю. Быть может, мне уже не видать завтрашней денницы. Все вокруг меня окрасилось в цвета смерти. Мне кажется, что могильный хлад леденит мне кровь.

Я не в состоянии быть тем человеком, каким ты хотела бы меня видеть. Моя любовь не может примириться с несчастием. Ты была для меня всей жизнью: я был уверен, что никакие невзгоды не разлучат нас. Я так боюсь утратить тебя, что сам этот страх меня убивает. От прошлого мне осталось столько мужества, сколько надобно, чтобы найти смерть, достойную нас обоих. Ты, быть может, найдешь в себе силы для медленной агонии, у меня же их нет.

Я мог бы жить, будучи влюблен без взаимности; но жить с неотмщенною обидой — это ад. О, я дорого продам свою жизнь. Ты утратишь меня, Тереза; но после моей смерти негодяй не будет более тебя преследовать: ему не быть в живых. Каждый час твоей жизни вызывает у меня ревность. Вспоминай же с грустью о супруге, который покинет этот мир, и пусть очи души твоей глядят лишь на меня одного, не опускай их на ничтожество, по вине коего никогда не осуществиться нашим прекрасным надеждам.

Когда будешь читать это письмо, я, уже в ином мире, буду ждать твоих слез, они для меня — словно молитвы. Молитвы… Дивлюсь, что искорка веры все же озаряет мой мрак!.. Вместе с любовью, Тереза, ты подарила мне веру в Бога. Я еще верую; свет, что ты затеплила, не погас; но божественное провидение лишило меня своей поддержки.

Вспоминай обо мне. Живи, чтобы люди, видя, как верна ты моей тени, поняли, почему я погиб из-за тебя. И когда люди скажут, что твоя любовь достойна моей, слова эти будут тебе усладой.

Когда ты будешь читать это письмо…»

Слезы не дали ему докончить; тут как раз вошла Мариана. Она начала накрывать к ужину и, расстилая скатерть, проговорила сдавленно, словно обращалась к себе самой:

— В последний раз накрываю я стол сеньору Симану у меня дома!

— Почему вы говорите так, Мариана?

— Так сердце мне говорит.

На сей раз студент суеверно прислушался к голосу сердца девушки, и задумчивое молчание Симана было для нее как бы досрочным подтверждением пророчества.

Когда дочь местре Жоана внесла блюдо, лицо у нее было все в слезах.

— Вы плачете из сострадания, Мариана? — спросил Симан растроганно.

— Я плачу, потому как мне кажется, что я никогда более вас не увижу, а коли увижу, то в такой беде, что лучше бы мне не дожить до этого часа.

— Но, быть может, предчувствия ваши не сбудутся, милая Мариана…

— Коли попросила бы я вас, может, вы бы сделали одну вещь, ваша милость…

— Смотря о чем вы попросите, менина.

— Не выходите из дому ни нынче ночью, ни завтра.

— Вы просите о невозможном, Мариана. Я не могу не выйти, если б остался, то пустил бы себе пулю в лоб.

— Тогда простите мне дерзость. Да поможет вам Бог.

О намерениях студента девушка рассказала отцу. Местре Жоан стал отговаривать своего пациента, ссылаясь на то, что состояние раны может ухудшиться. Видя, что все доводы тщетны, кузнец решил сопровождать юношу. Симан поблагодарил местре Жоана за предложенную помощь, но решительно отверг ее. Кузнец не отступился и уже принялся заряжать мушкет, а также задал кобылке двойную порцию овса — на всякий случай, и худший и лучший, как он выразился, — но тут студент сказал, что, по здравом размышлении, передумал идти в Визеу и последует за Терезой в Порто, как только выздоровеет. Жоан да Круз легко ему поверил; но Мариана, всегда прислушивавшаяся к тому, что вещало ей сердце, усомнилась в искренности Симана и попросила отца следить за фидалго.

В одиннадцать часов студент встал с постели и прислушался: во всем доме стояла полнейшая тишина, только кобылка возилась в яслях. Симан перезарядил оба пистолета. Написал записку, адресованную местре Жоану, и приложил к ней письмо, предназначенное Терезе. Открыл створки окна в своей спаленке и оттуда перебрался на дощатую веранду, откуда можно было без всякого риска соскочить на дорогу. Он соскочил, уже прошел несколько шагов, когда оконце, находившееся сбоку от двери веранды, отворилось, и голос Марианы проговорил:

— Что ж, прощайте, сеньор Симан. Буду молить Пречистую, чтоб не оставила вас своим попечением.

Юноша остановился и услышал внутренний голос, шептавший: «Устами этой девушки глаголет твой ангел-хранитель, разум ее — это разум сердца, которое любовь наделила ясновидением».

— Обнимите за меня вашего батюшку, Мариана, — сказал он девушке, — и всего вам доброго… до скорой встречи либо же…

— До судного дня… — закончила Мариана.

— От судьбы не уйдешь… Да исполнится воля Божия.

Симан скрылся во тьме, а Мариана затеплила лампадку на аналое и стала молиться коленопреклоненно и с горячими слезами.

В час ночи Симан уже стоял перед монастырем, вглядываясь во все окна. Ни в одном не увидал он хотя бы проблеска, лишь сквозь витраж церкви сочился тусклый робкий свет лампадок, теплившихся вокруг дарохранительницы. Юноша присел на церковный порог и сидел неподвижно, покуда не пробило четыре. Среди видений, осаждавших растревоженное его воображение, чаще всех навещал его образ Марианы, молитвенно сложившей ладони; но в то же время ему чудились стоны Терезы, измученной тоскою, просящей небо вызволить ее из рук палачей. Образ Тадеу де Албукерке, который силою тащит дочь в монастырь, не горячил ему кровь жаждой мщения; но всякий раз, как ему на память приходил ненавистный образ Балтазара Коутиньо, пальцы студента бессознательно стискивали рукоятки пистолетов.

В четверть пятого вся природа пробудилась, приветствуя денницу песнопениями и молитвословием. На монастырской ограде защебетали птахи, щебет их заглушили колокола, торжественно вызванивавшие к заутрене. Горизонт из пурпурного стал блекло-розовым. Необъятное зарево восхода распалось в сонм мельчайших искр, свет заструился по склонам гор, одел долины и луга, словно некий ангел небесный, повинуясь гласу божию, явил очам всего сущего чудеса, коими богат рассвет летнего дня.

Но никакие красоты земли и неба не прельщали взор юного поэта!

В половине пятого Симан услышал звон бубенчиков: к монастырю приближались мулы, впряженные в литейру. Студент поспешил скрыться в узкой улочке напротив монастыря.

Литейра, в которой никого не было, остановилась у ворот, затем появились три сеньоры в дорожной одежде, по-видимому, сестры Балтазара; при них были два лакея, которые вели мулов в поводу. Дамы присели на каменные скамьи сбоку от ворот. Тотчас широкие створки распахнулись со скрипом, и три сеньоры вошли.

Через несколько мгновений Симан увидел Тадеу де Албукерке и Балтазара Коутиньо: старик брел, опираясь на руку племянника. Весь облик Тадеу выдавал уныние, а порою и упадок сил. Владелец Кастро-Дайре, прекрасно выглядевший и щегольски разодетый на кастильский лад, жестикулировал и держался весьма спесиво, как человек, доводы которого неоспоримы и который утешает собеседника, поднимая на смех чужое горе.

— Не хныкать, дядюшка! — говорил он. — Вот если б она вышла замуж, тогда впрямь следовало бы горевать! Обещаю, и года не пройдет, как я вручу вам ее исцеленную. Годик в монастыре — превосходное рвотное для сердца. Нет снадобья лучше, чтобы очищать от скверны любовной сердца избалованных девиц. Когда бы вы, дядюшка, сызмалу приучили ее к слепому повиновению, была бы она теперь тише воды ниже травы и не считала бы себя вправе выбирать мужа по собственному вкусу.

— Единственная дочь, Балтазар! — проговорил старик сквозь рыдания.

— Как раз по этой самой причине, — возразил племянник. — Были бы еще, потеря не показалась бы столь огорчительной, а непослушание — роковым. Вы составили бы завещание в пользу более угодной вам дочери, даже если бы понадобилось королевское разрешение на то, чтобы лишить наследства старшую. А теперь я вижу один лишь выход — выжечь язву каленым железом: от припарок проку нет.

Двери снова раскрылись, вышли три сеньоры и следом Тереза.

Тадеу вытер слезы и шагнул навстречу дочери, не поднимавшей глаз.

— Тереза… — проговорил старик.

— Я перед вами, сеньор, — отвечала та, не глядя на отца.

— Еще не поздно, — продолжал Албукерке.

— Для чего именно?

— Для того, чтобы стать доброй дочерью.

— Моя совесть не винит меня в том, что я дурная дочь.

— Опять за свое?! Угодно тебе вернуться домой и забыть негодяя, который всем нам принес несчастье?

— Нет, отец. Мой удел — монастырь. Я не забуду его и под угрозою смерти. Быть может, я непокорная дочь, но лживой не стану никогда.

Подняв глаза, девушка увидела Балтазара и воскликнула:

— Даже здесь!

— Вы обращаетесь ко мне, кузина Тереза? — осведомился Балтазар, осклабясь.

— К вам. Неужели даже здесь мне не избежать вашего ненавистного присутствия?

— Я — один из слуг, сопровождающих вас в пути, кузина. У меня было двое таких, которые были достойны прислуживать вам; но оба погибли от рук убийцы. А потому предлагаю вам свои услуги.

— Не могу принять вашу любезность, — пылко оборвала его Тереза.

— А я не могу не служить вам, кузина, за отсутствием моих верных слуг, убитых каким-то мерзавцем.

— Видно, так уж было суждено, — отвечала Тереза, также ироническим тоном, — ведь слуги идут на смерть по вине трусов, что прячутся у них за спиною.

— Счеты еще не сведены до конца… дражайшая кузиночка, — возразил владелец майората.

Во время быстрого этого диалога Тадеу Албукерке рассыпался в любезностях перед настоятельницей и другими монахинями. Четыре сеньоры и, следом за ними, Балтазар вышли с монастырского двора и оказались лицом к лицу с Симаном Ботельо — он стоял, прислонясь к стене, на углу улицы напротив монастыря.

Тереза разглядела его… догадалась, что это он, первою и воскликнула:

— Симан!

Сын коррежидора не пошевелился. Балтазар, испуганный встречей, пристально вглядывался в него, все еще сомневаясь.

— Немыслимо: этот подлец здесь! — воскликнул владелец Кастро-Дайре.

Симан подошел поближе и проговорил благодушно:

— Подлец… Я? Почему бы вдруг?

— Подлец и подлый убийца! — крикнул Балтазар. — Прочь с моих глаз!

— Этот человек глуп! — проговорил студент. — Я не с вами разговариваю, ваша милость… Моя сеньора, — произнес он, обращаясь к Терезе, и голос его дрожал лишь от сердечного волнения, читавшегося также и на лице у юноши, — переносите страдания смиренно, как пытаюсь переносить их я. Несите свой крест, не проклиная тех, кто силою возложил его вам на плечи, и, может статься, на полпути к вашей голгофе милосердие Господне удвоит вам силы…

— Что он мелет, негодяй? — вскричал Тадеу.

— Он оскорбляет вас, дядюшка, затем и пришел, — отвечал Балтазар. — Какова наглость — явился подбадривать вашу дочь, чтоб упорствовала в своем злонравии! Ах, подлая тварь, да я тебя сотру в порошок на этом самом месте!

— Несчастный, кто впрямь подлая тварь, так это вы: грозитесь, а сами боитесь сделать хоть шаг мне навстречу, — отвечал сын коррежидора.

— Лишь потому, что я унизился бы в собственных глазах, если бы проучил тебя в присутствии слуг дядюшки! — заорал в бешенстве Балтазар. — Сам можешь сообразить, кого они защищали бы, каналья!..

— В таком случае, — проговорил Симан с улыбкою, — полагаю, нам с вами никогда не сойтись лицом к лицу, ваша милость. Вижу, вы так трусливы и так ничтожны, что задать вам трепку я поручу первому же встречному лоботрясу.

Балтазар Коутиньо в ярости бросился на Симана и стиснул ему горло обеими руками. Но пальцы его тут же разжались. Когда дамы кинулись к ним, Балтазар покачнулся и упал к ногам Терезы. Лоб его был пробит пулей.

Тадеу де Албукерке громогласно звал на помощь. Лакеи и форейторы окружили Симана, но тот держал палец на курке второго пистолета. Слуги, однако же, подзуживаемые друг другом и воплями старика, уже собрались было рискнуть жизнью и броситься на убийцу, но тут из-за угла ближайшей улицы выбежал человек, лицо которого было повязано платком, и остановился рядом с Симаном, нацелив на слуг мушкет. Слуги окаменели.

— Бегите, кобылка за углом, — сказал кузнец своему постояльцу.

— Бежать не собираюсь… Спасайтесь и не мешкайте, — отвечал Симан.

— Бегите, народ собирается, вот-вот подоспеют солдаты.

— Я не собираюсь бежать, уже сказано, — проговорил возлюбленный Терезы, не сводя глаз с девушки, которая лежала без сознания на паперти.

— Вы погибнете! — настаивал Жоан да Круз.

— Уже погиб. Уходите, друг, ради вашей дочери — уходите. Подумайте, ведь тогда вы сможете помочь мне, бегите…

Двери и окна соседних домов распахивались; кузнец бросился бежать, и вскоре кобылка уже неслась вскачь по дороге.

Одним из тех, кто жил по соседству с монастырем, был главный пристав; по долгу службы он выбежал на улицу раньше всех.

— Арестуйте его, арестуйте, он смертоубивец! — вопил Тадеу де Албукерке.

— Кто именно? — спросил главный пристав.

— Я, — отвечал сын коррежидора.

— Вы, ваша милость! — воскликнул пристав изумленно; и, подойдя к юноше, проговорил вполголоса: — Идемте, а потом я дам вам возможность бежать.

— Я не собираюсь бежать, — повторил Симан. — Арестуйте меня. Вот мое оружие.

И он отдал приставу пистолеты.

Когда Тадеу де Албукерке пришел в себя, он приказал поместить дочь в литейру и велел двум лакеям отвезти ее в Порто.

Сестры Балтазара отправились в дом к дядюшке, куда в другой литейре повезли их брата.

XI

Коррежидор проснулся оттого, что в зале поднялся превеликий шум, и, окликнув супругу, которая, как он полагал, тоже проснулась в соседней спальне, осведомился, что произошло. Не получив ответа, он лихорадочно зазвонил в колокольчик и при этом поднял крик: его привело в ужас предположение, что в доме пожар. Когда дона Рита влетела в опочивальню супруга, тот уже надевал панталоны — впрочем, наизнанку.

— Что за гомон? Кто так раскричался? — вопросил Домингос Ботельо.

— Громче всех раскричались вы, — ответствовала дона Рита.

— Я? А кто плачет?

— Ваши дочери.

— Из-за чего? Отвечайте коротко.

— Что ж, отвечу. Симан убил человека.

— В Коимбре? И столько шуму по такому поводу!

— Не в Коимбре, а в Визеу, — сказала дона Рита.

— Издеваться изволите? Мальчишка находится в Коимбре и совершает убийство в Визеу! Вот случай, не предусмотренный португальскими уложениями.

— Право, не до шуток, Менезес! Нынче на рассвете ваш сын убил Балтазара Коутиньо, племянника Тадеу де Албукерке.

Домингос Ботельо изменился в лице.

— Он арестован? — спросил коррежидор.

— Он в доме у городского судьи.

— Позвать ко мне главного пристава! Известно ли, как и почему совершилось убийство? Позвать ко мне главного пристава, и немедля!

— Почему бы вам не одеться, сеньор, и не пойти к судье?

— Что мне делать у судьи?

— Узнать от своего сына, как все произошло.

— Я не отец: я коррежидор. Допрашивать его — не мое дело. Сеньора дона Рита, я не желаю слушать вытье; велите девчонкам прекратить либо пускай идут реветь в сад.

Пристав подробно изложил все, что знал, и присовокупил, что причиною несчастья — любовь Симана к дочери Тадеу де Албукерке.

Выслушав пристава, Домингос Ботельо изрек:

— Пусть судья действует в соответствии с законом. Если же не проявит достаточной строгости, я заставлю его проявить оную.

Когда пристав ретировался, дона Рита Пресьоза сказала мужу:

— Что сие означает? Почему вы говорите о сыне подобным образом?

— Сие означает, что я коррежидор этой провинции и не попустительствую тем, кто совершает убийства на почве ревности, притом ревности к дочери человека, который мне ненавистен. Для меня смерть Симана в тысячу раз предпочтительней родства с этим семейством. В письмах я многократно предупреждал его, что выгоню из дому, если получу достоверные доказательства его сношений с этой особою. Не будете же вы требовать, сеньора, чтобы я поступился своей неподкупностью ради непокорного сына, совершившего к тому же человекоубийство.

Дона Рита, отчасти из материнской преданности, всего же более — из духа противоречия, долго спорила, но в конце концов непривычное упорство мужа и гнев его вынудили сеньору отступиться. Она еще не видывала коррежидора столь суровым и не слыхивала от него столь гневных речей. Под конец он сказал: «Сеньора, в делах малозначащих я мог сносить ваше самоуправство, когда же речь идет о чести, оно не к месту; оставьте меня!» Услышав таковые слова и поглядев на физиономию Домингоса Ботельо, дона Рита ощутила себя слабою женщиной и удалилась.

Сразу же вслед за тем в дом пожаловал сам судья. Коррежидор вышел к нему, но на лице у него не было приветливого выражения, свойственного людям, которые признательны за любезность и молят о снисхождении: нет, физиономия у Домингоса была такая хмурая, что, казалось, он собирается разбранить судью за сей визит, который может навести на подозрения, что в руках у коррежидора чаши весов правосудия могут иной раз и дрогнуть.

— Прежде всего позвольте, ваша милость, выразить вам соболезнование в связи с несчастьем, постигшим вашего сына, — начал судья.

— Признателен вашей милости. Я все знаю. Следствие начато?

— Не принять иска я не мог.

— Не прими вы иска, я бы вынудил вас исполнить долг.

— Положение сеньора Симана Ботельо из рук вон плохо. Он во всем сознался. Говорит, что убил мучителя той, которую любит.

— Прекрасный поступок, — проговорил коррежидор с холодным скрипучим смешком.

— Я спросил, не действовал ли он в целях самозащиты, а сам сделал знак, чтобы он отвечал утвердительно. Но он сказал — нет: в целях самозащиты он, по его словам, дал бы тому пинка, а не стрелял бы. Я всячески пытался навести его на ответы, кои свидетельствовали бы о безумии либо временном помрачении ума; он, однако, отвечает так складно и с таким присутствием духа, что поневоле приходишь к выводу: убийство преднамеренное, совершенное в здравом уме и твердой памяти. Как видите, ваша милость, положение весьма щекотливое и невеселое. Хотел я помочь ему, да не могу.

— А я и не могу, и не желаю, сеньор судья. Он в тюрьме?

— Нет еще: он у меня дома. Я пришел справиться у вашей милости, не будет ли распоряжений касательно того, чтобы приготовить ему пристойное место заключения.

— Никаких распоряжений от меня не будет. Прошу помнить, что в этом доме у арестанта Симана Ботельо никаких родичей нет.

— Но, сеньор коррежидор, — проговорил судья печально, — вы ведь отец, ваша милость.

— Я — должностное лицо.

— Подобная суровость чрезмерна, простите мне эти слова, они продиктованы дружбой. Закон готовит ему кары, не карайте же юношу еще и вашей ненавистью. При таком несчастии оказывается нестойкою даже злопамятность чужих людей, не то что досада любящего отца!

— Ненависти я не испытываю, сеньор доктор; я знать не знаю человека, о котором вы говорите. Выполняйте свой долг, это приказ коррежидора, а позже друг будет вам признателен за деликатность.

Судья удалился и по возвращении нашел Симана таким же спокойным, каким оставил.

— Я только что беседовал с вашим отцом, — сказал судья, — оказывается, он разгневан куда сильнее, чем было бы естественно предположить. Сдается мне, покамест нечего надеяться на его покровительство либо влияние.

— Мне-то что за дело? — отвечал безмятежно Симан.

— Дело немаловажное, сеньор Ботельо. При желании ваш отец мог бы способствовать смягчению приговора.

— Что мне за дело до приговора? — возразил юноша.

— Как видно, вам дела нет до того, что вам грозит виселица?

— Ни малейшего, сеньор.

— Что вы говорите, сеньор Симан! — воскликнул судья.

— Всего лишь то, что сердцу моему безразлична участь, которая ждет мою голову.

— А знаете ли вы, что отец ваш отказывает вам в попечении, необходимом для удовлетворения насущных ваших потребностей?

— Не знал; впрочем, что за важность? Какая разница, от чего умереть — от голода или от петли?

— Почему бы вам не написать вашей матушке? Попросите, чтобы она…

— Попросить о чем? — прервал Симан.

— Попросите, чтобы она смягчила гнев вашего отца, не то некому будет взять на себя издержки по вашему прокорму, сеньор Симан.

— Ваша милость полагает, будто я — такое ничтожество, что озабочен тем, где бы мне нынче позавтракать. На мой взгляд, такие гастрономические пустяки не входят в ведение судьи.

— Разумеется, не входят, — раздраженно парировал судья. — Поступайте как вам угодно.

И, вызвав главного пристава, он передал преступника на его попечение, присовокупив, что в страже необходимости нет.

Тюремщик оказал арестованному почтительный прием и поместил его в камере из лучших, но совершенно пустой и лишенной каких бы то ни было удобств.

Собрат по заключению одолжил Симану табурет. Юноша сел, скрестил руки на груди и погрузился в раздумья.

Вскоре появился один из слуг его отца, принесший завтрак; слуга сказал, что завтрак тайком прислала мать, и передал студенту письмо, содержание коего читатель должен знать. Не дотронувшись до завтрака — корзинку с ним слуга поставил на пол, — Симан прочел нижеследующее:

«Несчастный, ты погиб!

Я не в силах помочь тебе, ибо твой отец неумолим. Завтрак посылаю тайком, и не знаю, сумею ли послать обед!

Какая судьба выпала тебе на долю! Лучше бы ты умер в час рождения.

Мне сказали, что ты родился мертвым; но твой злой рок не пожелал упустить жертву[40].

Зачем ты уехал из Коимбры? Зачем приехал сюда, злосчастный? Теперь я знаю, что ты провел вне Коимбры две недели и ни словечком не дал знать об этом матери!..»

Симан перестал читать и задумался. Как понять эти слова? Стало быть, мать не вызывала Жоана-кузнеца? И деньги посланы не ею?

— Глядите, менино, завтрак остынет! — сказал слуга.

Симан, не услышав слов его, продолжал чтение:

«Ты, должно быть, остался без денег, я же, к несчастию, не в состоянии послать тебе ни гроша. С тех пор как твой брат Мануэл бежал в Испанию, все мои сбережения уходят на него. Что ж, подождем немного и поглядим, что смогу я сделать; но, боюсь, отец твой уедет из Визеу и перевезет всех нас в Вила-Реал, чтобы твоя участь целиком и полностью зависела от строгости законов.

Мой бедный Симан! Где же скрывался ты две недели? Как раз сегодня твой отец получил письмо от одного из профессоров, там говорится, что на лекциях тебя нет и ты пребываешь в Порто, если верить стремянному, который был при тебе.

Больше писать не могу… Твой отец уже прибил твою сестрицу Риту за то, что она хотела навестить тебя в тюрьме.

Подумай, сколь мало может сделать твоя бедная мать, коль скоро она подвластна такому человеку, как твой отец, не помнящий себя от ярости».

Симан Ботельо немного поразмыслил и убедился, что деньгами его снабдил Жоан да Круз. При этой догадке на глаза студента навернулись слезы.

— Не горюйте, менино, — сказал слуга, — Иисус терпел и нам велел, что ни делается, все к лучшему. Откушайте, сеньор Симан.

— Унеси завтрак.

— Вы что ж, не желаете?!

— Нет. И не приходи больше. У меня нет семьи. Из дому моих родителей мне решительно ничего не нужно. Передай моей матери, что я спокоен, удобно устроился, счастлив и горд своей судьбою. Ступай же.

Слуга вышел и сказал тюремщику, что его несчастный хозяин повредился в уме. Дона Рита нашла, что подозрения челядинца небезосновательны, и сочла переданные ей слова сына подтверждением его помешательства.

Когда тюремщик вновь появился в камере студента, с ним вместе вошла крестьянская девушка, то была Мариана. Кузнецова дочка, которая до сих пор не отваживалась и руку пожать постояльцу, бросилась обнимать его; лицо девушки было залито слезами. Тюремщик вышел, пробормотав: «Вот уж красавица, барышне до нее далеко!»

— Не плачьте, Мариана, не надо, — проговорил Симан. — Если и плакать кому-то, так мне одному; но я могу не стыдиться слез, которые пролил, — то были слезы благодарности вам и вашему отцу за все, что вы для меня сделали. Я сейчас только узнал, что мать никогда не посылала мне денег. Деньги, что мне передал ваш отец, принадлежат ему.

Мариана прикрыла лицо передником, которым вытирала глаза.

— Отец ваш не подвергался никакой опасности? — спросил ее Симан еле слышно.

— Нет, сеньор.

— Он дома?

— Да, и в сильном гневе. Хотел прийти сюда, да я не пустила.

— Его никто не преследовал?

— Нет, сеньор.

— Передайте ему, чтобы ничего не опасался, подите успокойте его, да не мешкайте.

— Не могу, должна прежде сделать то, что он велел. Сейчас выйду и вскорости вернусь.

— Распорядитесь купить мне стол, стул, чернильницу и бумаги, — сказал Симан, вручая Мариане деньги.

— Все вскорости доставят; уже доставили бы, да отец не велел мне ничего покупать, покуда не узнаю, может, ваше семейство уже прислало вам все, что надобно.

— У меня нет семьи, Мариана. Возьмите деньги.

— Без дозволения отца деньги взять не могу. На расходы мне с лихвой хватит тех, что при мне. А как рана ваша?

— Только сейчас мне и вспомнилась, — сказал с улыбкой Симан. — Должно быть, затянулась, раз не болит… О сеньоре доне Терезе известно что-нибудь?

— Знаю, что повезли ее в Порто. Тут рассказывали, она в беспамятстве была, отец велел уложить ее в литейру. У дверей их дома много народу толпится.

— Хорошо, Мариана… В трудную минуту всегда сыщется поддержка. Ступайте, думайте о своем постояльце, будьте ему ангелом-хранителем.

На глазах у девушки снова выступили слезы; борясь с рыданиями, она проговорила:

— Наберитесь терпения. Вас не бросят на произвол судьбы. Помните, теперь у вас есть еще одна сестра.

И с этими словами девушка достала из больших своих карманов сверток бисквитов и бутылку коричного ликера.

— Скверный завтрак, да я готового больше ничего не сыскала, — проговорила она и проворно вышла, чтобы избавить бедного Симана от изъявлений признательности.

XII

Коррежидор в тот же день велел жене и дочерям приготовиться к отъезду из Визеу, который он назначил на завтра, распорядившись упаковать все, что можно было перевезти во вьюках.

Привожу немудрящие и скорбные воспоминания одной из дочерей коррежидора, письмо от которой получил я несколько месяцев назад.

«Миновало уже пятьдесят семь лет, а грустные воспоминания юности свежи у меня в памяти, как будто все произошло вчера. Не знаю, почему давние детские дни помнятся теперь так ясно. Мне кажется, тридцать лет назад память моя не хранила такого множества подробностей.

Когда матушка велела мне и сестрицам укладывать вещи, мы все расплакались, отчего батюшка еще пуще разгневался. Сестрицы, то ли потому, что были старше, то ли потому, что привыкли к наказаниям, тотчас примолкли; я же, наказанная лишь раз в жизни, из-за Симана, не унималась и в простоте душевной отважилась попросить у папеньки дозволения повидаться с братцем в тюрьме до отъезда из Визеу.

Тут была я наказана вторично, и со всею строгостью.

Слуга, который понес в тюрьму обед, воротился с нетронутой корзинкою и рассказал, что у Симана в камере уже стоит кое-какая мебель, а сам он обедает и с виду спокоен. В тот час все колокола Визеу звонили за упокой души Балтазара.

Вместе с братом, по словам слуги, в камере была красивая деревенская девушка, печальная и заплаканная. Слуга загляделся на нее, и Симан молвил, указав на девушку: «Вот моя семья».

На следующий день с зарею мы отбыли в Вила-Реал. Матушка всё плакала и плакала; отец, которого слезы ее приводили в бешенство, вышел из литейры, велел мне пересесть к маменьке, а сам проделал весь путь на моем муле.

Когда мы поселились в Вила-Реал, перепалки из-за Симана так участились, что папенька покинул семейство и поселился в одиночестве в имении Монтезелос. Маменька тоже хотела было оставить нас и уехать к своим родственникам в Лиссабон, чтобы добиваться освобождения Симана. Но когда о ее намерении проведал отец, характер которого переменился самым ужасным образом, он пригрозил маменьке, что добьется, дабы ей запретили по суду покидать дом, где живут ее супруг и дочери.

Маменька писала Симану, но ответов не получала. Она думала, сын не отвечает ей; но много лет спустя среди отцовских бумаг мы обнаружили все писанные ею письма. Стало понятно, что их перехватывали на почте по приказу батюшки.

Одна сеньора из Визеу написала матушке письмо, где расточала ей хвалы за любовь и сострадание, явленные в ее попечениях о нуждах несчастного сына. Это письмо было передано матушке одним погонщиком мулов, а не то разделило бы оно участь всех прочих. Матушка подивилась тому, что у ее приятельницы составилось подобное мнение, и в ответном послании она призналась, что никакой помощи сыну не оказывает, ибо он отверг и ту малость, которую могла она для него сделать. На это сеньора из Визеу отвечала, что неподалеку от тюрьмы живет одна девушка, дочь кузнеца, она-то и заботится об узнике, так что он живет в опрятности и ни в чем не терпит нужды, а людям девушка говорит, что печется о Симане по приказу и на средства сеньоры доны Риты Пресьозы. Матушкина приятельница присовокупила, что не раз приглашала красавицу к себе и предлагала ей разные лакомые блюда для передачи Симану, но та отказывалась брать и говорила, что сеньор Симан ничего не принимает.

Время от времени доходили до нас вести, неизменно печальные, ибо в отсутствие батюшки все знатные люди Визеу, как и следовало ожидать, ополчились против злополучного моего брата.

Матушка писала своим столичным родичам, вымаливая королевское помилование сыну; но письма ее неизменно попадали в руки отца.

А что же делал меж тем он сам у себя в имении, без семьи, без почестей, натворив столько бед и не получив за то никаких наград? Нанял работников и пытался возделывать большую пустошь, где и поныне, среди дрока и вереска, вернувшихся на эти земли после того, как их забросили, встречаются посаженные им виноградные лозы. Матушка в письмах к нему оплакивала участь сына; отец же отвечал только, что с правосудием шутки плохи и в древности сами отцы выносили смертный приговор преступным сыновьям.

Однажды матушка набралась духу и, пожаловав к отцу в Монтезелос, попросила дозволения поехать в Визеу. Отец, неумолимый, отказал ей в просьбе и жестоко ее разбранил.

По прошествии семи месяцев мы узнали, что Симана приговорили к смертной казни через повешение, причем виселица будет воздвигнута на месте преступления. Окна на неделю затворились; мы надели траур, а матушка слегла.

Когда в Вила-Реал это стало известно, все знатнейшие дворяне тех краев направились в Монтезелос, дабы уговорами склонить отца к тому, чтобы он пустил в ход свою влиятельность во имя спасения приговоренного к смерти сына. Из Лиссабона приехали некоторые родичи, они подняли голос в защиту Симана, утверждая в негодовании, что подобный позор бесчестит все семейство. Отец всем отвечал одинаково: «Виселица изобретена не только для тех, кто не знает имени своего деда. Позор для семейства — дурные поступки членов оного. Правосудие приносит бесчестие лишь тому, кого карает».

Был у нас двоюродный дед, очень старый и почтенный, по имени Антонио да Вейга. Он-то и сотворил чудо, и произошло это так: явился он к отцу и сказал: «Милостью Божией живу я на свете восемьдесят четвертый год. Проживу ли еще год-другой? Нынешняя моя жизнь — не жизнь; но я жил и подлинной жизнью, честной и не запятнанной доныне, и вот ныне пришел ей конец; глаза мои не должны узреть бесчестие семьи нашей. Домингос Ботельо, либо ты сей же миг обещаешь мне спасти сына от виселицы, либо я покончу с собой у тебя на глазах». И с этими словами он приложил к шее лезвие бритвы. Отец мой схватил его за руку и сказал, что сын его не будет повешен.

На следующий день он отправился в Порто, где у него было много друзей в Кассационном суде, а оттуда — в Лиссабон.

(Среди бумаг коррежидора из Визеу мы нашли нижеследующее письмо: «Мой друг, коллега и сеньор. Вручите подателю сего письма, сеньору падре Мануэлу де Оливейре, пятьдесят золотых, о коих мною было говорено во время вашего пребывания в Лиссабоне. Апелляция вашего сына доверена мне, и можно уповать на успех, невзирая на всяческое противодействие враждебных сил.»

Ваш друг, дезембаргадор[41] Антонио Жозе Диас Моуран Москейра, — Порто, 11 февраля, 1805 г. «Адресовано: Его высокопревосходительству сеньору Домингосу Жозе Коррейра Ботельо де Мескита-и-Менезес. Лиссабон». (Примеч. автора.)).

В начале марта 1805 года матушка моя узнала с превеликою радостью, что Симан переводится в Порто, в тюрьму Кассационного суда, для чего пришлось преодолеть немало препон, воздвигнутых стараниями истцов, а именно, Тадеу де Албукерке и сестер убитого.

Затем…»

В этом месте мы оборвем извлечение из письма, дабы при изложении событий не забегать вперед, ибо повествовательное искусство требует связности и последовательности.

Симан Ботельо встретил день суда, сохранив твердость духа. Он сел на скамью подсудимых; ни адвоката, ни свидетелей защиты не было. На вопросы отвечал он с тем же холодным спокойствием, с которым отвечал судье. Когда ему пришлось объяснить причину преступления, он изложил ее со всей честностью, не произнеся имени Терезы де Албукерке. Когда же обвинитель произнес ее имя, Симан Ботельо, резко вскочив с места, воскликнул:

— К чему поминать имя сеньоры в этом притоне позора и крови? Каким ничтожеством надобно быть обвинителю, если ему мало признания преступника и он не может доказать, что требуется палач, не запятнав доброго имени женщины? Обвинение мне предъявлено: я сам предъявил его себе; теперь слово за кодексами, и пусть умолкнет презренный, коль скоро он не в состоянии предъявить обвинение, не примешав к нему клеветы.

Судья приказал юноше замолчать. Симан сел, пробормотав:

— Все вы — ничтожества!

Преступник выслушал приговор: смертная казнь через повешение на виселице, воздвигнутой на месте преступления. В то же мгновение в зале послышались душераздирающие вопли. Симан обернулся к толпе и промолвил:

— Вы скоро насладитесь прекрасным зрелищем, сеньоры! Виселица — единственный праздник народа! Уведите отсюда бедняжку, что плачет: она — единственное существо, для которого муки мои не будут развлечением.

Мариану на руках отнесли в домик близ тюрьмы, где она жила последнее время. Могучие руки, на которых она покоилась, были руками ее отца.

По пути из здания суда в тюрьму Симан Ботельо, шагавший упругой походкой полного сил восемнадцатилетнего юноши, слышал такого рода замечания:

— На какой день назначена казнь?

— Поделом ему! Заплатит за муки тех, кто без вины был повешен по приказу его батюшки.

— Палил — пуль не жалел, лишь бы заполучить богатую барышню!

— Да ведь у них, у фидалго, одно на уме, чуть что — и убьет!..

— Убил бы бедняка, сидел бы себе дома, уж поверь!

— И это правда!

— А идет-то как — ишь голову задрал!

— Пускай себе, ужо понурится, когда повиснет в петле!..

— Говорят, палач вот-вот пожалует.

— Вчера ночью пожаловал, а при нем два ножа, в чепец бабий завернуты.

— Сам видел?

— Нет, кума сказала, а той сказывала соседка зятя сестры, а прячется он в тюрьме.

— Мелюзгу-то свою приведешь поглядеть, как будет он мучиться?

— А как же! Такого урока нельзя упускать.

— Я уже раза три, сдается, видал, как вешают, и всех за убийство.

— То-то сам ты два года назад отправил на тот свет Ампаро Лампрейа!

— Верно, да кабы я его не убил, он бы меня прикончил!

— Коли так, каков толк от урока?!

— Мне почем знать, каков толк? Брат Антонио, францисканец, всегда твердит, родители, мол, должны детей водить на казни, пускай поглядят, как вешают.

— А все почему — боится, как бы с него шкуру не содрали — сам-то с нас по три шкуры дерет, жертвуй ему да жертвуй.

Дух Симана был так безмятежен, что на губах у него не раз проступала улыбка в ответ на простонародные мудрствования по поводу виселицы.

Когда он был уже у себя в карцере, его уведомили, что в течение положенного срока он вправе подать апелляцию. Симан отвечал, что подавать апелляцию не намерен, судьбой своей доволен и с правосудием в ладах.

Он спросил, не здесь ли Мариана, и тюремщик обещал позвать ее. Но вместо Марианы пришел Жоан да Круз и со слезами стал сетовать, что с дочкой худо: бредит, только и разговору, что о виселице, просит, чтобы сперва убили ее самое. Мучительнейшую боль ощутил студент, когда вдруг понял, словно в озарении, что любовь, которую Мариана к нему питает, может стоить ей жизни. Временами образ Терезы как бы исчезал у него из сердца, если позволительно подобное предположение. Быть может, она представлялась ему ангелом, погруженным в искупительное и безмятежное созерцание творца; Мариана же являлась ему воплощением страдания, она умирала медленною смертью, и любовь ее не ведала и минутной награды, которая одарила бы ее мученичество ореолом блаженства. Одна — при смерти, но любима; другая расстается с жизнью, так и не услышав слова «любовь» из уст, которые лишь изредка обращали к ней невнятные и холодные слова благодарности.

И тут на глазах у этого железного человека выступили слезы. Слезы, что стоили всех горестей Марианы.

— Позаботьтесь о своей дочери, сеньор Круз! — проговорил Симан, и в голосе у него звучала страстная мольба. — Не беспокойтесь обо мне, я полон сил и здоров. Ступайте утешать бедную девушку, — как видно, она родилась под моей недоброй звездой. Увезите ее из Визеу: пусть вернется к себе домой. Спасите ее, дабы в этом мире меня оплакивали две сестры. Вы и так оказали мне много милостей, жить мне осталось недолго, и нужды в них нет более. Через несколько дней меня отведут в часовню: ваша дочь пусть лучше не знает об этом.

Вернувшись, Жоан да Круз нашел дочь распростертою на полу, лицо ее было расцарапано, она смеялась и плакала, словом, была безумна. Он отвез ее, связанную, домой и препоручил заботу о приговоренном другой женщине.

Теперь одинокие часы несчастного стали мучительными до крайности. До дня суда Мариана, снискавшая приязнь тюремщика и покровительство сеньоры, состоявшей в дружбе с донной Ритой Пресьозой, могла беспрепятственно наведываться в тюрьму в любое время и редко оставляла заключенного в одиночестве. Покуда он писал письма, она занималась шитьем либо прибирала камеру, наводя в ней чистоту. Если недомогание или упадок духа укладывали Симана в постель, Мариана, обученная начаткам письма, садилась за его стол и без конца писала одно и то же имя, «Симан», которое часто размывали слезинки. И так было семь месяцев подряд, и она ни разу не услышала и не произнесла слова «любовь». И так было после ночей, проведенных без сна, — то в молитвах, то в трудах, то в пути к дому отца, которого навещала она в самые неожиданные часы.

И никогда более не видать ему этого кроткого создания на пороге обитой железом двери, скупо отмеряющей ему воздух и рассчитанной на то, чтобы смерть от удушья была заслугою петли. Никогда более!

И когда вызывал он у себя в памяти образ Терезы, рядом с нею по прихоти усталых очей ему виделась Мариана. И обе были в слезах. Тогда он вскакивал с койки, хватался за толстые прутья оконной решетки и думал, уж не размозжить ли себе голову.

Его не удерживала надежда — ни земная, ни небесная. Луч божественного света не проникал к нему в темницу. Ангел милосердия для него воплотился в этом небесном создании. И вот она обезумела или вернулась к себе в небесную обитель. От самоубийства спасало его не упование на Бога, не упование на людей, а только вот какая мысль: «Остановись, трус! Что за храбрость — умереть, когда нет надежды сохранить жизнь?! Виселица — торжество, когда ею кончается путь, которым вела тебя честь!»

XIII

А Тереза?

Ваш вопрос уместен, сударыня, и я не вправе жаловаться, если вы будете пенять мне, что я забыл про нее ради событий, заслуживающих внимания куда меньше, чем ее участь.

Нет, я не забыл. И в почти кромешной тьме, меня обступающей[42], передо мною парит, излучая свет, это небесное создание, с крылами, как у херувима, и она словно молит меня засыпать цветами кровавый след, оставленный ею на этой земле. Но куда больше пролила ты слез, о дщерь скорби! Твои слезы стоят цветов; скажи мне с небес, разве Господу их благоухание не угоднее, чем молитвы множества святош, которых посмертно канонизировала молва, но ореол святости вкруг их ликов способен узреть лишь лицемерный или тупой взгляд человеческий.

Вы помните, сударыни, что Тереза Клементина упала без сознания на ступеньках храма и ее уложили в литейру, которая должна была отвезти ее в Порто. Придя в чувство, девушка увидела перед собою служанку, произносившую холодные и банальные слова утешения. Если среди челяди ее отца и были служанки, сочувствовавшие Терезе, то уж никак не эта — потому-то старик и остановил выбор именно на ней. Тереза, бедняжка, не могла даже излить свое горе в слезах. И все же милосердие, словно луч, затронуло сердце женщины, до той поры недолюбливавшей свою госпожу.

Тереза спрашивала себя, уж не снится ли ей страшный сон! Она чувствовала, что силы изменяют ей снова, но, с дрожью сознавая свое несчастие, поневоле возвращалась к жизни. Служанка сжалилась над барышней, и Терезе стало легче дышать, когда она увидела, что та тоже плачет, и услышала ее слова:

— Вы можете говорить, менина, никто нас не слышит.

— Никто?

— Двоюродные ваши сестрицы остались в Визеу, при нас только два лакея.

— Отца здесь нет?

— Нет, барышня… Вы вольны плакать и говорить что вздумается.

— Я в Порто еду?

— Да, моя сеньора, мы едем в Порто.

— А ты видела, как все было, Констанса?..

— Видела, себе на горе…

— Как это было? Расскажи.

— Ваш двоюродный братец убит, вы же знаете, менина.

— Убит? Я видела, как он упал, почти у самых моих ног, но…

— Он сразу умер, а потом батюшка ваш велел слугам схватить сеньора Симана; но у того был второй пистолет, и он…

— Бежал? — прервала ее Тереза с пылкой радостью.

— В конце концов он по своей воле пошел в тюрьму.

— Он арестован?!

И девушка, уткнувшись лицом в платок, зашлась в рыданиях и не слушала утешений Констансы.

Когда Тереза немного успокоилась, ей пришел в голову безумный план, который она изложила служанке; пусть та позволит ей бежать с первого же постоялого двора, она хочет добраться до Визеу, чтобы попрощаться с Симаном.

Служанка с трудом отвратила Терезу от сего намерения, изобразив опасности, которые, будь оно исполнено, грозили бы отягчить его горестное положение, и попыталась придать ей духу, высказав надежду, что Симан сможет оправдаться благодаря влиятельности отца и вопреки гонениям со стороны Тадеу де Албукерке.

Эти доводы хоть не сразу, но оказали действие на разум Терезы.

Плача, тревожась, временами теряя остатки сил, Тереза провела в пути четыре дня и на пятый добралась до монастыря Моншике.

Настоятельница уже знала о происшедшем от посыльных, опередивших медлительную литейру.

Тетушка приняла Терезу ласково, хотя Тадеу де Албукерке настаивал на строгом затворничестве и на полном лишении возможности переписываться с кем бы то ни было.

Настоятельница выслушала из уст девушки правдивую повесть обо всем происшедшем и прочла одно за другим все письма Симана Ботельо. Они поплакали обнявшись; потом настоятельница, слезы которой осушил жар религиозного аскетизма, заговорила и стала наставлять племянницу — наставлять ее как инокиня, которая вот уже сорок лет умерщвляет плоть власяницей, а душу — мучительными лишениями.

У Терезы не было сил бунтовать. Она предоставила тетушке возможность тешить монашеское тщеславие заклинаниями, долженствовавшими изгнать демона страстей, и обратила приветную улыбку к ангелу смерти, который, встав между ее любовью и надеждой, заслонил от нее мир черным крылом, источающим такой влекущий свет для иных несчастных душ.

Тереза изъявила желание написать письмо.

— Кому, дочь моя? — осведомилась монахиня.

Тереза не ответила.

— Писать ему — зачем? — продолжала та. — Неужели ты полагаешь, девочка, что письма попадут ему в руки? Ты только усугубишь гнев отца — и против себя самой, и против несчастного узника! Если ты и впрямь его любишь, а я верю, так и есть, подумай, как спасти его. Если не внемлешь моим доводам, притворись, что все забыла. Если же ты в состоянии пересиливать боль, не выказывай ее, притворствуй, как можешь, чтобы отец твой пришел к выводу: лишь стоит ему смилостивиться над твоим бедным другом — и ты будешь во всем покорна отцовской воле.

Тереза не стала упорствовать. Она еще раз улыбнулась ангелу смерти, мысленно призвав его укрыть меж черных крыл и ее самое, и любовь ее, и надежду.

Аббатиса ежемесячно получала письма от кузена. Все они дышали жаждой мщения. Во всех старик утверждал, что убийце не миновать виселицы. Племянница не видела писем; но замечала слезы на глазах у сострадательной инокини.

Хрупкая здоровьем, девушка таяла на глазах. Врачи пророчили ей скорую смерть. Когда Тадеу де Албукерке узнал об этом от кузины, он написал в ответном письме, что «не желает дочери смерти, но если Бог приберет ее, сам он умрет спокойно и честь его останется незапятнанной». Столь безукоризненна была честь фидалго из Визеу!.. ЧЕСТЬ, которая, как говорят, происходит по прямой линии от добродетели Сократа, от добродетели Иисуса Христа, от добродетели сонма мучеников, брошенных на растерзание хищникам за то, что они проповедовали людям милосердие и всепрощение.

Безупречно чистые инокини из Моншике ласковыми речами, вдохновленными приязнью и состраданием, упорно старались остудить пламень, сжигавший затворницу все быстрее. Тщетные труды! На сочувствие Тереза отвечала слезами благодарности и в то же время радовалась, заключая из ласковых речей монахинь, что врачи почитают ее безнадежною.

Одна неосторожная инокиня сказала девушке, что, по известиям от ее подруги из монастыря в Ламего, Симан приговорен к смерти.

Тереза содрогнулась и прошептала — на восклицание у нее уже не было сил:

— А я еще жива!

Она молилась и плакала; жила, как и прежде, от одной вспышки отчаяния до другой.

Монахиню, сообщившую о приговоре, Тереза попросила оказать ей великую милость и через приятельницу из Ламего передать Симану письмо. Та, посоветовавшись с настоятельницей, изъявила согласие. Настоятельница полагала, что от последнего диалога влюбленных, стоящих у смертного порога, им не будет вреда ни в жизни временной, ни в жизни вечной.

Вот письмо, которое Симан читал две недели спустя после суда.

«Симан, друг мой! Я знаю все… Нам обоим суждено умереть. Ты видишь, я пишу тебе без слез. Моя агония началась семь месяцев назад. Благодарение Господу, Он уберег меня от страшного зрелища. Я услышала весть о том, что тебе грозит, и поняла, почему я час от часу все ближе к смерти. Вот и конец нам, Симан!.. А мы-то лелеяли надежды!.. Помнишь, ты рассказывал мне, каким тебе видится наше счастье, а я рассказывала тебе, каким оно видится мне!.. Чем провинились мы перед Господом в наших простодушных чаяниях?.. Почему не заслуживаем того, что дано столь многим?.. Стало быть, всему конец, Симан? Не могу поверить! Вечное бытие представляется мне устрашающей тьмою, ибо надежда была светом, который вел меня от любви к вере. Нет, судьба наша не может завершиться подобным образом. Попытайся прикрепить последнее волоконце жизни хоть к какой-то надежде. Увидимся ли мы в ином мире, Симан? Сподоблюсь ли у Господа счастья увидеть тебя? Я молюсь, я взываю ко Всевышнему, но вера моя слабеет, лишь подумаю о грозящем тебе мученичестве. Мое-то безболезненно, я почти ничего не ощущаю. Наверное, смерть дается легко тому, у кого сердце в покое. Тяжелее всего тоска, тоска по надеждам, которые обретал ты в моем сердце, угадывавшем твои упования. Если после земной жизни нет ничего, все это не имеет значения. По крайней мере, умереть — значит забыть. Да если б ты и сохранил жизнь, что толку! Я тоже приговорена, и надежды нет. Уйдем вместе, Симан! Не тоскуй по жизни, не тоскуй, даже если разум и говорит тебе, что ты мог бы быть счастлив, не встреть ты меня на той дороге, по которой я привела тебя к смерти… И какой смерти, о небо!.. Смирись с нею! Не раскаивайся. Если ты и впрямь совершил преступление, Божий суд справедлив, Бог простит тебя за муки, которые терпишь ты в темнице… и будешь терпеть в последние дни, и когда подведут тебя к…»

Но тут перо выпало у Терезы из рук, и долгая мучительная судорога пробежала по всему ее телу. Это слово она не смогла написать. Одной только мысли о виселице было довольно, чтобы жизнь в ней словно остановилась. Монахиня вошла в келью за письмом: почтарь уже отправлялся в дорогу. Кивнув на исписанный листок, Тереза проговорила:

— Прочтите, если угодно вам, и запечатайте, Бога ради, а я не могу.

Три последовавших затем дня Тереза не вставала с постели. Дежурившие при ней монахини ожидали, что девушка вот-вот сомкнет веки навсегда.

— Смерть трудно дается! — произносила порою больная.

Монахини благочестивыми речами пытались отвлечь ее ум от мирских помыслов.

Тереза слушала их и говорила в тоске:

— Но уповать на небо… без него!.. Что такое небо, Боже правый?

И полный святого рвения монастырский капеллан не мог сказать девушке, сходны ли небесные блаженства с земными тем, что столь же упоительны (если употребить лживое земное словцо). Такого рода духовные тонкости, характерные для некоторых случаев чахотки, вспыхивали последними язычками жизненного пламени в речах больной, когда инокини заводили разговор о потустороннем блаженстве. Порой ясный ум Терезы побуждал капеллана вторгаться в область философии, и он начинал рассуждать о бессмертии души, на что необразованная барышня отвечала доводами в пользу вечного союза двух душ, обрекших себя друг другу уже в этом мире; и доводы ее, хоть немногословные, были столь убедительны, что падре подумывал, не ересь ли подтверждать мысль, не вписанную ни в одно из четырех евангелий.

Медицинская братия уже дивилась упорству этой жизни. Аббатиса написала письмо кузену Тадеу, торопя его повидаться с ангелом, который вот-вот покинет землю. Старик, смягчившийся из благочестия, а быть может, и из отцовской любви, решил взять дочь из монастыря в надежде, что ее еще удастся спасти. Решение это упрочилось еще по одной веской причине: приговоренного перевели в тюрьму Порто. Поэтому фидалго не стал мешкать и прибыл в Порто в тот самый день, когда монахиня, переписывавшаяся с приятельницей из Ламего, вручила больной нижеследующее письмо Симана:

«Не покидай меня, Тереза, помедли. Передо мной не маячат более ни виселица, ни смерть. Мой отец оказывает мне покровительство, и спасение возможно. Закрепи на сердце последние волоконца своей жизни. Дли ее, покуда я могу тебе сказать, что все еще надеюсь. Завтра меня отправляют в тюрьму Порто, где я буду дожидаться оправдания или изменения приговора. Жизнь — это все. Я могу любить тебя и в изгнании. Повсюду есть небо, и цветы, и Бог. Если ты будешь жить, то когда-нибудь обретешь и свободу; могильной же плиты никогда не поднять. Живи, Тереза, живи! Еще несколько дней назад мне представлялось иногда, как твои слезы смывают после казни кровавую пену с губ повешенного. Теперь пора этих страшных видений миновала. Теперь мне дышится свободней в тюремном аду: петля палача во сне уже не сдавливает мне горло. Я уже поднимаю глаза к небу и признаю промысел Божий, не оставляющий несчастных. Вчера я видел наши звезды, те, которым мы поверяли тайны в ночи разлуки. Я возвратился к жизни, и сердце мое полнится надеждами. Не умирай, дитя души моей!»

Была уже поздняя ночь, когда Тереза, сидя в постели, прочла это письмо. Позвав служанку, она попросила, чтобы та помогла ей одеться. Велела растворить окно и прижалась лбом к железной решетке. Окно выходило на море, а море в ту ночь было словно огромное серебряное пламя; и в великолепии полной луны меркло сияние звезд, которые Тереза выискивала в небесах.

— Вон они! — воскликнула девушка.

— Кто «они», сеньора? — спросила Констанса.

— Мои звезды… бледные, как я… Жить, только бы жить! — воскликнула она, выпрямившись и прижав ко лбу исхудалые, мертвенно белые пальцы. — Я хочу жить Господи, дай мне жизнь!

— Вы будете жить, менина! Бог милостив, вы будете жить! — сказала служанка. — Но не дышите ночным воздухом. Над рекою туман, он вам очень вреден.

— Оставь меня, оставь, все это жизнь… Я так давно не видела неба. Я воскресаю, Констанса, чувствую, что воскресаю! Почему не вдыхала я этот воздух каждую ночь? Неужели я смогу прожить еще несколько лет? Смогу, правда, милая Констанса? Молись же, молись горячее Пречистой Деве! Давай молиться вместе… Давай, ведь Симан не умрет… Мой Симан будет жить, и он хочет, чтобы я была жива. Завтра он будет в Порто; быть может, он уже здесь…

— Кто, моя сеньора?!

— Симан; завтра Симан приедет в Порто.

Служанка решила, что госпожа ее бредит, но перечить не стала.

— Вы письмо от него получили, барышня? — полюбопытствовала она, полагая, что тем самым длит мгновение радости, порожденной жаром недуга.

— Получила… хочешь, прочту…

И Тереза прочла письмо, к величайшему изумлению служанки, убедившейся, что все правда.

— Теперь помолимся, ладно? Ты ведь не из числа его врагов, правда же? Послушай, Констанса, если мы с ним поженимся, я возьму тебя к нам. Тебе будет хорошо, вот увидишь. Хочешь служить у нас?

— Хочу, моя сеньора, хочу; но удастся ли ему избавиться от смертного приговора?

— Удастся, вот увидишь, удастся; отец его избавит… И Пречистая Дева соединит нас. Но ведь я умираю… ведь я умираю, Господи…

И Тереза содрогнулась от рыданий, судорожно прижав руки к груди.

— Ведь у меня уж и сил нет!.. Все говорят, я вот-вот умру, лекарь мне уж ничего не прописывает!.. Лучше бы мне не дожить до этого часа! Умереть, когда появилась надежда, о Матерь Божия!

И девушка преклонила колени перед аналоем, который привезла из своей опочивальни в Визеу; перед этим аналоем с образом Богоматери молились мать ее и бабка, и полные сострадания очи Пречистой приняли в миг смерти каждой из этих сеньор последний, уже потухающий взгляд.

XIV

На следующий день после вышеописанных событий Тадеу де Албукерке появился в привратницкой монастыря Моншике и велел доложить о себе настоятельнице.

Его кузина — первая, кого он увидел в приемной, — вышла, осушая слезы радости.

— Не думайте, что я плачу от горя, кузен, — молвила она. — Быть может, коли смилостивится Господь, наш ангел спасется. Нынче утром она без посторонней помощи ходила по опочивальне, я сама видела. И с виду она нынче совсем другая! Это чудо, кузен, и сотворили его две святые угодницы, чьи мощи, целехонькие, хранятся у нас в обители, и самые примерные монахини им поклоняются. Если и дальше так пойдет, Тереза останется с нами; с небесного изволения, ангел пребудет при нас несколько лет…

— Весьма рад тому, что вы мне сообщаете, дорогая моя кузина, — прервал ее фидалго. — Я принял решение увезти дочь в Визеу, воздух родины пойдет ей на пользу, он здоровее, чем здесь, в Порто.

— Еще не время для такого долгого и тяжелого путешествия, кузен. Нечего и думать о том, чтобы она пускалась в дорогу. Вспомните, еще намедни мы опасались, что нынче найдем ее бездыханною. Позвольте ей пробыть здесь еще несколько месяцев; потом увозите, перечить не стану; но покуда не могу допустить подобную опрометчивость.

— Еще опрометчивей, — возразил старик, — оставлять ее в Порто, куда с часу на час должен прибыть злодей, убивший моего племянника. Вы, кузина, не знаете об этом, может статься? Но это так: коррежидор, мерзавец, вступился за сынка, и по его ходатайству Кассационный суд в Порто в установленный срок принял апелляцию убийцы; мало того, хлопотами коррежидора его сынок переведен в тюрьму Порто. Я сейчас хлопочу об утверждении приговора и надеюсь, что добьюсь своего; но, покуда убийца здесь, не хочу, чтобы дочь моя оставалась в Порто.

— Вы — отец, кузен, я — всего лишь родственница, — сказала аббатиса. — Будь по-вашему. Вы хотите увидеть девочку, не так ли?

— Да, если возможно.

— Хорошо; когда позову вас, войдите в первую келью справа, Тереза будет там.

Когда Терезу уведомили, что ее ждет отец, здоровый цвет лица, появившийся было у нее, на радость сеньорам монахиням, сменился мертвенною бледностью, с некоторых пор для нее обычной. Увидев это, тетушка воспротивилась намерению девушки выйти к отцу и вызвалась перенести встречу на другой день.

— Надобно идти, — сказала Тереза. — Пойду, тетушка.

При виде дочери отец вздрогнул и изменился в лице. Он ожидал увидеть ее изменившейся, но не в такой мере. Старик подумал, что не узнал бы ее, не будь он предупрежден, что сейчас выйдет дочь.

— Какою стала ты, Тереза! — воскликнул он с волнением. — Почему ты не написала мне о своем недуге?

Сдержанно улыбнувшись, Тереза отвечала:

— Я больна не так тяжко, как полагают мои товарки.

— Достанет у тебя сил поехать со мной в Визеу?

— Нет, отец; мне едва достанет сил сказать вам, что в Визеу я не поеду.

— Но почему? Ведь от этого зависит твое здоровье!..

— Здоровье мое зависит от совсем других вещей. Здесь я буду жить или умру.

— Полно, полно, Тереза, — возразил Тадеу с притворной мягкостью. — По моему мнению, здешний воздух вреден для твоего здоровья, а раз так, ты должна ехать, ибо судьба твоя складывается печально и мой долг — направить ее по лучшему и более верному пути.

— Вы уже сделали это, отец. Смерть исправляет все заблуждения жизни.

— Разумеется; но я хочу, чтобы ты жила, а потому соберись с силами для поездки. Уже на полпути к дому ты почувствуешь, что здоровье чудесным образом возвращается к тебе, вот увидишь.

— Я не поеду, отец.

— Не поедешь?! — в раздражении воскликнул старик, вцепившись дрожащими от гнева пальцами в прутья решетки, отделявшей его от Терезы.

— Нас разделяют эти железные прутья, за которые вы ухватились, отец, и они разделили нас навсегда.

— А закон? Думаешь, у меня нет законных прав забрать тебя из монастыря против твоей воли? Забыла, что тебе всего лишь восемнадцать лет?

— Я знаю, что мне восемнадцать лет; законов не знаю, и мое неведение меня ничуть не заботит. Если меня увезут отсюда насильно, знайте, отец мой, что увезут мертвое тело. А там… делайте со мною что хотите. Но покуда я в силах говорить «нет», клянусь вам, что не поеду, отец.

— Понятно, в чем дело! — взревел старик. — Проведала, что убийца здесь, в Порто?

— Да, сеньор, проведала.

— И сознаешься без стыда, без отвращенья к себе самой! Ты еще…

— Отец, — прервала Тереза, — я не могу больше слушать, мне плохо. Позвольте мне уйти… и мстите, как вам угодно. Для меня в этом долгом мученичестве блаженством было бы умереть на виселице… рядом с тем, кого вы зовете убийцей.

Тереза вышла из приемной, сделала несколько шагов по направлению к своей келье и без сил прислонилась к стене. Тетушка и служанка бросились к ней на помощь, но она, мягко отстранив их, прошептала:

— Не надо… Все хорошо… Такие потрясения придают сил, тетушка…

И она, хоть и неверным шагом, но сама дошла до кельи.

Тадеу в смехотворной ярости колотил ногою в монастырские двери, к великому ужасу привратницы и других инокинь, испуганных столь диким поведением.

— В чем дело, кузен? — обратилась к нему строго настоятельница.

— Пусть Терезу выведут на улицу, я так хочу.

— Как — на улицу? Кто же выведет ее на улицу?!

— Вы, сеньора, у вас нет права удерживать дочь в монастыре против воли отца.

— Так-то оно так; но будьте осмотрительней, кузен.

— Какая там, к дьяволу, осмотрительность! Пусть выведут мою дочь на улицу, я так хочу.

— А сама она не хочет?

— Нет, сеньора.

— Тогда дождитесь, покуда мы уговорим ее добром, не тащить же волоком.

— Я сам пойду за ней, если понадобится, — возразил старик в нарастающей ярости. — Отворите двери, я сам ее выведу!

— Эти двери нельзя открыть без дозволения властей, сеньор кузен. Нельзя нарушать монастырский устав в угоду беспорядочным страстям. Успокойтесь, сеньор! Ступайте отдохните, а потом вы вернетесь и мы сообща договоримся о решении, приемлемом для всех нас.

— Понятно! — вскричал старик, размахивая руками за решеткой приемной. — Все вы в заговоре против меня! Не беспокойтесь, я славно вас проучу. Знайте, сеньора аббатиса, не желаю я, чтобы моя дочь продолжала получать письма от убийцы, слышите?

— Думаю, Тереза никогда не получала писем от убийцы, и не предполагаю, что когда-нибудь она будет получать таковые.

— Не знаю, что вы там предполагаете. За вашим монастырем буду следить сам. А служанку Терезы извольте рассчитать, понятно?

— Почему? — осведомилась с досадой настоятельница.

— Потому что я поручил ей сообщать мне решительно обо всем, она же ничего не рассказала.

— Стало быть, не о чем было рассказывать, сеньор!

— Не морочьте мне голову, кузина! Требую, чтобы служанку выгнали из монастыря, и немедля!

— Не могу выполнить ваше желание, поскольку у меня не в обычае поступать несправедливо. Если вам угодно, ваша милость, чтобы у вашей дочери была другая служанка, пришлите ее; что же до нынешней, то у нас в обители немало сеньор, которые хотели бы взять ее к себе на службу, да и сама она хочет остаться здесь.

— Все понятно! — взревел фидалго. — В могилу свести меня хотите! Так вот не сведете! Попомните вы меня!

Тадеу де Албукерке опрометью вылетел из монастыря. Омерзительная ярость искажала его морщинистую физиономию с налитыми кровью запавшими глазами, на которые со лба стекали капли пота.

Он ринулся к начальнику полиции и потребовал выдать ему разрешение на то, чтобы забрать дочь из монастыря. Начальник полиции отвечал, что у Тадеу де Албукерке нет убедительных оснований испрашивать подобное разрешение. Старик стал настойчиво требовать, чтобы начальнику тюрьмы было приказано лишить права переписки убийцу из Визеу по имени Симан Ботельо. Начальник полиции отвечал, что не может лишить заключенного права свободной переписки при полном отсутствии каких бы то ни было улик, доказывающих необходимость подобной меры.

В удвоенном бешенстве Тадеу де Албукерке помчался к коррежидору Порто и предстал перед ним с теми же требованиями, причем держался крайне высокомерно. Коррежидор, близкий друг Домингоса Ботельо, выпроводил незваного гостя весьма неприветливо, напутствовав его известной поговоркой о том, что старость когда не умна, то смешна — «и достойна сожаления», присовокупил он. Тут Тадеу де Албукерке чуть не потерял голову. Он метался по улицам Порто, не в состояни найти решение, достойное его родословной и способное утолить его жажду мести. На следующий день он наведался к нескольким дезембаргадорам; все они были склонны скорее к милосердию, нежели к суровости по отношению к Симану Ботельо. Один из них, друг детства доны Риты Пресьозы, которого она молила в письмах смягчить участь сына, обратился к разъяренному фидалго со следующими словами:

— Стать убийцею — недолгое дело, сеньор Албукерке. Сколько убийств совершили бы вы нынче, ваша милость, решись кое-кто из ваших противников перечить вам, когда вы во гневе? Злополучный юноша, по отношению к коему вы, сеньор, требуете применить бессмысленно строгие меры, верен чести при всей безмерности своего несчастия. Отец покинул его и обрек умереть на виселице; он же при всем ужасе своего положения ни разу не взмолился о пощаде. Чужой человек из милости восемь месяцев содержал его в тюрьме, и он принял благостыню, что делает честь и самому ему, и благотворившему. Нынче я навестил несчастного юношу, сына сеньоры, с которой мы познакомились при дворе, где она сиживала за одним столом с членами королевского семейства. На нем был наряд из домотканого сукна. Я полюбопытствовал, неужели так скуден его гардероб. Он отвечал, что одевается сообразно своим средствам, а эта куртка и панталоны достались ему щедротами одного кузнеца. Я сказал в ответ, что отпишу его папеньке с тем, чтобы тот одел сына пристойнее. Юноша отвечал, что не будет ни о чем просить того, кто допустил, чтобы сын искупил на виселице преступление, на которое толкнули его сердечное чувство, чувство собственного достоинства и чувство чести. В этом восемнадцатилетнем юноше есть душевное величие, сеньор Албукерке. Когда бы вы, ваша милость, допустили, чтобы дочь ваша любила Симана Ботельо Кастело Бранко, вы сохранили бы жизнь человеку без чести, который обрушился на юношу с оскорблениями, изустными и телесными, и столь обидного свойства, что Симан был бы обесчещен, не ответь он на них как человек, наделенный душою, и гордостью, и отвагой. Когда бы вы, ваша милость, не ополчились против добродетельнейших и невиннейших чувств вашей дочери, правосудие не повелело бы воздвигнуть виселицу и жизнь вашего племянника не была бы принесена в жертву вашим прихотям отца-деспота. И неужели вы, ваша милость, полагаете, что ваш герб потускнел бы, если бы дочь ваша вышла замуж за сына коррежидора Визеу? Не знаю, к какому веку восходит благородство вашего рода, сеньор Тадеу де Албукерке, но что касается родовитости доны Риты Терезы Маргариды Пресьозы Калдейран Кастело Бранко, то о ней могу представить вам свидетельства на страницах самых достоверных и почтенных родословных книг королевства. Со стороны отца Симан Ботельо принадлежит к наизнатнейшему дворянству провинций Трас-ос-Монтес и может потягаться с родом Албукерке из Визеу, не имеющему, разумеется, ничего общего с родом тех «грозных Албукерке», о которых говорил Луис де Камоэнс…[43]

Оскорбленный до глубины души последней иронической фразою, Тадеу порывисто вскочил, схватил шляпу и огромную трость с золотым набалдашником и отвесил прощальный поклон.

— Горький вкус у истины, не так ли? — осведомился с улыбкою дезембаргадор Моуран Москейра.

— Вами, ваше превосходительство, сказано то, что у вас на уме, а у меня на уме то, что мною решено, — отвечал саркастическим тоном фидалго, уязвленный в собственной чести, а также в чести пятнадцати колен своих предков.

— Решайте, как вам угодно, — возразил дезембаргадор, — но можете не сомневаться, если от этого будет вам хоть какой-то прок, что Симан Ботельо на виселицу не отправится.

— Там видно будет… — проворчал старик.

XV

Тринадцатого дня марта месяца года 1805‑го.

Симан находится в одной из камер для бедняков тюрьмы Кассационного суда в Порто. Деревянная койка, матросский тюфячишко, сосновый столик и табурет, узелок с одеждой, служащий вместо подушки, — вот все, что есть в камере. На столе — шкатулка черного дерева, там хранятся письма Терезы, сухие цветы, записи, сделанные Симаном в тюрьме Визеу, да передник Марианы, тот, которым утирала она слезы в день суда и который сорвала с себя в первом приступе безумия.

Симан перечитывает письма Терезы, разворачивает листки бумаги, которыми обернуты сухие цветы, разглядывает льняной передник, ища чуть заметные пятнышки, следы слез. Затем прижимается лбом и грудью к оконной решетке, вглядывается в дали, замкнутые горными хребтами Валонго и Гральейра, обрывающиеся на живописных и высоких побережьях, где находятся Гайя, Кандал, Оливейра, горная цепь Пилар и ее монастырь. День прекрасный. Небесная лазурь посылает наземь бессчетные отсветы весны. Воздух благоухает, легкий бриз, пролетевший над садами, рассыпает в эфире лепестки, похищенные в цветниках. Природа ликует, исполненная той смутной радости, которую словно излучают сонмы духов, зародившихся под мартовским солнцем; и в пышном убранстве из цветов и света природа дышит любовью к плодоносному теплу, вливающему в нее жизнь.

День любви и надежд, который Господь посылал и хижине, притулившейся в расселине, и роскошному дворцу, окна коего блистали под солнцем, и богачу, который катил в рессорной коляске, впивая горьковатый аромат куманики, и нищему, который потягивался близ колонн храма.

А Симан Ботельо, не глядя более на лучезарное небо и на летящих птиц, размышлял, лил слезы и записывал свои думы:

«Хлеб насущный, добытый трудом, да твое присутствие, чтобы мог я прильнуть к твоей груди челом, ничем не запятнанным, и насладиться недолгим отдыхом, — вот все, чего просил я у Неба.

Я стал мужчиною в осьмнадцать лет. Любовь твоя осветила для меня мир — и я узрел добродетель. Я постиг, что страсть моя свята, ибо она поглотила все остальные страсти либо же очистила их священным своим огнем.

Никогда мыслей моих не пятнало желание, в коем не мог бы я исповедаться перед целым светом. Скажи сама, Тереза, разве оскверняли уста мои чистоту твоего слуха? Спроси Господа, случалось ли мне хотя бы мысленно обратить любовь мою в причину твоего позора.

Никогда, Тереза! Никогда, о мир, обрекающий меня на смерть!

Когда бы отец твой пожелал увидеть меня простертым у ног его, дабы заслужить тебя, я облобызал бы ему ноги. Когда бы ты повелела мне умереть, дабы не мешать твоему счастию с другим, я умер бы, Тереза!

Но ты была одинока и несчастлива, и я не мог смириться с мыслию, что твой истязатель переживет тебя. И вот я повинен в человекоубийстве, но совесть моя спокойна. Безумие преступления туманит сознание; но не мое — меня не страшили ступени виселицы в те дни, когда при пробуждении я содрогался, предощущая удушье.

Всеминутно ожидал я, что меня поведут в часовню, и твердил себе: я воззову к Иисусу Христу.

Не падая духом, я заранее обдумывал те семьдесят часов душевной агонии, что отделяют предупреждение о казни от самой казни, и предвидел утешения, на которые преступная душа не смеет уповать, ибо это оскорбило бы правосудие Божие.

Но я плакал из-за тебя, Тереза. Горькую испил я чашу, но горечь ее перебивал тысячекратно сильнейший привкус твоих слез!

О мученица, мне слышались твои стенания! Я знал, в бреду тебе представлялись бы мои смертные муки! Есть страдания столь безмерные, что отпугивают даже смерть. Она не пришла бы к тебе на помощь. Мой образ предстал бы пред тобою не с пальмовою веткой мученика во длани[44], но с петлею на шее.

Как тяжко было бы умирать тебе, моя святая!»

Но тут в камеру вошел Жоан да Круз, который успел добиться у начальника полиции разрешения навещать заключенного.

— Вы здесь! — вскричал Симан, заключив его в объятия. — А Мариана? Осталась совсем одна? Жива ли?

— Живехонька и вовсе не одна, сеньор фидалго! Горе да беда у дверей не всегда… Мариана пришла в разум.

— Это правда, сеньор Жоан?

— Чего мне лгать?.. Порчу на нее тогда навели, так я думаю… И кровь ей пускали, и припарки делали, и водой холодной голову смачивали, и заклинали — да что говорить, девушка теперь здоровешенька, вот окрепнет малость и соберется в дорогу.

— Слава богу! — воскликнул Симан.

— Аминь, — заключил кузнец. — А что же здесь за скудость такая? Что за топчанишко никудышный?! Сюда бы путную кровать да что-то, на чем христианину сидеть было б можно!

— Я всем доволен.

— Вижу… А с кормежкой как дела?

— У меня еще есть деньги, мой добрый друг.

— И много, не сомневаюсь, да и у меня-то побольше, и готов верить вашей милости в долг сколько угодно. Гляньте-ка на эту бумагу.

Симан прочел письмо, написанное доной Ритой; в письме этом она поручала кузнецу снабжать ее сына средствами на необходимые расходы, обязуясь оплачивать все счета за подписью местре Жоана.

— Это справедливо, — сказал Симан, возвращая письмо подателю, — мне ведь по закону полагается доля в наследстве.

— Так что стоит вам слово сказать, и все будет сделано. Пойду закуплю, что надобно…

— Мой благородный и добросердечный друг, лучше окажите мне другую услугу, она важнее, — прервал его узник.

— Приказывайте, сеньор фидалго.

Симан попросил его передать письмо Терезе де Албукерке в монастырь Моншике.

— Видать, неймется дьяволу! — проворчал кузнец. — Давайте письмо. Отец-то ее здесь, слышали уже?

— Нет.

— Здесь он; и коли повстречается мне по воле нечистого, не знаю, удержусь ли, до того мне охота стукнуть его головой об угол… У меня уж было искушение выследить его на дороге да повесить на суку… Ответа ждать?

— Если получится, мой добрый друг.

Кузнец добрался до Моншике в тот самый миг, когда в монастырский двор входили судебный исполнитель, два лекаря и Тадеу де Албукерке.

Судебный исполнитель отправился к настоятельнице и потребовал от имени городского судьи, чтобы в монастырь впустили двух лекарей, кои должны осмотреть заболевшую дону Терезу Клементину де Албукерке по требованию ее отца.

Настоятельница осведомилась, есть ли у врачей разрешение духовных властей на право войти в монастырь Моншике. Услышав отрицательный ответ, аббатиса объявила, что двери монастыря не отворятся. Лекари, приведенные Тадеу де Албукерке, сказали, что таков монастырский обычай и они не могут возразить строгой настоятельнице.

Все четверо вышли, и тут только кузнец задумался, как же передать письмо. Мысль, пришедшая в голову первою, показалась ему наилучшей. Он подошел к решетке и молвил:

— Сеньора монахиня!

— Что вам угодно? — спросила настоятельница.

— Может, сделаете, сеньора, такую милость, скажете сеньоре доне Терезинье из Визеу, что, мол, здесь отец той самой девушки деревенской, дона Терезинья знает, о ком речь.

— А вы кто такой?

— А я есть отец той самой девушки.

— Знаю, — послышался изнутри голос Терезы, и она вошла в приемную.

Настоятельница отошла от решетки, промолвив:

— Будь осторожна, доченька…

— Ваша дочь написала мне? — спросила кузнеца Тереза.

— Да, сеньора, вот письмецо.

И он положил письмо на столик-вертушку для почты; при виде письма аббатиса проговорила, улыбаясь:

— Любовь на выдумки хитра, Терезинья… Дай бог, чтобы вести от деревенской девушки порадовали тебе сердечко; но гляди, доченька, не думай, что старая твоя тетка меньше знает жизнь, чем отец деревенской девушки.

Тереза ответила поцелуями на ласковые шутки святой сеньоры и скрылась у себя в келье, чтобы прочесть письмо и написать ответ. Передав его кузнецу, она сказала:

— Видите вон ту бедную женщину, она сидит на скамейке?

— Вижу, сеньора, знаю ее. Как она, бедняга, добралась до Порто? Ведь монастырский садовник в Визеу так ее отделал, я думал, ей на ноги не встать, а они вон куда ее принесли! Крепкой, видать, породы-то!

— Говорите потише, — молвила Тереза. — Так вот… когда будете приносить письма, передавайте ей, хорошо? Я уж посылала ее в тюрьму, да не пропустили.

— Годится, не худо придумано. Оставайтесь с богом, менина.

Добрая весть порадовала Симана. В тот день божественное провидение смилостивилось над ним. Выздоровление Марианы и возможность переписываться с Терезой доставили ему величайшую радость, какую могли только ниспослать небеса в непроглядную тьму его несчастия.

И Симан со всем пылом души возблагодарил Господа, а Жоан да Круз тем временем расставлял в камере мебель, купленную им у торговца подержанными вещами; вдруг кузнец приостановил работу и проговорил:

— Ладно, скажу вам еще одно, сперва-то не хотел, думаю, пускай будет суприз.

— Что такое?

— Мариана моя со мной приехала; покуда осталась на постоялом дворе, занемоглось ей; но завтра придет сюда прибираться и стряпать.

Весть эта вызвала у юноши чувство, которого не выразить словами; и, весь в его власти, Симан, грустно помолчав, молвил:

— Стало быть, моя злополучная звезда и впрямь вовлекает вашу несчастную дочь во все бездны, уготованные мне! Ангел милосердия, как достойна ты небес, моя бедная!

— Что за речи, сеньор? — перебил кузнец. — Можно подумать, разогорчила вас моя весть!..

— Сеньор Жоан, — торжественно молвил узник, — не оставляйте здесь свою милую дочь. Позвольте мне увидеться с нею, приведите сюда один раз; но не оставляйте ее здесь, ибо я не вправе губить жизнь Марианы. Каково-то ей будет в Порто, где она окажется в одиночестве, без друзей, а ведь при ее красоте бедняжку будут преследовать искательствами?!

— Преследовать! Еще чего! Не из таких она, кто позволит, чтоб преследовали!.. Пусть попробуют, живехонько опомнятся. Сеньор мой и друг, есть женщины ровно груши зеленые: ткнет пальцем мужик — твердо, ну и отстанет, все равно не съесть. Такие дела. Девушка вся в мать. Жена-то моя, земля ей пухом, с норовом была: я, когда ее обхаживал, раз как-то возьми да и ущипни ее за ляжку. И тут оборотилась она ко мне, да со всего маху как залепит пощечину, да еще одну, посейчас чувствительно. Мариана… да у нее норов не дай бог! Коли случится вам, сеньор, повстречать Мендеса, есть в Визеу такой дворянчик, спросите-ка, помнит ли, как Мариана отходила его уздечкой только за то, что он туфлю ее погладил, когда она ехала на ослице!

Симан улыбнулся многословному дифирамбу в честь отваги Марианы и втайне возгордился при воспоминании о том, как нежна и ласкова была девушка с ним все те восемь месяцев, когда они почти постоянно жили бок о бок.

— Но как же вы будете обходиться без дочери? — все же не отступался узник.

— Устроюсь как-нибудь. Есть у меня невестка, старуха уже, переберется ко мне, будет мне стряпать. А вы, ваша милость, недолго здесь пробудете… Сеньор коррежидор хлопочет о вашем освобождении, и для меня ясно как божий день, что выйдете вы на свободу. А, ладно, скажу все как есть: кабы не взял я девчонку с собой в Порто, она бы лопнула, словно каштан печеный. Я ведь умом не обижен, сеньор фидалго. Любит она вас всей душой, ваша милость. Это такая же правда, как то, что я зовусь Жоаном. Так ей на роду написано, что уж тут поделаешь? Пускай ее, вы, сеньор Симан, ей худого не сделаете, коли остались еще в этом мире люди чести!

Симан, заключив кузнеца в объятия, вскричал:

— Мой благородный друг, когда бы мог я стать супругом вашей дочери!

— Еще чего, супругом! — сказал кузнец, и впервые со дня их знакомства Симан увидел слезы, блеснувшие у него на глазах. — Мне такое и в голову не приходило, да и ей тоже! Я знаю, что я кузнец, она знает, что может быть вам служанкой, и больше никем, сеньор Симан; но скажу вам одну вещь: хотел бы я, чтобы все мои друзья были такими несчастными, каким были бы вы, сеньор, когда женились бы на бедной девушке. Не будем об этом, а то гляньте, какое чудо — плачу я; а уж коли такое на меня найдет, мне не остановиться, прямо тебе фонтан… Ладно, за дело: стол, значит, сюда, комод сюда… два стула с этой стороны да два с той. Кровать вот здесь. Сундук под кровать. Таз и кувшин с водой на эту штуковину, не знаю, как называется. Простыни и прочие тряпки — это все у девушки. Завтра будет у вас камера что твоя часовенка. Мариана уже велела мне купить две таких… Как зовутся посудины, где цветы держат срезанные?

— Вазы.

— Верно, две вазы для цветов, да не знаю, где их продают. Схожу, принесу обед, а то девчонка подумает, меня из тюрьмы не выпускают. Вчера-то вечером меня сюда не впустили, не успел я сказать вам, но при мне было письмецо от матушки вашей к сеньору дезембаргадору, пошел я к нему, и нынче же поутру мне прямо на постоялый двор принесли разрешение от самого сеньора начальника полиции. До скорого свиданьица.

XVI

Сейчас я хочу отвлечься и рассказать об одном случае, не вполне связанном с ходом событий, но пришедшемся кстати, дабы явить определенные стороны характера бывшего коррежидора Визеу, в ту пору уже получившего отставку.

Уже было рассказано, что Мануэл Ботельо, его первенец, вернувшийся в Коимбру, дабы продолжать занятия математикой, бежал оттуда в Испанию с одной дамой, нарушившей верность супругу, студенту с Азорских островов, изучавшему медицину.

Целый год Мануэл Ботельо вместе с беглянкою прожил в Ла-Корунье на средства, которые получал от матери: та, готовая ради старшего сына на все, посылала ему деньги, продавая постепенно свои драгоценности и лишая дочерей украшений, приличествовавших их летам и положению.

Наконец источник сей иссяк, другого же не было. Дона Рита отписала сыну, что за неимением средств перестала помогать Симану; и теперь не может посылать ему, Мануэлу, ничего из скудных своих сбережений, ибо обязана платить за содержание Симана человеку, который из сострадания взял сии обязанности на себя в Визеу и продолжает исполнять их в Порто. В утешение она приглашала старшего сына приехать к ней в Вила-Реал вместе с несчастной сеньорой; пусть сам он поживет в родительском доме, а возлюбленную поселит в гостинице, покуда не приищет ей жилище; обстоятельства благоприятствуют этому плану, поскольку родитель, почти что порвавший с семейством, сейчас живет в имении Монтезелос.

Итак, Мануэл Ботельо вернулся в Миньо и прибыл со своей подругой в Порто через две недели после того, как Симан очутился в тюрьме Кассационного суда.

В другом месте мы уже сообщали, что братья не питали друг к другу ни привязанности, ни уважения; но печальная участь Симана искупала провинности, вызванные необузданным его нравом, который сделал юношу сиротою при живых родителях и лишь у сестры Риты оставил воспоминания, исполненные нежности и грусти.

Мануэл отправился навестить брата, вошел в камеру, раскрыв объятия, и встретил ледяной прием.

Мануэл осведомился о причинах трагедии.

— Явствуют из протокола, — отвечал Симан.

— Вы надеетесь получить свободу, братец? — спросил Мануэл.

— И не помышляю об этом.

— Я ничем не могу помочь вам, так как возвращаюсь домой из-за безденежья; но если вы нуждаетесь в одежде, могу поделиться своим гардеробом.

— Ни в чем я не нуждаюсь. И милостыню принимаю только от этой сеньоры.

Мануэл успел заметить Мариану, и красота девушки навела его на ошибочные выводы.

— Кто эта барышня? — полюбопытствовал он.

— Ангел… Больше мне нечего сказать.

Мариана улыбнулась и проговорила:

— Я служанка сеньора Симана и вашей милости.

— Вы из Порто?

— Нет, сеньор, мы живем близ Визеу.

— И вы всегда состояли при моем братце?

Мариана замялась, и Симан поспешил ей на выручку:

— Ваше любопытство мне в докуку, братец Мануэл.

— Я полагал, в нем нет ничего обидного, — отвечал старший брат, берясь за шляпу. — Что передать от вас матушке?

— Ничего.

Когда в тот же день после обеда Мануэл Ботельо запирал чемоданы, собираясь ехать в Вила-Реал, к нему в гостиницу наведались дезембаргадор Моуран Москейра и судья по уголовным делам.

— Благодаря бдительности нашей полиции, — сказал судья, — нам стало известно, что в сей гостинице остановился сын моего давнего друга, однокашника и коллеги Домингоса Корейи Ботельо. Мы пришли обнять вас, сеньор, и узнать, не можем ли быть вам полезны. Эта сеньора — ваша супруга? — осведомился сановник, заметив молодую женщину.

— Нет, не супруга… — забормотал Мануэл. — Это… моя сестра.

— Сестрица ваша… — проговорил Москейра. — Которая же из трех? Я видел их всех в Визеу пять лет назад и должен признаться, сеньора очень изменились: мне не припомнить ни единой ее черточки. Это сеньора дона Ана Амалия?

— Именно так‚— сказал Мануэл.

— То, что вы, сеньора, хороши собою, я могу сказать с уверенностью, но у вас совсем не то лицо, что было прежде.

— Вы приехали повидаться со злосчастным Симаном? — прервал его судья.

— Да, сеньор… Приехали повидаться с моим бедным братом.

— Сей юнец — сущий гром господень для вашего семейства!.. — сказал Москейра. — Но можете не сомневаться, приговор не будет приведен в исполнение; передайте вашей матушке, что слышали это от меня. Судебная коллегия, что у меня под началом, готова смягчить приговор до десятилетней ссылки в Индию, а ваш отец, как сам он мне сказал, когда я был проездом в Вила-Реал, уже подготовил умы в королевском апелляционном суде и в королевском Кассационном суде, хотя у покойного в обеих инстанциях есть влиятельные родичи. Хотелось бы нам оправдать его полностью и вернуть в лоно семьи; но это невозможно. Симан совершил убийство и прегордо признает, что совершил убийство. Более того, отрицает, что совершил его из самозащиты. Это несчастный безумец с благороднейшими чувствами! Рекомендательные письма в пользу Албукерке идут лавиной. Его покровители требуют головы бедного юнца с бесцеремонностью, возмущающей душу.

— А что с барышней, из-за которой произошло несчастие? — осведомился Мануэл.

— Истинная героиня! — промолвил судья. — Говорили, она была при смерти; но вот Симана перевели в Порто, и, лишь только девушка узнала, что возможно смягчение приговора, она выгнала смерть пинком и теперь вне опасности, как сказал мне врач.

— Вы близко знакомы с нею, моя сеньора? — спросил дезембаргадор у предполагаемой сестрицы Мануэла.

— Очень близко, — отвечала та, бросив взгляд на любовника.

— Говорят, необыкновенно хороша!

— Так и есть, — поспешно подтвердил Мануэл, — необыкновенно хороша!

— Превосходно, — проговорил судья, вставая. — Обнимаю вас, чтобы вы обняли от моего имени вашего отца, и передайте, что здешний его однокашник неизменно верен ему и предан. В скором времени я ему отпишу.

— А также обнимите вашу почтенную матушку, — присовокупил дезембаргадор.

— Чувствую, нечисто дело! — сказал Москейра коллеге, когда оба вышли. — Около года назад Мануэл Ботельо бежал в Испанию с одной замужней дамой. Эта женщина — не сестра ему.

— Стало быть, шалопай солгал, чтобы вынудить нас рассыпаться в учтивостях перед чьей-то сожительницей!.. Наведу справки… — сказал судья, уязвленный в своей чопорной респектабельности.

И письмо, вскоре отправленное Домингосу Ботельо, он завершил следующим абзацем: «Я имел удовольствие свести знакомство с твоим сыном Мануэлом и одной из твоих дочерей; обнял его, дабы он, в свой черед, обнял тебя, и охотно обнял бы ее, если было бы принято, чтобы старики учили красивых девиц, как надобно обнимать родителей».

Мануэл прибыл в родительский дом и с помощью заботливой и снисходительной матушки стал подыскивать скромное жилище для своей подруги. Домингосу Ботельо сообщили об их приезде, и отец заявил, что не желает видеть сына, а тому написал, что с того момента, как он, Мануэл Ботельо, бросил университет, где учился с разрешения командования, он считается дезертиром, самовольно покинувшим шестой кавалерийский полк.

Тут как раз Домингос получил письмо от судьи-однокашника и распорядился немедленно и тайно навести справки, не находится ли в Вила-Реал сеньора, упомянутая в письме. Соглядатаи донесли, что таковая проживает в гостинице, а Мануэл Ботельо тем временем занят тем, что обставляет дом. Старый сановник отписал городскому судье, и тот, вызвав подозреваемую к себе, услышал от нее ее историю, рассказанную чистосердечно и со слезами. Судья разжалобился и сообщил Домингосу Ботельо обо всем, что узнал. Домингос Ботельо приехал в Вила-Реал и остановился в доме у городского судьи, куда сеньора была вызвана вторично; командующий военным округом тем временем отдал приказ об аресте кадета, дезертировавшего из шестого кавалерийского полка.

В доме городского судьи беглянка увидела не самого судью, а весьма некрасивого человека с хмурой физиономией, не сулившей ничего доброго.

— Я отец Мануэла, — сказал Домингос Ботельо. — Ваша история, сеньора, мне известна. Мой сын — мерзавец. Вы, сеньора, — его жертва. Ваше наказание началось с той минуты, когда совесть ваша сказала вам, что вы совершили недостойный поступок. Если доныне ваша совесть молчала, она заговорит. Откуда вы?

— С острова Файал, — проговорила сеньора, дрожавшая от страха.

— Родные есть?

— Мать и сестры.

— Мать примет вас к себе, если вы попросите пристанища?

— Думаю, да.

— Известно вам, что Мануэл — дезертир и в данный момент либо в заключении, либо в бегах?

— Я не знала…

— А, стало быть, вы, сеньора, остались без всякого покровителя…

Бедная женщина рыдала, задыхаясь от волнения и обливаясь слезами.

— Почему бы вам не вернуться к вашей матери?

— У меня нет никаких средств, — отвечала беглянка.

— Хотите уехать нынче же? В ближайшем времени у дверей гостиницы остановится литейра, я также пришлю служанку, которая проводит вас до Порто. Вот вам письмо, тот, кому вы его вручите, позаботится о том, чтобы вы доехали до Лиссабона. В Лиссабоне другой человек посадит вас на борт первого же судна, держащего путь к Азорским островам. Договорились? Вы согласны?

— И целую руки вашей милости… Такая несчастная женщина, как я, не могла и уповать на подобное милосердие.

Через несколько часов супруга будущего медика…

— Который, может статься, умер от любви и от позора! — восклицает чувствительная читательница.

— Нет, моя сеньора; студент продолжал заниматься в университете, и поскольку успел весьма поднатореть в патологии, избежал и смерти от позора, каковую изобрел виконт Алмейда Гарретт[45] в драме «Брат Луис де Соуза», и смерти от любви, каковую изобрели влюбленные в письмах, писанных в приступе досады; ни та, ни другая смерть не грозит мужьям, которых наш век наделил смутными представлениями о философии, философии римской и греческой, ибо им известно, что философы древности из любезности уступали жен своим друзьям, если только те не уводили их сами из милосердия. А уж в наши дни сия философия…[46]

Итак, медик не скончался и даже не исхудал и не провалился на экзаменах из-за душевного расстройства, неподвластного приятностям медицинских наук.

Супруга его, бесспорно, куда более измученная и надломленная, чем супруг, вся в слезах, полуживая от тоски, лишенная будущего, надежд, голоса, который сказал бы ей слова утешения, села в литейру и добралась до Порто. Там она нашла однокашника Домингоса Ботельо и вручила ему письмо, один из абзацев оного гласил:

«Ты писал мне о дочери, которой я не знал и знать не желаю. Матушка этой особы проживает на Файале, куда и направляется дочь. Позаботься либо распорядись позаботиться, чтобы ее доставили в Лиссабон, и попроси кого-нибудь из лиссабонских знакомых посадить ее на первое же судно, идущее на Азорские острова. Все счета пришлешь мне. У моего сына Мануэла, по крайней мере, хватило добродетельности обзавестись любовницей, никого при этом не прикончив. В такие времена, как наши, добродетельным почитается юнец, который не убивает мужа любимой женщины. Попробуй выхлопотать у командующего военным округом, который сейчас в Порто, прощение для Мануэла: он дезертировал из шестого кавалерийского и сейчас, как я выяснил, скрывается в доме у одного родича. Что до Симана, боюсь, его никак не избавить от ссылки длительностью в несколько лет. Пришлось поломать немало копий, чтобы спасти его от виселицы. В Лиссабоне против бедняги весьма влиятельные люди, а я в немилости у главы высшей инстанции, ибо отбыл из Вила-Реал… и т. д.»

Беглянка уехала в Лиссабон, а оттуда к себе на родину, к матери, которая уже не чаяла увидеть ее живою и дала ей возможность вести жизнь если и не счастливую, то хотя бы спокойную и уже не подвластную химерам.

Мануэл Ботельо, помилованный благодаря заступничеству влиятельного отцовского друга, перевелся в лиссабонский полк и прослужил там до смерти отца; после его смерти он уволился в отставку и вернулся в родную провинцию.

XVII

Жоан да Круз 4 августа 1805 года сел завтракать с печальным лицом и без малейшего аппетита.

— Что не ешь, Жоан? — спросила невестка.

— Кусок вот тут застревает, — отвечал кузнец, ткнув себя пальцем в глотку.

— Что с тобою?

— Скучаю по девчонке… Все бы отдал, лишь бы она была здесь, глаза у нее такие — когда на душе неладно, от одного ее взгляда легче становилось. Будь они неладны, беды, что приключились в моей жизни, из-за них пришлось мне с дочкой разлучиться, и одному богу ведомо, на недолгий срок или навсегда! Не прихлопнул бы я того погонщика, не остался бы в долгу перед коррежидором, и плевать мне было бы, жив его сын или нет…

— Но коли ты заскучал по ней, — перебила сеньора Жозефа, — вызови девочку, поживет здесь, а потом воротится к сеньору Симану.

— Не к лицу эдакая слабость мужчине, привыкшему к бритве, Жозефа. Юнец, ежели не будет при нем Марианы, сгинет от тоски в оковах. Просто нынче напал на меня такой стих… А знаешь что? Всех денег не заработаешь, махну-ка завтра в Порто.

— Правильно сделаешь.

— Решено. Деньги — дело наживное, были бы руки. Покуда удавалось мне на все своими трудами зарабатывать. Ну, чуток поменьше девчонке достанется, как-нибудь устроится. Сама захотела, вот и получай.

Кузнец повеселел, и, покуда он обдумывал поездку в Порто, ком в горле рассосался.

Но после еды местре Жоан не встал из-за стола: сидел, опершись локтем о столешницу и задумавшись.

— Все маешься?! — воскликнула Жозефа.

— Прямо наваждение, женщина!.. А что, как девушка захворала либо померла?

— Пресвятая Троица! — всплеснула руками невестка. — Что ты такое говоришь, Жоан!

— Чернота у меня на душе, черней, чем эта сковородка!

— Ветры тебя донимают, человече! Выдь на воздух, поработай малость, глядишь, и полегчает.

Жоан да Круз пошел под навес, где были у него горн и наковальня, и принялся ковать гвозди.

Мимо кузницы проходили его знакомцы, затевали беседу, как повелось, но кузнец отмалчивался, и, казалось, ему не до шуток.

— Что с тобой, Жоан? — спрашивал один.

— Ничего. Ступай себе, куда шел, а меня оставь в покое, не до болтовни мне.

Останавливался другой и говорил:

— Храни вас бог, сеньор Жоан.

— И вас, ваша милость. Что новенького?

— Да ничего.

— А ничего, так идите себе с богом, нынче я сам не свой.

Откладывал кузнец молот, присаживался на бревно и яростно чесал затылок. Затем снова брался за работу, но работа не ладилась: то гвоздь испортит, то себя по пальцам ударит.

— Эка дьявольщина! — воскликнул он; и пошел в кухню, где взял белый фаянсовый кувшинчик и приложился к носику, подобно тому, как какой-нибудь фат с изысканными страстями ищет утешения в абсенте.

— Ужо прогоню тебя, злая напасть, всю мне душу измаяла! — продолжал кузнец, топая ногой и размахивая руками.

Он вернулся под навес, и тут на дороге появился путник верхом на крепком муле. Он был закутан по испанской моде в широкий плащ, хоть погода стояла безветренная. Виднелись только сапоги сыромятной кожи с желтыми шпорами да шляпа, надвинутая на самые глаза.

— Доброго здоровья! — проговорил путник.

— И вам того же! — отвечал местре Жоан, оглядев копыта мула — авось будет чем занять руки и голову. — Справный мул у вас!

— Недурен. А вы, ваша милость, сеньор Жоан да Круз?

— К вашим услугам.

— Я приехал выплатить должок.

— Мне? Сколько помню, вы, сеньор, ничего мне не должны.

— Должок не мой, отца моего; он и поручил мне выплатить.

— А кто ваш отец?

— Отец мой был погонщиком мулов, из Каркана родом, по имени Бенто Машадо.

Не договорив эту фразу и до половины, всадник распахнул плащ и разрядил мушкет прямо в грудь кузнецу. Тот попятился, простонав:

— Убит я!.. Не увижу тебя, Мариана!

Убийца умчался во весь опор на испуганном муле и был уже шагах в пятидесяти, когда Жоан да Круз, упавший ничком на скамью, испустил последний вздох, обратив лицо к тому месту, откуда десять лет назад выстрелил в грудь погонщику.

Прохожие, которых незадолго до того обогнал человек на муле, не вызвавший у них, естественно, никаких подозрений, столпились вокруг убитого. Жозефа, прибежавшая на грохот выстрела, не расслышала последних слов местре Жоана. Она хотела было перенести его в дом и бежать за лекарем, но среди собравшихся нашелся и представитель сего сословия, который объявил, что кузнец мертв.

— Кто убийца? — воскликнули разом три десятка человек.

В тот же день из Визеу прибыли судейские и начали следствие, но так и не нашли никаких улик, которые навели бы их на след. Нотариус составил опись имущества и опечатал дом, а колокол тем временем звонил по кузнецу Жоану и на свежий холмик опускалась надгробная плита.

На весах Всевышнего благородство души твоей, наверное, перевесило инстинктивную кровожадность твоего темперамента, человече! Раздумывая о не сочетающихся меж собою чертах твоего характера, я постигаю тайны Провидения и дивлюсь прихотливым противоположностям, коими, по воле творца, наделены творения. Спи же вечным сном своим, если нет суда, что призывает тебя к ответу за жизни, которые ты отнял у других, и за то, как распорядился ты своею собственной. Но если существует суд карающий и милосердный, то в очах Вышнего Судии слезы дочери твоей зачтутся тебе в оправдание.

Жозефа продиктовала письмо для Марианы, но попросила, для верности, адресовать его Симану Ботельо. Когда узнику принесли письмо, Мариана была у него в камере.

— Почерк мне незнаком, Мариана… И сургуч черный…

Мариана вгляделась в конверт и побледнела.

— Я знаю почерк, — сказала она, — это Жоаким, лавочник… Распечатайте поскорее, сеньор Симан… Уж не умер ли мой отец?

— Придет же в голову! Разве не получили вы третьего дня письмо от него? Разве не писал он, что здоров?

— Что из того? Поглядите, чья подпись.

Симан поискал подпись, сказал:

— Жозефа Мария… Вам пишет ваша тетушка.

— Читайте, читайте… Что она пишет? Дайте, я сама прочту.

Узник читал про себя, а Мариана не отступалась:

— Да читайте же вслух, сеньор Симан, ради всего святого… я вся дрожу, да и вы побледнели, ваша милость… Что случилось, Господи?

Симан выронил письмо и сел; на душе у него было тяжело. Мариана подбежала поднять листок, и юноша проговорил, взяв ее за руку:

— Мой бедный друг!.. Будем плакать вместе… Я буду плакать с вами, Мариана, я тоже любил его как отца…

— Он умер? — вскрикнула девушка.

— Умер… Убили его!..

Мариана испустила пронзительный вопль и прильнула лбом к железным прутьям решетки. Симан прижал ее голову к своей груди и проговорил горячо и с истинной нежностью:

— Мариана, вы единственная моя опора, подумайте об этом. Подумайте, ведь в последних словах, к вам обращенных, отец ваш, верно, просил вас не забывать о несчастливце, что получает хлеб насущный из ваших благодетельных рук. Мариана, любимая сестра моя, пересильте скорбь, не то она сгубит вас, пересильте скорбь из любви ко мне! Вы слышите меня, подруга души моей?

— Дайте мне выплакаться, будьте милосердны!.. — воскликнула Мариана. — О Господи, как бы снова не потерять рассудок!

— Что сталось бы со мной! Кто, кроме Марианы с ее благородным сердцем, мог бы облегчить мне эти муки? Кто обратил бы ко мне слова участия, придающие мне сил, дабы верить в бога? Нет, Мариана, вы не утратите рассудка, ибо я знаю, что я дорог вам, что вы меня любите, что вы отважно встретите любое несчастие, уготованное мне силами ада! Плачьте, сестра моя, плачьте, но и сквозь слезы все же глядите на меня!

XVIII

Несколько дней спустя Мариана отправилась в Визеу за отцовским наследством. От трудолюбивого кузнеца ей досталось богатство, немалое для девушки ее сословия. Доходов с пахотных земель хватило бы ей на жизнь, да вдобавок, подняв известную плиту в очаге, Мариана нашла четыреста мильрейсов, которые Жоан да Круз приберегал на пору немощной старости. Земли Мариана продала, а дом оставила тетушке: здесь та родилась, здесь женился отец девушки.

Уладив дела с наследством, Мариана вернулась в Порто и вручила свой капитал Симану Ботельо, сказав, что боится, как бы ее не обокрали в домике, где она живет на улице Сан-Бенто, напротив тюрьмы.

— Почему вы продали землю, Мариана? — полюбопытствовал узник.

— Потому что не собираюсь туда возвращаться.

— Не собираетесь? Но, Мариана, где вы поселитесь, если меня отправят в ссылку? Останетесь в Порто?

— Нет, сеньор, не останусь, — пролепетала девушка; казалось, ее удивил этот вопрос — в сердце своем она давно уж на него ответила.

— Так как же?

— Поеду в ссылку вместе с вами, коли будет на то согласие вашей милости.

Разыграй Симан удивление, он был бы сам себе смешон.

— Я ждал такого ответа, Мариана, и знал, что другого не будет. Но вы-то, друг мой, знаете ли вы, что такое изгнание?

— Слыхивала, и не раз, сеньор Симан… Края там жарче наших; но там тоже есть хлеб и живут люди…

— И умирают под палящим вредоносным солнцем, умирают от тоски по родине, частенько умирают от жестокости тех, кто начальствует над каторжанами и обращается с осужденными как с дикими зверьми.

— Да полно. Я знаю одну женщину, муж ее на десять лет был сослан в Индию, вот я ее и расспрашивала; жила она в одном месте, Солор[47] называется, и очень хорошо жила, лавку держала; она говорит, кабы не тоска по родным краям, там бы и осталась, там ей куда лучше жилось, чем здесь. Вот и я держала бы лавочку, будь на то ваше согласие, сеньор Симан. Увидите, как я управляюсь. К жаре я привычная, вы-то нет, ваша милость, да вам, даст Бог, не понадобится и выходить в жару.

— А что, Мариана, если я умру там, едва приеду?

— Не будем об этом, сеньор Симан…

— Будем, друг мой, ведь в смертный час тяжко будет у меня на душе, я в ответе за вашу судьбу… Что, как умру я?

— Коли умрете вы, я сумею умереть тоже.

— Нельзя умереть по своей воле, Мариана…

— Еще как можно!.. И выжить можно по своей воле!.. Говорила же мне об этом сеньора дона Тереза!

— Что она сказала?

— Что была при смерти перед вашим приездом в Порто, а с вашим приездом ожила. И много таких людей на свете, сеньор Симан… А ведь барышня слабенькая, я же крестьянских кровей, привычна к любой работе; и когда бы пришлось мне взрезать себе руку, чтобы кровь текла, покуда смерть не придет, взрезала бы и глазом бы не моргнула.

— Послушайте, Мариана, чего вы от меня ждете?

— Да чего мне ждаты… Почему вы заговорили об этом, сеньор Симан?

— Мариана, вы уже принесли мне и хотите принести такие жертвы, что отплатить за них можно одним лишь способом, хоть вы награды и не ждете. Откройте мне сердце, Мариана.

— Что вам угодно от меня услышать?

— Вы ведь знаете жизнь мою не хуже, чем сам я, правда?

— Знаю; и что же?

— Вам известно, что я связан и в жизни и в смерти со злосчастной доной Терезой де Албукерке?

— Так что? Кто спорит?

— На сердечные чувства я могу ответить лишь дружбою.

— Разве я когда просила чего другого, сеньор Симан?!

— Нет, Мариана; но я стольким обязан вам, что чувствую себя оттого еще несчастливее.

Мариана, не ответив ни слова, заплакала.

— Почему вы плачете? — ласково спросил Симан.

— Вы неблагодарны… чем заслужила я, чтоб обвиняли вы меня в своем несчастии…

— Вы не так поняли, Мариана… Я несчастлив, ибо не могу сделать вас своею женой. Хотелось бы мне, чтобы Мариана могла сказать: «Всем я пожертвовала ради моего мужа; когда принесли его, раненного, в дом к моему отцу, я бодрствовала ночи напролет у его изголовья; когда несчастие привело его в узилище, я давала ему хлеб, в коем отказали сыну богачи родители; когда приговорили его к повешению, я потеряла рассудок; когда свет разума по милости Господней возвратился ко мне, я поспешила в новую его темницу, накормила его, одела, украсила голые стены его каземата; когда его отправили в изгнание, я поехала с ним, и сердце несчастливца заменило мне отечество; я работала под губительным солнцем, чтобы уберечь его от климата, от трудов, от неприкаянности, которые довели бы его до могилы…»

Уму Марианы были недоступны речи узника, но сердцем она понимала его. И бедняжка улыбалась сквозь слезы. Симан продолжал:

— Вам двадцать шесть лет, Мариана. Живите истинной жизнью, ибо такое существование, как нынешнее, может быть лишь тайною пыткой. Живите, не отдавайте свою жизнь человеку, который может отплатить лишь слезами за слезы, пролитые вами из-за него. Если бы я остался в отечестве, на свободе или в темнице, я стал бы молить вас, сестра моя, о том, чтобы вы продолжали великодушно сопутствовать мне, покуда я не произнесу последнего в жизни слова. Но не уезжайте со мною в Африку или в Индию, я знаю, что умру там, и вам придется возвращаться на родину в одиночестве. Если же я выживу в изгнании, если смерть пощадит меня для новых бедствий, я когда-нибудь вернусь в родные края. И тогда мне понадобится, чтоб вы были здесь, чтобы вы дождались меня, Мариана, ибо тогда я смогу сказать, что есть самоотверженная душа, которая меня ждет. Если окажется, что у вас есть супруг и дети, ваша семья будет моею. Если окажется, что вы свободны и одиноки, я буду с вами, сестра моя. Что вы скажете мне в ответ, Мариана?

Дочь кузнеца Жоана подняла глаза и промолвила:

— Коли вы уедете в ссылку, сеньор Симан, тогда и погляжу, что мне делать…

— Но подумайте заранее, Мариана.

— Тут и думать не о чем… Дело решенное.

— Но не таитесь, друг мой; скажите, на что вы решились.

После секундного колебания Мариана ответила спокойным тоном:

— Когда увижу, что не нужна вам, покончу с жизнью. Думаете, мне трудно будет? Отца у меня нету, нету никого, жизнь моя никому не нужна. Сеньор Симан и без меня проживет? Что ж… а мне вот никак…

Она не договорила, словно устыдившись слов. Узник, растроганный, заключил ее в объятия и проговорил:

— Вы поедете со мною, сестра моя, мы поедем вместе. Наши несчастья впредь станут общими, мы будем пить смертоносное питье из одной чаши, и тамошняя могильная земля ляжет на нас так же тяжко, как и родная.

С того дня тайное ликование пьянило сердце Марианы. Не будем сочинять сказку о чудесах самоотверженности. Сердце Марианы было сердцем женщины. Она любила, и любовь эта была подобна той, которой тешится фантазия, приписывая ее небесным существам, резвящимся в эфире и замирающим на миг, дабы явиться очам влюбленного поэта и отразиться в страстных его строках. Мариана любила — и испытывала ревность к Терезе, но не того рода ревность, которая находит выход в бурных сценах и в озлоблении; то были тайные муки ада, но пламя ревности не опаляло уст Марианы, его остудили бы слезы девушки. Изгнание представлялось ей в самых радужных красках, ибо там не будет посторонних голосов, стенающих у изголовья изгнанника. Если бы у Марианы насильно вырвали отречение от ее безрадостной сестринской доли, она могла бы сказать: «Никто не будет любить его так, как любила я; никто не будет утешать его так бескорыстно, как это делала я».

И при всем том она всегда без колебаний принимала из рук Терезы либо нищенки письма к Симану. И когда во время чтения этих писем на лбу у Симана появлялась скорбная морщина, сердце Марианы, украдкой поглядывавшей на юношу, сжималось, и она думала: «Зачем только эта барышня приносит ему столько горестей!»

А горестей бедняжка Тереза приносила Симану немало!

В душе у Терезы возродились надежды, коим суждена была недолгая жизнь, ибо горькая действительность должна была явить их несбыточность. В воображении затворница уже видела себя на свободе, Симана прощенным, ей грезилась свадьба и блаженство, венчающее их страдания. Подруги еще ярче расцвечивали узоры, что ткала ее фантазия; одни — потому что не знали жестокой реальности, другие — потому что излишне уповали на молитвы монастырских праведниц. Если бы предсказания пророчиц сбылись, Симан вышел бы из тюрьмы, Тадеу де Албукерке умер бы от старости и от бешенства, свадьба всенепременно состоялась бы и несчастные влюбленные обрели бы рай на сей земле.

Меж тем после пятимесячного заключения Симан Ботельо уже знал, какая ждет его участь, и счел целесообразным уведомить о том Терезу, чтобы она смогла пережить неизбежную разлуку. Юноша и рад был бы озарить надеждами мглу предстоявшего изгнания, но утешения звучали жалко и вяло, ибо не было в них ни убежденности, ни искреннего чувства. Тереза же не могла даже утешиться самообманом, ибо хрипы у нее в груди были, словно тиканье часов, отмерявших ей время до смертного мига, хоть внешний вид девушки и обманывал сострадание посторонних.

И вот она изливала скорбь в письмах к возлюбленному; взывала к Господу, кощунственно кляла судьбу; то она была сама кротость и терпение, то гневно ополчалась на отца; цеплялась за ускользавшую жизнь — и укоряла смерть за то, что та медлит избавить ее от душевных и телесных мук.

Через семь месяцев суд второй инстанции заменил высшую меру наказания десятилетнею ссылкой в Индию. Тадеу де Албукерке обжаловал решение в Лиссабоне и обещал свой дом тому, кто добьется виселицы для Симана Ботельо. Отец осужденного, будучи извещен о страшном посуле сыном своим Мануэлом, ринулся в Лиссабон, дабы вступить в борьбу с Тадеу де Албукерке, который не жалел денег и сумел заручиться и во дворце, и в апелляционном суде покровительством весьма влиятельных лиц. Победу одержал Домингос Ботельо и — более из прихоти, чем из любви родительской — добился от принца-регента[48] милостивого разрешения, чтобы осужденный отбыл этот срок в тюрьме города Вила-Реал.

Когда Симану Ботельо сообщили о милости, оказанной ему регентом, узник отвечал, что милости сей не примет; что предпочитает свободу в изгнании; что обратится в высшие судебные инстанции с протестом против смягчения кары, какового он не испрашивал и каковое представляется ему ужаснее смерти.

Домингос Ботельо, узнав об этом, сказал, что сын волен поступать, как ему угодно; а для него самого главное, что он одержал полную победу над фидалго из Визеу, купно с его покровителями и подкупленными им судейскими.

Дело было передано начальнику полиции, и имя Симана Ботельо было внесено в список лиц, подлежавших ссылке в Индию.

XIX

Правда порою во вред роману.

В действительной жизни мы принимаем ее такою, какою она выступает из противоречивых фактов либо из неумолимой логики вещей; но при чтении повести мы вечно оказываемся недовольны: если автор сочиняет — тем, что мог бы сочинить и поискуснее; если же копирует жизнь — тем, что не привирает из любви к искусству.

Роман, все достоинства коего основаны на верности правде, холоден, дерзок, он не волнует нам нервы, не отвлекает нас — хотя бы на то время, покуда держится в памяти, — от обычной нашей жизни, в коей мы движемся то вверх, то вниз, словно черпаки нории[49], приводимые в действие силою эгоизма.

Правда! Коль скоро она некрасива, к чему выставлять ее на публичное обозрение?

Правда сердца человеческого! Коль скоро в сердце человеческом есть вкрапления железа и оно то тяготеет к праху, из коего сотворено, то столь тяжеловесно, что погрязает в болоте первородного греха, к чему извлекать его на свет божий, описывать и пускать на продажу?!

Такого рода сомнения пристали тому, у кого рассудок на месте; но поскольку свой я утратил, изучая правду, то единственный мой реванш — описывать ее такою, какова она есть, некрасивою и отталкивающей.

Как воздействует несчастие на любовь, придает ей пылу или остужает ее?

Пусть решит сам разумный читатель. Я предлагаю его вниманию события, а не теории. Живописец изображает глаза, а не объясняет оптические функции зрительного аппарата.

После более полутора лет тюремного заключения Симан Ботельо тосковал по лучу солнца, по глотку воздуха, не пропахшего тюрьмою, по своду небесному над головой, ибо своды его кельи давили слишком тяжко.

Теперь он жаждал жизни; и не жаждал более любви.

Полгода, прожитые в тревогах под угрозою виселицы, расслабили, видно, фибры его сердца; а чтобы сердце любило, оно должно быть сильным и упругим — той упругостью, которую придают добрая кровь, жар надежд, радости, вливающие в сердце полноту жизни и укрепляющие его, дабы оно могло совладать с превратностями судьбы.

Виселица исчезла из поля зрения Симана; но руки по-прежнему томились в кандалах, легкие дышали смертоносным тюремным воздухом, дух тосковал в ледяной пустоте камеры с ее стенами в потеках селитры, плитами пола, еще хранящими отзвуки шагов предшественника, и потолком, источающим смерть в каплях воды. Каким становится сердце, сердце восемнадцатилетнего юноши, не ведающее угрызений совести, дух, жаждущий славы и блаженства, — после полутора лет прозябания?

Сердце — всего лишь жалкий комок плоти, пораженный параличом, оно погибает первым, задохнувшись в бунте души, которая отождествляет себя с природою, и жаждет ее, и исходит в страстном стремлении к ней, и корчится в судорогах отторжения, для коих тоска по угасшему счастию — раскаленный шомпол; а любовь, которая ведет к пропасти стезею пригрезившегося блаженства, даже не приносит утешения.

Когда Симан Ботельо почувствовал, что петля соскользнула с его горла, он на время ощутил облегчение, словно ему удалось подрубить виселичный столб, и тогда он призвал сердце той, из-за кого погубил себя, на свою помолвку с надеждою.

Но затем надежда покинула его, исчезла в песках Азии, а сердце набухло желчью, любовь задыхалась в нем, ибо смерть неизбежна, когда нет никакого просвета во мгле, заполняющей душу.

На что надеяться Симану Ботельо? Что ждет его?

Индия, унижения, лишения, нищета.

А ведь душа его была исполнена честолюбия, он жаждал завоевать имя. Стремясь обрести счастие в любви, он сделал ставку на свои дарования; не только любовь влекла его, но и слава, и громкое имя, и суетное бессмертие; а такие притязания не безумны лишь для тех, кто велик душою, для гениев, чувствующих, что они будут жить в грядущих поколениях.

Но гирлянды, свитые из роз любви, с шипов которых стекает кровь, напитывают думы разъедающим ядом, гасят в груди искру благородного дерзания, принижают мысль, охватывавшую миры, и парализуют в предсмертной судороге пылкое сердце.

Так чувствовал ты себя, несчастный юноша, когда полтора года тюрьмы с призраком виселицы либо изгнания убили все лучшее в душе твоей.

Ты окидывал вопрошающим взглядом свое прошлое, и сердце твое, когда отваживалось на ответ, сжималось, порицаемое приговорами разума.

Из-за стен тюрьмы, из монастыря, где томилась в предсмертных муках другая жизнь, до тебя доносились жалобные стоны, лишь растравлявшие твои раны; и ты, не имея ни сил, ни возможности утешить ее, просил слов у ангела сострадания для нее — и находил их у демона отчаяния для себя самого.

Десять лет заключения казались ему ужаснее виселицы. Но, быть может, он согласился бы на такой удел, когда бы любил небо, под которым Тереза вдыхала воздух, разрушавший ее легкие? О да, пусть в застенке, но слышать приглушенные звуки любимого голоса; пусть придется десять лет извиваться в судорогах на серых плитах тюремного пола, но зато в предсмертный час последняя искра страсти осветит путь на небо.

Тереза попросила Симана Ботельо согласиться на десять лет тюрьмы и ради нее дождаться искупления.

«Десять лет! — писала затворница из Моншике. — За десять лет умрет мой отец, и я стану твоей супругой, и буду добиваться у короля помилования, если ты еще не отбудешь срока. Если же ты отправишься в изгнание, я утрачу тебя, Симан, потому что ты умрешь либо по возвращении не найдешь и воспоминания обо мне!»

Как она обманывалась, бедняжка, не сознавая, сколь ненадолго хватит ей еще слабеющих жизненных сил!

Приступы тошноты, бледность, слабость — все возвратилось. У нее снова начались кашель и кровохарканье.

Когда бы осужденный согласился — из любви или милосердия, — чтобы три тысячи шестьсот пятьдесят раз тюремные затворы обрекали его ежевечерне на долгую одинокую ночь, все равно Тереза не смогла бы удержать могильную плиту, которая нависала над нею, грозя придавить с минуты на минуту.

«Не надейся более, страдалица, — писал Симан. — Бороться с несчастием бесполезно, и я уже не способен на борьбу. Наша встреча была пагубным обманом. В этом мире у нас нет ничего. Пойдем же навстречу смерти… Есть тайна, которая познается лишь за гробом. Свидимся ли там?

Я уеду. Ненавижу отечество, ненавижу свое семейство; вся эта земля представляется моему взору утыканной виселицами, и из уст всех, кто говорит на языке моем, я жду услышать лишь поношения, достойные палачей! В Португалии мне не видать ни свободы, ни благополучия, и не сбыться надеждам, которыми одарила меня твоя любовь, Тереза.

Забудь меня и усни в покое небытия. Я хочу умереть, но не в тюрьме. Пусть погаснет свет очей моих; но я хочу видеть свет небес. Хочу, чтобы последний взгляд мой увидел небо!

Не проси, чтобы я согласился на десять лет тюрьмы. Ты не знаешь, что значит прожить в оковах десять лет! Тебе не понять мук, что испытал я за эти двадцать месяцев. Единственный человеческий голос здесь — это голос сострадательной женщины, которая из милосердия дает мне хлеб насущный; да еще я слышал голос судейского, который сообщил мне с издевкою добрую весть — замену мгновенной смерти на виселице десятилетним умиранием в тюрьме.

Попытайся выжить, Тереза. Откажись от чести быть нареченной того, кто так несчастен. Если отец твой призовет тебя, вернись к нему. Если для тебя возродится заря покоя, живи ради счастия, которое придет, когда заря эта наступит. А если нет, умри, Тереза, ибо блаженство обретается в смерти, когда распадаются во прах истерзанные болью фибры, когда забвение спасает от оскорблений память о страдальцах».

На это письмо, свидетельствовавшее о том, как смутно было на душе у несчастного юноши, Тереза отвечала немногословно:

«Да, я умру, Симан, умру. Прости, что моя судьба так отозвалась на твоей… Я тебя утратила… Ты знаешь, какой участи я для тебя хотела… и умираю, ибо не могу и никогда не смогу принести тебе избавление. Если сможешь, живи; я не стану просить тебя, чтобы ты умер, Симан; хочу, чтобы ты жил и оплакивал меня. Мой дух тебя утешит… Я не тревожусь… Мне видится заря покоя… Прощай, до встречи на небесах, Симан».

После получения письма Симан Ботельо несколько дней провел в пугающем молчании. На вопросы Марианы не отвечал. Казалось, он упивается муками самоуничтожения. Девушка, которой Господь судил жить бок о бок с этим восемнадцатилетним мучеником, плакала; но при виде слез ее Симан переходил от безучастного молчания к изнуряющим приступам скорби.

Миновало еще полгода.

Тереза все еще цеплялась за жизнь и говорила опечаленным товаркам, что знает точно день своей кончины.

Две весны увидел Симан Ботельо сквозь решетки темницы. Третья уже одела сады цветами и зеленой листвою рощи Кандала.

Был март 1807 года.

Десятого числа этого месяца осужденный получил предписание покинуть отечество с первым же судном, отплывающим из Порто в Индию. В те времена корабли заходили за ссыльными в устье Доуро, а в Лиссабоне принимали на борт ссыльных, вышедших из тамошней тюрьмы.

Ничто не помешало отъезду Марианы, представленной судье по уголовным делам в качестве служанки ссыльного, с проездом, оплаченным нанимателем.

— И служанка того стоит! — молвил игривый сановник.

Симан присутствовал при укладке своих пожитков с пугающим спокойствием, словно не ведал, что его ожидает.

Много раз хотел он написать прощальное письмо умирающей Терезе, но не мог напечатлеть на бумаге хотя бы следы слез.

— Какая мгла! Господи! — восклицал юноша, хватаясь за голову и пригоршнями вырывая волосы. — Дай мне плакать, Боже, дай мне плакать либо убей меня, эти муки нестерпимы!

Мариана, окаменев от ужаса, глядела на эти приступы безумия, сменявшиеся не менее пугающими приступами полной отрешенности.

— А Тереза! — восклицал юноша, внезапно очнувшись. — А эта несчастная девочка, которую я убил! Никогда, никогда больше мне не видать ее! Никто не принесет изгнаннику весть о ее смерти. А когда я призову тебя, дабы увидела ты, что я умираю достойным любви твоей, некому будет сказать тебе, о мученица, что я мертв!

XX

Семнадцатого марта тысяча восемьсот седьмого года Симан Антонио Ботельо вышел из тюрьмы Кассационного суда и вместе с семьюдесятью пятью товарищами ступил на борт корабля, ошвартовавшегося в гавани Рибейра. По просьбе дезембаргадора Моурана Москейры и по приказу начальника полиции Симана ни с кем не связали; остальные осужденные были связаны попарно: рука одного с рукою другого. Юноша проследовал из тюрьмы на борт корабля в сопровождении пристава и в обществе Марианы, приглядывавшей за сундуками. Сановник, верный друг доны Риты Пресьозы, также поднялся на борт корабля и обратился к капитану с просьбою оказывать особое внимание осужденному Ботельо, разрешать ему сидеть на палубе под навесом и столоваться вместе с капитаном. Затем Моуран Москейра отозвал Симана в сторону и вручил ему сверток золотых монет, присланных матерью. Симан Ботельо взял сверток и в присутствии Моурана Москейры попросил капитана разделить меж остальными ссыльными деньги, которые тут же ему и передал.

— Что за безумие, сеньор Симан?! — воскликнул дезембаргадор.

— Безумие, порожденное чувством собственного достоинства: ради того, чтобы сохранить собственное достоинство, я сгубил себя; теперь хочу изведать на опыте, до каких бедствий может довести оно тех, кто ему верен. Милостыня не унижает меня лишь тогда, когда ее подают от сердца, а не из чувства долга. Я не знаю особы, передавшей мне эти деньги.

— Это ваша мать, — молвил Москейра.

— У меня нет матери. Угодно вам вернуть милостыню, которой не приму?

— Нет, сеньор.

— Тогда, сеньор капитан, исполните мою просьбу, не то швырну деньги за борт.

Капитан взял деньги, а дезембаргадор ретировался, потрясенный озлобленностью Симана.

— Где находится Моншике? — спросил Симан у Марианы.

— Вон там, сеньор Симан, — отвечала девушка, показывая на монастырь, высящийся на берегу Доуров Мирагайе. Симан, который стоял, скрестив руки на груди, вгляделся и увидел за решеткой смотровой башенки женскую фигуру[50].

То была Тереза.

Накануне она получила прощальное письмо Симана и в ответ прислала ему свою косу.

К вечеру того дня Тереза попросила, чтобы ее причастили; причастие она приняла в часовне, куда пришла, поддерживаемая служанкою. Часть ночи провела, сидя у аналоя своей тетушки, которая всю ночь напролет молилась. Несколько раз девушка просила подвести ее к окошку, выходившему на море; она не чувствовала, что ветерок холодноват. Спокойно беседовала с монахинями, с каждой простилась, а в кельи к параличным зашла сама и обменялась с ними прощальным поцелуем.

Все монахини тщились приободрить Терезу, она же лишь улыбалась в ответ, не отвечая на благочестивые софизмы, с помощью коих добрые души хотели обольстить ложными надеждами самих себя. На рассвете Тереза одно за другим перечитала все письма Симана Ботельо. Те, что были написаны на берегах Мондего, вызывали у нее слезы умиления. То были гимны будущему счастию: все самое прекрасное, что вырывается из сердца человеческого, когда поэзия страсти расцвечивает мысль, а прекрасная вдохновительница — природа дарит поэзии богатство своих красок. И Терезе живо вспоминались те дни: безумная радость, сладостные печали, надежды, прогонявшие тоску, немые беседы с любимой сестрицей Симана, благоуханный воздух, полнивший чистым дыханием грудь ее, вздымавшуюся в смутных порывах, — словом, все, что вспоминается несчастливым.

Затем она сложила письма стопкою и перевязала шелковыми ленточками: ими были когда-то перевязаны букеты цветов, теперь высохших, которые два года назад Симан бросал из своего окна к ней в комнату.

Лепестки цветов почти все распались в прах; глядя на них, Тереза промолвила: «Как моя жизнь…» — и заплакала, целуя чашечки тех, которые получила в первые дни любви.

Письма она вручила Констансе и касательно их дала служанке одно поручение, которое, как будет видно из дальнейшего, та исполнила.

Затем девушка помолилась; в молитве она провела более получаса, преклонив колена и опершись грудью о стул. Встав — ей помогли подняться почти насильно, — она согласилась выпить бульону и пробормотала с улыбкою: «На дорожку…»

В девять утра она попросила Констансу, чтобы та довела ее до смотровой башенки; и, сидя там, в смертных муках не отрывала взгляда от корабля, который стоял, готовый к отплытию, в ожидании партии ссыльных.

Когда же Тереза увидела, как ссыльные, связанные попарно, поднимаются на ют, свет очей ее, уже слабеющий, померк, руки стали судорожно хватать воздух, и девушка потеряла сознание, хоть и ненадолго.

Тогда-то и увидал ее Симан Ботельо.

И тут же к борту причалила лодка, в ней была нищенка из Визеу, она окликала Симана. Тот подошел к трапу, и нищенка передала ему пакет его писем. Впрочем, письмо, лежавшее сверху, было написано не им, Симан увидел это по гладкости бумаги, но распечатывать не стал.

Послышался приказ выбрать якорь и отдать швартовы. Симан прислонился к перилам, глядя на башенку.

Он разглядел платок, которым ему махали, и в ответ помахал своим. Корабль отчалил, прошел мимо монастыря. Симан отчетливо разглядел руки, державшиеся за прутья решетки, и лицо; но то не было лицо Терезы: казалось, неведомая покойница встала из могилы, чтобы подойти к окну, и исхудалый лик ее был в пятнах тления.

— Это Тереза? — спросил Симан у Марианы.

— Да, сеньор, она, — отвечала со сдавленным рыданием великодушная девушка; и сердце говорило ей, что душа осужденного в скором времени последует за душою той, ради кого он погубил себя.

Вдруг платок исчез, Симан увидел, как замелькали чьи-то руки; теперь больше не было видно ни Терезы, ни Констансы, которую юноша разглядел позже.

Неподалеку от Собрейраса судно остановилось: за отмелью на горизонте темнела туча, море неожиданно покрылось волнами, и капитан распорядился прекратить плавание. Из Фоса тотчас же вышла парусная лодка со старшим лоцманом на борту, и тот приказал стать на якорь вплоть до новых распоряжений. Затем выход в море был отложен до следующего дня; капитан сошел на берег.

Глаза Симана Ботельо были словно стеклянные глаза набальзамированного трупа: впалые и неподвижные, они глядели в одну точку, а мысленный взор юноши блуждал там, в потемках внутри смотровой башенки. Он не подавал никаких признаков жизни. Так прошло несколько часов, покуда последний луч солнца не погас на монастырских решетках.

К вечеру на борт вернулся капитан; влажными от слез глазами он поглядел на ссыльного, созерцавшего первые звезды, которые появились над смотровою башенкой.

— Вы ищете ее в небесах? — промолвил моряк.

— В небесах! — машинально повторил Симан.

— Да! Она, верно, там…

— Кто, сеньор?

— Тереза.

— Тереза!.. Она умерла?..

— Умерла, там же, в смотровой башенке, откуда махала платком.

Симан склонился над перилами и стал смотреть в бурлящую воду. Капитан обнял его за плечи и проговорил:

— Мужайтесь, мой несчастный друг, мужайтесь! Мы, моряки, веруем в Бога! Уповайте, и врата рая отворятся пред вами молитвами этого ангела!

Мариана, стоявшая на шаг позади Симана, воздела руки к небу.

— Все кончено!.. — пробормотал Симан. — Вот я и свободен… чтобы умереть… Сеньор капитан, — продолжал он энергически, — я не покончу с собою, отпустите меня.

— Прошу вас сойти в каюту, она рядом с моею.

— Это приказ?

— Вам, ваша милость, я не приказываю, вас я покорнейше прошу. Это просьба, а не приказ.

— Что ж, иду и признателен вам за сострадание.

Мариана не сводила с юноши глаз, печальных и кротких, как у Жау, когда он глядел на автора «Лузиад»[51] — трогательное измышление автора, воспевшего великого поэта.

Симан взглянул на девушку и проговорил, обращаясь к капитану:

— А как же она, бедняжка?..

— Ей разрешено быть при вас… — отвечал сердобольный моряк, веровавший в Бога.

Симан удалился в каюту, капитан последовал за ним, сел напротив; Мариана спряталась в темной ее части, чтобы выплакаться.

— Не молчите, сеньор Симан! — проговорил моряк. — Дайте себе волю, дайте волю слезам.

— У меня нет больше слез, сеньор!

— Мне и не представлялось, что возможно терзаться так, как вы. Воображение человеческое еще не создавало зрелища столь гнетущего. Меня пробирает дрожь, а мне случалось видывать страшные вещи и на море и на суше.

Капитан намеренно вызывал Симана на откровенные излияния. Но ссыльный не отвечал. Он вслушивался в рыдания Марианы и глядел на стопку писем, которую положил на койку.

Капитан продолжал:

— Когда в Мирагайе мне сказали, что бедная девушка умерла, я попросил одну особу, имевшую в монастыре знакомства, свести меня с кем-нибудь из монахинь, чтоб услышать подробности грустной этой истории. И услышал; но в рассказе больше было стонов, чем слов. Я узнал, что, когда мы были возле Ойро, девушка воскликнула: «Прощай, Симан!.. До встречи в вечности!» И упала на руки служанки. Та кликнула монахинь, они поспешили наверх и снесли девушку вниз полумертвую, а верней сказать, мертвую, потому что более от нее не слыхали ни слова. Мне рассказали, что всего промучилась она в этом монастыре два года девять месяцев; рассказали, как она любила вас, сколько раз была при смерти, когда умирала ее надежда. Какая несчастная девочка и какой несчастный юноша вы, сеньор!

— Ненадолго… — проговорил Симан, словно обращаясь к самому себе либо ведя с самим собой мысленный диалог.

— Ненадолго, надеюсь, что так, — продолжал капитан, — но если друзья могли бы что-то сделать для вас, ручаюсь, в Индии они надежнее, чем в Португалии. Обещаю, и вот вам честное мое слово, что добьюсь для вас у вице-короля разрешения остаться в Гоа. Обещаю, что помогу вам пристойно устроиться в жизни и обеспечу вам все удобства, которые придают жизни в Азии такую приятность. Пусть мысли о ссылке не страшат вас, сеньор Симан. Живите, постарайтесь победить свое горе и будьте счастливы!

— Не надо слов, окажите милость, сеньор!.. — прервал его ссыльный.

— Знаю, рано еще строить планы на будущее. Простите мою нескромность, она вызвана живой симпатией. Но примите в сей скорбный час мою дружбу.

— Принимаю, она необходима мне… Мариана! — окликнул Симан. — Подойдите сюда, с разрешения этого господина.

Мариана подошла.

— Эта девушка была мне Провидением, — молвил Симан. — Ее милостями не голодал я в тюрьме эти два года и девять месяцев. Она продала все, что имела, дабы одеть меня и прокормить. И вот едет со мною. Относитесь к ней с уважением, сеньор, ибо она чиста, как должна быть чиста правда в устах умирающего. Если я умру, сеньор капитан, завещаю вам позаботиться о ней, как о родной моей сестре. Если она захочет вернуться на родину, помогите ей.

И, протянув капитану руку, он пылко воскликнул:

— Вы обещаете, сеньор?

— Клянусь.

Дела требовали присутствия моряка на капитанском мостике; Симан и Мариана остались вдвоем.

— Теперь я не беспокоюсь за ваше будущее, мой друг.

— А я и прежде не беспокоилась, сеньор Симан, — отвечала девушка.

Они долго молчали. Симан уронил голову на стол, сжал ладонями пульсировавшие виски. Мариана, стоя рядом, глядела на бледный огонек покачивавшегося светильника и тоже размышляла о смерти.

А норд-ост стонал с присвистом в снастях корабля.

Заключение

В одиннадцать часов вечера капитан вошел в каюту, соседствовавшую с каютой ссыльного; Мариана сидела на полу, уткнувшись лицом в колени, казалось, она спала, утомившись от трудов и треволнений тяжкого дня.

Симан Ботельо не спал; он лежал на койке, скрестив руки на груди и не сводя глаз со светильника, покачивавшегося на проволочке у него над головой. Слух его, возможно, ловил голос ветра: в ушах юноши этот пронзительный свист, единственное, что слышалось в безмолвии земли и неба, звучал, наверное, жалобным стоном.

В полночь Симан протянул руку — она дрожала — к стопке писем, пересланных ему Терезою; некоторое время он разглядывал то, которое лежало сверху. Затем сломал сургучную печать и сел так, чтобы письмо оказалось под тусклым светильником. Вот что было в письме:

«Симан, сейчас с тобою говорит дух мой. Твоя подруга умерла. В тот час, когда ты будешь читать это письмо, твоя бедная Тереза, если Господь не ввел меня в обман, уже будет там, где вечный покой.

Мне следовало уберечь тебя от этой последней муки; мне не следовало писать тебе; но прости ту, кто будет тебе супругою на небесах: беседовать с тобою в этот час, последний час моей жизни, моей ночи, — единственное мое утешение.

Кто поведает тебе о моей смерти, если не я сама? Симан, скоро скроется у тебя из глаз этот монастырь; ты удалишься на тысячи миль отсюда, и нигде, ни в одном краю, не услышишь ты человеческого голоса, что сказал бы: страдалица ждет тебя на том свете, моли Господа, чтобы призвал тебя к себе.

Ужели, друг мой, ты предпочел бы думать, если б оказался способен на подобный самообман, что я жива и надеюсь встретиться с тобою, когда ты вернешься из ссылки? Могло бы быть и так; но сейчас, в последний миг жизни, мною движет одно желание: чтобы ты ощутил, что жить я уже не могу. Видно, и несчастие не чуждо тщеславного стремления выказать себя, покуда не прекратит существования от невозможности стерпеться с самим собою! Хочу, чтоб ты молвил: она мертва — и умерла, когда я лишил ее последней надежды.

Это не жалоба, Симан, о нет. Быть может, если бы ты остался, я могла бы противиться смерти еще несколько дней, но, как бы то ни было, мне все равно пришлось бы закрыть глаза, когда порвется последняя нить… а сейчас я слышу своими ушами, как она рвется.

Пусть слова эти не усугубляют твоего горя. Боже меня избави усилить тоску твою незаслуженными угрызениями совести.

Когда бы мне дано было узреть тебя счастливым в этом мире; когда бы Господь сподобил душу мою сего видения!.. Счастливым — тебя, бедного моего изгнанника!.. Моя любовь невольно наносит тебе обиду одним только предположением, будто ты можешь быть счастлив! Тебя ждет смерть от тоски, если только жестокость климата не успеет убить тебя прежде, чем душевные муки.

А жизнь была бы прекрасною, Симан, прекрасною, когда бы сложилось так, как рисовал ты в своих письмах, которые я только что перечла! Я так и вижу домик, который ты описывал, на берегу Мондего, напротив Коимбры, а вокруг деревья, цветы, пташки. В воображении ты прогуливался со мною по берегу реки в задумчивый сумеречный час. Небо сияло звездами, луна серебрила воды. От полноты сердечного счастия я отвечала молчанием на твое безмолвие и клонила голову на плечо твое, словно на плечо матери. Все это прочла я в твоих письмах; и у меня такое чувство, будто мои предсмертные муки прекращаются, когда в душе у меня пробуждаются воспоминания. В другом письме ты говоришь о славных деяньях, о почете, о том, что имя твое станет бессмертным. И я разделяла твои чаяния, даже опережала их, ибо жаждала приписать своим заслугам львиную долю духовных твоих радостей. Три года назад я была ребенком, Симан, но уже понимала твои честолюбивые порывы, мечтала, что помогу им осуществиться, если ты и впредь будешь говорить мне, как уже говорил столько раз, что не стал бы никем, когда бы не был побуждаем моей любовью.

О Симан, мы словно упали с неба, и такого прекрасного! Сейчас, когда я пишу тебе, ты уже на борту корабля, который увезет тебя в ссылку; я же сама — на краю могилы.

Но пусть нас ждет смерть, не все ли равно, если в этой жизни никогда не сбыться надеждам, которые мы лелеяли три года назад?! Мог бы ты выжить с отчаянием в душе, Симан?! Я бы не смогла. Мгновения сна — вот недолгие милости, которые уделял мне Господь; смерть для меня — не только необходимость, она для меня — блаженство, милость Господня.

А что тебе делать с жизнию без той, кто сопутствовала тебе в муках? Где сыскать живительные силы для сердца, истерзанного несчастием, как забыть образ той, что в покорности и слепоте следовала за звездою твоей злополучной судьбы?!

Ты ведь никогда не полюбишь более, не так ли, супруг мой? Ты бы устыдился себя самого, если бы когда-нибудь глаза твои не увлажнились при виде моей тени, промелькнувшей перед ними, не так ли? Прости, прости сердцу твоей любимой эти последние вопросы, на которые ты ответишь в открытом море, когда будешь читать мое письмо.

Светает. Я увижу последнюю мою денницу… последнюю денницу моих осьмнадцати лет!

Да благословит тебя Бог, Симан! Да смилостивится и да избавит тебя от долгой агонии. Пусть зачтет Он мои муки во искупление вины твоей. Если же божий суд покарает меня за нетерпеливые порывы, предложи Господу, друг мой, свои страдания, дабы простилось мне.

Прощай! Мне кажется, я уже вижу тебя в лучах вечности, мой Симан!»

Ссыльный встал, огляделся, пристально посмотрел на Мариану, и она подняла голову, как делала при всяком его движении.

— Что с вами, сеньор Симан? — проговорила девушка, выпрямляясь.

— Вы были здесь, Мариана? Почему не идете к себе, не ложитесь?

— Не пойду, капитан разрешил мне остаться.

— Но не сидеть же вам тут всю ночь?! Молю, подите к себе, ваши жертвы не надобны.

— Коли не мешаю вам, позвольте мне остаться здесь, сеньор Симан.

— Оставайтесь, друг мой, оставайтесь… Могу я подняться на палубу?

— Вы хотите подняться на палубу, сеньор Симан? — воскликнул капитан, тотчас выйдя из своей каюты.

— Хотел бы, сеньор капитан.

— Поднимемся вместе.

Симан положил письмо Терезы поверх стопки остальных и нетвердой поступью поднялся на палубу. Там он сел на груду канатов и вперил взор в смотровую башенку монастыря Моншике, черневшую у подножия скалистых уступов там, где ныне проходит улица Рестаурасан.

Капитан расхаживал взад и вперед, прислушиваясь ко всем шорохам. Он подозревал ссыльного в намерении покончить с собою — подозрение, внушенное ему Марианою. Моряк и хотел бы сказать юноше слова утешения, но думал: «Что можно сказать тому, кто так страдает?» Иногда он останавливался неподалеку от Симана, словно желая отвлечь того от созерцания смотровой башенки.

— Я не собираюсь кончать с собою! — резко воскликнул Симан. — Сеньор капитан, если вы по доброте душевной хотите, чтобы я жил, можете спать спокойно, я не покончу с собою!

— Но не окажете ли вы мне любезность, не спуститесь ли вместе со мной вниз?

— Что ж; но там мне хуже, сеньор.

Капитан не ответил и снова заходил взад-вперед по палубе несмотря на порывы ветра.

Мариана притаилась за ящиками с грузом, неподалеку от Симана. Капитан углядел ее, поговорил с нею и удалился.

В три часа утра Симан Ботельо сжал руками голову: она раскалывалась от боли, лоб горел. Он не мог болыше сидеть и повалился назад. Голова его оказалась на коленях у Марианы.

— Ангел милосердия всегда при мне! — пробормотал юноша. — Тереза была куда несчастнее.

— Не хотите ли в каюту? — спросила девушка.

— Сам не доберусь… Поддержите меня, сестра моя.

Он шагнул к трапу, в последний раз оглянулся на башенку. Спустился по крутому трапу вниз, цепляясь за веревочные поручни. Упал на тюфяк, попросил воды, но все никак не мог напиться. Затем последовал сильный жар, судороги, приступы тошноты, временами бред.

Утром по вызову капитана явился медик. Осмотрев ссыльного, объявил, что у того злокачественная лихорадка и что, возможно, он умрет по пути в Индию.

Мариана выслушала диагноз и не заплакала.

В одиннадцать часов корабль снялся с отмели. Муки лихорадки усугубились муками морской болезни. По просьбе капитана Симан принимал снадобья, но судороги тут же выталкивали все обратно.

На второй день плаванья Мариана сказала Симану:

— Если вы умрете, брат мой, как быть мне с письмами, что в шкатулке?

Вопрос был задан тоном, на удивление спокойным.

— Если я умру в пути, — отвечал юноша, — вы, Мариана, бросите в море все мои бумаги, все без изъятия; и письма, что лежат у меня в изголовье, тоже.

Переждав приступ тошноты, не дававший ему говорить, Симан продолжал:

— Если я умру, что вы думаете делать, Мариана?

— Тоже умру, сеньор Симан.

— И вы?! Сколько судеб я погубил!..

Лихорадка обострялась. Признаки смерти явственно виделись глазам капитана, достаточно насмотревшегося на то, как умирали сотни осужденных, захворавших этой болезнью во время плавания и лишенных каких бы то ни было лекарств.

На четвертый день, когда судно медленно проходило мимо Каскайса, внезапно заштормило. Корабль отнесло на много миль от берега, и, сбившись с курса на Лиссабон, он потерял управление. После пятидневных блужданий наугад, когда судно было напротив Гибралтара, сломался руль. Сразу же после поломки улегся ветер, успокоилось море, и с лучом денницы родился сияющий весенний день. То было 27 марта, девятый день болезни Симана.

Мариана постарела. Взглянув на нее, капитан воскликнул:

— Такое впечатление, будто вы возвращаетесь из Индии, отбыв десятилетние муки!

— Да, отмучившись… верно, — проговорила она.

К вечеру у ссыльного начался предсмертный бред, и вот что он говорил:

«Домик напротив Коимбры, вокруг деревья, цветы, пташки. Ты прогуливался со мною по берегу реки в задумчивый сумеречный час. Небо сияло звездами, луна серебрила воды. От полноты сердечного счастия я отвечала молчанием на твое безмолвие и клонила голову на плечо твое, словно на плечо матери! Мы словно упали с неба, и с такого прекрасного!.. Твоя подруга умерла… Твоя бедная Тереза…

А что тебе делать с жизнию без той, что сопутствовала тебе в муках? Где сыскать живительные силы для сердца, истерзанного несчастием?.. Светает… Я увижу последнюю мою денницу… последнюю денницу моих осьмнадцати лет! Предложи Господу свои страдания, дабы простилось мне… Мариана…»

Расслышав свое имя, Мариана приникла ухом к посиневшим губам умирающего.

— Ты будешь с нами, на небесах мы будем тебе братом и сестрою… И самым чистым ангелом будешь ты… если ты тоже дитя земное, сестра… если ты тоже дитя земное, Мариана…

Переход от бреда к полной летаргии предвещал близкую кончину.

На рассвете светильник погас. Мариана вышла попросить света и услышала предсмертный хрип. Вернувшись, в темноте протянув руки, чтобы нащупать лицо умирающего, она соприкоснулась с пальцами его, которые судорожно сжали ее пальцы и тут же разжались.

Вошел капитан с фонариком, приблизил его к устам юноши; стекло не помутнело.

— Умер!.. — проговорил капитан.

Мариана наклонилась над телом, поцеловала юношу в лоб. То был первый поцелуй. Потом она стала на колени перед койкою, но не молилась и не плакала.

По прошествии нескольких часов капитан сказал Мариане:

— Пора хоронить нашего друга. Ему посчастливилось. Счастье — умереть, когда рождаешься под такою звездой. Ступайте к себе, сеньора Мариана, сейчас придут за покойным.

Мариана вынула из-под подушки связку писем, вынула из шкатулки бумаги Симана. Обвязала всю стопку передником, хранившим следы ее слез с того далекого дня, когда она рыдала перед тем, как впасть в помешательство; сверток девушка привязала к своему пояску.

Тело завернули в простыню и вынесли на палубу.

Следом шла Мариана.

Из трюма принесли камень, один из моряков привязал его к ногам покойного. Глаза капитана увлажнились, а на солдат из охраны погребальный ритуал произвел такое впечатление, что они безотчетно обнажили головы.

Мариана в это время стояла в уголку, следя без всякого выражения, как моряк подталкивает труп, закрепляя камень у него на поясе.

Два человека подняли покойника над поручнями. Раскачали, чтобы забросить подальше от корабля. И прежде чем послышался плеск от падения тела в воду, все увидели, что Мариана прыгнула за борт, и никто не успел удержать ее.

По приказу капитана на воду мгновенно спустили шлюпку, и матросы попрыгали в нее, надеясь спасти Мариану.

Спасти!..

Они видели несколько мгновений взмахи руки ее — но то была не попытка противиться смерти, девушка пыталась обхватить тело Симана, которое волна бросила к ней в объятия. Капитан взглянул туда, где только что стояла Мариана, и увидел передник, зацепившийся за снасти, а на поверхности воды — связку бумаг, которую подобрали моряки, находившиеся в шлюпке. То были, как знает читатель, письма Терезы и Симана.

Из семейства Симана Ботельо в Вила-Реал-де-Трас-ос-Монтес жива еще дона Рита Эмилия да Вейга Кастело Бранко, его любимая сестра[52]. Последним, кто умер двадцать шесть лет назад, был Мануэл Ботельо, отец автора этой книги.

НОВЕЛЛЫ

КОМАНДОР

Перевод Е. Любимовой

И такой страшной была бы жизнь, что прожить ее, не примешивая к трагическому комического, было бы невозможно.

Генрих Гейне. «Путевые картины»

ДОНУ АНТОНИО ДА КОСТА[53]

В знак того, что чтение Вашего «Миньо» доставило мне величайшее удовольствие, я посвящаю Вам одну из моих новелл об этом крае. Миньо романтичен по происхождению — он романского рода-племени. На его почве, мой дорогой поэт, вырос благоухающий цветок Вашей книги. Ваш стиль — это мягкий лунный свет летней ночи, это благозвучный плеск реки, в которой отражается звездное небо.

Миньо очень выигрывает, когда любуешься его природой с империала дилижанса, то есть сидя на верху экипажа, где мухи не слишком докучают нам, клеймя наши лбы или терзая наши губы, сведенные судорогой, долженствующей изображать восторженную улыбку.

Вы, Ваше превосходительство, в совершенстве изучили Миньо с внешней его стороны: Вы увидели травы, которые волнуются на его равнинах, пенящиеся потоки вод, которые сбегают с гор, шум ветра над кукурузными полями, миндальные деревья, цветущие по соседству с диким сосновым бором, развалины феодального замка с его зарослями крапивы и с ковром из мха у подножия красно-зеленой каминной трубы, изрыгающей, словно труба парового судна, вихревые клубы дыма, — знак того, что в больших кастрюлях готовятся жирные куры, нафаршированные колбасами. В то же самое время Вы, Ваше превосходительство, слышали звуки пастушьего рожка, протяжный напев которого разносится по ущельям; Вы видели пугливые стада, поднимающиеся по уступам гор, видели овчарок с их надменным взглядом — они лежат по краям проселочной дороги, положив голову на передние лапы и наставив уши. Наверное, Вы обратили внимание на стоическую медлительность пашущего быка, который, словно веря в метемпсихоз, видит себя будущим гражданином Лондона, в которого он переселится посредством бифштекса. Все, что Вы видели, есть внешняя форма романтического Миньо, за исключением того, что наиболее украшает Вашу книгу, — преувеличений, восхвалений, Вашего волшебного искусства, с помощью которого Вы оспариваете у природы ее совершенства.

Но дон Антонио да Коста не успел рассмотреть и изучить сердцевину, суть, внутреннюю романтическую сущность Миньо; я хочу сказать — его обычаи, его сердце, которое бьется в этих лесах, где посвистывают дрозды и соловьи воспевают розы.

Ах, друг мой! Романы, сюжет которых сплетен из линий чистых и невинных, здесь создают одни лишь птицы в апреле месяце, когда они вьют гнезда и выкармливают птенцов. А на двуногих животных мы с Вами нагляделись в Катарро или же в заведении знаменитой сеньоры Сесилии Фернандес, в переулке Святой Жусты; я заставлю их разыграть в самом сердце Миньо — между Фафианом и святым Жоаном Календарским — современные сцены, разыгрывающиеся на нашей изящной Байше[54], а может, и еще похлеще.

Я не могу решить, сюда ли явилась из города чума и заразила нравы здешних деревень, или же она распространилась отсюда на город. Са де Миранда[55] пришел к выводу, что нравы испорчены, когда убедился, что даже в сельской глуши имеет хождение монета «пардау», чеканившаяся в его времена для обращения в Португальской Индии, но проникшая и в Португалию:

Даже у истоков Басто

Знает всяк сию монету[56].

Представьте себе, Ваше превосходительство, что мог натворить наждак прогресса, очищая первые плоды цивилизации и шлифуя язычников в продолжение трех столетий! Нет, этого Вы себе не представляете, друг мой! Даже фотография, которая пленила наши власти, заставила солнце сотрудничать с хлористым серебром в деле развращения нравов. Влюбленные обмениваются портретами и целуют их, возбуждая низменные инстинкты. А ведь — и это истина — триста лет тому назад миньоские пастухи носили на груди нарисованные на кусочке дерева портреты пастушек, как это явствует из нижеследующих стихов соловья Лимы[57] — Диого Бернардеса:[58]

Повесил лиру я на ветку ивы,

Но вздохи и стенанья исторгают

Из струн печальных ветерка порывы,

И с ними в лад Марилия рыдает,

Чей лик, на дщице сей запечатленный,

Ношу всегда я на груди влюбленной.

Однако пламя страсти в груди всех этих пастухов и пастушек, воспетых в эклогах, было единственным священным огнем, охранявшим девственную непорочность… портретов, нарисованных на дощечках. Ведь Вы, конечно, помните, что из груди миньоских пастухов вылетали такие искры, что соседи приходили к ним позаимствовать огоньку, чтобы приготовить ужин, как то видно из жалоб пастуха, воспетого сладкоголосым Бернардесом:

Злодей Амур — он мне давно знаком —

Такой костер в груди моей разводит,

Что вечером ко мне за огоньком

Толпа беспечных пастухов приходит.

В этом — истина и красота. Те, кто учит нас настоящему языку, отсылают нас к этому произведению, а также — увы! — к творениям многих поэтов-лириков семнадцатого столетия, то есть к котлу, полному классических бобов, способствующих засорению мозгов и препятствующих их работе; но ведь язык постоянно развивается.

Как бы то ни было, между портретами на дощечках, которые рисовал апостол Лука[59], и портретом фотографическим, который совершенствует Фокс Толбот[60], существует расстояние, которое с точки зрения этнологии разделяет Низ и Филис — героинь Диого Бернардеса, от моих Жоан и Томазий, которые расцветут в «Новеллах о Миньо».

Я слышал, что железная дорога, которая пролегла на девственной груди этой провинции, своим скрежетом обратила в бегство воробьев, почтовые кареты и Честность.

Возможно и так. Приказчики из Порто, здоровяки сангвинического темперамента, в своих желтых перчатках и лакированных ботинках, проникали в Миньо и разбрасывали по деревням непристойные шуточки. С другой стороны, турдетанское племя[61] в Браге перекрыло дорогу для испуганной невинности. Брага — священный город наших отцов и служителей алтаря, Брага — супруга Бартоломеу дос Мартиреса[62] — рассердилась, обнажила ягодицы, задрала подол и показала подвязку над коленкой; с тех самых пор некая местная газета прозвала ее «вторым Парижем». Я уже не говорю о неправомерности такового сопоставления, когда сижу здесь, в кафе «Фариа», и чувствую, что задыхаюсь в «одной из артерий огромного тела цивилизации, именуемого Европой», как красноречиво выразился сеньор Ваз де Фрейтас в своем «Путеводителе по Браге» (цена шесть винтенов). Все вызывает во мне уверенность, что я обретаюсь во втором Париже, когда «Путеводитель» (еще не оклеветанный завистью) авторитетно заверяет меня, что в стенах Браги имеется семь прокуроров и что здесь (см. с. 28) «изобилуют» цирюльники. Таким образом, Брага стала третьим Парижем, благодаря «изобилию» цирюльников!

«Скромный ранг», в который возвел журналист свой край, оправдывается в основном за счет гостиниц. В тот момент, когда путешественник, чувствуя, что сыт Парижем по горло, просыпается и думает, что его разбудили электрические звонки в «Гранд-отеле» на бульваре Капуцинов, он оказывается в Браге, в гостинице «Авейренсе», на площади Пенедос. Единственные в своем роде отели Миньо выгодно отличаются от парижских гостиниц и с точки зрения энтомологии. Чужестранцы, склонные к исследованиям в области сравнительной анатомии, могут за умеренное вознаграждение с пользой проводить свои ночи, бодрствуя и изучая насекомых — насекомых членистоногих и бескрылых, лишенных верхней губы, согласно классификации Кювье[63]. Здесь они получат множество экземпляров блохи брагаской (Pulex bracharensis). Они смогут удостовериться в том, что шесть ног этого паразита неодинаковы, — это необходимо ему для прыжков. Чужестранец не усомнится в том, что сие членистоногое снабжено длинным заостренным язычком, челюстями, зубчиками и щупиками. Если обратить особое внимание на больших блох, то всякие сомнения по поводу того, снабжены ли они крылышками, рассеются: их нет ни у блох из гостиницы «Золотой лев», ни у блох из гостиницы «Горец». В обоих этих заведениях попадаются личинки вышеупомянутых блох — личинки цилиндрической формы и без ножек. Глаз, вооруженный каким-либо оптическим прибором, может наблюдать, как личинки превращаются в куколок — в нимф, хотя и не в таких, каких воспевал Гарретт:[64]

Воззвал я к нимфам сладостного Тежо,

Да ниспошлют мне пылкое искусство.

И не в таких, о коих говорит эпический стихотворец:[65]

И, падая, вздыхают нимфы томно,

Из тайной глубины струится вздох…

Истина заключается в том, что аксессуары «тайн», заключенные в стихе Камоэнса, заставляют предполагать, что он любил «нимф» из брагаских гостиниц. Пусть изучит этот предмет сеньор виконт де Журоменья[66], и да не оставит его без поддержки Королевская Академия наук.

В брагаских гостиницах странным образом уживаются роскошь современной индустрии, изящество обстановки, превосходные произведения столярного ремесла и стекольного завода — восточная роскошь покоев какого-нибудь набоба, — а главное, абсолютная гигиена, которая дает, однако, осечку на «девственной белизне» простынь; смесь всего вышеописанного подчеркивает какой-то не поддающийся определению археологический характер этих номеров. Ложась спать, постоялец представляет себе, что на этой самой кровати не далее как прошлой ночью спал святой Петр Брагаский[67] или же уроженец Майи Гонсало Мендес[68].

Но и помимо гостиниц в Браге есть наиболее отличительные черты Парижа. Например, сад. Вы уже побывали в саду, Ваше превосходительство? На Вас, вне всякого сомнения, произвел впечатление шум, «то приглушенный, то громкий», который там слышится воскресными вечерами, не правда: ли? На меня тоже. Вы не сумели уловить нечто членораздельное в этом глухом урчании? Я тоже. Кому под силу объяснить феномен, весьма заурядный на Елисейских полях или же в парке Монсо и описанный сеньором Вазом де Фрейтасом в его «Путеводителе по Браге», см. с. 41 (цена шесть винтенов)? Вот как он его живописует: «Детский лепет, грезы поэтесс, томные жалобы поэтов, густые, металлические голоса коммерсантов — весь этот шум, то глухой, то радостный, то приглушенный, то громкий (sic![69]) — делают прогулку совершенно особенной, и она становится заманчивой и упоительной». Теофиль Готье, этот Бенвенуто Челлини французской прозы, вряд ли сумел бы изукрасить описание беспорядочного грохота в «Люксембурге» своей тонкой, филигранной чеканкой слова. Из сказанного вытекает, что в Браге есть поэтессы, которые неосмотрительно высказывают вслух то, о чем они грезят в саду, в то самое время, когда поэты томно сетуют. Ну точь-в-точь Париж! Обратите внимание, Ваше превосходительство, на разницу полов тех, кто пьет из Кастальского источника:[70] поэтессы «грезят», адресуя свои вопли вечерней заре и ветерку, который лепечет в цветах и который наполняется их благоуханием; поэты, одурев от опиума, клюют носом и «томно сетуют», что им не дают спать поэтессы. Это люди изношенные, утомленные, roues[71]. Они выходят из кафе «Фариа», отравленные абсентом Эспронседы[72], Нерваля[73], Ларры[74] и Мюссе. Они входят в сад с одурманенной головой и хотят поспать; поэтессы же, в подражание женщинам Фракии, стараются измучить этих сонливых Орфеев, этих Марсов, с которых они, дщери Аполлона, хотят содрать шкуру. Второй Париж!

Итак, Вам понятна причина «громкого шума» — ее объясняет «Путеводитель». А то ведь можно вообразить что-нибудь и похуже.

Помимо всего вышеизложенного, я могу провести и другие параллели между Брагой и Парижем, которые я изучил без всяких субсидий; сейчас объясню, что я хочу сказать. Три месяца тому назад у меня началось нервное заболевание, которое является эпидемической болезнью больших населенных городов, где наслаждения утонченны и где нервы растрачиваются попусту, — одно и то же происходит в Лондоне, в Праге, в Нью-Йорке, в Париже — везде, где люди не знают законов «относительности развлечений», как выразился шотландский профессор Бэйн[75]. Надеясь на помощь противоистерийных препаратов, я отправился в аптеку сеньора Пипы на улицу Соуто купить коробочку с капсулами серного эфира и уже приготовился было заплатить триста рейсов (один франк пятьдесят сантимов) — цена, обычная в Порто, — как вдруг помощник провизора заставил меня постичь, что цена лекарства — пять тостанов, и объяснил мне, что курс франка поднялся вдвое. Я все-таки заметил ему, что два франка, обменянные на португальские деньги, будут равняться четыремстам рейсам. Тогда мой собеседник торжествующе отверг мое возражение, сославшись на то, что в Браге два франка равняются восьми тостанам.

Лицо брагаской аптеки придает всему краю черты не второго, а первого Парижа. Второй Париж — это другой город, который невежественные географы выдают нам за первый. Расстаньтесь со своим заблуждением!

Я вполне допускаю; что вышеупомянутые поэтессы из сада в большом количестве поглощают капсулы с серным эфиром, вызывающим определенное состояние, и что томные поэты пробуждаются благодаря им, не желая экономии ради пускать в ход щекотку; возможно, что столь высокой ценой противоспастических средств мы обязаны особым условиям, в которых находятся брагаские музы; таким образом, Париж второй не может произвольно удваивать как стоимость денежной единицы Парижа первого, так и цену на товары, которые он импортирует, в то время как свои шляпы, свои четырехструнные гитары и свои сковородки он экспортирует во Францию по законному курсу стоимости французской денежной единицы.

Итак, дон Антонио да Коста, здесь Вы видите центр прогресса, который распространяет свои световые лучи на северные деревни Миньо, между тем как Порто посылает на юг разносчиков заразы — приказчиков, которые везут с собой разрушение идиллических отношений между влюбленными и искушение в виде умащенных волос и прямого пробора в шевелюре, лоснящейся, как спинка ангорского кота.

А я тем временем устремляюсь кропать свои новеллы. Тринадцать лет назад я пустился по этому Миньо на поиски утешения, которое дают нам сосновые леса, и благоухания, которое источают чистые души. Поговаривали, что сельская жизнь была последним оплотом чистоты и что миньоские земледельцы в сравнении с эстремадурскими деревенщинами были то же самое, что простодушные аркадские пастушки по сравнению с развратниками, населявшими Гоморру. Одно из моих исследований, произведенных с намерением впоследствии провести параллель между крестьянином из окрестностей Лиссабона и жителем Миньо — потомком сарацинов и галисийцев, — и представляет собой нижеследующую историйку, которую, мой благородный друг, я посвящаю Вам.

Писано в Коимбре 15 октября 1875 года.

Часть первая

Утро 6 января 1832 года было очень холодным и дождливым. Мелкий осеннний дождь барабанил по оконным стеклам церкви Пресвятой Богородицы. Под порывами северного ветра скрипели дубки. На рассвете пришла помолиться Трем волхвам[76] тетушка Бернабе — ткачиха, вдова рабочего Бернабе, который оставил ей в наследство свое имя и домишко с огородом; она зашла в дом приходского священника, чтобы попросить ключ от церкви, и, держа под мышкой дроковый веник — она хотела подмести пол в церкви — и бидон с маслом — она хотела заправить лампады, — вошла в церковный двор. Остановившись перед главным входом в церковь, она поставила на ступеньку входа сосуд с маслом, положила веник, преклонила колени, перекрестилась и углубилась в молитву. И тут она услышала отчаянный, громкий детский крик. Она повернулась в ту сторону, откуда, как ей казалось, доносился плач. Но никого не увидела. Ей стало страшно.

— Иисусе! Иисусе сладчайший, помилуй меня! — воскликнула она.

Детский плач прекратился.

Тетушка Бернабе прислонилась к низкой стенке, окружавшей церковный двор, и между толстыми корнями столетнего оливкового дерева увидела какой-то предмет, завернутый в синюю байку; оттуда и слышался крик. Ткачиха отскочила от стенки, присела на корточки у корней дерева, схватила ребенка и прижала к груди, согревая дыханием его посиневшее от холода личико. Байка промокла насквозь: на нее лило с ветвей оливкового дерева. Тетушка Бернабе быстро развернула одеяльце, запеленала ребенка в свой передник и спрятала его у себя на груди, под плотным жакетом из грубой ткани. После этого она снова направилась к дому аббата и попросила служанку передать ему, что она нашла в церковном дворе ребенка, который как будто вот-вот помрет.

— Но чего же в таком случае ей надо? — спросил аббат, высовывая из-под одеяла на холодный воздух кончик носа и половину левого глаза. — Я-то тут при чем? Пусть отвезет его в Барселос. У нас нет детского приюта.

Служанка аббата — здоровенная девка — передала ткачихе все вышесказанное.

— Сходите к сеньору аббату еще раз, сеньора Жоана, — сказала тетушка Бернабе, растирая дрожащие ножки ребенка концом своей темной шерстяной юбки, — и скажите ему, что ежели ребеночек помрет некрещенным, то на небесах одним ангелочком будет меньше. Господин аббат должен знать про это лучше меня.

Служанка передала ответ священнику и прибавила:

— Тетушка Бернабе правильно говорит. А ну вылезайте-ка из-под одеяла, лентяй вы этакий! — И она звучно шлепнула его по левой ягодице. — Парню двадцать семь лет, а он валяется тут, как старик! Ну!

— Угомонись, Жоана, не напускай холоду!

Она дернула его за правую ногу, толстую, как бревно, а он другой ногой наудачу ткнул ее в свисающий живот; раздался такой звук, словно ударили в барабан или щелкнули по полному бурдюку.

— Да ну вас! — отступая, заорала Жоана и приложила руки к потревоженному месту. — Чего лягаетесь-то? Ну и норов же у вас!

— Ну что, дотянулся-таки я до тебя? — со смехом спросил он, заворачиваясь в ворсистое одеяло и откидываясь на подушку в ситцевой наволочке, лежавшую в изголовье кровати.

— Что это за шуточки! — пожаловалась раздосадованная девушка. — Ведь вы же могли убить меня, попади вы мне в сердце!

И она приложила руку к животу.

— Пустяки, милая! Ишь как рассердилась!

— Пустяки, пустяки!.. Вам-то, конечно, пустяки, коли это мой живот…

— Ну, а ты пришла сюда, напустила этот ужасный холод и все дергала меня за ногу — за ту самую, где у меня подагра, а она как раз и воспалилась!

— Так бы сразу и сказали! — отвечала она, по-видимому готовая к примирению. — Да выходите же!.. Ведь надо окрестить подкидыша, а то вот увидите: помрет он некрещенным, так весь приход заголосит об этом. Уж и без того больно много болтают…

— Натяни мне шерстяные чулки, только осторожно, чтобы не отклеился пластырь на подагре.

И, пока девушка умело и нежно натягивала на его волосатые ноги толстые чулки, разглаживая их на бедре, аббат брюзжал:

— Что это за пьянчуга подбросила нам ребенка?

— Должно быть, она не из нашего прихода…

— Я тоже так думаю… Непонятно мне только… И являются сюда и оставляют в церковном дворе!.. Вот дубина!..

— Бывает и наоборот. Тутошние бабы относят детей в другие приходы, когда случится грех, — сказала Жоана.

И она назвала имена нескольких заблудших, но плодовитых овец, а пастырь тем временем умывался в большом красном глиняном тазу, который принесла ему сия девица с полотенцем через плечо.

Схватив полотенце, встряхнув головой и шумно дуя на руки, чтобы согреть их, аббат с притворной нежностью ущипнул девицу за жирную спину. Эта ласка окончательно закрепила мир. Жоана раскрыла до ушей смеющийся рот, и ее сверкающие белые зубы показали ему, что ее бесконечная любовь выдержала испытание ляганием.

Огорченная тем, что мальчик позеленел от рыданий, тетушка Бернабе снова обратилась к Жоане с усиленными просьбами поторопить аббата.

— Сеньор аббат уже оделся, — сказала девушка, выглянув в окно. — А вы сходите пока к дяде Изидро да Фонте и скажите ему, чтобы он шел в церковь, да пусть нальет в купель воды.

Хмурый священник, зевая, вышел из дому. После каждого зевка он трижды крестил рот большим пальцем.

Ткачиха, поджидавшая священника в церковном дворе, подошла к нему и показала посиневшее личико ребенка. Священник искоса взглянул на него и спросил:

— Парень или девка?

— Мальчуган, — отвечала вдова.

— Зажги один из этих огарков, — приказал дяде Изидро священник, указывая на грязные свинцовые подсвечники, стоявшие в одном из алтарей. — В купели есть вода?

— Мой парнишка принес сюда кувшин.

— Стало быть, вы будете восприемниками? Мальчик должен получить имя Изидро, или же наречем его именем святого, память которого празднуется сегодня, — зевая и крестя рот, объявил аббат и обернулся к двери, на пороге которой, согласно ритуалу, дожидалась ткачиха.

— Сегодня день Трех волхвов, — молвила она.

— Верно, — подтвердил священник и призадумался: фамилия Волхв или имя? Он не мог вспомнить, изучал ли он этот вопрос.

— Великих волхвов было трое, — продолжала тетушка Бернабе, — и одного из них звали Белшиор, другого Гаспар, а третьего Балтазар, — прибавила она (она весьма чтила этих восточных мудрецов), — и если господину аббату будет угодно, мальчика можно назвать Белшиором.

— Мне угодно все, что угодно вам обоим. Ну, за дело, а то холод собачий.

И он направился к ризнице, потирая руки, икая и распространяя запах вина, которое пил за ужином.

— А мой золотой ангелочек не помрет от холодной воды? — жалобно спросила добрая женщина, согревая своим дыханием щечки мальчика.

Аббат облачился в ризу, надел столу[77], приказал поднести ребенка к купели, произнес по-латыни соответствующие молитвы и сказал:

— А теперь идите в мир.

— Пойду-ка я сейчас в Лагоас да спрошу, не покормит ли моего ангелочка грудью Тереза до Эйдо, а то, может, кто из крестьян даст Христа ради глоточек козьего молока, — сказала тетушка Бернабе.

— Вы, стало быть, не собираетесь отнести его в приют? — вытаращив испуганные глаза, спросил аббат.

— Чтобы я отнесла в приют моего мальчонку! Господь не дал мне детей…

— Но ведь вы так бедны!

— До тех пор пока я смогу спрясть моток ниток и соткать кусок ткани, я буду делить с ним мою похлебку и мой хлеб; ну а когда не смогу, он будет кормить меня. Слава Богу, есть у меня и дом, и землица, и никому я этим не обязана… Вот хуже будет, когда малыш, коли ему не помогут, помрет с голоду… Ах ты, Господи! Вот суки бесстыжие эти мамаши…

— Ну что ж, идите… и занимайтесь своим делом… — заключил аббат, высвобождая голову из капюшона.

Ребенок рос, развивался и стал крепким, хотя и некрасивым. От семи до одиннадцати лет он учился читать, а в свободные часы наполнял шпульки пряжей или сматывал ее в мотки.

Попадись Белшиор Бернабе (так он расписывался, к удовольствию своей приемной матери) какому-нибудь романисту, наделенному богатым воображением, тот дал бы полную свободу своей фантазии, и та высоко взлетела бы в поисках родителей Белшиора. Его мать могла бы оказаться дворянкой из Фамаликана или из Санто-Тирсо. Отец, по всей вероятности, мог бы, по воле автора, быть генералом либо роялистской армии, либо армии либералов — в то время, о котором идет речь, эти армии проводили маневры в тех краях. Обзаведясь этими двумя персонажами — дворянкой и генералом, какой-нибудь посредственный писатель, используя еще и такой аксессуар, как батальные сцены, сочинил бы роман о дурных нравах, введя тему подкидыша, и одновременно роман исторический, введя историческую тему восстановления Конституционной хартии и представительной системы правления. При этом малыш много выиграл бы, ибо мы знали бы, что мать его была тайной развратницей, которая бурной январской ночью приказала положить его между корнями дерева, возле которого обычно рыли землю свиньи, которые не съели его утром только потому, что были еще заперты в своих хлевах. И, узнав о том, что эта бесчеловечная мать, спасая свою репутацию и фамильную честь, бросила сына, мы прониклись бы к ребенку еще большей симпатией; знатное происхождение ребенка возвысило бы его над грубым плебсом; рождение же ребенка, окруженное ореолом тайны, омылось бы сиянием грустного романа. Все это так, но я не знаю, кто были родители Белшиора Бернабе. Мальчик, как я слышал от тех, кто знал его и ребенком, и взрослым человеком, был некрасив, у него была массивная голова и слишком большие ноги. Никто не старался разнюхать, кто были его отец и мать, по внешнему сходству: он был такой же, как все женщины и все мужчины этого края, у которых лица либо плоские, либо похожие на пузатые груши.

Поразителен этот физиологический каприз! Земля Майи — это цветник красивых девушек с высокой белоснежной грудью, напоминающей голубок в своем гнезде; их стройные, округлые бедра пленяют вас, и вы заболеваете, когда видите эти колонны, и всегда приходит на память плющ из камоэнсовского стиха…

Плющом вкруг них желанья обвились…

Всегда приходят на память и вышеприведенный стих, и другие стихи Второй песни, потому что «Лузиады» — это поэма, которую мы читаем в школах и которую находим в рабочих корзинках учениц швейных мастерских, — этим ученицам удалось ускользнуть от пагубного аскетизма лазаристов[78].

Как только вы пересечете границу Майи, первая женщина, которая попадется вам в первом же приходе Фамаликана, окажется некрасивой и грязной до отвращения, тощей, с расцарапанной грудью и в платье, которое, как на грех, подчеркивает все недостатки ее скверной фигуры. И до самой Браги, если вам угодно, вы везде и всюду сможете вдыхать благоухание чистого цветка целомудрия. Если существует край, где святой отшельник может уединиться и избавиться от искушений плоти, то это именно тот край, о котором идет речь. Каждая здешняя женщина — это священный талисман, который обращает в бегство трех врагов души, особливо первого[79].

В мае — в месяце цветов, в месяце любовной лихорадки, словом, в роковом для любовных дел месяце — Белшиор полюбил. Ему было девятнадцать лет, у него были румяные щеки, широкие плечи, он посвистывал, как дрозд, играл на гитаре, а полюбил он Марию Рыжую, дочь Силвестре Рыжего, богатейшего землевладельца во всей округе. Эта любовь была окружена тайной, словно преступление, и по этой самой причине разгоралась с неистовой силой, достигнув кульминации страсти, которая граничит с катастрофой. Если бы подкидыш посмел похвастаться тем, что завоевал благосклонность Марии Рыжей, его отколотили бы либо соперники, либо кто-нибудь из трех священников, которые приходились девушке дядьями. Эти трое священнослужителей прославились своими подвигами, когда еще учились в Браге. Они были участниками партизанской войны против узурпатора[80], затем снова взялись за оружие в 1846[81] году и приняли участие в побоище в Браге; домой они вернулись после смерти Макдоннелла[82] и теперь служили обедни за восемь винтенов, не желая использовать свой сан в целях наживы.

Как-то раз, поздно вечером, один из этих священников, возвращаясь домой, различил какую-то фигуру в тени миртовых деревьев, образовывавших живую изгородь вокруг гумна, принадлежавшего семье Силвестре, и смутно разглядел сквозь эту изгородь быстро удалявшуюся белую юбку.

Он приблизился было к темной фигуре и палка его уже взлетела в воздух, чтобы нанести удар, но вдруг он услышал звук взводимого пистолетного курка. Он удержал занесенную руку и спросил:

— Кто здесь?

— Белшиор Бернабе.

— Что ты тут делаешь?

— Ничего, отец Жоан.

— А почему же ты прятался?

— Я никому ничего дурного не делаю, отец Жоан.

— Но ты взвел пистолетный курок! — И отец Жоан с яростью бросился к нему. — Чего тебе нужно в этом доме, подкидыш несчастный? Ты бегаешь за моими племянницами?.. — И тут он присовокупил словцо, характеризующее поведение матери Белшиора.

— Отец Жоан, если вы меня ударите, то как ни тяжело мне это будет, но… знайте, что я выстрелю. Идите своей дорогой и оставьте в покое того, кто кроток и тих.

Отец Жоан Рыжий зажал под мышкой окованную железом дубинку и пробормотал:

— Я еще доберусь до тебя, бездельник!

И ушел.

На рассвете он оседлал свою кобылу и отправился в Фамаликан, поговорил там с властями, с членами окружной комиссии, с сельским старостой и вернулся домой в прекрасном настроении. На следующий день на дверях церкви Пресвятой Богородицы висел список молодых людей, призывавшихся в армию; в этом списке числился подкидыш Белшиор Бернабе.

А между тем Силвестре, отец Марии, созвал в надстройку над амбаром своих трех дочерей и спросил:

— Кто из вас вчера ночью был на гумне и разговаривал с этим подкидышем — с Бернабе?

Две дочери нимало не медля ответили хором:

— Не я!

И прибавили:

— Чтоб мне ослепнуть!

— Пусть у меня ноги отсохнут!

— Будь я проклята!

Третья дочь, Мария, опустила голову, спрятала лицо в льняной фартук и заплакала.

— Так это ты?! — закричал отец и схватил грабли.

Он разбил бы ей голову, если бы сестры Марии не схватили его за руку. Отец, могучий сорокалетний мужчина, с трудом высвободился из рук отважных девушек, бросил грабли и в порыве бешеной ярости так ударил Марию кулаком, что та упала замертво.

Он тотчас же обратился к ее сестрам и сказал:

— Эта тварь будет сидеть здесь взаперти, слышали? Хотите — приносите ей похлебку, не хотите — пусть подыхает и пусть ее черти унесут.

И, уходя, он повернул ключ в замке и спрятал его во внутренний карман куртки.

Когда Белшиор, обливаясь слезами, объявил ткачихе, что идет в солдаты, та оперлась подбородком на руки, сложенные для молитвы, подняла глаза к образу Спасителя и так простояла несколько мгновений; затем спокойно сказала:

— Ты не пойдешь в солдаты, сынок. Силвестре Рыжий уже предлагал мне две сотни за этот дом с тем, что я буду жить в нем до самой смерти. Я продам дом, ты останешься без дома, ну что ж, проживешь как-нибудь. Но в солдаты ты не пойдешь. Ты дашь начальникам денег, как это делают сыновья богачей, и тебя освободят.

Белшиор, однако, продолжал плакать, и время от времени сквозь его рыдания слышались какие-то слова, которые ткачиха, будучи малость глуховатой и ровно ничего не зная о любовных делах юноши, не могла разобрать.

— Да не плачь же ты, мальчуган! — уговаривала его старуха и твердила о продаже дома; в конце концов Белшиор, вынужденный объяснить, в чем дело, воскликнул:

— Бедняжка Мария Рыжая погибла!

— Господи!.. Что такое ты сказал, Белшиор?

Парень стал рвать на себе волосы; он схватился за голову и бил локтем об локоть. Потом он с грохотом рухнул на большой деревянный сундук и в горе начал биться головой о колени, обнаруживая при этом поразительную гибкость. Все это он проделывал оттого, что не знал тех слов, которые мы, плохие писатели, обыкновенно вкладываем в уста подобным субъектам.

Тетушка Бернабе брала его то за голову, то за руки, нашептывая ему самые ласковые утешения. Наконец подкидыш вскочил и, бросая по сторонам такие страшные взгляды, какие только могут быть указаны в ремарке пьесы, или с таким страшным выражением, какое только может появиться у какого-нибудь трагического актера, сказал, задыхаясь от страшного горя:

— Ну что ж… я покончу с собой!

Тут и ткачиха громко зарыдала, и нестройный этот дуэт переполошил всех соседей.

Белшиор, увидев, что дом полон людей, убежал через кухонную дверь, перепрыгнул через канаву, спрятался во ржи и там, растянувшись на золотистых снопах, зарыдал в три ручья.

Между тем тетушка Бернабе умоляла соседей пойти за ним, так как ее Белшиор объявил, что покончит с собой.

Подкидыш не оказал соседям сопротивления, и те понесли его, словно пьяницу, на руках; очутившись дома, он попросил, чтобы ему дали полежать. Потом, собравшись с духом, — так всегда бывает, когда слезы выплаканы, — он рассказал тетушке Бернабе свою короткую историю с Марией Рыжей и закончил ее таким признанием, от которого у старухи волосы встали дыбом.

Не тратя времени даром, ткачиха, шатаясь и держась за стены, отправилась к аббату.

Это был тот самый аббат, который крестил Белшиора. Он постарел и пополнел. Он уже отужинал и теперь предавался размышлениям о путях своей души, ибо путь его тела представлялся ему завершенным. Жоана, та самая, которая шлепала туфлей по этой ляжке — ляжке Геркулеса Фарнезского[83], давно уже успокоила свою изъязвленную совесть: она срезала волосы и облекла грешные чресла узловатой власяницей. Аббат же, со своей стороны, переживал такой тяжелый приступ раскаяния, что даже не взял никого на место Жоаны и надевал чулки не иначе как собственноручно. В этой своего рода добровольной вивисекции, будучи не в состоянии создавать, подобно Пьеру Абеляру[84], новую философию, убивал он время и осквернял своими ошибками в произношении язык молитвенника. Казалось, что конец его жизни будет благим.

Тетушка Бернабе рассказала ему о том, в чем признался ей Белшиор касательно его отношений с Марией Рыжей.

— Говорил я вам, чтобы вы занимались своим делом, или вы забыли об этом? — напомнил аббат.

— Помню, сеньор, как не помнить… Ну а теперь-то что делать? Я и сейчас ни в чем не раскаиваюсь, только уж вы, сеньор аббат, сделайте милость, поговорите с Силвестре и растолкуйте ему, что самое лучшее, что он может сделать, — это разрешить своей девочке выйти замуж…

— Бернабе, вы в своем уме? — прервал ее священник. — Чтобы Силвестре отдал свою дочь за подкидыша!.. Молитесь, молитесь Богу, тетушка, да скажите этому мошеннику, чтобы он как можно скорее убирался отсюда на военную службу, пока его тут не прикончили. Ну и ну! Грех сладок, а человек падок — так, что ли?

Ткачиха слушала его, заливаясь слезами, а он сопровождал свою гневную речь барабанной дробью, которую выстукивал по серебряной коробочке, стоявшей на подлокотнике кресла.

— Ну и негодник! — продолжал он. — Осмелиться заговорить с Марией — и то уже слишком большая дерзость, но то, что мне предлагаете вы, тетушка, это уже из рук вон! Ну-с… это безупречная девушка, руки которой просил Франсискиньо дас Ламелас, а ведь у него заготовленс восемьдесят повозок да двадцать бочонков, не говоря уже о масле!.. И к тому же это лучшая из сестер! И вот теперь этот подлец заявляет, что она… в скором времени… словом, что она уже не может скрывать последствия своего греха, так ведь?

— Да, сеньор, — всхлипнула тетушка Бернабе.

— Совсем худо! — заметил аббат, подняв нос, чтобы удобнее было вдохнуть понюшку табаку. — Совсем худо!

— Господи! — смиренно сказала ткачиха. — Да неужели же, сеньор аббат, наша христианская религия не дает нам никакого исцеления для этого греха — ведь он случается так часто? И на лучшей ткани попадаются узелки! А если они поженятся, они тут же избавятся от греха, разве не так?

— Вы только послушайте ее!.. По-вашему, девушка из хорошей семьи, девушка, у которой три дяди священника, а отец первый богач в округе, выйдет замуж за подкидыша, которого вы нашли в кустах на церковном дворе?!

— Это правда, но ведь Бог нам всем отец, — возразила тетушка Бернабе.

Она еще долго читала бы пастырю лекцию о милосердии, но тут в двери постучала одна из соседок и сообщила, что за Белшиором пришли шестеро полицейских, которые должны сдать его в солдаты, и он послал ее за тетушкой Бернабе, чтобы с ней попрощаться.

Перепуганная старушка быстро сошла вниз по лестнице, но, сделав несколько шагов, опустилась на колени, оперлась руками о землю и упала без чувств.

А тем временем сельский староста приказал полицейским увезти арестованного; тетушку Бернабе, не спрашивая ее согласия, унесли в дом священника. Белшиор попросил разрешения пойти туда и попрощаться с матерью. Но сельский староста повернулся к нему спиной и сделал знак полицейским, чтобы они отправлялись в путь.

В Фамаликане Белшиора сдали сержанту и послали в Брагу в сопровождении шести вооруженных солдат. На следующий день он был солдатом.

В тот же день тетушка Бернабе нашла его в казарме «Популо». Когда она увидела его с обритой, как у заболевшей собаки, головой и в черном кожаном воротнике, в голове у нее помутилось, и она едва не упала в обморок. Новобранец, рыдая у нее на груди, разжалобил начальника караула, и тот разрешил им войти в казарму. Через два часа пробило зорю. У Белшиора уже не было имени. Он стал номером двадцать девятым.

— Номер двадцать девятый, марш! — скомандовал сержант.

— Что это он говорит? — осведомилась ткачиха.

— Иду на ученье, матушка.

Она видела, как он, вместе с другими новобранцами, шагает на ученье; затем по пути на плац длиннобородый капрал, вооруженный палкою, для порядка ударил его пониже спины. Правды ради надо сказать, что это было впервые.

Увидев все это, ткачиха, задыхаясь от рыданий, зашла в собор; там она долго молилась, прижавшись к полу лицом. После молитвы на душе у нее стало легче; она отправилась в свою деревню, чтобы выполнить то, что она обещала Белшиору: продать дом и выкупить новобранца.

Она расклеила объявления на церковных дверях и на деревьях, растущих по обочинам дорог. Отцу Марии Рыжей очень хотелось купить этот дом, чтобы к полю присоединить огород, а к глиняному дому пристроить загон для быков; однако, не желая, чтобы его деньги пошли на выкуп новобранца, он посоветовался со своими братьями-священнослужителями. Отец Жоан отправился в Брагу, чтобы, как он выразился, «малость поторопить события»; возвратившись в деревню, он успокоил брата:

— Покупай дом; подкидышу забрили лоб, и выкупить его будет не так-то просто.

Землевладелец предлагал двенадцать тысяч рейсов, когда ткачиха и не помышляла о том, чтобы продать дом, в котором она прожила всю жизнь, но теперь через третье лицо он предложил ей гораздо меньше.

Несчастная старуха готова была уступить, сообразив, что двадцати золотых монет будет достаточно для того, чтобы выкупить сына; но тут, в этом затруднительном положении, ей пришла на помощь одна богомольная женщина из другого прихода, духовная дочь аббата; она предложила тетушке Бернабе купить у нее дом, чтобы весь срок покаяния провести в постоянном общении со своим духовным отцом. Эту женщину, весьма добродетельную, с давних пор чернили братья Силвестре Рыжего, намекая на ее отношения с духовником; землевладелец же, со своей стороны, пришел в ярость, узнав о том, что Бернабе продала дом за двадцать тысяч рейсов. Отец Жоан, беседуя на эту тему с аббатом, отпустил шуточку между двумя понюшками табаку:

— Когда человек так тучен, как господин аббат, он должен пасти своих овечек, не уходя далеко от дома…

Аббат, которого он обидел напрасно, судорожно закашлялся и сплюнул.

— Если я и привожу к себе овечек из других приходов, то, быть может, отец Жоан оставит в покое хотя бы мое стадо?..

Они поняли друг друга.

Получив деньги, тетушка Бернабе отправилась в Брагу; с ней вместе поехал и ее деверь, бывший моряк, ныне конопатчик из Вила-до-Конде. К счастью, он вернулся из плавания, чтобы повидаться с родными; сочувствуя горю своей невестки, он вызвался сделать в Браге все для того, чтобы выкупить Белшиора. Однако ходатайство было отклонено. Конопатчик ходил по адвокатам, те писали для него бесполезные прошения. Наконец он понял, что парню остается только стенать под гнетом мести землевладельца. Но так как он сорок лет провел на море и там проникся ненавистью к бедствиям, подстерегающим нас на земле, и так как он знал о злопамятстве дядюшек Марии и о том, какое преступление совершил Белшиор, он пришел к невестке и сказал:

— Через две недели парень отбывает в Бразилию. Ты оплатишь ему проезд, а остальное я беру на себя. В Вила-до-Конде и здесь вообще он будет считаться дезертиром, но как только он отчалит, он будет свободен… смотри… видишь ты эту ласточку? Так вот, он будет свободным, как она!

— И я больше его не увижу? — сквозь слезы спросила тетушка Бернабе.

— Какое это имеет значение? Когда-нибудь ты ведь закроешь глаза навеки, не правда ли? Чего ты хочешь: видеть его здесь в солдатах или знать, что он в Бразилии и что он хозяин своей судьбы? Отпусти его! А когда он окажется в Пернамбуко[85], девушка забудет о нем; ну а если она разозлится, стало быть, мелкая у нее душонка. Ты поедешь в Вила-до-Конде вместе со мной. Возьми с собой еду и тюфяк. Надо же тебе будет что-то есть и на чем-то спать.

В марте 1852 года в Вила-до-Конде поднял паруса корабль «Непорочное зачатие». Среди пассажиров находился дезертир. Там его называли Мануэлом Жозе да Силва Гимараэнсом, и никогда больше не довелось ему услышать свое настоящее имя.

Когда полиция начала расследование в Фамаликане, стремясь обнаружить местонахождение тетушки Бернабе, душа ее уже ушла к своему Создателю.

Незадолго до смерти вдова, стоя на коленях на парапете крепости в Вила-до-Конде, видела, как исчезали паруса «Непорочного зачатия». Потом она легла ничком и заплакала. Ее на руках отнесли в дом деверя. Слезы свои она выплакала. Началась горячка и бред. Она все звала и звала своего сына, до тех пор пока Бог не призвал ее к себе. Ее не причащали и не соборовали, но умерла она как святая, потому что свято прожила свою жизнь. Она нашла маленького подкидыша, вырастила его, она его любила, она продавала пряжу, чтобы получше одевать его — так, чтобы ему не стыдно было ходить в школу; продала она и серьги, чтобы купить ему новый костюм, когда он шел к первому причастию, продала и дом, и ткацкий станок, и постель, на которой умерла ее мать, чтобы выкупить его из армии. Она испытала великую скорбь, когда узнала, что дитя ее души повинно в несчастии честной девушки. Она старалась, чтобы священник — проповедник милосердия и равенства рабов божиих — заставил богатого землевладельца добром отдать дочь в жены бедняку. Эта святая слепота — слепота христианки — коренилась в вере в то, что Бог простит ее. Наконец, восходя от добродетели к добродетели, претерпевая одну скорбь за другой, она, когда ей было уже семьдесят лет, увидела, как навсегда исчез ее любимый подкидыш, помолилась Богу за него, за себя… и умерла.

Часть вторая

Двадцать лет пробежали так быстро, что я, зная, какой скачок должен сделать читатель, не стану предварять его фразами о том, что все преходяще. Лучше всего закрыть глаза и сделать этот скачок.

Двадцать лет! Что такое двадцать лет? Еще вчера мы были молодыми людьми, о старики! Это «вчера» промотало двадцать лет, чтобы незаметно перейти в «сегодня». Что же произошло за этот краткий промежуток между молодостью и старостью? Ничего. Рядом с нами — наши сыновья, взрослые мужчины, и наши внуки, которые станут мужчинами завтра; и все-таки нам кажется, что еще и сегодня в солнечном луче или же в благоухании розы мы видим улыбку некоей блондинки — матери этих мужчин, которая уже превратилась в старушку! Еще вчера мы были поэтами в любви, дерзновенными в своем вдохновении, отважными в своей юности. Какие великие события должны были произойти за эти двадцать лет — за то время, когда мы все ждали чего-то, чего так и не дождались! Мы постоянно задумываемся о будущем, не замечая того, что оно уже пришло. Но вот наконец мы его как будто заметили, и тут-то мы и поняли, что оно, это будущее, несчастливое, запоздалое и печальное, ибо это — старость. Она подкралась к нам незаметно, и все для нас омрачилось, словно радость у нас в груди вспыхнула и тотчас погасла. Этот мрак был внезапным, но сгущался он целых двадцать лет. Что такое двадцать лет?

В 1872 году в фамаликанской гостинице остановился какой-то бразилец, которого его слуги — черные и белые — называли попросту «сеньор командор»[86]. Он не отрекомендовался никому из местных магнатов. В качестве рекомендации он заранее отправил сюда пару английских рысаков, коляску и лакеев. Это был представительный мужчина в полном расцвете своих сорока лет. У него были густые усы, бакенбарды на английский манер, прекрасные курчавые волосы, локонами ниспадавшие ему на лоб. Широкие плечи гармонировали с сильными ногами, на которых покоилось его тело, словно на фундаменте египетской пирамиды. Одет он был изысканно, во все черное, и у него был вид человека, который днем проехал по брагаской дороге с намерением вечером пойти в Ковент-Гарден[87] на спектакль Королевской итальянской оперы[88]. Курил он только сигары, распространявшие аромат покоев султана. За столом он держался весьма элегантно и был умерен в еде; все это обличало в нем знатное происхождение. Он смотрел на бифштекс с таким отвращением и тоскою, что это заставляло вспомнить Тертуллиана[89] в тот момент, когда он, размышляя о метемпсихозе, смотрел на отварную говядину и говорил: «Быть может, я поедаю своего дедушку?»

Поскольку ни командор, ни его слуги не называли его имени и фамилии, газеты Порто объявили о прибытии крупнейшего пелотасского капиталиста[90], сеньора Мануэла Жозе да Силвы Гимараэнса.

Я не буду играть с читателями в прятки: это был подкидыш Белшиор Бернабе.

На третий день своего пребывания в Фамаликане командор сел на лошадь и, в сопровождении лакея, отправился по дороге в Сантьяго-дас-Антас.

— Он поехал посмотреть церковь, построенную маврами… — рассудил один местный командор и поделился своими соображениями с двумя другими командорами; он приписывал маврам постройку церкви родосских рыцарей[91].

— Должно быть, вы правы, — поддержал его наиболее корректный из собеседников. — Честное слово, этот человек околдовал нас всех. Гимараэнс из гостиницы спрашивает его, не уроженец ли он Миньо, а тот отвечает…

— Что он в этом не уверен, — подхватил другой собеседник. — Совсем рехнулся!

— А вчера на ярмарке он наблюдал за продажей двух упряжек быков. Продавал их Силвестре Рыжий…

— Я хорошо его знаю: это брат того самого отца Жоана, который три года тому назад скончался от апоплексического удара.

— Он самый! И вот этот полоумный, который ни с кем и разговаривать-то не желает, заговорил с Силвестре о быках, потом пригласил его к себе в гостиницу отужинать. Потом я виделся с Силвестре: его прямо-таки сразили двое лакеев во фраках, в лакированных ботинках и в перчатках — они прислуживали за столом. «Ну, и о чем же вы с ним разговаривали?» — спрашиваю. А Силвестре говорит, что командор расспрашивал его о делах провинции, о том да о сем, et caetera[92] и что он придет к нему посмотреть загон для быков. Ну, разве не околдовал? Вы только послушайте: Гимараэнс идет к нему смотреть быков!

— Если бы он появился у нас лет десять тому назад, — заметил командор Нунес, — ему стоило бы сходить к Силвестре посмотреть телок… Вы ведь знаете этих Рыжих — Антонию и Шику, сор[93] Лейте?

— Как не знать! Лакомые кусочки!..

— А что бы вы сказали, — вмешался тут сеньор Нунес, — если бы знали Марию!.. Помню, я видел ее перед тем, как уехал в Рио… Вот красавица-то была! Она связалась с каким-то подкидышем…

— Я уже слышал эту историю.

— Ничего вы, простите, не знаете! Подкидыш поступил в школу Зе Бататы, когда я кончал ее. Потом, уже в Рио, я получил известие о том, что дела Марии плохи. Парня взяли в армию, он дезертировал, а она так никогда никого больше и не полюбила. Одни говорят, что она поступила в монастырь послушницей, другие — что она сидит взаперти с тех самых пор, как это случилось… А прошло с тех пор, Жоан Нунес, добрых двадцать лет…

— Отец у нее с характером — вот какое дело. Он правильно поступил! — одобрительно заметил самый развратный из собеседников.

А тем временем командор Гимараэнс подошел к дверям Силвестре Лопеса, по прозвищу Рыжий. Тот ждал его.

На площадке лестницы, которая вела в просторную квадратную комнату, именуемую «залом служителей алтаря», стоял землевладелец и трое священнослужителей почтенного возраста: каждому из них было далеко за семьдесят.

Командор отдал повод своего гнедого коня лакею и весело поднялся по лестнице, пожав руку Силвестре и поклонившись священникам.

— Ваше превосходительство не заблудились на наших тропинках? — осведомился землевладелец.

— Все дороги ведут в Рим, — отвечал командор.

И спросил про священников:

— Это ваши братья, сеньор Лопес?

— Двое — мои братья, а третий — сеньор аббат.

Гость устремил пристальный взгляд на аббата и спросил:

— А вы, сеньор аббат, давно служите в вашем приходе?

— Я появился здесь в тысяча восемьсот двадцать восьмом году; было мне тогда двадцать пять лет; сейчас мне семьдесят шесть; считайте, ваше превосходительство.

— Он прослужил здесь пятьдесят один год, — вмешался отец Бенто Лопес.

— Совершенно верно, — подтвердил священнослужитель, крестивший подкидыша по имени Белшиор, брошенного на произвол судьбы шестого января 1833 года.

Командор не мог различить в этом старике ни одной черты прежнего дородного аббата.

Собравшиеся поговорили о парагвайской войне[94], об эмиграции жителей Миньо, о процветании португальской промышленности и сельского хозяйства. Землевладелец, поддерживая командора, превозносил благоденствие нашей страны с помощью следующего лаконичного, веского и просто бесспорного аргумента:

— Посмотрели бы вы, какой доход приносят мне быки!

На втором этаже поставлен был стол, а во главе стола — стул, предназначенный для гостя.

— Ваше превосходительство, пожалуйте сюда, — почтительно и учтиво сказал землевладелец, указывая на этот стул. — На этом стуле не сидел никто с тех пор, как умер наш старший брат, отец Жоан. Уже три года прошло, как он умер от столбняка.

— От апоплексического удара, — внес поправку отец Иполито.

— Ну, это все едино, — возразил Силвестре. — Он служил обедню и вдруг упал замертво на алтарь.

— Будем верить, что душа его была готова к переходу в мир иной, — печально сказал командор.

— Это был хороший священник, — сказал аббат, отрезая ножом изогнутые трубочки макарон. — Хороший был священник, бедняга! Царство ему небесное!

— И это вся ваша семья, сеньор Силвестре? — спросил гость. — Если память мне не изменяет, на ярмарке в Вила-Нова вы говорили мне, что у вас есть сыновья…

— Сыновей у меня нет, сеньор. У меня две дочери.

— Три, — возразил аббат.

— Две! — резко ответил землевладелец, бросая на него гневный взгляд.

— Ах да… две… я сегодня что-то рассеян… — поправился бестактный гость.

А командор подмечал малейшие изменения четырех лиц.

— У меня две дочери, — снова заговорил отец Марии. — Одна из них вышла замуж за богатого человека и уехала отсюда; у нее уже двое сыновей: один из них учится в Браге и скоро станет священником, а другой скоро получит докторскую степень в Коимбрском университете. А вторая дочь осталась дома. Она не захотела выйти замуж. Ей уже скоро тридцать семь. Это она хозяйничает в доме.

Гроза пронеслась мимо. Командор выглядел очень рассеянным. Он совсем мало ел и почти все время молчал. Наконец, когда закончилась мучительная выставка блюд — индюка, нашпигованного чесноком, свиного филе в винном соусе, телячьей ноги и молочного поросенка, — он попросил разрешения откланяться под тем предлогом, что ему необходимо рано утром отправиться в Вила-Нова.

Бразилец изъявил желание осмотреть некоторые достопримечательные могильные памятники в ограде церкви Пресвятой Богородицы — они описаны в некоем романе,[95] — а потому аббат вызвался проводить его.

Двое других священников хотели было пойти вместе с ними, однако бразилец деликатно, но решительно отклонил их услуги, пообещав снова прийти к ним через некоторое время.

Показав богатому гостю две убогие могилы, аббат пригласил его в свое бедное жилище.

— С большим удовольствием, сеньор аббат: я питаю искреннее расположение к вашему преподобию и желал бы снискать вашу дружбу.

— О, ваше превосходительство! Кому нужен я — бедный старик, бедный священник беднейшего из приходов!.. Здесь я прожил свою жизнь, и теперь я хотел бы, чтобы эта земля, в которой покоится уже столько людей, которых я окрестил и которых я обвенчал, дала приют и моим старым костям.

Священник был устрашающе многословен. Его красноречие походило на чуть раскрывшийся цветок, слегка политый плохим вином из Порто. Он казался человеком экспансивным.

Бразилец ломал себе голову, как бы завести разговор о споре, который был за ужином, — споре о том, две дочери у Силвестре или же три. Однако дело обошлось без подходов и околичностей. Священник сам заговорил об этом напрямик:

— Силвестре хороший человек, хороший прихожанин; пожалуй, он уж слишком погружен в заботу о своем благе, но кто в этом не грешен, если только это можно считать грехом! Впрочем, дорогой сеньор, у этого человека есть свое представление о чести, но оно не согласуется с религией милосердия и всепрощения. Ваше превосходительство заметили, как злобно он заявил, что у него только две дочери, когда я, не подумав, сказал, что их три. Я тотчас сообразил, что поступил неправильно, и согласился с ним против собственной совести; но ведь в конце концов я был у него в доме, при сем присутствовал уважаемый человек, и учтивость повелела мне умолкнуть…

— Да… Я заметил, что ваше преподобие против воли согласились, что дочерей было две.

— Вот по тому самому, что я заметил, что ваше превосходительство обратили на это внимание, я и считаю, что, по долгу священника, я обязан открыть вам истину, сеньор командор. Если хотите услышать эту историю… Да нет, ведь ваше превосходительство сказали, что у вас мало времени…

— Нет-нет, сеньор. Расскажите, пожалуйста, эту историю. Времени у меня много.

Аббат высунулся в окно и сказал слуге, чтобы тот отвел кобылу попастись на свежей травке. После этого он закрыл на щеколду дверь небольшого зала, в котором они сидели, усадил гостя в удобное штофное кресло, сам сел в другое кресло, обитое русской кожей, и начал свой рассказ:

— У Силвестре не две, а три дочери. Самую старшую — я ее крестил тридцать девять лет тому назад — зовут Мария. Двадцать лет назад она полюбила некоего подкидыша, который вырос здесь, в доме одной святой женщины, — она нашла его в кустах на церковном дворе, с той стороны, где находятся могилы, которые ваше превосходительство только что видели. Этот окаянный малый сбил ее с пути истинного, и она оказалась в самом отчаянном положении, какое только возможно в делах такого рода. Наконец, когда девушка почувствовала, что скоро станет матерью, один из священников — теперь он уже предстал перед Богом — как-то ночью поговорил с подкидышем. Через несколько дней Белшиора (так звали этого подкидыша) отправили в Брагу и взяли на военную службу. Малое время спустя солдат дезертировал и, таким образом, оказался в безопасности. Но вернемся к девушке. Отец ударил ее так сильно, что она упала без чувств, запер ее в надстройке над амбаром и приказал давать ей две тарелки похлебки, два куска хлеба и кружку воды в день. Через два-три месяца ко мне пришел один конопатчик из Вила-до-Конде — это был деверь той самой Бернабе, которая вырастила Белшиора, — и сказал мне, что его невестка умерла от тоски по дезертиру, который уже до конца дней своих не сможет вернуться на родину, и что перед смертью она умоляла его, конопатчика, прийти ко мне и просить меня, чтобы я ради божественной любви Господа нашего приложил все старания, дабы помочь ребенку ее Белшиора, которого конопатчик обещал увезти в Вила-до-Конде. Сказать по правде, легче было бы мне под обух идти, чем заводить с Силвестре разговор на столь щекотливую тему, но я помолился Богу, чтобы он ниспослал мне сил, и отправился к Силвестре. Я рассказал ему, в каком положении находится его дочь, и обещал, что, когда дитя родится, я направлю его на тот единственный путь, на котором он сможет быть полезен нашему краю и по которому вела бы его милосердная, божественная христианская религия, — ведь Христос велел приводить детей к нему. Силвестре выслушал меня, выругался и заревел, что убьет дочь; тогда я, решившись на все, безбоязненно сказал ему, что, если он убьет дочь, я обвиню его в двойном убийстве. Силвестре испугался и в конце концов согласился отдать младенца мне, но при этом заявил, что Мария никогда больше не увидит ни луны, ни солнца… Но я надоел вам, сеньор командор…

— Что вы, что вы! Меня страшно заинтересовала эта печальная история…

— Весьма печальная, дорогой сеньор!.. Итак, у Марии родился мальчик, а присутствовала при его появлении на свет и принесла его мне одна вдова, божья душа, моя духовная дочь; она жила в наших краях, в доме, который она купила у той самой Бернабе. И я помолился о том, чтобы Бог ниспослал ей свою благодать за доброе дело, которое она совершила. А конопатчик уже приехал сюда и жил у каких-то своих родственников, поджидая сына Белшиора. Я отдал ему младенца, и малыш отправился в Вила-до-Конде; перед отъездом я окрестил мальчика и нарек его именем его отца…

— И этот мальчик… — прервал священника командор; при этом лицо его выражало сильное волнение, но слабые глаза аббата этого не заметили.

— Сейчас скажу, сеньор. Через два года конопатчик умер, и служанка снова привезла ребенка ко мне и сказала, что так велел хозяин и просил, чтобы я отдал младенца его, хозяина, сестрам и племянницам, которые живут в соседнем приходе. Я позвал этих женщин к себе, показал им ребеночка и объявил им волю покойного конопатчика; они же отвечали, что знать не хотят никаких историй и пусть, дескать, мальчишку возьмут себе его дед и мать — они, мол, люди богатые. Божья душа, которая жила, как я уже сказал вашему превосходительству, в доме, принадлежавшем некогда тетушке Бернабе, взяла на себя заботу о сиротке. Какая в этом глубокая, таинственная связь! Отец вырос в том самом доме, где теперь рос его сын, и у обоих не было ни отца, ни матери. К несчастью, когда мальчику еще и шести не исполнилось, его благодетельница внезапно скончалась. Ее родственники выгнали мальчика из дому, и Силвестре купил этот дом, снес и устроил загон для скота. Из этого окна, ваше превосходительство, можете увидеть этот загон, на месте которого стоял дом, где жили две святые женщины. Вон он белеет между двумя дубами.

Командор подошел к окну, узнал место, где стоял когда-то дом, в котором протекло его детство, вытер слезы, повернулся к аббату и снова уселся напротив старика.

— Что мне оставалось делать? — продолжал аббат. — Я взял мальчика к себе и отправил его в школу.

— Это прекрасно! Прекрасно! — в восторге закричал бразилец. — Это прекрасно, вы благородный человек!

И, схватив руку священника, он поднес ее к губам.

Отдернув влажную от слез руку, аббат взволнованно сказал:

— Я исполнил свой долг, сеньор! Пусть простится мне за это множество грехов, которые я совершил…

— Ну а мальчик?.. — поспешно прервал его гость.

— О нем я расскажу попозже. А теперь вернемся к его матери. Три с половиной года провела она взаперти в своей тюрьме. Видела только сестру, которая приносила ей еду. Наконец она почувствовала, что скоро умрет, и попросила пригласить к ней духовника. За неимением другого священника, пригласили меня. Во время исповеди я сказал Марии, что ее сын живет у меня и что все считают его моим родственником. Находились и такие люди, сеньор командор, которые говорили, что это мой сын от той женщины, которая взяла его к себе. Я простил клеветникам, дабы и Бог простил мне мои прегрешения: справедливо было, что меня чернили, ибо я сам дал повод к этому в пору моей безрассудной юности. Мария, узнав, что сын ее жив, вновь обрела силы, к ней вернулось желание жить, и она победила болезнь. Она сказала мне: «Если я буду жить, я должна буду получить что-то с этого дома, и то, что я получу, будет принадлежать моему сыну; ну а если я умру, придется бедняжке просить милостыню». — «До этого дело не дойдет, возразил я, — как только он войдет в возраст, я пошлю его учиться ремеслу». Тогда она спросила, не известно ли мне что-нибудь о Белшиоре. Я ответил ей, что конопатчик под большим секретом рассказал мне, что Белшиор уехал в Бразилию. Первый год конопатчик часто получал от него письма, которые он писал своей приемной матери, не зная, что ее уже нет в живых. Конопатчик написал ему, что тетушка Бернабе скончалась, но парень продолжал писать ей. Конопатчик решил, что Белшиор отправился в сертаны[96], куда письма из Португалии никогда не доходят. Потом умер и конопатчик. Что было дальше, я не знаю. Все, что я знал, я рассказал Марии. В конце концов у нас тут стали ходить слухи, что Белшиор умер, и так это было или нет, но я воспользовался этими слухами, я подумал, не даст ли теперь Силвестре некоторую свободу бедняжке Марии. Я заговорил с ним об этом и сказал, что он ответит перед Богом за то, что лишает дочь церкви и причастия. Я так усердно стучался в дверь его очерствевшей души, что кое-чего добился: отец разрешил Марии причащаться и ходить к обедне раз в три месяца. Через какое-то время я настоял на том, чтобы она могла ходить в церковь раз в месяц; она уже знала, что мальчик, который прислуживает мне за обедней, — это ее сын. Как-то раз она вошла в ризницу — в церкви никого не было; она обняла его и залилась слезами. Я не мешал ей, бедняжке, но потом просил ее впредь не допускать подобной неосторожности, — ведь если бы кто-нибудь ее увидал, больше ей не пришлось бы выйти из своей тюрьмы. Когда пареньку было четырнадцать лет, он уже бойко читал и писал. Я послал его обучаться ремеслу — какое он сам себе выберет; он захотел стать плотником, и у него оказались большие способности к этому делу. Вот это кресло, на котором сидит ваше превосходительство, сделал мне он. Вы только посмотрите, какая красивая вещь! А ведь он еще и года не проучился своему ремеслу, когда сделал это кресло, но можно подумать, что оно куплено в Порто!

— А сейчас этот Белшиор здесь? — спросил командор.

— Нет, сеньор, он работает в Браге; но каждый месяц он приезжает сюда повидаться с матерью в тот день, когда она приходит на исповедь.

— Каждый месяц?

— Да, сеньор; в первый понедельник каждого месяца. И если я буду жив, то через неделю я услышу ее исповедь и угощу ужином моего Белшиора.

— Через неделю? Сеньор аббат, мой дорогой и достопочтенный друг, вы доставили бы мне величайшую радость, если бы разрешили мне присутствовать при свидании в церкви этой мученицы с ее несчастным сыном. Можно?

— А почему бы и нет? Приходите сюда в понедельник к шести часам утра — этот час я ее исповедую и причащаю. И вы увидите и ее и парнишку, который до сих пор прислуживает мне во время обедни и дает матери запить причастие.

Волосы встали дыбом у командора от того, что рухнула плотина, доселе сдерживавшая его чувства: то была смесь восторга, радости и печали. Он прижал к груди седую голову старика и поцеловал его в лоб. Священник пристально посмотрел на него удивленными глазами, а он пролепетал:

— Ваша история привела меня в восхищение!.. Я принадлежу к числу безумцев, которые восхищаются великодушными поступками. Если бы я доселе не верил в Бога, я упал бы сейчас к вашим ногам, исповедуя его!

— Кто же не верит в Бога, друг мой? — сказал старик, утирая слезы.

В понедельник по небу с присущей ей торжественностью разлилась июльская утренняя заря, сопровождаемая пением птиц и благоуханием цветов. Командор Гимараэнс вернулся из Браги приблизительно в полночь и приказал своему слуге, чтобы тот разбудил его в четыре часа утра. Излишнее распоряжение! Он так и не заснул. Еще до рассвета он позвал своих слуг и велел седлать лошадей.

В половине шестого он уже прислонился к одной из надгробных плит в ограде церкви Пресвятой Богородицы. Поодаль били копытами глинистую землю дубовой рощи нетерпеливые кони. Солнце хлестало лучами церковное окно. Воробьи чирикали в ветвях оливкового дерева — того самого, между искривленными корнями которого тридцать девять лет назад, в промокшем одеяльце, лежал этот человек, который сейчас чувствовал себя наверху блаженства, когда кажется, что забившееся от радости сердце вот-вот разорвется, словно от душевных мук. Ласточки щебетали на карнизе церкви и, описывая в воздухе большие круги, прорезали световые волны нежными звуками великого гимна, к которому на земле примешиваются слезы тех, кто способен проливать их от благодарности к божественному провидению.

Он, Белшиор Бернабе, проливал эти благодатные слезы, глядя на ту землю, на которой преклонила колени бедная ткачиха, чтобы прижать к груди замерзшего ребенка и воскресить его, совершив чудо милосердия.

Без четверти шесть он услышал шаги на железных плитах перед церковной оградой. Он бросился за угол церкви и увидел оттуда, что к дверям церкви направляется женщина, лицо которой скрывал капюшон. В ту же минуту через ограду перемахнул приятной наружности паренек в голубой одежде и с белой пуховой шапочкой в руке. Командор, прижавшись в углу, пожирал их глазами. Мать и сын обнялись; потом их внимание привлек этот незнакомец.

— Кто это? — спросила Мария.

— Это важный человек, — отвечал сын. — Я видел его в Браге: он вошел во дворец архиепископа вместе с отцом настоятелем собора. А там, в роше, две его лошади и слуга в ливрее. Должно быть, это его…

— Знаешь, это тот самый командор, который неделю назад был у твоего дедушки. Твоя тетя таким его и описывала: с усами, с бакенбардами…

— А что он здесь делает?

— Он смотрит на нас? — спросила мать, глядя на командора сквозь отверстие, образовавшееся между краями капюшона.

— Не сводит с нас глаз… и похоже, что он сию минуту потеряет сознание!

— Он болен!.. Хорошо, что сеньор аббат здесь…

— И он разговаривает с ним, матушка…

— Значит, это тот самый командор, о котором я тебе говорила.

— Белшиор! — окликнул паренька аббат. — Возьми-ка ключ, и ступайте все в церковь — я иду.

Юноша сбегал за ключом, поцеловал священнику руку и поклонился незнакомому господину. Командор двигался, не спуская с него глаз и задыхаясь: он задыхался от того, что огромным усилием воли сдержал свой порыв и не бросился к сыну. Юный плотник отпер двери и вместе с матерью вошел в церковь, сказав при этом:

— Этот человек посмотрел на меня с таким видом, как будто ему хотелось заговорить со мной…

Поздоровавшись с аббатом, бразилец спросил его:

— Могу я попросить ваше преподобие исповедовать меня?

— С величайшей радостью, сеньор командор. Когда будет угодно вашему превосходительству?

— Сейчас. Я хочу принять причастие вместе с вашей духовной дочерью.

— Что ж, сейчас так сейчас.

Про себя же священник подумал: «Этот человек просвещен светом божественной благодати, и Господь наш избрал меня, величайшего из грешников, орудием милосердия к другому грешнику!»

Они направились к ризнице. Аббат наклонился к Марии, молившейся перед алтарем в приделе Тела Христова, и шепнул ей на ухо:

— Подожди немножко: я должен исповедовать одного человека.

После этого он подозвал Белшиора и сказал ему:

— Сбегай домой, открой второй ящик комода и принеси большое крахмальное, отутюженное полотенце, обшитое кружевом, — это для причастия вон того сеньора, который сейчас будет исповедоваться.

Через полчаса командор вышел из ризницы и преклонил колени на второй ступени перед главным алтарем. Мария, увидев, что аббат вышел из ризницы и показал ей на исповедальню, встала и прошла мимо незнакомца, потупив глаза и низко опустив капюшон.

Появился Белшиор с полотенцем, отделанным кружевом; он развернул его и приготовил для предстоящего священного таинства. Затем он вошел в ризницу, приготовил воду и вино, отряхнул и сложил салфетку так, чтобы ее еще чистый край можно было использовать после умывания. Время от времени он подбегал к дверям ризницы и бросал взгляд на командора, который стоял на коленях, опустив голову и закрыв лицо руками.

Аббат, прихрамывая, вышел из исповедальни, укутавшись в церковную парчу. Сын Марии Рыжей подбежал к нему, чтобы взять его под руку, и тот пожаловался, что у него разошелся ревматизм в коленях и в пояснице. Его духовная дочь подошла к главному алтарю, опустилась на колени позади бразильца и начала читать псалмы и молитвы из Последования к святому причащению.

Аббат начал было облачаться, но тут командор встал и пошел по направлению к ризнице, бросая взгляды на Марию; ему удалось разглядеть лицо, освещенное целым снопом изломанных солнечных лучей, которые, проникая через жалюзи, трепетали и сверкали на металлической поверхности позолоченных паникадил. Он не узнал бы ее при встрече. Это лицо когда-то было гладким и розовым, словно лепестки роз, еще влажные от росы прекрасного утра. Щеки были округлые и тугие — в этом чувствовались здоровье, сила, свежий воздух и солнце, которое осмугляет кожу и греет кровь.

Теперь она была худощавой, угловатой и мертвенно-бледной — такими бывают статуи святых, созданных художником, вдохновленным их мученическими подвигами; но здесь умерщвляемая плоть освещалась божественной красотою души, и эта женщина становилась святой в глазах этого мужчины.

Он вошел в ризницу и дрожащим голосом спросил священника:

— Сеньор аббат! Я прошу вас перед тем, как вы пойдете в алтарь, позвать сюда вашу духовную дочь.

— Сюда?! — с изумлением воскликнул аббат. — Но ведь она так застенчива…

Он думал, что командору хочется просто-напросто поближе увидеть женщину, чья печальная история так растрогала его.

— Ничего, — возразил бразилец, — она непременно должна прийти сюда прежде, чем вы причастите нас, сеньор аббат.

— Ах, вот как! — взглянул на него аббат. — Ну что ж, извольте…

И, подойдя к порогу ризницы, окликнул дочь Силвестре.

Она вошла удивленно и робко. Ее сын, все еще державший ризу, в которую должен был облачиться священник, выронил ее, руки его повисли как плети, он словно окаменел, а на лице его застыло выражение глубокого интереса к происходящему.

Тут командор вручил аббату сложенный вдвое и запечатанный лист бумаги и попросил его прочитать то, что там написано. Священник попросил Белшиора принести очки, надел их дрожащими руками, подошел к окну и, взглянув на подпись, сказал:

— Но ведь это подпись его высокопреосвященства архиепископа Брагаского!.. Я ее знаю…

Он поднял глаза и начал читать:

— «Предлагаем аббату церкви во имя Пресвятой Богородицы, находящейся в нашей епархии (округ Вила-Нова-де-Фамаликан), без предварительного оглашения совершить таинство брака между женихом и невестой совершенных лет…»

Тут аббат внезапно смолк, широко раскрыл глаза, поднял очки на лоб, потер пальцем веки, снова надел очки и, обращаясь к сыну Марии, сказал:

— Мальчик мой, что за имена проставлены на этой бумаге?

Юный плотник прочитал:

— «…между женихом и невестой совершенных лет — Белшиором Бернабе, сыном неизвестных родителей, и Марией Лопес, законной дочерью Силвестре Лопеса и…»

— Что это значит? — воскликнул аббат. — Господи! Что все это значит?

— Белшиор Бернабе — это я, — сказал юноша с самым искренним изумлением.

— Белшиор Бернабе — это твой отец, сын мой! — воскликнул командор, обнимая его; одновременно он взял руку Марии и прижал ее к груди, а затем поднес к своим пылающим губам и со слезами прошептал: — Это я, несчастная моя Мария! Это я, бедный подкидыш!..

Она испустила пронзительный, радостный крик — так кричат заключенные, так кричат навеки лишенные чести, неожиданно увидевшие прорезавший мрак небесный свет и восстановление своей чести. Она хотела убедиться, что это он, она ощупывала его лицо, но свет в ее глазах и ясность ее сознания помутились. Она просила света, просила Бога, чтобы он не дал ей умереть, и без чувств упала на грудь к Белшиору.

Мария заслужила свое счастье — она была святая: двадцать лет она безропотно терпела обиды и не восставала ни против неумолимой жестокости отца, ни против безмолвия небесных сил. Она уповала на Бога, уповала всегда. Она призналась, что мечтала именно об этом — о появлении Белшиора и о восстановлении своего доброго имени.

Она рассказала обо всем этом аббату, супругу и сыну у дверей храма, и старик с мокрым от слез лицом сказал:

— Дети мои! Я вас крестил, я вас и обвенчаю. А вы похороните меня: ведь у меня нет никого на свете.

Белшиор Бернабе в качестве приданого своей жены потребовал загон для быков, построенный на месте того дома, куда его принесла и где согрела его на своей груди ткачиха. Здесь, где когда-то был приют чистой молитвы, теперь стоит особняк, где живут такие же божественные чувства, только они стали еще более глубокими благодаря счастью, обретенному в любви. Особняк командора Бернабе виден издалека; ну а на близком расстоянии и внутри особняка пышность архитектуры и обстановки исчезают в свете бессмертного творения человека — добродетели. Здесь живет и ушедший на покой аббат церкви во имя Пресвятой Богородицы; его разбил паралич, но каждое утро Белшиор-младший переносит его с постели на кресло, которое сам же ему и сделал; юноша не стал отказываться от своего призвания к плотничьему ремеслу и сейчас мастерит для своего старичка новое кресло на колесиках и пружинах.

ЛАНДИМСКИЙ СЛЕПЕЦ

Перевод А. Богдановского

ВИКОНТУ ДЕ ОУГЕЛА[97]

Будемте друзьями, какими были наши отцы,

и пример, который они нам подали,

подадим нашим детям

I

Тринадцать лет тому назад, душным августовским вечером, в этом самом кабинете, на этом диване сидел Ландимский слепец. Черты его никогда не изгладятся из моей памяти. Ему было тогда пятьдесят пять лет, но далеко не всякий мужчина сохранил бы и к сорока годам столь нелегко прожитой жизни такую стройную и крепкую фигуру. Выражение его лица говорило о том, что в душе у него царит мир и что он в ладу со своею совестью. Он был широк в плечах; его ровное и глубокое дыхание свидетельствовало о том, что у него здоровое сердце и легкие. Затененные стекла очков в тяжелой золотой оправе прикрывали глаза с белесоватыми зрачками. Он был в черном, наглухо застегнутом сюртуке, узких рейтузах и начищенных сапогах; в левой руке он держал небрежно смятые перчатки, а правой опирался на трость с серебряным набалдашником.

Имя Антонио Жозе Пинто Монтейро, стоявшее на визитной карточке, которую я держал в руке, было мне неизвестно.

В Сан-Мигел-де-Сейде мне впервые предстояла встреча с человеком, который предварял свой приход визитной карточкой.

— Кто это? — спросил я слугу.

— Ландимский слепец.

— Кто он такой?

Слуга, желая дать исчерпывающий ответ, кратко сказал мне, что это слепец, словно речь шла об исторической личности, знаменитой именно своей слепотой, — о Товите[98], Гомере, Мильтоне или о ком-нибудь еще в том же роде.

Я велел проводить его в кабинет. Вскоре послышались шаги гостя, быстро и уверенно преодолевшего двенадцать ступенек, и голос, непринужденно спросивший на площадке лестницы:

— Налево или направо?

— Налево, — отвечал я и пошел к дверям ему навстречу.

Он протянул мне руку, словно мэр захолустного городка, подобострастно принимающий особу королевской крови, и в кратких словах самым лестным образом отозвался о моих бессмертных творениях, пожалев о том, что в Португалии до сих пор не воздвигнута в мою честь… конная статуя. Впрочем, может быть, он и не произнес слово «конная». Но мне показалось, что он прав: я и сам сожалел об этом; однако, следуя примеру герцога Коимбрского, из скромности статую отверг и поблагодарил сеньора Пинто Монтейро.

— Мне читали ваши бессмертные произведения, — молвил он. — Сам я их прочесть не мог, ибо я слеп.

— Вы совсем ничего не видите? — спросил я, потому что полная слепота казалась мне несовместимой с уверенностью его ловких движений.

— Вот уже тридцать три года, как я ничего не вижу. Я потерял зрение во цвете лет, когда встречал двадцать вторую весну моей жизни.

— И вы смирились?..

— О, если бы!.. Я умер от страдания и воскрес в вечной тьме. Никогда больше не видел я солнца!

Его слова пробудили во мне сочувствие. Я произнес банальные утешения и напомнил ему о прославленных слепцах всех времен. Когда же я упомянул имя Кастильо[99], короля иберийских поэтов, он прервал меня:

— Кастильо гениален: ему дано видеть земное и небесное. А моя душа так же незряча, как и мои глаза.

Разговор его был сдержан и изыскан: мой гость показался мне человеком начитанным и образованным. Я подумал, что, наверное, он намерен предложить мне издавать в Ландиме газету или просить содействовать его избранию в члены-корреспонденты Королевской Академии наук.

Некоторое время мы неспешно беседовали, переходя от одного предмета к другому, пока наконец он не изложил цели своего визита. Слепец вел тяжбу за право на владение несколькими водяными мельницами, которые обошлись ему в триста тысяч, и просил, чтобы я употребил свое могущественное влияние на судей второй инстанции для восстановления справедливости.

Я заметил, что мое влияние могло бы пригодиться ему в том случае, если бы суд стал на сторону его противника; всем известно, что справедливости просит тот, с кем обошлись несправедливо.

— Согласен! — перебил он. — Если рассуждать разумно, то это именно так, но в данном случае несправедливо обошлись с моим противником, а я, веря в справедливость, не верю тем, кто стоит у нее на страже; впрочем, им это совершенно безразлично.

Я подумал, что этот человек, скроенный на немецкий лад, проницателен и хитер.

Он вручил мне четыре прошения, закурил третью сигару и поднялся. Я проводил его до дверей и увидел, как с изяществом природного наездника он сел в седло, ловко разобрал поводья, дал шпоры своей рослой кобыле и, никем не сопровождаемый, уехал.

Иск слепца не был удовлетворен, потому что его права на владение мельницами оказались спорными, а я не мог просить судейских, чтобы они отняли у законного хозяина его собственность и передали ее мне, а я бы, в свою очередь, вручил ее слепому.

После этого я его больше не видел. Он перестал восхищаться мною и отказался от намерения воздвигнуть мне памятник. Через пять лет слепец умер.

Приниматься за историю о людях необыкновенных должно при свете лампады на их могиле. Пока герой жив, блеск его деяний создает миражи и туманит зрение авторам восторженных од. Теперь настало время набросать силуэт этого забытого человека, а тот, кто захочет, сможет изваять его в вечном мраморе. Я же намереваюсь опровергнуть тех обманщиков, которые за неимением полноценных героев, из судеб коих они могли бы выжать четырехтомный роман, почитают Португалию заповедником лирических поэтов да вымоченных в слезах романистов, что сочиняют истории о деревенской любви.

II

Он родился в Ландиме 11 декабря 1808 года.

Тысяча восемьсот восьмой год! Когда португальским биографам случается писать о человеке, родившемся в этом году, или чуть раньше, или чуть позже, они засыпают вас сведениями о французской революции, происшедшей в царствование Людовика XVI, повествуют о «войне на полуострове»[100] и заканчивают курс новой истории, пророчески притянув рождение своего героя к очередному этапу развития общества.

Среди множества людей, что родились в 1808 году и на весах португальских судеб не потянули даже унции, был Антонио Жозе Пинто Монтейро.

Его отец с безнаказанной жестокостью брил обитателей Ландима. Меч Афонсо Энрикеса[101] и бритвы старого Монтейро обрели в равной мере кровавую славу. Кажется, что и теперь, по прошествии семидесяти лет, внуки его клиентов ощущают передавшуюся им по наследству боль от порезов и царапин. Старик Монтейро был в Ландиме тем же, чем был в Вальядолиде Торквемада[102]. Цирюльник стал легендой, словно Герион[103], убитый Геркулесом, или Родосский дракон, которого изобразил Шиллер[104].

Антонио, первенец этого живодера, от младых ногтей отличался редкостной сообразительностью. К одиннадцати годам он уже прекрасно писал и назубок знал таблицу умножения. К двенадцати — с искусством, оставшимся без награды, подделывал подписи и мстил за небрежение, с которым отнеслось к нему государство, тем, что заводил переписку между людьми, на самом деле в переписке никогда не состоявшими, зарабатывая на этом время от времени несколько медных монет.

Поскольку подобные дарования утаить обычно бывает трудно, юноша попался и ему пришлось туго. Монах-бенедиктинец из Сан-Тирсо пожалел юношу, сызмальства вступившего благодаря своей прискорбной ловкости на столь гибельный путь, и отправил его в Бразилию, ибо знал, что воздух земли Святого Креста благотворен, словно воздух Эдема.

В Рио Антонио стал приказчиком, в первые же годы его заметили и оценили. Ведь молодой человек выгодно отличался от своих неотесанных соотечественников: у него был превосходно подвешен язык, он охотно болтал с покупателями, ловко обвешивал и подворовывал, и это подтвердило, что наш герой избрал себе ремесло по сердцу; в торговой среде такие люди зовутся «Малый не промах». В свободные часы он усердно читал или играл на гитаре. Политическое красноречие стало его призванием. Он изучал французский язык, чтобы читать Мирабо и Дантона, проникся их идеями и вместе с другими приказчиками ратовал за установление республики, требуя головы монарха у разных тупиц, тосковавших разве что по головам лещей.

Хозяева не распознали в своем приказчике истинного Робеспьера, как не поняли смысла возвеличения жирондистов в бакалейной лавке, а потому его выгнали как сторонника республики.

Пинто Монтейро деятельно занялся политикой, вступил в 1830 году в масонскую ложу, произносил яростные речи против императора и тайно от всех писал. Так он оказался на границе страны обетованной. Трудно сказать, чем бы все это кончилось, если бы некий офицер, сторонник империи, не отхлестал его плетью. Один удар пришелся по глазам. Пинто Монтейро ослеп.

III

Стальная душа Антонио выдержала этот удар судьбы. Человек менее закаленный, наверное, погрузился бы в окружавшую его непроглядную тьму, но не таков был Пинто Монтейро. Он испросил луч света у преисподней и отплатил ей за эту милость, ступив на тропинку, ведущую в ад. В темнице своего духа он зажег светильник ненависти. Месть вела его за руку, как Мальвина — Макферсонова слепца[105]. Прости мне это сравнение, о шотландский бард! — но ведь мне приходилось слышать, что Марата уподобляют Иисусу!

Выйдя из больницы, он взял гитару и, настроив инструмент, стал петь печальные песни на площадях, у трактиров и банков. В песнях его звучала тоска по родине, в них плакали печальные напевы провинции Миньо. Слушатели смотрели на него с состраданием и подавали милостыню, надеясь тем самым помочь ему вернуться в родные края, в Португалию. Он сблизился с одним португальским юношей, несколькими годами моложе Монтейро, дурная болезнь привела его в ту же больницу, а нужда и безотчетное влечение толкнули в объятия слепца.

Юношу звали Амаро Файал, но те, кому были ведомы повадки его и наклонности, окрестили его Амаро Файанте[106]. Люди, лишенные милосердной снисходительности, утверждали, что лукавый слепец и глазастый юнец, будучи оба первостатейными пройдохами, превосходно дополняют друг друга.

Пинто Монтейро опрятно одевался, жил по средствам, а вскоре даже насладился радостями домашнего очага благодаря любви одной неимущей искательницы приключений, которую в числе многих других Азорские острова предоставили в полное распоряжение Крезам с улицы Оувидор и султанам из загородных особняков Тижуке. Он создал доселе невиданное сообщество: собрал вокруг себя всех подозрительных бродяг, всех воров, уже отмеченных клеймом приговора, всех жуликов, всех голодных проходимцев, белых и негров. Разумеется, это были люди не случайные: каждый из них значился в анналах полиции, и о каждом разузнал всю подноготную проворный и проницательный Амаро. К тому времени Пинто Монтейро прочел «Мемуары Видока», знаменитого начальника парижской полиции, и восхищался беспристрастием правительства, поставившего на такой пост знаменитого вора, в течение двадцати лет промышлявшего грабежами и заводившего на каторге друзей, которых впоследствии по его же приказу заковывали в кандалы.

Пинто Монтейро организовал этот народец, который до сей поры воровал где попало и как придется, не ведая ни устава, ни правил, и тем самым позорил свою родину, уже ступившую на путь цивилизации. Президентом сообщества единогласно был избран Пинто Монтейро, секретарем же он назначил Амаро Файала. Создание этого сообщества, как мы скоро увидим, преследовало едва ли не героическую цель. Вступив на пост президента, не позволявший ему предаваться лирическим досугам, он, подобно римскому поэту, заставил свою музу умолкнуть — «Taciat musa»[107] — и отложил гитару. У этого сообщества была душа, и она раздвинула узкие рамки их прежней деятельности.

Тот, кому довелось бы услышать хоть одну из речей президента, стал бы терзаться сомнениями: что такое воровство — наука или искусство? В своих лекциях о собственности Пинто Монтейро высаживал ту рассаду, которая потом принялась и так пышно зазеленела в теориях Кабе[108]. Послушав его речи, умные преступники возликовали и пришли к заключению, что они не воры, а попросту обездоленные жестоким обществом и мачехой-родиной люди, жертвы безнадежно устарелых понятий. Статьи и термины Пятой книги Свода законов — просто нелепость в такой юной и изобильной стране, где растут кокосы и поет сабиа́[109].

После того как под многообещающим воздействием этого могучего разума шайка преобразилась, жителей стали грабить и обворовывать с большим искусством: преступники теперь знали, что, когда они тянут из чужого кармана часы, в действие вступают законы равновесия, законы физики, математики и смежных наук; последователи теории слепца как будто руководствовались «Учебником престидижитации» Роре, оставив властям устаревший, бог знает кем написанный труд «Искусство кражи».

Сообщество процветало у всех на глазах, тогда как у его президента глаз-то и не было — подобная независимость от органов чувств лишний раз доказывает бессмертие души. И вот однажды Пинто Монтейро и его секретарь, вооруженный всеми списками, отчетами и ведомостями, предстали перед начальником полиции Фортунато де Брито.

Так человеческая порядочность была принесена на алтарь искоренения преступности. Восстанавливая попранную мораль, современные Кодры[110] и Курции[111] решились на это.

Начальник полиции принял предложения Пинто Монтейро, который собирался, сохраняя доверие членов банды, доносить о времени и месте предполагаемых преступлений, буде его сведения вызовут у полиции интерес и внимание. Слепец рассказал Фортунато о том, как действует полицейский аппарат во Франции, дал ему несколько дельных советов и обещал оказать содействие в сфере, которая только еще осваивалась бразильскими полицейскими, — в сфере политического шпионажа.

Его коварство принесло свои плоды. Самые гнусные жулики отправились за решетку, но тех, кто был похитрее, президент сохранил, чтобы до срока ни у кого не возникло никаких подозрений, «ибо надлежит быть и разногласиям между вами…» — сказано в Писании[112].

Таким образом, слепец получал жалованье из правительственных фондов как тайный агент, а в качестве президента «Общества обездоленных» претендовал на пятую часть доходов от награбленного, не считая «кормовых денег» за президентство.

Так продолжалось пять лет; двойной ренты слепцу с избытком хватало на прожитие; когда же к жалованью доносчика и агента прибавились гонорары шпиона, состояние Монтейро, естественно, увеличилось.

Тогда он возобновил свои давние знакомства и на тайных политических собраниях стал произносить со скорбным величием Велизария[113], победителя гуннов, пламенные речи, показывая свои незрячие глаза, — глаза жертвы военного деспотизма.

Правительству стало известно, что Пинто Монтейро мечтает о Кромвелях, при которых сам он намерен играть роль Мильтона. Сравнение могло бы показаться скромным, если бы не было таким кровавым. Вскормленное тапиокой и ананасами, мудрое бразильское правительство догадалось, что голове императора дона Педро II[114] грозит опасность. Пожалуй, готова была повториться трагедия Карла Стюарта[115].

Фортунато де Брито было приказано выследить и схватить крамольного слепца. Вот так положение! Начальник полиции поехал объясняться к министру и открыл ему, что речи Пинто Монтейро — не что иное, как силки, поставленные на не в меру расчирикавшихся пташек, а пташки эти — высокого полета. Дело уладилось: шпиону велели попритихнуть и сосредоточить все внимание на зреющих в Рио смутах, готовых переброситься в провинцию.

Ну а так как, несмотря на занятость, у слепца все же оставалось свободное время, он на свой страх и риск, не прибегая к помощи своей шайки, затеял осуществление реверсии[116] — этот термин как нельзя лучше подходил к его статусу «обездоленного».

Некий ломовик, договорившись со слепцом, пожелал попытать счастья в сбыте фальшивых денег и только успел заказать в Порто крупную партию, как тут же скончался.

Многие уроженцы города Пресвятой Девы проявили редкостные способности к искусству гравирования, но — увы! — их сограждане не оценили произведений их резца, и мастера ощутили холодок равнодушия, а это вызвало у них уныние и упадок сил. На тот самый пьедестал, где мечтателям вроде Моргена[117] и Бартолоцци[118] виделась слава, щедро оделяющая их похлебкой из говядины, презрение общества к нашим мастерам возвело голод. Список погибших из-за любви к искусству, несомненно, пополнился бы именами выпускников Школы изящных искусств, если бы они были согласны умереть с голоду, но могущественная воля желудка заставила их приняться за то единственное ремесло, которое им оставалось: за изготовление фальшивых денег. Этот вид изобразительного искусства расцвел в Порто, подобно какому-то диковинному местному растению: творения мастеров были совершенны и шли нарасхват. В то время граверы из Порто были так же известны, как сегодня — галантерейщики с улицы Седофейта: «лучший лотошник, король лотошников, лотошник, не знающий себе равных». Когда их искусство еще робко делало первые шаги, фальшивые ассигнации лили по пяти процентов с номинала, но потом, по мере того как процветание международных предприятий увеличило спрос, а славные художники, соперничая в качестве и дешевизне своего товара, отказались от гербов на печатях, от вывески над мастерской и от подписей на перстнях, за конто[119] фальшивых ассигнаций стали давать десять тысяч настоящих рейсов.

Вот за эту-то цену ломовик через посредство Пинто Монтейро и распорядился купить десяток конто, однако получить их не успел, ибо был похищен безжалостной смертью. Он завещал жене снестись со своим другом Монтейро, когда Монтейро получит этот заказ.

Не знаю, входили ли эти ассигнации в число тех трехсот конто, которые как раз в это время были спрятаны в статую Спасителя и отправлены из Порто в Бразилию. Я не собираюсь выяснять, совершились ли эти святотатства на самом деле, но мне доподлинно известно, что вдова дала знать об этом слепцу и что в этот же день начальник полиции схватил упомянутую вдову, спрятавшую сверток с ассигнациями пониже поясницы — эту часть тела она считала неприкосновенной для грубых рук сбиров.

Вдову допросили и признали виновной, но, как только ее поместили в камеру, Пинто Монтейро, потрясенный едва ли не до слез, принялся помогать ей со всем пылом самоотвержения, получив от нее доверенность на ведение всех ее дел.

В конце концов вдова вышла на свободу. Шесть лет провела она в оковах: этой мерой ограничились судейские, отменяя первоначальный приговор, обрекающий ее на ссылку на остров Фернандо. Отмена приговора стоила ей всего оставшегося имущества, которое прибрал к рукам Ландимский слепец. Когда она вышла на свободу и увидела, что ограблена соучастником своего покойного мужа и обречена на нищету, то немедля донесла на Пинто Монтейро в полицию, рассказав, какую роль играл он в истории с ассигнациями. Фортунато де Брито был согласен с тем, что его агент — величайший негодяй, но в то же время следовало признать, что негодяй более мелкого калибра не одолел бы преступный мир: Ландимский слепец наслаждался своей неприкосновенностью — то была неприкосновенность неизбежного зла.

Слухи об ограблении вдовы ширились и укрепляли давнюю ненависть к Пинто Монтейро. Он жестоко оскорблял дух тех уставов, которые были его же собственным детищем. Компаньоны сочли возмутительным и бесчестным, что их президент зашел в своем эгоизме так далеко и отстаивает права на их общую собственность для одного себя. Все чужое имущество, по их мнению, принадлежало всем членам сообщества в равной мере. Самые проницательные из них сумели внушить остальной части этого фаланстера подозрения насчет того, что их вождь тайно связан с полицией. Один очень вспыльчивый мулат, знаменитый мастер капоэйры[120], не любивший откладывать в долгий ящик дела такого рода, сверкнул клинком своего ножа и объявил, что выпустит слепцу кишки.

В то время как на улице Катете в таверне Жоана Валверде происходила эта сцена, Пинто Монтейро и Амаро Файал были уже на борту галеры «Искусительница», взявшей курс на Порто.

IV

В сентябре 1840 года Пинто Монтейро и его так называемый секретарь появились в Ландиме. Их сопровождала дама родом с Азорских островов, ныне носившая почетный титул супруги слепца. То была узкобедрая, веснушчатая, рыжая женщина высокого роста и могучего сложения, с розовой сыпью на лбу и клочком волос на подбородке. Она наряжалась в муаровые платья, носила зеленые сапожки и кринолины, которые шумели, как паруса под ветром.

Пинто Монтейро затеял перестройку родительской лачуги и на время перестройки снял себе дом. В разговорах секретарь осторожно намекал, что хозяин его очень богат. В гости к нему стали съезжаться все окрестные дворяне: одни — потому что учились с ним в школе, другие — потому что состояли со слепцом в не слишком отдаленном родстве.

Слепец угощал своих гостей неведомыми, щедро наперченными яствами, которые готовили его чернокожие кухарки. Сотрапезники, обычно пробавлявшиеся овощами и кукурузными лепешками, уплетали за обе щеки и покидали этот роскошный стол, унося с собой расстройства желудков, сладкую тоску воспоминаний и хмель. В доме появилась сестра слепца, которая была моложе его на десять лет. Она носила гладкую прическу и затягивалась в корсет, в отличие от невестки, щеголявшей в кринолинах. Стали поговаривать о ее замужестве; брат давал за ней десять конто. Сыновья окрестных дворян, горяча коней, съезжались в Ландим, а из самых отдаленных провинций предложения руки и сердца поступали через священников и местных святош. Я-то увидел сестру слепца совсем седой, когда ей было уже лет пятьдесят, и к тому времени наружность ее сильно пострадала, но в молодости она, наверно, была полнотелой смуглянкой, которой густые сросшиеся брови, такие же черные, как пушок над верхней губой, придавали задорный и привлекательный вид.

Пинто Монтейро вместе с Амаро Файалом много времени проводил в Порто. Именно там он выполнил поручение начальника рио-де-жанейрской полиции. Он должен был снестись с теми, кто отправлял фальшивые ассигнации за границу, и договориться с ними об основных, очень выгодных условиях смены их ремесла на иное, менее трудное и опасное. В итоге, — все это придумал слепец и одобрил Фортунато де Брито, — уловив главарей в свои тенета, полиция узнала бы о бразильских сообщниках фальшивомонетчиков из Порто.

Слепцу удалось завоевать доверие двух самых искусных и прославленных мастеров этого дела, но один из них, Коутиньо, скончавшийся впоследствии в больнице Реласан, не захотел выдать своих партнеров, хотя слепец сулил ему покой, почет и обеспеченную старость. Второй мастер, который сумел до самой смерти сохранить состояние, несмотря на то что был выкуплен из тюрьмы за баснословную сумму, также не донес на своих заказчиков, но зато предложил продать слепцу «au rabais»[121] пятьдесят конто — все, что у него оставалось от последнего заказа.

Слепец согласился.

В 1841 году излюбленным местом встреч людей, обосновавшихся в Бразилии и потому именовавших себя бразильцами (не следует смешивать их с бразильцами по рождению), стала таверна «Эстанислау» в городе Батальа. Там царила полная свобода: расстегнутые воротники рубахи не прикрывали потную шею, которую завсегдатаи вытирали салфетками; рис ели с ножа, лапшу вылавливали вилкой, апельсины чистили руками, косточки маслин выплевывали прямо на стол, так же как и выковыренные из зубов остатки свиного окорока. Никому не возбранялось прихлопнуть у себя на лбу докучную муху и тут же публично обезглавить ее. Все чувствовали себя здесь как дома, словно на пирах Ахилла и Патрокла, и пиршества эти сопровождались звучным чавканьем и отрыжкой.

Слепец неизменно останавливался у «Эстанислау» и говорил своему секретарю:

— Здесь, друг мой Амаро, мы среди своих.

Возраст, благообразная внешность и репутация богатого человека обеспечили слепцу почетное место за этим столом. Бразильцы, приехавшие из Рио, знали его; некоторые слыхали о его таинственных махинациях, но именно эти-то махинации и были в глазах сотрапезников деяниями достойными и заслуживающими внимания. О фальшивых ассигнациях ходили глухие слухи, пока кто-то не отважился бросить эту сплетню прямо в лицо Файалу. Секретарь, улыбаясь, пожал плечами и ответил:

— Печатать фальшивые деньги — занятие не менее почтенное, чем любое другое, а выгоды его находятся в прямом соответствии с риском. Только одно занятие внушает мне отвращение: торговля рабами. А есть дела, которые требуют многих лет тяжкого труда и все-таки оставляют тех, кто взялся за них, ни с чем: это дела для дураков. Уверяю вас, что сеньор Пинто Монтейро разбогател не на работорговле.

Стрела попала в цель. Откровенность Амаро Файала развязала языки, начались споры, и слепец со своим секретарем смогли определить, кто из их сотрапезников наименее щепетилен. Через несколько дней Пинто Монтейро продал пятьдесят конто одному бразильцу из Майи и через его посредство получил заказ еще на сто. Слепец нажился на этой сделке; он просил у сообщников пятую часть прибыли, особо оговорив, что пересылкой бумажных денег в Бразилию он будет распоряжаться сам. Отъезд Пинто Монтейро был назначен на июль того же года: слепец намеревался лично сопровождать груз, чтобы распродать то, что у него еще оставалось в империи, ускорить дело с фальшивыми ассигнациями и потом зажить у себя дома на покое.

По прошествии двух месяцев Пинто Монтейро получил из Порто печальное известие: уроженка Азорских островов, плененная неким хирургом-испанцем, бежала с ним вместе в Галисир. Предчувствие шепнуло слепцу, что бежала она не с пустыми руками, и предчувствие его не обмануло.

Сумма, надо думать, похищена была немалая, потому что обманутый любовник приостановил начатые труды и отказался от выполнения контрактов. В памяти современников осталась фраза слепца, в которой сказался его нрав:

«Если бы испанец похитил у меня женщину, не тронув моих денег, я чувствовал бы себя перед ним в долгу. Но он открыл мне глаза и сам себя наказал».

Когда же выяснилось, что беглянка была попросту любовницей Пинто Монтейро, общественное мнение Ландима обратилось против слепца. Для того чтобы скандал был воистину грандиозным, слепцу, разумеется, следовало быть не любовником, а супругом.

V

В назначенный срок Пинто Монтейро вернулся в Рио-де-Жанейро вместе со своей сестрой доной Аной дас Невес. Его сопровождали новые друзья и компаньоны, с которыми он познакомился в трактире «Эстанислау». Бразилец из Майи, купивший пятьдесят конто, привез несколько бочонков молодого вина; один из них был основательно усовершенствован под руководством слепца и под наблюдением Амаро Файала. С внутренней стороны бочонка к стенке был прикреплен жестяной ящичек; это место скрыли под обручем. В ящичке находились двести конто в бразильских ассигнациях; он был залит свинцом так, чтобы в него не попало вино.

По прибытии в Рио груз отправили в таможенный пакгауз, а Пинто Монтейро с сестрой воспользовался гостеприимством Фортунато де Брито. На следующий день пассажиры, которых выдал слепец, были арестованы; бочонок разломан и опорожнен; ящичек с фальшивыми ассигнациями отправлен в суд и приобщен к делу. Четверо португальцев умерли в ссылке, потеряв все имущество, которое они приобрели честным путем. Пинто Монтейро получил десять конто — те самые пять процентов, что ему причитались за выдачу и потому избежали конфискации.

Читатель скоро догадается: я пишу не роман. Уверен, что в Рио многие из тех, что и тридцать лет назад были взрослыми, помнят эти события во всех подробностях, но мне они неизвестны, а выдумывать их я не стану. Мои заметки, дающие точнейшее представление о деяниях слепца, будут этих подробностей лишены, хотя мне хотелось бы воспроизвести их самым тщательным образом.

Мне рассказывали о том, как смуглая дочь Ландима полюбила начальника полиции Рио-де-Жанейро. Эта история украсила бы мою книжицу, если бы можно было представить начальника полиции участником одной из тех нежно-сонных сцен бразильской любви, которые так томно и так трогательно описывает сеньор Жозе де Аленкар[122]. В стране, где столько птичек, столько разных цветов, источающих ароматы, столько водопадов и озер, в стране, где небо усеяно не звездами, а бананами, в стране, язык которой так нежно ласкает слух, просто необходимо было бы повесить между двумя пальмами гамак — нет! вспомним о нравственности! — два гамака! — поместить в них начальника полиции и сестру слепца, посадить сабиа сверху, попугая — слева, обезьянку сагуи — справа, и какое голубиное воркование, какой ласковый щебет полились бы вдруг из-под моего стального пера! Но я боюсь, что мне не поверят, если такого рода чудеса будут происходить с девственным Фортунато и сеньоритой Невес, которая уже собрала ромашки своей двадцать девятой весны в лесах провинции Миньо, где мошенники орудуют, как в доисторическую эпоху.

Однако любовные интриги совсем иного свойства повелевают нам описать другое происшествие; мы увидим, что Пинто Монтейро нюхом чуял, где гнездится преступление, и не желал, чтобы развращенные нравы XIX столетия укрепились в странах Нового Света.

Некая дама, бывшая замужем за португальцем Жоаном Тиноко, велела своему слуге отравить его; это было сделано со столькими предосторожностями, что слухи о преступлении не проникли за пределы дома, в котором мужеубийца собиралась безнаказанно предаваться утехам Агриппины[123]. Впрочем, мы назвали вдову Жоана Тиноко Агриппиной от чрезмерной любви к учености. У нее и в мыслях не было, что между нею и отравительницей Клавдия проведут историческую параллель: она хотела лишь наслаждаться всеми радостями жизни без мужа, который когда-то ступил на порог ее отчего дома как водонос, а теперь желал принудить супругу к невозможной в таком климате верности, распаляя и без того пылкую даму с помощью тумаков, освященных таинством брака.

Благодаря сведениям, полученным от слуги, который видел, как хозяйка перемигивается с приказчиком, Тиноко вовремя обнаружил в нем склонность к адюльтеру и немедля уволил. Эта ниточка приводит слепца к обесчещенному брачному ложу, а оттуда — к могиле неотомщенного Жоана Тиноко. Братья убитого живут в Рио и обладают изрядным состоянием. Пинто Монтейро сообщает им, что брат умер насильственной смертью, плачет навзрыд, и, поскольку он не может уподобиться Антонию, держащему в руках тогу Цезаря, и показать разодранные внутренности Тиноко, он судорожно прижимает руки к животу и восклицает:

— Яд разъедал ему кишки!

Братья ужаснулись и взалкали мести; слепец намекнул, что представить суду доказательства будет нелегко; ему тут же вручили знатную сумму денег и обещали большую награду, если доказательства отыщутся.

Задумайтесь над загадкой, которую загадали вам небеса! Не свет добродетели делает тайное явным — нет, свиное рыло, роющееся в грязи, выбрасывает на поверхность земли погребенное в ее недрах злодеяние.

Пинто Монтейро выкопал останки Тиноко, и вскрытием было установлено, что его отравили «средством брата Косме». Читатель! Да не смутит тебя, что на страницах нашей повести появляется некий монах, готовящий смертоносные снадобья! «Средством брата Косме» называется кушанье, в которое положен мышьяк.

Вдова не смогла защищаться; ее служанка призналась, что по приказу хозяйки подмешала отраву в паштет из голубей. Преступница, лишенная всего имущества, отправилась в пожизненную ссылку. В награду за усердие Пинто Монтейро, отомстивший за Тиноко и попранную Мораль (я всюду и всегда пишу это слово с заглавной буквы), получил дом и поместье осужденной.

К этому времени Фортунато де Брито был смещен с поста начальника полиции. Антонио Жозе Пинто Монтейро решил вернуться на родину. Дело фальшивомонетчиков кончилось тем, что на слепца спустили многочисленных и злых собак. Бразильские газеты поносили португальскую колонию и за фальшивые ассигнации, и за доносчика. Монтейро позорили и бесчестили несправедливо. Упрекая его в коварстве, забывали о тех выгодах, которые были благодаря этому коварству получены. В банках прекратились паника и ужас перед неизбежной катастрофой. Полиция, которую слепец навел на след, знала теперь тайные тропы к печатным станкам в Португалии. Честные коммерсанты и порядочные предприниматели прославляли измену Пинто Монтейро, но, следуя старинным обычаям, в которых не тлеет даже искра философского практицизма, ненавидели человека, отправившего в ссылку тех, кто обманул их легкомысленное доверие.

Эта жертва еще не вписана в мартиролог великих ювелиров — гранильщиков и шлифовщиков цивилизации.

VI

Со слов людей, пользовавшихся доверием слепца, я знаю, что во второй свой приезд на родину он привез с собою, кроме секретаря, двоих сыновей, которые поступили в Порто в коллеж Лапа, и малолетнюю дочь. Мать этих детей, совсем еще недавно жившая в предместье Рио-де-Жанейро, отнюдь не годится в героини романа, однако вполне возможно, что она была свободна глубоко страдать и была преисполнена самоотверженности, а в душе Монтейро, без сомнения, горел пламень отцовской любви. Святой инстинкт чадолюбия присущ тиграм; встречается он и у людей.

Состояние слепца пополнилось двадцатью конто. Он завершал начатые дела, скупал земли и руководил благоустройством своего дома, продвигаясь по нему ощупью. Целых два часа я через забор любовался прелестным особняком, который был залит светом, как будто лобзание августовского солнца могло рассеять полярную тьму, стоявшую перед глазами слепца. В увитых виноградными лозами беседках целыми днями веселились гости. Главной отрадой Пинто Монтейро стали роскошные пиры.

Ему читали вслух поваренную книгу, он познакомился с трудами Брийа-Саварена[124], научился тонко различать виды жаркого и, принюхиваясь к пару над кастрюлями и сковородами, безошибочно указывал на избыток гвоздики или недостаток красного перца. Казалось, Пинто Монтейро, мысленным взором проникая сквозь стенки желудка, обрел способность в совершенстве понимать его потребности. И если один слепец некогда оплакивал потерянный рай[125], то другой слепец, казалось, обрел его на кухне.

И Пинто Монтейро, каленым железом выжегший в Америке воровство, жестокий враг фальшивомонетчиков, Пинто Монтейро, покаравший супружескую измену, отягченную убийством, не знал иного способа заткнуть рты своим злоречивым соотечественникам, как только занять их пережевыванием пищи. Стоило ему услышать о новой «клевете», как он тут же приказывал купить пару молочных поросят.

— Братец, говорят, что ты выдал воров начальнику полиции, — говорила ему сеньорита Невес.

— Говорят? Ну что ж, раз я не могу выдать тех, кто это говорит, купи индейку, нафаршируй ее и завтра подай им к обеду.

— Братец, а теперь говорят, что ты донес на фальшивомонетчиков.

— Купи ягненка и каплунов! Злые языки увязнут в картофельном пудинге, запутаются в омлете, омлет заставит сплетников умолкнуть, а их щепетильность потонет в вине тысяча восемьсот пятнадцатого года.

Кроме того, ему нравилось устраивать браки.

И сейчас еще в Ландиме благоденствует несколько супружеских пар, всецело обязанных своим счастьем Монтейро, который преодолел все препятствия благодаря хитроумным интригам и щедрости.

Дочке одного бедняка, выросшей в доме слепца, он уделял много внимания. Ее звали Нарсиза Дикая — по отцу. До тринадцати лет ее одевали как мальчишку, и она не уступала самым отпетым сорванцам ни в чем — карабкались ли они на верхушку сосны, таскали ли ночью вишни из чужого сада, кидались ли камнями, фехтовали на палках или просто дрались. Она была как-то мужественно красива и хорошо сложена, но, успев привыкнуть к мальчишескому наряду, неловко чувствовала себя в женском платье. Она сердито смотрела на себя в зеркало и с такой злобой расстегивала юбки, что они рвались. Пинто Монтейро кротко сносил ее выходки, спокойно посмеивался и рассказывал ей о португальских женщинах, которые, прикрыв грудь стальным доспехом, неузнанными шли в битву.

Слепец намеревался выдать ее замуж. Нарсиза сказала, чтобы он и не помышлял об этом, потому что муж станет над ней насмехаться, а она, будьте покойны, даст ему по морде. Ее слова не испугали слепца, — быть может, оттого, что под угрозой оказывалась морда будущего супруга, а не его собственная.

Внимание девушки оспаривали, не помышляя, впрочем, о браке, несколько гуляк из Ландима, Сан-Тирсо и других окрестных селений. Эта амазонка могла раззадорить самых пресыщенных мужчин, но у нее были такие мускулистые руки с узловатыми пальцами, сжатыми в кулаки, словно для бокса, что поклонники, распевавшие ей серенады, начинали фальшивить.

Одним из претендентов был землевладелец из Секейро по имени Кустодио да Карвалья. Он влюбился по-настоящему, был весьма настойчив и всерьез предлагал ей руку и сердце. Нарсиза рассказала о нем слепцу, который от восторга захлопал в ладоши и воскликнул:

— Лови момент, торопись, пока он не передумал! Ведь ты знаешь, что он вывозит урожай на тридцати телегах и что нрав у него золотой. Как ты к нему относишься?

— Сама не знаю!

— Нравится он тебе или нет?

— Не знаю…

— Но ведь вы же давно знакомы!

— Он очень растолстел…

— Говори толком: хочешь ты выйти за него?!

— А мне все одно, только вы ему скажите, отец, что если он станет руки распускать, я ему такое устрою, что позабудет, на каком он свете! В жизни не возьмусь ни за серп, ни за тяпку, понимаете? Я батрачкой сроду не была! Если он затем старается, чтобы заставить меня полоть или косить, пусть пеняет на себя!

— Выходи, выходи за него, ты быстро подобреешь…

Монтейро дал за ней богатое приданое: бусы, серьги, кольца, брошь, надел костюм из тонкого сукна, позвал уйму гостей, пригласил музыкантов, сжег десять дюжин настоящих ракет, а сам был на свадьбе посаженым отцом.

Муж был околдован Нарсизой: он испытывал те восторги, которые смиряют мучения порабощенных сердец. Нарсиза же, ничем не проявляя своего злонравия, ласково, как кошка, которая, играя, выпускает коготки, совершенно им завладела. Пир на весь мир! Справлялись все церковные праздники, устраивались ежевоскресные пирушки на току, где под звуки трех кларнетов и трубы отплясывали «регадиньо» и «канаверде»[126] самые спесивые обитательницы Майи; вино лилось рекой. Нарсиза купила себе чистокровную кобылу, надела амазонку и без устали ездила по ярмаркам и гулянкам, а за нею на хромоногом муле трусил сгорбленный, точно грезящий наяву муж. Если мельники не успевали вовремя убрать с дороги своих нагруженных зерном ослов, она стегала этих мельников хлыстом и обзывала мерзавцами. Когда из-за поливки или из-за того, что скот потравил посевы, возникали ссоры с соседями, она выкрикивала кровожадные угрозы. Она брала с собой ружья и без промаха палила по сойкам. Узнав, что в Порто дамы стали носить на мужской манер жилет и галстук, она возликовала, как человек, увидевший успех своего начинания, и захотела надеть брюки и сапоги a la Фредерика[127].

Ее супруг, обнаружив, что он на краю пропасти и что лучшие его земли проданы, попытался возражать, но понял, что перед ним женщина, наделенная мужским характером. Он ослабел от страха и от любви. Малодушие склонилось перед силой. Нарсиза ослепляла его своей блистающей красотой — красотой дьявола, обратившегося в легендарную Даму Козье Копытце.

В этом безоглядном мотовстве пронеслось десять лет, и муж, ставший в последнее время совсем слабоумным, тихо перешел в мир иной, до последнего дня сохранив любовь к жене, которая, чтобы купить ему курицу, продала последнюю простыню. И Нарсиза, двадцативосьмилетняя, еще красивая вдова, бестрепетно бросилась в пасть к дракону нищеты, не уронив ни слезинки.

У нее была подруга, которая утешала ее с искренним состраданием: то была сестра слепца. Бедная Невес! Кто бы мог предсказать, как мучительны будут последние годы твоей жизни и как тесно свяжет тебя судьба с этой женщиной, которую ты пестуешь по-матерински нежно!..

VII

Несмотря на этот печальный опыт, крестный отец Нарсизы не отказался от своей страсти; правда, больше таких роковых союзов в его практике не встречалось. Вскоре он сыграл свадьбу дочери, дав за нею очень скромное приданое, и добился того, что один из его сыновей, которого впоследствии отвлекли от служения церкви иные устремления, получил приход. При разумной бережливости слепцу вполне хватило бы денег, чтобы жить в сельском уединении скромно, но безбедно, однако отказаться от хлебосольства значило лишиться друзей, так восхищавшихся его застольными рассказами. Монтейро жить не мог без слушателей, — без них он чувствовал себя словно в удушающем безмолвии тюремной камеры.

Он быстро разорялся, но не уставал повторять, что философия Иова[128] — это последняя монета, на которую впавший в ничтожество человек может купить покорность судьбе и вечное блаженство «pardessus le marche»[129].

Амаро Файал, которому слепец под секретом сообщил о своем обнищании, подумывал о переезде в Бразилию: теперь он оказался в положении управляющего, которому нечем управлять, а самоотверженность его не простиралась так далеко, чтобы он мог вновь принять должность мальчика на побегушках при Монтейро.

Здесь я должен дословно повторить то обвинение, которое единодушно возводят на Ландимского слепца все, с кем бы мне ни пришлось говорить о нем.

Пинто Монтейро уговорил землевладельца по фамилии Ламела продать все свои земли за несколько конто, с тем чтобы отправиться в Бразилию, открыть там дело и разбогатеть. Монтейро пустился в путь вместе с ним, однако через несколько дней появился в Ландиме, притворяясь тяжело больным, и сообщил, что товарищ его сел на корабль, сам же он, сраженный недугом, был принужден вернуться. Больше о спутнике слепца не было ни слуху ни духу, хотя в Лиссабоне выдали паспорт на имя Жозе Перейры да Ламела и то же имя значилось в списке пассажиров. Несмотря на это, слепца обвинили в том, что он, будучи не в силах присвоить деньги своего спутника более милосердным способом, убил его. Когда же об этом запросили бразильских родственников Ламелы, они ответили, что никогда его не видели; газеты оповестили о его исчезновении, но он так и не объявился. Впрочем, уверяли, что его имя было внесено в список пассажиров, высадившихся в Рио с корабля — того самого, что месяц назад снялся с якоря в Португалии.

Было бы разумнее предположить, что Жозе Перейра скончался при невыясненных обстоятельствах на какой-нибудь плантации, но клеветникам, которые были завзятыми романтиками, хотелось, чтобы его убил слепец.

— Значит, вы думаете, что Ламелу убил Монтейро? — спросил я.

— Этого мы не знаем; скорей всего, он столкнул его в воду, когда они на лодке плыли к кораблю.

Таково было и есть общее мнение. Следовательно, слепец среди бела дня, посреди Тежо, спихнул Ламелу за борт, заставил лодочников грести к берегу, вышел на пристань, взял чемодан с деньгами и как ни в чем не бывало отправился к себе в Ландим, причем все это он проделал ощупью!

Неизвестно, чего в этих россказнях больше — глупости или злобы, но, как ни странно, Ламела действительно был убит в Лиссабоне.

Теперь настало время защитить, хотя и с опозданием, «доброе имя» Жозе Антонио Пинто Монтейро.

Человек, который убедил Ламелу продать свои земли и предложил ему на паях открыть дело, сулившее двести процентов дохода, был Амаро Файал. Перейра де Ламела был ленив. Заниматься хозяйством он не желал; дохода с земель, оцененных в пять конто, ему при его неумеренности на прожитие не хватало. Основываясь на математических выкладках Амаро, он подсчитал, что через пять лет его пять конто могут удесятериться. Это очевидно: двести процентов — пятью десять — пятьдесят. Он продал земли и пустился в путь вместе с бывшим секретарем Монтейро. Слепец, который за двадцать лет разнообразнейших испытаний искренне привязался к Амаро, проводил его до Порто, там занемог и вернулся в Ландим, сообщив, разумеется, тем, кто спрашивал его о Перейре, что тот сел на корабль. Ему, однако, следовало бы задуматься, почему же в списках пассажиров не значилось имени Амаро Файала.

Читатель уже догадался, что Ламела был убит Файалом, что паспорт жертвы послужил убийце, но подробности преступления не известны никому.

По прошествии нескольких лет одна газета напечатала эту клевету, возведя напраслину на Пинто Монтейро. Полицейский комиссар Вила-Нова-де-Фамаликан Соарес де Азеведо и адвокат, представлявший интересы слепца в суде, советовали ему доказать свою невиновность, потому что в противном случае он, оклеветанный и оболганный, неминуемо проиграл бы все свои процессы. У Монтейро была светлая голова; этому человеку были хорошо знакомы самые черные преступления, и он дал объяснение гибели Ламелы: он доказал свою правоту историей с паспортом, отсутствием имени убийцы в списке пассажиров, сошедших на берег в Рио, и тем обстоятельством, что при Амаро Файале, скончавшемся в больнице вскоре после прибытия, нашли, судя по описи, столько же денег, сколько было у Ламелы: покойный Файал не успел распорядиться добычей. Комиссар заявил слепцу, что этих доказательств недостаточно; слепец же ответил, что иных у него нет и что, будь Амаро жив, он не стал бы приводить даже и этих, ибо он, Монтейро, двадцать лет опирался на его руку, смотрел его глазами и расстался с ним, почти ничем не вознаградив своего секретаря за преданность, причем тот ни словом не упрекнул его за это.

VIII

В 1858 году слепец, лишившийся своего состояния, медленно, но верно скатывался в пропасть нищеты. Земли его были проданы или заложены. Он проиграл в суде несколько процессов и понес весьма значительные убытки: почти в каждом из этих дел несправедливость судебного решения извинялась дурной репутацией Монтейро. Две пятых своего состояния он потерял так неожиданно, что в этом можно было усмотреть божий промысел: видимо, он потерял неправедно нажитые деньги. Монтейро утверждал, что в Португалии встретился с новой, редко встречающейся в жарких странах породой воров — людей хладнокровных и флегматичных и что португало-бразильское сообщество ворюг было откровенно неграмотно и тупоумно, в то время как вор чисто и истинно португальский, почти всегда — еще и бакалавр в придачу. Он намекал на двух своих противников — юристов, имена которых я утаю от любознательного читателя, потому что руку мою удерживает почти религиозное уважение к светлой памяти Пайвы[130] и Поны, а также — Пегасуса.

На последние деньги Пинто Монтейро открыл в Фамаликане кафе; было это семнадцать лет тому назад. Город в то время находился в апогее своего процветания. Бразильцы так и сыпались на него, словно манна небесная в песках Месопотамии. На месте топких болот как из-под земли вырастали облицованные разноцветными изразцами дома. Вила-Нова становился и центром, где сходились все дороги провинции Миньо, и крупным рынком, и излюбленным местом отдыха обитателей Порто, но в нем не было самого истинного доказательства цивилизации — кафе.

Пинто Монтейро следил за достижениями прогресса, однако город, который теперь, достигнув крайней степени упадка, насчитывает три кафе, где выставлены пара гнилых лимонов да три бутылки коричного ликера, во времена своего расцвета не поддержал начинания слепца, торговавшего у себя в заведении коньяком, кюрасо, керманом и абсентом. Это произошло оттого, что семнадцать лет тому назад прогресс был еще приземлен и прозаичен и ему было неведомо истинное назначение кафе — этого пристанища отпетых бездельников, сибаритов, расслабленных от каждодневного сидения над стаканами бочкового пива и курения баснословно дорогих сигарет.

Слепцу удавалось только сбывать лимонад викариям, страдавшим катарами, и оршад — викариям, страдавшим ожирением. Разорение было не за горами, и он уже собирался закрывать свое кафе, когда из Рио неожиданно приехал и остановился в местной гостинице больной бразилец с супругой. Монтейро был шапочно знаком с ним.

Он навестил болящего и, исполнившись сочувствием к тяготам его старческого угасания, забавлял старика и отвлекал его от печальных дум своими занимательными и веселыми рассказами. Алвино Азеведо привязался к нему до такой степени, что, предчувствуя скорое избавление от мук, вверил свою жену заботам слепца, просил оберегать ее и руководить ею при вступлении в права наследования. Супруга бразильца давненько вышла из того возраста, когда вдовы, если за ними не присмотреть, могут подвергнуться какой-либо опасности: ей уже исполнилось семьдесят и она не сохранила как свежести своей восемнадцатой весны, так и многих зубов. Умственные ее способности также оставляли желать лучшего — их вряд ли хватило бы, чтоб отыскать себе нового мужа: дона Жоана Текла была слабоумна.

Бразилец испустил дух на руках у слепца, послав жене прощальный взгляд, полный тоски и, быть может, надежды, на то, что в раю старых жен ждет вторая молодость. Она горько плакала и сообщила, что уже третий муж сбежал от нее в лучший мир. Без сомнения, у всех троих были для бегства веские основания.

Дона Текла со всеми предосторожностями, на которые толкала ее стыдливость, перебралась в дом слепца, сопровождаемая его сестрою Невес.

По прошествии трех дней траура Пинто Монтейро спросил ее, хочет ли она вернуться на родину, в Бразилию, или собирается остаться в Португалии, получая ренту за свои дома в Рио-де-Жанейро. Вдова отвечала, что положение, в котором она оказалась, страшит ее; что даме не пристало в одиночку пускаться в столь далекий путь; что вокруг так и кишат дурно воспитанные мужчины, у которых только одно на уме; что она не намерена подвергаться опасности и, наконец, что она не поедет в Бразилию, ибо у нее нет родных, готовых сопровождать ее в путешествии.

— В таком случае, сеньора, — спросил ее слепец, — намерены ли вы жить в Вила-Нова одни или же осчастливить нас своим обществом? Ваш покойный супруг завещал мне руководить вами, но я всецело подчиняюсь вашей воле: вы прожили на свете достаточно, чтобы самой решать свою судьбу.

— Ах, я совсем не знаю жизни, — возразила ему на это Текла, — я так неопытна! Вы, сударь, должны стать моим поводырем.

— Пошли вам Господь поводыря получше, чем слепец… но вот моя сестра: она станет сестрой и вам; сестрой и другом.

На следующий день Монтейро, саркастически улыбаясь, закрыл свое кафе: вид у него был такой мстительно-торжествующий, словно он запирал врата, через которые Фамаликан мог бы вступить на путь цивилизации. Он крикнул, что жители города недостойны кафе, повернул ключ в замке и в сопровождении гостьи и сестры отправился в Ландим.

IX

Два дома на улице Китанда, которыми владела вдова, стоили примерно сорок конто; трое мужей поднесли ей в дар много драгоценностей, и среди них не все были фальшивыми. Возраст вдовы воодушевлял мужчин: быть может, на долю четвертого мужа выпадет увидеть, как отправится на небо она. Так или иначе, но двое чиновников из казначейства и несколько других из муниципалитета поджидали удобного случая, чтобы обольстить ее неопытность, и подстерегали вдову на Ландимской дороге, когда она, выпрямившись в седле, пускала мула мелкой рысью и смеялась над его курбетами.

Претенденты ополчились на слепца, несправедливо обвиняя его в том, что он силой удерживает вдову у себя в доме. Судья почел себя обязанным удовлетворить просьбу одного из них и явиться в домашнюю темницу, где содержалась дона Жоана Текла Алвес. Гостья Пинто Монтейро была допрошена при свидетелях; ее спросили, по своей ли воле находится она в доме слепца, не принуждали ли ее к этому, не соблазняли ли ее.

Вдова отвечала, что всем довольна и что она вправе жить там, где ей заблагорассудится.

Судья согласился с этим.

Самый настойчивый из ее поклонников, чиновник из Фамаликана, посылал ей любовные письма на надушенной бумаге. Жоана Текла читала их и перечитывала с тайным наслаждением, однако разыгрывала при этом такую глубокую безутешность, что пристыдила бы и Артемисию, вдову Мавзола[131], и вдов из Малабара[132], сжигающих себя на могилах мужей. Она спрашивала у своей подруги Невес, что это за дурак повадился ей писать, и, заливаясь кокетливым смехом какой-нибудь шестнадцатилетней дикарки, говорила, что ответит ему на письмо: то-то будет весело.

Сестра слепца по секрету сообщила ему:

— Ох, братец, до чего же глупа эта старуха! Постарайся ты подрезать крылышки этой пташке, а не то мы скоро увидим ее в объятиях четвертого мужа!

— Четвертым мужем стану я сам! — отвечал слепец с видом добровольного мученика. — Я стану ей четвертым мужем, — повторил он и выпил стакан рома, чтобы легче стало на душе. — Пусть уж лучше в наш дом войдет Жоана Текла, чем нищета. Не помню, как звали того слепца, который благодарил богов за то, что не может лицезреть какого-то тирана; я тоже благодарю Бога за то, что мне не дано увидеть лица моей невесты. — Он снова наполнил стакан, пожевал сигару и ловко переплел ноги. — Я жертвую собой ради тебя и детей. Я стану козлом отпущения за ваше и мое мотовство, но, по крайней мере, хоть буду убежден, что она мне не изменяет, а до семидесяти лет такое встречается нечасто. Ее третий муж сказал мне однажды, что нрава она кроткого; немного грубовата, быть может, но добродушна… Потолкуй-ка с ней, сестрица: узнай, хочет ли она в четвертый раз выйти замуж.

— Еще бы! — воскликнула сестра. — Она вечно повторяет: «Женщина без мужчины что рыба без воды», каждый вечер перед сном накручивает папильотки, а по утрам укладывает локоны. Что еще это может значить? Поговорить с нею о тебе?

— Пожалуй; а я сегодня же начну за ней ухаживать.

Вечером того же дня Монтейро рука об руку со вдовой прогуливался под вьющимися виноградными лозами в своем саду. С берегов реки Пеле доносились трели жаворонков и щеглов. В прудах квакали лягушки, в кроне тополей слышался шепот ветерка. В такой вечер могла бы влюбиться даже ломбардская капуста.

Слепец и вдова прогуливались в молчании, когда из соснового леса, окружавшего монастырь, долетело кукованье кукушки.

— Слышите: кукушечка! — томно сказала вдова.

— Вы любите кукушек? — осведомился слепец.

— Мне всякие птички по сердцу, — отвечала она с детским жеманством гетевской Лили.

— Кукушка предвещает несчастье, — сказал слепец, — я так боялся ее, что не захотел жениться.

Текла бурно расхохоталась, доказав, что ей понятен символический язык кукушки-пророчицы. А слепец, пользуясь этим, ущипнул вдову за левую руку.

— Ай! — вскричала вдова. — Что это такое!

— Не следует, Жоанинья, смеяться над слабостями ближнего, — отвечал слепец, делая вид, что щипок его — всего лишь дружеская шутка. — Я никогда не хотел жениться, оттого что мое сердце ни вблизи, ни вдали не чувствовало присутствия той, что будет достойна его. И вот я дожил до пятидесяти двух лет, и ни разу оно не билось так, как бьется сейчас. Это со мной впервые, — тут он прижал руку вдовы к левой стороне своей груди, — я впервые полюбил, ибо впервые повстречал женщину, жену, которая будет достойна моей нежности. Что ответит мне на это Текла? Почему не отвечает мне мой обожаемый дар небес? — напирал слепец, в упоении тряся ее руку.

Вдова склонила голову, покорно, ничем не выказывая своих чувств, дала себя обнять и прошептала, слегка задыхаясь:

— Тише едешь — дальше будешь, сеньор Монтейро.

X

Дальнейшее заняло не много времени. Взаимное влечение, которое испытывали жених и невеста, и завет языческого поэта не откладывать наслаждения[133] сократили до последней степени срок, потребный для слияния двух душ. Настоятель собора, в котором они венчались, был добродушен и жизнерадостен: даже этой паре он не преминул сказать слова, которые говорил всем брачующимся: «Через девять месяцев жду здесь вашего первенца». По губам невесты скользнула едва заметная улыбка, долженствовавшая, очевидно, означать смущение; но слепец, уязвленный намеком на бесплодие жены, нахмурился и отвечал:

— При совершении этого таинства, сеньор настоятель, шутки неуместны.

Настоятель, желая глубиною своих познаний исправить промах, сказал:

— В Священном писании говорится, что Сарра…

— Но я-то не Авраам![134] — прервал его слепец и отвернулся.

Были воскрешены все радости застолья и задушевных бесед у камина. Дона Текла Монтейро признавалась, что никогда еще не была так счастлива. Слепец, занеженный и обласканный, превосходно чувствовал себя под крылышком у жены. Он наслаждался святою близостью своей подруги, связанной с ним нерасторжимыми узами брака. Обитель его освященной законом страсти источала благоухание патриархальности, идущей об руку с таинством брака, который, по совести говоря, был столь же чист, сколь союзы Иакова и Лии, Руфи и Вооза[135]. Нельзя сказать, чтобы Текла исступленно любила мужа, но зимой она согревала ему постель грелками, по утрам подавала чашку с саго, который готовила собственноручно, равно как и все прочие свои кулинарные шедевры, подлинным же призванием ее были разнообразные мингау[136].

Наследство было реализовано Монтейро дешевле его истинной стоимости, но даже и так приданое доны Теклы составило двадцать конто. Часть этих денег он вложил в именьице, расположенное в Алто-Доуро, другую часть потратил на пересмотр проигранных им судебных дел, а то, что еще оставалось, ушло на щедрое угощение его вольнодумных друзей, которые не замедлили объявиться. Женитьба Монтейро, давшая местному обществу такую пищу для разговоров о подлости слепца, в то же время способствовала созданию целого общества, которое использовало его расточительную щедрость. Он легко тратил деньги, никому не отказывал в подаянии и не оправдывался тем, что, мол, меди нет. «Это оправдание, — говаривал он, — имело бы смысл только в том случае, если бы нищие обижались на серебро». Еще он говорил: «Я действительно раздаю милостыню вслепую: я ведь даже не вижу, кто ее получает!» Грустная шутка слепца!

Пинто Монтейро, некогда столь искушенный в разнообразных махинациях, на склоне дней был обманут каким-то прохвостом. Слепца надули: оказалось, что ферма в Алто-Доуро, купленная за шесть конто, заложена в казну, а продавец, предъявив в Порто фальшивые документы, получил деньги, и был таков. Сотрапезники слепца радовались каждому новому удару судьбы, подталкивавшей Монтейро к нищете, люди же, склонные к созерцательности, недоумевали, как это такого негодяя постигла небесная кара. Приходилось, однако, в это верить.

Поразительное явление! Слепец со стоическим бесстрашием и спокойствием сносил все удары, которые так и не смогли пошатнуть его философию. Если он замечал, что жена или сестра плачет, то говорил: «Стыдно плакать, ведь жизнь так коротка! Страдание — это дурной сон, а очнемся мы от него в могиле».

Если же он чувствовал, что тоненькая ниточка христианского смирения готова вот-вот оборваться, то бутылками пил можжевеловую водку и курил до тех пор, пока не падал, сраженный алкоголем и никотином; но иногда, прежде чем впасть в прострацию, он с жаром произносил нелепые речи, в которых неожиданно расцветало ораторское искусство, стяжавшее ему в молодости громкую славу среди завсегдатаев клубов Рио-де-Жанейро. Если на него находил такой стих, он собирался идти в парламент, репетировал речи, которые были так прекрасны, что заслуживали бы похвалы на страницах «Диарио дас Камарас». Иногда он просил жену или сестру, чтобы они рассердили его какой-нибудь репликой «a parte»[137]. Добрую дону Теклу это очень смешило, и она нежно умоляла его лечь — просьба, с которой мы можем обратиться далеко не ко всякому парламентскому оратору.

Подобным образом — и довольно приятно — проходили дни и большая часть ночей в этом шумном доме. Дона Текла опровергла предсказания людей, оплакивавших ее потерянное имущество и предрекавших ей смерть в богадельне, на руках у милосердных старух. Ни часу не грустила эта женщина; за семь лет брака даже крошечное облачко ревности не омрачило ее примерного супружества. Но за семьдесят шестой весной ее жизни последовала суровая зима катаров и подагры, несварений, завалов и колик. В декабре 1861 года смерть вырвала ее из объятий мужа, который впервые в жизни заплакал.

XI

Семь лет холодного одиночества оледенили душу Пинто Монтейро. Двери его дома открывались редко. Все единодушно говорили, что слепец обнищал в третий раз. Так и было — он обнищал, он продал последние драгоценности жены.

Иногда к нему приходила Нарсиза Дикая, садилась за все еще обильный стол своего крестного и утоляла голод. Сестра слепца плакала, сравнивая эту несчастную, опухшую, покрытую багровыми волдырями женщину с красавицей невестой Кустодио да Карвалья, с той изящной амазонкой, из-за которой подрались как-то раз на празднике святого Торквато несколько местных дворян.

Уже давно имевшая отвратительную репутацию, Нарсиза стала печально знаменита как женщина, которая промышляет грабежом — и притом с оружием в руках; это была сущая правда. Больше всего жалоб поступало от тех, кто срывал уже облетевшие цветы ее красоты, а потом отталкивал Нарсизу с грубостью, порожденной отвращением. Нарсиза появлялась перед этими людьми во тьме узких и крутых улочек и направляла в лицо двуствольный пистолет, а они с принужденной улыбкой презрительной жалости бросали ей вырванную силой милостыню. А иногда она влезала в окна знакомых спален и увязывала в узел вещи, словно отбирала свою долю имущества, оставшегося после смерти ее супруга. И перед нею трепетали, как перед настоящей разбойницей, намеренной в крайнем случае дорого продать свою жизнь: из-за шнуровки ее ярко-красного корсажа выглядывала рукоять пистолета, а если она, пробираясь по камешкам через ручей, приподымала юбки, то был виден остро отточенный нож, засунутый за подвязку. Власти тех округов, куда она наведывалась, получили приказ арестовать ее, но Нарсизу спасал страх, который испытывали перед нею кроткие чиновники.

Слепцу была известна злополучная судьба его крестницы, но теперь, когда дело зашло так далеко, советы были бессмысленны, а упреки он обращал к самому себе, ибо это он, заставив девушку покинуть отцовскую лачугу, толкнул ее на пагубный путь безнравственности, это он воспитал ее в неверии и дал ей насладиться всеми преимуществами богатства, это он предоставил ей полную свободу проказничать и озорничать — и тем самым развращаться. Воспоминание об этом стало для слепца дыбой, на которой в продолжение шести последних лет он испытывал неимоверные муки.

Мальчик, бывший у слепца в услужении, рассказывал о том, как однажды сестра Монтейро сказала Нарсизе, что собирается продать два одеяла, потому что больше денег в доме нет, а Нарсиза велела ей не продавать одеяла — она продаст за полцены свой пистолет. Сведениями об иных благородных порывах Нарсизы Дикой я не располагаю.

Вскоре после этого началось мучительное умирание Антонио Жозе Пинто Монтейро. 28 ноября 1868 года в десять часов утра он попросил сестру, чтобы она раскурила ему сигарету и открыла окна, потому что ему жарко и он испытывает какое-то томление. Он приподнялся и сел в кровати, с облегчением вдохнув струю ледяного воздуха, ударившего ему в лицо из открытого окна. Потом он попросил кофе, и, пока сестра варила его, Нарсиза подошла к постели крестного.

— Кто это? — спросил слепец.

— Это я, крестный. Вам лучше?

— Скоро будет лучше. Это должно кончиться. Когда я умру, не бросай мою бедную сестру…

Нарсиза плакала и целовала его руку, а он корчился от приступа цистита. Вечером упадок сил, лихорадка, икота, похолодевшие конечности свидетельствовали об агонии. 1 декабря слепец испустил дух на руках у Нарсизы, которая присела к его изголовью, чтобы помочь ему при последних судорогах.

Последние его слова, произнесенные в предсмертном забытьи, содержат в себе всю мораль рассказанной нами истории:

— У меня было трое детей, и я воспитал их с такою любовью… Что стало с ними?..

И умолк.

Согласились бы дети Ландимского слепца считать его отцом? Для того чтобы ему было на кого опереться в час предсмертных мук, общество должно было отправить в спальню умирающего сбившуюся с пути женщину. Но там, в далекой Бразилии, его горько оплакивала дочь. Был ли случай, чтобы господь не разрешил дочери оплакать отца… в эпитафии?

Эпилог

На кладбище Ландима стоит надгробье, на котором высечено:

Здесь покоится

Антонио Жозе Пинто Монтейро.

Родился 11 декабря 1808 года.

Умер 1 декабря 1868 года.

Дань благодарности

и

Вечной скорби

От его безутешной дочери

Гильермины.

Ана дас Невес представляла себе счастливое будущее: она проживет отпущенные ей годы в пристойной бедности и умрет — не в пример брату — в одиночестве, и ее, как мусор, бросят в ту же могилу, где гниют всеми презренные останки слепца.

Этим мечтам не суждено было исполниться.

Однажды правосудие, разыскивавшее Нарсизу за кражу пухового одеяла, проведало, что Невес послала служанку продать его. Приказ об аресте распространился и на нее как на укрывательницу краденого. Судейские нагрянули к ней в дом и в качестве доказательства совершенного преступления обнаружили там корзину яблок, две тыквы и несколько картофелин — сомнительного происхождения урожай, спрятанный Нарсизой в подвале дома своей покровительницы. Сестру слепца взяли под стражу и, поскольку она не могла внести залог, заключили в мрачную камеру фамаликанской тюрьмы. Через несколько дней к ней присоединилась и Нарсиза, которая, узнав, что Невес арестована, швырнула наземь пистолет и предала себя в руки правосудия. Снисходительный судья приговорил обеих к восьми месяцам тюремного заключения, хотя присяжные считали, что их преступления заслуживают вечной ссылки.

Отбыв срок заключения, дона Ана дас Невес Микелина Монтейро продала дом, купленный слепцом на ее имя. На вырученные деньги она в 1872 году уехала в Бразилию и увезла с собою Нарсизу. Судя по всему, иных привязанностей у нее в мире не было, и она, подобно брату, желала умереть на руках у Нарсизы.

Читатель! Поскольку мы не склонны допустить, чтобы она умерла на наших руках, мне представляется милосердным не испепелять ее нашим праведным гневом. Я держусь того мнения, что мы неумолимо суровы с несчастными обоего пола, когда они отвергают счастье, предложенное нами.

НАСЛЕДНИЦА МАЙОРАТА РОМАРИС

Перевод А. Косс

Франсиско Тейшере де Кейросу[138], автору «Деревенской комедии, увидевшей свет рампы благодаря Бенто Морено, посвящаю эту новеллу в знак величайшего восхищения и безграничной признательности.

Камило Кастело Бранко

I

Эту самую наследницу майората Ромарис я увидел три года назад, в Браге, в театре Сан-Жералдо. Давали «Святого Антония, чудотворца». Все зрители расчувствовались. Как сама наследница, так и супруг ее, командор Франсиско Жозе Алвараэнс, по временам плакали, а по временам смеялись.

Наследница была дама весьма вальяжная, краснолицая, дородная, пышущая в свои сорок здоровьем и жизнерадостной свежестью; высокая колышущаяся грудь, пухлые запястья, в которые врезались браслеты, усеянные изумрудами и рубинами.

Наследница засмеялась, когда этот святой Антоний, живший в XII веке, продекламировал, обращаясь к девицам, мадригал, каковой вложил в уста его Брас Мартинс:[139] сей славный сочинитель почти возродил национальный театр таким, каким ему надлежит быть. Вот как звучала его невинная проза, облеченная в наряд поэзии:

Цветок хранит свою младую прелесть,

Коль злые люди не сорвут цветок;

Так чистоту хранит младая дева,

Коль не погубит деву злой порок.

И так далее, столь же елейно и столь же сладкозвучно.

Наследница улыбнулась супругу; и тот, дабы показать ей, что тоже уразумел, в чем тут соль, вытянул трубочкой губы, на которых притаились сальности, покуда немые, и проговорил с остроумием ерника:

— Стишонки…

С этой минуты наследница майората Ромарис, хоть и проливала, как положено разумному существу, слезы, слушая прозаическую часть оратории, разражалась смехом, как только кто-либо из персонажей начинал говорить стихами. Она всю жизнь была твердо убеждена, что стихи должны оказывать то же действие, что щекотка: для того они и созданы. Такой склад ума был у нее от природы.

Я украдкой посмотрел снова на эту даму через плечо ее супруга.

В антрактах она зевала так, что видна была глубина глотки; он клевал носом и временами брюзжал, потягиваясь:

— Вот тоска-то.

— Еще бы, — соглашалась супруга. — Комедия бесподобная, но… Лучше всего лежать у себя в постельке, верно, Зези́ньо?

И ласкательное имя мужа звучало у нее в устах похотливо.

— Ох, залег бы я, — снова заводил Алвараэнс, вытягивая ступни из сапог, чтобы расправить и остудить пальцы ног в уюте просторных голенищ. — У меня от этого самого этикета мозоли преют, — жаловался он с горечью. — Комедии… Кому это нужно! Чепуха…

— Положено в свете, муженек…

И оба зевали судорожно.

— Если бы я хоть поужинал… — сетовал он.

— Взял бы с меня пример…

— Не лезло в меня… И он постукивал согнутыми пальцами по выпирающему животу, как это делают, проверяя подозрительный арбуз.

— Вот сейчас мы увидим сцену в раю, это самое бесподобное… — заявляла супруга.

Между тем у них в ложе побывал один мой знакомый из Фамаликана. Когда поднялся занавес, он покинул их и вошел ко мне в ложу. Он-то и назвал мне имена сеньоры и сеньора, прибавив:

— Видите ее — так вот, это целый роман; материала на два тома достанет.

— На плутовской? Не подходит. Мне нужна философия, мой читатель жаждет философии, понятно вам, сеньор?

— Философии у нее хоть отбавляй.

— Вот как? И вы уверены в этом, сеньор? Тогда соблаговолите представить меня…

— Боже упаси… Я сказал наследнице, что вы — романист…

— А она что?

— Расхохоталась.

— Расхохоталась? Мило!.. А муж…

— Муж сказал: пошел он!..

II

Посмотрим же, что у них за философия.

Пространному повествованию, в котором события могут быть искажены воображением рассказчика, я предпочел материалы процесса, которые мой знакомец предоставил в мое распоряжение. Предметом тяжбы было брачное обязательство. Дабы родители невесты не оказывали влияния на ее решение, девицу согласно закону поручают временной опеке другой семьи, под кровом коей она и пребывает. Отец невесты возражает против брака, ссылаясь на то, что искатель руки его дочери — проходимец худшего пошиба. Жених, оскорбившись, доводит до сведения суда, что папенька его нареченной столь подлого происхождения, что хоть он и именуется фидалго, состоящим при королевском дворе, но является отпрыском разбойника с большой дороги, как повсюду и всем известно; и жених прибавлял, что «еще не прошло двадцати лет с тех пор, как мой противник занимался ремеслом пиротехника в Вила-Нова-де-Фамаликан». Конец постыдной тяжбе положила сама нареченная, согласившись выйти замуж за другого претендента, которого подыскал ей отец. Девица эта и была наследницей майората Ромарис, а мужем ей стал командор Алвараэнс.

Что до философии, то событие само по себе показалось мне весьма скудным в отношении оной; как ни вертел я участников процесса, никакой философичности в них не обнаружил. Мне пришелся по нраву поступок девицы, оскорбившейся за своего родителя; но дрожжей сей философии мне не хватило бы, чтобы заквасить теста и на пятьдесят страниц. Я отказался от сюжета и предоставил его в распоряжение своих славных соотечественников с их богатейшим воображением. Однако же по прошествии двух лет, в одной книге, изданной году в 1815‑м, я наткнулся на имена, встретившиеся мне в бумагах скандального процесса. Я вновь занялся этой историей, и сведения, почерпнутые из упомянутого сочинения, в сочетании с материалами процесса составили основу этой повести, в коей, на радость читателю и мне самому, не содержится, насколько я могу судить, никакой философии.

III

Когда городок Вила-Нова-де-Фамаликан был селеньицем с сотней жителей и одним-единственным мировым судьей, оттуда в столицу перебрался в 1722 году один пятнадцатилетний малый, который выучился у своего отца ремеслу камнедробильщика. Он подписывался Антонио де Коста Араужо, выводил буквы аккуратно и был смышлен. В Лиссабон его вызвал дядюшка, торговец сукном, обосновавшийся на улице Эскудейрос, которая до землетрясения 1755 года находилась там, где теперь пролегает улица Аугуста. Племянник пришелся настолько по сердцу Матиасу де Коста Араужо, брату камнедробильщика, что, несмотря на скудость средств своих, он определил юного Антонио к иезуитам, в семинарию при монастыре святого Антония, вознамерившись сделать его священнослужителем, хоть малый и питал склонность к коммерции. Но Матиасу торговля не принесла удачи, и он говаривал, что дурное то занятие, в коем процветание несовместимо с честью.

Бедствие 1 ноября 1755 года изменило участь семинариста поневоле, ибо дядюшка его погиб под сводами церкви святого Юлиана, где присутствовал на заупокойной службе. Все его скудное достояние сгорело во время пожара. По сей причине семинарист оказался в весьма незавидном положении и стал думать, как ему устроить свою жизнь, без всякого сожаления выкинув из памяти латинскую грамматику отца Алвареса, каковая тоже сгорела во время пожара вместе с соответствующими записями.

Некий зажиточный торговец по имени Николау Жорже, друг и сосед покойного Матиаса, сжалившись над этим Антонио, пригласил его к себе, послушал его рассуждения о том, каким товаром выгоднее всего заняться в пору воспоследовавших за землетрясением передряг, и, одобрив его намерения, одолжил ему две сотни золотых. В то время на улицах и площадях продавались с молотка товары, пострадавшие от воды и огня. Антонио де Коста Араужо купил с торгов по бросовой цене все, что смог приобрести на свой капиталец, заплатив наличными, к немалому удивлению судьи Торсилеса, заправлявшего аукционом. Коста Араужо обосновался на площади Святой Анны и в первый же год заработал на этих самых пострадавших от воды и огня товарах десять тысяч крузадо. Через шесть лет он был уже одним из самых состоятельных коммерсантов столицы; проживал в самом начале улицы Аугуста, слева, если идти от площади Россио, и был известен под кличкой «Золотце». У него была постоянная ложа в опере, он знался с вельможами, принимал у себя в лавках цвет лиссабонского общества с истинно дворянской учтивостью: к дамам обращался «мое золотце», по каковой причине к нему и пристала сия бесхитростная кличка. К его прилавку стекались сливки общества, поскольку он не имел себе равных в искусстве тонко подобрать убор, в непогрешимости вкуса и в честности при сделках. «Сюда направлялись, — сообщает полковник Франсиско де Фигейредо, — дабы приобресть приданое для великосветских бракосочетаний, туалеты для самых пышных праздников, коих было немало и в число коих входили такие события, как свадьбы членов нашего царствующего дома, появление на свет их отпрысков, дни ангелов членов августейшего семейства и трехдневные празднества по случаю открытия конной статуи его величества достославного государя, короля дона Жозе I».

Коста Араужо никогда не взыскивал по суду со своих должников, ибо сострадал тем, кто в своем злополучии не мог позволить себе честь и удовольствие платить вовремя. Маркиз де Помбал[140] хотел дать ему дворянство, как уже дал другим коммерсантам — скорее для того, чтобы сбить спесь с наследственной знати, чем для того, чтобы возвысить трудолюбивую буржуазию. Золотце никогда не домогался милостей и не согласился принять их. Всю жизнь он был торговцем, всю жизнь простоял за прилавком или в тени у входа в свое заведение, чего в наше время не сделал бы ни один приказчик, ибо голова его забита социалистическими идеями и лоснится от миндального брильянтина.

Когда Антонио де Коста Араужо было около шестидесяти, его разбил паралич. Всю жизнь он прожил холостяком. Он вызвал к себе брата, оставшегося в родном городке; брат этот был камнедробильщиком, как отец обоих, и никогда не прекращал работы, хотя Золотце посылал ему помесячно основательное пособие; однако ж богатый брат не пытался приохотить камнедробильщика к какому-либо менее тяжкому ремеслу, ибо знал, что в числе камнедробильщиков счастливцев немало, а в числе сильных мира сего очень мало таких, кого не донимала бы зависть людей маленьких.

Паралитик составил завещание, поделив свой капитал между несколькими друзьями, и отказал брату своему Бенто де Коста три тысячи золотых.

После смерти Золотца Бенто-камнедробильщик появился в Фамаликане, напялив на себя зеленый суконный балахон, весьма поношенный, каковой он всем показывал с плаксивыми ужимками, уверяя, что это — единственное наследство, доставшееся ему от брата, который-де все растратил и умер в бедности. Если камнедробильщик полагал, что ему верят, стало быть, тупость его равнялась скупости; ему недоставало изощренной хитрости, отличающей уроженцев провинции Миньо в наши дни. Правда, в ту пору не было газет, печатающих статьи завещания с указанием сумм; но весть о наследстве Бенто прибыла в Фамаликан раньше, чем он сам. Пятьдесят шесть с лишком тысяч крузадо! Кто мог уберечь в тайне весть о том, что получил подобную сумму, в те времена, когда один банкир, приехавший из Бразилии, раззвонил по всему Лиссабону, что обладает такой огромной и почти сказочной суммой, как три сотни тысяч крузадо, за что и был прозван «Триста Тысяч»! В наши дни сотня конто — такая сумма, которой и обладать-то почти зазорно; и тот, кто не делает вида, что у него в четыре раза больше, вряд ли избежит богадельни, если не сумеет вести дела свои с величайшей осмотрительностью.

Камнедробильщик уже овдовел и жил один; у него был сын, солдат, служивший в артиллерийском полку Порто, расквартированном в Валенсе. Когда весть дошла до казармы, парень, ополоумев от радости, дезертировал из полка в расчете на наследство. Каково же было его замешательство, когда, потрясенный и удрученный, он повстречал по дороге к дому своего отца, который, устроившись на обочине, долбил скалу, подрядившись к одному землевладельцу. Немного опомнившись, сын спросил отца, разве тот не унаследовал три тысячи червонцев. Старик возвел к небу полные ужаса глаза, потряс головой, словно персонаж из «Илиады», скорчил недовольную гримасу и взревел:

— Три тысячи червонцев?! Чтобы три тысячи дьяволов побрали тебя и заодно того, кто пустил гулять по свету эту небывальщину! Одно получил я в наследство — истрепанный балахонишко. Хочешь — поди погляди на него, он дома на крюке висит… Стало быть, ты, Жоакин, на запах золота пожаловал?

— Я пришел просить вас, сеньор отец, чтобы вы освободили меня от солдатской лямки, — отвечал сын грустно и почтительно. — Мне уже невмочь. Я занедужил, и солдатская жизнь не по мне.

— Работай, делай, как я; мне тоже невмочь, а вот долблю тут кремень… Сам захотел идти в солдаты… вот и выкручивайся.

— Отец, я ушел из полка самовольно… Дезертир я, вот вы о чем подумайте…

— Не повторяй этих слов, не то запущу тебе в голову сверлом!

— Не откажите мне, ваша милость, в подаянии, — продолжал Жоакин, — для меня, чем вытерпеть порку, уж лучше смерть… Знаете, что я вам скажу, сеньор отец, — продолжал дезертир, отирая слезы и пот, — либо ваша милость меня выкупит, либо я вступлю в шайку, что гуляет в окрестностях Терра-Негра.

— С тебя станется, дьяволова добыча! Прочь с глаз моих, чтобы я тебя не видел, разбойник!

И, отбросив сверло и железный молот, старик сел на землю, уперся локтями в колени и задумался, прикрыв лицо ладонями, черными от зелени и растрескавшимися.

Сын ждал, колеблясь между ненавистью и состраданием. Когда он вспоминал, что отец получил в наследство три тысячи червонцев, а ему предоставляет выбор между поркой и разбойничьей шайкой, Жоакина трясло от ярости, но когда он готов был поверить, что слухи о наследстве — вымысел, скорбный вид старика, грязного, оборванного и замученного работой, вызывал в нем жалость.

Заметив, что сын колеблется, камнедробильщик поднял лицо, уже не столь огорченное, и сказал:

— Ступай домой, а я пойду потолкую с твоим крестным отцом… Вот ключ, поищи червонцы. Найдешь — забирай, дарю их тебе.

Эта издевательская щедрость заставила Жоакина усомниться в существовании наследства. Придя домой, он огляделся: все та же досконально и издавна знакомая бедность. В очаге, на груде пепла, глиняный горшок, облупившийся по краям, да две миски на треноге; изъеденная шашелем скамеечка, местами засаленная до блеска; грубо сколоченный топчан и драный тюфяк, из прорех которого торчат соломинки; железный светильник, висящий на стене; под ним кипарисовая конторка с резными ножками, но вся в пятнах плесени, с развихлявшимися петлями, с обломанными завитушками и с ящиками из нетесаных сосновых досок; к ящикам вместо ручек приделаны были веревочные хваталки. И в придачу к убожеству обстановки — грязь, захламленность, каких сын камнедробильщика никогда в родном доме не видел, потому что мать его была еще жива, когда он уходил в солдаты. Под кроватью валялись груды ореховой скорлупы, щепок, тряпок, черенков и ломаных инструментов. С четырехрогой вешалки, прибитой к потолочной балке, свисал истрепанный и покрывшийся сажей балахон, который, как утверждал брат Золотца, и составлял все наследство.

Дезертир сел на сундук из сосновых досок, оглядел всю эту нищету и подумал: «Мне, видно, налгали… Не досталось отцу никакого наследства… Раньше, когда дядя помесячно присылал нам деньги, в этом доме были хоть чистые простыни и хлеба вдосталь… Что же теперь со мной будет? Пропал я!»

Тут в дверях показался сосед, который видел солдата, когда тот входил в дом.

— Вернулся, стало быть, Жоакин Огневик? — осведомился Луис Пристав.

Следует пояснить, что сын Бенто получил кличку «Огневик» в возрасте восемнадцати лет, когда проявил исключительную сноровку в одной местной игре, состоящей в том, что нужно с определенного расстояния запалить спичку, воткнутую в кость, которую мечет противник. Его собеседник был прозван «Приставом», поскольку некогда состоял в этой должности при барселосском судье, но, если верить молве, сменил роль служителя закона на роль нарушителя оного, возглавив шайку разбойников, орудовавшую в окрестностях Терра-Негра. Некоторые поговаривали, что, сменив род занятий, он может взлететь вверх весьма высоко.

— Увольнительную-то получил? — поинтересовался Луис Пристав.

— Нет, сеньор. Просил я, да не дали мне, — отвечал Жоакин, вознамерившись просить заступничества у соседа, если ему откажет отец. — А я грудью болею, мне солдатская жизнь не под силу. Прослышал я, что отец разбогател, получил наследство от дядюшки. Я и дезертировал в надежде, что он меня выкупит; да вот только что повстречал его в Виньяле, он там камни дробит; и сказал он мне, что было всего наследства — старый балахон, вон он висит.

— А ты поверил? — прервал сосед с недоброй ухмылкой.

— Да при виде этакой нищеты…

— Так вот знай, что отец твой унаследовал три тысячи червонцев. Знаешь, сколько это денег? Пятьдесят шесть тысяч крузадо с лишком. Весь город знает, что отец твой — богач из богачей. Могу показать тебе копию завещания. Твой отец — подлый сквалыга, позор рода человеческого. Морит себя голодом, ест дважды в день и то по миске похлебки и поносит брата за то, что тот оставил ему дырявый балахон, когда все знают, что брат сделал его богачом…

— А где же деньги? — поспешно спросил Жоакин, обшаривая глазами все уголки каморки и очага.

— Одни говорят, он их в Лиссабоне оставил, поместил в банк, чтобы проценты нарастали, а другие думают, он здесь их припрятал, в этой берлоге; но я-то считаю, что если привез он деньги, то дома не держит. Зарыл где-нибудь под скалой в горах, где он дробит камни.

— А мне как быть, если он меня не выкупит? — проговорил Жоакин.

— Я откуда знаю, парень! Если у тебя один есть способ освободиться — вытянуть у отца денежки, не хотел бы я быть в твоей шкуре. Получишь порку, как положено, это так же верно, как и то, что хотел бы я тебе помочь, да не могу. Я ведь тебя еще малолеткой помню и никогда не позабуду, как десять лет назад, во время крестного хода в Барселосе, ты выручил меня в трудную минуту, расшиб голову троим, да двоим я сам. Слушай, Огневик, коли туго тебе придется, разыщи меня; от обвинения в дезертирстве мне тебя не избавить, а от порки да от мундира избавлю…

— Это как же?

— Долго объяснять… Вон твой отец на улице показался. Ухожу, не могу видеть этого грязного скупердяя! Кабы знал я, что деньги у него в брюхе, я бы их из глотки вытряхнул да тебе отдал, парень!

IV

Луис Пристав успел уйти, не столкнувшись нос к носу с соседом, но камнедробильщик его заметил.

— Что делал здесь Луис Пристав? — спросил он сына с недовольной миной.

— Да ничего, поговорили мы…

— Не желаю, чтобы у меня в доме велись разговоры с разбойниками, слышал?

— С разбойниками!.. Уж Луис Пристав, он-то…

— А ты отправься в Терра-Негра при деньгах, да так, чтоб он об этом проведал, тогда и узнаешь, кто такой Пристав. Он службу года три назад бросил, недоходная была; а с тех пор как на службе больше не состоит, и дом себе купил, и лошадку, живет припеваючи, ест мясо из мясной лавки, а вином и сам ублажается, и других потчует. Я вон добрых сорок лет работаю, а на фасоль и то насилу наберу; пью же водицу из колодца.

— Это уж вам, сеньор отец, так благоугодно, — прервал его Жоакин с недоверчивой ухмылкой. — Если бы вы червонцы меньше любили…

— Ты опять за свое! — разозлился снова камнедробильщик. — Сказано тебе — поищи эти червонцы!.. Ничего мне не досталось! Ничего! — вопил он, судорожно дергаясь и размахивая руками.

— Не кричите так, незачем вам надрываться! — снова прервал сын. — Мы же просто толкуем… по-хорошему, верно?

Судя по виду, однако, Огневик был преисполнен отнюдь не сыновних чувств. Углы рта его иронически кривились, он гневно морщил лоб. Сама поза его — он уселся на сундук, подавшись грудью вперед и болтая ногами с казарменной удалью, — свидетельствовала об отсутствии почтения к отцу и намерении поговорить со стариком по-свойски.

— Стало быть, вон оно как… — продолжал Жоакин. — Не получили вы в наследство три тысячи золотых?

— Нет! — заорал отец. — Нет! Тысяча чертей, прости меня господи, — нет!

— А если бы я показал вам копию завещания? — настаивал Жоакин — и вдруг выпучил глаза, открыл рот и высунул язык на всю длину. — Что скажет ваша милость тогда, сеньор отец? Если б я показал вам копию заве…

— Да ты, вижу я, вернулся домой, чтобы меня в могилу свести! — перебил его Бенто, с которого от глупой реплики сына мигом слетела видимость скорби. — Будь ты проклят!..

И, стиснув зубы и сжав ладонями голову, он заходил от двери к очагу и обратно; ему казалось, что несчастнее его нет в мире человека.

— Сеньор отец, — продолжал мягко сын, — вы от этого не умрете. Отдышитесь и послушайте своего Жоакина. Вспомните, что у вас нет другого сына и некому вам оставить ваши пятьдесят шесть тысяч крузадо…

— Вот сатана! — ворчал старик.

— Я прошу немного. Освободите меня от солдатчины и дайте мне что-нибудь, чтобы я мог жениться на Розе из Сан-Мартиньо. Отец отдаст ее за меня, если будет у меня тысяча крузадо. Я стану землепашцем, будут жить во здравии и в радости и никогда больше ничего у вас не попрошу, сеньор отец.

Как только Жоакин произнес имя Розы из Сан-Мартиньо, и тон и жесты его изменились. Взгляд стал умоляющим, голос зазвучал почтительно. Сердце его дрогнуло при воспоминании о той, кого любил он десять лет, по ком тосковал. Если бы в этот миг лицо отца просветлело, обещая проблеск надежды, Жоакин кончил бы свои мольбы, упав на колени.

— Тысяча крузадо! — брюзжал камнедробильщик. — Ты что, хочешь, чтобы я их украл?

Когда Огневик услышал сей вопрос, признаки доброго расположения духа словно смыло с его лица.

— Не хочу я, чтобы вы их украли, боже упаси! — отвечал Жоакин. — Но, сказать по правде, когда есть у отца три тысячи червонцев, а с сыном он не делится, то крадет он кое-что другое — счастье сына родного, на которого шести грошей не потратил с тех пор, как сын работать может… Слушайте, что скажу я, отец, и поразмыслите над моими словами. В полк я не вернусь. Я дезертир.

— Я только что был у твоего крестного, — проговорил старик уже мягче. — Сеньор полковник Лобо да Игрежа дал мне письмо, которое ты должен вручить вашему командиру, и он говорит, что все уладится.

— В казарму не вернусь, я уже сказал. Я хворью маюсь, мне нужно переменить жизнь.

— Чтоб тебя твоя хворь унесла… Слушать не хочу. Делай как знаешь. Нет у меня денег; разве что хочешь, чтобы продал я дом и ходил по людям, выпрашивая разрешения переночевать в сарае вместе с собаками.

— Ладно, — заключил Жоакин, вставая и потягиваясь, — пойду послушаю, что скажет мне Луис Пристав, он сулил, что так или иначе, а избавит меня от мундира и от кнута…

— И ты пойдешь толковать об этом с Приставом, пропащая душа?

— Почему бы и нет? Уж он-то — друг своим друзьям и, коли понадобятся мне деньги…

— Научит тебя, как украсть их…

— И он-то знает, где они водятся, — отвечал Жоакин, зевнув и перекрестив троекратно рот.

— Так получай же мое проклятие! — проревел старик с торжественностью, которой вполне хватило бы для финальной сцены акта, но было, однако же, недостаточно, чтобы пронять рядового № 32 седьмой роты артиллерийского полка города Порто.

Огневик улыбнулся и пробормотал:

— У вас, видно, проклятий больше, чем монет… Ладно, ухожу с вашим проклятием в кармане, а там… поглядим, будет ли от него вред и кому из нас двоих.

У Бенто от недоброго предчувствия заколотилось сердце, он даже сделал три шага, чтобы позвать сына и покончить дело миром, выложив сумму, нужную для выкупа; но образ котелка, полного червонцев, вытеснил из груди его отцовские чувства. Он замер как вкопанный, глядя на приступку под окном с широким подоконником: оконные ставни были закрыты очень плотно благодаря четырем поперечинам из каштанового дерева, потемневшим от времени.

V

Несколько дней спустя окружной судья из Барселоса довел до сведения исполнителя вермуинского суда, что ему надлежит подвергнуть тюремному заключению дезертира Жоакина де Коста Араужо, по прозвищу Огневик. Самые влиятельные граждане Фамаликана, убежденные в платежеспособности бессердечного сквалыги, вступились за несчастного юнца и стали донимать камнедробильщика уговорами и даже оскорблениями и угрозами. Камнедробильцик, испугавшись, отправился обсудить дело к своему куму, полковнику Лобо да Игрежа Велья; и, вняв доброму совету фидалго, кредитором которого был, выложил сумму, потребную для того, чтобы прекратить дело в военном трибунале, купить освобождение от воинской повинности и заплатить рекруту, который должен был занять в полку место его сына.

Но как только старику пришлось расстаться со сбережениями, которые он скопил по монетке еще до того, как получил в наследство три тысячи червонцев, он впал в такую скорбь, так допекла его тоска по кровным денежкам, что он умер бы от удушья, если бы не излил сыну всей своей ненависти. Двадцать четыре золотых — в такую сумму обошлась ему свобода Жоакина — достались ему ценою голода и жажды, дрожи от холода в зимние ночи и пота, пролитого летними днями, когда он трудился в горах в часы сьесты. И он вспоминал не без угрызений совести, что жена его хворала без помощи лекаря, и умерла без помощи лекарств, и похороны были самые нищенские, и все было так убого и недостойно потому, что он не захотел притронуться к заветным двадцати четырем золотым.

Жоакин между тем, при всей своей благодарности к отцу, полагал, однако же, что тот обязан помочь ему устроиться в жизни. Старик показал ему свою кирку, сверло, молот и сказал:

— Хочешь устроиться в жизни, устраивайся, как я. Ступай дроби камень и узнаешь, каких трудов стоило мне заработать те две дюжины… — И, не в силах продолжать, он тер покрасневшие глаза заскорузлым обшлагом.

Эти слезы не тронули сына; напротив, он чувствовал потребность отвечать на отцовскую скупость колкостями и даже открытой ненавистью. Скверно было то, что Жоакин уверовал в существование наследства, и ему пришло в голову, что старик может умереть без завещания, так и не открыв никому, где спрятано сокровище.

Напрасно шпионил сын за каждым движением, за каждым взглядом отца, бродил за ним по горам, чтобы напасть на след желанной тысячи золотых. Бенто де Араужо часто дробил камень в скалах Вермуина и продавал его крестьянам, которым камень нужен для виноградников. Подозрительный сын следил за стариком, когда тот дробил камень возле утесов, прозванных «За́мком»; и старик, поняв, что за ним следят, радовался и не выказывал обиды.

Жоакин между тем был верен своей давней любви к Розе из Сан-Мартиньо; и, уповая на то, что слухов о богатстве камнедробильщика достаточно для того, чтобы отец девушки, богатый крестьянин, дал согласие на брак в надежде на наследство, Жоакин отважно попросил ее руки; отец Розы, однако же, не питал особых надежд на «башмаки покойника» и сказал, что согласие даст лишь в том случае, если жених вручит ему тысячу крузадо наличными или в угодьях. Влюбленный юноша снова поделился горем со своим отцом, который, казалось, затягивал завязки своей мошны все туже по мере того, как сердце сына раскрывалось все шире. Жоакин по совету возлюбленной обратился к своему крестному, полковнику да Игрежа Велья, с просьбой уговорить старика.

Фидалго был единственным человеком, который мог оказать влияние на Бенто де Араужо, и притом такое, что ему удалось вытянуть из камнедробильщика несколько тысяч крузадо под проценты, причем камнедробильщик поклялся, что никому не скажет про долг фидалго. Итак, Игрежа Велья вызвал старика и посоветовал ему дать сыну деньги на обзавод. Он живо изобразил роковые последствия, которые может возыметь упрямое стремление камнедробильщика прослыть бедняком вопреки всеобщей уверенности в обратном; обрисовал опасное положение, в которое ставит он сына, ибо тот не владеет никаким ремеслом, а только ремесло могло бы уберечь его от пагубного влияния подозрительных шалопаев, с которыми Жоакин кутит в тавернах Лагонсиньи и других местах, пользующихся дурной славой. И под конец, поскольку у старика хватило наглости настаивать на том, что у него только и есть что те деньги, которые ему должен кум, полковник вынудил камнедробильщика сложить оружие посредством следующего честного рассуждения:

— Что же, хорошо; все можно уладить, если будет на то воля Господа и твоя. Я должен тебе три тысячи крузадо; покуда один из моих сыновей не сыщет жену с приданым, я не смогу их выплатить; но возьму в долг под проценты четыреста мильрейсов в каком-нибудь религиозном братстве, и ты передашь деньги сыну, чтобы он мог жениться на этой девушке; она из хорошей семьи, а денег за нею в два раза больше, чем за твоим малым.

Слова, которыми заключил Бенто этот спор, как нельзя лучше определяют его характер. Кум сказал ему:

— Ровно через неделю ты придешь ко мне за четырьмя сотнями мильрейсов и вручишь их своему Жоакину при подписании брачного контракта.

При этих словах Бенто вскричал с жаром:

— Не хочу я видеть моих денег! Сделайте все так, ваше превосходительство, чтобы не видел я моих денег!..

Старик знал, что, когда начнут пересчитывать тысячу крузадо, он, чего доброго, может схватить мошну и выбежать с нею из нотариальной конторы.

Таким образом, если у камнедробильщика имелись в характере малоприятные черты, свойственные скупцам, то не были ему чужды и благие проявления отцовской любви; вот одна из них, достойная упоминания: хотя в доме у Бенто был мышьяк, коим травил он крыс, старик все же не подсыпал его сыну.

VI

Жоакин де Араужо вступил в жизнь под неблагоприятной звездой. Восьми лет казармы было бы довольно, чтобы добрые его качества сошли на нет; но верно и то, что к тому времени, когда Огневик подался в солдаты, он уже успел заработать эту кличку благодаря буйному характеру, и, как легко предположить, солдатское ремесло его не исправило.

Став землепашцем, он почувствовал, что новый образ жизни ему не подходит: когда приходилось выводить плуг из готовой борозды и начинать новую, от тяжести обжи у него начинались желудочные колики; от мотыги на ладонях выступали волдыри; он ничего не смыслил в особенностях каменистой почвы; не разбирался в земледельческих работах; и, вместо того чтобы учиться, как хотели того жена и тесть, по четыре дня в неделю проводил на ярмарках, куда отправлялся на куцей своей кобылке, правя левой рукой, подбоченившись, на голове шляпа из Браги, под коленом зажат хлыст из ветки тополя, а лошаденку сразу можно было признать по поступи — другой такой спотыкливой не сыщешь.

На попреки тестя он отвечал, что незачем ему марать руки в земле, когда у отца его круглый капиталец, пятьдесят тысяч золотых; а в ответ на жалобы любящей и ревнивой жены отворачивался со скучающим видом. Старик из Сан-Мартиньо, чтобы избавиться от зятя, поделил дом между тремя сыновьями, оставил себе небольшой надел, отдал зятю земли, составлявшие приданое Розы, и приказал обоим перебираться, куда им угодно.

Огневик кутил, покуда хватало двух с лишним тысяч крузадо жены, а в те времена тот, кто успевал промотать такую сумму за шесть лет, пользовался такой же славой, какой в наши дни пользуются расточители, которые сначала купались в золоте, а потом опустились на самое дно нищеты. Роза не успела вкусить ее тягот: она умерла во цвете лет, оставив шестилетнего сына, которого взял на свое попечение дед, потому что муж покойной уже несколько месяцев пребывал в Галисии, где спелся с шайкой записных шулеров, своих товарищей по службе: одни вышли в отставку, другие дезертировали.

Некоторое время сын Розы пожил в доме деда, но тот вскоре скончался. Когда Жоакин де Араужо, узнав, что овдовел, вернулся в село Сан-Мартиньо, он увидел оборванного семилетнего мальчугана, забытого родичами и побиравшегося по соседям, из милости дававшим ему кров и хлеб, потому что у отца его собственного дома не было, а все достояние матери было уже продано. В конце концов мальчика приютил деревенский пиротехник, дальний и всеми презираемый родич его матери. Малыш помогал ему изготовлять трубки для ракет и набивать их порохом, проявляя в достаточной мере и склонность к ремеслу, и сноровку. Отец спросил мальчика, почему тот не подался к деду, который живет в Фамаликане. Пиротехник отвечал, что побывал там с мальчиком сразу после смерти его матери, но старый де Араужо сказал, что и сам очень беден, и дал внуку лишь кусок рядна на штаны да шляпу из Браги, всю драную, словно ее собаки изгрызли. Жоакин вспомнил про своего крестного отца, но тот, оказывается, уже умер. Жоакин пошел потолковать с его старшим сыном и наследником в надежде, что тот, по примеру отца, соизволит оказать ему покровительство. Молодой Лобо да Игрежа Велья встретил Жоакина яростными тирадами, обличавшими камнедробильщика Бенто, которого фидалго называл грабителем за то, что тот требовал, чтобы он вернул две тысячи крузадо и проценты, — старый долг отца.

В ту пору брат честного Золотца уже не мог работать. Он проводил дни сидя на пороге своего дома и греясь на солнышке; соседка приносила ему капусту и кукурузный хлеб, за что он выдавал ей раз в неделю несколько медяков, орошенных горькими слезами.

Там и застал его сын, когда вернулся из Ла-Коруньи; Огневик был одет на испанский манер, но потасканная и грязная куртка красноречиво свидетельствовала о том, что к дверям отцовского дома его привела нищета. Он попросил у отца денег мягким, молящим голосом, всячески выказывая раскаяние и обещая исправиться.

— Если ты сможешь исправиться, тем лучше для тебя; а я вот не могу превратиться в груду монет, — отвечал отец. — Все мое достояние было в руках у твоего крестного; старый фидалго умер, а сын его не возвращает мне денег, разбойник.

— Крестный был должен вам две тысячи крузадо, — сказал Жоакин, — но вы-то получили в наследство пятьдесят тысяч с лишком…

— Не знаю, сколько я там получил в наследство, — возразил камнедробильщик. — Все, что у меня было, я отдал на хранение полковнику, да вразумит Господь его душу, и все у него осталось.

— Не мог мой крестный вас ограбить, сеньор отец! Вы душу дьяволу отдаете, ваша милость! Умрете тут, как нищий, а ваши деньги в одном вам помогут, — свалиться на самое дно преисподней!..

В пылу спора старику вдруг представилось, что сын способен пустить в ход силу. Он испугался — и испуг этот мог стоить ему жизни, если бы удовольствие от сознания своего богатства не возобладало над тревогой от предчувствия опасности. Дрожащими руками он отомкнул сундук; вынул оттуда носок, перевязанный по пятке бечевкою, протянул сыну и сказал ему голосом, прерывающимся от рыданий:

— Вот все, что у меня есть. Эти двадцать новых крузадо я получил вчера за камень, который надробил для виноградарей. Хочешь дать мне половину — дай; не хочешь — забирай все.

Несколько мгновений Жоакин созерцал отца с выражением живейшего сострадания; затем, поразмыслив над тем, как поделить деньжата, прислушался умом и совестью к голосу сыновней любви и решил… забрать все себе. Он вышел из отчего дома, напутствуемый еще двумя безмолвными проклятиями, и отправился потолковать о своем положении с Луисом Приставом.

В ту пору бывший служитель закона при барселосском суде был весьма не в ладах с законом и окружными судейскими властями. Репутация грабителя с большой дороги закрепилась за ним прочно; но для ареста на законных основаниях улик не хватало. В окрестностях Терра-Негра, Лагонсиньи, в дальних горах Ладарио и Лабружи участились случаи ограбления путников. Были совершены вооруженные нападения на несколько домов, слывших богатыми, причем сопротивление владельцев подавлялось благодаря численному превосходству нападавших, и всякий раз, когда разносилась громкая весть об очередном ограблении, ни Луиса Пристава, ни его дружков-приятелей не оказывалось ни в Фамаликане, ни в окрестных деревнях. Известно было, что штаб-квартирой шайке служило несколько хижин в заросшей сосняком лощинке неподалеку от ветхой церкви, принадлежавшей некогда ордену храмовников. Эти хижины и сейчас еще стоят, но никто в них не селится, ибо всех отпугивает легенда о том, что разбойники хоронили там своих товарищей, возвращавшихся из походов со смертельными ранами.

Как бы то ни было, злые языки не клеветали на Луиса Пристава, да и сам он был не настолько скромен, чтобы утаить от Огневика высокое звание предводителя разбойничьей шайки, которым наградило его общественное мнение.

Жоакин выслушал эти задушевные признания без испуга и даже без удивления. Его галисийский опыт в достаточной мере помог ему приобщиться к тайнам Терра-Негра. Пристав расписал ему преимущества ремесла, явно приуменьшив опасности оного. Начал он с аргумента, самым убедительным образом говорившего в пользу такого рода занятий: предложил Жоакину взять денег из большого мешка, который, по его уверениям, достался ему без шума и кровопролития. Одна из его заповедей в искусстве жить припеваючи состояла, как сказал он Огневику, в том, чтобы убивать лишь в случае крайней необходимости: возможно, имелась в виду «допустимая оборона», которую закон признает оправданием. Сам Ромул, разбойник, основавший Рим, не держался более добродетельных правил.

Завербовать молодца в шайку оказалось делом нетрудным. В одну из ближайших ночей Огневик был представлен товарищам по оружию в лагонсиньской таверне, и оказалось, что общество это еще изысканнее, чем он предполагал. Украшением банды были несколько субъектов, которые вели сию полную приключений жизнь, казалось, лишь из любви к острым ощущениям: то были своего рода люди искусства, как сказали бы мы ныне. Младшие сыновья семейств, пользующихся доброй славой и почетом со времени королей первой династии, беглые рекруты, поденщики, бородачи, прибывшие из дальних краев, преступники, бежавшие из тюрем и мест ссылки, — народ разношерстный, как видит читатель, но все как на подбор весельчаки, шутники, общие любимцы в деревнях, где они временно квартировали, все готовы угощать в тавернах и знакомцев и незнакомых, все вооружены до зубов и, следуя превосходному правилу предводителя, убивают только в случае крайней необходимости. Из духа подражания шайка избрала название «Востроглазая компания». Некогда в столице процветала другая шайка с тем же названием, ее предводителем был Жозе Никос Лиссабон — столичный град. Главные члены шайки были повешены за сорок лет до описываемых событий, а предводитель уцелел, так как заступником его был инфант дон Антонио, дядюшка короля дона Жозе I. Один из самых молодых членов этой оравы бандитов, переживший пору подъема, спасся от преследований и успел еще отличиться в шайке разбойников из Миньо, которым и завещал памятное название той, знаменитой.

«Востроглазая компания» переживала трудную пору в тот год, когда в нее вступил сын Бенто Араужо. Люди при деньгах не отваживались пускаться в путь по горным дорогам, пользовавшимся недоброй славой; и владельцы поместий из глухих селений перебирались на жительство в большие и малые города.

В планах Луиса Пристава давно уже значился Бенто де Араужо; но поскольку на свете есть еще порядочные люди, предводителю было неприятно предлагать на обсуждение вопрос о том, каким наиболее приемлемым способом вытянуть три тысячи золотых из отца Огневика. Сочлены сего союза строго соблюдали приличия в своем кругу, что не всегда имеет место даже в признанных законом общественных союзах.

Однако ж поскольку пояс приходилось затягивать все туже и вдобавок до слуха Огневика дошла дурная весть о том, что отец его намеревается перебраться в Гондифелос к своим племянникам, предводитель, вооружившись теми доводами в пользу предприятия, каковые благоразумие ему подсказало, а Жоакин одобрил, предложил членам шайки потолковать о том, каким способом вынудить камнедробильщика, чтоб открыл тайничок с сокровищем. Огневик, впрочем, заручился согласием сотоварищей на то, что его освободят от участия в деле, поскольку как-никак старик доводится ему отцом и голоса крови не заглушить. Никто из присутствующих не поднял на смех чувствительность сына: великие чувства и глубокие идеи потрясают людские души во всех сословиях. Жоакина горячо поддержал и даже расцеловал один член шайки родом из Фелгейроса, обвинявшийся в отцеубийстве.

VII

В те годы в ноябрьские вечера после девяти часов Фамаликан замирал в тишине черным скопищем строений, опоясанным дубовыми и сосновыми рощами. Там, где в наши дни красуются особняки с гербами владельцев на фронтоне, тянулись обширные болота, по берегам которых кое-где виднелись лачуги бедняков. Банда Луиса Пристава могла орудовать без страха и помех в самом сердце города — точно так же, как на глухих окраинах.

В одну из таких ночей вожак с дюжиной отборных молодцов появился в проулке Энширас, где жил Бенто де Араужо. Луис Пристав и еще двое подошли к двери; остальные стояли на страже с обоих концов проулка.

Камнедробильщик еще сидел у очага. С тех пор как ему сказали, что сын его ночует иногда у Луиса Пристава, он просиживал без сна до самого рассвета. Старик так боялся налета, что уже трижды в ненастные ночи звал криками народ на помощь. В первый раз соседи с неколебимым бесстрашием и громкими воплями выглянули в окна и увидели, что какой-то приблудный боров подкапывается рылом под дверь Бенто, — возможно, его привлек аромат свинарни, источавшийся оттуда. Оба последующих раза, сколько ни вопил камнедробильщик, никто не пошевелился, поскольку все полагали, что виновником страхов скупца, как и в первый раз, является боров.

То же самое произошло и в ту ноябрьскую ночь. Камнедробильщик услышал, что перед его дверью возятся люди, и различил даже скрип железа между косяком и створкой двери. Он закричал, но крик, казалось, вырывался сквозь стиснутые зубы. Засов отскочил, и дверь под напором пары могучих плеч распахнулась с такой быстротой, что двое мужчин влетели стремительно, словно вброшенные катапультой, и остановились, лишь приблизясь вплотную к окаменевшему старику. В свете горящей лучины камнедробильщик увидел, как у самого его горла блеснула сталь ножа, и услышал измененный голос — у обоих посетителей лица были прикрыты платками.

— Если закричите, умрете на месте. Хотите жить — давайте сюда три тысячи золотых, да не мешкайте. Не пытайтесь одурачить нас или разжалобить. Решайте: деньги или жизнь.

Бенто молитвенно воздел длани и зарыдал, прося пощады.

— Где три тысячи золотых? — спросил Пристав.

— Три тысячи золотых?! — пробормотал старик таким тоном, словно одурел от страха, услышав сей вопрос, ибо у него за душой не водилось и трех медяков.

— Убьем эту нечисть, — продолжал Пристав, — и поднимем половицы.

— Я не здесь деньги держу, добрые сеньоры, — поспешно проговорил старик, заливаясь слезами.

— А где же?

— Зарыл под валуном…

— Близко отсюда? Поживей.

— Нет, сеньор, не очень близко. Почти с милю будет… В Вермуине.

— Ладно, — заключил предводитель. — Показывайте нам дорогу, и пойдем выкапывать деньги. Шевелись, старина!

При таком повороте дела камнедробильщик почувствовал некоторое облегчение, словно спасение денег ценою опасности для жизни было значительной удачей.

Ведомая стариком шайка углубилась в лесные дебри, миновала холм, примыкающий к отрогам Вермуинских гор, и по Сан-Косте-де-Вале стала пробираться к скалам, прозванным в тех местах «Замком».

— Вы не печальтесь, — говорил по пути Пристав камнедробильщику. — Вам ведь тоже останется толика, будет на что жить в довольстве. Необходимого мы у вас не отберем, нам только лишнее требуется. Разве мы не порядочные люди, старина?

И он похлопывал его по плечу.

— Само собою, сеньор, — отвечал Бенто, а сам тем временем сосредоточенно обдумывал опасное положение, в коем очутился, и искал способа из оного выбраться.

— Поторапливайтесь, — твердил свое вожак, мягко подталкивая старика.

— Стоило бы подбодрить его пинком-другим, — предложил один из членов шайки, опасаясь, что рассвет помешает им довершить дело.

Когда наконец все добрались до островерхого гребня горы, Пристав проговорил:

— Мы на месте. Где валун?

— Не разглядеть мне… Лишь при дневном свете смогу я узнать место, — отвечал Бенто.

— Горю легко помочь… — возразил Пристав с улыбкой, не сулившей ничего доброго. — Эй, Фрейамунде, высеки огонь и запали факел из валежника, чтобы этот дядюшка разглядел, где его деньжата.

— Сдается мне, больше было бы проку, коли посветили бы мы ему, пустив в дело порох, — заметил Фрейамунде, отпив несколько глотков водки из высушенной тыквы, висевшей на ремешке у него через плечо. — Хотите, командир? Коли вы не возражаете, я дам пару глотков старикану, наподобие того, как индюкам дают…

— Дядюшка Бенто, — настаивал Луис Пристав, — найдете вы камень или нет? Деньги останутся лежать в земле; но вы ведь тоже останетесь лежать здесь брюхом кверху в ожидании, покуда не зароют вас в землю. Подумайте о нашем уговоре; вспомните, что имеете дело с людьми, верными своему слову.

Тем временем один из членов шайки высек огонь с помощью огнива и поджег охапку сухого папоротника, который собрал под скалой, напоминавшей дольмен.

— Вот вам и свет, светлее некуда, — сказал Луис. — Поглядите-ка, под каким камнем рыть, дядюшка Бенто.

— Сдается мне, под этим… — отвечал, дрожа, камнедробильщик, в уверенности, что пробил его последний час.

— Сдается вам или так оно и есть? — в ярости допытывался Пристав. — Живее. Покажите место. Эй, Зе Ландин, пусти в ход нож, выкопай мертвеца. Хозяин, мы к вашим услугам, показывайте, где копать; посмотрим, на что сгодится яма — денежки вырыть или вас зарыть.

Бенто упал на колени, бормоча что-то нечленораздельное.

— Что он там лопочет, дьяволово отродье? — проговорил Фрейамунде.

В это мгновение отец Жоакина упал ничком, ударившись лицом о камень; и когда двое разбойников подняли его и встряхнули, они увидели при свете факела, что старик мертв.

Это обстоятельство не произвело на удальцов ни малейшего впечатления. Ни один из них словом не обмолвился по поводу столь мрачного театрального эффекта. Самые чувствительные хлестали водку, приговаривая, что старик, видно, помер с холоду. Ни философской мысли, ни элегического изречения! Луис Пристав в немногих словах выразил уверенность в том, что старый Бенто увел их из дому, чтобы они не напали на след сокровища. Он порешил вернуться в дом Бенто и, покуда темно, перерыть там весь пол; если же они денег не найдут, то на следующую ночь пойдут в Замок и попробуют копать под скалой.

Так и было сделано. Бенто де Араужо остался лежать навзничь в зарослях, раскинув крестом оцепеневшие руки со сжатыми кулаками, и в остекленелых глазах его стояли слезы. На рассвете темно-бурая туча, нависшая над горным гребнем, прорвалась, и ледяной ливень, хлынувший из ее чрева, стал хлестать лицо и тощую обнаженную грудь покойника. Много дней подряд шли дожди вперемешку со снегом. Ни один пастух не гнал стада в высокогорья, погруженные во мглу туманов и опасные в ту пору, когда воют голодные волки.

Только когда улеглось ненастье, был обнаружен труп; о нем возвестила стая ворон, которая с карканьем носилась над местом пиршества, где лежали останки, расклеванные ими самими и растерзанные их соперниками — волками.

VIII

В Фамаликане об этом случае рассказывалось следующее:

Что Бенто де Араужо, опасаясь соседей-разбойников, выкопал свои сокровища, которые хранил под очагом, и отправился в Вермуинские горы, чтобы спрятать деньги там; дело было ночью, грянули сильные холода, и он замерз до смерти, а потом его засыпало снегом. Сторонники этой версии основывались на том, что камень, стоявший перед очагом, был сдвинут с места; под кроватью была еще одна яма, и в груде мусора валялись черепки от горшка, в коем, судя по всему, хранилась часть сокровища, а другая часть была спрятана под очагом.

Другой слух:

Что бандиты из Терра-Негра напали на дом камнедробильщика, ограбили старика; убили и отнесли труп в вермуинский Замок. Объяснить целесообразность такого похода на расстояние в три четверти мили было невозможно; но, с другой стороны, для объяснения подобных вещей логика не годится.

Но самой распространенной версией, принятой наиболее разумными фамаликанцами, была следующая: Жоакин убил отца в горах, куда старик ходил дробить камень; затем, оставив тело на месте преступления, убийца пришел домой и вырыл деньги. В подтверждение сторонники этой версии ссылались на тот факт, что сын появился в Фамаликане, где искал отца и расспрашивал соседей, слышали ли они, как злоумышленники ломились в дом, или нет, — и появился он как раз на другой день после убийства.

Общественное мнение вынудило местную власть арестовать Огневика; но на следующую же ночь после ареста несколько дюжин вооруженных молодцов вломились в фамаликанскую тюрьму и освободили невинного от оков.

Побег из тюрьмы довершил погибель Жоакина де Араужо. Версия об отцеубийстве и ограблении была принята на веру всеми. Жители деревень Вермуинского округа во главе с фамаликанцами устроили облаву на шайку из Терра-Негра; им в подкрепление были высланы воинские силы из Гимараэнса и Браги. Шайка была рассеяна, несколько самых отчаянных сложили головы; остальные присоединились к знаменитой банде, которая орудовала в Повоа-де-Ланьозо и деянья которой описаны в одной книге, заслуженно забытой.

Сын камнедробильщика Бенто погиб в 1809 году в Карвальо-д’Эсте, защищая отечество от нашествия французских полчищ под командованием Сульта[141]. Он сражался с мужеством самоубийцы, бросался навстречу всем опасностям, но всячески уклонялся от петли, ибо крайне боялся виселицы. В конечном счете он попал в список отважных защитников нашей независимости, и трупу его было оказано куда больше почестей, чем трупу генерала Бернардина Фрейре, убитого другими патриотами того же пошиба, что Огневик.

IX

Читатель помнит, что у Жоакина де Араужо был сын, живший в Сан-Мартиньо-де-Вале и выучившийся там ремеслу пиротехника у одного своего родича с материнской стороны.

В год гибели отца ему исполнилось двадцать шесть лет, и он еще состоял в подмастерьях при своем старом благодетеле и наставнике, зарабатывая себе на жизнь своим веселым ремеслом. Когда же старый пиротехник скончался, кто-то сказал сыну Жоакина, что в Вила-Нова-де-Фамаликане есть у него дом, принадлежавший некогда его деду, и каков бы тот дом ни был, но внук имеет на него неоспоримое право собственности.

Молодой пиротехник без труда доказал свою правомочность и вступил во владение лачугой, нежилой с 1790 года. Иногда теплыми ночами нищие отодвигали засов и, расположившись на ночлег на гнилом полу, рассказывали о том, какие ужасы приключились в этом доме: отцеубийство и ограбление. Ямы так и не засыпали, и вырытая земля кучками лежала вокруг них.

Силвестре, сын Огневика, не носил отцовской фамилии, приняв фамилию де Сан-Мартиньо по названию родной деревни: из наследия отца он не отказался лишь от дома, поступившись честью в меру необходимости и себе не в ущерб.

Завладев домом, он привел его в жилое состояние и вывесил у двери с полдюжины ракет и шутих. Пиротехник он был искусный, особенно удавались ему потешные фигурки. Силвестре похвалялся, что придумал, как с помощью потешных огней изобразить цирюльника, который правит бритвы, и довел до верха непристойности фигуру старухи, которая, повернувшись задом к цирюльнику, выпускает ему в лицо из сей части своего тела сноп искр, — и все это с истинно португальским смаком, так что народ на празднике помирал со смеху.

Жизнь Силвестре наладилась, он уже был женат на крепкой работящей молодке, когда по небрежности ученика в отсутствие хозяев загорелась связка ракет. Взрыв разнес в щепу кровлю дома, и все, что было в нем деревянного, сгорело. Когда Силвестре с женой вернулся из Санта-Эуфемия, что в округе Майя, куда они ездили на церковный праздник, их взорам предстали четыре почернелых стены; пространство между ними еще дымилось и было заполнено ясным лунным светом. Обгоревшее тело ученика уже покоилось в земле.

Земляки сжалились над бедным пиротехником. Они советовали ему построить дом на пожертвования, которые соберет в его пользу приход; но строиться лучше было в другом месте, потому что над домом, в котором сын убил отца, тяготеет божье проклятье. Один сосед готов был купить у него землю под проклятым домом, чтобы увеличить свой участок; и сосед оставлял пиротехнику право увезти камни, которые могли пригодиться для постройки нового дома. Силвестре согласился в уверенности, что кровь его деда обрекла на вечные несчастья место, где свершилось страшное преступление.

Когда на пожертвования был куплен участок для нового дома, Силвестре принялся рушить обгорелые стены. Он работал вместе с женой, а возчик увозил камень.

Однажды в субботу, в четвертом часу пополудни, когда возчик, по обычаю, уже кончил работу, Силвестре с женой сносили то, что оставалось еще от последней стены, чтобы к понедельнику покончить с работой. Пиротехник заметил, что эта часть прямоугольной стены была на пядь толще, чем остальные стены, причем избыток толщины был обращен во внутреннюю часть дома. На потрескавшейся глине можно было еще различить царапину, оставшуюся от трения какого-то предмета о непросохшую известь.

Силвестре заключил, что, судя по этой вмятине, здесь со стеной соприкасался край дедовой кровати; к этому выводу он пришел еще и потому, что по дошедшим до него слухам часть сокровища была зарыта под кроватью; да и сам он, когда впервые вошел в дом, видел яму, вырытую в двух пядях от этой стены.

— Здесь камень потолще будет, — сказал пиротехник жене.

— Как бы не так! — возразила она. — Он кажется толще, потому что слой глины тут толще; не веришь, так убедись.

И она стала простукивать стену острым концом кирки; из-под отслаивавшейся, отваливавшейся кусками глины проступали камни, и они были ничуть не толще остальных.

— Ты права, так оно и есть, — согласился муж. — Будем рушить стену с этой стороны, а глина-то сама собой отпадет.

И с этими словами он схватил другую кирку и начал отваливать камни; жена тем временем, чтобы не сидеть сложа руки, стала обивать слой глины. С силой ударив киркою в стену, она почувствовала, что металл пробил глину и вонзился во что-то деревянное.

— Здесь доска, — сказала она.

— Щепка какая-нибудь завязла в глине, — пояснил Силвестре.

Женщина сделала еще несколько ударов в радиусе двух пядей; звук был всюду одинаков.

— Похоже, что в этом месте пустота… — заметила она.

— Что?! — Муж, работавший на по́дмостях, соскочил наземь и подбежал к ней. — Пустота! Что ты сказала?!

— Что ты слышал… Вот гляди… Слышишь, какой звук?

— Ох, жена! — вскричал Силвестре, впившись в нее взглядом, полным предчувствий, которые он не решался высказать словами.

И поскольку в этот миг появились люди и остановились поглазеть на развалины, пиротехник сделал жене знак; она поняла и смолкла.

— Собери инструмент, Мария, и пошли отсюда, уже почти ничего не разглядеть, — сказал он.

— Вот все, что осталось от дома Бенто-камнедробильщика, да вразумит Господь его душу! — сказал самый старый из зевак. — Какие деньжищи хранились в этой развалюхе! Пятьдесят шесть тысяч крузадо! Он же был самый богатый человек в городке и в округе, а такую нужду терпел, дьяволова добыча, прости его Господи, — и все для того, чтобы денежки поделили меж собою молодцы Луиса Пристава, а того тоже нечистый забрал, когда всадили ему две пули в брюхо на мосту Сантьяго!

— Так уж им было на роду написано, дядюшка Симеон, — сказал Силвестре.

— Будь ваш отец человек другого склада, вы бы теперь в золоте купались, как свинья в грязи, — не отставал старик.

— Все верно; да вот Господу оно не было угодно. Злая судьба…

— А вы только вообразите себе, что напали на богатство вашего дедушки!

— Не поспел вовремя…

— Верно; но вообразите только, что нашли деньги! Что бы вы сделали, сеньор Силвестре?

— Откуда мне знать, дядюшка Симеон!

— С ракетами больше возиться не стали бы, закладываю два против одного!

— Что об этом толковать… Возиться с ракетами суждено мне всю жизнь, и дай мне Господь здоровья, чтобы мог я с ними возиться.

— Аминь; но кабы досталось вам три тысячи золотых, вы бы весь наш городок себе в карман упрятали, широко бы размахнулись!

— Полно вам, какой там размах… Купил бы себе земельки да стал бы заниматься хозяйством, как сейчас занимаюсь ракетами.

— Пошли отсюда, муженек, — сказала Мария: ей уже надоели назойливые расспросы Симеона, а тот стоял, опершись на цапку, и, казалось, упивался, строя досужие гипотезы и блаженно почесывая одну ногу другой.

Симеон ушел с остальными, а пиротехник с женой отправились к себе; но как только во всех домах на улице затворились окна и двери, супружеская чета снова была тут как тут, и оба, стараясь производить как можно меньше шума, скребли стену в том месте, где киркою простукивалось полое пространство.

Им недолго пришлось потрудиться: вскоре они обнаружили гладкую поверхность доски, вмазанной в стену, словно оконная рама. Они без усилий отделили ее от камня, потому что ее не держали ни петли, ни какие-либо другие приспособления — ничего, кроме толстого слоя глины. Силвестре сунул руку в проем и нащупал что-то холодное.

— Что там? — спросила Мария, задыхаясь от волнения и молитвенно сжав ладони.

— Котелок… — пробормотал он. — Ох, женушка!.. Дай руку, сам не знаю, что у меня с головой!..

— Пресвятая дева! — воскликнула она. — Пресвятая дева!

И вместо того чтобы дать мужу руку, она сунула обе в проем и схватила котелок; а Силвестре тем временем открывал и закрывал рот в гримасе великого счастья, столь бессмысленной, что вызвать подобную могло бы лишь великое горе.

В этот миг крепкая молодка рывком вытащила тяжеленный котелок с золотом; и, присев на корточки с котелком в подоле, она воскликнула прерывающимся голосом:

— Ох, Иисусе! Я помру от радости!..

Силвестре обеими руками сжимал живот. В этой позе нет ничего смешного либо неправдоподобного для тех, кто знает, что кишечник почти всегда отзывается на душевные потрясения.

На следующее утро, при первом свете зари, стена была снесена. Соседи, слышавшие грохот, предположили, что ее свалил порыв ветра.

Но на следующей неделе строительство нового дома прекратилось. Пиротехник говорил своим благодетелям, что собирается сменить место жительства, а может быть, и род занятий.

X

В ту пору один фидалго, состоявший при дворе дона Жоана VI[142], распорядился продать обширные поместья, которые были у него в провинции Миньо. Главная усадьба, где некогда был феодальный замок, находилась в окрестностях Барселоса. Она именовалась «Честь рода Ромарис» и составила в XII веке приданое, которое дона Женебра Трокозенде принесла своему супругу, каковой звался дон Фафес Ромаригес; он был сыном дона Эгаса и породил дона Фуаса, и все они так долго и в таком изобилии порождали потомство, что в конце концов выродились, что и доказал упомянутый фидалго, распорядившийся продать родовое гнездо, дабы украсить свой герб со львами, изготовившимися к прыжку, роскошным изображением танцовщицы.

Покупателя звали Силвестре де Сан-Мартиньо, и на стол барселосского нотариуса он выложил двадцать пять тысяч крузадо в старинных золотых. Затем сын Жоакина Огневика прикупил столько ферм и угодий вокруг поместья «Честь дома Ромарис», сколько ему удалось, и включил их в пределы своих владений, каковые всячески расширял и каковые располагались вокруг самой просторной и самой красивой усадьбы в центральной части Миньо.

В 1826 году, когда Силвестре уже не чаял дождаться потомства от своей супруги, достигшей достаточно зрелого возраста, она подарила ему девочку, которую нарекли Фелизардой. В восемь лет эта девочка, единственная дочь, прозванная маленькой ромарисской наследницей, была уже достаточно рослой и пухлой и наслаждалась радостями сытого детства. К восемнадцати годам фигура ее сформировалась: округлости были весьма заметны, но пропорциональны. Роскошному бюсту соответствовали пышные выпуклости сзади. Фелизарда была склонна к одышке, что несколько смягчало ее чересчур полнокровный румянец.

Один юнец, доучившийся до степени бакалавра и упивавшийся издали благоуханием этого цветка подсолнуха, преподнес ей однажды нижеследующий экспромт, в коем сетовал на то, что девица заставила себя долго ждать на одном церковном празднике (над рифмами он прокорпел три дня):

О, если б Феликсом мне зваться,

Чтоб заслужить удел счастливый:[143]

Мне Фелизарды не дождаться,

Хоть жду ее нетерпеливо.

Она запрыгала от смеха, словно сподобилась замечаний преподобной матери Жирарден.

К этому времени — был 1846 год — Силвестре де Сан-Мартиньо владел большим состоянием, но томился величайшей скукой от расслабляющей долголетней праздности. Случалось, он посылал за пиротехническим порохом, продалбливал трубки, обвязывал их смоленой веревкой и запускал ракеты для собственного развлечения. Фелизарда, которой искусство пиротехники было весьма по душе, упрашивала мать, чтобы та научила ее устраивать фейерверк и пускать огненных змеек.

Сеньора дона Мария, прекрасная хозяйка и мать, трудилась по дому и в усадьбе, долгими зимними вечерами пряла и мотала шерсть со служанками у очага и приводила в замешательство нерадивых слуг как в портомойне — умением отстирать пряжу, так и на кухне — умением замесить кукурузный хлеб.

Между тем супруг ее, который не делал ничего, если не считать пиротехнических потех, маялся от упадка сил и скверного пищеварения; но наступил момент, когда ему пришлось выбирать, кем быть: пиротехником или политическим деятелем.

То был период ожесточенной политической борьбы[144]. Во время бурных выборов 1845 года в Барселосе Силвестре проявил себя как активный прогрессист и преисполнился гражданской страсти в связи со зверскими расстрелами. На следующий год он активно выступал во время майского движения и был верен передовым убеждениям до октября, когда уполномоченные Хунты в Порто конфисковали у него в Ларго-да-Агуарденте двух верховых мулов, которые должны были доставить с побережья Да-Фос жену его и дочку. Под воздействием сего драматического события он некоторое время колебался между политическим курсом братьев Пассос[145], которые пытались выкормить дитя-республику, приложив ее к истощенной груди худосочной свободы, и политическим курсом преподобного отца Казимиро Жозе Виейры, который в своих публичных проповедях объявлял королем Дона Мигела I[146].

Силвестре переманили в свою партию несколько приверженцев абсолютной монархии, которые прозревали с барселосского моста хитросплетения европейской политики и чертили тросточками на площади Креста пути следования победоносных русских войск. Силвестре не возносился в понимании этих премудростей на ту высоту, на которую взлетали его ракеты о трех хвостах, но сообразил, что в случае крутого поворота событий неплохо бы пристроиться к победившей партии. И он вручил доктору Кандидо де Анелье и адвокату Франсиско Жеронимо крупную сумму для передачи Луне.

В ответ на сие проявление щедрости роялистская клика великодушно наградила его орденом святого Михаила Архангела. Он уже был розенкрейцером[147], и принял его в сей союз сам Жозе Пассос в доме, стоявшем в переулке Нета, ныне уже не существующем. Между Силвестре и видимой миру ипостасью абсолютного монарха началось соревнование по части даров. Значительная часть нетронутых червонцев давным-давно усопшего Золотца перекочевала в пояс шотландского авантюриста Макдоннелла, а оттуда в карманы солдат, расстрелявших его в Саброзо. О, судьбы денег! Как содрогался бы в гробу труп камнедробильщика Бенто, не растерзай его в горах вороны и волки!

Когда политическая лихорадка спала, Силвестре, наслушавшись колкостей супруги, стал подозревать, что попал впросак и что Дон Мигел знать не знал о его существовании. Он покинул политическое поприще, став всеобщим посмешищем и вконец разочаровавшись. Административные и судебные чиновники в Барселосе насмехались над ним, а в «Газете бедняков» некто за подписью «Друг Истины» писал, что Силвестре де Ромарис в острейшем приступе скорби проливает слезы до того горючие, что они могут привести в действие ракеты. Разящий намек, который вполне дошел до Силвестре, когда тот разобрал по складам статейку.

Что касается чтения по складам, наследница майората получала письма от писаря барселосского суда; но распечатала она их, только когда набралось семь штук, и одна белошвейка прочла ей все семь. Фелизарда выросла в неграмотности и находилась со словесностью в тех же отношениях, что и древнегреческие девицы до той поры, покуда Кадм, сын Агенора, не ввел в Греции финикийскую письменность;[148] но зато в ее пышной груди пылал зажженный природою пламень, и она обожала уличные песенки и соревнования народных певцов-импровизаторов, иные фразы коих настоятельно требовали вмешательства полиции.

Несколько слов о писаре барселосского муниципального суда.

Сей субъект обследовал все отрасли человеческого знания с помощью «Краткой практической энциклопедии», каковую написал сеньор Эмилио Акилес де Монтеверде;[149] сочинял шарады, некоторые были напечатаны. Мое первое — горячительный напиток, мое второе — противительный союз, мое третье — злак с зерном белого цвета; все вместе — имение, где живет прекрасная дева — Ромарис. Юнец наш, по имени Жозе Иполито, питал безграничную веру в поэтическую ценность «зефира» и «топей», в торжество справедливости, а также в архангела поэзии 1840 года. Суккубы[150] его ночных грез на берегах Кавадо высасывали из него кровь. Он был меланхоличен и сухопар, как хворая борзая. Больше всего на свете, кроме безденежья, терзала его страсть к Фелизарде. Он зарабатывал три тостана в день и изнывал от желания обзавестись лошадью и экипажем. Пока же усердно посещал знакомых и в гостях декламировал известное стихотворение:[151]

Ибо не был он поэтом,

Тот, кто воспевал Инес;

или другое, «Луна в Лондоне»:

Глухая ночь; печальное светило

Прорвало пелену свинцовых туч и т. д.

И пускал слезу, когда доходил до самых душещипательных строк.

Фелизарда по всем статьям была не под пару нашему сухопарому герою (каламбур невольный); он же изо всех сил старался воспарить в те выси, где она обитала. Чтобы завладеть ею, он готов был стать быком, как Зевс, хотя по склонности парить в высях скорее годился бы на роль лебедя, если бы у Фелизарды, кроме ее естественных инстинктов, были еще несколько животные инстинкты Леды. [152]

Он написал ей семь посланий, многословных и унылых, словно семь смертных грехов. Прочитавшая их белошвейка заливалась слезами и заучивала длиннейшие фразы наизусть, дабы отвечать на письма старшего капрала Тринадцатого пехотного полка. Фелизарда слушала с тем же вниманием, с коим лягушка, выпучив над тиною полные страха глаза, слушает соловья. Поскольку проза была нашпигована четверостишиями, наследница майората всякий раз, когда воспринимала рифму, разражалась хохотом, точь-в-точь как в лирических местах пьесы про святого Антония в театре Сан-Жерардо. Такое уж было у нее врожденное увечье! А может быть, смех ее был предвестием того всеобщего взрыва хохота, который в наши дни заглушает журчание субъективной поэзии.

Белошвейка постигла чувства Фелизарды и написала ответ, в коем облекла эти чувства в слова, сами по себе невинные, но попиравшие все законы орфографии. Писарь любил Фелизарду по-настоящему: прочитав письмо, где девица именовала его сакровищем своего серца, он со скорбью вспомнил Монтеверде и дал обет выучить Фелизарду всем четырем разделам грамматики, если она когда-нибудь проспрягает глагол «любить», который можно считать правильным лишь тогда, когда он очищен браком.

Они прилежно переписывались. Фелизарда становилась слегка задумчивой, малоподвижной и вялой. Она была влюблена. Психическая сторона ее существа стала оказывать действие на ту, другую. Она маялась приступами томления а-ля Офелия и несварением желудка из-за сидячей жизни. Целыми днями торчала на балконе, выходившем на проезжую дорогу. Жозе Иполито появлялся там по субботам к вечеру; и, если вокруг не было ни души, осведомлялся, как она поживает. И Джульетта, прижавшись трепещущей грудью к перилам и рдея, отвечала, что поживает хорошо.

Писарь повел в своих письмах речь о браке. Она отвечала согласием. Жозе Иполито, подхлестываемый любовью, отважился на шаг, от коего друзья всячески его отговаривали. Он попросил руку Фелизарды у отца ее и раскаялся. Силвестре спросил его, кто он такой и каким состоянием располагает. Услышав ответ, бывший пиротехник сказал с презрительной миной:

— Раз так, прощайте. Может, вы, сеньор, и не дурак, но очень на него похожи.

И выразительно показал ему на дверь. Затем позвал дочь и спросил:

— Что за чертовщина? Где ты познакомилась с этим голодранцем, что пришел к тебе свататься?

Фелизарда простодушно рассказала все, как было, показала письма, созналась, кто читал их ей, кто отвечал, и сказала в заключение:

— Как бы там ни было, а я хочу за него замуж, да поскорее.

Отец разразился воплями, перемежавшимися с грубыми междометиями. Дочь с рыданиями выбежала из его комнаты и не вышла ни к обеду, ни к ужину.

А мать, трудолюбивая женщина, никогда и в мыслях к себе не подпускавшая неумолимой гордыни, свойственной богачам, говорила мужу:

— Если малый ей по сердцу, не перечь, пускай выходит за него… Мой отец мне все уши прожужжал разговорами о том, чей ты сын да кто твой родитель. Ну и что? А я пошла за тебя и не раскаиваюсь.

— По-твоему, выходит, я должен отдать дочку и восемьдесят тысяч крузадо приданого какому-то писаришке, у которого нет ни кола ни двора…

— Зато у нее есть, муженек. Богатства хватит на двоих. Разузнай, что он за человек; и, если добрый малый, пускай она за него выходит, ей ведь уже двадцать минуло.

XI

Жозе Иполито между тем подыскал себе покровителей, уповавших на благополучный исход его брачного предприятия. Политические враги Силвестре, который носил теперь фамилию де Ромарис, надоумили жениха подать на отца невесты жалобу в суд.

Судья взялся лично допросить наследницу майората, поскольку она не могла выступать в суде самостоятельно. Во исполнение всех формальностей закона, Фелизарда была привезена в Барселос, где ее вверили заботам семейства Алвараэнс, которому временно было поручено опекать ее.

И тут в суде начинается баталия. Истец, следуя скверным советам своего адвоката, отвечает самыми едкими диатрибами на оскорбления, коими осыпает его толстосум, издевающийся над его бедностью и темным происхождением. Тяжба превратилась в яростную грызню стряпчих, представлявших обе стороны.

Один из членов семейства Алвараэнс был молодой человек по имени Жозе Франсиско; он уже пятый год зубрил латынь в надежде выучить необходимое для того, чтобы стать каноником барселосской епархии. Четырежды он вполне заслуженно проваливался на экзаменах в Браге; но на пятый год уже мог отличить глагол от прямого дополнения и переводил литанию почти без ошибок.

Семейство Алвараэнс было старинное и зажиточное; в роду было немало монахов-бернардинцев, а один его представитель губернаторствовал в каком-то азиатском владении, откуда кораблями вывозил пряности, чем и заложил основу богатства. На фасаде дома красовался каменный щит с гербом; герб украшал также литейру, в коей привозили некогда из Алкобасы монахов, дабы те могли позабавиться рыбной ловлей в водах Кавадо и набить свиным салом кишечник, вздувшийся от монастырского ничегонеделанья.

Жозе Франсиско, семинарист, был полнокровный малый с лоснящейся физиономией, румяными скулами и глазами, запрятанными глубоко-глубоко под сонно опущенными веками. Фелизарда, невеста, вверенная попечениям его семейства, ему очень приглянулась, а судейского писца он считал мерзким шаромыжником еще с тех пор, как тот оскорбил его, спросив на площади при всем честном народе, как будет винительный падеж от «asinus»[153]. Жозе Франсиско возражал против предоставления убежища наследнице майората, дабы та могла сочетаться браком с Жозе Иполито, сыном Мануэла Тюфячника; но волею обстоятельств Алвараэнсы были вынуждены оказать писарю покровительство.

Временами будущий каноник засматривался на Фелизарду и ощущал сладостную боль зарождающейся первой любви. Если наследница майората пристально глядела на него, ее взгляд оказывал на кожу лица его то же действие, что лучи солнца в безветрие — он краснел до мочек ушей; и Жозе принимался почесываться, чтобы скрыть смущение, либо отгонял мух, садившихся на жирную его кожу и производивших у него в ноздрях неприятную щекотку.

Наследница майората находила Жозе красивым и говорила его сестрам, что жалко отдавать его в священники.

Узнав об этом, Жозе преисполнился надежд, из-за коих потерял сон, и стал маяться мучительными приступами чувствительности вроде тех, что донимали некогда Жослена, а также тех священнослужителей Барселоса, которые допускали, чтобы природа взяла свое.

Жозе Франсиско Алвараэнс при каждом удобном случае старался вступить в разговор с Силвестре де Ромарисом и передавал ему все, что Фелизарда говорила про Иполито. Опекаемой девице он приносил письма от отца и читал их ей тайком от остальных членов семьи. Писарь заподозрил, что дело нечисто, и стал добиваться, чтобы Фелизарду вверили попечениям другого семейства, ссылаясь на то, что в доме Алвараэнсов она подвергается воздействиям, не дозволенным законом.

Между тем во время этих тайных чтений между наследницей и выразителем скорбей ее отца установилась достаточно тесная близость. Однажды, когда Фелизарда утирала слезу, слушая слова прощания, писанные ее заболевшим папенькой, Жозе Франсиско, поддавшись бессознательному порыву восторга, схватил ее за руку и проговорил с величайшей нежностью:

— Не выходите замуж против воли отца… Пожалейте его, ведь он чуть не при смерти…

Наследница то комкала, то разглаживала белый носовой платок и пыталась слизнуть языком слезинку, щекотавшую ее верхнюю губу; но ответа не дала.

Алвараэнс пересказал сцену старику. Силвестре взял документы по делу, присланные ему адвокатом, и сказал семинаристу:

— Сделайте мне такое одолжение, сеньор Жозезиньо, отнесите эти бумаги моей дочке и прочтите ей, что говорит об ее отце бесстыдник, что набивается ей в мужья; прочтите ей это и послушайте, что она скажет.

Читателю уже известно из первых страниц моего сочинения, что нескромный писарь согласился включить в дело сведения об отце Силвестре, который был грабителем с большой дороги, и о самом Силвестре, который в Фамаликане занимался низким ремеслом пиротехника.

В заявлениях Жозе Иполито все это излагалось с обильной приправой из насмешек и сарказмов в стиле плутовского романа. Наследница майората внимательно выслушала оскорбительные слова, которые Жозе Франсиско прочел с пафосом декламатора, словно переводил период из Евтропия.

По окончании чтения Фелизарда, прежде чем чтец успел поднять на нее вопрошающие глаза, вскричала:

— Я хочу домой, к отцу, и сию же минуту. Вы, сеньор Жозезиньо, поедете со мной. Велите передать отцу, чтобы прислал за мною ослицу.

Жозе поспешил сообщить главе своей семьи о внезапном решении наследницы; глава семьи как временный опекун сообщил об оном же судье, и судья ответствовал, что закон не может препятствовать свободному волеизъявлению опекаемой. Когда сведения об этих переговорах дошли до Жозе Иполито, дочь Силвестре уже ехала домой в сопровождении семинариста и его сестер.

Отец и мать приняли ее с распростертыми объятиями и вне себя от счастья, она же просила простить ей ее безумие. Силвестре обнимал Жозе Франсиско Алвараэнса, коего именовал спасителем своей дочери и своей чести. Мать Фелизарды, святая женщина, смотрела на семинариста смеющимися глазами и говорила:

— На что вам идти в священники, сеньор Жозезиньо… Глядите-ка, мой муженек мне сказал, что, коли по нраву вашей милости наша дочка, он отдаст ее за вас, да и я тоже отдаю.

Жозе ошеломленно поглядел на старика; Силвестре понял его чувства и сказал молодому человеку:

— Не глядите на меня, не мне замуж идти; поглядите на мою дочку и послушайте, что она скажет. Фелизарда, хочешь выйти за сеньора Жозе Франсиско?

— Если отец хочет… я тоже. — И она спрятала лицо на груди у матери с ужимками, которые казались заимствованными из плохонькой интермедии, но были совершенно естественными.

Сестры Жозе Франсиско окружили ее и осыпали жадными поцелуями, меж тем как жених, ум которого просветлел в неожиданном и внезапном озарении счастья, приблизясь к наследнице, пролепетал следующие слова, идущие от самого сердца:

— Если бы вы, барышня, вышли за другого, я, верно, умер бы с горя, а сказать вам никогда бы ничего не сказал.

Заключение

Когда я увидел их в Браге в театре Сан-Жералдо, они уже прожили в браке двадцать пять лет. За это время дни в усадьбе Ромарис лишь дважды омрачались скорбью: когда опускали в могилы гроб Силвестре и гроб его жены.

Жозе Франсиско Алвараэнс был редким примером супружеской верности. В Португалии известны лишь два таких образчика: король Афонсо IV[154] да он. Развлечения светской жизни, условно именуемые удовольствиями, не смущали безмятежного однообразия Ромариса. Из драматического искусства дона Фелизарда была знакома лишь со «Святым Антонием» Браса Мартинса да с «Избиением младенцев», благодаря коему узнала подробности из жизни злодея Ирода.[155] Декабрьские долгие ночи в Ромарисе протекали в блаженном сне. Супруги безмятежно ужинали и безмятежно пользовались наилучшим пищеварением. Добрая душа сосуществовала в обоих с добрым желудком. Оба просыпались в самом жизнерадостном расположении духа, дабы продолжать животное существование. Жили исключительно ради физиологии: обожали друг друга настолько, что все физиологические процессы совершались в обоих одновременно, словно у них было одно сердце, одна печень и одна поджелудочная железа на двоих. В этой растительной жизни имели место нежности любовного свойства, как у жимолости и акации в период цветения; а когда супруги выходили из сферы чисто физиологических отправлений, то играли в биску на троих; но обычно им куда больше нравилось играть в осла.

МАРИЯ МОЙЗЕС

перевод А. Косс

ТОМАСУ РИБЕЙРО[156]

Десять лет минуло с тех пор, как ты навестил меня здесь. То было вчера, а камень, на котором я высек твое имя, потемнел, словно древнее надгробие. Под этим камнем покоятся десять лет нашей жизни. Под ним похоронены люди, которыми мы были в те времена. У меня перед глазами стоит Кастильо[157], прислонившийся к грубо вытесанной колонне; у меня в ушах звучат твои стихи, которые ты читал моим детям… Ах да, правда!.. Ты не смог их прочесть: в глазах и в голосе у тебя были слезы. Что сделала с тобою политика, мой добрый друг, мой поэт родины и души?

Сан-Мигел-де-Сейде, ноябрь 1876 г.

Первая часть

У входа в загон парнишка-пастушок пересчитал коз и, обнаружив, что одной не хватает, разревелся во весь голос и в три ручья. Стояла темная ночь. Парнишка боялся возвращаться в лес, потому что ходили слухи, что в Крестовой Ложбине появляется неприкаянная душа покойного капитана. Много лет назад в том месте нашли труп одного студента из Коимбры, и в народе убийцей считали капитана из селения Санто-Алейшо, что за Тамегой, причем объясняли убийство ревностью; ходил слух, что душа преступника в белом волочащемся по земле саване наведывается в те края. Мельник — его мельница стояла у самого Каменного Брода — оспаривал общественное мнение, утверждая, что призрак, о коем шла речь, душою не является и оной даже не обладает, ибо на самом деле это белая кобыла викария. Большинство, однако, не принимало такого объяснения по причинам чисто психологическим, ссылаясь на то, что мельник — человек подозрительных нравов, был солдатом во время руссильонской войны[158], не числится в списке усердных прихожан и, насколько известно, не убил ни одного француза.

Дело было в 1813 году, в середине августа; итак, пастушок притулился в углу загона и, громко плача, молил святого Антония помочь ему найти потерявшуюся козу.

У входа в загон появился Жоан да Лаже, хозяин, и прорычал:

— Потерял животину?

Парнишка, дрожа от страха, пробормотал что-то нечленораздельное.

— Потерял, шельмец? Ступай ищи, да гляди: не приведешь — сюда не заявляйся, не то вырву у тебя потроха через глотку.

И в счет будущего он дал пастушонку два основательных пинка.

Этот самый Жоан да Лаже по сравнению с мельником был человеком более достойных правил, зиждущихся на религиозности и патриотизме: он прикончил двух хворых французов из отставших полевых лазаретов и верил, что призрак — душа капитана, а не белая кобыла викария.

Парнишка пустился бежать по направлению к горной цепи. Перед ним был выбор: либо злые чары, насылаемые неприкаянной душой, либо остроконечный деревянный башмак хозяина; пастушонок предпочел встречу с покойным капитаном. На всякий случай он, однако ж, по дороге читал вслух все, что знал, из Катехизиса: «О смертных грехах», «О делах милосердия», «О святых таинствах святой матери церкви» — все. Возле последнего дома парнишка в ужасе попятился. Он увидел призрак, белевший во тьме; призрак, сгорбившись, стоял под каштаном.

— Зе, сын Моники, это ты? — осведомился предполагаемый призрак.

— Я, тетушка Бритес, — ответил парнишка, переводя дыхание. — Господи, как вы меня напугали!

— Куда собрался в такую пору?!

— Козу иду искать. Вы не видели?

— Я-то — нет. Слушай, а хозяйка твоя Зефа тоже пошла искать козу?

— Какое там! Сеньора Зефинья хворает, вот уже полтора месяца, как не встает с постели.

— Да знаю я, но могла бы поклясться, что видела, как она только что перелезла через плетень и пошла к реке. Если то была не Зефа, так, значит, сам дьявол!

Парнишка снова оцепенел от страха и спросил вполголоса:

— Может, то душа была?

— Капитанская-то? Навряд ли; она была в темной юбке и нижней голову прикрывала.

Тем временем из мглистой ложбины, пролегавшей меж горами, появился мельник, ведя двух ослов, нагруженных кожаными мешками; он напевал:

Был я кенаром придворным,

улетел из тесной клетки,

а теперь щегол я вольный,

девушкам пою я с ветки.

— Для щегла ты больно гнусав, Луис, — съязвила Бритес, жена Эйро́.

— Ола́, старая ведьма, какие вы тут козни строите? — отозвался ветеран Второго полка, квартировавшего в Порто. — Не напугайте ослов, они и так при виде вас остолбенели. Пропустите-ка сородичей!

— Я не из твоего семейства, слышал, якобинец? — возразила старуха; и, показав ему два кукиша, добавила: — Вот тебе, получай, еретик.

— Дядюшка Луис, — вмешался пастушонок, — вы в Крестовой Ложбине козы не видели?

— Видеть не видел, а блеянье козье слышал со стороны реки. Ты ступай по Эстеванову Проулку, а потом иди берегом реки вниз по течению, там и найдешь ее либо на лужке возле Каменного Брода, либо на Островке.

— Вот-вот, пускай пойдет туда, — вмешалась тетушка Бритес, — самое время сейчас парнишке разгуливать по Эстеванову Проулку!

— А чем он опасен?

— Чем опасен?! Поди спроси Зефу, дочку Жоана да Лаже, она в том проулке однажды ночью порчу подхватила, с тех пор все никак не поправится.

— Верно, верно, тетушка Бритес, вам лучше знать, что это за порча, да и мне известно, какую порчу подхватывают девушки в темных проулках. Боязно тебе, малый?

— Боязно, сеньор.

— Подожди тут, я мигом.

И мельник стегнул ослов, которые жевали дрок близ канавы, отвел их в стойло, разгрузил, задал им корму, отхлебнул глоток вина из бурдюка и вернулся к пастушонку, который ждал его, слушая россказни тетушки Бритес о неприкаянных душах.

— Идем вместе, малец, — сказал мельник. — Мне хорошо знаком нрав твоего хозяина, и я знаю, что из-за козы он способен переломать тебе руки, если хлебнет лишку, а потому я помогу тебе ее сыскать. Чего боишься, парень? Души покойного капитана? Не будь дурачком. Если у того, кто умер, душа была добрая, она принадлежит Господу Богу, и никому нет от нее вреда; а злые души принадлежат дьяволу, и он их из когтей не выпустит.

— Изыди, сатана! Вот уж грешник, такому ад что дом родной, — пробормотала тетушка Бритес и в негодовании выпрямилась, осенив себя крестным знамением от плеча до плеча и от макушки до пупа.

— Что ворчишь, старая? Коли парнишка худо соображает, его простить можно; но ты-то больше семи десятков на свете живешь, пора бы ума нажить. Видела ты хоть раз чью-то душу, женщина?

— Мне-то они не докучают, слава Богу, — отвечала кичливо Бритес. — Знают, что ко мне лучше не соваться.

— Не суются, значит, к вам? Еще бы… — заметил все с той же ухмылкой ветеран. — Если б я был неприкаянной душой да встретился с вами, сразу дал бы деру. Душа, что сунется в такое тело, верно, вылезет грязная, точно крыса из дымохода.

— Прочь, ступай прочь, якобинец; сгинь, нечистая сила, сгинь! — воскликнула тетушка Бритес, сложив крестом два пальца, и попятилась к себе в дом.

* * *

— Ты меня слушай, малец. Люди пускай себе болтают вздор. Берегись, как бы твой хозяин не огрел тебя мотыгой, а уж от гостей с того света я тебя уберегу.

Мельник вел беседу с пастушонком, идя по каменистому Эстеванову Проулку. Несмотря на ободряющие речи ветерана, парнишка, проходя по самым темным местам, твердил про себя обрывки Катехизиса. В густом кустарнике поблескивали светлячки, а временами испуганный дрозд бил крыльями в листве живой изгороди. Тогда пастушонок невольно хватал мельника за руку, а тот подтрунивал над трусостью паренька.

В том месте, где тропинка выходила к реке, от нее ответвлялись две дорожки, одна направо, ведшая к кукурузному полю, где уже наливались меж широких длинных листьев початки, а другая налево, к выгону, спускавшемуся к самой Тамеге. Как раз в этот миг по реке к берегу широкими размеренными шагами двигалась, разбрызгивая воду, большая белесая фигура. Парнишка хрипло ойкнул и, вцепившись в кожаные подтяжки мельника, завопил:

— Дядя Луис, ой, дядя Луис!

— В чем дело?

— Вы что, не видите?

— Вижу, дуралей, вижу, душа капитана ловит плотву бреднем… Это же человек в нижней рубахе, не видишь, что ли? Раскрой глаза пошире, ослиная башка!

Человек в нижней рубахе оказался арендатором фермы Санта-Эулалия; он обходил с бреднем речные заводи, где окунь обычно шел косяком.

— Франсиско Брагадас, не ты это? — осведомился мельник.

— Он самый.

— Тут поблизости коза не блеяла? Не слыхал?

— Было дело, блеяла какая-то на пустоши Пименты, а потом снизу мне блеянье послышалось, с Островка.

— Ловится рыбка? Подбрось мне плотиц парочку на ужин.

— Ночь неудачная. Вся рыба ушла на глубину. Что-то неладное здесь творится… Пойду-ка домой.

— Что-то неладное? Выловил из речки привидение, что ли? Гляди, тут по горам душа капитана разгуливает, может, он решил искупаться, ночка-то теплая.

— Не до шуток, человече, — возразил озабоченно рыбак. — Когда я проходил к реке, оттуда, где ты сейчас стоишь, из-за вон тех ив, мне послышался словно плач ребячий и хныканье.

— Сова это была либо жаба, — возразил мельник с неколебимым бесстрашием того, кто привык все объяснять естественными причинами. — Если ты боишься, пойдем вместе, но придется тебе поделиться со мной уловом… Вон коза блеет, слышишь, малец?

— Уже перебралась на тот берег, — сказал рыболов, — по плотине, наверное. Будет тебе забота. Прощай, Луис.

— Гром ее разрази! — выбранился мельник. — Придется нам идти Каменным Бродом. Вот ведь тварь шалая! Уж лучше бы я деньгами дал за нее твоему хозяину, чем перебираться сейчас за реку!

И тут все трое услышали стоны, раздававшиеся совсем близко, с самого берега.

Пастушонок прижал ладони к губам и, присев на корточки, охнул:

— Ох, Господи!

— Вот это да! — проговорил ветеран с раздумчивой ленцой. — Франсиско-то прав был. Не сова это, не жаба… Вот оно что!

— Да что же, дядя Луис? — спросил парнишка сипло, почти утратив голос от страха.

— Женщина плачет, не слышишь разве? Посмотрим, кто там стонет, да поживее.

Мельник одним прыжком перемахнул через изгородь; он покашливал, что у нашего россильонского храбреца означало решимость, хотя вообще кашель у храбрецов может иметь и другое значение. Пастушонок следовал за мельником так близко, что наступал ему на пятки.

Мельник шел по кромке берега вдоль самой Тамеги; время от времени до него доносились стоны, но по мере его приближения стоны слышались все слабее: голос замирал в сдавленных рыданиях. За пастбищем темнела купа ив и тополей, и в этом месте журчащие речные струи образовали заводь — здесь рыбаки брали сетями плотву в пору нереста. Добравшись до этого места, мальчик и мельник услышали:

— Помогите, люди, умираю без покаяния!

— Сеньора Зефинья это! Хозяйка моя! Помоги мне Боже! — воскликнул пастушонок; с несказанной отвагой он ринулся прямиком сквозь ивняк и, не засучив даже штанов, прыгнул в воду, доходившую ему до колен. Мельник последовал за ним. Во тьме, еще более густой под навесом из ивовых ветвей, они с трудом разглядели женскую фигуру, наполовину погрузившуюся в воду и вцепившуюся обеими руками в какой-то сук; женщина все твердила:

— Помогите, люди, умираю без покаяния!

— Сеньора Зефинья, это вы? — крикнул парнишка и, обхватив руками ее тело, потянул женщину к себе. — Дядя Луис, помогите, мне невмочь.

— Я здесь, — проговорил мельник, приподнимая женщину с большим трудом, ибо она плотно обхватила руками ствол ивы, судорожно впившись в кору пальцами, словно ухватилась за дерево в муках удушья.

— Что случилось, Жозефа? — спросил Луис, взяв ее на руки и не без усилия перебравшись через изгородь, которая обрушилась от его неуверенных движений; ноги мельника промокли, с одежды стекала вода.

Дочь Жоана да Лаже билась в судорогах и твердила сквозь рыдания:

— Только не домой, ради Бога. Положите меня наземь и позовите сеньора викария, я вот-вот отойду.

— Терпение, девушка, я тебя здесь не оставлю, ты вся вымокла, а лицо горит… Ты что, в воду свалилась, Жозефа? Что делала ты здесь в такую пору?

— Иисусе, помоги! Иисусе, оборони! Иисусе, спаси! — бормотала девушка; дыхание ее слабело, и тело била горячечная дрожь.

Луис, боясь, что мучимая судорогами девушка испустит дух у него на руках, положил ее голову себе на правое плечо и прибавил шагу, приказав парнишке пойти вперед и уведомить хозяина.

В тот момент, когда мельнику надо было перебраться через изгородь, ему пришлось, чтобы справиться с тяжелой и неудобной из-за мокрой одежды ношей, подхватить юбки девушки левой рукой, и он тотчас почувствовал, что по тыльной стороне его руки потекло что-то горячее; одновременно он ощутил тошнотворный запах крови. Мельник подумал было, что девушка поранилась, и спросил:

— Ты поранилась, Жозефа?

Она не ответила ни словом, ни движением. Руки девушки бессильно свисали на спину мельнику, голова машинально покачивалась, пока мельник пристраивал у себя на груди недвижное тело, чтобы, не выпуская его из рук, преодолеть трудную преграду. Наконец ему удалось выбраться на каменистую тропку, которой он пришел сюда, и, когда Луис присел у большого валуна, чтобы отдышаться, ему почудилось, что тело женщины холодеет у него в объятиях; холод словно сообщился самому мельнику, и когда он, дрожа от ужаса, переместил свою ношу с плеча себе на колени, женщина и в самом деле была мертва.

Мельник окликнул ее по имени, потряс; исчерпав доступные человеку средства, воззвал к душам праведников; и, положив тело на берег, высохшей веткой папоротника стал смахивать капли пота, падавшие с лица покойницы ей на грудь.

Несколько минут спустя Жоан да Лаже, викарий и еще несколько человек, движимых любопытством либо состраданием, спускались к реке по Эстеванову Проулку с горящими пучками соломы в руках. Старуха Бритес, жена Эйро, завидев шествие, присоединилась к нему и рассказывала. всем, что при последних ударах колокола видела, как Жозефа перелезла через изгородь и направилась к Полю-при-Болоте, а затем свернула к реке, и голову она прикрывала нижней юбкой.

У конца тропинки они наткнулись на Луиса, мельника, сидевшего подле Жозефы, которая при свете факелов казалась живой, потому что глаза у нее были открыты.

— Что случилось, девушка? — обратился к ней отец.

— Не спрашивай ее ни о чем, Жоан, она уже у Господа, — отвечал Луис.

Викарий, потрогав руки и лицо Жозефы, подтвердил:

— Она покрылась смертной испариной. Что произошло? — прибавил он, обратясь к Жоану да Лаже. — Должны же вы знать или хотя бы догадываться, из-за чего утопилась эта добрая девушка?

— Ничего я не знаю, — отвечал отец с безмятежностью стороннего наблюдателя. — Месяца полтора назад она слегла; позвал я фриумского аптекаря; тот прописал ей всякие разные настои да отвары, а девчонке ни хуже, ни лучше. Сегодня, значит, после обеда было, вижу, плачет Мария, моя хозяйка, но мне ни словечка. После пошел я на кукурузное поле, поливать надо было, а когда воротился домой, спросил, где, мол, моя хозяйка; мне говорят, все еще на сеновале. Пошел я туда, спрашиваю, что, мол, с тобою, а она ни слова в ответ, потому как в бесчувствии; поднял я ее да перенес на кровать; и уже собирался послать в Вендас-Новас за цирюльником, чтобы кровь ей отворил, да парнишка прибежал, известил меня.

Но тут появилась сама мать утопленницы; она бежала полем и громко вопила, зовя дочь; все повернулись к ней.

От поднятых вверх факелов протянулась дорожка света и из тьмы, казавшейся по контрасту еще гуще, выхватила фигуру женщины, на бегу сжимавшей руками голову; фигура эта все увеличивалась по мере приближения. Старая Бритес жалась поближе к викарию, чтобы в случае вмешательства нечистой силы найти опору близ столпа церкви. Луис размышлял над словами отца усопшей, а сам Жоан да Лаже дожидался — безмятежно, безмолвно и без всяких мыслей, — пока жена подойдет ближе.

Она перебралась с поля в овраг, протиснувшись сквозь заросли куманики и боярышника, подбежала прямо к дочери, упала на ее неподвижное тело и стала осыпать ее поцелуями, трясти, окликать как безумная — и тут же потеряла сознание в грубых руках мужа, пытавшегося оторвать ее от покойницы.

* * *

Сутки спустя труп Жозефы из Санто-Алейшо, ладной белокурой красавицы, был предан земле, ибо из-за вызванного разложением зловония пришлось пренебречь обычаем, согласно коему тело усопшего должно пробыть на сей земле двое суток. Мария да Лаже, мать ее, по слухам, впала в помешательство, потому что не ела, не пила и не плакала; а ночью бежала из дому и скрылась где-то в горах. Отец усопшей, которому надоели навязчивые расспросы соседей и родичей касательно причин, толкнувших Жозефу на самоубийство, заперся в погребе; и поскольку его иссушала пламенная скорбь, он, естественно, заливал оную спиртным.

Читателю-горожанину трудно вообразить, как ведут себя сельские отцы и супруги в случае смерти жены либо дочери. Наиболее опечаленные, вынужденно пропостившись шесть часов, поскольку кухонный очаг не растапливается по случаю похорон, постепенно впадают в чувствительность, свойственную оголодавшим ослам. Никогда не доводилось мне видеть, чтобы на щеках у них блеснула хоть единая слезинка. Случается, умирает мать, оставив кучу ребятишек, плачущих в углу на кухне. Вдовец косо поглядывает на малышей да грубо бранит их. Тупость сильнее смерти. Человек невежественный живет в потемках, ибо цивилизация наделила его лишь склонностью хитрить, а потому, если тьму эту не развеет, не одолеет луч света, мозг и сердце — всего лишь начинка из вялой плоти, волокнистая либо зернистая субстанция, заключенная в оболочку. Нет существа скотоподобнее, чем мужчина, души которого не коснулось просвещение. Совсем иное дело — женщина. Материнство — великая школа, оно наделяет женщину интуитивным разумом, сотканным из любви и великих горестей. Женщина — вот кто льет слезы во всех краях и всех сословиях; и даже на последнем — увязшем в грязи — витке спирали падения им дано искупление слезами. Размышления эти — не только мои: некоторые из них высказал секретарь мирового судьи, явившийся принести свои соболезнования Жоану да Лаже; стоя в углу под навесом, поставленным над погребом, он беседовал с одним семинаристом родом из Повоа, который принимал участие в заупокойной службе.

— Знали вы эту девушку, отец Бенто? — спросил чиновник семинариста.

— Видел один раз на празднике святого Варфоломея, год назад, двадцать четвертого августа. Из нее изгоняли беса в часовне святого, я был при этом.

— Вот как! Расскажите поподробнее… Значит, бес ей в тело вселился? Заметьте, отец Бенто, что нечистая сила почти всегда забирается в пригожее тело!

На губах будущего священника чуть обозначилась принужденно сочувственная улыбка, лишившая вольнодумца возможности дать волю сарказмам, из-за которых в свое время его исключили из монастыря, где он был послушником; другой причиной исключения было то, что он владел французским языком, читал «Судебного пристава» Пиго Лебрена[159] и называл французскую революцию, эту кровавую резню, великой хирургической операцией, избавившей око Франции от социального бельма. Он говорил все то, что говорят нынешние социалисты, которые вот-вот разобьют яйцо, таящее в себе нечто похлеще — социалистов грядущих времен.

— Красивая была девушка, — согласился будущий священнослужитель; и, неспешно покачивая головой, словно человек, припомнивший нечто тягостное, добавил: — Я-то знаю, кто повинен в этом самоубийстве…

— Знаете? И молчите при этом?

— Молчу и буду молчать, — сдержанно отвечал семинарист.

— Тогда и я знаю, из-за кого утопилась Жозефа, — заключил секретарь.

— Знаете? Из-за кого же?

— Из-за вас, отец мой!

— Не говорите такого даже в шутку! — вскричал семинарист с исказившимся от ужаса лицом.

— Шучу, отец Бенто. Я знаю, какой вы человек, мой друг, и все знают, но, если вы мне доверяете, расскажите эту историю.

— Вспомните, тело бедной женщины еще не остыло в земле. Поговорим в другой раз.

Семинарист встал, пошел попрощаться с Жоаном да Лаже, запершимся в погребе наедине со своей скорбью, и вышел со двора вместе с секретарем, который не отставал, покуда не выведал у него тайну, несмотря на все сопротивление будущего священника, человека очень совестливого. Молодой богослов знал, как надлежит христианину понимать долг милосердия; но, побежденный настойчивостью приятеля, он рассказал ему все, что знал, хотя и с крайней сдержанностью. Вот что, в общих чертах, он ему поведал:

В ту пору, когда Жозефа пошла в часовню святого Варфоломея, что в Кавесе, дабы изгнали из нее заклятиями нечистого, она отнюдь не была одержимой; в скобках богослов добавил, что не сомневается в существовании демонов — суккубов и инкубов.

Ссылаясь на святого Григория, святого Афанасия и святого Иллариона, он доказал, что одержимые существуют: так, святому Иллариону пришлось противоборствовать демонам, являвшимся ему в женских образах. Секретарь возражал, что каждый мужчина — Илларион и каждый — сам себе демон; однако же он не ссылался на достойных доверия авторов, и вся его ученость в сем важном предмете сводилась к отрывку из старого и скверного французского стихотворения, гласящего:

On se livre a la volupte

Parce qu’elle flatte et qu’on l’aime;

Et, si du diable on est tente,

Il faut dire la verite:

Chacum est son diable a soi-meme[160].

Услышав перевод пятистишия, семинарист обрушил на противника поток латыни; и, возвратившись к своему рассказу о дочери Жоана да Лаже, он продолжал:

— Девушка не страдала одержимостью; она была сама не своя от влюбленности. Вы знаете, сеньор Маурисио, наследника имения, которое зовется Симо-де-Вила?

— Еще бы не знать! Будущий офицер, учился в кавалерийском училище в Шавесе. Вначале-то он готовился в монахи, собирался в монастырь Святого креста, что в Коимбре, но когда его старший брат умер и он стал наследником, то определился на военную службу. Он ведь в столицу уехал с отцом… Так, значит, в него она и влюбилась…

— В него. Их видели в ольшанике на Островке, напротив фермы. Вы знаете где…

— Известна мне эта рощица. Монах, преподававший мне латынь, называл ее «Островом Любви»; все добрые латинисты, мои соученики, читали там Овидиево «Искусство любви», а кавалерист, как видно, применил теории римлянина на практике…

— Не будем заходить так далеко, сеньор Маурисио, — остановил его семинарист. — По слухам, он перебирался через Тамегу по Каменному Броду с удочкой и ивовым садком; затем устраивался на Островке, и туда же приходила Жозефа.

— Какая невинная пастушеская идиллия. Затем он разыгрывал Фелисио, а она — Флоризу, как в пасторали Фернана Алвареса д’Орьенте, и они перемежали любовные пени звуками лютни… Давайте ближе к делу. Девица, миловидная и отнюдь не каменная…

— Полегче, — оборвал благоразумный молодой богослов. — Не будем никого обвинять лишь потому, что обвинение подсказывается логикой обстоятельств. Судить о людях, исходя из их темперамента, нужно лишь тогда, когда мы не хотим преувеличить их добродетельность.

— Отец мой, я вас не понимаю. Вы хотите сказать, что они любили друг друга бесплотной любовью? Тогда так и скажите напрямик, потому что я готов поверить во все самое необычное, если речь идет о девственности юнца из кавалерийского училища в Шавесе.

— Я говорю то, что знаю, и всегда верю в лучшее, когда не располагаю доказательствами в пользу худшего. А когда располагаю таковыми, молчу. Могу утверждать одно: два месяца назад наследник имения Симо-да-Вила приехал домой на каникулы из Коимбры, где он изучает математику, и обратился к викарию из Санта-Мариньи с просьбой обвенчать его с Жозефой из Санто-Алейшо. Викарий отказался и уведомил обо всем Кристована де Кейроса, отца будущего офицера. Фидалго, как вы знаете, уехал с сыном в столицу; и там юнец то ли пытался бежать из дому, то ли отказался повиноваться отцу; во всяком случае, отец засадил сына в Лимоэйро. Меж тем Жозефа кончает самоубийством. Так вот, какие бы причины ни повергли в отчаяние покойную, мы по долгу милосердия должны отнестись к происшедшему как к несчастью, а по долгу религии — оплакивать погибшую душу.

— Я уже догадался, что вы, отец мой, не знаете одной вещи…

— И знать не хочу. — С этими словами семинарист поспешно зашагал прочь, энергично отмахиваясь обеими руками от дальнейших расспросов.

* * *

Скальпель — излюбленное орудие нынешнего времени, а потому наше любопытство преступит пределы, коими богослов ограничил свое. Итак, эксгумируем труп и подвергнем его вскрытию.

Секретарь не клеветал на Жозефу, усомнившись в том, что она сберегла невинность в прибрежном ивняке. Дурные люди почти всегда близки к истине, когда подвергают нравы едкой своей критике. Они способны высмотреть и учуять самые потаенные поступки, совершающиеся в человеческом обществе, словно это общество создано их руками.

Люди простодушные и добрые живут в постоянном обмане и оказываются жертвами мошеннических проделок на этой ярмарке грехов, подобно Серафиму из ауто[161] Жила Висенте[162]. Они возносятся в сферу умозрительного, парят высоко-высоко над походными лазаретами, в которых все мы маемся душою или телом под ножом неумолимого хирурга; и им кажется, что неведение всего мирского — добродетель и лучшее средство самозащиты; но тут является Меркурий поэта, некогда потешавшего двор короля дона Мануэла, и говорит:

Мнят иные, что дано

Тайны ведать им господни:

Все, что людям суждено,

Что всевышним решено

Иль нечистым в преисподней.

Твердость чинная речей

И уверенность во взгляде;

Но таков уж ход вещей:

Чей-то пес их цапнет сзади,

А они не знают — чей.

Эти слова великого реалиста шестнадцатого столетия — сущая правда. Тот, кто увлечется постижением тайн господних, чуть зазевается, как на него, откуда ни возьмись, налетит мощный пес иронии и вонзит в него клыки насмешки. Сии прекраснодушные мыслители бродят в нашем мире, загнанные и искусанные, копают пальцем в носу и оставляют свои сюртуки в загребущих лапках нынешних Зулеек[163].

Маурисио, секретарь судьи, был поражен нервическим недугом, который усиливает восприимчивость сетчатой оболочки глаза, позволяя ему прозревать образы сквозь непрозрачные тела. Он строил свои умозаключения по логике людей испорченных, а эта логика — способ мыслить верно. Неверно мыслил наш богослов, когда полагал, что будущий офицер и белокурая красавица из Санто-Алейшо были непорочнее пташек в уединении тополиной рощи на Островке. В наши дни нельзя быть образцом совершенной добродетели без толики тупоумия. Подобное спасительное неведение слабостей ближнего мой духовный наставник Мануэл Бернардес[164] именовал «пресветлым мраком».

* * *

Но перейдем к нашей истории, раз уж мне выпало на долю выуживать металлическим пером из вязких глубин чернильницы фразы нынешнего времени.

Антонио де Кейрос-и-Менезес был страстным охотником и рыболовом. В горном лесу он повстречал дочь земледельца из Санто-Алейшо. Горы наводят на думы о бесконечности. Сердцу становится тесно в груди. Оказавшись в одиночестве на горном кряже, человек проникается необычным ощущением собственного величия; мерка, которую прилагает он к самому себе, — расстояние от горизонта до горизонта. И если там озарила его любовь, подобно молнии, вспыхнувшей над горной грядой, то это любовь небожителя, титана, ей нет предела, и, когда любовь эта обращена на девушку-горянку с ее скромностью и простосердечием, невольно вспоминается Камоэнс:[165]

…И как любить ей до́лжно, нимфе стройной,

Дабы любви гиганта быть достойной?

В ту пору герой наш изучал риторику в Коимбре, готовясь облечься в рясу монаха-фидалго в Сан-Висенте-де-Фора. Ему было двадцать два года, и он мало походил на монаха-бернардинца. Он был худ и бледен — бледностью, свойственной влюбленным, согласно Овидиеву утверждению: «Paleat omnis amans»[166]. На горных вершинах он впадал в экстаз, словно внимал гармонии сфер. Его мучило ощущение неизбывной пустоты, которую не могла заполнить риторика. Он жаждал любви, а не хитростей слога и предпочел бы живую женщину, пусть лишенную пленительности, — если такие бывают, — самой пленительной метафоре Цицерона или Виейры[167].

В таком-то состоянии духа он и повстречал Жозефу да Лаже в одной из дубовых рощ близ селения. Оба зарделись. Румянец этот был первой вспышкой пожара. А затем совсем немного дней понадобилось на то, чтобы огонь охватил такой легко воспламеняющийся объект, как крепость невинности. В горах были укромные уголки, лесные чащи, пещеры, наводившие на мысль о первобытной любви. Юношу и девушку окружала природа, которая помнила человека, облаченного в шкуры его собратьев по эпохе, — великана тура и великана медведя. Первозданность, извечность сцены придала нашим персонажам черты людей первозданных, живущих по извечным законам природы. Здесь их некому было увидеть, некому было прочесть им премудрые сочинения о браке, писанные пером падре Саншеса. Уединение превращает влюбленных в поэтов, но поэтов, быть может, слишком архаического склада, древнекельтского либо древненорманнского, чуждого эпистолярному искусству нынешних влюбленных; и конечно же, если сравнивать наших влюбленных с теми, кто вступает в брак по законам и обычаям добропорядочной прозы, то приходится признать, что наши герои были сущие дикари из племени краснокожих.

Возможно, так оно и было, но они боготворили друг друга.

«Не быть тебе монахом! — шепнуло сердце молодому дворянину.

— Как только умрет мой отец, мы поженимся, — сказал он дочери земледельца. — Я определюсь на военную службу, и мне все равно, даст отец согласие или не даст. Я наследник, потому что старший брат мой умер.

А ей и не нужны были столь радужные надежды — она и так была счастлива до слез. Для нее главным было то, что он с нею и она может любить его в чащах, пронизанных птичьим щебетом, в горных лощинах, в ивовых зарослях на Островке, на берегах Тамеги, в опочивальнях под ветвями, известных лишь им двоим да соловьям.

Там-то и промелькнули для них три месяца лета и осени 1812 года, а потом молодой фидалго уехал в Коимбру, уже в мундире кавалериста.

Старый фидалго из имения Симо-де-Вила одобрил перемену планов сына. Он догадывался о тайных причинах, его побуждавших, но чинить препятствий не стал. Для продолжения рода Кейросов-и-Менезесов у него были дочери, но мужская линия куда надежнее обеспечивает безупречность родословной.

На рождественские каникулы будущий офицер приехал домой, и старик, исподволь следивший за сыном, обнаружил, что тот не раз перебирался на другой берег Тамеги и охотился в дубняках Санто-Алейшо. Его там видели. Ведь деревья стояли безлистые; тополя клонили кроны к поверхности бурливого потока; во впадинах под уступами скал вместо зеленого пуха трав белела снежная пелена с отпечатками волчьих следов. Леса-наперсники уже не могли укрывать влюбленных, а потому люди видели их на берегу реки, там, где кончался Эстеванов Проулок; и сидели эти двое на том самом валуне, подле которого Луис-мельник положил потом труп Жозефы да Лаже. Узнав, с кем был его сын, старик не придал доносу ни малейшего значения.

— Лучше уж так, чем со служанками из домашней челяди, — сказал благоразумный фидалго. — Он мужчина и молод, ему нужно поразвлечься.

В последнюю четверть своей жизни отцы… и даже матери — боже правый! — говорят такое. Сынкам «нужно поразвлечься», пусть бесчестят кого угодно, лишь бы не подрывали домашней дисциплины, не волочились за служанками, не нарушали заведенного порядка. С каким усердием эти матроны почитают мораль кухни, амбара и погреба!

* * *

Когда Антонио де Кейрос свиделся с Жозефой на пасхальных каникулах, она заплакала. То не были слезы опечаленной любовницы либо не любимой дочери — то были слезы материнства. Она была во власти стыда и смятения. Никто ни в чем не подозревал ее, а она вздрагивала от каждого пристального взгляда. Мать ее была жестока к женщинам запятнанным. Поденщиц с дурной славой в этом доме не нанимали. В церкви Мария да Лаже не преклоняла колен подле особ легкого поведения. Это право она обрела, поскольку была покорной дочерью и добропорядочной супругой человека, за которого ее выдали, Жоана да Лаже, а он был косоглазый, кривоногий, грубиян и пьяница.

Однажды вечером отец увидел издали Жозефу и младшего фидалго в овраге, они были заняты разговором; он сказал дочери:

— Коли мать проведает, она тебя изобьет до полусмерти, девушка.

Сам же он не стал ее бить только потому, что во всем поступал наперекор жене. Приди ему на ум, что жена посмотрит сквозь пальцы на проказы дочери, он, без сомнения, избил бы девушку сам.

Итак, Жозефа боялась матери и хотела бежать; но будущий офицер, исполненный добрых намерений, поклялся, что не пройдет и пяти месяцев, как они поженятся. Лекарь говорил, что у старого помещика водянка, он и трех месяцев не протянет. На это сын и уповал, причем излагал свои соображения с флегматичной безмятежностью, словно речь шла о долгожданной смерти незнакомого родича, которая принесла бы ему право на майорат. Бедные родители! Сказать по правде, ноги у фидалго распухли, и можно было надеяться, что ему недолго осталось докучать остальным членам семьи.

Но по истечении этих самых пяти месяцев опухоль у Кристована де Кейроса спала; с Жозефой да Лаже было совсем наоборот. Право же, в этой каре можно было усмотреть толику глумления! Узнав из поздравительного письма лекаря о том, что отец поправился, будущий офицер вернулся домой; как уже рассказывал семинарист, он сообщил викарию о щекотливом положении девушки и попросил у него помощи. Читатель уже знает, что викарий донес старику о намерениях молодого безумца, собиравшегося покрыть позором родного отца, каковой не только являлся потомком Бернардо дель Карпио[168], достославного галисийца, племянника короля Альфонса Целомудренного[169], но числил среди своих пращуров Фернана де Кейроса, кастильца; сей последний перебрался в Португалию и служил королю Фердинанду во время войны с Кастилией[170] — то есть был изменником родины.

Узнав о намерении сына, старый фидалго велел оседлать мулов для своих лакеев и заложить в оглобли литейры — спереди и сзади — двух лоснящихся ослов. Сын получил распоряжение сопровождать отца в столицу ко двору, хотя там в ту пору двора не было. Неожиданность приглушила реакцию юноши; а будь она резче, старик, окостеневший в своей спеси, направился бы в арсенал, где хранил оружие предков — груду ржавых мечей и бердышей, сваленных в углу амбара, — и не дрогнув, пронзил бы копьем грудь отщепенца! Так всегда поступали Кейросы — истинные, само собой разумеется, потому что в Португалии есть и другие Кейросы, которые происходят не от Бернардо дель Карпио — того самого, что убил в Италии короля лангобардов[171], — и они поступают, как им вздумается, поскольку не являются «истинными» и не обладают грамотами, свидетельствующими о том, что в роду у них убийцы были уже в десятом веке.

По прибытии в столицу провинциальный помещик, не спросив мнения сына, подыскал ему невесту самых голубых кровей — она происходила от древних астуров. Когда выбираешь невесту, чем больше в ней крови древних варваров, тем лучше. Кто может в наши дни представить убедительные доказательства, что предок его в тридцатом колене был кельтом, ибером, гунном, васконием или гепидом, тот лопается от родовой гордости; и хорошо, если не лопается от обжорства. Арабы были людьми мудрыми, образованными, тонко чувствующими; но чтобы в жилы внучки Сида[172] или Пелайо[173] просочилась капля мусульманской крови — боже упаси! Генеалогическое древо гниет на корню, род обесчещен; а что, если одна из девиц былых времен, девиц, звавшихся Уррака, Ортига или Желория, погостила в гареме кордовского эмира, каковой звался Аль-Хорр-Ибн-Абдур-Рахман-Ат-Такефи[174] и был весьма любим красавицами, плененными нежнейшим сладкозвучием его имени.

Но будущая супруга Антонио де Кейроса не числилась в списке злосчастных дам смешанных кровей. Она была Телес де Менезес, но из «истинных» Телесов, происходящих от некоей доньи Шимены, дочери Ордоньо, каковая бежала из отчего дома с одним рыцарем, и рыцарь этот покинул ее в лесу, где несчастная блуждала, покуда не добралась до селения, ныне зовущегося Тургеда, неподалеку от города Вила-Реал; и там вышла она замуж за Тело, владельца хутора Менезес.

— Я подыскал тебе жену, — сообщил Кристован сыну. — Она состоит с нами в родстве по линии Менезесов. Наследство записано не за нею; но брат-наследник страдает кретинизмом, а второй брат — калека и не может вступить в брак. Стало быть, все имения отойдут к ней. Сегодня мы вместе поедем к ним в дом с визитом.

— Отец, — отвечал Антонио почтительно и спокойно, — ваша милость может распорядиться моей жизнью, но сердцем своим я уже распорядился. Либо я женюсь на простой девушке, которой дал слово, либо не женюсь никогда.

Старик судорожно сжал рукоять шпаги, задышал прерывисто и после долгой паузы произнес:

— Сомневаюсь в том, что вы мой сын. Запрещаю вам подписываться Кейрос де Менезес. Можете взять фамилию одного из моих лакеев.

Антонио поднял голову и отвечал:

— Я не оскорблю подобным образом память моей матери.

Старик разрывался меж стыдом и гневом. Наконец он простер длань и указал сыну на дверь, прорычав:

— Ждите моих распоряжений у себя в комнате.

На другой день начальником королевской полиции был получен приказ, согласно коему Антонио де Кейрос-и-Менезес, проходивший курс в кавалерийском училище, должен был быть препровожден в тюрьму Лимоэйро.

* * *

Жозефа ждала доверчиво, но в печали. Писать она не умела и не знала никого, кто мог бы оказать ей великую милость — написать письмо. Мать приглядывалась к ней внимательно, но без тени подозрения. Она задавала дочери вопросы с величайшей естественностью и из ответов вывела заключение, что дочери нездоровится. Местный лекарь, отправлявший больных на тот свет посредством «Медицинского вестника Португалии», прописывал ей припарки из трав, прокипяченных в водке. По истечении четырех месяцев Жоан да Лаже, который топил горе ежедневно и в таком количестве спиртного, словно им владела мировая скорбь, посетовал, не выбирая выражений, на то, что бочонок подвергается слишком обильным кровопусканиям. Жена не дала ему спуску и в порыве негодования крикнула:

— Чтоб тебе маяться той же хворью, что у нее, у бедняжки!

— Вот уж чему не бывать! — возразил он. — Прежде ты сама лопнешь!

Лекарь пользовал Жозефу до пятого месяца; потом как-то раз, улыбнувшись плутовато, потрепал болящую по щеке и сказал ей вполголоса нечто вроде того, что тремя веками ранее сказал Жил Висенте своей Рубене устами одной кумушки:

Сей недуг, скажу вам смело,

Сам пройдет в обычный срок,

Как природа повелела.

Мы б сказали: «Плохо дело»,

Будь вы первою, дружок.

Частная жизнь изобилует комическими положениями. Сочинителям печальных историй не давались бы трагедии, не отсеивай они все смешное. Несчастная молодая женщина маялась в муках, а бок о бок с нею родители жили своей животной жизнью: отец прятал бочонок водки, настоянной на плодах земляничного дерева, а мать собирала лекарственные травы и простодушно молила бога прибрать ее муженька во время одного из бесконечных его собеседований с бочонком.

Жозефа уже не вставала с постели, чтобы не показываться никому на глаза. Несказанная тоска доводила ее до громких стонов, до неистовых судорог. Душа молодой женщины была измучена отчаянием. Антонио де Кейрос все не подавал признаков жизни.

Однажды, когда Мария да Лаже выходила из церкви после мессы, ее остановила незнакомая старуха, весьма преклонных лет и весьма набожного и располагающего облика; старуха осведомилась, как поживает Жозефа. Мать неохотно рассказала все, что знала о недуге дочери, и спросила старуху, кто она такая. Та отвечала, что живет на том берегу Тамеги, а в их приход привел ее вещий сон. При этих словах она возвела очи горе́ и тотчас опустила их долу, как и подобает особе смиренной и сознающей, что милостей свыше она недостойна.

— А что же вам привиделось, тетушка? — спросила Мария, подходя поближе к старухе, внушавшей ей доверие.

— Это я у вас дома расскажу, я ведь к вам домой и шла-то.

И она чуть встряхнула четки черного дерева, так что зерна их стукнулись друг о друга с тем сухим звуком, с каким щелкают кастаньеты.

Когда женщины вошли в усадьбу, земледелец выходил из погреба, где в третий раз за этот день заливал тоску или, вернее, вселенскую скорбь, весь божий день точившую его геркулесову грудь. Увидев, что жена не одна, он спросил ее:

— Это еще кто такая, Мария?

— Тебе-то что за дело? Нет чтобы на мессу пойти, сидел тут и пил, пьянчуга! Заходите в дом, божья старушка.

— Храни вас бог, сеньор Жоан, — проговорила гостья.

— А вы, ваша милость, не будете ли Розария и муженек ваш — не Мануэл ли Тоша, управляющий господина майора из Темпорана? — осведомился Жоан, вглядываясь в лицо старухи.

— Она самая, сеньор.

— Прах побери! Насилу я вас признал! Вид у вас такой, словно доброхотные даяния на мессу собираете. Коли вы не прочь выпить, идите сюда. Вон у вас лицо-то какое — словно вы перемежающейся лихорадкой маетесь.

— Пошли вам боже здоровья; но приглашение ваше не ко времени. Пойду в дом, потолкую с вашей супругой насчет разных хитростей стряпни.

— Насчет хитростей? На хитрости вы мастерицы, — отвечал иронически Жоан; жена бросила ему в ответ:

— Поди проспись.

Он не обиделся, поскольку в самом деле собирался, как обычно, завалиться спать на сеновале, где его навещали видения, каких не знавали и одурманенные кальяном халифы Дамаска, развалившиеся среди персидских подушек.

Меж тем супруга Мануэла Тоши сообщила матушке Жозефы, что девушка умрет от одолевшей ее хвори, коли не помогут ей вовремя.

— Я пятый месяц как на ночь примочки ей делаю из разных трав, — прервала собеседницу Мария да Лаже.

— Ей от них проку мало, все одно что класть их на брюхо этой вот суки. — Старуха показала на легавую, которая подвывала доносившимся издали звукам рожка.

— Разрази ее гром! Недоброе знамение! — вскричала хозяйка дома, пнув собаку с превеликой яростью.

— Порчу на вашу дочку наслали, тетушка Мария, — продолжала старуха.

— Я уж ее к святому Варфоломею водила, — возразила Мария.

— Святой угодничек от нечистой силы избавит, а порчу ему не снять, — отвечала Розария Тоша. — Поглядим, может, еще сможем помочь вашей дочке.

— Разнесло ее вширь, — заметила мать.

— Так оно всегда и бывает, ежели порча в том состоит, что закупорку нашлют, — пояснила Розария не без самодовольства.

— Подумать только! — удивленно всплеснула руками Мария да Лаже. — Кто же порчу на нее напустил?

— Не до того сейчас! — Старуха возвела очи к потолку. — Лучше сведите меня к ней, порасспросить ее мне надобно. Я вот ладанки принесла, на шейку ей повесим.

И она показала следующие чудодейственные амулеты, свисавшие с истертого засаленного шнурка: два кукиша гагатовых, два кончика рога от белой коровы, трубочку медную в виде игольника, да еще одну в виде наперстка, да щит Соломонов — два треугольника вперекрест, выцарапанных на свинцовой пластинке. Поведала старуха, что в медных трубочках хранятся мощи семерых святых угодниц — сестер из Басто, святого Кукуфате из Браги, святого Пасказия, его земляка, да святого Розендо, что был родом из Порто, города, который покуда других святых миру не подарил и навряд ли подарит. Показав сии реликвии, старуха добавила:

— Но только надобно мне с ней, с бедняжкой, вдвоем остаться, и покуда я там буду, вы, ваша милость, глядите не выпустите на волю порчу, поняли?

— Так я ведь не знаю, что это значит — порчу на волю выпустить, спаси господи; не понимаю я, что хотите вы сказать, старушка божия.

— Не открывайте двери в комнату, где буду я с хворенькой, поняли теперь?

— А! Ну что до этого, можете не беспокоиться. Запретесь изнутри, никто к вам не сунется. Идемте же с богом.

И, поднявшись вместе с предполагаемой знахаркой наверх к дочери, Мария да Лаже вошла в комнату и сказала:

— Вот, доченька, кто тебя от хвори избавит! Будь неладен тот, кто напустил на тебя порчу. Чтоб дьяволы его забрали…

— Свят, свят, свят! — прервала ее знахарка. — Ступайте, прочтите семикратно молитву «Славься, царица небесная» да не поминайте нечистого. Незачем звать того, кто не подает голоса.

* * *

Розария заперлась изнутри и постояла у замочной скважины, прислушиваясь к шагам Марии, спускавшейся по лестнице; затем старуха подошла к больной, напуганной неожиданным посещением, и сказала ей с величайшей и отнюдь не благочестивой непринужденностью:

— Я пришла с поручением от молодого фидалго из Симо-де-Вила.

— Где же он? — воскликнула Жозефа в тревоге, но обрадованно.

— Сеньор Антонио в Лиссабоне, в тюрьме сидит.

— Господи Боже! В тюрьме!

— Потише, шепотком говорите, коли подслушают нас, все пропало. Сейчас все узнаете, Жозефинья. Молодой фидалго написал из Лиссабона письмо сыну моего хозяина, хозяин-то мой — господин майор из Темпорана, и написал молодой фидалго сеньор Антонио, что засадил его отец в королевскую тюрьму за то, что отказался он жениться на одной тамошней барышкне и что, мол, отец его из тюрьмы не выпустит, покуда он будет упорствовать. Сущий дьявол, а не отец, прости меня, Господи. Ну так вот, написал, стало быть, сеньор Антониньо моему молодому хозяину и про то, и про се, и про все, и пишет он, дескать, сеньора-то Жозефинья в таком-то вот положении, ну и все прочее, не зря говорится, на лучшее полотно садится пятно. Ну так вот, пришел мой молодой хозяин ко мне и все как есть мне рассказал, даже письмо прочел, у меня слезы по лицу так и покатились, так и полились (и она терла сухие глаза передником). Ох, доченька, женщины для мук на свете рождаются! Не плачьте, голубушка, сейчас расскажу, зачем я пришла, и вы развеселитесь, словно пичужечка. Вызвал меня, стало быть, хозяин, прочел письмо и велел, чтобы исхитрилась я перемолвиться словечком с вашей милостью и уговорила бы вас бежать из дому, да поскорее, и укрыться на хуторе Эншертадо, который принадлежит сеньору Антониньо, а там вас приютит управляющий, покуда не вернется из Лиссабона сам сеньор Антониньо. Вот я все и рассказала.

— Да, да! — вскричала Жозефа в восторге. — Завтра же убегу, я и то боюсь, как бы матушка чего не заподозрила, она меня убьет, с нее станется. Только не знаю я дороги до Эншертадо, вот что худо.

— А там и знать нечего…

И старуха объяснила девушке, по какой тропинке идти, когда переберется она через Тамегу по Каменному Броду; и добавила, что она, Розария, чтобы не вышло ошибки, пошлет мальчонку-козопаса, он будет ждать Жозефу на перекрестке, возле ящика для сбора пожертвований на мессы за души чистилища; Жозефе не надо говорить мальчонке, кто она такая, а пусть просто скажет: «Ну, пошли».

Розария повязалась платком так, что лица почти не было видно, повесила четки на левое запястье и спустилась вниз по лестнице. Мария да Лаже встретила ее у двери в кухню с разинутым ртом и вопрошающим видом:

— Ну что?

— Все, как я сказала, моя хорошая, — отвечала Розария. — Пристала к ней порча, так оно и есть; но дочка ваша вылечится. Подите поглядите на нее, у нее сейчас вид совсем другой и выражение лица другое, а разрумянилась, будто роза, благослови ее Боже!

— Да ведь она всегда была здоровенькая, как мало кто, кровь с молоком, а уж блюла себя!.. Второй такой днем с огнем не сыщешь! Другие девушки из нашего прихода все обзавелись парнями, и есть среди них такие — один Бог знает, что вытворяют. Молчи, роток! (И, выпятив губы, она похлопала по ним ладонью.) Моя Жозефа никогда себе никаких глупостей не позволяла. За ней и молодые господа из Агуншос ухаживали, и сыновья капитана, спаси Господи его душу, говорят, блуждает она, неприкаянная, по Агре, вы, верно, слышали…

— Да, да, прости его Боже!

— Так вот, за девушку очень хорошие женихи сватались, а ей одно нужно было — в церкви Богу молиться, белье стирать на речке да овечек пасти, а все прочее ей — нож острый. И порчу на нее ведь кто напустил — эти бесстыдницы завидущие, не по нутру им была чистота моей Жозефы. Это все Роза, да Фонте, лентяйка из лентяек, да еще Бернарда-шелудивая, дочка Манела Зе! Молчи, роток! А вам, ваша милость, не помешало бы пожевать ветчинки ломтик, чтобы запить глоточек старого винца.

— Воздай вам Господи, сеньора Мария: я пощусь, чтобы заслужить полное отпущение грехов. Пойду к себе, пора уже. Прощайте; коли понадобится, чтобы я еще раз пришла, только прикажите.

Мария взлетела по лестнице и застала дочку сидящей на постели; она разбирала свои густые белокурые волосы, медленно проводя по ним гребнем и откидывая пряди назад; девушка казалась жизнерадостной невестой, причесывающейся перед приходом возлюбленного.

— Вот и хорошо! — воскликнула мать с улыбкой. — Сам святой Антоний привел к нам в дом божию старушку! Ты можешь сидя пообедать, девонька? Завтра пять недель сравняется, как ты не вылезаешь из этого гнездышка. Есть-то хочешь? Пойду принесу тебе миску похлебки, ломоть ветчины и вина кувшинчик. Выпей, доченька, и пусть худо будет завистницам, что тебя околдовали. Ты знаешь, кто это сделал?

— Что сделал, сеньора матушка?

— Кто порчу на тебя наслал? Не кто иной, как Бернарда, дочка Манела Зе; помнишь, приходила она к тебе, просила дать ей поносить корсаж твой желтый с голубыми пуговицами? Для того и просила, чтобы через корсаж порчу на тебя напустить.

— Да полно вам, бедная девушка, она такая славная! — возразила Жозефа.

— Тогда кто же? — осведомилась мать уже с раздражением. — Кто это сделал?

— Откуда мне знать, сеньора матушка! Да и что сделал-то?

— Старуха, что тут с тобой сидела, разве не сказала тебе, что хворь твою напустили на тебя колдовством?

Жозефа, опомнившись, пролепетала:

— Ну да, говорила она, но только…

— Что — только? Вот эта чахоточная и напустила, не хочет, чтобы в приходе была девушка краше ее. Так встаешь ты или нет?

Жозефа бессильно уронила правую руку, сжимавшую гребень, а левой рукой подперла голову; она вдруг почувствовала какую-то усталость, ей не хватало дыхания, она вся обмерла — ощущение счастья вспыхнуло на миг и угасло, точно ворох пакли, что сгорает мгновенно, не оставляя даже искр. Причиною тому была незнакомая физическая боль, пронзившая ее в этот миг; боль была не очень сильная, но сопровождалась ознобом. Мать, увидев, что Жозефа изменилась в лице, приписала внезапную ее бледность слабости и поспешно спустилась в кухню, наполнила большую миску горой капустных завертышей, начиненных красной фасолью, и залила их горячим бульоном. Войдя с миской в руках в комнату дочери, она увидела, что та встала с постели и в лихорадочной спешке завязывает юбки, призывая на помощь Иисуса сквозь стиснутые зубы.

— Что с тобой, девушка? — вскричала мать.

— Худо мне, очень худо! Помоги мне, Иисусе! — твердила Жозефа, перемежая слова стонами; она то садилась, то снова вставала, воздевала руки и, казалось, хотела броситься на колени перед матерью.

— Что с тобой, девушка? — громовым голосом вскричала мать, в испуге следившая за лихорадочными движениями Жозефы. — Болит у тебя где-нибудь?

— Больно мне… Очень больно…

Жозефа в приступе острой боли прижала ладони к бедрам, и мать оцепенела, глядя на нее. Адское зарево вспыхнуло в этот миг в ее душе — и все осветило. Крики и корчи Жозефы заставили Марию да Лаже вспомнить о собственных муках материнства: она увидела то, чего не видела прежде, — наружные признаки преступления, в котором она до этого не думала обвинять дочь; умоляющие жесты девушки были признанием.

Черты лица Марии да Лаже внезапно и страшно исказились, и, прижав ладони к вискам, она надвинулась на дочь с яростным криком:

— Что с тобой? Что ты натворила, проклятая?

Жозефа упала на колени и, прикрыв ладонями залитое слезами лицо, пролепетала:

— Дайте мне выплакаться, матушка, вечером я уйду.

— Уйдешь, негодница? Куда ты уйдешь? Чтоб тебе не дожить до вечера! Куда ты собралась? Кто тебя погубил? Отвечай, пропащая! Гляди у меня, если крикнешь погромче, я тебе голову раскрою мотыгой! Так ты, стало быть… Ты, стало быть… Ох, я ума решусь! Ох, я ума решусь!

И, стиснув руками голову, она сбежала вниз по лестнице и бросилась на сеновал, где зарылась лицом в сено, заглушившее ее вопли.

Между тем Жоан да Лаже, придя в кухню пообедать и никого не застав, постучал в дверь дочери.

— Где твоя мать, девушка? — спросил он снаружи, потому что дверь была заперта на ключ.

— Здесь ее нет, сеньор отец.

— Сегодня что — обеда не будет? Пойду загляну в кастрюлю; когда мать вернется, скажи ей, что я без нее обошелся.

И в самом деле — вытащив из миски шмат свиного сала, он положил его меж двумя ломтями кукурузного хлеба, так что получился основательный и жирный сандвич, с коим он спустился в погреб, уселся подле бочки и пробормотал: «Терпи, Жоан, твоя мамаша лишь один раз могла тебя на свет родить».

В этом человеке были кое-какие проблески Диогенова нрава, чуть-чуть Эпикурова духа, а все прочее составлял дух винный. Он прожил так долгие годы, меняясь только к худшему, и умер восьмидесяти лет; в старости он, говорят, казался каким-то замшелым — видимо, винный камень выступил сквозь поры наружу. При некоторой чувствительности сердца и воздержанности желудка он умер бы во цвете лет.

* * *

Удар, нанесенный Марии да Лаже, был, несомненно, из тех, что ранят добродетельных матерей в самую глубину сердца. Нрава она была сурового, честь была для нее предметом дикарской гордости, представление о женском долге у нее было как во времена варваров, а посему она полагала себя вправе порицать всех слабых женщин, не делая снисхождения для женщин несчастных. Она ненавидела матерей, смотрящих сквозь пальцы на шалости дочек, и ненависть эта была неискоренимой, убежденной и неумолимой. Понятие христианского милосердия сводилось для нее к необходимости подавать милостыню; никакого иного представления о третьей добродетели ее духовный пастырь ей не внушил. Она не прощала любовного затмения, ибо никогда не любила. Стоило этой женщине вообразить, что дочь ее может оступиться, как пальцы ее судорожно сжимались, словно сдавливая чье-то горло. Она была очень зла и невоздержанна на язык, когда заходила речь о чужих слабостях, а потому само собою подразумевалось, что дочь обязана поддерживать ее неумолимую гордыню. Не знаю, какою стала бы эта женщина при легкой социальной полировке. На этих днях в газетах сообщалось об одной знатной даме, парижанке, каковая заколола внучку, опозорившую честь рода низменной любовью. В мрачные времена Португалии монастырь был драконом, ощерившимся в ожидании такого рода жертв, их швыряли ему в пасть сами родители; а в том случае, когда монастырская келья не смиряла преступницу, в дело пускались застенок, соломенный тюфяк и голод; затем могила; зато герб не запятнан. Жестокость таких матерей, как Мария да Лаже, может показаться неправдоподобной в тех краях, где лишь немногие женщины настолько добропорядочны, что могут прочесть дочерям книгу своей безупречной жизни.

На закате того августовского дня супруг Марии да Лаже отнес жену на руках в дом и положил на кровать, как он сам потом рассказывал священнику в Эстевановом Проулке; но, узнав, что пастушонок потерял козу, Жоан выбежал из комнаты, где корчилась на топчане его жена, и начал бранить парнишку, требуя от бедняги козу либо его собственные потроха.

Жозефа тем временем явила пример — их много, таких примеров, — поразительной силы, даруемой женщине материнством, когда, одинокая и беспомощная, она вынуждена справиться со всем сама. Никто не слышал ни последних ее воплей, ни первых криков младенца. Тот, кто прочтет трактаты по акушерству и познакомится с предписаниями, правилами и советами науки касательно рожениц, узнает, что искусство и познание бессильны, если несчастие или случайность лишат мать всякой помощи, уравняв ее тем самым с бессловесными существами; и убедится, что женщина каменного века (я заглядываю в такую глубь веков, ибо уже в Библии приводятся имена двух повитух, одну из коих звали Шифра, а другую Фуа) пользовалась уходом не в большей степени, чем пещерная волчица. И заодно читатель заметит, что ухищрения и излишества медицинского искусства ослабили и изнежили женщину, отняв у нее веру в себя, сознание собственной силы и в какой-то мере нарушив непосредственные импульсы природы.

Когда Жозефа, придерживаясь за стену, тихонько спускалась по лестнице, она несла под мышкой колыбель с ребенком; это была та самая колыбель, в которую ее когда-то укладывала мать, — корзиночка из ивовых прутьев очень тесного и прочного плетения; дно было подбито дощечками так основательно, что колыбель могла держаться на воде, не намокая. Младенец лежал на старом тюфячке, набитом опилками, и был накрыт сложенной вдвое байковой нижней юбкой.

Молодая мать была от природы крепкого сложения; сейчас она чувствовала себя близкой к обмороку, но надеялась, что выдержит, если ей удастся подкрепиться.

Когда она вошла в кухню, дверь из которой вела во двор, там никого не было. Она заглянула в очаг в поисках горшка с похлебкой. Ей нужно было совсем немного — не для себя, а для того, чтобы хватило молока для дочери. Она поставила колыбель на табурет; но в тот миг, когда собралась было поднять крышку, услышала вопли матери, кровать которой стояла в пристройке, примыкавшей к кухне. Жозефа вздрогнула в испуге при мысли, что ее застигнут; схватила ребенка и, накинув на голову подол синей холщовой юбки, бросилась бежать, прижимая колыбель к груди.

Молодая мать спешила в убежище, которое приготовил отец ее ребенка. Нужно было перебраться через Тамегу, а там на берегу ее встретят и проводят по трудной дороге в добрую милю, а то и больше, до самого хутора Эншертадо. Она подумала было попросить помощи у Жозе, сына Моники, пастушонка, который был ей всецело предан; но, проходя по внутреннему двору, услышала голос отца, бранившего парнишку за потерю козы. Старуха Бритес, жена Эйро, признала Жозефу, когда та перебиралась через изгородь в Поле-при-Болоте; рыболов с бреднем слышал ее плач, доносившийся из Эстеванова Проулка: там Жозефа присела покормить младенца, и ей показалось, что молока совсем нет и девочка коченеет у нее в объятиях. Ее снова стали мучить боли, она чувствовала себе неспокойной, слабой, не в силах одолеть Каменный Брод, до которого было неблизко. Ей предстояло еще пройти по пастбищу, по которому четверть часа спустя проследовали мельник с пастушком. Заслышав голоса, доносившиеся издали, с гребня оврага, она поднялась, пошатываясь, и кое-как перебралась через плетень, призывая на помощь души праведников. Голоса принадлежали Луису-мельнику и пастушонку, спускавшимся к берегу. При виде камней, поблескивавших над самой водой, гладких и скользких, она ощутила головокружение и сказала себе: «Пришла моя смерть». Жозефа поставила колыбель себе на голову, протерла помутневшие от ужаса глаза и выждала, пока уймется сердцебиение. Затем, осенив себя крестным знамением, она прошла твердой поступью по первым четырем камням, но дальше шла словно вслепую: поток казался ей многоводным и черным. Она хотела было присесть на одном из камней, но в спешке оступилась и соскользнула в воду. Место было неглубокое, и никакая опасность не грозила молодой женщине, но колыбель подхватило течением, течение же было достаточно быстрое и понесло колыбель. Когда Жозефа протянула руку, колыбель была уже далеко. Тогда Жозефа метнулась следом за нею; но высокие тополя, росшие на берегу, не пропускали тусклого света звезд, и колыбель пропала во тьме. Несчастная совсем потеряла голову; близ берега светлела песчаная отмель, и Жозефа ринулась к ней, приняв ее за колыбель. Там она упала и при падении ухватилась за сук ивы, возле которой и нашли ее, умирающую, Луис-мельник и пастушонок.

Читателю известны дальнейшие события, начиная с того момента, когда Жозефа испустила дух на руках у мельника, и кончая процессом вскрытия ее тела, которое образцово произвел секретарь судьи. Читатель видел, как в неожиданном и запоздалом порыве тревоги и нежности стала матерью Мария да Лаже, которая, услышав, что дочь утонула, одна-одинешенька добежала в темноте до берега реки. Угрызения совести победили в ней изуверство добродетели; она прожила еще шесть лет, периодически впадая в безумие, и умерла в доме своего брата в Санта-Мария-де-Ковас-де-Баррозо; мужа она не хотела больше видеть после того, как он сказал: «Девчонки мне не хватает, без нее дом некому вести».

* * *

Находясь в тюрьме Лимоэйро, Антонио де Кейрос из письма своего друга, жившего в имении Темпоран, узнал, что Жозефа из Санто-Алейшо утопилась в тот же самый день, когда автору письма удалось сообщить ей план бегства. Друг нашего героя был в ужасе от происшедшего и приписывал решение несчастной внезапному умопомрачению, потому что еще утром того же дня она проявила величайшую радость, узнав о том, что может укрыться на хуторе Эншертадо.

Викарий из Санта-Мариньи также известил Кристована де Кейроса о самоубийстве девушки. Фидалго переговорил с должностными лицами, и начальник полиции распорядился выпустить будущего офицера из тюрьмы.

— Если ты не хочешь жениться, мы едем в провинцию, — сказал Кристован сыну.

— Я не женюсь, отец, и в провинцию не поеду, — отвечал Антонио де Кейрос.

— Вернешься в Лимоэйро.

— Я покину страну, как только кончу сборы.

— Куда вы собрались?

— В Рио-де-Жанейро: там я буду продолжать военную службу.

— Вам известно, что вы наследник моих родовых владений?

— Располагайте ими по вашей воле и усмотрению, сеньор; мне было бы довольно моего счастья, молодости и радости, но вы все убили.

— С кем, по-твоему, ты говоришь? — возопил фидалго таким тоном, словно на закорках у него восседал сам Бернардо дель Карпио и шпорил ему бока на правах предка. Глаза старика сверкали, как сверкали они у его пращура, когда тот убивал властителя лангобардов в Италии. — С кем, по-твоему, ты говоришь? — повторил фидалго с перекосившимся лицом.

— С вами, сеньор, с человеком, которого я искренне боюсь, ибо вы вольны располагать и моей свободой, и тюрьмой Лимоэйро.

— Ты мне не сын! Отправляйся в Бразилию, отправляйся куда угодно. Твоя мать принесла в приданое пять тысяч крузадо. Ей ты доводишься сыном, это бесспорно. Сегодня ты получишь эти деньги, а завтра уедешь.

Вторая часть

Франсиско Брагадас, трусоватый рыболов, промышлявший бреднем, расстался мельником, полный суеверных опасений; свернув бредень, он двинулся вниз по реке и, пройдя шагов тридцать, услышал приглушенный детский плач, доносившийся из темной излучины или бухточки в том месте, где река подмыла берег и образовала в нем нечто вроде пещеры. Вначале он похолодел от страха; но подождал, пока подаст голос здравый смысл. Робкими шажками подошел он к темному месту, откуда доносился, не затихая, этот пронзительный плач. Франсиско Брагадас был отцом многочисленного семейства, а потому никак не мог принять плач младенца за визг беззубых ведьм, каковые, как хорошо известно, имеют обыкновение заливаться кудахчущим хохотом, омывая в светлых прибрежных водах свои мерзостные телеса.

Протянув руку, он нащупал теплое младенческое личико. Колыбель застряла в ветвях ивы, склонившейся под тяжестью сети, одним концом привязанной к ее стволу, а другим — к стволу одного из тополей на Островке. С боков за прутья колыбели зацепились поплавки, которые прибило сюда течением. Франсиско Брагадас поднял корзиночку и воскликнул:

— Ох, бедный младенчик! В речку тебя кинули! Чего только не увидишь на этом свете!

И, пощупав тельце, прикрытое нижней юбкой, добавил удивленно:

— А малыш-то совсем не промок! Вот уж чудо так чудо!

Бредень весил немало, а потому Франсиско Бернардо Брагадас спрятал его во рву и поспешил бегом к себе домой с колыбелью под мышкой.

Жена его сидела у порога кухни и, покачивая ногой люльку годовалой дочки, кормила грудью самую младшую.

— Вот тебе еще один, мать! — крикнул муж, завидев ее.

— Кто — «еще один», муженек?

— Еще один младенец, я его из речки выудил.

— Ополоумел ты, Бернардо?

— Вот он, гляди, я так и нашел его в этой колыбели, застряла она в ветвях. Беда-то какая, Изабел!

Женщина перекрестилась, сходила за свечой; и, убедившись, что ребенок жив, она молитвенно сложила руки, возвела глаза к небу с выражением глубочайшей скорби и воскликнула:

— Ох, муженек, конец мира пришел!

— А ты покорми-ка его грудью, да не мешкай, не то конец ему самому придет. Вот тебе младенчик, а я пойду к нашим фидалго, расскажу, что случилось.

— Ой! — вскрикнула Изабел, приглядевшись к ребенку. — Это же девочка, и пупок-то не обихожен!

Она хотела сказать, что девочке не перевязали пуповину. Мать одиннадцати детей, Изабел обладала практическими навыками женщины, которой при родах помогали только супруг да ее собственное спокойное мужество. Накануне она исповедовалась, поутру причащалась, а затем варила себе курицу, чтобы подкрепиться после родов, и с величайшим душевным спокойствием и полнейшей готовностью вытерпеть боль говорила мужу:

— За дело, Бернардо.

После родов она принималась обихаживать новорожденного, но никогда не пеленала, предоставляя полную свободу его ручонкам, а легким — возможность дышать в полную силу. Она была подобна женам израильским, о коих повивальные бабки сообщали фараону: «Еврейские женщины не так, как Египетские; они здоровы, ибо прежде, нежели придет к ним повивальная бабка, они уже рождают» («Исход», гл. 1, ст. 19). И два дня спустя Изабел уже отсылала мужа в поле, а сама шла трудиться в кухне, в хлеву, в саду; и такие розы цвели у нее на щеках, что она казалась невестой накануне свадьбы.

Миновав огороды и плодовые сады, арендатор вышел к усадьбе, где жили фидалго, владельцы фермы Санта-Эулалия, с весны обыкновенно приезжавшие сюда ради летних купаний в водах Тамеги.

Семья эта принадлежала к знатному и древнему роду Арко де Баулье. Состояла она из двух сестриц, сеньор старинного закала, и их брата, судьи в отставке, человека весьма сведущего в отечественной истории и знавшего наизусть «Монархию» Брито[175]. В усадьбе гостил каноник из Браги Жоан Коррейа Ботельо; моложавый, серьезный, он любил потолковать о Пятикнижии и утверждал, что первым летописцем рода человеческого был Моисей — никто, впрочем, сего утверждения не оспаривал. Дона Мария Тибурсия и дона Мария Филипа были не замужем. Обеим минуло пятьдесят — возраст, когда присущие полу характерные черты постепенно сходят на нет, и женщина, если у нее нет детей — свидетельства полезности ее существования хотя бы в прошлом, — превращается в нечто как бы изначально унылое, мумифицированное, в существо, мозг коего всецело занят шведской биской[176], а нос — табакеркой с нюхательным табаком урожая 1813 года.

Природа не одарила сестер банальной смазливостью, но зато обе были чрезвычайно добропорядочны, хоть и не презирали Купидона. Обеим дано было испытывать нежные чувства, но предметы оных всякий раз делали вид, что не замечают влечения, невольно ими пробужденного.

В груди у обеих дам пылал тайный огонь; но из-за непривлекательности сестер огонь сей приобрел священный характер, а сами девы стали при нем как бы весталками. Для наших героинь не имело смысла известное изречение падре Мануэла Бернардо: «Целомудрие ведет к вершинам, но по трудным и обрывистым стезям». Целомудрие было таким же естественным свойством обеих, как свежесть — свойство арбуза, а пресный вкус — свойство лупина. За каждой было записано десять тысяч крузадо; однако они ни разу не потребовали более или менее крупной суммы от брата, доктора Теотонио де Валадареса, каковой тоже не состоял в браке, но был не так целомудрен, как его сестрицы. И обеим девам сие обстоятельство причиняло изрядное огорчение. Братец доктор занимал различные судейские должности — от рядового судьи до коррежидора — в нескольких областях, и повсюду оставил незаконнорожденное потомство. Из дочерей одни постриглись в монахини, другие повыходили замуж; из сыновей одни пошли по ученой части, другие по военной; во всех ремеслах и искусствах были его отпрыски. Подобно королю дону Саншо, он заселил шесть областей, но совершил этот подвиг посредством собственных усилий, на свой манер и по личному побуждению.

* * *

Когда арендатор появился в усадьбе и, с трудом переведя дух, рассказал о том, что нашел младенца в Тамеге, обе сеньоры, их брат и каноник сидели за шведской биской. Все четверо сразу же отбросили карты. Каноник вздернул на лоб очки в черепаховой оправе и воскликнул:

— О подобном эпизоде упоминается в Библии!

— В истории Лузитании[177] также наличествуют подобного рода факты, — заметил бывший судья и пустился припоминать таковые.

Два столпа истории — священной и мирской — углубились в ученый спор по сему поводу, а тем временем дона Мария Тибурсия шепнула на ухо доне Марии Филипе:

— А ведь это уловка, сестрица!

— Уловка?

— Ну да! Оставим околичности. Девочка — дочь братца Теотонио.

— Силы небесные! Что ты такое говоришь, сестрица Тибурсия? Братец доктор не приказал бы бросить младенца в реку…

— Само собою; но он подучил арендатора разыграть всю эту комедию. Брагадас просто вытвердил слова роли, а придумал их братец и, может быть, каноник.

— Вряд ли, — усомнилась вторая сестра. — Зачем бы понадобились братцу Теотонио такие хитросплетения? А кто же мать?

— Мало ли здесь красоток…

— Необходимо крестить девочку не позднее чем завтра поутру, — сказал каноник, — не то как бы она не умерла, этого вполне можно ожидать. Крестной матерью будет одна из вас, милостивые мои сеньоры, а крестным отцом — сеньор судья.

— Со всей охотой, — согласился доктор Теотонио.

— Вот видишь? Отец не он, — сказала вполголоса сестра дона Мария Филипа.

— А может, отец — каноник? — бросила дона Мария Тибурсия.

— Не наговаривай! На такого человека… Бедняжечка!

— Так кто же из вас будет крестной матерью? — спросил каноник.

— Может, сестрица Филипа? — предложила дона Мария Тибурсия.

— Вы обе можете быть крестными матерями, ибо таинство крещения это допускает, в отличие от тайны рождения.

— Да, что касается рождения, то мать может быть лишь одна, — сентенциозно изрек доктор.

— Вот именно, — подтвердил каноник; и сестры задумались над таинством крещения, приобщающим их, хотя бы словесно, к материнству.

— А так как не известно, кто мать новорожденной, то крестные родители должны взять на себя заботу о малютке, поскольку обряд крещения налагает на крестных обязанности заменить ей родителей, а у Франсиско Брагадаса одиннадцать человек детей, — добавил каноник.

— Где одиннадцать, там и двенадцать, — вмешался земледелец. — Но коли вы, милостивые сеньоры, возьмете на себя заботу о подкидыше, великое девчоночке счастье привалило бы.

— Хорошо, Франсиско, — сказал судья. — Мы возьмем на себя заботу о подкидыше. А завтра пойдем в церковь Христа Спасителя и совершим обряд крещения.

Арендатор покинул усадьбу в самом радостном настроении и с мыслью, что Господь Бог будет милостив к его малышам в награду за то, что отец их спас эту девочку, а если она умрет, святое крещение даст ей крылышки, чтобы долететь до рая. Не будучи богословом, Брагадас не ведал о существовании нимба.

— Как же вы назовете девочку? — спросил каноник.

— Мария, само собою, — отвечала дона Тибурсия. — Сестрицу зовут Мария.

— Это-то я знаю, моя сеньора, но нужно добавить прозвание, указывающее на то, при каких обстоятельствах была она найдена, — в колыбели на реке. Вы хорошо знаете, сеньор судья, как рассказывается в Библии. Нечестивый Фараон приказал умертвить всех новорожденных мужеска пола со словами: «Всякого новорожденного у Евреев сына бросайте в реку; а всякую дочь оставляйте в живых».

— Ну-ну, — закивал судья, — пускай наш каноник поведает нам историю Моисея.

— Да ведь дочь Фараона нашла его в реке: он был в колыбели, а колыбель плыла по течению. Поэтому мне казалось бы уместным назвать девочку Марией Мойзес.

— А почему бы не назвать ее Марией Абидис? — спросил доктор.

— Абидис? — переспросил священнослужитель, напрягая память. — Какой такой Абидис?!

— В португальской истории есть случай, сходный с библейским, сеньор каноник. Почитайте-ка моего любимого Бернардо де Брито. Разве не твердил я вам сто тысяч раз, что наша история — богатейшая сокровищница, откуда можно черпать факты, пригодные для философского осмысления самых невероятных вещей, какие только могут случиться?! Я рассказываю по памяти, но если она мне изменит, могу принести первый том «Лузитанской монархии» — книги, с коей никогда не расстаюсь. — И, взяв понюшку из табакерки доны Тибурсии, он продолжал: — Горгорис, властитель Лузитании, в году две тысячи восемьсот шестом от сотворения мира изобрел мед.

Каноник улыбнулся.

— Вам это кажется смешным, сеньор, — обиделся доктор.

— Я полагал, что мед изобрел тот, кто изобрел пчел, — пояснил священнослужитель.

— Право же, такие слова недостойны человека начитанного! А кто изобрел сутану, которая на вас? Кто вообще изобрел сутаны, позвольте полюбопытствовать?

— Сие мне неведомо.

— Если вы, сеньор каноник, полагаете, что мед изобрел тот, кто изобрел пчел, вам следует ответить, что сутаны изобрел тот, кто изобрел овец, ибо овцы дают шерсть, а из шерсти ткут сукна.

— Вы правы, — иронически согласился каноник. — Перейдем к истории Горгориса.

— Каковой звался Melicola[178], поскольку изобрел мед.

— Не изобрел, а научился добывать: meli и colo, — буркнул священнослужитель.

— Изобрел, от in venio — я открываю. Открыл.

— Ох, вы сон на людей нагоняете этой скучной латинской тарабарщиной, — вмешалась дона Мария Филипа. — Ну же, братец, расскажите нам свою историю.

— Это самое лучшее, — покорился каноник. — Я не буду больше прерывать вашего братца, уважаемые дамы.

— Прерывайте сколько угодно, меня не убудет. Итак, Горгорис царствовал в Лузитании, и у него была дочь, которая влюбилась в человека низкого происхождения. А явной любовь их стала по той причине, что дочь Горгориса, как говорит Бернардо де Брито, пользуясь исконно португальским словом, забеременела.

— Силы небесные! Ну и словечко! — воскликнула брезгливо дона Мария Тибурсия.

— Слово, вряд ли уместное в устах духовной особы! — подхватила ее сестрица с не меньшим негодованием.

Братец Теотонио хихикал, подмигивая канонику правым глазом; каноник же с величайшей серьезностью проговорил:

— Почтенные дамы, в былые времена люди совершали поступки и называли их соответствующими словами; в наши дни учтивость запрещает произносить некоторые из этих слов. Продолжайте же рассказ, сеньор судья.

— Она родила мальчика, и дед велел отдать его на съедение хищникам; но хищники пощадили младенца, и Горгорис приказал бросить его в Тежо. Мальчика нашли в том месте, где сейчас Сантарен; а так как вначале мальчика выкармливала своим молоком косуля, его назвали Абидис, а потому место это назвали «Эска-Абидис» (пища Абидиса), что перешло в «Скалабис», и т. д.

— Этимология мне кажется сомнительной, а истолкование — тем более, — возразил каноник Ботельо, — но даже если б я их принял, мне не по вкусу сами басни Брито. Сей монах если и не изобрел мед, подобно Горгорису, изобрел Лаймундуса, и Местре Менегалдо, и Педро Аладио, каковые существовали на свете так же, как и этот самый Абидис. Во всяком случае, сеньор доктор Теотонио де Валадарес, я, с вашего позволения, ни в коем случае не допущу, чтобы девочке дали фамилию, заимствованную из выдуманной кем-то небывальщины.

* * *

Когда звонили колокола в церкви Спасителя, троекратным благовестом возвещая о крещении Марии Мойзес, колокола церкви святого Алексия в селении Санто-Алейшо звонили по усопшей. В ту пору, когда девочку подносили к крестильной купели, мать ее лежала меж четырьмя свечами в гробу, поставленном прямо на плиты пола, и служители церкви, отпевавшие ее, морщили носы из-за тошнотворного запаха разлагающейся плоти. Святые отцы и те, кто присутствовали при отпевании, высказали мнение, что причиной самоубийства было, видимо, то, что девушка страдала проказою. Викарий дал согласие на то, чтобы гроб был внесен во храм, поскольку, по свидетельству мельника, умирающая со всем пылом искренности просила исповедать ее.

Когда дворянское семейство, владевшее фермой Санта-Эулалия, возвращалось домой вместе с крестницей, каноник, услышав, что на другом берегу Тамеги звонят по усопшим, сказал:

— Одни родятся, другие умирают… Не знаю, кто счастливее…

— Я лично предпочла бы родиться, а не умереть, — изрекла дона Мария Тибурсия с той грозной энергией, которую обыкновенно вкладывают в такого рода глубокомысленные и тонкие изречения.

Они поговорили о подкидыше; по дороге им повстречался крестьянин из Санто-Алейшо, и они спросили его, кого хоронят. Крестьянин рассказал, что утопилась дочка Жоана да Лаже.

— Жозефа? — удивилась Изабел, жена Брагадаса, которая несла девочку. — Что вы такое говорите, добрый человек? Да ведь Жозефа была сама добродетель во плоти!.. А уж хороша была, скажу я сеньорам! Видела я ее на похоронах в Манаделе, на святую неделю тому два года минет. Средь ангелов небесных не сыщешь краше, право, так, сеньоры!

— Из-за чего же она покончила с собой? — осведомился отставной судья.

— До нынешнего утра, ваша милость, никто толком не знал. Одни поговаривали, что отца ей терпеть было невмочь, отец-то у нее пьянчуга, если дозволят милостивые господа сказать такое слово.

— Дозволим, дозволим, — сказал с улыбкой каноник.

— Другие говорят, что дурные гуморы ей в голову бросились, — продолжал рассказчик, — но у нас был такой слух, что она, мол… Да ладно, померла, и дело с концом… Правду Господь Бог ведает.

— А какие слухи ходили? — осведомился с интересом юрист.

— Ну, коли ваша милость приказывает… Поговаривают, что летом видели ее с одним фидалго… С сеньором Антонио из Симо-де-Вила…

— Мы об этом и слышать не хотим… Мерзости, мерзости… Пойдемте отсюда, — оборвала крестьянина дона Мария Тибурсия.

— И он ее бросил? — спросил каноник.

— Вовсе нет; говорят, старый фидалго посадил его в Лимоэйро из-за нее, а она тогда кинулась в реку — вот что говорят. Я передаю, что слышал, сам ничего не знаю. Не знаю даже, верно ли говорят или нет. Правду Господь Бог ведает.

Судья пустился разглагольствовать об испорченности нравов, каковую он приписывал влиянию Вольтера, Руссо и Гельвеция[179], признаваясь с гордым самодовольством, что никогда этих авторов не читывал. В качестве примера, свидетельствующего о развращенности деревенских жителей, он привел случай самоубийства и попытку детоубийства, каковые имели место в один и тот же день, причем места преступления отстояли на четверть мили одно от другого. По сему поводу судья высказал ряд суждений политического и даже пророческого характера. Предрек, что придет страшная пора торжества якобинских идей. Заявил, что он как судья вынес бы смертный приговор всем португальцам, которые сражаются на стороне корсиканского тигра[180] в рядах французской армии. Перечислил имена португальских генералов, коих следовало бы отправить на виселицу; и в озарении ясновидения вскричал:

— Кто проживет еще десять лет, тот увидит падение инквизиции, сеньор каноник!

— Пускай себе падает, — сказал падре.

— Как — пускай себе падает? А вера?

— Что вы имеете в виду? Статую на фронтоне Дворца Инквизиции, что на площади Россио? Тоже пускай себе падает, лишь бы никто из нас в этот миг не стоял внизу.

— Я говорю о вере, о вероучении, сеньор каноник!

— А-а. Ну, это дело другое… Я-то думал, вы имеете в виду статую Веры, сеньор судья.

* * *

Недавно мне довелось увидеть портрет этого каноника в галерее благодетелей при больнице святого Марка; он не являлся, как можно было убедиться, рьяным защитником Святейшей службы и не давал веры бредням Бернардо де Брито, но зато уделял беспомощным и хворым беднякам часть своих доходов и, как мы только что видели, сумел пробудить милосердие в сердцах своих друзей, гостеприимством коих пользовался, и уговорил их взять на попечение подкинутую девочку. Я порадовался при виде этого улыбчивого лица с проницательными глазами, все еще живыми, хотя за семь десятилетий блеск их потускнел. Рядом со мною стоял девяностолетний попечитель больницы, и он сказал мне, что еще застал в живых жизнерадостного старца, который в ту пору жил в скромном домике на улице Агуа, и попечитель часто видел в окне за жалюзи его седовласую голову, внушавшую глубокое почтение. Этот-то каноник и определил пятнадцатилетнюю Марию Мойзес в пансион для девиц при монастыре святой Терезы, что в Браге; это произошло, когда скончались два члена семьи Арко де Баулье: судья и одна из сестер, та, что была крестной матерью девочки.

Что же касается доны Марии Тибурсии, не знаю, поверят ли мне, но мой долг — рассыпать жемчужины истины, не заботясь об их дальнейшей участи. Дона Мария Тибурсия пятидесяти семи лет от роду вышла замуж за некоего юнца, который изучал богословие и оказался столь бездарен, что предпочел дону Тибурсию с приданым в десять тысяч крузадо трудам великого Ларраги и возможности приобщиться к душеспасительной науке. Сей молодой человек слагал сонеты и мадригалы. Он знал в совершенстве символику цветов; но не ел их, в отличие от Ездры[181], единственного из людей, насколько мне известно, который в течение двух недель питался одними только цветами. «Manducabis solummodo de floribus»[182], — рек ему ангел; цветоед чувствовал себя хорошо и — добавляет Изидоро де Баррейра[183] — продержался на цветочном корме еще одну неделю. Аппетит у супруга Тибурсии вызывали не цветы, а бифштексы и молочные поросята, пирожки с мясом и яйцами, которые пекутся в Браге, и кровяные колбасы из Ароуки.

Судья хотел было объявить сестрицу невменяемой, но та, эмансипировавшись во всех отношениях, хоть и не показала братцу зубов за неимением оных, но улизнула из дому и пала в объятия своего барда и супруга, почти в беспамятстве от избытка целомудрия и жеманства.

Вторая сестрица, дона Мария Филипа, в разговоре с глазу на глаз даже оскорбила ее, сказав:

— Ты старая кляча, а рвешься замуж! Стыд потеряла! Поставь себе клеймо на лоб, полоумная!

После чего дона Мария Филипа написала завещание, отказав своей крестной дочери Марии Мойзес земли при ферме Санта-Эулалия на правом берегу Тамеги, оцененные в пять тысяч крузадо.

Опекун и наставник девочки, каноник Ботельо, пожелал пожить летом на ферме Санта-Эулалия, чтобы не без грусти воскресить в памяти те летние месяцы, которые в течение двух десятилетий он проводил там в обществе своего приятеля Теотонио и обеих сестриц — в минуты веселого настроения каноник звал этих сеньор карточными дамами, словно намекая, что годятся обе лишь на то, чтобы играть в шведскую биску. Мария, ставшая владелицей фермы, поехала вместе с каноником, решив не возвращаться в монастырь. Дело, которому она задумала посвятить жизнь, не подходило для монастырских стен. В обители ей не удалось бы осуществить странные, хоть и исполненные человеколюбия, планы, тревожившие ей душу с того времени, как крестная оставила средства, с помощью которых Мария могла привести эти планы в исполнение.

Сразу по прибытии на ферму Мария открыла канонику свое намерение: брать на воспитание подкидышей!

Каноник был человек добрый и сострадательный; но замысел этот показался ему столь необычен и странен для восемнадцатилетней девушки, что он высказал свое неодобрение весьма энергически. Каноник знал, что во Франции одна вдова, пожелавшая сохранить свое имя в тайне, открыла приют для подкидышей близ Сен-Ландри; ему было небезызвестно, что некая почтенная матрона, Изабелла Люйе, споспешествовала святому Венсану де Полю в его намерении создать приют для брошенных детей; но чтобы незамужняя юница пеклась о подкидышах — это казалось канонику занятием, мало совместимым с чистотой и неискушенностью столь ранних лет. Кроме того — каким способом могла оказать подкидышам помощь Мария Мойзес, девушка, у которой не было ни близких, ни родственников, ни помощников, ни достаточных средств? Брать их из приюта и растить у себя дома? Платить кормилицам, чтобы те давали им воспитание телесное, и гувернерам, дабы те давали им воспитание нравственное? Или учителям, которые обучали бы их наукам и ремеслам? Из каких воображаемых золотоносных жил черпать ей средства для осуществления этой утопической затеи, которую можно было бы счесть добродетельной, не будь она столь вызывающей?

Выслушав в молчании каноника, настойчиво требовавшего от нее объяснений, Мария Мойзес сказала просто:

— Я хочу оказывать подкидышам ту же милость, что была оказана мне самой.

— Но ты намерена сама их отыскивать?

— Вовсе нет; я уповаю на божественное провидение, оно само приведет их ко мне.

— Ты славная девушка, Мария, — заметил священнослужитель, — но ты с опозданием пришла в этот мир и не найдешь того, что ищешь, не те времена. Твори добро, но в меру сил своих; и не расходуй больше того, что дает тебе эта ферма. Триста двадцать алкейре кукурузы, четыре бочки вина и десять алудов оливкового масла — вот все твои доходы. Известны случаи, когда достояние приумножалось, и с твоим скромным достоянием, быть может, случится нечто подобное; но самое благоразумное — вести счет с помощью арифметики, которой я тебя выучил. Кто получает шесть конто в год, а расходует семь, через шесть лет останется при одном конто. А ты расходуй шесть, Мария, на добрые дела, на благотворительность, только шесть; и незачем тебе поощрять дурные нравы, беря на свое попечение детей, брошенных матерями.

— Да ведь и меня бросили, — проговорила Мария.

Как бы то ни было, не прошло и недели, а в доме Марии Мойзес уже нашли приют двое детей в самом нежном возрасте. Старый Франсиско Брагадас, ставший теперь управляющим при той самой девочке, которую он когда-то нашел в речке, рассказал ей, что мельничиха из Трофы, овдовевшая после гибели мужа, который тянул солдатскую лямку на Островах под началом брата его высочества дона Мигела, умерла «от живота», оставив сиротами и без куска хлеба двух малых детей.

— Видите, сеньор каноник, — сказала Мария, — двое уже есть.

— Да я бы за ними сам сходил, девочка, если бы не ревматизм.

— Так я пойду?

— Иди, Мария, иди… Верю я, что посылает их тебе само провидение. И заметь, что более достойны сострадания сироты, мать которых умерла у них на глазах, чем подкидыши, которые никогда ее не видели.

* * *

Девочка, которую Изабел, жена Брагадаса, кормила грудью в ту ночь, когда муж принес ей подкидыша, превратилась теперь в красивую девушку, и Мария любила ее как сестру. Хоть Жоакина и была бедна, к ней посватался зажиточный земледелец из Кавеса; свадьбу должны были сыграть по окончании сбора урожая, в день святого Михаила; но в ночь на 24 августа, когда в Кавесе празднуется день святого Варфоломея, разгулявшиеся паломники из Миньо повздорили с паломниками из Траз-ос-Монтес, в соответствии с варварской традицией сего религиозного празднества. В десять часов вечера началась перестрелка между противниками, которые залегли по обеим сторонам Тамеги. На рассвете возмутители спокойствия с карабинами на изготовку сошлись в рукопашной на мосту, и из двух храбрецов, павших со смертельными ранами на настил, один был жених Жоакины. Девушка застала его в агонии; она хотела броситься с моста в воду, и ее без сознания отнесли в дом ее жениха, где мать убитого стала ее выхаживать, перенеся на нее любовь, которую питала к сыну. Через несколько дней Жоакина вернулась в родительский дом. Мария Мойзес приготовила ей постель в комнате рядом со своей спальней и стала духовной ее сиделкой; но скорбь Жоакины все усиливалась, а в полупризнаниях, обращенных к благодетельнице, она все время возвращалась к мысли о самоубийстве.

Однажды ночью под влиянием нежных попечений Марии дочь Брагадаса решилась, и не столько из слов ее, сколько из слез Мария поняла, что честь Жоакины погибла, ибо отец ее ребенка уже не может снять с нее позор.

Мария Мойзес глядела на молочную сестру с великой грустью и страхом. Обстоятельства ее собственного рождения навели девушку на мысль, что дитя Жоакины ждет подобное же несчастье; Мария была так целомудренна, так набожна и чиста от природы, что неожиданное признание подруги причинило ей тайную боль. В сердце у нее были слова утешения, но они не сразу пришли ей на ум. Мария вышла от Жоакины опечаленная и в раздумье; заснуть она не могла. Поздно ночью она услышала скрип двери в комнате молочной сестры. Мария в тревоге выбежала из спальни, опасаясь, что несчастная девушка собирается покончить с собой. Комната Жоакины была пуста; Мария поспешила к дверям гостиной, и в тот же миг в гостиную вошла Жоакина. Мария обняла обезумевшую девушку, не пуская ее дальше, и проговорила:

— Куда ты?

Взгляд Жоакины был мутен и блуждал, как после долгих слез, завершившихся умоисступлением; прижавшись к сердцу той, кому поведала она о своей погибели и позоре, девушка пролепетала:

— Никому не говорите, из-за чего пошла я на смерть, отец мой плох здоровьем, коли узнает, умрет с горя.

— Говори тихонько, чтобы не услышал сеньор каноник, — сказала Мария, показывая на дверь, ведущую в комнату ее гостя. — Пойдем ко мне в спальню, Жоакина, и вспомни, что я — тот самый подкидыш, которого отец твой поднес к груди твоей матери, когда она выкармливала тебя. Пойдем; и если ты мне подруга, не плачь и не пугай меня.

* * *

В начале зимы Мария Мойзес стала готовиться к отъезду и попросила своих арендаторов отпустить вместе с нею Жоакину.

— Куда же вы поедете, сеньора? — спросил Брагадас.

— В Брагу, хочу провести там зиму в обществе моих монастырских подруг. А обоих сироток оставляю на ваше попечение, они уже могут ходить в школу. Обращайтесь с ними так, как вы всегда обращаетесь с детьми, оставшимися без матери, хорошо?

— Будьте покойны, но, сеньора, школа-то им на что? Я вон тоже читать не умею, велика важность! Прокормиться им нужно, само собой; выучиться читать — куда ни шло; но что самое для них первейшее — это привыкать к работе; пускай свиней стерегут, покуда не могут идти в горы со стадом, а там, глядишь, и за мотыгу пора браться, и за обжу сохи.

— Не хочу, сеньор Франсиско. Хочу, чтобы они пошли учиться, а там видно будет. Может быть, отправим их в Бразилию.

— Вот оно что! Сеньора, значит, за чтение! Хотите, чтобы они бразильцами заделались? Хороши же ваши дела! Если и дальше так пойдет, уж вы простите меня, но вы, сеньора, и сами знаете, каковы ваши достатки. Вы о том поразмыслите, что кукуруза в этом году почти что не дала початков, а на оливы ржавчина напала. Вина будет разве что на одну бочку, и то малую.

— Терпение. Нам и малышам хватит.

Следующей весной Мария и Жоакина вернулись на ферму. Когда арендатор увидел, что из экипажа выходит незнакомая ему женщина с ребенком на руках, он спросил дочь:

— А это еще что такое, дочка?

— Подкидыш, сеньора о нем позаботилась. Мы нашли его у нас во дворе, и сеньора не позволила нести его в приют.

— Сеньоре, конечно, виднее! — завел свою песню Брагадас, в значительной степени побуждаемый склонностью брюзжать, но при этом также и попечением о благосостоянии своей хозяйки. — Значит, она платит кормилице и кормит ее?

— А как же!..

— Ну, тогда конец! Эдак она все имение спустит. Лучше уж прямо объявить, что ферма, принадлежавшая роду Арко, превратилась в приют для подкидышей. Сеньору надо отдать под опеку, не то, глядишь, еще несколько лет, и останется ей только собороваться да в гроб.

— Она ведь слышит, отец.

— И пускай себе слышит.

— Ворчите, ворчите, дядюшка Франсиско, я не обижаюсь, — сказала Мария Мойзес с улыбкой. — Ну, умру я в бедности — что тут такого? Кончу тем, с чего начала. Рождался ли кто-нибудь в большей бедности, чем я? Не раскаивайтесь, что по вашей милости я стала хозяйкой этой фермы. Если я утрачу ее, дядюшка Франсиско, то потому, что пришлось мне поделиться добром со множеством неимущих; но мне все равно достанется самая лучшая доля, ведь давать куда приятнее, чем получать.

— Само собой, само собой, — иронически согласился Брагадас в своем холодном старческом эгоизме. — Вам, конечно, виднее, как поступить, сеньора. А я одно скажу — коли пойдет слух, что сеньора принимает подкидышей, они весь дом заполонят, словно язва египетская. Здесь у нас ведь края такие — в дом к вам больше детей набьется, чем в школу к учителю Фаррипасу в Санто-Алейшо. Здесь у нас сущий рай для всяких потаскушек… Перевелись отцы, что умели воспитывать дочерей лаской да таской…

Жоакина пошла прочь, едва сдерживая слезы, и Мария Мойзес своим уходом положила конец обличительной речи сурового отца, клеймившего испорченность нравов.

* * *

Летом 1835 года каноник Ботельо в последний раз гостил на ферме Санта-Эулалия.

— Я приехал проститься, — сказал он Марии Мойзес, — проститься с тобой и с этими деревьями, которые помню саженцами. Этот вяз, на коре которого еще видны буквы, я посадил своими руками двадцать три года назад. Его прозвали деревом каноника. Когда меня не будет, Мария, садись иногда на эту скамью из коры пробкового дуба и вспоминай своего старого друга. А чтобы ты могла еще на несколько лет сохранить свою ферму и владеть деревом каноника, знай, что я завещал поделить скудное мое достояние меж больницей для бедняков в Браге и тобою. Ты получишь четыре тысячи крузадо. Используй их на добрые дела, но не жертвуй крохами, которые прокормят тебя в старости. Милостыня — добро, но расточительство — зло, даже если оно прикрывается именем милосердия. Когда я буду спать вечным сном, приходи, Мария, время от времени посидеть на этой скамье и воскресить в памяти мой голос и слова.

* * *

Каноник Жоан Коррейа Ботельо скончался в 1836 году. И все же год этот ознаменовался превеликой радостью для Марии Мойзес: пророчество Франсиско Брагадаса сбылось, и за этот год божественное провидение привело к ней в дом трех подкидышей: трижды находила она их у себя во дворе. Этих младенцев, нищенски запеленутых в обрывки старых простынь и истертых байковых одеял, Бог посылал словно в утешение девушке, скорбевшей по своему благодетелю. Мария купала их, переодевала, носила крестить и выкармливала овечьим молоком, покуда не появлялись кормилицы. Кормилицы приходили из Баррозо и окрестностей, они были краснолицые, дородные, пышногрудые и широкобедрые. Старик Брагадас утверждал, что все это — бесстыдное мошенничество: они и есть матери подкидышей, а еще торгуются, требуют жалованья за то, что своих же детей будут выкармливать. И, разглагольствуя об испорченности нравов, он всегда делал исключение для своих дочерей, коих выставлял образцами добродетели. Жоакина слушала речь отца с сокрушенным сердцем; но боль и стыд с лихвой искупались радостью, которую испытывала она, лаская пухлого мальчугана, звавшего ее тетушкой.

По всем деревням и селам по обе стороны Тамеги, от Басты до Рибейрада-да-Пены и от Баррозо до Сервы, распространилась молва, что некая сеньора, весьма богатая и исполненная милосердия, принимает к себе в дом подкидышей. Молва донесла и прозвание сеньоры: прозвали ее святая Мойзес, нимало не заботясь о том, что до канонизации дело покуда не дошло. Приток подкидышей на ферму Санта-Эулалия невольно наводит на мысль, что чистота и добродетель одной женщины могут служить возбудителем для плодовитости других.

Марию стало тревожить опасение, что ей не справиться с подобным бременем. То и дело приходили ей на ум речи каноника Ботельо. Сидя в тени под вязом, она мысленно слушала его советы и молила Бога подсказать ей ответы на доводы священнослужителя и послать средства на воспитание десяти подкидышей, живших у нее в доме, да еще нескольких, которых она пристроила в другие места.

Дети мельничихи уже перебрались в Бразилию; мальчики ходили в школу; девочки воспитывались дома: Жоакина учила их рукоделию, а Мария — чтению и письму.

Наследства священника и доходов с фермы, которой старик Брагадас управлял, по правде сказать, прескверно, хватило, таким манером, на десять лет. То обстоятельство, что Мария слыла святой, позволяло всякого рода мошенникам считать ее придурковатой. Обманщики под личиной страдальцев стремились поживиться на ее милосердии. Пожертвования на церковные праздники, на мессы, на ореол из фольги для изображения одного святого, на ризы для статуи другого, вспомоществования для параличных из дальних краев, для болящих, нуждающихся в поездке на воды или к морю, для юнцов, отъезжающих в Бразилию, для безземельных крестьян, у которых сгорела — на самом деле или только на словах — хижина: никто не уходил из ее дома с пустыми руками.

— Да ведь я и сама небогата, — говорила она.

— На вас снизошла благодать Божия, Бог вам все дает, — отвечали просители, не сомневаясь, что она уже обращалась к помощи заимодавцев за сотней-другой мильрейсов под залог фермы.

Религиозные братства, которые ссужали ей деньги под проценты, просили у нее пожертвований на обновление убранства ризницы и лесу на стропила церквей.

Мария Мойзес была уже не в силах собственными средствами давать воспитание подкидышам, а потому она стала обращаться за помощью к людям состоятельным, прося у них не денег, но согласия взять на попечение кого-нибудь из ребятишек. Таким образом, аббат из Педрасы принял к себе в дом малыша по имени Алваро, побочного сына виконта де Ажилде, и оставил в наследство мальчику основательный куш, словно добродетель найденной на реке девочки из Санта-Алейшо обладала волшебными свойствами палочки фей.

* * *

В 1850 году, через тридцать восемь лет после отъезда из Португалии, вернулся в свое поместье Симо-де-Вила, что в Рибейра-да-Пене, Антонио де Кейрос-и-Менезес, вышедший в отставку в чине генерала бразильской императорской армии. Ему было шестьдесят лет. Он так и не женился, так и не обзавелся семьей, ни законной, ни побочной. На родину он приехал одиноким и, кроме преждевременной дряхлости и множества орденов, ничего из Бразилии не привез. Впрочем, в Португалии Антонио де Кейрос был богатым человеком. Отец его не смог изменить порядок наследования родовых поместий, передающихся по мужской линии, и даже назначенные им управители не обесценили богатых угодий, доставшихся по смерти отца сыну. Сестры были выданы замуж с небольшим приданым, и, когда корабли из Бразилии привозили вести о повальных горячках, эти дамы смутно радовались, уповая на то, что Господь в бесконечном своем милосердии позовет или уже позвал к себе их братца — генерала. Мужья их были дворянчики средней руки, неотесанные, угрюмые, из тех, что за недостатком средств вынуждены убивать кроликов, дабы убить время, а потому сестры посылали за старухой служанкой, и та гадала им на картах, нет ли надежды на наследство. Брат меж тем время от времени давал управляющему распоряжение уделить этим дамам толику от своих избытков.

Генерал приехал, никого не уведомив, и нашел пристанище в том самом доме, где увидел свет; глубочайшая скорбь овладела им, он даже пожалел, что возвратился на родину, ибо здесь с новой силой и новой болью нахлынули на него, раня в самую душу, воспоминания о Жозефе из Санто-Алейшо, скорбная тень которой сопровождала его всю жизнь.

Он навел справки о друзьях своей молодости: все были в могиле, за исключением Фернандо Гонсалвеса Пеньи, помещика из Темпорана, того самого, который по просьбе юного Антонио Кейроса послал хитрую старуху арендаторшу в Санто-Алейшо с поручением помочь Жозефе бежать из дому. Гонсалвес Пенья закончил юридический факультет и служил судьей в одном из кассационных судов королевства. Кейрос известил его письмом о своем приезде. «Приезжай, чтобы перед смертью я смог повидаться с другом юности», — писал он.

Гонсалвес Пенья поспешил приехать. Старики со слезами обнялись. Они узнали друг друга по голосу. Все остальное уже претерпело такие изменения, что могильным червям осталось немного работы. Антонио де Кейрос, которого судья помнил стройным юношей с девически тонкой талией и черными глазами, одухотворенными огнем страстной души, превратился в долгобородого седого старца с потухшим взором и изможденным лицом, дрожавшего от холода в просторном байковом шлафроке.

— Сколько лет ты не писал мне? — проговорил Гонсалвес Пенья.

— Тридцать семь. Я получил от тебя два письма, помеченные Коимброй, и сохранил их.

— Только два? Я написал больше; хотя ведь после смерти твоего отца зятья мне сказали, что среди бумаг покойного они нашли мои письма, где говорилось о той девушке из Санто-Алейшо. Твой отец был так всемогущ, что сумел подкупить почтмейстера из Вила-Поука-де-Агьяр. Но сдается мне, — продолжал юрист, заметивший волнение Антонио де Кейроса, — что сердце у тебя до сих пор кровоточит…

— До сих пор. Рана так и не зарубцевалась. Бедняжка стоит у меня перед глазами, такая же, какою я видел ее в последний раз тридцать восемь лет назад. О чем писал ты мне в этих письмах, которые я так и не прочел?

— Мне теперь и не вспомнить!.. Столько времени прошло… Помню только… погоди, дай мне собраться с мыслями… Да… я послал к ней старуху арендаторшу.

— Помню, и Жозефа обрадовалась и собиралась бежать в Эншертадо на следующий день; но в ту же ночь, двадцать седьмого августа тысяча восемьсот тринадцатого года, она утопилась.

— Да, помню… Так вот, в тех письмах, что до тебя не дошли, я сомневался, что то было самоубийство.

— Как? Значит, ее убили?!

— Лекарь, который осматривал труп, уже умер; я же уехал отсюда тридцать пять лет назад и никогда больше с ним не виделся; будь он жив, он помог бы мне припомнить… Погоди. Как старость изглаживает все из памяти! Да, одно обстоятельство… в реке нашли младенца…

— Что?!

— Погоди, Антонио, я боюсь потерять нить.

Гонсалвес Пенья закрыл лицо руками, ссутулился, покачивая головой, — и вдруг, порывисто вскинув голову, сказал:

— Прошлое словно оживает у меня перед глазами… Слушай, Кейрос, в ту самую ночь, когда бедную девушку при смерти вытащили из воды, один крестьянин, удивший рыбу, наткнулся на колыбель с младенцем, она плыла по течению, и младенец был жив. Когда я беседовал об этом с лекарем, он сказал, что, может быть, Жозефа и не помышляла о самоубийстве, а умерла, когда сразу после родов пыталась бежать к тебе с ребенком.

— Этого не может быть, — прервал его Антонио де Кейрос.

— Почему?

— Еще не подошло время родов.

— Так я и сказал лекарю, когда передавал ему то, что узнал из твоего письма, ведь в том письме из Лимоэйро ты писал мне, если я правильно помню, что до родов остался…

— Один месяц.

— Верно; но лекарь уверял, что роды начались преждевременно, достаточно было сильного душевного потрясения, радости, которую она испытала, узнав о плане бегства в тот момент, когда думала, что ты ее покинул. И погоди… еще одно обстоятельство… Моя старуха арендаторша побывала тайком на ферме, куда принесли младенца, и точно выяснила, что его нашли в ту самую ночь и что…

— Где находится эта ферма? — прервал генерал.

— Ох, друг мой! Этого я уже не могу сказать… Но погоди-ка, у старухи остались сыновья, и они до сих пор арендуют у меня те земли… Они, само собой, не раз слышали от нее про то чудо — как нашли младенца в плетеной колыбели… Я расскажу тебе все, что узнаю. О Кейрос, — воскликнул с пылом судья, — что, если ты обретешь теперь свое дитя!

— Я не обольщаюсь столь праздной мечтой, мой друг. Просто хотел бы надеяться, что смерть бедной девушки не была актом отчаяния; и ведь если поразмыслить, что могло бы толкнуть ее на самоубийство, Гонсалвес?

— Ну да, и моя арендаторша передавала мне, что девушка плакала от радости… Антонио, я вспомнил точно, в моих письмах к тебе я писал, что ребенок, может статься, и жив… Потому-то твой отец и утаил их от тебя… Как ты думаешь?

— Быть может, и так… Но какую новую боль рождает в душе у меня надежда! Надежда! На что мне надеяться, когда столько перемен свершилось за эти тридцать семь лет, не так ли, друг мой?

— Ты прав… Даже если тот младенец — твое дитя, что сталось с человеком, нашедшим его в Тамеге? А если человек этот уже умер? И что сталось с ребенком? Но знаешь, при всем том мне известны случаи и посложнее, а ведь их удалось распутать. Процессы по поводу наследства изобилуют фактами, которые кажутся вымыслом, в родословных немало такого рода историй.

* * *

На другой день генерал Кейрос де Менезес в первый раз со дня приезда вышел из своего хмурого родового гнезда и побрел, пешком и в одиночестве, к берегу Тамеги. Старики, завидя его издали, снимали шляпы и останавливались. Он тоже останавливался, просил собеседника надеть шляпу, спрашивал, кто он такой. С одними он в былые времена вместе охотился, другие были товарищами его детских игр и вспоминали проказы маленького фидалго. Генерал вспоминал имя каждого, давал щедрую милостыню нуждающимся и всем предлагал свою дружбу.

Выйдя на берег Тамеги, он увидел Островок и остановился. Там, притаившись в тополиной роще, поджидала некогда Жозефа будущего офицера. Знакомой ольхи с узловатым стволом и прихотливо изогнутыми ветвями уже не было. На этом месте стояла водяная мельница, и на воде покачивалась лодка перевозчика, привязанная к вытесанной из камня скобе, вмазанной в стену запруды.

В дверях появилась мельничиха и спросила, не нужно ли перевезти сеньора на тот берег.

— Перевезите.

Уже сидя в лодке, генерал осведомился, давно ли стоит здесь эта мельница.

— Да уже девять лет, мой сеньор. Была у меня прежде мельница выше по течению, да унесло паводком. Осталась я с двумя малыми ребятами без пристанища, и прокормиться нечем; да выручила меня покровительница всех бедняков. Вы, ваша милость, верно, знаете сеньору с фермы Санта-Эулалия?

— Не знаю.

— Тогда, коли не ошиблась я, вы не из здешних мест.

— Из здешних, но долго был в отлучке.

— Тогда другое дело, потому что на десять лиг вокруг все знают владелицу той фермы. Другой такой на свете нет. Одних подкидышей у нее в доме одиннадцать человек.

— Одиннадцать?

— Столько и есть, сеньор.

— Хорошо, что нашлась хоть одна святая в том краю, где столько матерей способны покинуть своих детей.

— Да что говорить, бесстыдниц на свете немало. В нашей-то части села на одну честную одна гулящая приходится, а вниз по реке так все — гулящие.

Генерал улыбнулся и сказал:

— Хорошо, что вы живете неподалеку от Острова, добрая женщина. Когда испорченность нравов станет всеобщей, вы сможете там укрыться.

— Вот-вот! Да ко мне зараза уже не прилипнет. Мне бы хлеба добыть для моих детей. У меня работы много, мне не до веселья. Вон лодка течь дала, а когда раздобуду новую, один Господь ведает. Покровительница наша обещала досок мне дать, да мне и идти-то к ней совестно.

— И не ходите. Завтра ступайте в усадьбу Симо-де-Вила, спросите там Кейроса, и будут вам деньги на новую лодку.

— Хвала Господу! Стало быть, ваша милость и есть сеньор генерал, что недавно к нам пожаловал?

— Прощайте, добрая женщина, приходите.

Генерал сошел на берег.

— Подождать вашу милость? — спросила мельничиха.

— Нет, я переберусь обратно по Каменному Броду, что близ Санто-Алейшо.

Берегом Тамеги Антонио де Кейрос дошел до холма, склон которого спускался к Эстеванову Проулку. Он устал и присел, отирая пот, на тот самый валун, к которому некогда Луис-мельник прислонил труп Жозефы. Генералу вспомнилось, что как-то раз июльским вечером они с Жозефой сидели на этом валуне. Внизу журчала вода, оплескивая ветви ив, квакали лягушки, и время от времени на поверхность реки выпрыгивал окунь с серебристым брюшком. Антонио Кейрос, казалось, приглядывался и прислушивался ко всему вокруг; но видел он только лицо Жозефы, слышал только ее голос, и платок его был влажен от слез.

Затем по каменистой крутизне Проулка он поднялся наверх в Санто-Алейшо и присел отдохнуть в церковном дворике. Его томила усталость. Из дома священника вышел, опираясь на палку, престарелый падре с требником под мышкой и сел в тени под платаном. Заметив незнакомца, он учтиво его приветствовал и пригласил к себе в дом.

— Вы приходский священник? — осведомился генерал.

— Да, сеньор. А вы, видимо, не с этого берега Тамеги?

— Нет, не с этого. И давно вы в здешнем приходе?

— Вот уже двадцать семь лет.

— Насколько можно судить, в вашем селении немало состоятельных землевладельцев.

— Есть очень богатые, семья Пиме́нтас, например, подполковник, майор в отставке, еще кое-кто.

— Если вам нетрудно, сеньор священник, раз уж вы столь любезны с приезжими, не могли бы мы совершить прогулку по этому селению, оно кажется мне весьма живописным.

— С превеликой охотой.

По пути священник называл имена владельцев лучших строений. Они подошли к развалинам большого крестьянского дома. Генерал, казалось, желал тщательно осмотреть и место и развалины.

— Здесь, — проговорил викарий, — жил один земледелец, умерший три года назад, когда ему было за восемьдесят. Его звали Жоан да Лаже. Он выпивал ежедневно пинту водки и дожил до столь преклонного возраста! Вот и верь после этого врачам! Об этом доме есть у меня одно весьма печальное воспоминание. Давным-давно это было!.. Около сорока лет назад… В тысяча восемьсот тринадцатом году, когда я доучивался в семинарии, пришлось мне присутствовать на отпевании одной бедной девушки, погибшей в водах Тамеги; одни говорили, что то было самоубийство, другие — что несчастный случай. Девушка была чудо как хороша. Помню я, умерла она в ночь, а похоронить пришлось наутро, смрад был невыносимый. Как могла смерть за несколько часов превратить ангельскую красоту в мерзостное гноище?

— Что же толкнуло ее на самоубийство?

— Не могу сказать с уверенностью, у меня есть лишь подозрения; да притом говорится в Священном писании: простите усопшим. Долг наш — молиться за них, а не требовать их к ответу.

Приходский священник, ведший эти речи, был тот самый отец Бенто родом из Повоа, который даже в пору молодости, столь жадной до чужих тайн, требовал, чтобы его собеседник, секретарь судьи, не пятнал злоречием неостывшего праха утопленницы.

Генерал воздержался от расспросов; падре, однако, прибавил:

— Развалины эти скоро исчезнут. Жоан да Лаже умер в бедности. Все, что у него было, он заложил казне и религиозным братствам. Жена его умерла с горя в доме своих родичей, где-то в Баррозо, а он после ее смерти проел и пропил тридцать тысяч крузадо. Один бразилец купил у него этот дом и угодья, они до самой реки тянутся; сейчас он сносит дом, хочет построить виллу. Пока еще цел верхний этаж, где была когда-то спаленка Жозефы. Оттуда я провожал тело покойной в церковь. Сдается мне, вас опечалила история бедной девушки, ваша милость, — сказал викарий, заметив, что старый генерал с трудом сдерживает слезы.

— Стариков разжалобить легко… Продолжим прогулку, сеньор викарий. Отсюда начинается спуск к Каменному Броду?

— Да, по этому Проулку; а затем нужно перебраться на выгон, что справа. Я вас доведу до того места, нам по пути: я собираюсь проведать одну болящую, которая живет на берегу реки.

Когда они вышли к Каменному Броду, генерал спросил:

— Вы никогда не слышали, сеньор викарий, историю про младенца, которого нашли здесь в реке, когда он плыл в колыбели по течению?

— Это было близехонько отсюда, в сотне шагов, там, где река образует заводь. Я очень хорошо помню, что младенца нашли в ту самую ночь, когда утонула Жозефа да Лаже. Это совпадение навело многих на всякого рода домыслы и догадки; но я осуждаю слишком поспешные выводы. Да в этих краях и всегда были грешницы, полагающие, что им удастся скрыться от ока божьего, если они утаят от людских глаз детей, которых обрекут участи подкидышей.

— Я слышал, что младенец остался в живых.

— Да, сеньор, младенец был здоровенький и сухой в своей ивовой плетенке, его нашел во время рыбной ловли крестьянин, что арендовал ферму Санта-Эулалия у семейства Валадарес. Все попытки узнать, кто мать, так ничем и не кончились.

— А человек, который нашел младенца, уже умер?

— Нет, жив; его фамилия Брагадас, и он родился в этом приходе. На днях, листая церковную книгу, я наткнулся на запись о его рождении: ему уже исполнилось восемьдесят. Но с ним приключилась удивительная вещь, точно в романе. Брагадас теперь арендует ферму у той самой сиротки, которую когда-то нашел!

— Как?! — вскричал Антонио де Кейрос.

— Ваше удивление понятно, сеньор мой; но вот вам чистая правда. Подкидыш оказался девочкой, и девочку эту взяли на свое попечение члены семьи Валадарес; при крещении ей дали имя Мария Мойзес, ибо она была найдена в реке, как святой законодатель евреев. Потом одна из сеньор Валадарес, крестная мать Марии, оставила ей по завещанию ферму Санта-Эулалия. Божье создание выросло сущим ангелом; ее зовут заступницей бедняков; она принимает к себе в дом всех сирот и подкидышей, которых посылает ей судьба, учит их, помогает им устраиваться в жизни…

— Мне кажется, — прервал генерал викария, — все обстоятельства свидетельствуют о том, что эта Мария Мойзес — дочь Жозефы… Вы со мною не согласны?

— Я уже говорил вашей милости, что спешить с выводами, порочащими добрую славу живых, — грех, хоть и простительный, но еще грешнее порочить покойников, которые не могут оправдаться. Нет у меня точных сведений… А когда у меня нет точных сведений, то и предположений я не строю. Кому бы ни приходилась дочерью Мария Мойзес, душевным складом она напоминает святых жен старого времени.

— Вы знаете ее, сеньор викарий?

— Ни разу не видел, но слышал, что лицо ее красотою достойно души и что по виду ей не дать более двадцати, хотя ей уже под сорок; да, к тому идет… Родилась она в тысяча восемьсот тринадцатом году, а сейчас тысяча восемьсот пятидесятый…

— Тридцать семь лет…

— Вот-вот, тридцать семь. Жаль, что скудость средств не позволяет ей развернуться так, как подсказывает сердце. В своей благотворительности она размахнулась шире, чем могла. Оказывала помощь всем несчастным, прислушивалась к голосу щедрости, а не благоразумия. В святом ослеплении не видела ограниченности своего скромного достояния. Доход от фермы невелик, да и арендатор, видимо, недоплачивает, а она с него отчетов либо не требует, либо довольствуется теми, что он сам соизволит ей представить, ибо он ее спаситель. Да и скудны доходы-то. Правда, один каноник из Браги — я знал его, святой был муж — оставил ей несколько тысяч крузадо, их надолго ей хватило, она на эти деньги и кормила сирот и подкидышей, и воспитание им давала. Деньги в конце концов все вышли, но душа святой жены не оскудела милосердием. Она ничего ни у кого не просит; но если узнает, что какой-нибудь фидалго, или богатый аббат, или бездетный вдовец готов взять у нее на воспитание сиротку или подкидыша, она тотчас пишет ему письмо и просит его из любви к Господу принять на себя заботы о бедном ребенке и поддержать его крохами со стола своего. И таким вот образом ей удалось пристроить нескольких; а другие, по слухам, перебрались в Бразилию, и дела их идут на лад.

— Стало быть, по вашим сведениям, сеньор викарий, Мария Мойзес теперь обеднела?

— Не скажу, что совсем обеднела, ибо высшее богатство есть благодать Божия; но нет сомнений, что она нуждается в средствах, чтобы продолжать свое святое дело; мне известно, что она задолжала разным монастырям свыше трех тысяч крузадо, а на дверях моей церкви вывешено объявление, гласящее, что тот, кто желает приобрести ферму Санта-Эулалия, пусть переговорит с ее владелицей. Имение хорошее, да никто не дает настоящей цены, потому что денег ни у кого нет; а у кого есть, те держат их под спудом, боясь революций, которые следуют одна за другой. Сторонники Косты Кабрала требуют денег, сторонники народной партии требуют денег, теперь вот поговаривают, что сторонники Салданьи собираются устроить шествие, потому что им тоже деньги нужны, а кто не состоит ни в одной из этих партий, должен платить всем трем сразу. Не знаю, с кем имею честь беседовать, но буду откровенен и вот что скажу: да приведет Господь к власти сеньора нашего и повелителя дона Мигела Первого, тогда, быть может, воспрянет Португалия.

Генерал почти не слушал; смутным гулом звучали у него в ушах неоспоримые доводы, которые безобидный священник из селения Санто-Алейшо приводил в пользу сеньора дона Мигела. Антонио де Кейрос был во власти лихорадочного волнения: внезапное возвращение надежды растревожило его душу; он испытывал ту не подвластную разуму радость, какую испытываешь в блаженном сне, и в этой радости, словно в приснившемся блаженстве, было что-то нереальное и безмерное. Он обнял священника и пригласил к себе в гости, на тот берег Тамеги.

— Но я не знаю, с кем имею честь говорить, — начал священник.

— Я Антонио де Кейрос-и-Менезес из поместья Симо-де-Вила.

— Святое небо! — воскликнул викарий. — Так вот с кем я беседовал!.. Но разве вы не были в Америке, ваше превосходительство?

— Был; вернулся неделю назад.

— Я знал вас мальчиком, сеньор Кейрос! Мы ведь с вами однолетки, в тысяча восемьсот девятом году даже проучились вместе несколько месяцев в Вале-де-Агьяр, мы оба изучали там латынь у отца Симана в ту пору, когда вы готовились к духовному поприщу, прежде чем избрать военное. Может быть, вы припомните Бенто Фернандеса, родом из Повоа.

— Бенто Фернандес… — повторил генерал.

— Которого вы, ваше превосходительство, и другие озорники звали «Beatus Benedictus, ora pro nobis»[184].

И добрый старик заливался радостным смехом; но вдруг на лице его появилось выражение серьезное и многозначительное, и он проговорил, понизив голос:

— Теперь мне стало понятно, почему на глазах у вас выступили слезы, когда мы с вами смотрели на бывшую комнату Жозефы, где она жила и где обряжали ее в саван. Ваше превосходительство, вы ищете свою дочь? Вы подозреваете, что Мария Мойзес — ваша дочь? Так оно и есть, можете быть уверены, что так и есть.

— Так я могу быть уверен? Уверен? Подумайте, что говорите вы мне, сеньор викарий! — воскликнул генерал, сжимая ему обе руки в неудержимом порыве восторга.

— Я рад, что вижу вас во власти чувства, ясно показывающего, что вы были несчастны и никогда не забывали бедную Жозефу. Господь простит меня, если я сейчас нарушу тайну исповеди; но при подобных обстоятельствах было бы нелепо следовать букве правила, ибо держать вас в неведении значило бы помешать вашему счастью и счастью вашей дочери. Сеньор Кейрос, когда вы просили викария из Санта-Мариньи тайно обвенчать вас с Жозефой, вы сообщили ему, что Жозефа беременна…

— Так оно и было.

— Викарий донес вашему отцу о вашем благом намерении. Из этого воспоследовало ваше отбытие в столицу, а затем тюремное заключение. Викарий, полагая, что подает добрый пример, рассказал мне обо всем, им содеянном. Таким образом, я узнал тайну, которой никому никогда не открывал, хотя она и стала известна из-за нескромности лекаря и темпоранской арендаторши. Я сомневался, что Жозефа уже была матерью, когда она то ли утонула, то ли утопилась; но в тысяча восемьсот семнадцатом году я был назначен приходским священником в приход Санта-Мария-де-Ковас-де-Баррозо, где жила в доме у своих братьев мать Жозефы. Эта женщина периодически впадала в умопомешательство, но, когда к ней возвращалось сознание, ей становилось еще горше, ибо она непрерывно оплакивала дочь. В тысяча восемьсот восемнадцатом году меня позвали ее исповедать; то было ровно за сутки до ее смерти. В ту пору умирающая была в здравом уме и твердой памяти; и она поведала мне, заливаясь слезами, что Жозефа на исходе дня, ставшего днем ее смерти, родила ребенка. Я спросил, мальчик то был или девочка, ибо вспомнил, когда и при каких обстоятельствах нашли Марию Мойзес. Мать Жозефы отвечала, что не знает, но уверена, что Жозефа бежала из дому не одна, а с ребенком, потому что после смерти дочери она пошла в ее комнату и нашла там на полу свертки, лежавшие обычно в плетеной колыбели, а самой колыбели не нашла. Я спросил умирающую, не слышала ли она о том, что в ту самую ночь на реке нашли девочку в плетеной колыбели; она отвечала, что, когда обнаружила исчезновение колыбели, потеряла сознание, а когда пришла в себя, поспешила укрыться в доме у своих братьев и сама не знает, что было с нею потом, ибо у нее не осталось никаких воспоминаний об этой поре, да и позже были у нее периоды, о которых она ничего не помнит. У меня, — заключил викарий, — нет никаких сомнений в том, что Мария Мойзес дочь Жозефы.

Генерал прижал к груди отца Бенто, облобызал его седины и вскричал с ребяческой радостью:

— Нас обоих ждет блаженная старость… Я проживу еще много лет, и отец Бенто, мой соученик, будет моим капелланом и духовным наставником моей дочери в ее добрых делах!

* * *

На другой день Антонио де Кейрос-и-Менезес в сопровождении судьи Фернандо Гонсалвеса Пеньи и судебного нотариуса перебрался через Тамегу и сошел на берег около фермы Санта-Эулалия. Пришедшие громко позвонили в колокольчик, висевший на воротах.

Франсиско Брагадас, который полеживал на гумне брюхом кверху и грел на солнышке свои восьмидесятилетние кости, заслышав звяканье колокольчика, сказал одному из внуков:

— Поди взгляни, кто там. Что, коли еще один подкидыш? Я все жду, когда народ до того распустится, что их начнут приносить среди бела дня!

Ворота растворились, вошли три господина. Франсиско заслонил рукою глаза от солнца, приглядывась к сеньорам, которые приближались к нему по аллее из буков и вязов, и спросил себя: «Может, хотят проверить, не описана ли уже наша ферма?» Он встал, опершись на толстую дубовую палку, и осведомился:

— Что вам угодно?

— Этот вот сеньор желает купить ферму, — сказал нотариус.

— Пойди оповести сеньору, парень, — приказал Брагадас внуку с глубокой печалью и добавил: — Ферма пойдет не меньше чем за десять тысяч крузадо.

— Десять тысяч крузадо! — повторил ошарашенно нотариус. — При закладе ее оценили в шесть.

— И слушать не хочу; на то и заклад; десять тысяч крузадо — и выплатить их сеньоре чистоганом, — пробурчал старик.

— Вы, почтеннейший, и есть сеньор Франсиско Брагадас? — осведомился генерал.

— Он самый, к вашим услугам. А вот вас я не знаю.

— Это сеньор генерал Кейрос из поместья Симо-де-Вила, — пояснил нотариус.

— Вон оно что! Помню вас совсем юнцом, в таком же вы были возрасте, как вон тот мой внук. Мы с вами частенько вели беседы на реке! Я с бреднем похаживал, а вы с Островка на удочку удили. Очень вы сдали, ваша милость, а вы ведь не так уж стары. Кто стар, так это я: дважды по сорок да годик сверх того.

Тут вернулся внук Брагадаса и сообщил, что сеньора просит пожаловать к ней в гостиную.

Поднимаясь по лестнице, Кейрос опирался на руку Гонсалвеса Пеньи и говорил ему вполголоса:

— Ни водном бою, ни при Ресифье, ни при Лиме[185], не чувствовал я такого упадка духа. Битвы, совершающиеся у нас в сердце, мучительней всего. Я поздно изведал эту истину.

— Мужайся! — подбодрил его судья.

Вскоре после того, как они расположились в гостиной, вошла Мария Мойзес. Все встали, но генерал еле держался на ногах. Он только поклонился и сел, пробормотав нечто неразборчивое.

Мария была высокого роста, ладного сложения, белокура и хороша собой, как Жозефа из Санто-Алейшо; но красота ее была более господской, не столь пышущей красками здоровья, солнечным теплом и чистым горным воздухом. На нее наложили отпечаток годы, проведенные в монастыре, и долгая жизнь в четырех стенах, от которой цвет лица блекнет, но зато приобретает пленительную нежность, свойственную аристократическому типу красоты.

Как бы то ни было, она была портретом матери, но портретом, облагороженным кистью художника, который недолюбливал яркие и живые краски сельских красавиц; это была Жозефа из Санто-Алейшо, в течение целого десятилетия вдыхавшая зимой воздух театра Сан-Карлос, а летом миазмы лиссабонских бульваров.

Вот почему генерал, который в ожидании дочери не пытался предугадать заранее, какова она с виду, был захвачен врасплох, и ему почудилось, что перед ним Жозефа. Чтобы прервать затянувшуюся паузу, судья сказал, что его друг, сеньор генерал Кейрос де Менезес желает купить ферму Санта-Эулалия.

— Десять тысяч крузадо, — повторил Франсиско Брагадас, который уже стоял в дверях, прислонившись к косяку.

— Поскольку владелица фермы здесь, то сеньора обойдется без посредника, — заметил нотариус.

— Мой арендатор говорит правду, — подтвердила печально и нерешительно Мария Мойзес. — Я не отдам ферму дешевле чем за десять тысяч крузадо.

Нотариус уже собирался возразить ссылкой на закладные, но генерал, знаком попросив его промолчать, спросил дону Марию:

— Если я соглашусь дать требуемую сумму, можем ли мы сегодня заключить сделку? Я привел сеньора нотариуса, чтобы он составил купчую по всей форме.

— Мне нужны бумаги, подтверждающие право собственности на ферму, — сказал нотариус.

— Сейчас принесу… Так, стало быть, — обратилась Мария к генералу, колеблясь и с явным огорчением, — ваша милость хочет переселиться на ферму безотлагательно?

— Вовсе нет. Я просто хочу купить ее… Потом…

— Дело в том, что тут у меня большая семья, дети, которые здесь выросли и воспитываются.

— Я хотел бы их видеть, — сказал генерал с полными слез глазами.

— О, пожалуйста, сеньор генерал! — обрадованно вскричала Мария. — Дядюшка Брагадас, передайте Жоакине, чтобы она прислала сюда малышей.

— Всю шайку? — спросил старик. — Ну и гам же они здесь поднимут, — проворчал он, неохотно направляясь выполнять распоряжение госпожи.

— Насколько я могу судить, вам грустно расставаться с вашей фермой, сеньора дона Мария, — сказал Антонио де Кейрос.

— Я, можно сказать, родилась здесь или хотя бы здесь нашла пристанище и любовь крестной матери, которая вырастила меня и оставила мне из милости в наследство это имение, потому что у меня ничего не было. Я подкидыш и всегда хотела поделиться добром, полученным от моих благодетелей, с обездоленными детьми, не знающими ни отца, ни матери. К несчастью, мне не хватило средств. Я заложила ферму и теперь вынуждена продать ее, потому что проценты высокие и рано или поздно все мое имение перейдет к монастырям. Если я продам ферму за десять тысяч крузадо, то выплачу долги, составляющие пять с чем-то тысяч, а на оставшиеся деньги смогу еще несколько лет кормить моих сирот.

В этот миг в гостиную вошли гуськом тринадцать ребятишек обоего пола. Мальчики были в одинаковых одежках из темного тика, девочки — в платьицах из ситчика в синюю полоску. Старший, одиннадцатилетний мальчик, опирался на костыли: у него не было одной ноги; но он казался веселым и довольным и улыбался глуповатой улыбкой. Поздоровавшись с присутствующими, он попятился к остальным детям.

— Этот увечный мальчуган учит остальных читать; он очень смышленый и во многом помогает мне, — проговорила Мария и добавила: — Сейчас принесу бумаги.

— Это не к спеху, моя сеньора. Бумаги подождут, — сказал генерал. — Господин нотариус составит купчую, а я посмотрю, каков вид из этих окон.

И, подойдя поближе к судье, он шепнул ему:

— Мне не хватает воздуху.

— Сеньор генерал, — обратилась к нему Мария Мойзес.

— Слушаю вас, сеньора.

— Если вы, ваша милость, захотите отдать эту ферму в аренду, прошу вас, пусть арендатором останется этот бедный старик, у него много детей и внуков.

— Хорошо, моя сеньора, — отвечал генерал голосом, дрожавшим от слез.

— Я обязана ему жизнью… Это он…

— Ну ладно, ладно, — прервал Брагадас, вытирая рукавом глаза.

— Это он нашел вас в реке, — договорил за Марию генерал.

— Так и было.

— В ивовой колыбели, — прибавил Антонио де Кейрос.

— Которую я храню до сих пор, — отвечала она, улыбаясь, — ибо это все, что досталось мне в наследство от родителей; по крайней мере, возможно, что эта корзинка была в руках у моей матери.

— Просто не верится, что такой кораблик мог держаться на воде, — заметил судья.

— Очень плотное плетение, — пояснила Мария. — Я даже делала опыты: укладывала моих подкидышей в эту колыбель и опускала на воду, и колыбель держалась на воде. Угодно вам взглянуть на нее, милостивые сеньоры?

— Да, хотелось бы, — проговорил генерал.

— Принеси колыбель, Жоакина.

— Подойдите-ка поближе, почтенный Брагадас, — сказал генерал. — Вы мой арендатор, и мы с вами поладим, не сомневайтесь.

— Видите ли, сеньор, я-то предпочел бы остаться при моей хозяйке, — сказал старик.

— Я уже не хозяйка вам, дядюшка Франсиско, но буду всегда вашим верным другом. — И Мария Мойзес обняла старика, а тот встряхнул головой, сдерживая рыдания.

Принесли колыбель. Генерал рассматривал ее с крайним вниманием; заметив заинтересованность фидалго, Мария Мойзес улыбнулась и проговорила:

— Колыбель моя очень старенькая; когда я гляжу на нее, то понимаю, что мне уже много лет…

— Эту колыбель держала в руках ваша мать, — сказал генерал.

— Может быть, — отвечала Мария, — но кто знает? Возможно, мать и не видела меня… Трудно поверить, что она могла собственноручно предать меня на волю течения…

* * *

Купчая была закреплена.

Судья Гонсалвес Пенья выложил десять тысяч крузадо в золотых соверенах на стол, на котором нотариус уже разложил все составленные им документы.

— Вот условленная сумма, — сказал Кейрос. — Доходы от фермы сеньор Франсиско Брагадас будет выплачивать, как прежде, милосердной матери сирот.

— Моей хозяйке?! — вскричал старик.

— Вашей хозяйке.

— Да пребудет с вами в жизни и смерти сонм ангелов, сеньор генерал! — воскликнула Мария.

— Сонм ангелов — это слишком много, — отвечал Антонио Кейрос. — Мне довольно, если в жизни пребудет со мною один-единственный ангел, и хочу я, чтоб этот ангел не покинул меня и в смертный час. — И, взяв Марию за руки, он продолжал: — Если в смертный час мне будут светить глаза твои, Господь призовет меня к себе — не за мои заслуги, а за добродетели моей дочери. Будешь ты тогда молить бога за отца своего, Мария?

— Я? Иисусе, я — ваша дочь! — воскликнула она, судорожно сжимая руки.

Отец поцеловал ее в лоб.

Мария упала на колени, схватившись за руки отца; и все — и старые, и малые — преклонили колена, охваченные экстазом и трепетом под электризующим действием этого возвышенного мгновения.

Томас Рибейро, если в сердце у тебя осталась хоть одна слеза, вообрази эту картину и опиши ее, если можешь, а я не могу и не хочу, ибо последнее слово моды в повествовательном жанре состоит совсем не в том, чтобы живописать, пользуясь готическим колоритом романтиков, трогательные сцены, от которых в душе вспыхивает искра восторга. Сейчас модно живописать лишь гангренозную плоть, сгущая красно-фиолетовые тона язв и зеленоватые тона разложения, столь характерного для современности. Литераторы воспевают трупную зелень, а литературные произведения — гниль.

Примечания

1

Cartas de Camilo Castelo Branco, v. 11, 1923, р. 57.

2

Franca Jose-Augusto. O romantismo em Portugal, v. 3, 1974, р. 649.

3

Цит. по: Franca Jose-Augustino. O romantismo em Portugal, v. 3, 1974, р. 688.

4

Франсиско Мануэл де Мело (1606–1666) — видный португальский историк, поэт, драматург. «Эпанафора» — излюбленная им форма исторического повествования. В «Любовной эпанафоре» рассказывается об открытии острова Мадейра четою влюбленных.

5

Мария I (1734–1816) — королева Португалии (1777–1816).

6

Двадцать лет назад современник события рассказывал мне историю следующим образом. Была Страстная пятница. Маркос Ботельо, брат Домингоса, присутствовал на торжественном богослужении в церкви святого Франциска, причем находился напротив дамы, в которую был влюблен и которая была ему неверна. В той же церкви был один прапорщик от инфантерии, сердце и взоры коего стремились к той же особе. Маркос сумел совладать с ревностью до конца службы. При выходе из церкви он приблизился к офицеру и вызвал его на поединок. Прапорщик обнажил шпагу, дворянин — рапиру. Они довольно долго бряцали оружием весьма искусно и бескровно. Секундантам удалось было примирить их, но тут Луис Ботельо, третий брат Маркоса, выстрелил из карабина прямо в грудь прапорщику и убил его наповал; произошло это в самом начале улицы Жого-да-Бола. Убийца остался на свободе, поскольку получил от короля помилование. (Примеч. автора).

7

Жозе Маскареньяс герцог де Авейро (1708–1759) — глава заговора против португальского короля Жозе I (1714–1777), правившего с 1750 г., отца королевы Марии I, организатор покушения на его жизнь (1758). Участники покушения были казнены.

8

Педро III (1717–1786) — король Португалии с 1777 г., брат Жозе I и супруг Марии I.

9

Луис де Камоэнс (1524–1580) — великий португальский поэт, создатель эпической поэмы «Лузиады».

10

Бернардин Рибейро (1482(?) — ум. до 1545) — видный португальский поэт и прозаик.

11

Caldeirao — котел (португ.).

12

Литейра — средство передвижения, широко распространенное в Португалии вплоть до середины XIX в.: крытый кузов без колес с двумя парами оглобель, спереди и сзади, в которые впрягали мулов или ослов.

13

…во времена дона Диниса… — король Динис I (1261–1325) правил Португалией с 1279 г. Был одаренным поэтом, основал Коимбрский университет.

14

«…во дворцах Мафры и Синтры, Бемпосты и Келуша». — Речь идет о королевских загородных резиденциях, славившихся красотой и роскошью.

15

…доказательство… душевной болезни государыни доны Марии I. — В середине восьмидесятых годов Мария I сошла с ума, и правителем стал инфант Жоан, в 1792 г. получивший звание принца-регента.

16

Это особняк на улице Пьедаде, принадлежащий ныне доктору Антонио Жирардо Монтейро (примеч. к 1‑му изд.).

17

…брак Венеры и Вулкана. — Венера, богиня любви, была женою Вулкана, бога огня и кузнечного ремесла, хромого и безобразного. Вулкан, подозревавший Венеру в неверности, поймал ее и бога войны Марса в искусно сплетенную сеть.

18

Проведор — в чиновничьей иерархии Португалии конца XVIII — начала XIX в. лицо, возглавляющее какое-либо благотворительное заведение, а также государственный чиновник, ведающий поставками.

19

…ко временам Алмакаве… — Алмакаве — пригород Ламего; в 1143 г. в церкви Алмакаве собрались на совет ратники будущего первого короля Португалии Афонсо Энрикеса (1110–1185), а в 1147 г. он объявил Португалию независимым королевством.

20

Коррежидор — в Португалии конца XVIII — начала XIX в. крупный государственный чиновник с губернаторскими функциями.

21

Матамор (от исп. mata moros — «тот, кто убивает мавров») — прозвище солдата-фанфарона, мнимого храбреца, часто фигурировавшего в европейских комедиях XVII в. (например, в комедии Пьера Корнеля «Иллюзия»).

22

…принадлежали, разумеется, к молодому поколению. — В 1801 г. несколько студентов были исключены из Коимбрского университета и брошены в монастырскую тюрьму как «еретики, деисты, натуралисты, энциклопедисты, поборники терпимости, догматики и вероотступники».

23

Антонио Араужо де Азеведо, впоследствии граф да Барка (1784–1817) — португальский государственный деятель. Жоан де Браганса герцог де Лафоэнс (1719–1806), основатель Португальской Академии наук, был в описываемое время главнокомандующим португальской армии.

24

…подписал позорный мирный договор в Бадахосе… — Договор этот был подписан 6 июня 1801 г. и завершил испано-португальскую войну, инспирированную Францией.

25

Оноре Габриэль Рикети Мирабо (1749–1791), Жорж Жак Дантон (1759–1794), Максимильен Робеспьер (1758–1794), Камиль Демулен (1760–1794) — деятели Великой французской революции.

26

Луи Сен-Жюст (1767–1794) — сторонник М. Робеспьера, видный оратор, один из организаторов побед революционной армии над интервентами в период якобинской диктатуры.

27

Фидалго — дворянин.

28

Кавалейро — кавалер, вежливое обращение к дворянину.

29

Коутиньо де Кастро-Дайре — типичная многосоставная дворянская фамилия: к основной («родовой») присоединено название поместья.

30

Менина — девушка, барышня (португ.). Это слово использовалось также как почтительное обращение к молодым незамужним женщинам и «менино» — обращение к молодому дворянину.

31

Местре — мастер (португ.) — почтительное обращение к ремесленнику.

32

…платком из Алкобасы. — Старинный португальский город Алкобаса поныне славится своими платками и столовым бельем.

33

Крузадо — старинная португальская монета с изображением креста, золотая или серебряная.

34

Арроба — португальская и испанская мера веса (= 15 кг.)

35

Дионизия да Имакулада Консейсан. — К имени, принятому в монашестве, присоединяется по традиции имя святого или культовое понятие; так, Imaculada Conceicao (португ.) означает «Непорочное Зачатие». В сопоставлении с характеристикой этой монахини имя ее звучит иронически, что подчеркивается ниже фривольной ласкательной кличкой «Нини».

36

Аррател — старинная мера веса (= 459 г.).

37

Винтен — старинная португальская медная монета достоинством в 20 рейсов (мн. число от «реал» — старинная мелкая монета).

38

Мильрейс — старинная португальская монета достоинством в тысячу рейсов.

39

Алмуд — старинная мера жидкостей (около 32 л.).

40

Эту фразу доны Риты разъясняет запись о рождении Симана, которая сейчас лежит у меня перед глазами благодаря любезности Эркулано Энрике Гарсиа Камило Гальярдо, настоятеля собора Богоматери Всепомогающей, книга 14, лист 159. Запись гласит: «Второго дня мая месяца года 1784 его преподобие отец священник Жоан Домингес Шавес соборовал Симана, каковой был окрещен дома ввиду опасного для жизни недуга его преподобием братом Антонио де Сан Пелажио и т. д.». (Примеч. автора.)

41

Дезембаргадор — старинное название членов коллегии Кассационного суда либо коллегии Верховного Королевского суда.

42

Этот роман написан был в одном из теснейших карцеров тюрьмы Кассационного суда в Порто, при свете, который едва пробивался сквозь решетку и который сводили на нет тени, отбрасываемые сводами. Год милостью Божией 1861. (Примеч. автора.)

43

…родом… «грозных Албукерке», о которых говорил Луис де Камоэнс… — Имеется в виду знатный род, к которому принадлежал Афонсо де Албукерке (1453–1515), знаменитый португальский мореплаватель. О «грозном Албукерке» упоминается в четырнадцатой октаве первой песни поэмы Камоэнса «Лузиады», а также в сороковой и сорок пятой октавах десятой песни (но без эпитета).

44

…не с пальмовою веткой мученика во длани… — По традиции христианские мученики изображаются с пальмовой ветвью в руке.

45

Жоан Баптиста да Силва Лейтан виконт Алмейда Гарретт (1799–1854) — известный португальский писатель и общественный деятель. В его драме «Брат Луис де Соуза» (1844) одна из героинь пьесы, Мария, узнав, что брак ее родителей по роковому недоразумению оказался незаконным, умирает, как сама она говорит, «от стыда».

46

«А уж в наши дни!..» Поведаю вам, читатели, о достопамятном случае, героем коего стал некий нынешний философ; единственного этого случая мне было довольно, чтобы составить себе представление о человеке. Нынче (21 сентября 1861 года) был я в конторе знаменитого адвоката Жоакина Марселино де Матоса, и вот является один клиент с такого рода сообщением: «Сеньор адвокат, я лавочник с улицы такой-то; моя жена украла у меня восемьсот мильрейсов и бежала с любовником в Виану. Хочу выяснить, могу ли я возбудить дело и получить обратно деньги». — «Вы можете возбудить дело, — отвечал адвокат, — если у вас есть свидетели. Вы хотите возбудить дело о нарушении супружеской верности?» Жалобщик в ответ: «Я деньги свои вернуть хочу». — «Но, — замечает юрисконсульт, — вы можете возбудить дело и против него, и против нее: против нее — по обвинению в неверности, а против него — в укрывательстве краденого». — «И получу денежки?» — «Как сказать. Я ведь не знаю, остались ли у него деньги. Знаю только, что ее обвинить в воровстве вы не можете». — «А мои восемьсот мильрейсов?!» — «О сударь, разве безразлично вам, что жена ваша сбежала и не возвращается?» — «Безразлично, сеньор адвокат, дьявол с ней, я денежки свои хочу». — «Так возбудите дело против обоих, там видно будет». — «Стало быть, неизвестно, получу ли денежки?» — «Точно неизвестно: возбудим дело, а там поглядим, удастся ли полиции схватить вора с вашими деньгами». — «А что, как у него уже нету?» — вопрошает супруг в унынии. «Если денег уже нет, вы, сеньор, отомстите ему, возбудив дело о нарушении супружеской верности». — «А расходы будут?» — «Будут, но зато отомстите». — «Я, сеньор адвокат, одного хотел — деньги мои вернуть, а жена пускай отправляется на все четыре стороны, ей пятьдесят стукнуло». — «Пятьдесят стукнуло! — воскликнул юрисконсульт. — Вы уже отомстили любовнику, сеньор! Ступайте домой и не затевайте тяжб, ему куда хуже, чем вам!» (Примеч. автора).

47

Солор. — Возможно, речь идет о Соло (ныне Суракарта), городе в Индонезии на острове Ява, на реке Соло. Мариана путает: португальские колонизаторы уже в начале XVII в. были вытеснены из Индонезии голландской Ост-Индской компанией, к середине XVIII в. захватившей почти всю Яву.

48

…добился от принца-регента… — Имеется в виду инфант Жоан (1767–1826), с 1792 г. регент при Марии I, затем король Жоан IV (1816–1826).

49

…черпаки нории… — Нория — черпаковый подъемник, подъемная машина — бесконечная цепь с укрепленными на ней черпаками.

50

Когда я писал эту книгу, башенка еще существовала. Теперь на том месте либо поблизости находится танцевальный зал, где в праздничные дни отплясывают моряки и дамы соответствующего пошиба. (Примеч. автора).

51

…как у Жау, когда он глядел на автора «Лузиад»… — Имеется в виду эпизод из поэмы Алмейды Гарретта «Камоэнс» (1825). Жау — преданный слуга Камоэнса.

52

Она скончалась в 1872 г. (Примеч. автора).

53

Антонио да Коста (1824–1892) — португальский писатель, политический деятель и юрист.

54

Байша — фешенебельный район Лиссабона, где расположены самые дорогие магазины.

55

Франсиско Са де Миранда (1481 — ок. 1558) — выдающийся португальский поэт и драматург.

56

Здесь и далее перевод стихов А. Косс.

57

Лима — река в Португалии.

58

Диого Бернардес (XVI в.) — известный португальский поэт, автор сборника эклог и писем под названием «Лима» и сборника сонетов, элегий и од под названием «Цветы Лимы».

Стихотворные цитаты взяты из книги Диого Бернардеса «Лима».

59

Апостол Лука, по преданию, был живописцем.

60

Уильям Генри Фокс Толбот (1800–1877) — зачинатель английской фотографии.

61

Турдетанское племя — то есть жители Турдетании, старинной области Пиренейского полуострова.

62

Бартоломеу дос Мартирес (1514–1590) — архиепископ Брагаский, церковный писатель и знаменитый проповедник.

63

Жорж Кювье (1769–1832) — выдающийся французский натуралист.

64

Цитируется поэма Алмейды Гарретта «Камоэнс» (песнь IV).

65

…эпический стихотворец. — Имеется в виду великий португальский писатель Луис де Камоэнс (1524–1580). Ниже цитируется его знаменитая эпическая поэма «Лузиады» (песнь IX).

66

Виконт Жоан Антонио де Журоменья (1807–1887) — португальский писатель и видный исследователь творчества Камоэнса.

67

Святой Петр Брагаский (XVI в.) — причисленный к лику святых первый архиепископ Брагаский.

68

Гонсало Мендес — португальский государственный деятель XIII в.

69

Здесь: вот оно! (лат.)

70

Кастальский источник — источник на Парнасе, обладающий чудодейственным свойством осенять всякого испившего из него поэтическим вдохновением (греч. миф.).

71

Разбитые, измученные (фр.).

72

Хосе де Эспронседа (1810–1842) — знаменитый испанский поэт-романтик.

73

Жерар де Нерваль (1808–1855) — известный французский поэт.

74

Мариано Хосе де Ларра (1809–1837) — испанский писатель, критик и публицист.

75

Александр Бэйн (1818–1903) — англо-шотландский философ, известный главным образом своими работами в области психологии.

76

Три волхва. — Согласно Евангелию от Матфея (гл. II), трое волхвов (восточных мудрецов) пришли поклониться младенцу Иисусу. Католическая церковь причислила их к лику святых и установила праздник Трех волхвов.

77

Сто́ла — длинная полоса материи, надеваемая католическим священником на плечи так, чтобы оба ее конца висели спереди.

78

Лазаристы — члены конгрегации, основанной в XVII в.

79

…обращает в бегство трех врагов души, особливо первого. — Возможно, речь идет о трех первопричинах греха, упоминаемых в Первом соборном послании св. апостола Иоанна Богослова (II, 16): похоть плоти, похоть очей и гордость житейская.

80

Они были участниками… войны против узурпатора… — Речь идет о короле Мигеле, незаконно захватившем португальский престол (1828 г.) в обход прав своей племянницы, королевы Марии.

81

…затем снова взялись за оружие в 1846 году… — Речь идет о восстании, которое было вызвано антинародной политикой правительства. С помощью английской эскадры и испанского вспомогательного корпуса правительству удалось разгромить повстанцев.

82

Макдоннелл — шотландский офицер, участник политической борьбы в Португалии в 1833–1840 гг.

83

Геркулес Фарнезский — колоссальная статуя Геркулеса, украшавшая дворец, принадлежавший знаменитому итальянскому герцогскому роду Фарнезе.

84

Пьер Абеляр (1079–1142) — выдающийся французский богослов.

85

Пернамбуко — город и порт на северо-востоке Бразилии.

86

Командор — почетный титул какого-либо монашеского или рыцарского ордена.

87

Ковент-Гарден — крупнейший английский и один из крупнейших европейских театров.

88

Королевская итальянская опера — ведущая английская оперная труппа (с 1891 г. — Королевская опера).

89

Квинт Септимий Тертуллиан (160–230) — знаменитый богослов.

90

…пелотасского капиталиста. — Пелотас — бразильский город.

91

Родосские рыцари. — Так стали называть ионнитов (духовно-рыцарский орден, основанный в Иерусалиме в 1048 г.) после того, как они переселились на о. Родос (1310 г.)

92

И так далее (лат.).

93

Сор — сокращенное «сеньор».

94

Парагвайская война. — Речь идет о войне Парагвая с Бразилией, Аргентиной и Уругваем, в которой Парагвай потерпел поражение и лишился части своей территории.

95

…они описаны в некоем романе… — Камило Кастело Бранко намекает на свой роман «Хозяин дворца Нинаэнс».

96

Сертаны — внутренние засушливые районы Бразилии.

97

Виконт де Оугела Карлос Рамиро Коутиньо (1830–1897) — португальский писатель, автор исследования о Жиле Висенте.

98

Товит — персонаж библейской Книги Товита, ослепший, но впоследствии чудесным образом исцеленный.

99

Антонио Кастильо (1800–1875) — португальский поэт.

100

…о «войне на полуострове»… Имеется в виду испано-португальская война 1807–1814 гг.

101

Афонсо Энрикес (1112–1185) — португальский король, царствование которого ознаменовалось кровопролитными войнами за освобождение Португалии от мавританского (арабского) владычества.

102

Томас Торквемада (1420–1498) — великий инквизитор Испании, стремившийся к ее политическому и религиозному объединению.

103

Герион — трехголовый великан, которого убил Геркулес.

104

…Родосский дракон, которого изобразил Шиллер. — Имеется в виду баллада Ф. Шиллера «Бой с драконом».

105

Мальвина, слепец — персонажи «Сочинений Оссиана». Джеймс Макферсон (1736–1796) — шотландский писатель, издавший «Сочинения Оссиана» — барда III в.

106

Файанте (faiante) — развратник (португ.).

107

Да умолкнет муза (лат.).

108

Этьен Кабе (1788–1856) — представитель французского утопического коммунизма.

109

Сабиа́ — бразильская певчая птица.

110

Кодр (XI в. до н. э.) — последний полулегендарный царь Афин, во время войны с дорийцами добровольно отправившийся в лагерь неприятеля, чтобы пожертвовать жизнью и таким образом, следуя предсказанию оракула, спасти Афины. Афиняне решили, что не найдется человека, достойного занять престол такого великодушного государя, и упразднили монархию.

111

Марк Курций (IV в. до н. э.) — римский юноша, решивший пожертвовать жизнью для спасения родины и с этой целью бросившийся в пропасть, разверзшуюся в Риме (жрецы объявили, что отечество в опасности, которая может быть предотвращена, если Рим принесет в жертву лучшее, чем он обладает). Когда Курций совершил свой подвиг, пропасть закрылась.

112

…сказано в Писании. — Цитируется Первое Послание к Коринфянам св. апостола Павла (XI, 19).

113

Велизарий (505(?) — 565) — знаменитый византийский полководец, живший при императоре Юстиниане I. Под конец жизни подвергся опале, что впоследствии (XII в.) подало повод к созданию легенды о его ослеплении.

114

Педро II (1825–1891) — бразильский император.

115

…трагедия Карла Стюарта — то есть трагедия английского короля Карла I из династии Стюартов (1600–1649), казненного во время английской революции.

116

Реверсия (юр.) — возврат имущества его прежнему владельцу.

117

Рафаэль Морген (1758–1833) — знаменитый итальянский гравер на меди.

118

Франческо Бартолоцци (1728–1813) — знаменитый итальянский гравер на меди, с 1805 г. занимавший пост директора Лиссабонской Академии живописи и гравировки.

119

Конто — миллион рейсов.

120

Капоэйра — атлетическая игра, сложные приемы которой включают умение владеть ножом и кинжалом.

121

Со скидкой (фр.).

122

Жозе де Аленкар (1829–1877) — знаменитый бразильский писатель-романтик.

123

Агриппина (14(?)—59) — жена императора Клавдия, которого она отравила, чтобы возвести на престол Нерона — своего сына от первого брака.

124

Ансельм Брийа-Саварен (1755–1826) — французский политический деятель и литератор; наибольшей известностью пользовалась его книга «Физиология вкуса» (1825).

125

И если один слепец некогда оплакивал потерянный рай… — Имеется в виду Д. Мильтон и его поэма «Потерянный Рай».

126

«Регадиньо», «канаверде» — народные танцы провинции Миньо.

127

Как у Фредерики (фр.).

128

Иов — персонаж библейской Книги Иова, терпеливо перенесший все ниспосланные ему испытания и за это получивший награду от бога.

129

Вдобавок (фр.).

130

Диего де Андраде Пайва (1528–1575) — португальский богослов и юрист.

131

Мавзол — карийский царь (Малая Азия), которому его вдова Артемисия воздвигла великолепную гробницу (Мавзолей) — одно из «семи чудес света» (351 г.).

132

Малабар — область в Южной Индии.

133

…завет языческого поэта не откладывать наслаждения… — Имеется в виду ода Горация «Лови день…».

134

Авраам и Сарра — персонажи из библейской Книги Бытия. Сарра родила сына в глубокой старости.

135

Иаков (Израиль — родоначальник израильского народа) и его первая жена Лия — персонажи библейской Книги Бытия. Супруги Вооз и Руфь — персонажи библейской Книги Руфь.

136

Мингау — сладкая каша из пшенной или маниоковой муки.

137

В сторону (ит.).

138

Франсиско Тейшейра де Кейрос (1849–1914) — португальский писатель, писавший под псевдонимом Бенто Морено.

139

Браз Мартинс (1823–1872) — португальский актер и драматург.

140

Маркиз Себастиано Жозе де Помбал (1699–1782) — выдающийся португальский государственный деятель и фактический глава государства при короле Жозе I (1714–1777).

141

Сын камнедробильщика Бенто погиб в 1809 году… защищая отечество от нашествия французских полчищ под командованием Сульта. — Имеется в виду борьба португальского народа против нашествия наполеоновских войск. Никола Жан де Дье Сульт (1769–1851) — французский маршал, участник наполеоновских походов.

142

Дон Жоан VI (1767–1826) — португальский король, утвердивший в стране конституционный режим.

143

О, если б Феликсом мне зваться, / /Чтоб заслужить удел счастливый… — Игра слов: felix — счастливый (лат.).

144

То был период ожесточенной политической борьбы. — Речь идет о царствовании королевы Марии II (1819–1853), ознаменовавшемся длительной борьбой между либералами и консерваторами.

145

Братья Пассос. — Мануэл да Силва Пассос (1801–1862) — крупный португальский политический деятель; вместе с братом Жозе Пассосом (1800–1863) издавал журнал «Друг народа».

146

Король Дон Мигел I — незаконно захватил португальский престол (1828 г.) в обход прав своей племянницы, королевы Марии.

147

Он уже был розенкрейцером… — Розенкрейцеры — масонская секта, прекратившая свое существование в 90‑х гг. XVIII в., но, возможно, существовавшая в Португалии.

148

…Кадм, сын Агенора, не ввел в Греции финикийскую письменность… — Кадму, мифическому основателю Беотийских Фив, приписывалось принесение в Грецию финикийских письмен, называвшихся поэтому «кадмийскими». Агенор — финикийский царь, сын бога Посейдона, отец Кадма и Европы.

149

Эмилио Акилес де Монтеверде (1803–1881) — португальский писатель и дипломат. Его энциклопедия, упоминаемая Камило Кастело Бранко, выдержала целый ряд изданий.

150

Суккубы — женщины-демоны, посещающие спящих и мучающие их кошмарами.

151

Далее цитируются стихи португальского поэта Луиса Аугусто Палмерина (1825–1893).

152

…он готов был стать быком, как Зевс, хотя… скорее годился бы на роль лебедя, если бы у Фелизарды… были… инстинкты Леды. — Желая похитить дочь Агенора — Европу, Зевс превратился в быка. Европа села к нему на спину, и он умчал ее на остров Крит. Леда — жена спартанского царя Тиндарея, которую соблазнил Зевс, превратившись в лебедя. У них родилась Елена Прекрасная, из-за которой разразилась Троянская война.

153

Осел (лат.).

154

Король Афонсо IV (1290–1375) — португальский король; отличился в битве с мусульманами при речке Саладо, за что был прозван Храбрым.

155

…Фелизарда была знакома… с «Избиением младенцев», благодаря коему узнала подробности из жизни злодея Ирода. — Имеется в виду Ирод Великий (I в.), царь иудейский, известный своей жестокостью. Желая найти и убить младенца Иисуса, велел умертвить всех младенцев в Вифлееме.

156

Томас Антонио Рибейро (1831–1901) — португальский поэт и прозаик.

157

Кастильо. — Возможно, имеется в виду португальский поэт Антонио Кастильо (1800–1875).

158

…был солдатом во время руссильонской войны… — Битва при Руссильоне произошла в последние годы царствования королевы Марии II между испано-португальскими войсками и наполеоновской армией.

159

Пиго Лебрен (1753–1835) — французский писатель.

160

Мы сладострастье ублажаем

Затем, что то в усладу нам.

Коль ты нечистым искушаем,

Давай-ка истину признаем:

Нечистый дух себе ты сам (фр.).

161

Ауто — одноактное духовное действо в средневековых Испании и Португалии. К жанру ауто обращались также испанские и португальские классики.

162

Жил Висенте (ок. 1465–1540) — выдающийся португальский поэт и драматург. Свои пьесы писал преимущественно для спектаклей при дворе Мануэла Великого (1469–1521) и Жоана III 1502–1557).

163

Зулейка — в бытовой интерпретации имя, данное жене египетского царедворца Потифара, искушавшей Иосифа (Книга Бытия, гл. XXXIX).

164

Мануэл Бернардес (1644–1710) — один из виднейших классиков португальской литературы, священник, философ.

165

Далее следует цитата из песни V «Лузиад».

166

Всякий влюбленный бледнеет (лат.).

167

Антонио Виейра (1608–1697) — португальский священник, миссионер и политический деятель, известный своим красноречием.

168

Бернардо дель Карпио — легендарный испанский герой, воспетый во многих романсах.

169

Альфонс Целомудренный — король Астурии и Леона с 791 по 842 г.; прославился многократными победами над арабами; в 797 г. взял Лиссабон.

170

…служил королю Фердинанду во время войны с Кастилией… — Речь идет о португальском короле Фердинанде I (1367–1386). Будучи правнуком кастильского короля Санчо IV, претендовал на кастильскую корону, однако его попытки завоевать ее не имели успеха.

171

Лангобарды — германское племя, в VI в. завоевавшее большую часть Северной и Средней Италии.

172

Сид — Родриго Диас де Бивар, испанский полководец XI в., прославившийся как один из выдающихся деятелей Реконкисты (борьба испанского народа против арабского владычества). Арабы прозвали его Сидом (араб. «господин»).

173

Пелайо (699–737) — с 718 г. король Астурии, оказавший упорное сопротивление арабам, вторгшимся на Пиренейский полуостров.

174

По-видимому, речь идет об эмире, правившем в Кордове в VIII в.

175

Бернардо де Брито (1569–1617) — португальский монах и историк.

176

Биска — карточная игра.

177

Лузитания — провинция древней Испании во времена римского владычества; теперешняя Португалия.

178

Добытчик меда (лат.).

179

Клод-Адриен Гельвеций (1715–1771) — известный французский философ.

180

Корсиканский тигр. — Так называли Наполеона.

181

Ездра (V в. до н. э.) — иудейский священнослужитель и историк, автор трех вошедших в Библию Книг Ездры и двух, также вошедших в Библию, книг под названием «Паралипоменон» (летопись).

182

Ты будешь вкушать только цветы (лат.).

183

Изидоро де Баррейро. — По-видимому, имеется в виду португальский ботаник.

184

Блаженный Бенедикт, молись за нас (лат.).

185

Ни в одном бою, ни при Ресифе, ни при Лиме… — Речь идет о боях во время парагвайской войны.

Content

Камило Кастело Бранко
ПАГУБНАЯ ЛЮБОВЬ
Роман
Новеллы

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПАГУБНАЯ ЛЮБОВЬ Роман Перевод А. Косс

Введение

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

Заключение

НОВЕЛЛЫ

КОМАНДОР Перевод Е. Любимовой

Часть первая

Часть вторая

ЛАНДИМСКИЙ СЛЕПЕЦ Перевод А. Богдановского

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Эпилог

НАСЛЕДНИЦА МАЙОРАТА РОМАРИС Перевод А. Косс

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Заключение

МАРИЯ МОЙЗЕС перевод А. Косс

Первая часть

Вторая часть

Примечания