Д. Н. Замполит

Провокатор

© Д. Н. Замполит, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Иллюстрация на обложке Сергея Курганова

* * *

Звонок из Переславля застал меня в самом начале дороги, на Крестовском путепроводе. Звонил Леша, он сумел связаться с тамошним прорабом, имевшим, к счастью, строительное образование, и самостоятельно разрулил проблему – слишком инициативный бригадир решил сделать бетонную мембрану вдвое толще, потому что «тонкая упадет, нащяльнеке».

Я тихо рулил по проспекту Мира, соображая, как распорядиться внезапно образовавшимся пустым днем. Максимум удастся закрыть вторую половину, но тут пришла мысль доехать до Сокольников и просто погулять в парке, где я не был уже лет тридцать.

Между Поперечным просеком и железной дорогой было пусто, на аллеях вдоль прудов я увидел всего пару упоротых бегунов и одного собачника. Лесные дорожки, куда я и направился, были вообще безлюдны, что неудивительно холодным утром в будний день со скверной погодой.

Мысли вернулись на внезапный звонок Леши, такие взбрыки в последнее время случались все реже и реже. Наше проектно-расчетное бюро заслужило немалый авторитет на строительстве всяких необычных конструкций, заказов становилось все больше – кто винтовую лестницу в монолите пожелает, кто перекрытие личного бассейна, кто вообще полный нестандарт в духе экодизайна. Да, сперва ты работаешь на репутацию, а потом репутация работает на тебя. Плохо то, что на репутацию мы работали вдвоем с моим сокурсником и совладельцем бюро Серегой, а сейчас я один – полгода назад такой же внезапный звонок принес весть о его смерти от инфаркта.

В лесу было тихо, только тропинки избиты копытами лошадей из конной школы или, может, сокольнического эскадрона полиции. Я двинулся искать наше секретное место, в котором когда-то собирались мы, мелкие пацаны, жившие на Маленковской. Хотя черт его теперь найдешь, столько лет прошло – вон, одни деревья вымахали, другие, напротив, упали или спилены, и где оно, то место, и где те пацаны… Суета сует, всяческая суета и бренность всего сущего, тем паче что подтверждение последнему случилось всего неделю назад, когда ушел друг юности Андрей. С ним мы когда-то вместе создавали «самую правильную марксистско-ленинскую партию». Ага, как молоды мы были. Проект загнулся по естественным причинам – наступили девяностые, и коммунистические идеи оказались как-то не очень к месту, больше приходилось думать о пожрать. И тогда очень кстати начался наш с Серегой бизнес, позволивший вынырнуть из омута и начать зарабатывать сперва на «новых русских», потом на самодельной гламурной тусовке и в последнее время даже на олигархах.

Вот ведь жизнь – с Серегой мы виделись ежедневно последние двадцать лет, а умер он мгновенно, а с Андреем за эти же годы мы встретились всего три-четыре раза, но умирал он практически на моих руках, семьи у него не было. Вместо нее были только книги и наш «марксистский» сервер, затеянный еще в молодости. Все эти годы Андрей поддерживал и пополнял его, ибо остался верен исторической науке. Он даже успел защитить обе диссертации – кандидатскую и докторскую – и превратил сборничек десятка текстов «основоположников» в крупный, если не крупнейший ресурс по современному марксизму в Рунете.

Его-то он мне и завещал, и теперь надо было думать о новом хостинге, ибо Андрюхино руководство более не горело желанием держать его на институтских серверах. Да что там «более» – оно и ранее не испытывало особого счастья по этому поводу, спасал лишь авторитет Андрея в научных кругах. Думы думами, а прошедшую неделю я исправно перекачивал содержимое на свои носители, хорошо хоть там были только тексты и много места они не требовали.

Сверху цвиркнула какая-то птица, и я отвлекся от своих размышлений, втянув носом запах сырой земли и прелой листвы. Нет, секретное место я не найду, надо понемногу выбираться к машине, а то что-то стало холодать. И ехать опять в город, где я остался один – отец умер в начале нулевых, мать пятнадцать лет тому назад, и я до сих пор уверен, что родителей добили девяностые.

С женой давно развелся, дочка вышла замуж за испанца и живет в Малаге, а такими темпами скоро и друзей-товарищей не останется…

Перед глазами, как живые, встали Серега с Андреем, сердце дало перебой и сжалось, картинка поплыла и раздвоилась, а потом и размножилась. Задыхаясь от нехватки воздуха, я почти упал на пенек и привалился спиной к дереву. Проскочила мысль, что это будет номер – дать дуба под березой в Сокольниках, где меня хрен знает когда найдут.

Парк плыл и переливался, деревья прорастали сквозь деревья, пару раз в глазах ослепительно сверкнуло, мелькали смазанные человеческие фигуры…

Дышать. Дышать. Вдох носом, живот, ребра, плечи, резкий выдох, чтобы толкнуть сердце, концентрируйся на дыхании, дышать…

Неужели инфаркт? Но с сердцем все в порядке… Инсульт? Нахрен-нахрен, полчаса без медицинской помощи и можно всю оставшуюся жизнь провести «овощем». Дышать. Дышать. И не паниковать, живы будем – не помрем.

Понемногу отпустило, хотя зрение пришло в норму совсем не сразу. Вытерев пот, я тихонько подышал еще минут десять, потом медленно поднялся и двинулся к железной дороге в сторону просека, где оставил машину. Черт, надо срочно на обследование, ведь незнамо когда в следующий раз схватит, возраст уже не детский, сорок девять лет мальчику. Так я брел и шпынял себя за нелюбовь к врачам, пока навстречу по дорожке Лабиринта не появилась небольшая конная группа. Стало повеселее – на миру и смерть красна. По мере приближения конники оказались реконструкторами, всадники в верховой одежде конца XIX века, дамы в амазонках и на дамских же седлах. Шляпки с длинными вуалями за спиной, но мой взгляд почему-то зацепился за перчатки – все были в перчатках, причем у всех в тон одежде. Надо же, как обстоятельно заморочились…

Хотел было их поприветствовать привычным «на какое столетие бухаем?», но поглядел на лица людей, так старательно вжившихся в эпоху… и просто кинул два пальца к шляпе, за что удостоился удивленных взглядов. Может, у них тут весь парк закрыт на реконское мероприятие – то-то людей нет – и они на меня вытаращились из-за обычной одежды? Да флаг им в руки, я-то никаких барьеров, закрытых проходов и объявлений не видел. Так что бог с ними, с реконами, мне бы до машины добраться.

С железной дороги раздался резкий свист, и я, повернувшись в его сторону, увидел сквозь деревья султан черного дыма. Да, похоже, мероприятие – вон, даже паровоз пустили. Пойти глянуть, что ли, что там, «Овечка», наверное, крюк всего-то на лишнюю сотню метров…

Я раздвинул кусты на краю путевой выемки и замер, даже не глядя на пыхтящий паровоз, – на железке не было платформы «Маленковская», а за ней не было восьмиэтажных «сталинок».

Вместо них вдалеке виднелись избы и паслись коровы.

Организм, как ни странно, на такую мощную новость никак не отреагировал, второй раз марево глаза не застило, сердце не кололо, и вообще я отнесся к пейзажу несколько философски. Как сказал ведомый на казнь в понедельник, «что-то хреново неделя начинается».

Так, разберемся.

Москва, конечно, город богатый и на фестиваль типа «Времена и эпохи» может выделить неслабый бюджет. Но все равно не такой, чтобы снести квадратный километр застройки и завезти на пустое место коров. Да что там застройка – в направлении ВДНХ не видно взлетающей ракеты монумента покорителям космоса! А она должна быть как раз за маковками хорошо различимой Алексеевской церкви.

Значит, не фестиваль.

– Тогда что? – вслух поинтересовался я. – Глюк? Наваждение?

Если так, то очень странный глюк. Почему все остальное на месте, парк, деревья, я сам, содержимое сумки-портфеля…

А если… От догадки пробежали ледяные мурашки по спине. А если… а если это…

– Перенос… – тихо прошептал я и несколько раз крепко зажмурился, а потом ущипнул себя.

Правда, и это не помогло.

В отчаянной надежде быстренько вытащил смартфон и разочарованно ругнулся – сеть напрочь отсутствовала. В планшете – аналогично. Господибогадушумать… нет, не может быть. Не бывает такого. Ну не хочу я в прошлое! У меня дел выше крыши! Кот не кормлен! Да что я тут делать-то буду??? Слушай, дорогое мироздание, а давай ты меня вернешь обратно, а я никогда-никогда больше не пойду гулять в Сокольники? И дорогу на красный свет переходить не буду, и что еще там, под стрелой стоять, а? Ну позязя…

Дорогому мирозданию было не до меня. Пришлось добрести до лежавшей чуть в стороне от тропинки лесины и плюхнуться на нее. М-да, тут и сел старик.

Ну, ладно, пусть я хрен знает где, но что же будет с нашим бюро? Ох ё, Леша не вытянет, у него ни связей, ни достаточного опыта нет, все дело под откос… дочку не увижу…

Сервер! Я даже застонал – я же обещал Андрею, а как теперь я все сохраню?

Не могу сказать, сколько я просидел так, шарахаясь от возбуждения к отчаянию, прежде чем приказал себе собраться – вспомнилась одна хорошая комедия: «…у нас две проблемы, Минобороны и пуговица». Вот и не хрен, надо искать пуговицу.

Фирма? Да, жаль, но там все взрослые ребята, в конце концов уйдут под крыло к конкурентам, их примут с радостью.

Сервер? Почти все тексты у меня на планшете.

Дочка? Слушай, ну ты и так ее видишь в лучшем случае дважды в год, у нее своя жизнь, у тебя своя. Была во всяком случае.

Кот? Раз в два дня приходит уборщица, накормит. Ну и соседи нормальные, сколько раз брали моего, когда я по командировкам мотался, приютят, не бросят.

Каким-то странным образом страх ушел, осталась досада. Примерно такая, как от отмененной важной встречи или когда пошел неожиданный дождь, а у тебя нет с собой зонта.

Ладно, хватит ныть, хочешь жить – надо барахтаться и сбивать масло, как та лягушка. Хотя, может, я все-таки ошибаюсь? Вот бы это был не перенос, а солидный такой, обстоятельный глюк! Хорошо бы для надежности пообщаться с кем-нить… я побрел вдоль железки, крутя головой по сторонам в поиске кандидата на собеседование. Минут через пять из кустов со стороны Путяевских прудов вынырнул усатый мужик средних лет, при взгляде на него в голову сразу пришло слово «мастеровой» – картуз, короткое пальто, брюки в сапоги и рогожный кулек под мышкой.

– Любезный, а не подскажешь, какой нынче у нас год?

Усач фыркнул, бросил на меня подозрительный взгляд и, поправив кулек, быстренько ссыпался вниз к путям, перескочил их и удалился.

– Везет, как утопленнику… – я невольно улыбнулся. – Хотя никакой рекон так бы натурально не среагировал.

Ну что же, принимаем за рабочую гипотезу перенос, теперь стоит выяснить, куда. Судя по церкви, «овечке» и всадникам – Россия, рубеж веков, для уточнения нужно выбраться к местной цивилизации…

Стоп.

А примет ли меня местная цивилизация в таком виде? Документов нет, одет странно, денег нет, ценностей, которые можно сразу реализовать, тоже нет (ценности-то есть – тот же смартфон, но кому его можно продать с ходу?). Так, значит, первым делом – средства к существованию и легализация. Что я умею, применимого в этом времени, кроме как крутить хвосты коровам? Я неплохой инженер-расчетчик и потенциально предсказатель, но, чтобы зарабатывать в этих качествах, нужно время на раскрутку, а у меня его попросту нет – не на что и негде жить. Профессиональный революционер, бггг? Ну дык подполье тоже нужно время найти. Пожалуй, деваться некуда, надо сдаваться власти. Если не в тайные советники вождя выбьюсь, то хоть в роли феномена с голоду не сдохну, но до той власти надо еще пробиться. Ладно, двигаем пока в полицию, или как она тут зовется, больше некуда, ученых или революционеров еще пойди найди, а правоохранители вот они, всегда рядом.

Полиция, насколько я знаю, делила здания с пожарными командами. И как раз тут невдалеке имеется Сокольническая часть со знаменитой каланчой, вот туда и направимся. Дотуда километра три, дойду неспешно за час, заодно посмотрю по сторонам и постараюсь определиться поточнее.

Я фланировал по аллее Сокольников, соображая, чем еще я могу пригодиться в этом времени, но мысли скакали, сбиваясь с необходимого для гаджетов электричества на марксистско-ленинскую философию, с нее на теорию упругости со строительной механикой и дальше на неплохое знание истории и английского языка…

А это мысль! Американец – это закроет некоторые вопросы при первичном общении. Еще я умею рисовать и помню песни… Давай-давай, еще промежуточный патрон вспомни. И фигурное катание, куда меня на волне увлечения этим спортом в СССР затолкали родители и где я страдал два года, пока пацаны рубились в хоккей.

Нет, сопромат и только сопромат, спасибо нашему невероятному лектору – доцент Алексеев настолько идеально подавал материал, что конспект можно было сразу издавать как учебник. Кстати, это единственный институтский конспект, который я сохранил и частенько просматривал, стараясь научиться такой же четкости изложения.

Ох ё, фиты и яти! Я же ни ухом ни рылом… Впрочем, мне и не надо – я «американец». Что еще? Чертежником меня не возьмут, тут требования гораздо жестче, а я разбалован софтом вроде Автокада. Если покопаться в памяти, уйма сведений по развитию науки и техники, по большей части бесполезных, – ну, вот знаю я про пенициллин, и что? Многие вещи мне знакомы только по названиям, а вот как сделать паровую машину, которая сейчас на пике, или двигатель внутреннего сгорания, который вот-вот выстрелит, ну, хрен его знает. Может, рабочий макет и получится… Или вот я умею рассчитывать бетонные корпуса реактора на ЭВМ… самому не смешно? Родственников найти? Здрасьте, я Саша с Уралмаша, то есть ваш правнук, бггг.

Блин, а ведь бабкиного брата расстреляли под горячую руку в 1918-м, сестру прабабки, монахиню, – в 1937-м, дедова брата раскулачили в 1930-м, питерская ветвь семьи в блокаду вымерла почти вся… А по стране??? Ну, вот тебе и хорошая мотивация здесь – уменьшить число жертв, чтобы к концу XX века в России не еле-еле 140 миллионов осталось, а хотя бы вдвое больше. В голову тотчас полезли читаные статьи о «русском кресте», о демографическом переходе, о количестве жертв в войну – сорок миллионов или все-таки двадцать семь? Да какая, к черту, разница, прости господи… А девяностые??? А первая русская революция, когда Россия в полный рост познакомилась с террористическими атаками и бессудными расправами? Жуткий век, страшные удары обрушились на страну и обескровили ее, попытаться предотвратить это – достойная цель в жизни, даже умереть за такое не жалко, не за счет же в банке помирать.

Ну и как это сделать? Противостояние никуда не денется, слишком много проблем в империи, а вот сбить накал этого увлекательного процесса… да, надо душить террористов – невзирая на идеологию. Террор – не наш метод, мы пойдем другим путе… О! Ленину-то сейчас лет двадцать пять – тридцать, а с его текстами я вполне знаком, знаю, как он будет развиваться – можно и в ближний круг пролезть. Я аж задохнулся от перспективы и от накатившего понимания, что надо делать. Ладно, базовый сопромат всегда прокормит, недаром об этом времени говорится: «Сдал сопромат – можешь жениться!», тем паче при громадном дефиците не то что инженеров, а даже техников в Российской империи рубежа веков. А уж навести шухер в революционной тусовке сам бог велел.

Ха! Тоже мне, орел выискался, а кишка не тонка? Там ведь не самые простые ребята собрались, те, кто послабее был, сдулись, так что мы помним самых-самых! Зато я знаю то, чего не знают они, могу их кое-чему научить, да и упорства с упрямством мне не занимать, сколько раз наши проекты пробивали только «на волевых»? И работать умею, если надо – сутками. Ага, «а я еще на машинке вышиваю», кот Матроскин… Но других вариантов я не вижу, сыто жрать и мягко спать при том, что можно хоть что-то изменить, не для меня, так что решено, в бой роковой мы вступаем с врагами, нас еще судьбы безвестные ждут.

Так, выстраивая на ходу планы и легенду, я дотопал до выхода из парка на Сокольническую заставу и в полукилометре впереди увидел краснокирпичную каланчу. Ближайшая афишная тумба пестрела разнообразными объявлениями, и я определился более точно – Российская империя, 1897 год.

– Одна тысяча восемьсот девяносто седьмой… – вздохнул я, – влетел так влетел…

Но убиваться поздно, да и бессмысленно. Опять же, по молодости сам мечтал, чтобы с большевиками на баррикады – и теперь я, кажется, знал, к кому мне надо попасть, чтобы сразу на хрен не послали. Есть, есть тут человек и при власти, и с хорошим кругозором, чтобы от моих чудес не рехнуться, и тоже не любящий террористов. Найти, зацепить, сработаться во что бы то ни стало! Цель вижу, препятствий нет, так что взял себя в руки и поспешил в сторону каланчи, не обращая внимания на провожавшие мой несколько необычный вид взгляды гуляющей публики, извозчиков и дворников. Хорошо еще, что я поехал в шляпе и пальто, будь я в куртке и бейсболке… Да хрен с ней, с одеждой, мне нужно полицейское начальство и побыстрее.

У подъезда Сокольнической части прохаживался хрестоматийный городовой в черном мундире, украшенном парой медалей и в фуражке с номерной бляхой вместо кокарды. К нему-то я направился, счастливо избежав при переходе Стромынки столкновения с запряженным в пролетку рысаком.

Ну, теперь не дрейфить.

– Любезный! – окликнул я полицейского решительным тоном. – Проведи меня к приставу.

Огладив рыжеватые усы и одновременно оглядев меня с ног до головы (я специально в этот момент поправил галстук левой рукой, чтобы показать хромированный браслет наручных часов), городовой удовлетворился увиденным. Приоткрыв створку двери, он крикнул в нее:

– Федот! К господину приставу!

Через пару лестниц и коридоров Федот, оказавшийся таким же городовым, но, видимо, ниже по званию, запустил меня в приемную. На страже кабинета пристава сидел… ммм… секретарь-референт? коллежский регистратор? Не важно, главное, я почти у цели.

– Как прикажете доложить?

– Гражданин Северо-Американских Соединенных Штатов Майкл Скаммо, – уверенность в голосе вышла очень натуральной.

Надо же, того и гляди, актерский талант прорежется.

На стене сияла табличка «Исполняющий должность пристава Николай Петрович Кожин», секретарь боком просунулся в кабинет и через минуту вышел обратно, распахнув передо мной дверь и сделав полупоклон с приглашающим жестом рукой.

– Слушаю вас, господин Скаммо.

Из-за стола навстречу мне поднялся, указывая на стул, худощавый мужчина в форменном сюртуке с пышными усами и аккуратно подстриженной бородкой. На лице вежливая внимательность, но глаза настороженные. Ну что же, вполне обычная реакция для полицейского, да и отступать мне некуда – теперь только вперед.

– Mister пристав, я, sorry, мне необходимо неотложно начальника Московского охранного отделения mister Зубатов по highly confidential делу.

Лето 1897 года

Das… Das…Sehr… Тьфу, черт, verfluchter Schweinehund! Кошмарный язык снова вызвал приступ бешенства, и я налег на педали. Стрелка вольтметра наконец-то залезла в нужный диапазон и осталась там трепыхаться. Ну хоть какая польза от немецкого – теперь в таком же темпе потеть еще минут тридцать. Нет, не ЗОЖ, хотя и это тоже, в первую очередь для окружающих.

На самом деле самопальный «велотренажер» вращал ролики самопальной же динамо-машины, от которой провода шли к угробищному ящику с батареей, трансформатором, выпрямителем и бог его знает, чем еще. Спасибо лаборатории Петра Николаевича Лебедева в Бауманке, миль пардон, в Императорском техническом училище, где сумели собрать этот станковый внешний аккум. Хвала русской электротехнической школе и хвала всем китайским богам, надоумившим создателей моих гаджетов писать на зарядных устройствах параметры тока на входе и выходе. Хотя помучиться пришлось изрядно, в основном из-за того, что нельзя было показать зарядники и объяснить напрямую, что мне нужно.

Да и велотренажер обошелся ни много ни мало в полторы сотни – при том, что тысяча рублей – это очень приличная годовая зарплата в России нынешнего времени, у врача, например, или даже инженера. Впрочем, Зубатов профинансировал постройку недрогнувшей рукой, благо понимал, для чего это нужно.

В общем, из велосипеда, пары подпорок и нескольких валков получился мускульный генератор, решивший задачу питания смартфона и планшета. Когда подключался первый раз, испытывал настоящий экзистенциальный ужас, а вдруг все сгорит к чертям собачьим, но, к счастью, обошлось без катастроф. И сейчас, через полгода после моего появления здесь, я могу позволить себе тыкать в сенсорные экраны хотя бы несколько раз в неделю. Нет, понятно, рано или поздно вся супертехника сдохнет, но до этого времени я надеюсь успеть наработать себе репутацию и, главное, перенести самую нужную информацию на бумагу.

Процесс электрической и физкультурной зарядки я, чтобы не терять времени, приноровился сочетать с чтением газет и почты – так сказать, приятное с полезным. Довольно быстро насобачился продираться сквозь старую орфографию и вскоре перестал обращать внимание на непривычные мне буквы (в конце концов, написано же русским по белому!). А вот с почтой случались затыки, особенно с письмами от зарубежных корреспондентов. Изучать немецкий я взялся с самого начала, сперва чтобы не свихнуться во время первых недель, а потом по необходимости – уйма технической литературы была только на немецком, плюс не следовало упускать из виду Швейцарию, где у социал-демократов будет гнездо, плюс наш с Зубатовым патентный «бизнес» будет завязан на контору в Цюрихе… Ничего, превозможем, английский я в свое время выучил, выучу и немецкий, и французский, стану полиглотом на старости лет.

Письмо из Швейцарии я одолел минут через пятнадцать, понял не все, но общий смысл уловил – дела идут, контора пишет, перспективы благоприятные. Ну и славно.

Следом пришел черед газет, но с ними пошло повеселее, несмотря на порой вычурный и в то же время наивный слог. Вся эта светская хроника со всеми ее «всемилостивейше повелеть соизволил», и забавные фельетоны с воплем «Доколе?» на тему, сколько можно бестолково расходовать (читай – красть) казенные деньги, и прочие всякие курьезы, слегка напрягали, особенно с высоты моих сто двадцати с лишним лет вперед. Но тут уже ничего не поделаешь – читая газеты, я банально вживаюсь в эпоху. К тому же такое чтение позволяет поддерживать бытовые разговоры на уровне пикейных жилетов, не переспрашивая каждую минуту, о чем или о ком вообще идет речь.

Отследив положенное время по часам, я закончил свои телодвижения, слез с велосипеда и отправился умываться.

С привычкой принимать душ по поводу и без повода пришлось вынужденно расстаться. Квартира у меня с удобствами, но горячая вода образуется посредством архаического дровяного титана, который, черт бы его побрал, замаешься растапливать. Так что пока не обзаведусь развернутым штатом прислуги, обтирание мокрым полотенцем, как рекомендовала двухтомная «Энциклопедия домашнего хозяйства», – наше всё.

Что, кроме велотренажера и квартиры, произошло в моей жизни после первого разговора с Зубатовым? Многое… Доставили меня тогда в Гнездниковский переулок, где размещалось городское полицейское управление, на пролетке в сопровождении того самого фактурного городового, стоявшего у входа в участок. Но далеко не сразу, а после того, как пришлось многажды намекать Кожину, что я имею важнейшую информацию о террористах. Но при этом даже не спросили документов – вот такие вот вегетарианские времена. Ой, икнется это лет через восемь…

Зубатов оказался вполне еще молодым человеком с солидными усами по местной моде (пришлось и мне отращивать усы и бороду, тем более опасной бритвой пользоваться не умею). Он сразу пригласил меня в кабинет, велев подать чаю, что было весьма кстати – и горло от нервов пересохло, и ел я уже довольно давно. Чай доставили незамедлительно, обер-охранитель приглашающе улыбнулся, а потом, мастерски изобразив искренний интерес к моей персоне, поинтересовался:

– Так что же, господин Скаммо, вы хотели сообщить?

По дороге я уже выстроил стратегию предстоящей беседы и ответил незамедлительно, подпустив в голос максимальный градус серьезности и значимости.

– Я бы попросил о строгой конфиденциальности разговора ввиду характера имеющихся у меня сведений.

– О, настолько серьезно? – с тенью иронии спросил Зубатов.

Судя по всему, он никак не хотел воспринимать заезжего американца всерьез. А может, ему приходилось по десять раз на день выслушивать таких вот визитеров.

Ну что же, придется убеждать в обратном. Выхода у меня другого нет.

– Да, серьезно… – чуть более резко, чем требовалось, ответил я. – Речь идет, Сергей, извините, не помню вашего отчества…

– Васильевич…

– Так вот, Сергей Васильевич. Речь идет о будущей партии социалистов-революционеров, ее боевой организации и предстоящих покушениях. На министров и даже на великого князя.

– Даже так?!

С хозяина кабинета мигом слетела невозмутимость. Он даже подобрался, как легавая собака при виде дичи.

– Именно. Поэтому еще раз покорнейше прошу о полной конфиденциальности.

Зубатов поднялся, прошел к двери, приоткрыл ее и дал несколько распоряжений тихим голосом. После чего вернулся, сел в кресло и вежливо предложил приступить к разговору.

– Извольте, начнем по порядку.

С этими словами я выложил перед Сергеем Васильевичем все свое богатство: паспорт, права, кредитные карточки, мультитул, планшет, пару гелевых ручек, портативный лазерный дальномер, склерометр, ключи от машины с брелком-сигналкой, закончив снятыми с руки часами и включенным на аудиозапись смартфоном.

– Что это?

Вместо ответа я протянул ему паспорт:

– Прошу.

Зубатов взял красную книжечку, хмыкнул, увидев написание без «ятя», раскрыл ее… пролистал…

– Это какая-то нелепая шутка.

– Сергей Васильевич, вряд ли для нелепой шутки кто-либо сделал столько странных вещей. Которые к тому же невозможны при вашем развитии техники. Да вот хотя бы это блестящее покрытие страницы или материал карточки…

– Ну, знаете ли! При желании можно и не такое сделать!

– Хорошо, а как вам это? – я нажал кнопку включения планшета.

Вот на этом моменте его, кажется, начало пронимать.

– Хм… Фотография с подсветкой.

– Цветная? Ну ладно…

Покопавшись в файлах, я запустил видео – первый попавшийся ролик.

Зубатов замер и уставился на экран.

– Вот это, – я взял в руку смартфон, – универсальное устройство. При наличии сети работает как телефон, телеграф, доступ ко всемирному хранилищу информации на любом языке, компас и многое другое. Без сети – как ежедневник, устройство записи и воспроизведения звука или изображения, библиотека, фонарь… Перечислять можно долго.

– Сети? – Зубатов вскинулся, услышав знакомое слово, но быстро сообразил, что к агентурной сети оно не относится. – Что за сеть? Вы о чем?

Я мысленно ругнулся. Тороплюсь… тут надо как младенцу все растолковывать.

– В наше время так называется всемирная система информации. В схематичном плане она выглядит, как сеть. Но, если не возражаете, к этому мы перейдем чуть позже. Слишком объемные данные, придется потратить очень много времени на объяснения. Вот, к примеру, один из способов использования сего прибора, – я вызвал приложение, тыкнул кнопку воспроизведения, снова положил смартфон на стол.

Из динамика донеслось:

«– Извольте, начнем по порядку.

– Что это?

– Прошу, – послышался легкий шелест страниц.

– Это какая-то нелепая шутка.

– Сергей Васильевич, вряд ли для нелепой шутки…»

Зубатов недоуменно помотал головой, я выключил воспроизведение.

– Не узнали свой голос? Это в порядке вещей, никто не узнает. У себя в голове мы «звучим» иначе, чем для других. Но продолжим, будьте любезны, возьмите какой-нибудь особенный предмет.

Зубатов, как зачарованный, поднял пресс-папье из настольного письменного прибора, я щелкнул его камерой и, ощущая себя фокусником, продемонстрировал получившийся кадр.

– И это еще не все. Сейчас я передам снимок на планшет… вуаля, можете рассмотреть себя на экране побольше. Если вы считаете, что это подстроено, придумайте любой другой кадр.

Надо сказать, удар начальник охранного отделения держал неплохо. Через пару минут, покрутив мои гаджеты в руках и промочив горло остывшим чаем, взял мультитул.

– А это?

– Универсальный карманный инструмент. Что-то вроде швейцарского ножа, но шире по возможностям. Вот смотрите – это плоскогубцы, это нож и пилка, это отвертки…

– Ну, это может сделать любой слесарь! – он все еще цеплялся за привычную картину бытия.

– Да, но до этого надо еще додуматься! А вот такие винты и такую заточку не делает сейчас никто в мире. Кстати, мы можем их запатентовать и заработать на этом.

Зубатов хмыкнул и вернулся к паспорту.

– Что такое ОВД?

– Отдел внутренних дел, у вас это вроде бы «полицейская часть», если не ошибаюсь. УВД – Управление внутренних дел, более высокая инстанция, ЗАО – Западный административный округ, один из девяти в Москве.

– Российская Федерация?

– Федеративная республика, правопреемница Советского Союза, образованного после развала Российской империи в 1917 году.

– Господи, твоя воля…

Поняв, что его, наконец, пробрало, я решил закрепить успех.

– Да, чтобы покончить с неприятными вопросами… Насколько я помню, вас лет через пять со скандалом уволят…

Зубатов обхватил лоб и с силой провел ладонью по лицу.

– Оставим пока эту тему. Что там было насчет революционеров?

– В ближайшие год-два начнется слияние революционных социалистических групп. В основном выросших из народничества и его идей. В том числе идеи о достижении цели террористическими методами.

– Да, охранное отделение имеет такие сведения.

– Было бы странно не иметь их. Я не помню точно, но вроде бы Евно Азеф уже завербован как агент отделения. Именно он и возглавит боевую организацию. Причем будет работать, что называется, и нашим, и вашим. Какие-то покушения предотвратит, какие-то, наоборот, проведет. Например, успешные покушения на великого князя Сергея Александровича (Зубатов заметно напрягся) или на министра внутренних дел Плеве. Но в целом лет через девять-десять террористы в России будут ежедневно убивать от пяти до пятнадцати человек.

– Сколько??? – полицейский от волнения даже привстал со стула. – Это невозможно!

– К сожалению, так было, – печально вздохнул я. – Причин этому много. Репрессии без реформ неизбежно ведут к пополнению революционных организаций. А желающих умереть героем среди «юношей со взором горящим» всегда хватало. Вы и сами это прекрасно знаете. Мне кажется, что в наших силах сбить эту волну, профилактика всегда эффективнее, чем ликвидация последствий. А последствия, смею вас заверить, гораздо ужаснее, чем десяток смертей в день. Только погибшими Россия за грядущий век потеряет примерно восемьдесят миллионов человек, а это уже две тысячи в день! Так что у меня выбора нет. Я в любом случае буду пытаться что-то делать, поскольку знаю тенденции и причины их возникновения. Но без ваших возможностей толку будет куда меньше.

Вывалив все разом, я испытал немалое облегчение. В конце концов за один день столько на меня одного – это слишком. Пусть теперь у других голова болит.

Зубатов задумался, покрутил в пальцах остро заточенный карандаш, отхлебнул еще чаю, встал и подошел к окну. Постоял у него, рассматривая улицу, вернулся к столу, снова взял в руки мой паспорт, пролистал его…

– Хорошо. Значит, Михаил Дмитриевич?

– Точно так. Михаил Дмитриевич Скамов, 1971 года рождения…

– Сколько вам сейчас лет?

– Сорок девять.

– Сколько???

– Сорок девять.

Зубатов скептически хмыкнул.

– Послушайте, вы не выглядите на сорок девять! От силы лет на тридцать пять – тридцать восемь!

Черт, а я еще считал, что начал стареть…

– Да, у нас больше продолжительность и лучше качество жизни. Мы позже взрослеем и позже стареем. Плюс я всегда выглядел заметно моложе своего возраста. А вообще у нас пятьдесят лет – время расцвета.

Зубатов недоверчиво покачал головой.

– Посмотрите на дату выдачи паспорта – 2016 год. А теперь откройте последнюю страницу. Там написано, в каком возрасте положено его выдавать – сорок пять лет. Если хотите, я еще могу показать фотографии своих ровесников.

– Нет, не стоит… продолжайте.

– Разведен, проживаю… вернее, проживал… или буду проживать, не знаю, как точнее… в Москве, на проспекте Вернадского.

– Это где?

– Это примерно деревни Никулино и Тропарево. Шесть километров или, если вам привычнее, верст, на юго-запад от Воробьевых гор.

– Так далеко?

– Да, громадный город вырос. Пятнадцать миллионов человек, метрополитен на двести пятьдесят станций, небоскребы в сотню этажей…

– Небоскребы?

– Высотные здания, обычно в деловых центрах крупных городов, где крайне дорогая земля.

– Голова кругом идет… – неожиданно признался Зубатов.

– У меня, надо сказать, тоже. Позволю предложить, давайте подумаем о бытовых вещах – еде, ночлеге, одежде… А поговорить о чудесах будущего, я полагаю, у нас будет уйма времени.

К счастью, он мне поверил.

Месяцы после первого разговора с Зубатовым прошли в движухе, когда одно дело цеплялось за другое и все нужно было сразу, при этом нельзя было светить связи с полицией. Спал я по 4–5 часов в сутки, и местные сказали бы, что я ношусь, как оглашенный, но по меркам моего времени это мало отличалось от вполне регулярных авралов в нашей фирме – клиентура случалась капризная и «вводные» поступали в самые неожиданные моменты. Впрочем, на таких вот ситуациях мы здорово наловчились и в организационном, и в расчетном плане.

Устраивать жизнь пришлось с нуля – с поиска жилья и заказа самой обычной одежды, поскольку у меня как-то не вышло прихватить с собой чемодан-другой шмоток. Для начала выяснилось, что тут в качестве нижнего белья юзают кальсоны. С завязками, мать их. А еще тут есть крахмальные воротнички, в которых чувствуешь себя псом в ошейнике. И что крой одежды резко непривычен, не говоря уж о том, что деловой костюм из шерсти тут принято носить даже в жару. Как тут служивые выживают летом в суконных мундирах, вообще не понимаю.

Первое время я сидел практически взаперти на одной из конспиративных квартир, учил немецкий и учился писать заново – да-да, это оказалось очень непросто после стольких-то лет набора и правки любых текстов на компе. Тут о такой роскоши не приходилось и мечтать, нужно было снова нарабатывать почерк, да еще и не ронять чернильные кляксы со стального пера, да еще вовремя вспоминать про те самые фиты и яти – каждая написанная мною страница отнимала поначалу несколько часов. Хорошо хоть в раннем детстве на почте в бабушкином городке еще водились перьевые ручки, которыми я пытался рисовать на бланках – ну, или писать под бабушкиным руководством, пока мы ждали вызовы в кабину междугороднего телефона. Со старым правописанием было хуже, тут приходилось больше читать, добиваясь автоматизма и привыкая к стилю.

Через пару-тройку недель подоспели портновские заказы и меня стало можно выпускать на улицу, не рискуя собрать вокруг толпу зевак (хотя некоторые предметы, типа пристегивающихся крахмальных манишек или подтяжек для носков, вызывали у меня дикое раздражение своей корявостью). Я с горечью вспоминал футболки, куртки и джинсы, не говоря уж о кроссовках – в особенности когда натягивал местные ботинки. Нет, сделаны они были на совесть, но вес и удобство…

Ко второй нашей встрече с Зубатовым я худо-бедно записал, что посчитал нужным сообщить по развитию революционного движения в России и вообще о будущем. Вспомнил-то я заведомо больше, но выкладывать сразу все мне показалось тактически неверным ходом. Так что немножко персоналий, немножко событий с упором на 1905 год и грядущую русско-японскую войну, общие тенденции на демократизацию в Европе, ужасы XX века, научно-техническая революция… Не то чтобы это было прям очень нужно, но мне показалось, что, имея представление о том, куда двинется мир, Зубатов будет лучше понимать мои предложения. Уговорились мы с ним так – никаких обязательств я не подписываю, в документах Охранного отделения не упоминаюсь, работаю «личным оракулом» Сергея Васильевича. Ну и бизнес-партнером по совместительству – мы подали на регистрацию двух десятков патентов в Швейцарии. Вскоре там же должны были окончательно оформить специально создаваемую на паях контору, насчет которой и шла так меня раздражавшая переписка на немецком. Но оно того стоило, наш агент уже успел получить отклики на самые первые патенты и даже продать первые лицензии. Бытовые мелочи, вроде пресловутой жестяной пробки, а подняться на них можно очень неплохо.

Жилье нашлось довольно быстро, что называется, «по случаю» – кто-то из знакомых Зубатова съехал и оставил свободной квартиру в доходном доме баронессы Корф в Леонтьевском переулке за углом от Никитской. Грешным делом, я тогда подумал, что обратное переименование московских улиц в последних годах XX века случилось весьма кстати, а то хорош бы я был со всеми этими «Герцена», «Воровского» и «Калинина» вместо Никитской, Поварской и Воздвиженки.

Забавно, что Зубатов совсем было собрался представить меня домовладелице лично, это бы сразу сняло все вопросы, но я успел придержать его и объяснить, что «конспигация, батенька, конспигация!», как будет говорить, по крайней мере в советских фильмах, будущий вождь мирового пролетариата товарищ Ленин, который пока еще Ульянов. Так что пришлось Сергею Васильевичу искать не связанного с полицией знакомого и просить его об одолжении порекомендовать меня, чтобы не дай бог никто не нарыл, что инженера Скаммо вселил в квартиру сам начальник охранного отделения.

Дом по меркам 1897 года был современнейший – с водопроводом, канализацией, газовым освещением и прочими прелестями «самой передовой техники», которая, естественно, казалась мне архаичной и крайне неудобной. Унитаз с чугунным бачком и медной цепочкой, дровяная плита на кухне, где же вы, где холодильники, микроволновки и кухонные комбайны? Кабинет, спальня, гостиная, комната для прислуги (экономку Марту Шмидт мне «сосватал» управляющий домом), ванная и кухня, почти как у профессора Преображенского. Ну да бог даст – наработаем и на квартиру со смотровой, столовой и библиотекой, как у него, бггг. В общем, устроился я основательно, хоть и недешево, но поначалу квартира оплачивалась «из секретных сумм», выделяемых Зубатову на оплату агентов, содержание конспиративных квартир и прочие оперативные расходы. Причем отчет за них не спрашивали – лишь бы смутьянов ловил. Так и представляю себе, как у нас какому-нибудь начальнику ГУВД выдают сотню миллионов рублей наличкой и вперед на борьбу с преступностью, а? Нет, люди здесь еще неиспорченные, слово свое держат и при всей коррупции рамки видят. В любом случае затраты эти я собирался вернуть, поскольку вскоре должен поступить на службу. Причем я точно знал, где я хочу работать.

Осень 1897 года

– Котик, ты куда? – миловидная блондинка сладко потянулась в постели, отчего ночная рубашка сползла и обнажила соблазнительное плечико.

Вот, ей-богу, я когда-нибудь ее прибью за «котика»… бесит до зубовного скрежета. Хотя во всем остальном Варвара меня полностью устраивает. Лет ей около тридцати, ну, насколько я мог судить, сама она, разумеется, на эту тему не распространяется. В восемнадцать лет барышню из семьи русских немцев выдали замуж за преуспевающего адвоката, вернее, присяжного поверенного Малицкого, сильно старше ее, что вполне в нынешних обычаях. Но уже пару лет как муж естественным образом покинул сей мир и Варвара осталась молодой бездетной вдовой, успев до того многажды поездить и в Петербург, и в Крым, покататься и по франциям-богемиям со всякими там Баден-Баденами. Сексапильность высокая, рост выше среднего, образование среднее, вес полусредний, поведение легк… нет, полулегкое, легкий у нее характер.

Предыдущий ее кавалер, офицер Несвижского полка, квартировавшего в Хамовнических казармах, полгода тому влетел то ли в служебные неприятности, то ли в растрату и был отправлен с глаз долой, в Туркестан. А тут и я нарисовался, когда она уже измаялась без мужской ласки. Возможно, были кандидаты и поинтереснее, но американский инженер – это в некотором роде экзотика, и мы проснулись в ее постели уже через неделю после случайного знакомства у моей домовладелицы. Опыт у Варвары кое-какой был, но, главное, она не чуралась экспериментов и все у нас сладилось, в особенности хорошо пошел немецкий язык.

– В контору Бари мне надо быть там к десяти часам, querida.

Забавно, но такие эпитеты на испанском почему-то убойно действовали на всех моих знакомых женщин. Нет, не на французском, а именно на испанском – а я же у нас калифорниец, до Мексики рукой подать, приходится оправдывать.

– Нуу… котик…

Я вздохнул, изобразил движение мысли и категорически отрубил:

– Нет, не могу, никак нельзя опаздывать, буду к вечеру.

Чмокнул Варвару в плечико и убыл на свое будущее место работы – в «Строительную контору инженера Бари». Как только я выяснил, что она уже существует и сидит под таким названием на Мясницкой, другие варианты трудоустройства даже не рассматривал.

Такая целеустремленность объяснялась просто, еще в годы учебы на меня большое впечатление произвела деятельность Владимира Георгиевича Шухова, без преувеличений великого русского инженера, легенды строительного дела. Ажурная башня на Шаболовке, долгие годы бывшая символом «Голубого огонька», дебаркадер Киевского вокзала, первые русские трубопроводы, паровые котлы (стоявшие, кстати, на приснопамятном броненосце «Потемкин»), крекинг нефти, подвесные и мембранные перекрытия – это все Шухов, куда там Эйфелю с его башней и несколькими мостами! Еще студентом я постарался найти и прочитать все, что можно, об этом человеке, а уж когда пришел интернет… Короче, Шухов работал вместе с Бари с конца 1870-х и был главным инженером в этой самой «Строительной конторе».

Поход я готовил тщательно, почти месяц: заказал визитные карточки, по мере сил освежил в памяти расчетные методы, не пожалев для этого заряда планшета, неделю практиковался в вычислениях с немецкой логарифмической линейкой, вспоминал и переносил на бумагу нововведения в строительстве за весь XX век.

На Мясницкую я добрался вовремя. Москва еще совсем невелика и только-только начинала выходить из пределов Камер-Коллежских валов, ставших в итоге Третьим транспортным кольцом. За редчайшими исключениями все нужные мне места расположены внутри Садового, что позволило почти всюду передвигаться пешком. Нахаживал я в день километров по десять-пятнадцать, а то и двадцать, отчего за прошедшие месяцы скинул килограммов восемь-девять и хорошо подтянул общий тонус организма.

Немало помогло и правильное питание. Бог ты мой, какое тут масло! А сметана!!! Вот кладешь кусок в рот и сразу понимаешь, что не вата гидропонная, не мясо на анаболиках и не смесь Е471 с Е232 с добавлением Е336, а настоящая, натуральная еда.

А еще регулярное сидение над записками и попытки восстановить и законспектировать полученные в жизни знания понемногу тренировали память. Ну и засыпать я стал как убитый, в одно касание с подушкой, что неудивительно при таких нагрузках и чистом воздухе. Вообще жизнь в центре города здесь была куда как здоровее, чем в мое время, – в первую очередь из-за того, что местные лошадиные силы были исключительно биологического происхождения. Ну да, навоз, но его были обязаны убирать домовладельцы и дворники, а чистая публика поголовно носила кожаные галоши.

Их-то я и поставил под вешалку в парадном конторы Бари, поднялся по лестнице и попросил доложить о моем приходе.

Приняли меня быстро, минут через пять, что характерно, сам Бари и сам Шухов, я аж обомлел. Оба выглядели вполне стандартно для образованных людей тех лет – хорошие костюмы, бородки и усы, разве что Бари предпочел галстук-бабочку и был заметно более седым, чем его младший коллега и товарищ. Что любопытно, Бари тоже «американец» – успел поработать в США и даже получить там гражданство, потом переехал обратно в Россию уже как «иностранец», что в известной степени облегчало ведение дел с непробиваемой российской бюрократией, – и потому после моего появления приветствовал меня на английском.

– Здравствуйте, Александр Вениаминович, здравствуйте, Владимир Григорьевич, давайте лучше на русском, благо мы все тут русские, – улыбнулся я.

– Простите? Вы – Майкл Скаммо? – с легкой оторопью спросил Бари.

– Да, это американизированная форма, а так Скамов Михаил Дмитриевич, к вашим услугам.

– Однако! И как это вас угораздило стать американцем?

– Ну, угораздило не меня, а моих предков, деды-прадеды служили в Русско-Американской компании. Форт Росс, Калифорния – может, слышали?

– Про русскую Аляску знаю, а вот про русскую Калифорнию – извините, нет.

– Да той Калифорнии было один поселочек и полдесятка ферм в округе, так что ничего удивительного, извиняться совершенно не за что.

– Хорошо, давайте ближе к делу. Как вы стали инженером?

– Я закончил Калифорнийский университет, специализировался по физике и механике, затем недолго работал на Тихоокеанской дороге и около пятнадцати лет в нескольких строительных компаниях, а также в управлении строительства Сан-Франциско.

Дальше последовали вопросы об образовании, с чего вдруг сын русского колониста решил стать американским инженером – я поведал мэтрам свою легенду. Дескать, мой «отец» унаследовал от деда ферму и сумел неплохо развернуться. В 1849 году, когда началась золотая лихорадка, продавал старателям продукты, инструмент и тому подобное, затем организовал свое дело, получил несколько правительственных контрактов во время Гражданской войны и семья вошла, по американскому выражению, в top middle class – верхушку среднего класса. Пару раз, когда я вставлял английские словечки и выражения, Шухов взмахом кисти давал понять, что перевод не нужен.

– Почему вы решили приехать в Россию?

– Здесь, насколько я знаю, мало инженеров, есть где развернуться. Ну и зов предков отчасти, – улыбнулся я.

– У вас есть рекомендательные письма?

– Увы, меня сразу по приезду ограбили, могу предоставить только справку из полиции. – Бари нахмурился. – Как раз сейчас я занимаюсь восстановлением документов, но это не быстро, а я бы не хотел сидеть без дела. Я предлагаю испытать меня, а работать я готов до разрешения этого вопроса хоть техником, ибо понимаю ваши сомнения.

Н-да, так сурово меня не экзаменовали ни разу в жизни. Самый кошмар, что специализации в инженерном деле еще не проявились, местные инженеры были, что называется, широкого, даже широчайшего профиля. Мне в студенческие годы попался в руки «Карманный справочник инженера» за 1903 год, так чего там только не было! Расчет паровозных колес, сопромат, методы устройства дерновых откосов, способы кладки, циркуляр МВД об электрическом освещении, и все это в предельно компактной и четкой форме. Вот и Шухов с его диапазоном – конкретное подтверждение этому, а я продукт узкой специализации, расчетчик. Хорошо хоть в стройотрядах успел поработать, да по нашим объектам помотаться, мало-мало строительство знаю.

В результате двухдневного марафона (поскольку у принимающей стороны и помимо меня дел хватало, за один день не успеть) теорию я «сдал» на «отлично», практические задачи на «хорошо», а вот то, что именовали технологией строительного производства – с трудом на «удовлетворительно». Правда, тут я вылез за счет послезнания – и Бари, и Шухова очень заинтересовали мои рассказки про бетонные конструкции, в особенности про преднапряженный бетон.

А наибольшее впечатление на них произвела такая простая вещь, как железобетонная надоконная перемычка, покамест неизвестная. Еще бы, как грамотные специалисты, они сразу прикинули, насколько это ускорит строительство вместо выкладки из кирпича клинчатых или лучковых недоарок. Бари загорелся вот прям сейчас организовать производство на своем заводе в Симоновой слободе, но я предупредил его, что у меня вот-вот будет патент, а пока лучше отработать технологию и подготовить массовое производство, чтобы сразу застолбить рынок как минимум Московского промрайона.

До Варвары я добрался только на исходе третьего дня, потому как вымотали меня коллеги сверх всякой меры, порой не помогали никакие знания и опыт. Она подулась, но припасенная в предвидении такого поворота коробка шоколадных конфет товарищества «Эйнем» сделала свое дело, и мы отпраздновали мое зачисление в штат конторы Бари инженером бурным сексом.

* * *

Втягиваться в профессию я начал одновременно с движением в сторону «передовой молодежи», через которую предполагал выйти на контакт с группами революционеров. Никаких партий еще не было, даже минский междусобойчик, который потом в курсе истории КПСС громко именовали «Первым съездом РСДРП», еще не состоялся, а уж до создания партии социалистов-революционеров было года три-четыре минимум. Потому-то я и пытался внедриться пораньше, чтобы успеть оказать максимальное влияние на самом ответственном, начальном этапе, пока партийные доктрины не закостенели, пока такие знаковые фигуры, как Чернов или Плеханов, еще не делали большого различия между эсдеками и эсерами.

Заводить связи с выходом на известных охранке лиц я Зубатова отговорил ввиду слишком высокого риска сразу же оказаться под подозрением. Подумав, Сергей Васильевич дал мне адреса нескольких частных библиотек «прогрессивного» направления.

Была такая фишка в здешнем обществе: большую личную библиотеку превращали в коммерческое предприятие, когда после уплаты стоимости «абонемента», а по сути страховой и амортизационной суммы, подписчики могли брать книги на дом. Ну и такие библиотеки довольно быстро приобретали ту или иную специализацию, сперва по интересам владельца, а потом все больше и больше по интересам читателей. Интересно, что сам Зубатов «погорел» на библиотеке своей жены, куда активно поперли тогдашние леваки. Мало-помалу от книг они перешли к групповым «собраниям читателей», на чем хозяев и прихватила полиция. Зубатов отбоярился и даже был принят на службу, где и начал делать карьеру, будучи хорошим интуитивным психологом и, судя по результатам, отличным вербовщиком – немало революционеров после многочасовых бесед-чаепитий с этим гением охранки стали агентами полиции. Об этом с гордостью мне поведал он сам, назвав даже пару-тройку фамилий, которые я постарался накрепко запомнить.

Библиотека семьи Белевских славилась широким выбором специальной литературы, что неудивительно, отец, Семен Аркадьевич, командовал рядом частей и даже военных округов, успел послужить и по губернаторской части, старший сын подался в юристы, младший в агрономы, дочка тяготела к биологии и медицине. А поскольку отец по службе отсутствовал в доме месяцами, а библиотекой рулили дети, неминуемо произошел крен в сторону прогрессивных тенденций. Вот к Белевским я и нацелился. В первую очередь потому, что их квартира была ко мне ближе всех остальных – каких-то десять минут неспешного хода до Гранатного переулка, но я даже не предполагал, насколько это будет удачный выстрел.

Швейцар новопостроенного доходного дома направил меня в бельэтаж по роскошной мраморной лестнице, застеленной ковровой дорожкой. Рядом с солидной дубовой дверью висел механический звонок – барашек с табличкой «Прошу повернуть», что я немедленно и сделал. Открыла мне горничная, которой я сообщил о цели визита, отдал пальто и шляпу и даже успел достать из внутреннего кармана визитную карточку для доклада хозяевам, но тут открылась одна из четырех дверей в прихожую и встречать меня вышла совсем молоденькая девушка лет семнадцати-восемнадцати.

– Добрый день!

– Здравствуйте, мне рекомендовал вашу библиотеку Владимир Григорьевич Шухов.

– Да, прошу, проходите.

Библиотека оказалась сразу за прихожей, в огромной комнате, зашитой минимум на три с половиной метра вверх, до самого потолка, обстоятельными дубовыми полками с книгами. Два стола с лампами, два кресла, передвижная лесенка, чтобы доставать книги с верхотуры, ящичек с картотекой и примерно пять тысяч томов. Девушка раскрыла нечто напоминающее журнал учета и вопросительно подняла на меня пронзительно-голубые глаза.

– Инженер Майкл Скаммо, можно просто Михаил Дмитриевич, – я передал девушке свою карточку.

– Наталья Белевская, очень приятно. Майкл? Вы англичанин?

– Формально – американец, – улыбнулся я в ответ, – мои родители были русскими поселенцами в Калифорнии.

– Ой, как интересно! Золотая лихорадка, морской зверь, дикие индейцы…

– Ну, дикие там скорее те, кто сгоняет индейцев с земли, не чураясь никаких методов. А так да, интересная земля, недавний Фронтир, но он быстро уходит, его вытесняет современная цивилизация.

– А вы расскажете? Ой, давайте я вас сначала запишу!

После небольших формальностей и уплаты нескольких рублей за абонемент, я поинтересовался у Наташи, как она просила ее называть, есть ли в библиотеке книги по юридической практике землеотвода в городах. В последнее время у меня росла и крепла одна идейка, вот я и решил подковаться в этом вопросе.

– Вы знаете, Михаил Дмитриевич, это лучше спросить у моего старшего брата, тоже Михаила. Он должен прийти самое позднее через полчаса, и он как раз юрист. Если вы не торопитесь, подождите его здесь, а я расспрошу вас про Америку, если вы не возражаете, – мило улыбнулась Наташа.

И меня с этой улыбки аж повело.

Вот куда ты, старый черт, девчонка же совсем? Но была, была в ней искра, ради которой совершают подвиги. Пришлось отвлекаться на дыхание и разглядывание книжных обложек, но спас меня приход Михаила. С грехом пополам я обрисовал ему мои замыслы, получил на руки три юридических сборника по его выбору, дал обещание непременно прибыть на «чайный четверг» – журфикс для наиболее активных читателей – и рассказать об Америке и наконец-то удрал домой.

Уфф…

* * *

Зубатовские дела понемногу набирали ход. Его докладная записка о положении дел среди московских рабочих и предлагаемых мерах для улучшения их положения и блокирования социалистической пропаганды получила поддержку и у недавно назначенного обер-полицмейстера Трепова, и даже у московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича. Прямо как чуяли, что вскоре сами станут мишенями для террористов.

В общем, мы с Сергеем Васильевичем накропали тезисно программу «экономической грамотности», которую и начали потихоньку внедрять – с разъяснений арестованным за беспорядки рабочим и создания для них курсов. Программа была крайне умеренная, сплошной тред-юнионизм, но я предполагал, что разнообразные революционные группы не упустят такой шанс и постараются взять преподавание – и если не прямое руководство, то консультативное направление в грядущих рабочих обществах – в свои руки. По ходу дела мы работали и над «списком террористов», начиная с уже завербованного полицией Азефа. Я понемногу вспоминал и остальных – Гершуни, Каляева, Дору Бриллиант, Абрама Гоца, Егора Созонова, Лейбу Сикорского, Богрова…

В какой-то момент Зубатов спросил:

– Как, по-вашему, Михаил Дмитриевич, почему среди революционеров так много евреев?

– «Репрессии без реформ», все тот же самый принцип, самая подавленная группа населения с минимальными возможностями для самореализации, – и я сделал попытку изложить свое видение проблемы, приведя аналогию с паровым котлом. – Если в котле повышать давление и при этом закручивать клапана, то пар прорвется в самом слабом месте, а то и разорвет котел на клочки. Евреи живут под социальным и религиозным гнетом, их очень удобно делать козлами отпущения, и при этом они ограничены и чертой оседлости, и рядом других установлений, мешающих самореализации.

– Но, помилуйте, банкиры, врачи, музыканты? В конце концов почти вся торговля в Одессе, крупнейшем порту империи, – удивился шеф охранки.

– Да, но это небольшой процент. И даже они живут в постоянном ожидании того, что им ткнут в нос происхождением. Оттого их и выдавливают либо в эмиграцию, либо туда, где они легко становятся заметными фигурами и даже лидерами – в подполье. Евреи поголовно грамотны, имеют какое-никакое образование и воспитанную веками взаимовыручку и потому заметно выделяются в революционном движении.

Я сделал паузу, вздохнул, переложил пару листов, соображая, не рано ли запускать пробный шар, но потом решил, что я ничего не теряю, и рассказал Зубатову про сионизм. Про то, что вот прямо сейчас, в конце XIX века, происходит оформление еврейского политического движения за создание национального очага в Палестине. Про то, что туда едут молодые люди, чтобы работать на земле, про Теодора Герцля и Сионистский конгресс в Швейцарии (вот черт, совсем не помню, когда его провели, но в конце века точно) и что есть смысл это движение поддержать. И в России напряжение снизится, да и Османской империи, в чьем владении нынче Палестина, лишняя проблема не помешает. Тем паче что иудаизм – очень замкнутая конфессия, и гораздо легче увлечь их чисто еврейским проектом, нежели втягивать в общероссийское движение.

Зубатов воспринял информацию несколько скептически, но потом все-таки навел справки о сионистах, о чем и сообщил в одну из наших встреч.

* * *

По скользким ноябрьским тротуарам, кое-где посыпанным песочком, но кое-где и солью (ага, проблеме побольше ста лет), я доковылял до Гранатного, благо недобрый ветер со снегом дул в спину. Кожаный портфель заметно оттягивал руку, в нем, кроме моего инженерного хозяйства, лежало несколько библиотечных томов. «Детство Темы» и «Гимназисты» Гарина-Михайловского, «Воспоминания» Дебогория-Мокриевича и выданная мне под большим секретом книжка Кропоткина «Хлеб и воля», вернее, «Завоевание хлеба», как она называлась на французском. Взял я ее, чтобы не огорчать Михаила Белевского, ну и посмотреть, смогу ли я что-нибудь понять из французского текста. Руку мне оттянуло знатно, портфель, невзирая на тонкую бумагу и коленкоровые переплеты книг, весил чуть ли не полпуда, я еще подумал, что хорошо бы найти толкового скорняка и заказать ему пару-тройку изделий, вроде кожаной барсетки с ремнем через плечо.

«Четверг» у Белевских был в разгаре – присутствовало человек двадцать молодежи, но обычного шумства не было, поскольку днем ранее прибыл Семен Аркадьевич и ожидался его «выход к народу». Почти сразу Наташа подвела ко мне незнакомого молодого человек, не то студента, не то гимназиста, с вихрастыми волосами над высоким лбом и едва-едва пробивающейся растительностью над верхней губой. Но взгляд у парня был неожиданно твердый и уверенный.

– Вот, Михаил Дмитриевич, познакомьтесь, это Боря, мой друг детства, я ему много о вас рассказывала.

– Очень приятно, инженер Скамов, Михаил Дмитриевич, – я протянул руку для пожатия.

– Взаимно, студент-юрист Савинков, Борис Викторович.

Осень 1897 года

Вот это номер! Сам Савинков, будущий глава Боевой организации Партии социалистов-революционеров! Писатель, террорист, министр Временного правительства – по сути, первая историческая личность на моем пути, если не считать Зубатова! Мало сказать, что я был огорошен, поначалу я даже не принимал участия в общем разговоре, хотя был чем-то вроде гвоздя программы – большинство пришли послушать и поглазеть на «американского инженера».

Двери из библиотеки в гостиную были распахнуты, принесены еще стулья и кресла, на них расположились восемь-девять барышень в платьях с рукавами-буфами по текущей моде. Вокруг них вилась дюжина молодых людей, все больше студентов и гимназистов, и пара-тройка мужчин постарше, один даже в тужурке инженера-путейца. Это были знакомые и знакомые знакомых младших Белевских, принадлежавшие по преимуществу к «прогрессивной молодежи».

Чтобы прийти в себя от радости нежданной встречи с Савинковым, я двинулся в гостиную, где на обширном дубовом столе под белой скатертью стоял графин с водой. Пока некий молодой человек в студенческом мундире выдал речь о демократии, за образец которой он считал САСШ, я успел выцедить стакан. Федеральное устройство и всеобщие выборы вызвали решительное одобрение присутствующих, студент даже пару раз сорвал аплодисменты. Правда, хлопали ему все больше девушки, ради которых он, видимо, и витийствовал.

Оратор перешел к разделению властей, все чаще поглядывая на меня искоса, вероятно, ожидая моего выступления в поддержку. Реноме себе я за прошедшие встречи составил без малого социалистическое, так что ожидания эти были небезосновательны. Но мне подумалось сыграть от противного и после пары реплик-возражений я, ухватив паузу, выдал полноценную политинформацию о том, как устроена демократия в Штатах. Со всеми ее подкупами на выборах, с дикой коррупцией в полиции, с откровенной дискриминацией даже по отношению к белым. Да-да, к белым – ирландцев в Америке гнобили и продолжают гнобить, таблички No Irish need apply проживут еще лет десять. Собравшиеся буквально открыли рот, а я добавил про истребление индейцев, самозахваты, невозможность отличить шерифа от бандита на Диком Западе – в конце концов, фильмы про индейцев и ковбойцев мы все смотрели, Гойко Митича помним с детства. А войны за ресурсы, которые вели частные компании, нанимая по сотне-другой головорезов, произвели эффект разорвавшейся бомбы. Не то что в сонной Европе, но даже и в российской Сибири было невозможно представить, что разнимать «спор хозяйствующих субъектов» приходилось кавалерийскому полку с пушками.

Сеанс черной магии с последующим разоблачением я счел удавшимся, даже слишком – все время, пока я держал спич, Наташа не сводила с меня глаз.

Закруглить я попытался пассажем про молодой американский империализм, про «Доктрину Монро», согласно которой САСШ намерены заправлять всеми делами в Латинской Америке и что они непременно будут к этому стремиться.

– И как, по вашему мнению, они этого добьются? – раздался вопрос от двери, откуда, пока мы толкали речи, незаметно вышел сам хозяин.

Генерал-лейтенанту Белевскому было под шестьдесят, был он невысок, широкогруд, с хорошим русским лицом и густой бородой – переодень в армяк, ни за что не отличишь от крестьянина центральных губерний. По его появлении возникла суета, знакомые поспешили засвидетельствовать почтение, незнакомые вроде меня были представлены, но через несколько минут вихрь затих и все вернулись на свои места, уступив генералу одно из кресел. В этой суматохе Михаил успел мне шепнуть, что Семен Аркадьевич сейчас ведает одним из отделов в Главном штабе и вообще интересуется «вестями с полей».

– Так как же Североамериканские Штаты намерены устанавливать свою гегемонию на континенте, мистер Скаммо?

– Методы проверенные – подкуп правителей, если они готовы продаться, или устройство переворотов, если не готовы. По необходимости применение военной силы, от посылки канонерок до полномасштабной войны.

Общие слова генерал-лейтенанта не устроили, и он затребовал конкретики:

– С кем же? С Канадским доминионом прекрасные отношения, с Мексикой последние сорок лет тоже все спокойно, Испания Америке не враг…

– Вот как раз с Испанией, и в самое ближайшее время.

– Это довольно оригинальное суждение, на чем же оно основывается?

– В первую очередь на экономических интересах, – начал я курс политэкономии. – Страна вышла к Тихому океану и обустраивается на его берегах, ведет экспансию, как уже было сказано, в Латинскую Америку и развивает торговлю в Азии. Оттого жизненно важна стала достройка Панамского канала. Но для прочного владения каналом требуется контроль над Карибским бассейном, а для торговли в Азии – опорная база у ее берегов. И война с Испанией позволяет убить этих двух зайцев разом, отняв Кубу, Филиппины и, может быть, Пуэрто-Рико.

Белевский хмыкнул в усы и повернулся к сопровождавшему его капитану, с моей точки зрения идеально подходящему под определение «гвардейский хлыщ» – затянутый, прилизанный, в щегольских сапогах и мундире из дорогого сукна. Повинуясь кивку генерала в мою сторону, офицер представился собранию как барон Зальца 3-й и немедленно кинулся в бой, тем более что ему явно не понравились взгляды Наташи в мою сторону.

– Полагаю, что вы ошибаетесь, мистер Скаммо. Во-первых, у Америки недостаточная армия для войны с европейским государством такого масштаба, всего несколько десятков тысяч штыков. Во-вторых, на Кубе и на Филиппинах имеются крупные армейские силы, которые Испания сосредоточила там для борьбы с инсургентами, – барон излагал методично и четко, вероятно, он был из корпуса офицеров Генерального штаба. – В-третьих, у Америки нет и вряд ли будет повод для нападения на Испанию, а сама Испания никогда не нападет на Америку. В-четвертых, если Соединенные Штаты совершат неспровоцированное нападение, это вызовет возмущение европейских держав, и Америка окажется в положении изгоя.

– Все это верно с позиции европейской военной мысли, однако должен отметить, что отношение к боевым действиям в Штатах несколько иное. Там воюют за деньги, если так можно выразиться, в любом конфликте Америка преследует свой финансовый интерес. И сейчас этот интерес высок как никогда. Если вы прочтете американские газеты за последние полгода, то легко увидите, что обвинения в адрес Испании нарастают и что за это же время армия увеличена с тридцати до ста тысяч человек. На мой взгляд, это несомненный признак близкой войны – зачем тратить деньги казны на федеральную армию, если не воевать?

– Это какой-то торгашеский подход! – возмутился фон Зальца.

– Именно. Знаете, есть злая поговорка: «Чтобы договориться с американцем, надо договориться с его кошельком».

– Но у Испании все равно больше сил, сейчас в колониях свыше 150 тысяч штыков.

– Да, но у них устаревшее оснащение и, что гораздо важнее, крайне уязвимое снабжение, испанский флот слаб, а у американцев много новых современных кораблей. Так что первая часть войны будет морская – блокада, разгром испанского флота и только потом высадка десантов. А помянутые инсургенты будут только рады помочь американцам – впрочем, они и сейчас получают оружие и снаряжение от Америки.

– А как же casus belli? Я уверен, Испания его не даст, и это обесценивает все ваши построения!

– Если гора не идет к Магомету… – я сделал легкую паузу, – значит, Америка создаст этот повод. На кону стоят миллионы долларов, американские денежные мешки не замедлят заказать и оплатить любую провокацию.

– Знаете ли, это совсем из ряда вон! – картинно воскликнул фон Зальца.

Честно сказать, я уже сам пожалел о том, что влез в спор, но отступать было поздно, поэтому пришлось гнуть свою линию до конца.

– Да, таковы реалии, американские миллионеры, если не сами разбойники с большой дороги, то сыновья или внуки таковых.

– Ну… если вы так уверены, хотите пари? – барон галантно поклонился. – Я предлагаю…

– Победителю достанется мой поцелуй! – внезапно перебила его вспыхнувшая Наташа.

Публика ахнула, Белевский-старший каким-то образом обратил это в шутку, а я настолько обомлел, что повелся. Мы хлопнули по рукам в присутствии арбитров – Семена Аркадьевича и того самого инженера-путейца.

– Смотрите, не подведите! – не упустил поддеть меня капитан, – Значит, в ближайшее время?

Вот чего я полез, а? Вроде в 1898 году, вроде где-то весной, но точно я не помню… да и бог весть как тут идут события, сам-то я наворотить не успел, но мой перенос вполне мог быть частью какой-нибудь большой встряски. Ладно, двум смертям не бывать.

– В пределах трех-четырех месяцев. Сперва морская фаза, потом сухопутная, потом оккупация. Ну а позже можно ожидать очередной революции в Колумбии с установлением проамериканского режима или, того проще, провозглашения независимости Панамы от Колумбии. Мелкое государство будет нуждаться в защите, и тут добрый дядя Сэм, исключительно из-за приверженности идеалам свободы и демократии, поможет маленьким, а взамен попросит какую-нибудь мелочь, вроде бессрочного пользования зоной будущего канала.

* * *

До Спасской заставы я доехал на конке, а дальше по сложившейся привычке решил пройтись пешком. До Симоновой слободы, где меня ждали несколько дел, было километра три, полчаса скорым шагом.

Зубатовская ячейка на кожевенном заводе ждала лектора, на заводе Бари сделали пробные надоконные перемычки и… кульман. Когда я первый раз увидел чертежников в строительной конторе, я поразился, что они сидят за обычными столами, разве что с немного наклоненной поверхностью и работают обычными же линейками да угольниками. На весь чертежный зал не было ни единого кульмана! Оказалось, что этот привычный мне с молодости и такой удобный инструмент тут еще неизвестен! Я тогда объявил Шухову, что мной еще два года назад была подана заявка на патент и что производством должна заниматься немецкая фирма Франца Кульмана во Вильгельмсхафене, но пока суть да дело, чего бы нам самим не сделать себе такой на пробу? Принцип простейший, пантограф да угломерная головка, к которой прикреплены две взаимно перпендикулярные линейки… Шухов въехал сразу, несмотря на мой кривенький эскиз, в котором я попервоначалу забыл о противовесе, но через пару дней мы доработали чертежи и отдали их в работу. А уже через неделю с завода сообщили, что было бы невредно посмотреть на то, что получается, и подправить, если будет нужно.

Дорога вела от заставы на юг, где-то справа была Москва-река, где-то слева, судя по сильному запаху, городские бойни. Шел я там, где в мое время был самый что ни на есть «центр города», а сейчас здесь местный МКАД, Камер-Коллежский вал. Впрочем, «московские» домики с дощатыми заборами ничем не отличались от таких же патриархальных, но уже «замкадовских» строений. И там, и там заснеженные овражки, крики петухов и домашней скотины. Большая деревня, вот точно – такие же домишки стояли по всей Москве, правда, в пределах бульваров их оставалось все меньше, да и живности в них держали разве что собак и кошек.

Ориентировался я все больше по направлению – если в центре уцелевшие до XXI века здания попадались чаще, то в этих краях почти ничего знакомого еще не построили, да и табличками с названиями улиц власти не злоупотребляли.

Ворота Крутицких казарм были распахнуты, за ними на плацу строились кавалеристы, вернее, жандармы – уж больно характерные султаны торчали над полицейскими шапками. В холодном воздухе были слышны неразборчивые команды, топали копыта, всхрапывали кони, лязгали ножны о пряжки сбруи и над людьми и лошадьми поднимался пар.

Симоновский вал, припорошенный свежим снегом, вел меня дальше, но, малость не доходя до обнесенных валами пороховых складов, у ворот кирпичного, что ли, завода нарастала толпа в три-четыре сотни человек, заметил я и десятка полтора городовых в отдалении. По мере приближения стало видно и слышно рабочего в коротком пальто или бушлате, стоявшего на бочке среди таких же явных работяг, работниц и вездесущих пацанов.

– Глядите, что делается, люди! С лета сверхурочными замучали! Вздохнуть некогда! Вроде дают копейку заработать, да с того заработка и помереть недолго! Шутка ли, по шестнадцать часов в заводе! – при каждом слове изо рта вылетали облачка пара.

Толпа колыхалась, слушала и негромко гудела.

– А кто на сверхурочных горбатится не хочет, тем штрафы на блюдечке, на-ко вот, чтоб не артачился! – покрасневший от холода кулак поддерживал взмахами каждую фразу.

– Верно! Верно! – раздались в разных местах голоса, но тут из здания рядом с воротами вышла группа почище – видимо, дирекция да мастера. Толпа тревожно загомонила и качнулась навстречу.

– Чего вам еще надо, православные? Работа есть, крыша над головой есть, не голодаете, – громко начал откормленный бородач в шубе и бобровой шапке.

– Ага, гнилье из заводской лавки жрем, хуже скотины! – выпалили из толпы.

– И праздничных дней лишают! – подхватил оратор с бочки. – Жадность давит, что люди Рождество да Святки гуляют, срезать придумали! По шестнадцать часов ломаешься, дак еще это! Без отдыха даже лошади дохнут, а мы люди!

– А штрафы? Заболел – штраф! Не был в церкви – штраф! Закурил в обед – штраф! Не нравишься мастеру – штраф за поведение! Громко заговорил в рабочей казарме – штраф за тишину! Что мастеру в голову взбредет, за то и штрафуют!

– Дак для того вам жилье и построили, чтобы не песни орать, а отдохнуть было где! – снова попытался перебить бородач.

– Ага, построили, да из жалованья за него три шкуры дерете!

– А больницу для вас строят? – гнул свое откормленный.

– Ууу, сука! – раздался из толпы злой голос. – То-то, что больница! На прошлой неделе троих искалечило! А за месяц еще пятерых! Этот год семерых похоронили! Больница, тьфу! Раньше в гроб загоните! – и голос матерно выругался.

– А не нравится – пойди поищи, где лучше!

– Да пошел ты сам! – рабочие двинулись вперед и вынесли бородача на тумаках.

Тот с мастерами поспешил ретироваться в сторону заводоуправления, обронив шапку, которую сразу же затоптали. Толпа проводила их свистом, а мальчишки крепкими снежками. Стоило только первому белому пятну вспухнуть на спине бородача, как толпа заулюлюкала, еще несколько снежков и ледышек попали в подручных, сбив с одного из них картуз, а потом кто-то угодил в окно, расколотив его вдребезги. Люди буквально взревели, и в сторону захлопнувшейся за бородачом с присными двери полетело уже все, что попалось под руку.

Минута – и ни одного целого стекла.

– Стачка! – прокричал, надсаживаясь, тот самый работяга в бушлатике.

– Стачка! Стачка! – ответил ему десяток голосов с разных сторон. – Надо выборных! Наказ составить, чего от хозяев требуем!

– Точно! Филька, пиши!

Требования были понятные и простые – не лишать праздников, не принуждать к сверхурочным, не давить штрафами, исправить опасное оборудование, жалованье выдавать деньгами и вовремя, расценки не снижать… Кто-то заикнулся о школе для заводских, на него шикнули, не до школы сейчас. Также не прошли столовая и читальня, а вот предложение использовать штрафы только на пособия больным было встречено одобрительно.

Я попытался протиснуться поближе, чтобы лучше слышать, но меня ловко оттерли в сторону трое рабочих, один, по виду вожак, боднул меня тяжелым взглядом:

– А кто будешь, господин хороший? Филер?

– Инженер Скамов, с котельного завода Бари.

– А ну побожись!

– Вот те крест! – пришлось перекреститься. Бари – это была хорошая рекомендация, на его заводе в отличие от соседей-капиталистов рабочих не донимали штрафами и платили побольше.

– Ба-ари, – завистливо протянул один из троицы, крепкий коротышка со здоровенными кулачищами. – У Бари хорошо, в обед щи да каша от завода, да чай с хлебом от пуза весь день.

– И фершал свой, и работа десять часов всего, – поддакнул третий, высокий и тощий мужик, вот ей-богу, у него должна быть кличка «Жердь».

– А здесь что трешься? – продолжил расспросы первый.

– Послушать хочу, да может и подска…

– Жандармы!!! – наш разговор перебил истошный вопль.

Со стороны Крутицких казарм рысцой подходила полусотня. Надо полагать, хозяева заранее известили полицию и власти, а те позаботились подтянуть не только городовых, но и кавалерию.

– Р-р-разойдись! – заорали воспрявшие городовые. – Разойдись! По домам!

И двинулись редкой цепью на рабочих, оттесняя их от заводской конторы. Оттуда немедля за спину полицейским порскнули мастера, а следом и дородный бородач, в каком-то картузе вместо затоптанной шапки. И вот нет бы ему помолчать, так напоследок злорадно скрутил толпе фиги:

– Нако-ся вам! Выкусите! Всех согну!

– Ннна! – заткнул ему рот ком мерзлой земли, брошенный сильной рукой.

Рабочие заржали, и понеслась! Камни, ледышки – все, что было под рукой, полетело в сторону ненавистного хозяйчика, задевая и мастеров, и городовых. В задних рядах бабы начали выталкивать пацанов в сторону, кое-кто из осторожных и сам потихоньку отходил подальше. Вставшая было поперек улицы полусотня, повинуясь команде, пошла рысью вперед и врезалась в толпу. Засвистели нагайки, работяги отбивались дрекольем, кто-то курочил забор, выламывая доску, лошадей били по ноздрям, но куда там – пеший конному не противник. Нескольких стачечников повалили, зацепили и поволокли к конторе, толпу разрезали на несколько групп, крепкий мат и свист с улюлюканьем заглушали ржание лошадей. Мгновенным кадром врезался в память тот коротышка в хрестоматийной шадровской позе, выламывающий из мостовой булыжник, оружие пролетариата, ети его… Меня толкали, дергали и понемногу выпихнули в сторону одного из ближайших домиков, стайка баб и мальчишек теснилась в углу у крыльца, куда их загнала пара жандармов. Один, потерявший в этой свалке форменную шапку и оттого озверевший, давил конем, орал что-то неразборчивое и лупцевал сверху крест-накрест шашкой плашмя. Пацаны пытались сжаться, бабы голосили, но с каждым ударом кто-то падал или оседал на землю, пытаясь закрыть руками хотя бы голову.

– Уйди, окаянный! – закричала работница, прикрывая двух ребятишек раскинутыми руками, и тут же упала, держась за рассеченное лицо ладонью, между пальцев которой брызнула кровь. Первобытный ужас сковал было меня, но мелькнувшая мысль: «Хотел бороться за светлое будущее? На вот, борись!» – пробила ступор, и я бросился вперед, еще не понимая, что буду делать. Я схватил жандарма за портупею и что было сил заорал:

– Прекратить! Немедленно прекратить!

Жандарм обернулся ко мне белым от бешенства лицом и замахнулся, я отпустил ремни и по наитию со всей силы поддал его под сапог, выбивая из седла. Он вцепился в повод в попытке удержаться, но завалился на бок и грохнулся оземь. Но тут второй жандарм ловко развернулся с конем и врезал мне наотмашь.

* * *

Родившийся в 1890 году Митька выжил, несмотря на голод 1891 года, крепко ударивший по их Шершневу, да и по всей России. Отец, балагур и рассказчик, не крестьянствовал, как и многие мужики вокруг, а жил с отхожих промыслов, все больше землекопом или каменщиком – и в Мосальске, где строили мелкие рогожные да пеньковые фабрики, и даже в самой Калуге. Да и Белокаменная была рядом, потому сеяли в деревнях все больше коноплю, шедшую на пеньку, паклю да масло, вот с заработков и пережили неурожай.

Мать с молодости считали первой певуньей на деревне, и к шести годам Митька знал все ее песни, да и как не знать, если пела она долгими зимними вечерами за рогожным станом, а он крутился рядом, стараясь хоть чем-то помочь. Рогожи выделывали почти в каждой избе, кое у кого и станов стояло не один, а два, натканное собирали местные оборотистые мужики и сдавали на фабрички, откуда конопляная продукция расходилась по всей России.

От отца Митька выучился хорошо плясать, сопровождая свои танцы присловьями да прибаутками, от матери – песни играть. Потешного мальца часто звали на деревенские свадьбы, откуда он приносил поначалу пироги, а потом и пятаки, а то и гривенники, коли дом был побогаче. Так оно и шло лет до семи, когда отца на стройке придавило сорвавшимся бревном и он в три дня угас.

После похорон в дом зачастили черницы-монашки, узнали о Митяевых плясках да песнях и преисполнились жалостью к мальцу, «губящему свою душу». Наставлять на путь истинный повели в темную курную баню, наговорили всяких страшилок, а под конец, засунув мальчишке за пазуху жабу, выскочили в предбанник и завыли по-звериному. Митяй сомлел и больше часа провалялся в обмороке, а когда оклемался, плясать да петь перестал, так вот подействовало «вразумление». Пришел конец и тем невеликим копейкам, которые он приносил в дом.

Прокормить пятерых детей было ой как непросто, несмотря на то что старшая сестра, двенадцатилетняя Матрена, помогала с утра до вечера у рогожного стана. Мать все больше задумывалась о том, чтобы отдать девятилетнюю голубоглазую Дашу портнихе в учение.

В дом несколько раз приезжали незнакомые люди, о чем-то говорили с матерью и наконец, ближе к весне, появилась круглая старушка в городском пальто с меховым воротником. Умильно улыбаясь, она высыпала на стол горстку каменно-твердых пряников и слипшихся леденцов и, пока Митяй с сестрами и братишкой делили это нежданное богатство, отсчитала матери денег и велела Даше собираться. Мать при прощании плакала, сестренка тоже размазывала слезы по круглому лицу и пухлым губам, так вот и увезла старушка Дашу со всем ее нехитрым скарбом на станцию.

Больше Митяй сестру не видел.

Конец 1897 года

Ни о какой плавности хода не приходилось и мечтать, вагон шарахало на стыках и стрелках так, что будь здесь знаменитый железнодорожный чай в подстаканниках, одна половина пассажиров облилась бы, а вторая разбила себе губы. По этой же причине не водилось еще и вагонов-ресторанов, зато на каждой станции были кубовые, где пассажиры третьего класса могли набрать кипятка, а для первого и второго классов – буфеты, где во время продолжительных остановок можно было весьма недурно перекусить.

А в окне показывали не сильно приглядный сериал «Россия – бедная страна». Причем эта бедность и неустройство проявлялись не только в страдавших от выкупных платежей центральных губерниях, но и в казачьих областях, где никаких выкупных отродясь не было – и на Дону, и даже на благодатной Кубани. Исправные дома и заборы попадались куда реже, чем некрашеные, покосившиеся, разломанные или вросшие в землю. В отличие от той же Европы, где на каждый квадратный метр было вложено золота в десятки, а то и сотни раз больше, редконаселенная Россия не выработала еще привычку относиться к окружающему с заботой. Да и то, крепостное право отменили менее сорока лет назад, полным-полно было вокруг тех, кто начинал свою жизнь в качестве «живой вещи». Так что вечная неухоженность, даже слегка прикрытая свежим снегом, прямо-таки бросалась в глаза. В поезде я оказался до того, как успел залечить след от шашки, поскольку новороссийский полицмейстер сообщил Зубатову, что для маленькой операции по легализации «инженера Майкла Скаммо» все готово, требуется только мое личное присутствие. Чтобы не затягивать на лишний месяц, нужно было успеть до Рождества, вот я и отправился путешествовать к морю по российским железным дорогам в вагоне второго класса с пересадкой в Екатеринодаре.

Унылые картинки еще больше укрепили меня в том, что гражданской войны надо избежать любой ценой, иначе и без того невеликий уровень жизни уйдет в ноль, а местами и в минус. Нет, я и раньше это знал, но вот увидел и прочувствовал только сейчас.

Глядеть в окно непрерывно было тяжело, я перемежал это малополезное занятие изучением немецкого, в котором делал изрядные успехи, не в последнюю очередь благодаря Варваре.

В Новороссийске меня с подачи полицмейстера вывели на почетного консула САСШ, местного негоцианта Триандафилиди. Он оказался моим полным тезкой – Михалисом Димитриосом, да еще и крупным акционером цементного завода, на который у меня было поручение от Бари, взявшегося за бетонную тему всерьез. При знакомстве мы порадовались совпадению имени и отчества, а после визита на завод и обеда в ресторане, на который я пригласил консула, я поведал ему мою печальную «историю». Все было решено в один день, благо стараниями полицмейстера в записи таможни и порта о пассажирах французского парохода «Прекрасная Луиза» были внесены дополнения в виде моей фамилии. Пароход этот был выбран не случайно – он утонул полгода тому где-то среди Ионических островов вместе с судовыми документами. Так что опровергнуть вожделенную справку, выданную задним числом и подписанную Триандафилиди, о том, что гражданин САСШ Майкл Скаммо действительно сошел с корабля на территорию Российской империи в апреле 1897 года и зарегистрировался у почетного консула, теперь будет весьма непросто. А со всеми этими бумагами, включая копии из таможни и порта, уже можно было ехать в американское посольство в Петербурге и получать новый паспорт. Технически это можно было бы сделать и у консула в Москве, но Зубатов рекомендовал именно Питер.

До Екатеринодара я добрался местным поездом, оттуда уже шел прямой до Москвы, и сдал в багажный вагон за целых шесть копеек уже два чемодана – с вещами и дарами новороссийского полицмейстера московским коллегам.

В купе со мной сел казачий офицер, подъесаул Болдырев, чистый пан Володыевский – невысокого роста, залихватски усат, ладно скроен, эдакий живчик с хитрым прищуром. Мы неожиданно хорошо сошлись, в основном потому, что он предпочитал не карты, как большинство офицеров, а шахматы, за которыми мы и проводили время. Он все косился на мой рубец на лице и в конце концов не выдержал, спросил:

– Михаил Дмитриевич, простите великодушно, уж больно на след от шашки плашмя похоже, кто это вас?

– Помилуйте, где я и где шашки?

Болдырев недоверчиво хмыкнул, но от дальнейших вопросов воздержался, а я погрузился в воспоминания.

Наметанный глаз не обманул Болдырева – меня спасла меховая шапка, но удар был столь силен, что очнулся я тогда на ломовой телеге, мимо медленно проплывали те самые патриархальные домишки вдоль Камер-Коллежского вала, а рядом лежало еще несколько тел. На облучке, или как он там называется, сидели извозчик и городовой, еще один полицейский шел сзади, следом гнали два десятка арестованных.

Досталось работягам крепко: даже не считая избитых до потери сознания, было много шишек, фингалов и ссадин, хватало глубоких рассечений, как минимум одна сломанная или вывихнутая рука, которую баюкал седоусый рабочий.

По соседству повернулся и открыл глаза коротышка с кулачищами, тяжело вздохнул, повозился и сел, сплюнув на землю кровь. Некоторое время он сосредоточенно шевелил языком во рту, а потом полез туда пальцами и вынул зуб, сопроводив это крепким словом. Обтерев руки о пальтишко, он заметил меня:

– Итить, инженер? А тебя-то за что?

– Баб защитить хотел.

– А ну там молчать! – прикрикнул городовой, и мы перешли на шепот.

– Правильные вы там у Бари. Федоров Иван, слесарь. – и он протянул мне мозолистую лапищу.

– Молчать! – снова рявкнуло сверху. – Сейчас высажу, пешком пойдете!

Голова еще кружилась, Иван тоже был не ахти, так что мы предпочли замолкнуть, судя по всему, у нас будет время наговориться в камерах Рогожской части, куда нас вскоре и привезли.

Работяг загнали во двор и поставили под конвоем перед арестантским домом. Кружился снег, время шло, слышно было, как в здании часы два раза отбили четверть, значит, прежде чем перед нами явилось начальство, мы мерзли во дворе не меньше получаса. Я с удивлением узнал пристава, с которого и началась моя здешняя эпопея, Кожин прошел вдоль строя, мазнул по мне взглядом и двинулся дальше, но запнулся, вернулся обратно и вгляделся в меня.

– Господин Скаммо! – надо сказать, что изумление в его голосе было неподдельным. – Как это вас угораздило?

– Жандармы избивали женщин, я пытался прекратить.

– Ну, знаете ли, вступаться за смутьянов…

– Женщин. Бить. Нельзя. – как можно тверже отчеканил я.

– Хм… Ждите. – И он двинулся в сторону группки полицейских чинов и штатских у дверей части.

Иван выслушал наш разговор и, простецки дернув меня за рукав, поинтересовался:

– Это кто?

– Пристав, знакомый.

– А что за фамилие – Скаммо? Чухонец?

– Нет, американец.

– Америка-анец, – удивленно протянул Иван, – а как же ты по-нашему так ловко болтаешь?

– Предки русские, – я был немногословен, потому как замерз, да и рубец от удара саднил немилосердно.

Кожин закончил свои разговоры, что-то приказал и махнул в мою сторону рукой городовому, который немедля выцепил меня из строя и повел в здание.

– Ну, бывай, американец, бог даст – свидимся!

– Бывай, Ваня.

В кабинете Николай Петрович, которого буквально месяц назад временно перевели в Рогожскую часть, выслушал мою версию событий и поинтересовался, сумел ли я тогда попасть к Зубатову.

– Так вы сами справьтесь у Сергея Васильевича, полагаю, телефон в части имеется?

Еще полчаса ушло на «телефонирование», во время которого полицейский врач обработал мне ссадину, после чего Кожин довольно сухо со мной попрощался, посадил на извозчика и отправил домой, где меня встретила Марта, а вскоре примчалась и Варвара, горевшая желанием вылечить меня вот прям щаз. Но для начала мне пришлось их успокаивать, потому как след от удара выглядел страшновато, так что в оборот они меня приняли несколько позже, а под конец после перевязки Варвара осталась на ночь, за явив, что я промерз и меня обязательно нужно согреть. Рубец этому, как выяснилось, не помешал.

Приключения мои попали в газеты, «Ведомости Московской городской полиции» сухо сообщали о беспорядках и о том, что «при разгоне смутьянов пострадал проходивший мимо инженер завода Бари», а всезнающий «Московский листок» прямо написал, что инженер Скамов пытался защитить женщину. Эта заметка, кстати, стала первым печатным появлением моей фамилии в «русской» форме.

На третий день Зубатов вызвал меня запиской на конспиративную квартиру, где мрачно выслушал мой отчет о происшествии, но к концу просветлел и заявил нечто вроде «не было счастья, да несчастье помогло» – дескать, теперь мое «социалистическое» реноме подтверждено делом.

Шеф московской охранки оказался прав – именно участие в свалке с жандармами стало для меня пропуском в революционное сообщество. Стоило мне появиться в библиотеке Белевских, как начались расспросы, охи и ахи, каждый считал своим долгом узнать детали непосредственно у меня, а потом «руку пожать и в глаза поглядеть, со значением». Наташа вообще, похоже, нарисовала себе образ героя на белом коне, а Савинков после моего рассказа пригласил на собрание «к нескольким товарищам».

Я вынырнул из воспоминаний к разговорам и шахматам с Болдыревым, так понемногу мы и докатили до первопрестольной и простились на Курском вокзале, он ехал дальше, в Питер, и просил, буде я окажусь в столице, непременно дать о себе знать, для чего оставил адрес.

Дело шло к Рождеству, и невеликий перевод за патенты из Швейцарии, судя по всему, грозил растаять на подношениях. По святой и нерушимой московской традиции, солидных жильцов приходили поздравлять околоточные, городовые, швейцары, дворники, трубочисты, почтальоны, водовозы, полотеры, а порой и опустившиеся дворяне-«стрелки». Все эту братию хозяевам приходилось одаривать – кого двугривенным, а кого и трешницей. На поздравительный промысел выходили и «недостаточные студенты», зачастую совершенно неожиданно для квартирантов. И это хорошо еще, что у меня тут нету родственников и знакомых и что я числюсь не православным, а методистом, иначе не миновать мне многочисленных визитеров, включая приходских священников с дьяконами и причетниками.

Впрочем, финансовый вопрос разрешился сам собой – контора Бари выдала мне «наградные», аж двести рублей. Как сказал Александр Вениаминович, они крайне довольны результатами экспериментов с перемычками, ну и моя стычка с жандармами добавила толику уважения, Шухов даже пригласил в гости на елку.

Нечаянные деньги я решил потратить на подарки, в первую очередь Варваре, ну и себе тоже. Для начала я исполнил детскую мечту и купил себе пистолет. Нет, не «Маузер» в деревянной кобуре, хотя он уже продавался, но его носить с собой было невозможно, и потому я искал что-нибудь плоское с магазином, но, как оказалось, поторопился. Многостраничные каталоги предлагали добропорядочным обывателям револьверы, револьверы и еще раз револьверы. Они же украшали стены многочисленных оружейных магазинов, где мог отовариться любой желающий, не продавали разве что армейские мосинки и пулеметы, все остальное было доступно, приходи да покупай без всяких разрешений. Рублей за десять можно было обзавестись пукалкой-«велодогом», дабы отгонять собак, а серьезные стволы стоили уже рублей тридцать, а то и сорок.

На просьбу найти мне самовзводный пистолет с магазинным заряжанием, мне начали впаривать редкостные угробища – страшный, как атомная война, «бергман» 1896 года и чуть более симпатичный «манлихер» 1894 года. Но, бог ты мой, какие танцы с бубном нужно исполнить, чтобы просто зарядить его… Взвести курок, нажать на спуск, чтобы зафиксировать курок шепталом. Выдвинуть ствол вперед до упора, чтобы защелкнулся рычаг удержания ствола. Вставить обойму в направляющие ствольной коробки, вдавить патроны – всего пять!!! – в несъемный магазин. Ну и так далее, и это не говоря о том, что указательный палец надо держать вдоль ствола, а на спуск жать средним!!! Нет уж, лучше я дождусь нормального браунинга. На мое счастье, в оружейном магазине в Гостином дворе мне показали компактный «бескурковый» «смит-вессон», который разрекламировали как «револьвер для дома и для кармана». Под него я у скорняка заказал совершенно неизвестную здесь плечевую кобуру, а заодно и «сигарницу» аккурат под размер смартфона. Ну и с криками «гулять так гулять» оставил задаток за сапоги, а также за френч, который я обозвал «инженерной курткой». Мне пришлось собственноручно набросать эскиз, как он должен выглядеть, портной эдакому футуризму сильно удивился, но заказ принял.

Все, осталось добыть пробковый шлем и стек, буду ходить по Москве как колонизатор.

* * *

Формально елку тут считали детским праздником, но дети прибывали в сопровождении старших, которые под это дело выпивали и закусывали. Вот я и несколько недоумевал: кому какие подарки можно и нужно дарить, чтобы не нарушать здешних замороченных понятий о приличии? Хорошо, что у меня была Варвара – и насчет елки просветила, и подала идею презентовать торт, и кондитера подсказала. Ну а сделать его «шуховским» я придумал сам и нарисовал кондитеру ажурное перекрытие, точно такое же, как спроектировал Владимир Григорьевич для Выксунского завода, благо чертежи в конторе Бари я видел неоднократно. Кондитер, что называется, наморщил мозг, но потом сообразил и сделал потребное из нитей карамели поверх бисквита – парусная оболочка вышла на отлично.

В третий день Святок извозчик привез меня, Варвару, драгоценный торт и подарки для детей в Лобковский переулок. Мы степенно поднялись на третий этаж, где нас уже ждали сам Шухов с чады, домочадцы и гостями – двумя семейными парами коллег-инженеров. Нас быстро представили друг другу, моя спутница удостоилась удивленных взглядов, но ее появление вместе со мной списали на эксцентричность «американского инженера». Впрочем, мы оба были свободными «людьми из общества», клыки и копыта у нас не росли, туалет, ради которого Варвара месяц выносила мне мозг, был вполне хорош, так что наш первый совместный выход можно было считать удачным.

Коробка с тортом была водружена на отдельный столик, и мы перешли к вручению подарков детям, которых набралось девять, включая дочь и двух сыновей Шухова. Дети принимали коробочки, серьезно кланялись или делали книксен и отходили в сторонку, где и начинали увлеченно шуршать обертками, освобождая кукол или солдатиков. Когда все дары разобрали, кто-то предложил устроить хоровод у роскошной пахучей елки, поставленной в кабинете хозяина. Мальчиков и девочек собрали в круг, Анна Николаевна, жена Шухова, заиграла на пианино чинную мелодию, хоровод двинулся и все запели «O Tannenbaum, o Tannenbaum, wie treu sind deine Blatter!» Я еще подумал, что довольно странно на русское Рождество петь немецкие песни, но мало ли у кого какие в семье традиции, дослушал до конца песенки и влез в круг со словами:

– А теперь давайте что-нибудь наше! – и, не дожидаясь остальных, затянул:

В лесу родилась елочка,

В лесу она росла…

Ну, подпевайте!

Зимой и летом стройная

Зеленая была!

Но мне никто не подпел, и я замолк, недоуменно глядя на взрослых, которые с таким же недоумением смотрели на меня. Так, это что же получается? Вряд ли песня запретная, ее что, вообще не знают?

– Миша, а что это за слова? – удивленно спросила Варвара.

– Ну как же: «…метель ей пела песенку, спи, елочка, бай-бай, мороз снежком укутывал, смотри, не замерзай!» Никто не знает? – Н-да, попал, надо тщательней следить за языком. Пришлось выкручиваться. – Я слышал ее в детстве от родителей и был уверен, что это песня из России.

Быстрее всех нашлась Анна Николаевна, она предложила пока разрешить детям натаскать гостинцев с елки, а мне выдать перо и бумагу, чтобы я записал слова, чем я и занялся, внутренне хихикая: надо же, «перепел Высоцкого»! Минут через десять, пока бегущий по пороховой нитке огонек зажигал разноцветные свечки на елке, я вроде бы вспомнил все куплеты, во всяком случае до финального, где «много-много радости детишкам принесла», записал их, напел мелодию Анне Николаевне, насколько это возможно с моим слухом, и вскоре сводный хор, сжимая в руках пару листков с текстом, под аккомпанемент пианино исполнил новогодний шлягер.

Впечатление он произвел изрядное – младшее поколение в добытых из хлопушек бумажных колпачках даже бросило потрошить елку, на которой, помимо свечек, были развешаны пряники, бумажные цепи, посеребренные орешки, корзиночки с конфетами и многие другие столь сладкие детскому сердцу вещи. Дети внимательно выслушали песенку до конца, а потом потребовали исполнить на бис, уже с хороводом. Взрослые пропели «Елочку» еще раз и даже похлопали друг другу, а меня вдруг пробила ужасная мысль, что все эти милейшие люди и, что еще страшнее, малышня через двадцать лет будут голодать, уезжать в изгнание, идти на расстрел или расстреливать сами.

Чтобы взять себя в руки и не портить праздник, я отошел к этажерке у окна кабинета и налил себе из графинчика стопку шустовского коньяка. Там же стояли шахматы и лежал ярко-красный журнал «Циклист», его-то я и начал листать, чтобы хоть как-то отвлечься. Подошел Шухов:

– Да, знаете ли, увлекаюсь велосипедом и очень жалею, что сейчас невозможно кататься.

– Отчего же, я вот каждый день катаюсь.

– Вы? Как? – удивлению Шухова не было предела, что было вполне понятно. Холод, снежная слякоть, беспорядочное движение извозчиков, ранняя темнота, отсутствие зимней экипировки (да и летнюю экипировкой можно было назвать с ооочень большим натягом) – все это делало езду на велосипеде в декабре попросту невозможной.

– Дома, каждый день полчаса-час.

– Дома???

– Ну да, поставил в кабинете велосипед на ролики и кручу педали, не сходя с места. Очень, знаете ли, помогает поддерживать форму.

– Вы должны непременно показать мне это!

– В любой удобный момент, Владимир Григорьевич! Мы с Варварой Ивановной будем весьма рады.

Наконец, все перешли к накрытым столам – дети в детскую, взрослые в столовую. Соседом моим оказался инженер с Ярославской железной дороги Василий Петрович Собко, гренадерских статей мужчина, неожиданно смешливый, мы с ним с удовольствием обсудили творчество Гарина-Михайловского, вернее, три его книги автобиографического цикла. Заявление мое, что надо ждать четвертую книгу и что она будет непременно называться «Инженеры», вызвало за столом веселое оживление.

– Да вы еще и пророк, Михаил Дмитриевич! – засмеялся Собко.

– Да, господин Скамов у нас человек больших и разнообразных талантов! – поддержал его хозяин дома.

– Никаких пророчеств, господа, исключительно инженерная интуиция и экстраполяция, – я оторвался от калача с паюсной икрой и для убедительности потряс в воздухе столовым ножом.

– Будьте любезны, объясните ход вашей мысли?

– С удовольствием. Смотрите, инженер Гарин писательство не бросает, помимо трилогии изданы уже две книжки очерков, так?

– Так, но как отсюда следует название книги?

– Погодите, сейчас дойдем. Во-первых, не бросает, а во-вторых, пишет о том, что ему знакомо. И было бы логично продолжить четвертой книгой на новом уровне – «Гимназисты» уже были, «Студенты» тоже, какая у нас следующая ступень? «Инженеры», господа, и никак иначе!

Присутствующие посмеялись, попутно отдавая дань молочному поросенку, запеченному с гречневой кашей.

– Так что там насчет многих талантов? – обратился Василий Петрович к Шухову.

– Ну как же, прекрасный расчетчик, певец, катается на велосипеде прямо у себя дома, – все засмеялись опять, – ну и два десятка очень многообещающих патентов. Вообще, у Михаила Дмитриевича парадоксальный взгляд на вещи, своего рода дар видеть явление с необычной стороны.

Кажется, я даже покраснел – какой, к черту, дар, если я просто знаю пути развития техники на сто с лишним лет вперед? Вот перенеси Шухова в мое время – рупь за сто, он бы всех наших современных инженеров уделал.

– Да? – и путеец развернулся ко мне, продолжая развивать веселящую всех тему. – А что вы можете предложить в смысле, например, железнодорожного строительства?

– Ммм… Машину-путеукладчик.

– Это как?

– Смотрите. Вот в строительстве, например, стропила собирают на земле и потом подают с помощью подъемника на место. Что мешает собирать шпально-рельсовые решетки заранее, грузить их на платформу и укладывать стоящим на рельсах продольным козловым краном? Уложил – продвинулся по уложенному вперед – зацепил следующую решетку – уложил и так далее.

Собко на мгновение завис, но быстро пришел в себя, подобрался и быстро спросил:

– Но такой кран может вести укладку только внутри опор!

– Выдвижная телескопическая стрела и противовес.

– Господа, господа! – прервала нас Анна Николаевна. – Давайте не забывать, что вы не на работе, у нас праздничный обед все-таки.

– Покорнейше прошу простить, – мы синхронно поклонились хозяйке, но Собко при первой же возможности шепнул: – Обещайте мне, Михаил Дмитриевич, обязательно встретиться и обсудить эту идею!

Мы вернулись к еде, отдав ей должное и нахваливая закуски, горячее и салаты, не забывая поднимать тосты с домашними наливками и настойками. Обед клонился к десерту, перед которым была сделана пауза и мужчины собрались в гостиной, превращенной на время в курительную.

– Значит, я на вас рассчитываю, Михаил Дмитриевич!

– Обязательно, Василий Петрович!

– Кстати, коллеги, – обратился к нам Шухов, – Александр Вениаминович недавно вошел в паи новосозданного Мытищинского вагоностроительного завода вместе с господами Мамонтовым и Арцыбушевым. Если вы вдруг решите опробовать идею путеукладчика на практике, полагаю, лучшего места вам не найти.

Обед триумфально завершился явлением торта. Когда с него сняли крышку, хозяин дома прямо-таки ахнул:

– Выкса!

И бросился объяснять гостям, что именно они видят, даже принес из кабинета чертежи. Господа инженеры оценили, Собко теперь точно с меня не слезет.

Ну а мне только того и надо.

Зима 1898 года

Отгремели Рождество, Новый год и Святки, потекла наполненная заботами зима. Расчеты конструкций в конторе Бари, запуск производства бетонных перемычек, изучение немецкого (в том числе и по ночам с Варварой), переписка с Цюрихом, беседы с Зубатовым, встречи с Савинковым, а еще мы по вечерам частенько сидели у Собко и «в свободное от основной работы время» трудились над чертежами путеукладчика, часто допоздна – дела и события явственно уплотнялись.

Зимой же Савинков сводил меня в несколько мест, где легально собиралась «передовая молодежь», тайно протащил на пару собраний, которые я пронаблюдал «из-за занавесочки», и потом представил нескольким наиболее надежным товарищам.

Все кружки как один, несмотря на их малые размеры в восемь-десять человек, носили громкие названия типа «Союз решительной борьбы за все хорошее против всего плохого», что было вполне в тренде – ни социал-демократов, ни социалистов-революционеров толком не было, партиям еще предстояло сложиться. Хотя на таких встречах уже вовсю обсуждались статьи, подписанные Тулиным и Гардениным, в которых наметились основные различия между этими двумя течениями (по содержанию и стилю авторы были мной опознаны как Владимир Ульянов и Виктор Чернов – отцы-основатели двух главных революционных партий России), но пока союзы и группы возникали и пропадали, их члены свободно переходили из одного в другой, к примеру, сам Савинков пока считал себя последователем европейской социал-демократии.

То направление, которое можно было назвать «эсеровскими», выросло из российского народничества, со всеми его достоинствами и недостатками. Считалось, что бороться надо за земельный передел и установление демократической республики, а дальше социализм в России произрастет сам собой. А бороться нужно решительно, в том числе и террором против представителей власти.

За эсдеками, помимо наработок идейных единомышленников в Германии и Франции, была мощная марксова теория – непременная пролетарская революция, за ней диктатура пролетариата в форме предельного обобществления всего и вся. Террор не то чтобы отвергался полностью, но был как-то очень на втором плане, предпочтение отдавалось вооруженному восстанию.

Если оба течения совпадали в том, что необходима ликвидация монархии и замена ее демократической республикой, то вот дальше начинались отличия. Условные эсеры считали, что надо опираться на крестьян и помогать им строить социализм в деревне; рабочие для них были «испорчены городом» и считались лишь передаточным звеном к односельчанам. Потенциальные эсдеки, наоборот, полагали, что вся сила в рабочих, которых надо вести за собой, а социализм строить «железной рукой».

Водились еще и анархисты, благо такие столпы течения, как Бакунин и Кропоткин, были русскими. Но у анархистов было очень плохо с организацией, хорошо с разгильдяйством и очень широко со спектром от профсоюзного синдикализма до откровенно дурацких идей типа иллегализма, безмотивного террора или признания криминального элемента борцами с государством. Насчет будущего мысли были еще проще, чем у эсеров, – стоит только отменить государство, открыть тюрьмы, распустить армию, полицию и чиновников, как народ немедленно самоорганизуется и без какого-либо принуждения процветет в безвластном обществе.

Однако эти различия пока не выходили дальше умозрительных споров, поскольку не то что до социализма, а даже до вожделенного низвержения самодержавия было как до Пекина на карачках.

Товарищи Савинкова оказались по преимуществу студентами – рабочих было в лучшем случае один из четырех, а крестьян не было вовсе. Впрочем, нынешние рабочие от них недалеко ушли – большинство были пролетариями «в первом поколении» и выросли в деревнях. С другой стороны, было двое ребят, специалистов с Раушской электростанции, которых по нынешним временам рабочими можно было назвать очень условно, чистый хай-тек.

Собирались, например, под видом дня рождения на съемных квартирках, где проживали студенты побогаче, приносили вино и закуски, накрывали немудрящий стол и кидались спорить, прерываясь на песни под гитару для конспирации.

Споры были точным отражением ситуации в «социалистическом» лагере – твердых доктрин нет, есть три направления, «чтобы объединиться – надо размежеваться». Я, сколько мог, старался донести мысль, что пока надо, наоборот, сотрудничать со всеми, кто совпадает по главной цели – устранению самодержавия. Потому как вечное размежевание приводит к тому, что вместо сколько-нибудь организованной силы движение дробится на маломощные группы, группки и группочки, не имеющие связи и координации между собой. И что позарез нужна единая газета всех социалистов, которую нужно печатать в нескольких местах в России и распространять среди рабочих и крестьян, создавая опорную сеть корреспондентов на заводах и фабриках. Мне возражали, что с «соседними» группами решительно невозможно иметь дело, потому как они неверно видят момент, или что нехрен заниматься всяким фуфлом вроде пропаганды, а надо просто убивать царских сатрапов. Ну или подбивать крестьян на всеобщий бунт – диапазон мнений даже внутри одной группы был слишком разнообразен. Впрочем, разнообразны были и сами нынешние леваки.

Савинков или его коллега студент-юрист Николай Муравский были прирожденными конспираторами – спокойными, несуетливыми, они за все время, невзирая на накал споров, ни разу не назвали ни посторонних по имени, ни мест, где проходили собрания, ни «адресов-паролей-явок». Наоборот, они умели внимательно слушать и задавать правильные вопросы – например, Николай после моего пассажа про газету спросил про потребную технику и персонал в подпольную типографию.

А вот Алексей Тулупов, студент учительской семинарии, был типичным педантом-занудой, я еще подумал, что ему бы хорошо не в революционную борьбу, а в академическую науку, где его качества будут как раз к месту. Также большие сомнения вызывал Егор Медведник – весь какой-то дерганый, скачущий с одной мысли на другую и страстно желающий «достать оружие и бороться». Не-не-не, от таких надо избавляться, ладно, если сам дурость отчебучит, но ведь наверняка и остальных за собой потащит.

Еще меня заинтересовали Исай Андронов и Савелий Губанов, первый был как раз один из двоих «электриков», но при этом очень четко излагал свои соображения, за словом в карман не лез и вообще держался в споре очень уверенно, с хорошей такой иронией. Да и начитан он был неплохо, так что при минимальных стараниях из него получится либо митинговый оратор, либо неплохой журналист, а, может, и то и другое вместе. Савелий же учился на агронома и держался народнической линии, так сказать, по принадлежности, – крестьянство есть основа, работать надо там, в народ, ближе к земле, учить и все такое. Но по упрямой складке между бровями и хорошей упертости было видно, что если он уж чем займется, то непременно будет стоять до конца. Из его слов я понял, что в Петровской сельхозакадемии такие настроения весьма распространены, что сулило интересные перспективы.

Из увиденной за зиму публики многие, как мне показалось, попали в социалисты потому, что «так принято» – будь сейчас у молодежи в моде мотоциклы или рок-н-ролл, они бы с легкостью стали байкерами или стилягами. Тот же Медведник и еще пара «бойких, но не стойких» мне все время напоминали старый анекдот про тюрьму животных: медведь сидит за разбой – корову задрал, лиса сидит за кражу – курицу стырила, все за уголовку, только петух гордо заявляет: «Я политический! Я пионера в жопу клюнул!» Ну да что делать, других «политических» пока нет.

В один из вечеров, допив, доев и допев, мы распрощались с хозяевами и двинулись по домам. Николай и Борис пошли меня провожать, ибо время было позднее и на этой окраине вполне можно было нарваться на «деловых», да и ребята шли в том же направлении. По дороге мы, разумеется, пытались договорить то, что не успели на квартире.

– И все-таки, что вредного в размежевании? Как мне кажется, идейно монолитные группы будут работать лучше, чем «все со всеми», – задал вопрос Николай.

– На маленьком проекте – да. Вот представьте, что вам нужно поправить кирпичную стенку. Кого вы позовете? – спокойно поинтересовался я.

– Ну, каменщиков, естественно, – в один голос ответили ребята.

– Именно. А если надо построить дом или фабрику?.. – в моем голосе неожиданно прорезался менторский тон. – Тут одними каменщиками не обойтись, нужны будут и плотники, и маляры, и кровельщики, и даже какой-нибудь инженер, хе-хе, – ребята тоже заулыбались.

А я пустился в дальнейшие объяснения, что, чем выше раздробленность, тем удобнее власти давить движение. В чистом виде «разделяй и властвуй», натравливай одних на других и бей по одиночке.

И это при том, что все, почти все, за редчайшими исключениями, сходятся на том, что необходимо бороться за основные свободы – печати, собраний, вероисповедания и так далее. Ну и при возможности заменить самодержавие хотя бы конституционной монархией, а в идеале республикой. Это значит, что возможно самое широкое объединение, от самых умеренных до самых радикальных, всем найдется дело. И оно просуществует 15–20 лет, раньше вряд ли управимся, так за это время нужно выработать привычку ко взаимодействию, а не к грызне.

– Ну и по ходу дела выковать внутри движения специализированные группы и создать инфраструктуру…

– Простите, что? – оба парня на меня непонимающе уставились.

Я про себя чертыхнулся. Так, опять заговариваюсь, опять пропускаю привычные мне словечки из будущего. Американец-то я американец, но если кто вдруг возьмется за анализ моих речений да сравнит с нынешним «американским английским». Надо внутреннюю дисциплину подтягивать срочно.

Пришлось растолковывать.

– Инфраструктура – это все, что обеспечивает работу той или иной системы. В случае с движением – типографии, явки, каналы связи, сеть сочувствующих, склады литературы, финансовые средства и так далее, вплоть до близких по духу адвокатов и газетчиков. Чем больше ресурсов в инфраструктуре, тем сложнее задавить движение, как-то так.

Похоже, они ухватили мысль. Во всяком случае, о финансовых средствах, на которые у нас немедленно свернул разговор. Но тут я не стал ничем обнадеживать, сказал лишь, что есть у меня одна идейка, но для ее воплощения надо удостовериться, что мои военные прогнозы верны.

– И еще. Как мне кажется, не стоит именовать свои объединения «Союзами борьбы», «Черным переделом», «Русской социалистической партией» и тому подобными названиями. Конечно, это сразу придает участникам значимости и в своих глазах и, что видимо более важно, в глазах окружающих. Но большинство таких групп заканчивается пшиком и привлекает лишнее внимание со стороны тех, кто лучше бы оставался в неведении.

– Но как-то же надо называться! – возмутился Борис.

– Зачем? Дело важнее названия, но, если так хочется, школа экономических знаний, кружок по изучению статистических данных, общество взаимопомощи студентов, философский семинар, – все что угодно, лишь бы нейтрально. В конце концов, представьте, какими идиотами будет выглядеть полицейское начальство, рапортующее о разгроме какого-нибудь «Клуба любителей дворняжек».

Не скажу, что я убедил парней, но к моим словам они прислушались, это точно. Ну что же, ликбез только начинается. Молодежь еще гонять и гонять.

С ребятами мы распрощались в переулках Петровки, они двинулись в сторону студенческой Козихи, а я к бульварам, откуда до дома оставалось всего ничего. Но до полицейского управления, как оказалось, было еще ближе.

Где-то в закоулках между Малой Дмитровкой и Страстным меня нагнала невысокая толстая старуха в пальто и древней шляпе. Поравнявшись, она на грани слышимости прошептала «Господин, не хотите ли душку?»

Я недоуменно покосился на нее, отчего она повторила ту же фразу чуть громче. Проститутку, что ли? Так вон они, фланируют по бульварам под фонарями, выбирай не хочу, что за странные подходы?

– Какую еще душку?

– Шутить изволите… – она погрозила мне пальцем. – Подождите минутку, я мигом.

Она шустро скрылась в ближайшей подворотне и появилась оттуда буквально через минуту, подталкивая ко мне маленькую фигурку. Я подошел ближе и слегка ошалел. Это была совсем девочка! Округлое детское личико, голубые глаза, пухлые детские губы, вроде бы даже подкрашенные…

– Хороша? Берете? Тут рядом и номера. И дом свиданий, если пожелаете… – в голосе старушенции появились блудливые пошлые нотки.

Господи, да ей лет десять всего! Как бы она ни старалась показать себя, как бы ни красилась, но ребенка от девушки отличить можно даже в темноте! Детское сложение, тонкие ножки…

Мать вашу, да у нас даже в девяностые такого срама не было! Да, девки стояли вдоль всей Тверской и Ленинградки, но дети??? Я буквально остервенел, шагнул к своднице и протянул ей сложенную кисть, делая вид, что в щепоти зажаты деньги. Сводня сунулась навстречу, я ухватил ее большой палец и вывернул на болевой.

– Сссука!

– Ааааай!!! – пронзительно завизжала старушенция, девочка метнулась обратно в подворотню, откуда выскочил крепкий мужичок, замахиваясь на ходу. Резко крутнув палец тетки и, судя по ее воплю, сломав его, я успел развернуться и принять удар левым плечом и даже устоять – бил он крепко и умело. Руку как отсушило, но дало мне несколько мгновений. Правой рукой я метнул ему в лицо свою шапку и, сделав шаг навстречу, со всей дури пробил коленом в пах. Мужик икнул и начал заваливаться, прижимая руки к отбитому месту.

– Стоять! – рявкнул я старухе, которая пыталась убраться подальше, в два прыжка настиг ее и ухватил за облезлый воротник.

– Убивают! – пронзительно заверещала она и вслед этому крику раздались трели дворницких свистков справа и слева, но я уже крепко держал ее за шкирку.

На углу в свете фонарей сверкнули шинельные пуговицы, послышался топот тяжелых сапог.

Приехали, полиция. Что-то частенько я стал попадать в околотки…

В полицейское управление меня вместе с «жертвами» доставили городовой с дворником. Нас усадили на жесткую скамейку, минут через пять пришел полицейский чиновник и начал заполнять какие-то бумаги, расспрашивая поначалу работника метлы и лопаты.

Местное ГУВД жило своей жизнью. Мимо сновали посыльные и служащие, куда-то повели пьяного в дымину извозчика, двери хлопали, по ногам сквозило, а потом из левого коридора появился… кто бы вы думали? Кожин! Сначала я оторопел – он что, следит за мной? Но потом подумал, что у пристава могут быть и свои дела в городском управлении.

– Михаил Дмитриевич, да у вас прямо какая-то страсть попадать в истории! Что на этот раз? – иронично приветствовал меня пристав.

Пока составляли протоколы, или как там назывались эти листы, я выдал ему всю историю – про переулок, «душку», сводню и драку, Николай Петрович лишь хмыкал в усы да саркастически улыбался. В какой-то момент он сказал пару слов чиновнику и увел меня в другое помещение, где я и закончил свой рассказ.

По окончании пристав обыденно пожал плечами:

– Помилуйте, это же ведь давно всем известно!

Оказалось, не только эту старуху, но и других посредниц полиция хорошо знает. Действуют они точно так же, как и со мной, но никого к себе не водят, используя «прикормленные» номера. Знают это и местные педофилы.

– Да, это очень печально, но что мы можем поделать? – Кожин развел руками. – Полиция не в состоянии призревать этих жертв общественного темперамента.

– Как, как? Замечательный эвфемизм! – Бешенство снова накрыло меня, и пристав, похоже, это почуял, отошел за стол и замолчал, сосредоточившись на перекладывании бумажек. Пришлось сосредоточиться на дыхании минуты на две, пока эмоции немного не утихли.

– Я, если честно, поражен. Я всегда считал Россию гораздо более цивилизованной и нравственной страной, чем Штаты, у нас там много дурного делается, мы не ангелы, но чтобы вот так продавать ребенка… да в любом Висконсине или Коннектикуте за такое скорее всего если не пристрелят на месте, то вымажут дегтем, обваляют в перьях и линчуют.

– Я прекрасно понимаю ваши чувства и разделяю их, но… Борьба за справедливость, конечно, прекрасное дело, но я бы попросил вас поумерить пыл, ибо полиция не всегда успевает вовремя, – холодно напутствовал меня Кожин, получив по мою душу пропуск и проводив до выхода из управления.

Надо полагать, он не преминул сообщить об инциденте Зубатову, так как назавтра я получил сигнал о встрече на конспиративной квартире.

Зубатов был раздражен, если не сказать зол.

– У вас, Михаил Дмитриевич, поразительная способность влезать в неприятности. Будьте любезны впредь остерегаться огласки… – металлическим тоном выговаривал мне полицейский.

– Непременно. В следующий раз я просто пришибу мерзавцев нахрен. – Я тоже начал раздражаться. Кстати, а почему я не ношу с собой «смит-вессон»? Надо бы носить, попривыкнуть к нему, может, еще и кобуру подправить придется. Да и трость покрепче не помешает.

– Ну, знаете ли!

– Да, знаю! – резче, чем следовало, ответил я. – Вот вы спрашивали меня, почему революция неизбежна, так вот почему. Потому что ежедневно, ежечасно этот ваш «общественный темперамент» измывается над униженными и оскорбленными, как их называл Достоевский.

– Так это по всему миру так!

– Вот именно поэтому в гимне Интернационала и поется «ВЕСЬ МИР насилья мы разрушим до основанья».

Зубатов задумался.

А я вдруг решил распропагандировать его. Нет, не перевербовать, это пока вряд ли, а вот кое-какие идеи подкинуть и пропихнуть – это да. Поначалу, конечно, он будет отбрыкиваться, но как там – гнев, отрицание, торг, депрессия и принятие? И капля точит камень, а мужик он умный, ситуацию с рабочими видит своими глазами и подтверждения тем идеям будет получать ежедневно. Ну а дальше… из полиции его рано или поздно попрут, с такими-то амбициями, невзирая на мои пророчества, и вот тут уже можно будет задуматься о вербовке – движению такой консультант, знающий агентурную работу изнутри, ой как полезен будет. Вон, вроде бы Джунковский помогал Дзержинскому строить НКВД, но так это после революции было! Чем черт не шутит, а?

В тот день я давил именно на униженное положение трудящихся. Что эксплуатация есть во всем мире, и даже похлеще, чем в России, но нигде нет такого хамского отношения «Тит Титычей» к работнику, к его жизни, семье, детям. Помянул про кошмарную смертность в младенческом и раннем возрасте, про адские условия для детей на фабриках, невзирая ни на какое законодательство. Добавил про то, что лет через двадцать эти дети войдут в силу – каково будет жить в стране, где каждый рабочий или крестьянин ненавидит власть?

Шеф охранки слушал не перебивая, только постукивая карандашом по столу, а когда я утомился и закончил свою филиппику, тихо спросил:

– Выговорились?

– Да, Сергей Васильевич, выговорился. Тяжело, знаете ли, наблюдать все эти «ужасы прежнего режима» вживую, после жизни в куда как более справедливом обществе.

– Ну и хорошо. Будем считать, что с этим мы покончили и вы успокоились.

Успокоился, ага. До следующего эксцесса. Но ничего-ничего, я тебе на мозг еще долго капать буду, есть у меня в запасе еще и неподсудные великие князья, и кухаркины дети, и выкупные платежи и дохренища других проблем. А то ишь, привыкли тут булкой хрустеть.

Весна 1898 года

В марте барон Зальца, донимавший меня при встречах у Белевских, куда-то пропал. Формально он был сильно занят, но все присутствовавшие при нашем пари догадывались о причинах неформальных – в феврале в Гаване при крайне подозрительных обстоятельствах взорвался американский броненосец «Мэн», САСШ взвинтили градус обвинений Испании, так что события развивались по моему сценарию и где-то впереди забрезжила перспектива облажаться перед Наташей. Генерального штаба капитан из гордости, естественно, не мог позволить себе стать объектом косых взглядов, если не насмешек и потому от встреч уклонялся. Наташа же Белевская, наоборот, старалась как можно больше времени проводить со мной, уже не помню по какому разу расспрашивая меня о жизни в Америке. С одной стороны, это было хорошо – я шлифовал свою легенду, а с другой – приходилось все время держать в голове все, что я успел рассказать. И держать себя в руках, поскольку Наташа мне чем дальше, тем больше нравилась, да и она мной, как тут говорили, явно «увлеклась».

Прочие же буквально дергали меня за рукав при каждой встрече и требовали новых прогнозов. Даже Савинков не удержался и начал меня теребить, заходя исподволь, расспрашивал о военной службе и военном обучении в Америке, о возможностях достать там оружие…

– Боря, а зачем вам сейчас оружие? У вас же нет ни подготовленных боевиков, ни понимания тактики. Даже если представить, что все это в наличии, то нет ясного видения, как это использовать.

Мы шли от Белевских по Спиридоновке, загребая ногами мартовскую сухую серо-коричневую смесь снега, песка и глины, покрывающую все московские улицы. Проезжавшие сани на проплешинах скребли по брусчатке, перетирая «халву», отчего получался даже еще более неприятный звук, чем просто металл полозьев по камню. Но запах – запах был что надо, пахло неуловимым сочетанием холодной свежести, нашатырной резкости и дынного аромата, пахло весной.

– Мы должны быть готовы… – упрямо заявил Савинков.

– Вот именно. А для этого нужны тысячи бойцов, сотни командиров и десятки инструкторов. Вот они-то и нужны в первую очередь. У вас есть связи в Париже? Найдите выживших коммунаров, расспросите о том, как проходили уличные бои, вряд ли в тактике что-то изменилось, кроме пулеметов. Есть связи на фабриках? Готовьте дружины – сперва для охраны митингов и забастовок, чтобы не могли затесаться провокаторы, чтобы городовые не могли выхватывать из толпы по одному. Но смею вас заверить, что десятки тысяч пусть невооруженных, но сознательных рабочих будут для власти куда страшней тысячи боевиков. Вооруженное подполье – это игра на чужом поле и по чужим правилам, тут государство всегда будет сильней просто за счет систематического подхода, оно будет душить вас пусть медленно и плохо, но ежедневно и ежеминутно. Я уверен, что незачем и в террор играться, он эффектен, но неэффективен. Главное – пропаганда, подготовка, создание инфраструктуры и увеличение числа сторонников, тех самых сознательных рабочих. Поэтому пока – пока! – надо делать кружки на фабриках, нужна простая и ясная литература, нужны курсы. Вот, насколько я знаю, начальник московского охранного отделения Зубатов патронирует создание подконтрольных рабочих союзов, так ему надо помочь.

Савинков вскинулся с немым вопросом в глазах.

– Да, помочь охранке. Они сами делают для нас отличную трибуну. Пусть рабочие начинают бороться за «копейку», наше дело – объяснить, что без борьбы с властью и копейка не получится. Кстати, найдите слесаря с кирпичного завода Ивана Федорова, в той заварухе с казаками я был рядом с ним, сдается мне, он будет очень полезен для дела. Я со своей стороны попробую его разыскать через рабочих Бари.

Я снова втянул носом чудесный запах весны и остановился у окна булочной – булошной, как говорили москвичи. Витрина по случаю Великого поста изобиловала «постными жаворонками» – сезонными булочками в форме птичек с изюминками вместо глаз, но меня больше интересовало отражение, потому как оглядываться каждые две минуты было не слишком удобно и слишком заметно, а проверяться надо. Все было чисто, и мы с Борисом расстались – он двинулся в легендарную «Чебышевскую крепость», а я по своим делам и домой, где меня ждал пакет из Швейцарии.

Наша цюрихская патентная контора разродилась обстоятельным полугодовым отчетом, и что-то он меня не порадовал. Нет, деньги никто не крысил, перерасхода не было, но вот прибыток был мизерный – и это при том, что я отбирал наиболее перспективные и удобные для внедрения вот прям сейчас изобретения. Слава богу, контора содержала себя сама, даже выплачивала какие-то смешные дивиденды, но КПД был низок, низок, низок! Видимо, придется ехать туда самому и налаживать работу на месте, на письма особой надежды нет.

Пока я ковырялся с таблицами, появилась Варвара. Раскрасневшаяся с холода, с блестящими глазами, она была чудо как хороша, но опытная Марта, едва приняв шубку и шляпку, сразу поняла, что лучше пока спрятаться, и удалилась в свою комнату, а я, будучи в парах патентной фразеологии, попытался Варвару обнять, но был отстранен и не допущен к поцелую в щечку.

– Что у нас случилось? – поинтересовался я, пододвигая стул.

– А то ты не знаешь! – надулась Варвара.

Так, у нас, кажется, скандал, и пока неясно, из-за чего, что-то я за собой никаких грехов не припомню. Цветы и подарки были, внимание уделяю, в театры и рестораны вожу (за спиной, конечно, шушукаются, ну и фиг с ними – мы взрослые цивилизованные люди передовых взглядов), в постели все отлично, день рождения у нее в мае. Неужели она собралась меня окольцевать? Не похоже. На мои осторожные расспросы Варвара только фыркала и всячески изображала обиду, но после получасовых усилий причина была, наконец, выяснена. Оказывается, у нас уже две недели как наступил новый модный сезон, а я, мерзавец такой, до сих пор не озаботился обновлением варвариных туалетов, из чего следует, что я не обращаю на нее внимания и вообще негодяй. В отличие от ситуации в мое время, когда модные новинки можно было добывать круглогодично, тут полагалось обновлять гардероб к весне, так что нам непременно нужны были платье из клетчатой шотландки, платье с косой застежкой, жакет на меху, шарф-бант и пара-тройка шляпок – все, как советовал знаменитый парижский журнал La Mode Pratique, достигший Москвы как раз в эти дни.

Я облегченно выдохнул, и мы отправились в трехдневный квест по магазинам, портным и модисткам, где я с печалью обозревал суетящихся вокруг заказчиц и манекенов закройщиц, приказчиков, шляпниц и бог весть кого еще, изредка встречаясь безысходными взглядами с другими жертвами моды, сопровождающими своих дам. Лексикон этой суеты состоял преимущественно из непонятных мне французских слов, вот откуда бы мне знать, что гродетур, грогрен и гроденапль это шелковые ткани, а люстрин и марселин – шерстяные или что рукав-буфф на самом деле жиго? Надо, надо в придачу к немецкому учить и французский, бедная моя голова…

Зато по возвращении домой мне воздалось сторицей – сколько раз примерка обновки завершалась счастливым визгом и падением на постель вдвоем. Правда, с нынешним конструированием одежды надо что-то делать, все адски неудобно, на сотнях застежек, пуговичек, шнурочков, пока все это снимешь – упаришься. Прав, безусловно прав был Антон Павлович, писавший «Употребить даму в городе не так легко, как они пишут. Я не видел ни одной такой квартиры (порядочной, конечно), где бы позволяли обстоятельства повалить одетую в корсет, юбки и турнюр женщину на сундук, или на диван, или на пол и употребить ее так, чтобы не заметили домашние». Но мы как-то справились, благо уже со второго платья перешли к примерке без корсетов и прочего лишнего. Как оказалось, лучше всего способ «на голое тело» подходил для чулок, шляпок и шарфиков, отчего процесс занял всю вторую половину субботу и почти все воскресенье.

Весь конец марта и начало апреля, помимо работ в конторе Бари, начисто занял аврал с Собко – мы гнали чертежи, чтобы успеть показать их дирекции дороги до пасхальной недели. По ходу дела, бывая в железнодорожных мастерских и наблюдая, как мучаются рабочие с винтовыми сцепками, я поинтересовался у Василия Петровича:

– А что, в России автоматическая сцепка неизвестна?

– Вы имеете в виду сцепку Джаннея? – ответил он.

Я глубокомысленно кивнул в ответ, черт его знает, как она тут называется.

– Да, ее пытались использовать, но не очень успешно. Ее все равно необходимо взводить, то есть она не совсем «автоматическая», да и защелкивается она не всегда.

А я начал вспоминать, а нет ли у меня на планшете в папке «технопорно» какого-нибудь видео с общеупотребимой на советских и российских дорогах автосцепкой? Сколько раз мы путешествовали на товарняках, сколько раз наблюдали сцепление-расцепление, там же ничего сложного, сплошные чугуниевые захваты с фиксаторами… Но пока надо было готовить чертежи, и я отложил эту идею.

Проект мы сдали, следом кончился Великий пост и буквально через пару дней после Пасхи пришла ошеломляющая новость – после американского ультиматума и начала блокады Кубы Испания объявила войну САСШ. Читатели у Белевских меня буквально приперли к стенке с требованием новых прогнозов, но я отбивался, как мог, и сумел оттянуть неделю до появления Семена Аркадьевича, так как ему это будет интересно в первую очередь.

Библиотечный четверг бурлил в ожидании «шоу экстрасенсов», сиречь моего выступления. Все вроде было по-прежнему, те же участники, те же инженерные и студенческие тужурки, те же платья девиц и дам и даже лимонад тот же самый, только я себя на этом бенефисе чувствовал не очень уютно, слишком уж восторженными глазами следила за мной Наташа. Белевский-старший опоздал, вернее, задержался на полчаса, за которые мы успели обсудить последние рассказы Максима Горького, включая незабвенную «Песню о соколе». Я лишь поддакивал и, как оказалось, это было правильной стратегией – ни «Буревестника», ни пьес, ни романов, которые я помнил значительно лучше рассказов, великий пролетарский писатель еще не создал.

Семен Аркадьевич появился в этот раз один, без сопровождения.

– Ну-с, милейший Михаил Дмитриевич, надо признать, что ваши выкладки оказались правильными. И коли уж с войной Испании с Америкой вы угадали, будет любопытно послушать, что еще вы предвидите в ближайшее время, – обратился он ко мне сразу после рукопожатия.

– Просим, просим! – поддержали его собравшиеся. Ну, выноси, Клио.

– Не могу точно поручиться за ближайшее время, но уверен в том, что нас рано или поздно ждут еще два больших конфликта – в Китае, вернее, Маньчжурии и в Южной Африке.

– Интересно, и это при том, что Китай только что потерпел поражение от Японии? И при том, что буры благоденствуют под английским покровительством?

– Это видимость. Давайте по порядку, начнем с Китая, да и к нашим границам это ближе. Вряд ли империя Мин решится на объявление войны кому-либо, она, как вы верно заметили, ослаблена и запугана. Но все произошедшее за последние пятьдесят лет, начиная от опиумных войн и заканчивая нашим железнодорожным строительством, вызывает растущее раздражение ханьцев и маньчжур. Посудите сами – европейские державы, а теперь еще и Япония распоряжаются в Китае, как у себя дома, нарушая все возможные традиции, к которым китайцы привыкли за столетия, если не тысячелетия. Страна нищает, и во всех бедах винят, естественно, «длинноносых варваров» – европейцев, в число коих включают и нас. А мы вломились в Маньчжурию с железной дорогой!

– Но это же прогресс! – вякнул кто-то из угла.

– Для нас с вами – да. А для китайца – нарушение всех и всяческих устоев жизни. Железные дороги отбирают работу у возчиков, телеграф – у почтовиков, импорт промышленных товаров – у местных ремесленников. Вот представьте, например, что англичане взялись прорыть канал от Архангельска до Одессы, – тут присутствующие заулыбались, – но делают это, не обращая внимания на законы и установления Российской империи, изгоняя обывателей и крестьян с привычных мест, уничтожая нивы и выгоны, снося дома и кладбища, наводняя полосу канала своей администрацией… Как вы думаете, долго ли вытерпит русский мужик такое издевательство? А китайцы куда как более традиционалисты, чем русские. Да и религиозные различия между европейцами и китайцами значительно серьезнее, чем между русскими и англичанами, некоторые китайские секты прямо считают необходимым истреблять «белых дьяволов». Опять же, вспомните, кого винил неграмотный русский мужик в годы холеры – немцев-докторов, не так ли? Стоит случиться эпидемии или голоду – и даже китайским властям будет куда удобнее указать на «заморских чертей» как на виновников бедствия, – я перевел дух и налил себе лимонаду. – Думаю, начнется все с разрозненных выступлений, на которые державы не обратят большого внимания, отчего пожар разгорится еще шибче и захватит как минимум Маньчжурию и северные провинции. Нет, в военном отношении Китай ничего европейцам противопоставить не сможет, но крови прольется изрядно. Не исключаю, что волнения могут привести и к перевороту в Пекине.

– Да, у нас есть сведения о китайских школах кулачного боя и подпольных сектах, культивирующих ненависть к христианам. Но мне все-таки кажется, что вы преувеличиваете. – подвел черту генерал-лейтенант. – А что насчет Южной Африки?

– Буду рад, если я ошибаюсь насчет Китая. А в Южной Африке очаг конфликта тлеет давно, это независимость бурских республик, – я сделал небольшую паузу и обвел глазами собравшихся, остановившись на Савинкове. – Но англичане же после поражения в 1881 году и тем более после Лондонской конвенции 1885 года де-факто признали республики. А десять лет назад там нашли золото, перед которым померкнут все конвенции. Причем сейчас у англичан на руках отличный козырь – ойтландеры. Их уже вдвое больше, чем буров, но у них нет политических прав, и правительство Ее Величества будет разыгрывать ту карту, на которой споткнулось сто лет тому назад у нас, в Америке «нет налогов без представительства».

Белевский встал с кресла, прошел к окну и выглянул на улицу.

– Весна… Однако англичане уже обожглись на рейде Джеймсона и вряд ли будет предпринимать что-либо еще.

– Да, но рейд был, скорее, частным предприятием мистера Родса, премьер-министра Капской колонии, нежели политикой кабинета Ее Величества. Островные джентльмены пока пытаются уговорить Трансвааль и Оранжевую республику присоединиться мирно, но буры упрямы и очень сильно не любят англичан, так что я полагаю эти уговоры бессмысленными. Рано или поздно там полыхнет, недаром папаша Крюгер вовсю закупает новейшие винтовки и пушки, благо золота в казне у него хватает.

– И вы полагаете, что англичан не удержит даже прежнее позорное поражение? – слегка склонив голову, развернулся от окна Семен Аркадьевич.

– Слишком велика ставка. Сегодня Британия может отправить на юг Африки хоть всю свою армию, которая, кстати, больше, чем население обеих республик, и все равно золото с хребта Витватерсранда покроет любые расходы. Ну и сейчас есть возможность опираться на ойтландеров, среди которых англичан большинство, а бурам придется думать, как обеспечить их лояльность в тылу в случае войны. Не говоря уж о том, что никакого военного производства ни в Трансваале, ни в Оранжевом государстве нет, а единственный путь, по которому туда могут поступать военные материалы, – железная дорога из арендованного англичанами Лоренсу-Маркиша.

– Ну, предположим, война случится. Но Альбиону придется действовать и против реакции держав, у той же Германии или Франции симпатий к бурам куда больше, нежели к англичанам.

– Вряд ли эта реакция станет чем-то большим, чем парой-тройкой громких заявлений. Воевать с владычицей морей из-за кучки религиозных фанатиков на краю света? Увольте, ладно бы еще за золото, но шансы наложить на него лапу есть только у англичан. Кстати, насчет буров, наш американский писатель Марк Твен, человек наблюдательный и острый на язык, бывал там и оставил о них весьма нелицеприятные заметки. Что-то вроде «буры очень набожны, глубоко невежественны, тупы, упрямы, нетерпимы, нечистоплотны, гостеприимны…»

– Оставим литературу молодым людям, – генерал-лейтенант иронично поклонился в сторону собравшихся, – и вернемся к испанским делам. Напомните, как с вашей точки зрения будут развиваться события?

– Блокада Кубы уже установлена, сейчас для американцев самое важное – уничтожить испанские эскадры на Кубе и Филиппинах. Как только это произойдет, начнется высадка сухопутных войск с целью «поддержки» инсургентов.

– Ну что же, посмотрим.

Через два дня эскадра Дьюи не дала испанцам у Кавите ни единого шанса, пустив на дно десять кораблей.

– Михаил Дмитриевич, это потрясающе! Насколько точно вы все предугадали! – приветствовал меня на маевке (пока еще аполитичной) в Петровском парке Савинков, сжимая в руках газету с сообщением о филиппинской победе американского флота. – И вы уверены, что это все быстро закончится?

Мы сидели на траве, подальше от аллей, по которым катили экипажи «всей Москвы».

– Да, у американцев слишком большое превосходство.

– Черт побери, мы не успеем на эту войну добровольцами… Я хотел собрать группу, чтобы подготовить инструкторов, как вы говорили, а теперь придется ждать, когда англичане сцепятся с бурами.

От кофейных павильонов на кругу парка, где расположилась приехавшая на маевку безлошадная публика, к нам заносило горьковатым дымком и пылью. Да, надо было уйти поглубже, где совсем никого нет.

– Не торопитесь, будет на вашем веку войн. И ждать их не надо, ехать можно хоть завтра.

Борис удивленно повернулся ко мне и принял наполненный вином стакан.

– У меня есть предложение, от которого вы можете отказаться. Но если не откажетесь, вы мало того, что подготовите инструкторов, так еще и станете финансовым гением русской революции – я, кажется, знаю, где можно будет взять очень, очень много денег… Рискнете? – я протянул свой стакан вперед.

– Эх, где наша не пропадала! Рискну! – решительно чокнулся со мной Савинков.

– Ну, за успех нашего безнадежного дела! – мы рассмеялись и выпили. Из саквояжа, в котором лежали вино, стаканы и немудрящая закусь, я достал специально купленную карту Южной Африки.

– Вот смотрите. Это – Трансвааль, это – Оранжевая республика. Вокруг них – английские колонии, Капская и Наталь, земли Британской компании Южной Африки – Бечуаналенд, Матабелеленд. То есть бурские республики окружены с трех сторон. Но основное население колоний – на юге, снабжение северных территорий держится на одной железнодорожной ветке, проходящей вдоль границы. Что бы вы сделали на месте буров, начнись сейчас война?

– Хм… Наверное, перебил бы железные дороги вот здесь и здесь, чтобы осложнить подвоз войск. А если северную ветку перерезать в нескольких местах у основания, рухнет весь западный фланг англичан и будет снята угроза окружения республик.

– Именно так и поступят буры, на это у них мозгов хватит. А вот англичане стянут всех, кто есть на западе, в несколько городов и будут их удерживать – английской пехоте, как говорят, для успешной обороны достаточно забора или канавы.

– Возможно…

– Война по моим прикидкам начнется через год, может, два. Если вы сейчас создадите группу, лучше всего из студентов, будущих горных инженеров, и устроитесь на работу вот здесь, то до боевых действий вы успеете закрепиться, ознакомиться с обстановкой и выработать план, а с началом осады получите отличный шанс экспроприировать алмазную добычу приисков за полгода-год. – Мой палец уперся в городок с названием «Кимберли».

Весна 1898 года

Снилась мне потребкооперация. Будто бы мы с Зубатовым в самые что ни на есть советские застойные времена забрели в магазин райпо в заштатной деревне. Над телевизором «Рубин» висел портрет Брежнева, полки вокруг были завалены товаром весьма странного свойства – дровяными пылесосами, кривыми стартерами, полным изданием энциклопедии «Британика», уцененными прошлогодними водолазками на пуговицах и почему-то развесными алмазами по цене картошки. Зубатов тут же выхватил гибрид немецкого МП-40 с коловоротом и радостно крутил ручку, наблюдая, как поднимается и опускается ствол. Я же кинулся в угол с гаджетами, где среди умных браслетов-фляжек и портативных граммофонов пылился десятидюймовый планшет, но стоило только взять его в руки, как он развернулся в здоровенную плазму размером в стол, по которой показывали кино про революцию. Фильм тоже был набекрень – царь Николай с фигуристом Плющенко обсуждали, не пора ли нанести по Воронежу удар всеми пятью ракетами «Першинг» с крейсера «Аврора». Такого сюрреализма я не выдержал, проснулся в полном недоумении и минут пять пытался сообразить, с чего это вдруг подсознание выдает такие вот изподвыподверты. Сон вспоминался клочками, вперед вылезла «кооперация», немедленно трансформировалась в статью «О кооперации», написанную Лениным довольно поздно, в 1923 году, то есть уже сложившимся политиком-практиком: «Строй цивилизованных кооператоров при общественной собственности на средства производства при классовой победе пролетариата над буржуазией – это есть строй социализма». Помотал головой и пошел умываться, но, когда чистил зубы, стукнула мысль: положим, до победы пролетариата еще лет двадцать, до общественной собственности столько же, но вот цивилизованных кооператоров создавать можно уже сейчас. Что любопытно, высшие круги России, по преимуществу аграрно-феодальные, к кооперации относились куда как благосклоннее, чем к доморощенной буржуазии. Так сказать, критика капитализма справа. Ну что же, начнем с жилищной и потребительской кооперации, а там посмотрим. Глядишь, и еще какие полезные сны приснятся.

Незадолго до мая семейство Шухова начало готовиться к переезду на дачу – «вся Москва» на летний сезон бросала квартиры и устремлялась в Перово, Сокольники или Петровское и «далее везде» по Подмосковью вдоль железных дорог, где начинали ходить специальные «дачные» поезда. Попутно выяснилось, что осенью Владимир Григорьевич будет искать новую квартиру – чем-то его нынешняя не устраивала. Ну я и спросил, а почему бы известному инженеру, имеющему доступ к самым современным технологиям, не построить себе дом?

– Ну, это слишком большая морока – найти участок, подвести воду, найти архитектора, нести повинности как домовладелец…

– Нет-нет-нет, вы не так поняли, вернее, я неправильно сказал – не дом, а квартиру. Большую, удобную, со всеми передовыми техническими решениями, а?

Шухов приподнял брови и молча смотрел на меня, как бы давая время понять всю нелепость такой идеи – ну в самом деле, кто же строит по одной квартире? Да и куда ее такую воткнуть? Но в том-то и была фишка!

– Вы ведь не один такой, Владимир Григорьевич! Вот я бы тоже не отказался от квартиры, скроенной по моим потребностям. Или Александр Вениаминович – он ведь тоже собирается переезжать? Наверняка ведь по всей Москве не один десяток таких инженеров, которые каждый год ищут новую квартиру, потом снимают и мыкаются.

Брови Шухова сошлись к переносице, он, кажется, ухватил задумку.

– Погодите, вы предлагаете построить целый дом для инженеров?

– Даже целый квартал! И не только для инженеров – для юристов, для врачей, для профессуры, для всех, кто обладает достаточными средствами и стремлением жить по-новому. Вот смотрите, – я схватил листок и начал набрасывать привычную мне схему секции многоподъездного дома.

– Вот лестница и elevator, подъемная машина. Чем больше этажей – тем выгоднее ее содержать. Вот коридоры в крылья, вот отдельные квартиры. Причем простой перестановкой стенок мы можем сделать в крыле одну, две или три квартиры разного размера или вообще разбить его на квартирки для холостяков. Водопровод, канализация. Отопление – центральное паровое, никаких печей и дров.

– А готовить? – Шухов подался вперед и с интересом следил за моими набросками.

– Газ. Он же нагревает воду в колонке, сразу отпадает уйма проблем. Освещение – электрическое. Для холостяков в квартале можно предусмотреть столовую с отпуском блюд на дом или на месте, я думаю, многие семейные тоже не откажутся. По вечерам ее можно использовать как клуб – для спектаклей или концертов. Во дворе – сквер, скамейки, площадка для занятий спортом, она же зимний каток. В конце концов можно даже запланировать свой garage для новомодных автомобилей!

– Эка вы разлетелись, Михаил Дмитриевич!

– Это я еще не долетел, – усмехнулся я в ответ. – Еще можно, например, при квартале создать службу горничных, как в гостиницах – тогда холостым вообще не нужно будет нанимать прислугу.

– Что за шум, а драки нет? – на наше бурное обсуждение из своего кабинета вышел Бари.

– Да вот, у Михаила Дмитриевича очередная гениальная идея, – поддел меня Шухов.

Пришлось снова пускаться в объяснения, на которые подтянулись еще несколько сотрудников. Бари протянул руку, взял мои наброски и начал их внимательно разглядывать, а потом пустил по рукам.

– Не очень понимаю, как это с юридической точки зрения…

– Cooperative. Квартира в собственности плюс все владельцы – пайщики квартала, имеют долю в котельной, столовой и так далее.

– А продать?

– С разрешения кооператива.

– А любопытно может получиться… Давайте-ка мы сделаем эскизный проект и прикинем смету, – подвел черту Бари.

Чем мы и занялись в ближайшие дни. Первоначально, заложив в проект все и сразу, получили довольно большую сумму «на квадратную сажень жилой площади», потом сделали три варианта – богатый, средний и совсем простецкий. Выходило, если строить для себя, не пытаясь наварить, как это делали застройщики, то можно выйти на вполне приемлемую для инженерного оклада цену. А я еще подкинул идею ипотечного кредитования – да, получится дороже, чем если вносить пай сразу, но все равно заметно дешевле, чем каждый год снимать квартиру.

Участники разговора и разработки настолько увлеклись, что уже через неделю в конторе Бари состоялось первое собрание «Жилищного общества инженеров», на которое были приглашены коллеги, невзирая на специализацию, – строители, путейцы, электротехники. Как оказалось, мы попали в точку. Господа инженеры ухватились за проект и кинулись составлять устав общества для последующей регистрации. Я пытался несколько придержать их за фалды, но куда там, «квартирный вопрос всех испортил», разве что успел воткнуть в текст несколько важных положений, направленных на развитие кооперации в квартале и пресечение «членства с целью наживы», а то навступают в кооператив, распродадут квартиры и потом мучайся с новопришедшими, не готовыми взаимодействовать.

Слухи о моих военных предсказаниях дошли и до Зубатова, и потому на наших регулярных встречах он стал расспрашивать о возможных войнах, в которых будет участвовать Россия. Умен мужик, не откажешь – в такие годы всегда растет внутренняя нестабильность. Рассказал я ему, что помнил, о Боксерском восстании в Маньчжурии, о том, что хорошо бы уже сейчас озаботиться созданием агентуры среди китайцев или по крайней мере найти лояльных переводчиков. Рассказал, и гораздо подробнее, чем год назад, о Русско-японской войне и о том, что японцы и англичане использовали ее для раскачки ситуации внутри России. Тяжелое впечатление произвел на него рассказ об утрате половины Сахалина и особенно о зверствах там японцев.

– Да, Михаил Дмитриевич, я вам не завидую, не дай бог знать, что случится завтра. Мне-то вы лишь краешек показали, и то ночами не сплю, все думаю, как предотвратить.

– Боюсь, у нас пока нет ни сил, ни возможностей повлиять на военных. Но вот с Сахалином можно кое-что попробовать. Наместник Алексеев разрешит формировать дружины из каторжников, так почему бы заранее не усилить их? Наверняка к каторге и ссылке приговариваются и солдаты, и даже офицеры, не говоря уж о террористах-социалистах – вот их всех на остров и отправлять, пусть поглядят на то, что там будут творить японцы, да и ополчение будет качеством повыше. Глядишь, и не сдадим половину.

– Ну, много туда не получится отправить.

– Впереди шесть лет, даже если за это время наберется одна-две сотни – уже хорошо.

– Возможно. Но давайте займемся более насущными делами. Вы в шахматы играете?

Такой резкий поворот в разговоре меня ошеломил, и я, кивнув в подтверждение, некоторое время молча смотрел на Зубатова, который снизошел до объяснений.

– Нам обязательно нужно иметь возможность встречаться прилюдно. Рано или поздно наши контакты выйдут на свет и будет непросто объяснить, почему мы их скрывали. А шахматы – прекрасный повод. Так что приходите по вечерам в Литературно-художественный кружок на Воздвиженку, там, помимо писателей и актеров, собираются и другие любители, есть и шахматисты. Вот там и «познакомимся».

– Русский крестьянин органически враждебен капитализму!

– Ага, то-то он при каждом случае старается стать кулаком.

– Только исконная община с ее коллективизмом…

– …чересполосица постоянно подвергает голоду…

Одна из комнат общежития Петровской сельхозакадемии, вернее, Московского сельскохозяйственного института, академию разогнали несколько лет тому назад за революционные настроения, была набита под завязку соучениками Савелия Губанова. Говорили все разом, пытаясь доспорить недоспоренное ранее. Высокий и нескладный Савелий горбатился в углу, подпирая косяк двери и нависая над одним из немногих стульев в комнате, на котором, закинув ногу на ногу и покачивая носком сапога, расположился я.

Сапоги с бриджами, френч и косоворотка оказались весьма удобным комплектом, да и пистолет под мышкой был менее заметен, чем в пиджаке. Дополнив наряд картузом из той же ткани и заказным портфельчиком с ремнем через плечо, я наконец-то начал чувствовать себя свободно, избавившись от всех ужасов нынешней мужской одежды. Ну и снискал себе славу экстравагантного оригинала, впрочем, в одиночестве я оставался недолго – столь удобный «инженерный костюм» заказал уже пяток коллег, а еще десятка два находились в раздумьях.

В Петровско-Разумовское меня привела другая кооперативная идея – создание колхоза. После нескольких разговоров с Савелием у меня забрезжила мысль, как можно малость переформатировать деревню в нужном направлении. Мысль эта отлично ложилась в русло господствующих представлений об общине, и этим было грех не воспользоваться, так что по моей просьбе Губанов срочно собрал сегодняшнюю сходку, чтобы успеть до того, как будущие агрономы и животноводы разъедутся на каникулы. Дождавшись, пока спор утихнет, я обратился к собранию.

– Господа!

– Товарищи, – немедленно поправили меня из угла.

– Не в названиях дело. Я хочу предложить вам проект, своего рода инженерный, направленный к тому, чтобы вырвать русского крестьянина из лап голода. Как вы знаете, есть ряд причин, существенно влияющих на происходящее в деревне. Это, во-первых, выкупные платежи…

На этих словах собравшиеся всколыхнулись, проблема была слишком остра и близка всем.

– …которыми государство связало сельский мир круговой порукой, заперло крестьян в общинах, не давая им рядом мер не только продать или обменять свою землю, но даже просто выйти из общины и освободиться от обязательств по названным платежам. Во-вторых, косность крестьянина и вытекающая из этого отсталая агротехника, о которой вы, безусловно, знаете. Несмотря на развитие агрономической науки, крестьянин возделывает землю точно так же, как и сто, и двести лет назад. Достаточно сравнить соседние хозяйства в русских деревнях и немецких колониях, чтобы увидеть, что выход продукта с надела можно поднять в разы. В-третьих, малоземельность и слабосилие хозяйств, а, как известно, крупное предприятие всегда выгоднее мелкого, хотя бы за счет снижения издержек.

Слушали меня внимательно, хотя кое-кто и хмыкал скептически, а кто-то, напротив, бил себя кулаком по коленке, приговаривая: «Верно!»

– Можно ли увеличить крестьянские наделы? Нет, но можно их объединить и обрабатывать сообща. Можно ли внедрить новые приемы? Да, но для этого крестьянина придется буквально заставить. Можно ли отменить выкупные платежи? Нет, но из них можно сделать стимул, который приведет мужика к новому земледелию.

– Никто этим заниматься не будет! Чиновникам хватает возни с получением выкупных, они ни за что не возьмутся за внедрение новых приемов!

– Правильно, поэтому надо не ждать милостей от государства, а заняться этим самим. Например, внести оставшуюся сумму выкупа и получить от государства уступку прав на платежи с общины.

Собрание загудело.

– Все равно, объединить землю не выйдет – не захотят. Да и работать по-новому тоже.

Я улыбнулся.

– Ну что же, не можешь – научим, не хочешь – заставим. Смотрите. Мы предлагаем такой общине объединиться в артель по обработке земли, но при строгом условии делать все по науке. Кто вступит в артель, освобождается от выкупных, кто не желает, может прозябать дальше.

– Это прямо иезуитство какое-то! – решительно возразил плотный кучерявый парень, стоявший возле окна.

– Отчасти. Только прошу заметить, что никто, кроме меня, ничем не рискует, вся выгода остается у крестьян. Полагаю, уже в первый год можно будет добиться увеличения результатов, а за пару лет убедить всех вокруг заработать достаточно денег на выкуп прав следующей общины и так далее.

Спорили мы долго, до самого вечера, пять участников отказались наотрез – двое были детьми кулаков, еще двое – помещиков и один собирался заниматься чистой наукой, но в итоге у нас осталась дюжина студентов, решивших, что лучше попробовать, чем потом жалеть, что отказались. Мы виделись с ними еще пару раз, сформулировав домашнее задание на лето – искать проблемные по выкупным платежам общины в ближних к Москве губерниям (в дальние не наездишься, да и рынок поближе), крайне желательно с личными, дружескими или родственными связями, чтобы начинать отношения не с пустого места. И под каждую такую общину разрабатывать агротехнический проект – чего, сколько и когда сажать, кого и где пасти, как перерабатывать, где продавать и все такое.

– Знаете, я чувствую себя, как те маклеры из анекдота, – мы шли с Савелием по бульварам в сторону моего дома по окончании последней встречи, – которые встретились на бирже, первый предлагал купить у него вагон мармелада, второй сторговал его за десять тысяч рублей, хлопнули по рукам и разошлись – первый искать вагон мармелада, а второй десять тысяч, – Губанов засмеялся.

– Да, вот что еще, Савелий. Обязательно ищите крепких ребят, готовых набить морду ближнему по идейным соображениям.

– Вы что же, хотите крестьян в артель силой загонять? – он аж остановился и вперил в меня возмущенный взгляд.

– Ну что вы, кулаки же просто так не отступятся. Помните Гарина-Михайловского? Он пытался наладить «образцовое хозяйство» на базе общины у себя в имении, так ему кулачье сожгло мельницу, молотилку и амбар с урожаем. Вот чтобы у нас такого не было, нужно заранее выявлять и пресекать такие поползновения. Кстати, такой опыт будет весьма полезен и в революционной работе.

Мы негромко беседовали с Зубатовым над шахматной доской в отдельной комнате Литературного кружка. Утром кружок пустовал, и мы не опасались посторонних.

– Давно хотел спросить, как так получилось, что вы там у себя знали всех социалистов чуть ли не поименно?

– Ну уж и «всех»! Был своего рода пантеон героев, их именами называли улицы, школы, корабли и так далее. Были, кстати, и такие, которых постарались позабыть, – в основном из числа оппонентов большевиков. Было изучение истории революционного движения в школьном курсе, в вузах был специальный предмет «История партии», так что многие были на слуху. Случались и забавные совпадения – вот, к примеру, основателей группы «Освобождение труда» в наши студенческие годы помнили поименно – Плеханов, Иванов, Засулич, Дейч, Аксельрод, мы их наловчились запоминать по первым буквам фамилий.

Полицейский несколько мгновений помолчал, потом внезапно фыркнул и совершенно неприлично заржал, в комнату даже заглянул кто-то из прислуги.

– Прошу прощения, гм. Как я погляжу, Михал Дмитрич, вы там никакого пиетета перед родоначальниками не испытывали.

– Так, собственно, партия и постаралась. Как пришла к власти, так пичкала нас этой идеологией до полного несварения. Шах.

– Бью. И что, не помогло?

– Высшие круги, так называемая номенклатура, поставили себя над законом. Ну и за одно-два поколения полностью переродились. Так, вилка и вы теряете слона. Ничья? – мы пожали друг другу руки и снова расставили фигуры.

Я продолжал потихоньку капать охранителю на мозги, подводя его к мысли о том, что наличие в Российской империи де-юре неподсудной и неподконтрольной императорской фамилии вкупе с де-факто неподсудным и неподконтрольным высшим чиновничеством ничем хорошим кончиться не может.

Вскоре в Москву в очередной раз приехал Белевский-старший, на этот раз в сопровождении нескольких офицеров, включая фон Зальца. Тянуть дальше не было никакой возможности, и барон дал знать, что обязательно будет на «четверге».

Собрались все заинтересованные лица и даже сверх того, появились новые – видимо, разошлись слухи о нашем споре, и теперь многие желали лично наблюдать за развязкой. Один из новичков, невысокий круглощекий гвардейский поручик, сразу же по моем появлении подошел ко мне:

– Позвольте рекомендоваться, поручик Лебедев 2-й, Павел Павлович, слушатель Академии Генерального штаба, – он щелкнул каблуками и четко кивнул большой головой с жесткими волосами, волной стоявшими надо лбом. Я представился, и мы отошли в сторонку, где Лебедев принялся выпытывать у меня способы моего прогнозирования.

Способы, скажут тоже… Пришлось упирать на экономический анализ, старательно обходя привычные мне термины из марксистской методологии, но в какой-то момент меня озарила счастливая мысль, и я рекомендовал ознакомиться с только что вышедшим томом «Будущая война и ее экономические последствия».

Это было знаменитое впоследствии сочинение, изданное под именем Ивана Блиоха, где были предсказаны многие частности и характер будущих войн – позиционных, массовых, на истощение, с возможным переходом в бунты и революции, – причем настолько верно, что некоторые полагали Блиоха попаданцем. На мой же взгляд, ларчик открывался куда как проще, статьи были заказаны нескольким авторам, благо найти умных людей, способных к глубокому анализу, можно всегда и везде.

Лебедев поблагодарил за рекомендацию, но тут появился сияющий, как начищенный медный пятак, барон Зальца, прилизанный и напомаженный сверх обыкновения. Инженер-путеец уже был тут, оставалось дождаться Белевского-старшего, и он не замедлил.

– Итак, дамы и господа, – обвел библиотеку насмешливым взглядом барон, – в январе, как многие помнят, мы с присутствующим здесь господином Скаммо заключили пари. Он утверждал, что война Испании с Америкой начнется в ближайшее время и все завершится за три-четыре месяца.

Я про себя ахнул. Ах ты ж, сукин сын, как вывернул! Вот он чего такой сияющий – нашел лазейку! Дать бы тебе в морду, но это дуэль, а она мне совершенно ни к чему.

– Я прошу уважаемых арбитров признать, что предсказание не сбылось – война еще продолжается, а сухопутная фаза даже не началась, не говоря уж о «революции в Колумбии», – торжествующе играя голосом, закончил Зальца.

Белевский и путеец о чем-то коротко переговорили, и Семен Аркадьевич выступил вперед:

– Мы считаем, что формально прав господин барон и присуждаем ему победу в пари.

Собрание негодующе загомонило. По преимуществу присутствующие были за меня, хотя сторонников формального решения по пари тоже хватало.

Наташа вспыхнула, подалась вперед и отчеканила:

– Это… это несправедливо! Михаил Дмитриевич все предсказал верно – и провокацию со взрывом, и скорое начало, и морские победы! Я считаю, что победил он! – и прежде, чем кто-либо понял, что происходит, эта восторженная девчонка бросилась ко мне и поцеловала в щеку.

Барон скривился. Я думал, что он что-то скажет, но Зальца все-таки смолчал и только прикусил губу. И правильно, так как большинство было явно не на его стороне. Да и взгляд Наташи не сулил барону ничего хорошего.

Ну а я… Я обомлел, словно мальчишка. Влюбился, что ли? Ну что же… попаданец тоже человек.

Следующие два дня я летал как на крыльях, невзирая на то, что после завершения пари Белевский попросил меня уйти. Я разрывался между Строительной конторой, Собко с путеукладчиком, студентами-аграриями, жилищным обществом, встречами с Зубатовым, потихоньку сколачивая все проекты воедино.

А потом все посыпалось к едрене фене.

Весна 1898 года

Всю зиму мать мучилась болями в груди, порой даже не могла работать, а с утра до вечера лежала у печи под лоскутным одеялом. В такие дни Митяй не ходил в школу, а подолгу сидел у ее постели и гладил руку, иногда убегая в сени, где горько и молча плакал от бессилия, пока его никто не видел.

Несколько раз приезжал дядька Василий, привозил муки да масла, а потом велел матери собираться и ехать с ним к фершалу на станцию. Митька напросился ехать тоже.

Зимняя дорога была скучна, фершалская изба с больничкой была даже меньше, чем у деревенского богатея Зыкина, а рядом стояло несколько саней, на которых из окрестных деревень приехали такие же страдальцы.

Фершал пришел не сразу, долго возился трясущимися руками с замком, запустил всех в сени и ушел дальше вглубь, где долго гремел рукомойником. В сенях от собравшихся пахло знакомо – портянками, овчиной или потным телом, а вот приемный покой, куда они вскоре попали, пах незнакомым душноватым запахом и был выскоблен до янтарного цвета досок.

– Батюшка, который раз прошу – колодит живот, спасу нет! Дай ты мне ради Христа лико-бы какой, а то порой хоть по земле катайся!

Фершал равнодушно поднял красные опухшие глаза и, дыша в сторону, произнес:

– Зря ездишь. Сколько раз тебе говорил, у тебя катар желудка, тебе надо молоко пить и кашицу есть, а не селедку с квасом! Иди, иди… Что у вас? – обратился он уже к дядьке с мамкой.

Василий первым делом развернул узелок с гостинцем, фершал сгреб его в ящик стола и начал расспрашивать мать, потом приказал ей скинуть полушубок и кофту, а Митяя и дядьку выгнал обратно в сени. Минут через пять их позвали назад, мать уже оделась, а фершал непослушными руками писал на четвертушке бумаги.

– Грудная жаба, – объяснил он дядьке, а Митяй при этих словах содрогнулся, вспомнив баню и монашек, «вразумивших» его, и едва не упал в обморок, но оперся на лавку и устоял.

– Давайте пить настой калины и вот рецепт, один порошок три раза в день, аптека у самой станции.

Порошки, даром что стоили целый рубль, который дядька с причитаниями вытащил из узелка, добытого из-за пазухи, не помогли, только зря деньги потратили. Не помогла и калина – одним утром в межень мать не проснулась, и Митяй с Матреной и двумя младшими весь день безутешно рыдали в уголке, пока в доме суетились соседки. Мать обмыли, уложили в домовину, деловито отпели и закопали на погосте у церкви.

На поминки съехалась вся родня – и по отцу, и по матери, и порешило общество сирот разобрать по семьям, оставшееся невеликое имущество поделить, а избу продать, хоть и на дрова.

Так вот из семи душ Митяй остался один, хоть и забрал его к себе дядька Василий.

Май 1898 года

Вот истинно, хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах.

В приподнятых чувствах я шагал к Белевским. Привычно взлетел по лестнице в бельэтаж, крутанул звонок и уже совсем собрался просквозить мимо знакомой горничной в квартиру, как она загородила мне дорогу.

– Господа в отъезде, не принимают.

Что значит «в отъезде»? Я же принес книги в библиотеку…

– Вам просили передать, господин инженер, – она достала конверт плотной бумаги с росчерком «Г-ну Скамову М. Д.». Я заторможенно его принял, отдал книги, поклонился и пошел вниз. Читать письмо в подъезде или на ходу показалось мне плохой идеей, домой идти не хотелось, я присел на теплую скамейку на бульварах и с нехорошим предчувствием вскрыл конверт.

Так… Милостивый государь Михаил Дмитриевич… известное вам происшествие в прошедший четверг… в таком положении… некоторые обстоятельства не позволяют… черт, да что они за хвост тянут? Неужели нельзя прямо написать, что случилось? Ладно, дальше… не вижу иного выхода… просить вас более не визитировать нас… отказаться от услуг библиотеки… не искать встреч… уехала в имение…

Приплыли.

Это, кажется, называется «отказали от дома». Рука сама опустилась вниз, из конверта выпала пятирублевка, надо же, благородные какие, даже остаток за абонемент вернули. Я снова перечитал письмо, как мне показалось, между строк сквозило некоторое сожаление – нынешние формальности в обществе были покамест сильнее личных чувств, все верно, тут еще девятнадцатый век и свои правила поведения. Странно даже, что меня со всеми моими закидонами так долго терпели, наверное, списывали на американское происхождение, да и держать среди читателей такую экзотическую птицу было, наверное, прикольно. Хм… некоторые обязательства, некоторые обязательства, неужели Белевские дали какие-то авансы фон Зальца? Эх, барон, барон… решил вы ехать на административном ресурсе?

Злость застила глаза, но, малость поскрипев зубами, я успокоился. Ладно, переживем. С одной стороны, обидно, клянусь, обидно, ну, ничего не сделал, да, только вошел. Наташа мне нравилась чем дальше, тем больше, опять же полезные знакомства, да и такое прикрытие для встреч с Савинковым, где еще найдешь. С другой – может, и к лучшему, что наши отношения не доросли до полноценного романа, инженер по нынешним временам – это неплохо, но все-таки дочери генерал-лейтенанта не пара. Сословное общество, все дела, могло обернуться и серьезным скандалом. В высших кругах московского дворянства подбор женихов и невест строже, чем прием в КПСС в годы застоя, инженеру без родословной ничего не светит. Ладно, проехали, хрен с ним. Забудется со временем. Не юноша с влажными мечтами, вешаться не побегу. Вечером я занялся револьвером – чистка и смазка оружия суть занятие медитативное, успокаивающее и, безусловно, полезное, запах оружейного масла и звук, с которым детали становятся на место, благотворно действует на нервы. Потренировался выхватывать и вскидывать пистолет, зачем-то решил еще раз разобрать, но и тут хорошего окончания не случилось – ухитрился неслабо прищемить палец.

Следующим днем события развивались примерно в том же духе. Для начала в контору Бари позвонил Василий Петрович и похоронным голосом сообщил, что путеукладчик нам задробили. Дирекция Ярославской дороги после месячного рассмотрения проекта решила, что «применение столь сложного устройства не несет предлагаемых выгод ввиду избыточного числа рабочих рук вдоль линий дороги». В известной степени они были правы, машина получилась непростая, требующая и угля, и обученного персонала, в то время как мужики с костыльными молотками и клещами для рельс и шпал вполне с задачей в населенной европейской части, по которой шла дорога, справлялись. Но Собко как-то весь осунулся и даже посмеиваться стал меньше, раздумывая, не предложить ли путеукладчик на строящуюся Виндавскую дорогу. Подсунутый ему эскиз автосцепки малость Василия Петровича развеял, и он взялся его дорабатывать, не переставая бурчать, что такое начинание никому в России не нужно, вот в цивилизованных странах…

Дальше все пошло как по заказу – отказали в регистрации «Жилищного общества инженеров», в первую очередь из-за документов. Но это, по крайней мере, предполагалось – говорил же, что не надо торопиться, что сперва надо проработать финансирование проекта и юридическую сторону, но всех так захватила идея, что «давай-давай!». Эх, господа инженеры…

Еще через день примчался Борис и порадовал, что в общежитии Петровки, как все продолжали называть сельхозинститут, нашли нелегальную литературу и что среди прочих арестован и Савелий. Н-да, с почином вас, товарищ революционер – первый арестованный соратник. Ладно, выяснили, что Губанова держат в арестантской при Басманной полицейской части, дают свидания и принимают передачи. Под этим видом мы срочно организовали Саве «невесту» из курсисток и отправили к «жениху». Получилось удачно, барышня оказалась весьма толковой и артистичной и принесла нам весточку – книжки нашли у соседей, нашего сидельца замели для гарантии и по совокупности, но вполне могут впаять ему высылку в административном порядке.

Да уж… Но я уже особо не удивлялся, пришла беда – отворяй ворота. Но хотелось бы верить, что черная полоса когда-нибудь закончится.

В скверном настроении я вызвал на встречу Зубатова – очень не хотелось светить Губанова, но колхозный проект был важнее, чем возможная деятельность Савелия в подполье.

Сергей Васильевич и сам явился на конспиративную квартиру мрачнее тучи – как выяснилось, ему закрутили гайки, почти полностью запретив создание «рабочих обществ», над которыми мы трудились с самого моего появления здесь. Хорошо хоть Пречистенские курсы, куда меня звали вести занятия по физике и математике для начального курса и по механике для старшего, пока не трогали. Но звоночек был крайне неприятный – консерваторов в МВД всегда хватало, стратегия «тащить и не пущать» была освящена десятилетиями практики, а всякие вольности полагались излишними. Сумеем ли мы пробить или сдвинуть эту стену – вот вопрос.

Впрочем, это сыграло мне на руку – Зубатову хотелось сделать начальству козью морду. И он взялся освободить Саву под мои уверения, что мне нужен толковый агроном исключительно для сельскохозяйственных дел, хоть и попенял, что я слишком разбрасываюсь и никак не могу наладить работу патентной конторы. Мы еще поплакались друг другу в жилетки и пришли к выводу, что мне надо ехать в Цюрих, разбираться на месте. А для этого надо сперва съездить в Питер, в посольство за новым паспортом.

– Езжайте, Михаил Дмитриевич, развейтесь. Иногда бывает полезно отвлечься от текущих дел и заняться чем-то другим… – многозначительно посоветовал Зубатов.

Правда, на что он намекал, я так и не понял. Но ладно, ехать все равно придется. И коли так, я решил узнать у Собко, может, есть смысл ткнуться к кому-то в министерстве с нашими проектами?

Василий Петрович от такого предложения несколько воспрял и все более оживлялся по ходу разговора.

– Ну, наверное, лучше всего прямо к министру, князю Хилкову – он опытный путеец, сам ездил машинистом, возможно, он поймет. Я сейчас же телеграфирую в Питер своему старинному другу и однокашнику, он сейчас вице-директор департамента в МПС, пусть устроит нам аудиенцию, глядишь, чего и выгорит.

– Нам? – недоуменно переспросил я, ошеломленный такой резкой переменой.

– Ну да, я обязательно поеду тоже! – категорично заявил Собко.

И мы поехали. Первым классом, в мягком вагоне – ну а как иначе, на доклад к самому министру едем!

В поезде, при взгляде на «вечное перо» Собко мне в голову стукнуло – а чего это только кульман? Ведь до черта еще всяких чертежных принадлежностей, которых тут нет!

И я бросился записывать – цанговый карандаш, рапидограф, парные линейки-угольники…

Да та же авторучка! Нынешние – это недоделки какие-то, у них не то что плотно закрывающегося колпачка нет, у них нет даже клипсы, чтобы за карман цеплять!

Добавляем простейшую рычажную заправку – уже три патента, которые с руками оторвут! Сейчас-то, вы не поверите, бедолаги заправляют «вечные перья» пипетками!

Процедура в посольстве прошла на удивление быстро. После десятиминутной беседы в консульском отделе приняли все мои бумаги – выписки из портовой книги, полицейские справки, заверение от почетного консула, в том числе организованные Бари поручительства от московских «американцев». Получилась солидная пачка, клерк назначил повторный визит через два дня, и я убыл в гостиницу, где меня уже ждал Собко, буквально подпрыгивая на месте. Такая реакция в исполнении без малого двухметрового инженера смотрелась весьма забавно, но тут хоть было чему радоваться – нам было назначено у Хилкова завтра в одиннадцать часов. Все оставшееся время мы готовили чертежи и пояснения, репетировали речь Собко (я сразу отказался от роли фронтмена, дабы не напортачить) и приводили себя в порядок, заодно я послал весточку подъесаулу Болдыреву.

Утром, начищенные и наглаженные, собрав папки и тубусы с чертежами, двинулись на Фонтанку. Теперь уже потряхивало меня – первый выход в «высшие сферы», Хилков как-никак персона второго класса табели о рангах, да к тому же и князь. Потому я изо всех сил старался молчать и улыбаться, последнее получалось непроизвольно, очень уж забавная бороденка была у Михаила Ивановича. Сам он действительно оказался толковым железнодорожником, оценил и путеукладчик, и автосцепку, перешерстил все разложенные на столе для совещаний чертежи. К ним мы приложили и сделанные по моему настоянию расчеты, показывающие, насколько быстрее пойдет прокладка пути, – по всему выходило, можно радикально ускорить прокладку Транссиба, особенно в малонаселенных краях.

– Ваше высокопревосходительство, мы с господином Скаммо намерены подать патентные заявки на эти изобретения, причем с оговоркой, что Министерству путей сообщения Российской империи будет предоставлено право пользования бесплатно.

– Это весьма патриотично, господа, отрадно видеть такое рвение к процветанию Отечества у молодых инженеров, – поднял брови Хилков. – Однако обнадеживать вас не буду, бюджет министерства не позволяет сейчас сколько-нибудь затратных экспериментов. Поступим так… оставьте мне чертежи и записки, в ближайшее время я постараюсь приватно переговорить с министром финансов, господином Витте. Если удастся его заинтересовать, а он весьма радеет о скорейшей достройке Великого Сибирского пути, то, возможно, – возможно, господа! – будет решение об испытании машины. Кстати, я бы рекомендовал вам съездить на строительство Китайской или Забайкальской дороги и определиться на месте. Со своей стороны я обещаю в такой поездке всяческое содействие. А сцепку для начала должен оценить технический комитет министерства, но вы и сами понимаете, что внедрение потребует больших затрат ввиду переоборудования большого числа вагонов, хотя бы в пределах одной дороги, – министр пожал нам руки, давая понять, что аудиенция закончена.

На набережную мы вышли несколько обескураженные и двинулись пешочком по Вознесенскому проспекту в гостиницу, где меня дожидался ответ от Болдырева – он просил дать знать, смогу ли я быть вечером в ресторане «Доминик», куда он меня приглашает.

Я смог – Собко отправился визитировать друга, устроившего нам прием, так что я остался один и прогулялся по летнему Питеру от нашей «Англии», впоследствии того самого «Англетера», до Невского.

Метрдотель провел меня мимо буфета, оборудованного здешней «микроволновкой» – медной водяной баней на газу, в которой разогревали блюда, ледником с холодными закусками и ванной с двумя бочонками пива, в зал к столику, за которым уже сидел Болдырев, с коим мы сердечно обнялись. Вот ведь, вижу человека второй раз в жизни, а уже как родной, бывает такая мгновенная комплиментарность, правда, редко.

– Лавр Максимович, рад вас видеть в добром здравии. А куда пропали звездочки с ваших погон?

– В марте произведен в есаулы по выслуге лет.

– О, поздравляю!

Мэтр нас покинул, вместо него немедленно материализовался официант в белом сюртуке, я отдал инициативу Болдыреву – он тут завсегдатай, пусть и выбирает. Кухня оказалась вполне русская, щи-борщи, каша, печеный бараний бок и так далее. Стол накрыли споро, и мы подняли первый тост – за встречу.

– А почему не «Кюба» или «Медведь»? – иронически поинтересовался я, разглядывая сверкающую люстру сквозь хрусталь рюмки.

Болдырев аж сморщился.

– Я казак, отец у меня простой урядник, а там сплошной гвардейский загул, здесь же в задних комнатах играют в шахматы, сам Чигорин заходит, – есаул воздел вверх палец. – Так что мы можем при желании тоже сыграть партию-другую. Но если позволите, у меня к вам другой интерес.

– Прошу, буду рад помочь.

– Дошло до наших палестин, что в Москве некий инженер Скамов чрезвычайно точно предсказал войну САСШ с Испанией, а также волнения в Маньчжурии, чему мы сейчас становимся свидетелями.

– Да помилуйте, какое «предсказал»? Так, немного анализа.

– Ну-ну, не скромничайте, другие-то и того не сумели. Но я вот о чем хотел с вами поговорить – китайцев мы, ясное дело, задавим. А что нас ждет в Маньчжурии дальше?

И битых два часа я старательно рассказывал Болдыреву про то, что Транссиб становится костью в горле у англичан, любящих воевать чужими руками, отчего они вкупе с американцами накачивают кредитами Японию. Что японцы крайне обозлены на нас за отнятый у них Порт-Артур, что без ресурсов Маньчжурии и Кореи им не выдюжить, и они лихорадочно вооружаются и готовы драться насмерть. И хорошим кончиться это не может – Тихоокеанская эскадра, как по заказу, ослаблена, если воевать, то все снабжение повиснет на недостроенной однопутной дороге длиной в несколько тысяч верст. И что на поле боя выходит новый король – пулемет, который изменит всю тактику. Лавр внимательно слушал, кивал, задавал правильные вопросы и к концу вечера я был готов биться об заклад, что он, как и его тезка Корнилов, работает на разведку.

Расстались мы на выходе из ресторана, я взял с есаула обещание навестить меня в Москве, буде случится оказия, и двинулся под едва посеревшим небом белой ночи обратно в гостиницу.

На следующий день в посольстве мне дали подписать совсем-совсем настоящий американский паспорт, вернее, солидную и приятную даже на ощупь веленевую бумагу, на которой среди виньеток было пропечатано, что Mr. Michael D. Skammo, тридцати девяти (sic!) лет от роду, является, черт побери, совсем-совсем настоящим американским гражданином. Места для фото в паспорте не было, зато имелась «аналоговая биометрия» – описание внешности. Между текстом и красной мастичной печатью Госдепартамента было изрядно пустого места, как оказалось, туда при необходимости можно вписать супругу, детей или даже слуг.

Словесный портрет – это, конечно, хорошо, но не было даже отпечатка пальца, так что хранить такое удостоверение надо тщательней – воспользоваться им может любой мало-мальски похожий на меня человек. Вообще отношение здешнее к безопасности не перестает удивлять – приняли от хрен знает кого хрен знает какие бумаги, выдали паспорт, первые лица свободно расхаживают по улицам, у прилично одетого человека даже документов не спросят, буде он явится да хоть к министру. Ой, икнется это лет через семь, только успевай губернаторские трупы оттаскивать.

* * *

Поездка в Питер стала хоть каким-то просветом, но неудачи продолжали сыпаться и сыпаться на мою голову – вернулся я в Москву для того, чтобы узнать, что Варвара ушла. Ну, как ушла, объявила, что наши отношения закончены. Последнее время мы виделись реже, чем раньше, я был загружен проектами, Варвара тоже поняла, что с меня слезешь, где сядешь, и занималась своими дамскими делами. Не то чтобы я рассчитывал на какие-то особые отношения или, упаси бог, на свадьбу, не то чтобы мы были особенно близки, но… противное чувство, будто тебя ударили в живот, появилось, стоило Варваре произнести сакраментальное «Нам надо поговорить».

Казалось бы, сплошные плюсы – никто не будет «делать голову» с приличиями, подарками и внезапными планами, жили мы, что называется, на два дома, так что тут ничего не изменится, отпала проблема с будущими поездками в Европу – брать Варвару с собой было решительно невозможно по соображениям конспирации, секс в моем возрасте радует, но он вовсе не является «светом в окошке», как в двадцать лет… а все равно, не покидало острое ощущение, что я остался один на один с чужим миром. Был какой-никакой тыл, место, куда можно было приползти зализывать раны, а потом – вжух! – и нет у тебя никакого тыла.

Н-да, прямо скажем, привязчивость – не самое лучшее качество для революционера, давненько мне так хреново не было…

Сборка-разборка револьвера не помогала, и три вечера подряд я банально напивался под неодобрительные взгляды Марты, но не помогала и водка. Ночью я все равно просыпался и часами лежал, уставившись в потолок. Кооператив ни с места, колхоз без финансов не получится, вся личная жизнь под откос, Сава все еще сидит, мизерных доходов от патентов на организацию экспедиции в Южную Африку точно не хватит, а раз так – не будет денег на народный фронт. Ну вот зачем, зачем меня сюда зафитилило? Автосцепку внедрять, мать ее?

Днями все валилось из рук, делать ничего не хотелось. Назад бы, в родной XXI век, коли тут я бесполезен. Встав утром, я решительно отбросил подготовленный костюм, манишку, пристяжной крахмальный воротничок, галстук и прочие ужасы, надел свой френч, сбрую и сапоги, послал Бари записку, чтобы сегодня не ждали, и двинулся в Сокольники. Коли все так хреново, буду искать обратный портал, хочу домой и баста. Надоело.

Между Поперечным просеком и железной дорогой было пусто, зато вдоль русла в овраге копошились землекопы, запруживая Путяевский ручей. Я свернул на дорожки Лабиринта, где пару раз видел следы копыт, но в целом в лесу было тихо и совершенно безлюдно. После вчерашнего дождя в воздухе стоял мой любимый запах сырого леса, и я, не обращая внимания на усталость и голод, кружил и кружил по тропинкам час за часом. Активная ходьба и поиск места, где это все случилось, отвлекали от душивших меня последнее время мрачных мыслей, пару раз я даже ухитрился потерять ориентировку, но быстро восстановился – и солнце светило, да и железная дорога была рядом.

Портал, естественно, никак не находился, да и в глубине души я отлично знал, что вероятность такого события фактически ноль. Бесполезные блуждания меня умотали, и я с тяжелым сердцем решил все-таки вернуться домой, с тем чтобы прийти сюда завтра.

Уже около одного из лучевых просеков впереди на дорожке показались две фигуры, шедшие в сторону Богородского.

Картузы, вышитые по вороту рубахи навыпуск, пиджаки и начищенные сапоги – вид расхлябанный, подчеркнуто небрежный. Морды непонятные, нагловатые. Не поймешь, то ли рабочие с резиновой мануфактуры, то ли «дачные мужики». Двигались они нарочито разболтанной походкой и шагах в пяти от меня внезапно тормознули по обеим сторонам тропинки.

– А пожалуйте бумажник, господин хороший! Вам уже без надобности, а нам пригодится, – весело гыгыкая, обратился ко мне чернявый.

Второй, посветлее и повыше, гнусно усмехнулся и показал из-под полы нож, вроде как «финку». Держал уверенно и умело, а по холодным глазам было заметно, что пустит «перо» в ход без особых сомнений.

Я едва не ухмыльнулся в ответ. Ну что тут скажешь, просто офигительно. Только гопстопа для полноты счастья и не хватало. Достойный финал попаданческой эпопеи – получить ножом в печень и сдохнуть под березой в Сокольниках, где меня хрен знает когда найдут. Или все, может, так и надо – mission completed и гори оно все огнем, и все проблемы побоку?

Испуга не было. Совсем наоборот, где-то внутри вспыхнул упрямый огонек – лапки вверх, да? Один мир просрал, теперь второй хочешь? Бумажник отдашь, а с ним и сигарницу со смартфоном, да? И такое вдруг бешенство во мне поднялось из-за того, что придется расстаться пусть с малой, слабой, но все-таки ниточкой, связывающей меня с родным миром, такое остервенение собственной некузявостью, такая злость на свое нытье и весь мир вокруг…

– Шевелись, ферт! – резко бросил первый грабитель.

Окрик чернявого только подстегнул.

– Бумажник? – я сунул руку за отворот френча, туда, где у обычных пиджаков был внутренний карман и выдернул из плечевой кобуры «смит-вессон». – Подавитесь, суки!

Гулко бахнул выстрел, с деревьев взлетели птицы, среди деревьев пару раз шарахнулось эхо…

– Нате! Нате! – с каждой пулей я выплескивал остервенение и обиду на весь мир.

Первая досталась в грудь высокому, стоявшему прямо «под выстрел», вторая – в живот чернявому. Девять миллиметров сбили с ног обоих, нож выпал, высокий рухнул сразу, даже не успев взмахнуть руками, чернявый хрипел и сучил по земле ногами, зажимая кровь, бьющую между пальцев.

Этот хрип странным образом подстегнул бешенство. Я с диким злорадством всадил контрольные в голову – одному и другому. Попал оба раза, зачем-то выстрелил еще, еще… но тут револьвер щелкнул впустую. Я продолжал жать на спуск, прежде чем понял, что израсходовал все пять патронов.

И что я только что убил двух человек.

Парк плыл и переливался, меня замутило и вывернуло… Дышать. Дышать. Вдох носом, живот, ребра, плечи, резкий выдох, концентрируемся на дыхании, дышать… Понемногу адреналиновый вал спадал, переставали трястись руки, вернулась способность к здравому мышлению.

Я стоял, опершись на кривую березу, и вяло перекатывал мысли в голове.

Ну что же, мир решил повязать меня кровью и показать, что обратной дороги нет. Ладно, ответим миру, что мы тоже не пальцем деланные – здоровая злость, поднявшаяся во мне при нападении, никуда не ушла, и теперь я знаю, что не тварь дрожащая.

Убил.

Не каких-нибудь неписей в компьютерной игрушке, а настоящих живых людей.

Я потихоньку подышал еще минуты две, вытер рот платком, потом медленно, чтобы прошла испарина и не подгибались ватные ноги, двинулся к железной дороге. Черт, надо хоть оружие в кобуру убрать, так и держу его в руке. А правильный револьверчик я выбрал – нигде не зацепился, взвелся, отстрелял все пять патронов без осечек.

Стреляные гильзы, матово отблескивая в лучах солнышка, веером полетели в кусты. Я, как мог, быстро забил барабан новыми патронами и сунул «смит-вессон» под мышку.

Так, выстрелы наверняка слышали землекопы и возможные гуляющие, но пока они поймут, что произошло, пока вызовут полицию – час времени у меня есть, мне главное сейчас на кого-нибудь не напороться. Френч цвета хаки (ну, почти) в летнем лесу не слишком заметен, поэтому валим на самые маленькие тропинки и двигаем в сторону Ярославского вокзала. Если припрет, выйду на пути и скажу, что иду в железнодорожные мастерские к Собко, а там что-нибудь придумаем.

А вот интересно, тут выдают, или Северо-Американским Соединенным Штатам пофигу, что их гражданин будет мотать срок на каторге в Siberia? А если выдают, то куда там в Америке отправляют – на малярийные болота в Луизиану, поди. Не, лучше Сибирь – я Сибири не боюся, Сибирь ведь тоже русская земля, вейся, вейся, чубчик кучерявый…

Ни фига себе, завалил двоих и песни пою.

Зубатов мерил шагами комнатку конспиративной квартиры охранного отделения на Молчановке – одной из трех, где проходили наши встречи, – изредка бросая на меня косые взгляды и слушая мой доклад о поездке в Питер, затем внезапно развернулся, взял венский стул и сел на него верхом, сложив руки на скрипнувшей спинке и оказавшись лицом к лицу со мной.

– Михаил Дмитриевич, а где вы были третьего дня, примерно с полудня и до появления вечером на квартире?

– Гулял.

– В Сокольниках? – жестко и с напором спросил шеф охранки.

– Сергей Васильевич, к чему эти вопросы?

– К тому, что в роще найдены два тела. В них стреляли из револьвера, а потом добили в упор выстрелами в голову, – Зубатов сделал легкую паузу и продолжил: – Ваша экономка утверждает, что в тот день вы уехали в Сокольники, рабочие на запруде видели, как они сказали, барина в светлой куртке или блузе…

– Простите, а почему «барина»?

– Вы были в коричневых летних перчатках, – отрезал полицейский.

Я затаил дыхание – чувствуется, что Зубатов церемониться не намерен. И он знает, что это я и что у меня с собой револьвер. Не боится? Может, засада? Да нет, в квартире никого, пока прибегут из соседней, завалить могу как здрасьте. Или он просто решил списать тех двоих и не будет обострять… Оп-па, а чего это у меня руки по столу гуляют? Нервишки-с, спокойнее, спокойнее…

– Ваше счастье, что убитые – известные московские грабители и душегубы Иван Соленый и Степка Хлыщ, – не меняя тона, продолжил полицейский. – И их давно разыскивали.

Я ме-е-едленно выдохнул. Так, ситуация проясняется – присяжные в таком раскладе меня наверняка оправдают, но теперь у визави есть на меня убойный в прямом смысле компромат. Что дальше?

– Знаете, что, Михаил Дмитриевич, а поезжайте-ка в Европу. Как раз дело уляжется, вернетесь через месяц-другой, успокоитесь, отдохнете… – с нажимом посоветовал Зубатов.

– А не боитесь, что сбегу?

– Нет. Вы, насколько я вас успел узнать, человек идеи, дела, а ваше дело – тут. Вы вернетесь. Ну и свои гад-же-ты, – подпустив иронии, выговорил Зубатов по слогам непривычное слово, – с собой не потащите, оставите здесь. Если захотите, можете у меня в сейфе, или в банке ячейку абонируйте.

На душе стало еще легче. Та-ак… А ведь он, похоже, сделал на меня окончательную ставку. Ну что же…

– Один только вопрос – зачем вы стреляли в головы?

– Это у нас каждый ребенок знает – обязательно добить, контрольный выстрел называется.

– Веселенькие у вас там нравы, как я погляжу…

Я хмыкнул.

– Обхохотаться можно, Сергей Васильевич.

Лето 1898 года

И я поехал в европы.

Сбросил все проекты на соратников – Коля Муравский впрягся в юридическое обеспечение «Жилищного общества» и обещал подключить к делу пару своих профессоров-цивилистов. Надеюсь, в этот раз все будет серьезно, а хорошие юристы среди членов кооператива не помешают. Бари по моей просьбе согласился дать отпуск и обещал навести справки у своего компаньона Мамонтова о тонкостях организации «Северного домостроительного общества» – вдруг что-то получится использовать.

Зубатов добился освобождения Губанова, но все еще дулся на начальство, и я как бы в шутку подкинул ему идею организовать (вернее, «проглядеть») пару-тройку забастовок, чтобы подвигнуть власти предержащие в нужном направлении.

Сергей Васильевич глянул на меня, неодобрительно процедил: «Ну и шуточки у вас». Но вот, ей-богу, будет эту мысль думать. Забрал у него письмо к начальнику (и единственному пока сотруднику) нашего патентного бюро с описанием моих полномочий.

Собко выдал мне дубликаты чертежей для Цюриха, хоть мы и отправили их туда почтой сразу же по завершении работы над путеукладчиком и автосцепкой, а я обнадежил его напоследок возможными доходами с патентов. Надавал ценных указаний Губанову и Савинкову и получил, в свою очередь, от него и Коли несколько адресов и процедур связи с эмигрантами в Швейцарии.

Белорусского вокзала на Тверской заставе не было. Площадь была, но вот ни охватывающего ее с двух сторон здания, ни часов над порталами входов, ни даже «Белорусского» как названия не было – на привычном месте стоял павильон в стиле «а ля рюсс» с теремками и башенками, и все это именовалось вокзалом Брестским.

Прямо у извозчика мои чемоданы перехватил и перекинул через плечо носильщик, тележки здесь были еще не в ходу, и мы двинулись сквозь перронный контроль к роскошному синему вагону с золотым гербом CIWL – международного общества спальных вагонов, нынешнего СВ. Носильщик устроил мои чемоданы в багажный вагон, получил мзду и чаевые и откланялся довольный, величая меня «вась-сиясь». Вот так вот, лишний гривенник – и уже в графьях.

Незадолго до отправления появился Борис, мы прошлись вдоль перрона, обговорили последние детали, и уже перед самой посадкой в вагон, после второго звонка, он сунул мне в руку сложенный листок, записку от Наташи Белевской.

Тренькнул колокол, свистнул и окутался дымом паровоз, лязгнули буфера, мы пожали на прощание руки, я поднялся по ступенькам и прошел по коридору в купе. На роскошном бархатном диване уже сидел попутчик, человек лет тридцати в летнем светлом костюме, вставший при моем появлении.

– Позвольте представиться, Григорий Иванович Щукин, купец первой гильдии. А вы, надо полагать, инженер Скамов?

– Да, но как… – если бы Щукин ответил: «Элементарно, Ватсон!», я бы не удивился.

– Ваша куртка и портфель.

А, понятно, френч начал победное шествие в мире моды, хоть так в историю пролезу.

Купе и весь вагон блестели надраенной медью поверх лакированного красного дерева и плюшевой обивки, верхний диван был сложен, что оставляло много места для маневров между дверью шкафа, дверью в купе и дверью в туалет, который мы делили с соседями – не забывать бы запираться с двух сторон во избежание конфузов.

Мы закинули вещи на полки и одновременно спросили друг у друга разрешения снять пиджаки – по летнему времени в вагоне было жарковато. Щукин остался в чесучовом жилете, я же ограничился тем, что расстегнул френч. Довольно скоро завязался и разговор, Григорий Иванович оказался типичным представителем нового поколения московского купечества, никаких там поддевок, сапог «бутылками» и бородищ.

На оборот, отличный костюм, галстуки-запонки, модные штиблеты, но самое главное – хорошее образование, Императорское техническое училище (я чуть было не назвал его бауманцем, но вовремя спохватился), потом еще два года в университете в Берлине. Ехал он по делам товарищества своего родственника, главы клана, для переговоров со знаменитой фирмой Сименс-Гальске. Как оказалось, мы даже были знакомы через «одно рукопожатие» посредством лаборатории Лебедева в ИТУ.

Как только сосед отправился «разузнать насчет буфета», я вынул Наташину записку.

«Дорогой Михаил Дмитриевич!

Не представляете, как я огорчена, что наше общение было столь резко прервано и что причиной этому был мой поступок. Я потеряна и не могу принять эту внезапную перемену в моих родителях, но вынуждена подчиниться и уехать даже без того, чтобы объясниться лично.

Надеюсь, что у нас еще будет такая возможность и я останусь достойной вашего уважения и дружбы.

Не хочу говорить прощайте, а потому – до свидания,

ваша Н. Белевская».

Я невольно поморщился. Да уж… Надо будет непременно написать ответ через Бориса, бедная девочка укоряет себя, хотя виноват в этой ситуации в первую очередь барон. Да и я тоже хорош – на фига было вестись на такую явную подставу?

Я мрачно сложил записку в карман френча, застегнулся и отправился догонять Щукина и догоняться коньяком в буфете в надежде залить испортившееся настроение.

Вагонные разговоры через общих знакомых и развитие техники свернули на развитие России – мне было любопытно послушать «а что скажет купечество?». Причем купечество не простое, а то, на чьи деньги состоится Декабрьское восстание в Москве, настоящее такое, из старообрядческой династии.

И купечество сказало: Щукина крайне волновал введенный недавно золотой рубль, поскольку он отлично понимал, что это означает открытие ворот для иностранного бизнеса и необходимость для доморощенных монополистов конкурировать с ним, не прячась более за протекционистскую политику правительства. Гриша (мы практически мгновенно перешли «на ты» и на Гришу с Мишей, что и закрепили на первой же станции в ресторане) всячески пенял Витте за «ущемление отечественной промышленности», за допуск иностранцев в Россию, за то, что они ставят заводы, где все мало-мальские должности занимают немцы, французы да бельгийцы с англичанами и тем самым «подавляют русского человека». Все это сильно напоминало боярскую оппозицию Петру – никак неможно отдавать православных под начало иноземов!

– Что-то ты, Гриша, недоговариваешь. Дело ведь не в том, что иностранные инженеры да техники командуют русскими рабочими, а в том, что европейцы лучше ведут дело и дают цену ниже, – добродушно заметил я в ответ Щукину.

– Конечно, дают!.. – бурно возмутился купец. – Но за счет чего? Поинтересуйся, каковы там условия труда, как выполняются государственные установления!

– Да неужто хуже, чем у Бахрушиных, где дети мрут прямо на работе? Или вот помнишь недавнюю статью Гиляровского и Панкратова «Нечего терять», там ведь про фабрику, где хозяевами вполне русские, – ответил я.

Гриша аж покраснел.

– А как прикажешь с ними конкурировать? Он берут кредиты под пять процентов годовых, а мы – под пятнадцать, приходится снижать издержки! Нет, кое-кто в Петербурге, – тут Гриша многозначительно потыкал пальцем вверх, – тоже может припасть к французским кредитам, но мы-то, истинно русские промышленники, в столь горние сферы никак не вхожи, рылом, так сказать, не вышли.

– Ну, то есть вас больше всего обижает, что не допускают к источнику дешевых кредитов, а вовсе не наличие иностранцев среди собственников новых заводов?

– Да, и это тоже. Но иностранное владение также выводит прибыль за рубежи России, а не вкладывает ее здесь.

– Ой, а то наше купечество не ездит в Париж развеяться и прогулять миллион-другой! – Мы оба заулыбались. – Причем этой благословенной традиции уже лет сто, если не больше, у каждого солидного семейства есть домик-другой на Лазурном берегу, нет?

– В любом случае мы оказываемся в проигрыше – у французов или англичан есть колонии, откуда они выкачивают золото и тем самым способствуют дешевизне кредита.

– Да ладно, колонии Германии ничто по сравнению с французскими и тем более английскими, а кредит у них все равно дешев. Да и посмотри, каков промышленный взлет у немцев за последние несколько десятилетий! Чего не хватишься из точной механики – немцы, оптики – немцы, красители – немцы, станки – немцы… Немец говорит: «Одна марка прибыли – тоже прибыль». А нашему банкиру нужно все и сразу, да еще чтобы детям и внукам хватило, оттого и процент высокий. Кстати, и промышленникам тоже, и потому вы проигрываете по цене.

Гриша промолчал, хотя всем видом показывал, что ему есть что сказать.

Утром после Варшавы мы выбрались из застеленных с вечера хрусткими простынями постелей, прошли российский погранконтроль в Александрове, прошли немецкий в городе Торн, то бишь Торунь, и отправились по ковровым дорожкам завтракать в вагон-буфет. За стойкой позвякивали бутылки и тарелочки с закусками, на столах стояли свернутые конусами салфетки, сияющие фарфоровой белизной, лакей во фраке почти мгновенно подал одуряюще пахнущий кофе, и тут Щукин решил договорить. А что, время он выбрал отличное – Россию мы покинули, можно не опасаться, до Берлина же оставалось несколько часов.

– Что я хотел сказать, да, немецкий взлет поразителен, но Германия богатела столетиями, начиная со Средних веков. И такой взлет стал возможен потому, что были установлены твердые и понятные правила и законы, свободы для их обсуждения и суды для их гарантии, что невозможно без народного представительства в рейхстаге и ответственного перед ним кабинета министров. А у нас ничего похожего нет и не предвидится, и потому первую скрипку всегда будет играть питерское «высшее общество» – все приближенные к двору, князья, министерские чиновники и так далее. Но просто в силу своего происхождения они неспособны к той предприимчивости, которую требует современная промышленность, им проще выбить из государства подряд, пользуясь своими связями. Дай нам возможность открыто влиять на власть, дай нам свободы, без которых воздействие на власть невозможно – и ты увидишь, как поднимется Россия.

– А народу? – я намазывал свежий рогалик маслом и старательно обходил в разговоре возможные социалистические аргументы, Щукин мне еще пригодится, зачем пугать его раньше времени.

– Свободы для всех! – пафосно заявил купец. Я сощурил глаз:

– Лукавишь, Гриша. Как показывает практика, политические права без материального обеспечения и без образования превращаются в свободу помереть от голода.

– А тут уж как получится… – картинно развел руками Щукин. – Кого успеем – призреем, зато вверх выбьются самые толковые.

Я улыбнулся про себя. Да… сколько раз я слышал эти рассуждения про «невидимую руку рынка»…

– Кстати, вот у нас в САСШ нет никакого императорского двора, есть твои любимые свободы и у бизнеса, то есть деловых кругов, возможностей влиять на власть – хоть ложкой ешь. Но при этом есть и лоббизм – так называется система связей, пользуясь которыми, можно «выбить из государства подряд». А в Германии, между прочим, народное представительство получили «сверху», благоволением императора и стараниями Бисмарка.

– И много у нас бисмарков? – саркастически поджал губы Щукин.

Пришлось согласиться.

– Уел, ничего не скажешь. С бисмарками у нас плохо. Но меня не оставляет мысль, что тебя и московское купечество в целом больше всего волнует то, что вы лишаетесь монопольного положения. И то, что сейчас в Москве разворачивается, так скажем, «культурный проект» либеральной интеллигенции, который вы оплачиваете недрогнувшей рукой, – все эти театры, газеты, курсы и так далее, все это движение за земства и народное представительство, – заставляет меня думать, что у нас впереди большая драка между Москвой и Питером.

– Если они добровольно не дадут конституцию, да, так и будет.

– Я склонен думать, что будет именно так. И что мы еще увидим, как старые купеческие фамилии будут поддерживать революцию – да-да, вплоть до вооружения собственных рабочих. А потом, когда революция выйдет из берегов, вы же первыми и кинетесь к власти за защитой.

– Эк ты хватил, скажешь тоже!

– А вот посмотрим.

В Берлине мы расстались – Гриша приехал, а у меня была пересадка на поезд до Цюриха, куда я и прибыл без приключений на следующий день. На вокзале меня встретил тот самый единственный служащий нашей конторы Иоганн Хаген (в миру Иван Гагин), по совместительству сотрудник заграничной агентуры Департамента полиции.

До конторы мы добрались быстро, городок был небольшой, Иоганн доложил мне состояние дел, и, честно говоря, я впал в ступор. Присылаемые из Москвы чертежи и бумаги исправно патентовались, но вот выхлоп с этого был самый мизерный, такое впечатление, что тщательно отобранные для внедрения именно в это время идеи оказались никому не нужны. Неужели я настолько ошибался?

– Погодите, Иоганн, а как получается, что у конторы нет систематических доходов? Как вообще пользователи узнают о наших изобретениях?

– Полагаю, что они работают в патентной библиотеке, находят там сведения и обращаются сюда.

– То есть они выходят на нас сами? Никакой целенаправленной ознакомительной работы не ведется??? – Ах вот оно, в чем дело. Конечно, если сидеть и ждать, что кто-то сам найдет патент и принесет за него денежку, то никаких не то что золотых, а даже медных гор нам не видать. – Есть же десятки фирм, которым наши патенты могут быть полезны, почему же вы не рассылаете им сведения?

– Как вы знаете, я не инженер и даже не чертежник, я не могу оценить техническую сторону и, значит, не могу выбрать нужные фирмы. Кроме того, у меня имеются и другие обязанности, которые я должен исполнять… – Гагин нахмурился, давая мне понять, что в первую очередь он агент.

Черт. Так, надо срочно искать человека на рассылку. Наши не годятся – еще не хватало, чтобы под одной крышей работал сыск и подполье, хотя это и было бы весьма забавно. Нужен местный, с нативным знанием языка, разбирающийся в технике и чтоб работал за невысокую зарплату… О! Тут же вроде есть политехникум?

– Скажите, а можно ли нанять на работу студентов?

– Да, конечно… – быстро согласился Иоганн. – Несколько молодых людей даже сами приходили в поисках места, они оставили свои заявления, я сохранил их вот здесь.

– Давайте, вечером посмотрю, – я принял от Иоганна пачку бумаг и запихнул их в свой портфель.

Хаген поселил меня в симпатичный пансион на Левенштрассе, у стен старого города, извинившись, что не в центре, зато близко к конторе. В чистенькой комнатке с кроватью и умывальником я распаковался, получил указания хозяйки прибыть на ужин к семи вечера и пошел размяться и заодно отправить весточки в Москву и по нескольким здешним адресам, полученным от Савинкова и Муравского. Минут через пять неспешного хода я оказался у ратуши – ничего себе «не в центре», я прошел-то от силы метров пятьсот! Еще через несколько минут и пару вопросов я оказался на почте, заполнил бланки, отбил телеграммы, послал письма и открытки и весьма довольный собой пошел смотреть Швейцарию.

В Швейцарии было тесно.

Весь центр занимал всего километр в длину от озера до вокзала, и примерно столько же поперек, по сути, это и был весь город. Дома с фахверком, узкие улочки, еще не облагороженные массовым строительством ни в югенд-, ни в баухаус-, ни в интернациональном стиле, все еще впереди. Но чисто, ухоженно, удобно, видно, что в эту землю со времен буйных швейцарских наемников и вплоть до сегодняшних дней тишайших цюрихских гномов успели вложить изрядно золота на квадратный метр. Банки и солидные конторы занимали несколько кварталов вокруг ратуши, дальше шли магазинчики, ресторанчики, пивные и разнообразные мастерские. Бродил я до вечера и совсем позабыл про дела и даже про ужин в пансионе – пьяный воздух свободы сыграл с инженером Скамовым злую шутку, так что пришлось перекусить в городе. Нагулялся я изрядно и, глянув лишь пару заявлений, завалился спать, благо уже стемнело. Как оказалось, это было самое правильное решение, а то хрен бы я выспался.

Лето 1898 года

Утром я примчался в контору, даже не закончив завтрак, судорожно сжимая в руке одно из пяти заявлений от студентов Политехникума, и потребовал от Иоганна срочно найти автора. Посыльный отправился по указанному на бумаге адресу, а я не находил себе места два или три часа до появления соискателя. Невысокий молодой человек лет двадцати с высоким лбом, густыми жесткими волосами и каким-то несерьезным пушком на верхней губе, где весь мир привык видеть знаменитые усы, прибыл ближе к полудню.

– Добрый день, я по приглашению герра Скаммо, меня зовут Альберт Эйнштейн.

– Прошу, проходите, – Господи, кто бы знал, чего мне стоило сохранять спокойствие.

Полчаса я излагал ему его будущие обязанности – принять его на работу я решил сразу, как только увидел подпись. В конце концов, если я даже ничего больше тут не сделаю, только поддержу Эйнштейна в его не очень сытой молодости… Кстати, о сытости.

– Альберт, вы любите пиво?

– Эээ… ну да… – почему-то смутился Альберт. – Но больше вино.

– Отлично! – я ободряюще ему кивнул. – Тогда выбирайте место, куда мы пойдем обедать, там и доскажу остальное.

За обедом я окончательно объяснил, что нужно делать, – подавать заявки, получать патенты, оценивать круг заинтересованных компаний, рассылать им письма с предложениями. Короче, поработать патентным коммивояжером, не сходя с места. Предложенная зарплата его устроила – еще бы, я зарядил в полтора раза больше того, чем намеревался, да плюс предложил процент с купленных лицензий. К концу обеда энтузиазм у Альберта заметно вырос, на чем мы в тот день и расстались.

Следующие два дня Иоганн вводил его в курс дел, я добивал несколько привезенных с собой заявок и под конец предложил их на просмотр Эйнштейну. В основном это были разные усовершенствования «вечного пера», сиречь авторучки, о которых я вспомнил при поездке в Питер, – кнопочная и рычажная заправка, прозрачный ободок для того, чтобы видеть уровень чернил, завинчивающийся колпачок с прокладкой, клипса, которой ручка цепляется за карман, и другие мелочи.

– Как вы думаете, кому будут интересны эти патенты?

– Фабер-Кастелли, Кох-и-Нор Хардмут, Пеликан… – после некоторого раздумья выдал Альберт, а я дополнил:

– Паркер в Америке, Ватерман во Франции, англичан тоже забывать не надо. Кстати, об англичанах, как вы думаете, Данхил купит вот этот патент на ветрозащищенную курительную трубку?

– Вещь забавная, но тут судить трудно… – пожал плечами Эйнштейн.

– Ну, я вижу, вы поняли. Занимайтесь, – изобразив доброго дядюшку, я отбыл на почту.

Трудные дороги революционера-подпольщика привели меня в Женеву… – помнится, такими унылыми запевами начинали свои репортажи разъевшиеся на еврохарчах советские журналисты-международники. Но шутки в сторону, я в Женеве и впереди встреча с самим Плехановым. Ленина как философа еще нет, самая крупная фигура в российской социал-демократии – Георгий Валентинович Плеханов. Теоретик, отринувший народничество ради марксизма, переводчик Маркса на русский, один из лидеров Второго Интернационала, обласканный самим Энгельсом. Ух, какая личность! Ленин в двадцатые годы писал, что Плеханов, даже после всех его меньшевистских и оборонческих выкрутасов, – лучшее, что есть в марксистской философии. Сорок три года, юнкерское училище, неоконченный Горный институт, «Земля и Воля», «Черный Передел», первая марксистская группа в России «Освобождение труда». Кроме того, среди молодого поколения социал-демократов Плеханов котировался куда выше своих западных коллег Гэда, Жореса или Лафарга, на верхушке марксистского Олимпа были трое – Бебель, Каутский и Плеханов, причем самым левым был именно Плеханов, яростно критиковавший Каутского за буржуазно-ревизонистское грехопадение.

Дорвавшиеся до заграниц купчики обычно имеют в одежде какую-нибудь несуразность, но шедший в сторону Национального монумента по аллее парка Jardin Anglais был одет вполне аккуратно. Вот черт его знает почему, но русский человек в европах всегда виден за версту – вроде и костюм, каких двенадцать на дюжину, и шляпа, даже усы вразлет ничего особенного на фоне таких же усачей-бородачей не представляют, а поди ж ты… Тип лица, что ли, или выражение – ни разу не промахивался, наших всегда определял безошибочно. Наверное, и меня так же определяют.

Я на всякий случай проверил время – было ровно два пополудни – и приподнял к груди газету Tribune de Geneve, свернутую так, чтобы было видно название.

– Добрый день, – обратился подошедший ко мне на французском, – не подскажете ли ближайший цветочный магазин?

– Могу подсказать, только в Цюрихе, я нездешний, – с грехом пополам выдал я заученную фразу. Н-да, давно собираюсь подналечь на языки.

– Ну и славно, вы инженер Скамов? – перешел на русский визави, сверля меня глазами из-под густых сросшихся бровей.

– Он самый. Жорж, если не ошибаюсь?

Мы раскланялись и не спеша двинулись по другой аллее парка вдоль озера. Первым делом я передал ему три письма из России, которые он мельком просмотрел и убрал в карман пиджака.

– Итак, что вас привело ко мне? – поинтересовался Жорж, а я прямо почувствовал, как на меня смотрят сверху вниз, и внутренне хмыкнул.

М-да, дядя, а ведь ты, похоже, забронзовел там, на своих олимпах. И тон несколько высокомерный, что в сочетании со вбитой в юнкерском училище осанкой производит не слишком приятное впечатление, и это вот «ко мне», не допускающее даже мысли, что можно было ехать к кому-то еще. Чую, попортишь ты мне крови… Ладно, эмоции в сторону, дело прежде всего.

– Полагаю, вы согласитесь, что нашей социал-демократии позарез нужна общероссийская газета? – начал я с главного.

– Безусловно, и острота вопроса только выросла после съезда партии в Минске.

Мне стоило некоторых трудов, чтобы не ляпнуть что-нибудь саркастическое. Смех один, а не съезд – два бунда в три ряда, девять человек на полтораста миллионов населения, все арестованы в течение двух, что ли, последовавших недель.

– Так вот, я прорабатываю проект этого издания. Финансы частично есть, частично известно, откуда их можно получить, техническое обеспечение готовится. Я предлагаю вам принять участие.

– Где вы собираетесь печатать газету? Здесь? В Мюнхене? Или, может быть, в Лондоне или Брюсселе? – как мне показалось, последние слова он произнес с некоторым презрением.

– В России.

– Вот даже как!.. – саркастически воскликнул мой собеседник. – Однако печатание социал-демократической литературы встречает препоны даже здесь, как же вы собираетесь это делать там?

Я спокойно ответил.

– Редакция, естественно, должна находиться вне досягаемости Охранного отделения, то есть где-нибудь в удобном месте в Европе. Туда стекаются материалы, там формируется номер, который затем в готовом виде пересылается в Россию, где будет создано несколько подпольных типографий.

– Несколько, хм… – озадаченно хмыкнул Плеханов. – Но на них же потребуется уйма денег, где вы хотите их достать?

– Во-первых, можно поставить дело так, чтобы типография сама себя кормила. Во-вторых, частично это будут мои средства, я изобретатель и получаю отчисления за патенты, – тут я, конечно, блефовал, но что-то заставляло меня верить, что Альберт наладит работу конторы. – Ну и, в-третьих, привлечь еще несколько лиц, готовых поддержать проект.

– Кого же, если не секрет?

– Например, Струве и Туган-Барановского…

Тут я понял, что ляпнул лишнее, так как Плеханов буквально взвился на дыбы.

– Экономистов? Да вы с ума сошли! – зашипел он. – Может, вы еще дадите им публиковаться в этой вашей газете?

– Разумеется. Нужна максимально широкая платфор…

– Ни в коем случае! – Жорж буквально испепелял меня взглядом. – Они сознательно отказались от революционного марксизма и обретаются в какой-то более низкой, прямо-таки подвальной атмосфере. Фактически они подменяют марксизм буржуазным трейд-юнионизмом, а я знаю всех социал-демократов по духу, по направлению мысли, связанных с революционным учением Маркса и Энгельса, и смею вас уверить, что среди них ваших струве и барановских нет. Они существуют вне всякого касательства к марксизму. А вне – это значит, что они потакают буржуазии.

– Ну-у, так мы далеко не уйдем, – я остановился и чуть было не взял Плеханова за пуговицу на пиджаке. – Дело-то предстоит большое, сложное, одним революционным марксистам его не поднять, поначалу придется привлекать всех, а дальше…

– Я испытываю весьма малое желание знать, что там будет дальше, поскольку очень хорошо знаю этих господ, которые, сражаясь с революционным марксизмом, обслуживают классовые интересы буржуазии… – продолжил гнуть свое Плеханов.

Вот же упертый, ему на блюдечке приносят финансы, организацию, технику, только садись да пиши, а он артачится и в пуризм играет.

– Жорж, а вы знаете, что такое пирамида? – я решил малость сбить его с толку и зайти с другой стороны.

– Разумеется. Но при чем здесь это?

– Очень хорошо, сейчас поясню. Вот скажите, что человеку в первую очередь нужно?

– Еда и кров, говорю как материалист, – Плеханов впервые с начала разговора улыбнулся.

– Именно. Поэтому я предлагаю продолжить наш разговор за обедом в каком-нибудь заведении неподалеку, я приглашаю. А пока мы дойдем туда, расскажите про Союз социал-демократов за границей.

Это была довольно странная организация, в нее входили эмигранты, принимавшие программу группы «Освобождение труда». Издавали они сборники «Работник», статьи Плеханова и Ленина, мартовский съезд признал Союз загранпредставительством партии, но чем дальше, тем больше в ней тон задавали «молодые», новое поколение эсдеков, склонное к экономической борьбе, что невероятно бесило Плеханова. Пока он, негодуя и возмущаясь, рассказывал перипетии отношений внутри малюсенькой эмигрантской группки, мы дошли до симпатичного ресторанчика на улице Итали. Накрахмаленные салфетки, начищенные столовые приборы, сияющие бокалы – это было явно приличное место.

Гарсон в фартуке до земли предложил нам сесть на открытой веранде, но мы предпочли уйти в зал, где было меньше шансов, что нас услышат чужие уши, – заграничная агентура полиции действовала вполне успешно. Я передал меню Плеханову, так как не был уверен в своем французском, в итоге мы заказали местный специалитет, филе дю перш – из выловленного в Женевском озере мелкого окуня. Как поведал гарсон, довольно шустро перешедший на немецкий по моей просьбе, из рыбок предварительно полностью удаляют кости, затем макают в соус из топленого масла, белого вина и лимонного сока и жарят на гриле.

Окуньков подали с поджаристой картошкой и свежими овощами, они оказались чудо как хороши и пошли на ура, мы расправились с ними буквально за пять минут и потом, за бокалом местного Chenin Blanc – того самого, на основе которого был приготовлен соус к рыбе (это была еще одна фишка блюда), – продолжили разговор.

– Мы говорили о материальном базисе, фундаменте, на котором строится вся деятельность. Еда – это физиологические потребности, кров – это потребность в безопасности. Дальше идет потребность в принадлежности к какой-то общности, в уважении товарищей, – я продолжал беспардонно коверкать теорию Абрама Самуиловича Маслова, более известную как «пирамида Маслоу», – потом потребность в познании и, наконец, потребность в самореализации, в достижении своих целей.

– Да, любопытный взгляд, возможно, с точки зрения философского материализма… – протянул Георгий Валентинович, но я остановил его предупреждающе поднятым пальцем и продолжил:

– И немало людей удовлетворяются только первыми уровнями и не занимаются ни познанием, ни самореализацией. Как вы думаете, выйдут ли из таких борцы за дело рабочего класса?

– Разумеется, нет! – с убеждением воскликнул Плеханов. – Сознательный борец непременно должен читать литературу, все время учиться и учить других.

– Во-от, – протянул я. – И получается примерно такая же пирамида – внизу те, кто хочет только спать, есть и напиваться по праздникам, потом те, кто готов к политической борьбе и, наконец, самая малая группа – те, кто ведет остальных за собой. И этой пирамиде соответствуют разные группы марксистов – экономисты это нижний, желудочный уровень, затем революционные социал-демократы и, наконец, группа мыслителей и философов, своего рода самореализация рабочего класса.

Плеханов аж приосанился, поскольку явно решил, что я записал его в третью группу. Впрочем, так оно и было – философ он действительно выдающийся, только вот характер скверный.

– И, если мы хотим революции, мы должны – даже обязаны! – работать не только с идейными пролетариями, но и с теми, кто «жрать-спать-выпить», а для этого экономизм в самый раз, – постарался я еще раз убедить визави.

– Тогда вам лучше сразу обратиться к нашим «молодым» или непосредственно к мадам Катковой с ее мужем, они страсть как любят учить пролетариат бороться за копейку и отрицают революционную составляющую борьбы! – отчеканивая каждое слово и внимательно глядя мне в глаза, сказал Плеханов.

Нет, это что-то особенное, как говорят в Одессе. Вроде умный человек, а стоит сказать «экономизм», как сразу планка падает.

– Революционную составляющую я не отрицаю. Я просто считаю правильным, чтобы каждый занимался тем, что он умеет. Вот вы считаете экономизм врагом и всячески «боретесь» с ним, – я постарался, чтобы моя ирония в интонации дошла до Плеханова. – А ведь через пятьдесят лет никто и не вспомнит суть ваших разногласий, а лет через сто вообще не будут знать, кто такие Каткова или Струве. И мне кажется, что лучше рассматривать экономизм не как врага, а как инструмент, который мы можем использовать. Давайте все-таки попробуем, а?

Все-таки идеологический пуризм – страшная вещь, Плеханов мигом преобразился, грудь его выгнулась, глаза метнули огонь и из ноздрей, как мне показалось, повалил дым. Усы угрожающе поднялись чуть ли не до середины лба.

– Я занят по горло партийной и литературной работой. Я не имею ни времени, ни права заниматься пустяками, браться за то, что иным людям может казаться каким-то новым откровением, а в действительности является обыкновенной мелкобуржуазной возней. На этом и закончим наш разговор.

Мы завершили обед в молчании и разошлись, разве что условились, что встретимся завтра и я заберу письма в Россию. Хорошо хоть руку подал на прощание.

– Черт вас дергал за язык! К чему это было злить Плеханова, подсовывая ему этих клятых экономистов! Теперь, поверьте мне, он возьмет вас на мушку, он непременно найдет у вас какие-нибудь вредные ереси, – выговаривал мне Бонч-Бруевич.

Владимир Дмитриевич, даром что был молод, к «молодым» не относился. Ему тоже досталось несколько писем и рассказ об общении с Жоржем, приведший его в такое возбуждение. Хотя идея общей газеты ему понравилась, и он обещал свою помощь при закупке полиграфического оборудования и, что самое важное, связать меня с Лениным, который пока находился в сибирской ссылке. Но вот перед Георгием Валентиновичем он буквально трепетал.

– Нет, возражать ему никак нельзя, это выводит его из себя, и он сейчас же переходит на личности!

Ладно, первый блин комом, будем капать на мозг, но я уже был уверен, что с Плехановым каши не сваришь, и эта уверенность лишь окрепла на следующий день, когда мы опять встретились. На этот раз он был в сопровождении не очень опрятной маленькой старушки в разбитых башмаках. Это была тетка – Вера Ивановна Засулич, которая, невзирая на свой внешний вид и торчащие из-под шляпки пряди, показалась мне куда разумнее Плеханова. Тот сухо передал мне письма и уже собирался откланяться, как Засулич попросила еще раз изложить мои предложения, что я и сделал. Плеханов морщился, хмыкал, но некоторое время слушал, не перебивая, в основном благодаря Вере Ивановне, которая держала его под руку и время от времени сжимала ее.

– Я исхожу из того, что, невзирая на оппортунистическую и ревизионистскую суть экономизма (которую, кстати, осуждаю так же решительно, как и вы, Жорж), совместная низовая работа с экономистами возможна, более того, через нее мы можем привлечь к общему делу непосредственных практиков движения, прежде всего самих рабочих, вполне готовых драться за трейд-юнионы, но пока не готовых перейти к политической борьбе.

– Другими словами, вы допускаете мирный исход спора с «молодыми», – наконец не выдержал и саркастически произнес Плеханов. – Никогда этот ваш проект не будет для меня приемлемым. Моя позиция в данном вопросе постоянна и неизменна!

– Жорж, – я отважился на еще одну попытку, – понятно, что мы сегодня не договоримся. Но напоследок я прошу вас подумать вот о чем. Вы вводите в оборот очень опасную практику «борьбы до победного конца» в идейных вопросах, которые никому, кроме двух-трех десятков человек, не интересны. Вы будете постоянно размежевываться с теми, кто вполне мог быть вашим союзником, и тем самым будете ослаблять движение, хотя ничто не мешает нам идти к социализму врозь, но бить царизм вместе. И рано или поздно вы разойдетесь по идейным соображениям и с друзьями. И начнут копиться личные обиды, которые никак не нужны в предстоящем пути. А потом, когда мы совершим революцию, эта практика приведет к чисткам среди бывших товарищей, которых кто-нибудь объявит «ревизионистами», «оппортунистами» или «приспешниками буржуазии». Более того, под этот молот попадут и честные рядовые бойцы, не слишком разбирающиеся в теории. Поэтому я твердо считаю, что нам необходима другая практика – постоянного сотрудничества. Да, не по всем вопросам можно сотрудничать, но по большинству-то можно! И газета, как средство объединения, нам нужна позарез.

– Никогда! – набычился Плеханов.

– Ну, то есть вы отказываетесь и оставляете газету на откуп экономистам?

Плеханов молча поклонился, развернулся и пошел в сторону, так что расстались мы недовольные друг другом, и даже присутствие Засулич ничего не исправило.

На ум неожиданно пришла строчка из Венички Ерофеева «Ты блестящий теоретик, Вадим, твои тезисы мы прибили к нашим сердцам, но как доходит до дела, ты говно говном!» – и я горько усмехнулся. Ну что же, флаг в руки, Георгий Валентинович, оставайтесь главным философом партии, блюстителем ее идеологической чистоты, а дело делать придется без вас. И ведь что характерно, эти белые одежды не помешают Плеханову шарахаться от большевиков к меньшевикам, а потом вообще к оборонцам, и получится из него через двадцать лет, несмотря на все его заслуги, свадебный генерал, эдакий социалистический Киса Воробьянинов – «гигант марксистской мысли, отец русской социал-демократии и особа, приближенная к Энгельсу». И совсем уж в духе шуток, которые так любит история, в его родной Гудаловке под Липецком, переименованной потом в Плеханово, расположится областная психиатрическая больница. И его земляки будут говорить: «Попал в Плеханово…»

Осень – зима 1898 года

Жизнь у дядьки задавалась так себе – и своих детей было семеро, и жена его, неразговорчивая худая баба, не шибко рада была. Дядька Василий, похоже, ее побаивался и потому старался почаще бывать в отлучках – ходил с мужиками в разные строительные артели и в уезде, и в губернии. Сам же Митяй держался от тетки подальше, уж больно она в неизменном своем черном платке была похожа на тех монашек, но кормила наравне со своими и то слава богу.

Летом же совсем хорошо – то наезжал дядька и забирал Митяя с собой в артель, на побегушки, а коли оставлял в деревне, то ходил Митяй за стадом подпаском, а на воле деревенскому мальчишке сколько всего найти и съесть можно! И грибов в лесу, и рогоза у речки надергать, а потом запечь корневища, да и порыбалить в той же речке!

Осенью же мужики с промыслов возвращались и всю зиму кустарничали, делали на продажу всякую домашнюю утварь, пока бабы ткали рогожи. Со школой пришлось распрощаться – и далеко, и своих четверо учатся, пятого не потянуть.

Ближе к зиме к соседу приехал студент из самой Москвы, долго говорил с Василием и с мужиками насчет сельской артели, да только не вышло у него ничего, земля вокруг была тощая, болотистая, сеять хлеб никакого смысла не было, все давно уже почти поголовно в отходчиках были, оставляя сеять коноплю и вообще заниматься сельским трудом жен и детишек.

На Рождество, отстояв всенощную, Митяй было собрался с двоюродными идти по домам Христа славить – петь тропари да кондаки, за что хозяева одаривали, где пирогом, а где и пятаком, да только не взяли его, уж больно ветхая одежонка была, а христославы наряжались в самолучшее. Тетка не пожалела своим достать из сундука заветный расписной платок и вышитые кушаки, а Митяю пришлось сидеть дома и тихонько молиться, чтобы у него когда-нибудь появилась настоящая семья, которую он будет любить и где будут любить его самого.

На четвертый день святок к ним заехал мамкин и дядьки Василия младший брат Никита, работавший в самой Москве на кирпичном заводе. Был он молод, покамест не женат и привез последние новости о семье – хорошей было то, что по осени Матрену сосватали, и весной, на Красную Горку, будет свадьба. Митяй даже зажмурился, представив, как он будет там плясать, но в ушах завыли противные черницы, и он поскорее отбросил эти мысли. Накормят – и слава богу. А вот о Дашке новости были плохие, Никита видел ее поначалу пару раз за портновским делом, потом та самая старушка стала отговариваться от встреч, и вот уже год о сестре ни слуху, ни духу, дядька считал, что она померла.

Братья выпили за помин ее души, и захмелевший Василий начал выговаривать Никите о том, что городские все такие, а хуже всего господа, дескать, поманят калачом, а потом бросят или выгонят. Брат ему кое-где поддакивал, но, когда Василий перешел от десятников и подрядчиков к анженерам, неожиданно встрепенулся и возразил:

– У нас на кирпичном прошлый год стачка была, конные жандармы всех плетками отлупцевали, человек двадцать заарестовали, потом пятерых в ссылку наладили, так, когда замятня была, мимо шел инженер с соседнего завода. Так он кинулся баб от жандармов защищать! Трех с коней свалил, пока его шашкой по голове не успокоили.

– Зарубили??? – вскинулся Василий.

– Не, плашмя, дух вышибли.

– Их ты… да. Хорошие люди везде бывают.

За это и выпили, а Митька на полатях повернулся носом к стенке и заснул, замечтавшись о хороших людях и своей семье.

Сентябрь 1898 года

В Цюрихе меня ждал радостный Хаген, с которого Эйнштейн успел снять воз непонятной полицейскому работы, систематизированные Альбертом по рубрикам названия фирм – возможных наших клиентов, счет за рассылку первых ста рекламных писем, который я с чистой душой оплатил. Ну и билет до Вильгельмсхафена – меня ждала встреча с Францем Кульманом, к которому я отправился, уверившись, что теперь мои доходы пойдут в гору.

Поездка получилась короткая, по-настоящему деловая – Франц, хоть и был молод, соображал отлично и деловую хватку имел отменную. Патент на чертежный стол он буквально обнюхал, вчитываясь в каждую букву, сразу понял, какие перспективы за ним стоят, и приготовился биться со мной за каждый пфенниг. Но тут он жестоко обломался – я, наверное, кое-где циничная сволочь, но брать деньги с настоящего автора изобретения было как-то слишком. Потому я широким жестом отдал патент в бесплатное и бессрочное пользование во всем мире. Оговорив при этом право российских компаний выпускать кульманы для внутреннего пользования, а коли они вдруг захотят немецкого качества, то поставок по себестоимости, но без реэкспорта или перепродажи. Прикинув, что российский рынок составит вряд ли даже сотую часть от европейского, Кульман легко согласился. Мы составили договор у нотариуса, подписались, отметили это дело в приятном рыбном ресторанчике, и я убыл ночным поездом в Берлин и далее на Москву.

Пограничный контроль с американским паспортом прошел на ура – зашли, спросили, поклонились, ушли. До Маяковского с его «глазами доброго дядю выев, не переставая кланяться, берут, как будто берут чаевые, паспорт американца» было еще далеко, но все равно гражданин любой из великих держав, к которым относилась и САСШ, мог свободно путешествовать по миру практически без виз и прочей мороки.

И поехали через границу письма эмигрантов, запрещенные газеты да журналы, зарытые между чертежами и пояснительными записками, а мы с очередным попутчиком продолжили вагонные споры, начатые обсуждением перипетий кампании лорда Китченера в Судане. Пока поезд шел по российской территории, коллежский советник Министерства иностранных дел (чин немалый, на военный лад – полковник) взялся рассказывать мне о перспективах политики на Балканах и о том, что там непременно нужно учредить военный союз под эгидой России. Видимо, эта идея вызревала в недрах министерства не один год – в реале Балканская лига была создана за пару лет до Первой мировой войны, успела вломить Турции, развалиться и передраться между собой.

Примерно в таком духе я и оппонировал, упирая на то, что в балканском котле сам черт ногу сломит, что каждый тамошний народ имеет по десять тыщ претензий к соседям, и зачастую претензий весьма серьезных, что столетия непрерывных войн и османского владычества начисто убили там возможности для этнического и политического диалога и что под этот котел будут подбрасывать дровишки не только враждебная нам Австро-Венгрия, но даже и союзные французы. А если учесть, что тамошние экономические позиции России куда как слабее остальных великих держав, даже Италии, то создание прочного союза представляется мне невозможным.

Сосед приводил в доказательство какие-то трактаты, соглашения и другие официальные бумаги, но, когда и кого останавливали договора, не подкрепленные силой? Мы так и не пришли к общему мнению и расстались уже в Москве в некотором обалдении, он от моего, как он называл, «политического цинизма», а я от наивности мидовца, хотя, казалось бы, все должно быть ровно наоборот.

Дома все было хорошо – к моему приезду Марта отдраила квартиру, надоконные перемычки начали свое победоносное шествие, все товарищи были на свободе и активно работали – не зря я вывалил на Савинкова все свои познания о проверках персонала, без которых нашу фирму в девяностые просто сожрали бы. Плюс изрядную часть того, что я знал о методах конспирации из фильмов и книг – мы с Серегой носились с идеей «марксистской партии» как раз с конца восьмидесятых, когда издавать стали буквально все, вплоть до секретных инструкций и внутренних сборников КГБ.

Первым делом я отправил через Бориса письмо Наташе, в котором постарался успокоить и объяснить, что нисколько ее не виню, что жизнь не кончается и что мы обязательно еще встретимся. Затем кинулся разбирать накопившуюся почту, среди которой нашел и записку от Собко, ему я и позвонил из конторы Бари по новомодному телефону. Василий Петрович сообщил, что в Москве проездом некий молодой коллега, работавший на строительстве Великого Сибирского пути, и хорошо бы с ним переговорить и, коли потребуется, внести в проект поправки по результатам общения с практиком. Порешили встретиться вечером, в Художественном кружке.

Приехал я на Воздвиженку заранее в надежде сыграть разок-другой в шахматы, но постоянных моих партнеров еще не было, и компанию мне составил молодой человек лет тридцати. Был он на редкость хорошо одет – галстук в тон костюму и рубашке, даже заколка в галстуке сидела как-то франтовски. Играть было трудно, у соперника были оттопыренные острые, почти эльфийские уши, и мне приходилось все время себя сдерживать, чтобы не хихикать, отчего ходу на десятом я попал в неприятное положение и надолго задумался, по привычке начав бубнить какую-то мелодию.

Выбубнив более-менее анализ позиции, я двинул пешку и поднял взгляд. Щеголь глядел на меня круглыми глазами, но тут же спохватился, вернулся к партии и сделал, как мне показалось, первый попавшийся ход – ошибочный, на мое счастье. Интересно, что его так ошарашило? Я ответил слоном и, пока противник задумался, встал, прошелся по комнате и огляделся, но за моим креслом тоже не было ничего особенно выдающегося.

– А, вот вы где! – раздалось от дверей, проем которых почти целиком занял Собко.

Я было собрался извиниться и сдать партию, но партнер тоже встал и двинулся навстречу Собко.

– Вы уже познакомились?

Мы синхронно переглянулись и отрицательно помотали головами.

– Как дети малые, ничего сами не могут, – хмыкнул инженер и представил нас. – Михаил Дмитриевич Скамов, изобретатель путеукладчика. Леонид Борисович Красин, мастер-путеец.

Красин??? Я чуть было не подпрыгнул на месте – это ж какая удача! Это ровно тот человек, который и нужен! Но пришлось взять себя в руки и сделать вид, что я как-то участвую в происходящем разговоре, а самому судорожно соображать, как бы его заполучить. Партийную кличку Красина я помню, «Никитич», но черт его знает, может, он ей еще не пользуется, да и вывалить такое в лоб никак невозможно, тут же заподозрит. Черт, черт, черт, никак его нельзя упускать! Что же делать? Сейчас ничего не получится, надо тет-а-тет. Ладно, набьюсь потом прогуляться, глядишь, что-нибудь и придумаю…

А Собко со своими шутками-прибаутками изложил наши проекты, вытряс из Леонида его соображения, не переставая всячески рекламировать машину, автосцепку и меня как непризнанного гения железнодорожного строительства и даже человека крайне передовых взглядов, не убоявшегося вступить в схватку с жандармами, от чего я вяло отбрехивался. Но по разговору выходило, что, запусти путеукладчики в течение года, сроки завершения Транссиба можно будет существенно приблизить. Красин дал пару ценных замечаний, обещал в следующий приезд в Москву (он разрывался между Харьковом, где доучивался в университете, и работой топографом или мастером на разных дорогах) более подробно ознакомиться с чертежами, и мы разошлись. Вернее, ушел только Собко, а мы двинулись к Александровскому саду и далее вдоль него, к Большой Московской гостинице на Охотном ряду.

– Скажите, Михаил Дмитриевич, а что за мелодию вы напевали за шахматной доской? – после нескольких дежурных фраз о погоде и работе обратился ко мне Красин.

– Знаете, я сильно задумался и делал это машинально, может, вы напомните?

В ответ Красин воспроизвел несколько тактов… «Варшавянки».

Да что же это такое, а? Следишь за речью, не дай бог оговориться словцом из будущего или брякнуть неиспользуемый ныне термин, а стоит чуть ослабить вожжи, все само лезет из подсознания! Вот интересно, а, играя с Зубатовым, я тоже «Вихри враждебные» мурлыкаю?

Хотя… может, оно и к лучшему и этот шанс надо использовать…

– А, это моя любимая песня. Haydi barikata, haydi barikata, ekmek, adalet ve ozgurluk icin, – напел я вариант прикольной группы Bandista.

– Это, простите, на каком языке?

– На турецком. А вот на испанском: Alza la bandera revolucionaria Que del triunfo sin cesar nos lleva en pos.

Даже не зная турецкого, Леонид уж точно определил слово «баррикада», а уж французский-то он знал наверняка, так что и «бандера» и «революсьонарья» пошли прямо в цель.

Но я решил дожать:

– Могу и на русском. А могу вот еще что:

Вставай, проклятьем заклейменный

Весь мир голодных и рабов!

Кипит наш разум возмущенный

И в смертный бой вести готов.

Красин остановился, как обухом прибитый, и неудивительно, – «Интернационал», разумеется, был известен, но только на французском или там немецком, русского перевода еще не существовало! Но Леонид довольно быстро справился и жадно спросил:

– А дальше?

– А дальше только припев, больше пока не переведено. Этим занимается один юноша в Париже, но небыстро, очень небыстро, глядишь, через годик и закончит, – хватит с меня «Елочки», не хочу больше песни тырить. И я продолжил:

Это есть наш последний

И решительный бой,

С Интернационалом

Воспрянет род людской!

– Вы социалист? – как в омут, бросился Красин.

– Да. Рекомендательных писем от Плеханова или Засулич предоставить не могу, но я с ними недавно встречался в Женеве.

– В Женеве? До или после убийства Елизаветы Баварской?

– За пару недель до, вовремя успел уехать – полиция перетрясла всех известных им левых, досталось и Георгию Валентиновичу с Верой Ивановной. А вы, как я полагаю, оказались в Иркутске не по своей воле, так?

– Да, там целая история, тянется уже семь лет, – подтвердил Леонид.

В тот вечер мы толком не договорили и разошлись, условившись непременно встретиться в следующий приезд Красина в Москву через пару недель. За это время я дернул Савинкова и нескольких других ребят разузнать о Красине – строго говоря, мне это было совершенно не нужно, биографию Никитича я вполне помнил, мне было нужно, чтобы информация о том, что я навожу справки, дошла до объекта моего интереса.

Тем временем шли и рутинные дела – зубатовские «профсоюзы» уже действовали на семи заводах, но пока тихо, занимаясь в основном самообразованием. Я нацелил на них Тулупова с Муравским, посоветовал подбросить литературы и кого-нибудь из толковых ребят, чтобы аккуратно двигать рабочих в нужную сторону. За дело взялся Исай – как по мне, лучше кандидатуры и не найти, свой, из рабочих, за словом в карман не лезет, задачу понимает и пока никакую политику (во всяком случае, в открытую) туда тащить не будет.

Группа Савелия Губарева надыбала пять деревень, годных под стартовые площадки для колхозного движения, из них я выбрал одну, наиболее интересную – относительно близко к Москве, никакая урожайность, хотя петровцы клятвенно заверили, что ее при правильной агротехнике можно поднять втрое, и, что самое главное, там жила родня сразу аж двух студентов-землеведов. Мы решили готовить встречу с «крестьянским активом» как можно скорее, лучше всего в Можайске, самом ближнем городе.

* * *

Палка просвистела у самого носа, я едва успел отшатнуться, нападавший был на полголовы выше и длиннее руками. Еще хуже было, что он был сильно моложе и атаковал в таком темпе, который я долго не выдержу, дыхалка уже не та. Я кое-как отмахивался, стараясь держать дистанцию, но все равно успел пару раз вскользь получить по бокам, когда понял, что терять нечего и надо атаковать самому – пан или пропал. Трость с сухим треском встретила палку и сбила ее в сторону, я шагнул вперед, переходя в замах, как внезапно ощутил сильный толчок в живот. В глазах померкло, и я, продолжая двигаться по инерции, рухнул в пустоту, где только что стоял противник.

– Михал Дмитрич, вы в порядке?

Сознание вернулось, надо мной стояли обеспокоенный тренер Ольшаник и успевший снять фехтовальную маску Муравский.

– Да, вроде бы все хорошо, только отдышаться.

– Ну я же сколько вам говорил, держите дистанцию, атакуйте, только если уверены! – страдальчески причитал Коля.

– Ничего, злее буду, – попытка улыбнуться заставила опять скрючиться и восстанавливать дыхалку молча.

Зал Русского гимнастического общества, в котором мы время от времени лупили друг друга палками, располагался в Ваганьковском переулке между Знаменкой и Воздвиженкой, где в мое время стояли корпуса библиотеки имени Ленина. А переулок назывался улицей Маркса-Энгельса, видимо, для полного комплекта основоположников. Муравский оказался неплохим рукопашником, ходившим даже в стеношные бои, и давним членом РГО, в котором, невзирая на громкие имена основателей, а точнее спонсоров – Щукиных, Морозовых, Шустовых, – основной «рабочий» костяк составляла публика вполне демократическая. Коля вообще был находкой во многих смыслах, с ним, что называется, можно было пойти в разведку, один недостаток – слишком влюбчив, появление в кругу передовой молодежи каждой новой барышни означало новые восторги или страдания, в зависимости от развития отношений.

– Все в поржадку? Ниц неболи? – тренер был чехом и, когда волновался, перескакивал с русского на чешский.

– Ничего страшного, спасибо, – мне помогли подняться и повели в раздевалку, куда Ольшаник принес свинцовую примочку и бинты, так что через полчаса я стал вполне дееспособен.

– Франц, а почему вы не используете тренажеры? И штанги у вас литые, без сменных дисков… – Оба уставились на меня, опять, что ли, я с анахронизмами влез?

– Аппараты у нас есть, вы же видите, – постарался объяснить чех.

Ну да, шведская стенка и канаты как вершина физкультуры девятнадцатого века. Ладно, где мой портфель-бумага-карандаш, сейчас набросаю. Мы перешли в комнату совета общества, где в ходе моих почеркушек выяснилось, что концепция тренажеров с переменным весом или типом нагрузки была новшеством, равно как и конструкция штанги с грифом и сменными дисками стандартного веса. Ну что же, только к лучшему – надо сесть и вспомнить фитнес-клубы, где я занимался, и вуаля, у нас еще десяток патентов. К разговору подключилось еще несколько членов, по ходу дела выяснилось, что РГО пытается взять в аренду Патриарший пруд для устройства на нем катка. А вот интересно, с моими детскими занятиями я ведь тут буду чемпионом среди фигуристов? Видел я ролики, как катались в десятых годах – младшая ясельная группа, ей-богу.

Вторую встречу с Красиным мы решили провести в отдельном кабинете у знаменитого Тестова – полтора солидных инженера, почему бы и нет. С едой решили не заморачиваться, заказали, чем был славен трактир, то бишь раковый суп да телятину, запивали тоже без изысков, вином.

Говорили мы, естественно, не о путеукладчике. Обоюдное наведение справок не осталось незамеченным – за последние недели Савинков и Муравский, каждый по своим каналам, отследили интерес Красина к моей персоне.

Так что мы начали без экивоков. Я изложил свои соображения насчет широкого фронта и специализированных групп и организаций, а потом, уже за десертом в виде гурьевской каши, я перешел к делу.

– У меня, Леонид Борисович, есть предложение, от которого вы не сможете отказаться.

– Вот даже как, не смогу? – весело спросил Никитич. – Ну-с, слушаю.

– Вы про Омдурманскую баталию слышали? – начал я издалека.

– Да, в газетах читал.

– Помните, каково было соотношение сил?

– Ммм… дервишей вчетверо или впятеро больше, чем англичан и египтян, но может, они привирают?

– Не думаю. Сто тысяч, суданцы поставили на карту все. У англичан – двадцать пять, из них две трети египтяне. Так вот, заметили, за счет чего англичане эдакое превосходство не только нивелировали, но и подавили?

– Артиллерия и пароходы?

– Whatever happens, we have got the Maxim gun, and they have not, – процитировал я известный английский стих, написанный как раз по случаю этого сражения в Судане. – Сорок пулеметов оказались важнее лишних семидесяти тысяч воинов. Смею вас заверить, мы наблюдаем рождение нового короля на поле боя и не далее, чем через год пулеметы снова начнут стрелять в Африке, на этот раз в Трансваале.

– А, мне рассказывали про эти ваши военные прогнозы! И что испано-американская война сбылась точно по сказанному, и что в Китае бузят эти их «боксеры», – заинтересованно кивнул Красин.

– Повторюсь, по всем признакам, война Англии с бурами начнется через год. Буры хорошие наездники и стрелки, но совсем не солдаты. И командовать ими будут местные политики, главы семей, в жизни не читавшие ничего, кроме Библии. То есть ни дисциплины, ни стратегии. Они бросятся на ближайшие цели, на английские городки у границ, и этой ситуацией надо непременно воспользоваться и организовать экспроприацию.

– В имеете в виду трансваальское золото? Оно же тяжелое, сколько можно унести, ну пуд, ну два… – удивился Красин.

– Нет, английские алмазы. В Кимберли.

– Однако! – Леонид даже отшатнулся.

– Городок стоит на железной дороге, идущей вдоль границы, буры дорогу непременно перережут и возьмут его в осаду. Англичане в обороне весьма упорны, тем более это вотчина Сесила Родса, он добьется, чтобы британские войска пошли туда в первую очередь. В общем, будет пара-тройка месяцев боевых действий, в течение которых можно попробовать вытащить десяток-другой фунтов алмазов.

Красин прищурился, что-то посчитал в уме, после чего снова повернулся ко мне с распахнутыми глазами.

– Это… это же миллионы фунтов стерлингов!

– Да хотя бы полмиллиона. Вы представляете, что можно сделать с такими деньгами?

– Купить оружие! Много оружия! – тут же предложил Никитич.

«Мелко, Хоботов!» – чуть было не сорвалось у меня.

– Оружие – это так, на сладкое. Можно организовать школы за границами, можно создать политический Красный Крест, можно наводнить Россию печатной техникой, можно столько, что дух захватывает.

– Да-а… – мечтательно протянул Красин, – это было бы замечательно. Но как?

– Вот этим вопросом я и предлагаю вам заняться – взять на себя техническую часть. Руководитель у группы уже есть, я вас познакомлю, очень способный молодой человек. Кандидаты тоже подобраны, там есть двое подрывников и даже студенты горного, осталось их прогнать через проверки и ехать, как можно скорее ехать. На месте, например, поступить на работу на шахты, вжиться в обстановку, осмотреться, составить план, потренироваться, продумать маскировку, пути отхода. Можно привлечь ирландцев из тех, кто сильно не любит англичан. На горных работах используют динамит – получить к нему доступ, понемногу собрать запас. Потом дождаться подходящего момента – я бы заложил несколько мин у хранилища и взорвал их при обстреле города бурами. Ну и вывезти, что еще сложнее.

– Но это же авантюра!

– Авантюра – это провозглашать партию, не имея толком ни финансов, ни связи, ни структуры, ни технических возможностей, – отрезал я.

И Леониду пришлось согласиться, о печальном исходе исторического «Первого съезда РСДРП» знали все заинтересованные лица.

– А здесь пока что разведка. Может, вы на месте увидите, что добыть эти алмазы невозможно в принципе, ну, тогда, скажем, подадитесь добровольцами к бурам.

Красин вертел в руках бокал, следя за отблесками рубиновой жидкости.

– Повоевать против «англичанки, которая гадит»? Неплохая перспектива…

– Ну а что? Деньги есть, снаряжение закупим, какое надо, разве что без оружия – там его будет завались. На крайний случай повоюете, научитесь стрелять из пулеметов, посмотрите африканскую экзотику за мой счет и вернетесь. А может, наоборот, придумаете план, как вытащить побольше.

Главное – не жадничать, даже если придется бросить девять десятых добытого, остальное все равно окупит. Ну как, беретесь? – я поднял бокал с вином. Черт, дежавю какое-то, уламывал Савинкова, теперь Никитича…

В глазах у Красина зажглись лихие огоньки. Он, кажется, уже представлял себе многотысячную партию с десятками типографий и сотнями боевиков.

– Черт с вами, берусь!

Осень 1898 года

Осенний Можайск не портила даже непролазная грязь, в которую Савелий Губарев, его сотоварищ Митя Рюмкин и я вляпались, едва сойдя с поезда. Листопад вообще прекрасное время, а уж в России, да еще в самых красивых местах Подмосковья…

Лужи кое-где прихватывал ледок, но все кругом было засыпано красно-желтым покрывалом листьев, звонкую осеннюю тишину не портили ни крики возчиков, ни вопли вездесущих мальчишек.

Приехали мы натурально устраивать заговор – негласную встречу с «сельским активом» деревни Кузякино с целью организации колхоза, потому как вываливать все разом на сходе значило убить идею о крестьянскую неповоротливость и консерватизм.

Загребая ногами месиво, которое по ошибке именовалось тут улицей, мы за полчаса доковыляли от станции до краснокирпичной Иоакимовской церкви, в переулках за которой, почти на самом берегу Можайки, жила вдовая Митина тетка, согласившаяся за небольшую плату принять и накормить нашу сходку.

Каменные дома, стоявшие на Московской, сменялись солидными деревянными, тоже под железом, за ними шли уже крытые дранкой, а на другом берегу кое-где виднелись и соломенные крыши, зачастую с жердями поверху. И на всех – резные наличники и коньки, где-то явно «заказные», а где-то сделанные для себя, для души.

Теткин дом выглядел прилично, но уже появились первые отметины непростой безмужней жизни – и покосившаяся завалинка, и пару венцов стоило бы поменять, и некоторое неустройство внутри, несмотря на такие «богатые» вещи, как часы с кукушкой и крашеная железная кровать с пружинной сеткой.

Крестьян пришло четверо. Да все в парадно-выходном виде, никаких лаптей, справные сапоги, обильно умащенные дегтем, да почти новые армяки. У одного так вообще плисовые штаны в полоску и тулуп. Расчесанные на пробор волосья, бороды лопатами, но не запущенные, а стриженые. В общем, вида вполне благообразного. Как выяснилось, утром они приехали на рынок, потом зашли в церковь и только потом сюда – ну чисто конспираторы!

Поклоны бить не стали, так, перекрестились на образа да слегка обозначили приветствие наклоном головы и молча застыли на пороге, с вопросом в глазах: какого хрена тебя надо, анженер? Ежели объегорить собрался, даже не думай, мы сами с усами.

Впрочем, настороженность слегка растаяла при виде накрытого просто, но обильно стола – гречишные блины, к ним заедки, грибочки-соленья, селедка, да вареная картошка в роскошном черном чугунке, пироги, да еще мы выставили два штофа водки. А еще больше мужикам понравилось, когда я поздоровался с каждым за руку и, не чинясь, пригласил рассаживаться.

Мы не торопясь разлили по первой, чокнулись сверкающими гранеными рюмками, выпили за знакомство и обстоятельно закусили. Мужики ели несуетливо, старательно показывая, что не голодны, но выставленное угощение уважают. Еще бы, городские настоящей «смирновской» привезли, сам американский инженер за руку поздоровался и за стол с ними сесть не побрезговал.

После второй, когда все немного насытились, перешли к делу. Мы-то все обговорили заранее, и я отдал инициативу в разговоре молодежи.

– Сколько в лучшие годы урожай снимаете? – начал Савелий.

– Сам-шесть, – ответил Никифор Рюмкин, двоюродный дядька Мити и старший из кузякинцев.

– Ой, не привирай, Василич, сам-пять, да и то только раз на моей памяти было, – тут же поправил его мелкий и шебутной Давид, тоже Рюмкин.

– Ну сам-пять, – степенно согласился Никифор, – но бывало и сам-шесть.

– А сколько в образцовом хозяйстве у Мекков снимают? – продолжил Губанов.

– Сам-пятнадцать, – завистливо сказал третий из мужиков, Василий Баландин, – ну так у него и сеялки, и плуги немецкие, и кони, нашим не чета.

– А земли сколько у каждого?

Это был больной вопрос. Три десятины ни разу не чернозема на семью – и вертись, как хочешь. И вертелись – уходили в города на заработки, занимались ремеслами, землепашествуя лишь по необходимости.

– Десятины по три, некоторые еще пару-тройку в аренду берут.

– А почему так получается, что с одной вроде бы земли у вас еле-еле сам-пять, а рядом – сам-пятнадцать? – я решил, что хватит ходить вокруг да около. – Причем не только здесь, вон, на Волге точно так же, у наших сам-десять, а у немцев-колонистов – сам-тридцать!

– Так то немцы! – дружно загалдели сельские. – Оне все по порядку делают! У них агроном же! Наделы большие, чересполосицы нет.

В голосах сквозило неподдельное возмущение и искренняя зависть.

– А что вам мешает? – гнул в нужную сторону Савелий.

– Эка, сказанул. У нас-то полоски по десятине в лучшем случае, да каждый сам себе на уме, – возразил четвертый, самый мрачный из всех, Павел Свинцов.

– А если объединить и обрабатывать сообща?

– Так передеремся же! – хмыкнул Свинцов. – Оно завсегда так случается. Каждый же свое гнуть будет! И агронома у нас нету!

Савелий с легкой насмешкой поинтересовался у него:

– И что, выходит, вас силком к собственному довольству тащить надо?

Мужики насупились и замолкли, Никифор помял бороду и наконец выдал:

– Нда, выходит, что без начальника никак…

– Мужики, а вот послушайте, что я вам предложу, – влез в разговор и я, отставив тарелку с дымящейся вареной картошкой и показывая на Митю. – Вот вам сидит целый агроном в начальники. Это раз. Вы собираетесь в артель. Это два. Выкупные платежи я беру на себя, но только если вы Дмитрия слушаться будете и никакого раздрая у вас не будет. Это три. Мы считаем, что сам-шесть можно получить уже в первый год, на это и рассчитывать будем. Это четыре.

– А непогода? А вымерзнет или градом побьет? – загалдели кузякинцы.

– Все, что недоберете до сам-шесть, я возмещу. И вообще все возможные убытки и протори в этот год я беру на себя, но за это чтоб слушались как отца родного и никакого своеволия. Еще раза два в месяц будет приезжать ветеринар, смотреть за вашей живностью.

– Че, такой же молодой? Да что он знает? – фыркнул Павел.

– Знает-знает. А чего не знает, у своих учителей спросит.

Кузякинцы замолчали. Видимо, в головах крестьян начали крутиться колесики и щелкать счеты – при таком урожае можно вздохнуть, да еще если выкупные не платить…

– Не, не выйдет, – после раздумья высказался Никифор Рюмкин.

– Почему же?

– Да кулаки наши не допустят, чтобы мы из ярма вылезли. Как начнем выбираться, сразу должок предъявят – и все, поминай как звали, – с этих слов Синцов, у которого были свои счеты с деревенской «элитой», еще больше помрачнел и начал ковырять блин вилкой.

– И много деревня должна?

– Ну… я три рубля, да Никифор пять, Давид, ты сколько? Тоже пять? – долгов Павел насчитал рублей сто пятьдесят на всю деревню.

– Ладно, выкуплю я эти долги, – даже без патентных доходов такое я потянуть смогу.

В глазах мужиков плеснулось недоверие. Еще бы, что-то дядя слишком добрый, не иначе облапошить собрался. Был бы я посторонним, послали бы на хрен и все, но за меня были свой для мужиков Митя и несбыточная мечта вырваться из нищей жизни. Так что спросили они почти в один голос:

– А тебе, анженер, зачем это надо?

Выкладывать идеологически верную причину о создании строя цивилизованных кооператоров было явно неуместно, поэтому пришлось озвучить более приземленную версию.

– Дело затеваю в Москве, большое, для него продовольствие нужно. На перекупов надежды нет, в любой момент могут цены вздуть или продать на сторону.

– Так купи землицу, да и дело с концом!

– Я американец, мне не продадут, нельзя. Вот и приходится придумывать, как вывернуться. Артель же – нам всем выгодна. Вам жизнь без долгов, мне поставки продовольствия.

– Хм… а барин что скажет, его же землю арендуем? – продолжал выискивать подводные камни Павел.

– Николай Карлович? Я говорил с ним, он мешать не будет, напротив, если у нас получится, он такие артели у себя будет делать – своих путейцев кормить.

С фон Мекком я действительно говорил про кооператив, как только стало ясно, что земля вокруг Кузякино – его и племянника Владимира. С последним, художником-любителем, я пару раз встречался в Литературном кружке, а вот встречу с дядей мне организовал Собко, который, кажется, лично знал всех железнодорожников в стране. Ну, во всяком случае, председателя правления Московско-Казанской дороги он знал точно. Николай Карлович был до кучи членом Русско-Американской торговой палаты, так что мы сразу нашли общий язык. Проектом его заинтересовал, особенно когда я намекнул, что надо будет в случае успеха заменять конское поголовье в артели на тяжеловозов, разведением которых он сильно увлекался.

Два штофа мы с мужиками-таки усидели и даже, к неодобрению тетки, закончили пением песен. Но до этого успели договориться о том, чтобы к декабрьскому сходу, на котором опять должны переделить землю, подговорить «годных» мужиков и выступить сообща. Главное было сохранить замысел в тайне, чтобы не всполошить кулаков.

В общем, порешили, к общему удовольствию.

После кузякинцев собрались и мы под ворчание тетки, что натащили сапогами, неделю не отмыть, но после расчета, когда я к невеликой сумме добавил сверху рубль, нас даже пригласили заезжать еще.

В Москве же меня ждало письмо от Эйнштейна, в котором Альберт доложил об успехах и просил разрешения издавать мини-бюллетень с нашими патентами для рассылки. Подумав, я отписал ему, что лучше в каждое письмо потенциальным интересантам вкладывать листовку-каталог – расходы вообще копеечные, а выхлоп может быть очень неплохой, тем паче что таких листовок можно вкладывать несколько. Глядишь, кое-какие фирмы и поработают забесплатно нашими агентами-распространителями – раздадут коллегам или знакомым.

Зима 1898–1899 годов

Щукин, с которым мы поддерживали контакт после знакомства в поезде и даже пару-тройку раз обедали, прислал билет в театр. К нему прилагалась записка, в которой Гриша меня прямо-таки заклинал «непременно быть» и что в театре сада «Эрмитаж» нас ожидает некое феерическое событие и вообще будет весь культурный бомонд Первопрестольной. Так что, несмотря на скепсис по отношению к сценическому искусству вообще и тем более к таковому конца XIX века, декабрьским вечером я отложил в сторону френч и обрядился в цивильный костюм, скроенный более-менее по моим лекалам, то есть несколько более удобный, чем прочие. Галстук, пальто, шапка – и в путь, по выработавшейся привычке все перемещения внутри Садового кольца я делал пешком. По дороге я вспоминал все, что знал о современном театре, и надо сказать, что знаний было мало. Где-то краешком проскочила мысль, что как раз сейчас Станиславский создает МХАТ, потом я все-таки сообразил, что прогремевший осенью в Москве спектакль «Царь Федор Иоаннович» был как раз первым спектаклем этого самого «академического», то есть Художественный театр уже существует. Странно, что Гриша не позвал меня туда, – это был один из столпов «культурного проекта», за который рьяно взялось продвинутое московское купечество. Впрочем, как оказалось, именно туда он меня и позвал, на тумбах в саду висели афиши, на которых было сообщено, что Московский общедоступно-художественный театр дает нынче премьеру пьесы Чехова «Чайка», поставленную самолично Немировичем-Данченко и Станиславским, заодно играющим роль Тригорина. Среди прочих исполнителей были указаны Ольга Книппер, это, насколько я помню, жена Чехова, и некий Всеволод Мейерхольд – неужто тот самый? Он же вроде помоложе, или я что-то путаю?

В ложе мы обнялись и по московской традиции расцеловались со Щукиным, после чего он вкратце рассказал, кто есть кто, показывая на ложи и партер. Некоторых я знал по работе, например, архитектора Федора Шехтеля или профессора Карла Мазинга, некоторых увидел в первый раз, самым же интересным, конечно, был «умнейший из купцов», глава знаменитого морозовского клана Савва Тимофеевич – небольшой, коренастый, плотно скроенный, подвижный, с хитрыми монгольскими глазами. Он оглядел меня и Щукина из ложи напротив, быстро перескакивая взглядом с одного на другого, и вдруг с неожиданной непосредственностью слегка поклонился мне, я с улыбкой ответил тем же.

Собственно, спектакль произвел на меня вполне приятное впечатление (да-да, я знаю, что мои современники-театралы отдали бы душу за то, чтобы посмотреть на стартап Станиславского, но я технарь-сухарь). Не было, слава богу, заламывания рук, завываний и прочего нелепого пафоса, на который я успел наглядеться в прежние походы в театр с Варварой. Но больше всего мне запала в душу новизна декораций – казалось, даже в нашей ложе можно было унюхать запах свежей краски.

После закрытия занавеса я уже намылился домой и спать, но у Гриши были на меня другие планы – как оказалось, нас по случаю премьеры ждал еще и банкет в ресторане «Эрмитаж» товарищества того самого Оливье, излюбленном месте торгово-промышленных тузов и ведущих актеров. Несмотря на одноименность с садом, находился он не в Каретном Ряду, а вовсе даже на Трубной площади.

В одном из залов, отделанном резными деревянными колоннами и шелковыми панелями, был накрыт стол для всей невеликой труппы и гостей. Гриша представил меня и Станиславскому, и Морозову, и Ольге Книппер – как оказалось, инженер Скамов успел стать довольно популярной личностью, все меня знали и через одного интересовались кто «Инженерным кварталом», кто изобретательством. Группу дам и барышень во главе с Марией Андреевой, симпатичной брюнеткой с живыми глазами (будущим членом РСДРП и будущей женой Максима Горького, на минуточку), весьма интересовали обстоятельства моей личной жизни. Узнав, что я свободен, они даже как-то подобрались и взяли меня под плотную опеку, закрутив такую волну флирта, что устоять в этом цветнике было трудно. Еще бы, Алле Назимовой было едва-едва двадцать лет, Сонечке Халютиной двадцать пять, но и тридцатилетняя Андреева была чудо как хороша и не отходила от меня ни на шаг. Честно говоря, мне такое внимание нравилось, скорее всего, из-за некого комплекса развившегося помимо моей воли после побега моей пассии. И вообще…

Но всеобщее женское внимание не помешало почувствовать, как мне в спину уперся тяжелый взгляд. Слегка напрягшись, я выскользнул из захвата державших меня за обе руки барышень и обернулся, чтобы встретиться нос к носу с Морозовым.

– А скажите, Михаил Дмитриевич… – ворчливо поинтересовался промышленник, – ваши изобретения… так? Среди них есть что-либо подходящее к текстильному производству… так?

Я слегка озадачился. Вот так с места? Н-да, а здесь, похоже, тоже принято решать деловые проблемы в неформальной обстановке… или Савва Тимофеевич решил меня спасти из женских сетей? Или… вот я болван!!! У него же роман с Андреевой, а я, дурак, на ее заигрывания отвечал! Ясное дело, будет он мне спину взглядом сверлить. Так, разворачиваемся и переходим к деловым вопросам – вот уж нафиг, не надо даже из-за такой женщины, как Андреева, ссориться с Морозовым.

– Савва Тимофеевич, я больше по части ширпотре… – мысленно чертыхнувшись, я спешно поправился: – по части всяких бытовых вещей, ручек там, скрепок, чертежного инструмента или ножничек-пилочек для ногтей.

– А как же ваша перемычка, так? Или путеукладчик с автосцепкой? – Морозов вздернул бровь.

Ого, а он довольно глубоко в курсе, или это моя неожиданная популярность оказалась столь широка?

– Это все знакомство с Василием Петровичем Собко, он меня с пути истинного сбил.

Морозов заливисто рассмеялся.

– Что это вы такое веселое Савве Тимофеевичу рассказываете? – к нам снова подобрался женсовет МХТ. – А нам?

– Милые дамы, вы хотите равноправия даже здесь?

– Да! – дурачась, притопнула ногой Андреева.

– Ну, тогда вам необходимо в роли Дездемоны душить Отелло.

Немудрящая шутка вызвала бурный восторг присутствующих, но нас позвали к столу, где меня заботливо усадили между Андреевой и Халютиной. Последовала вереница тостов за процветание театра, за режиссеров, за актеров и актрис, за культуру в целом – словом, ничего особенного, и я заскучал.

– И как вам сегодняшняя пьеса? – заметив это, попытался втянуть меня в общий разговор сидевший напротив Шехтель.

– Трудно сказать, не специалист. Вот если бы вы меня спросили о расчете неразрезной балки или шарнирной арки, – улыбнулся я в ответ. – Хотя образ чайки интересный, интересный… Знаете, – не удержался я от небольшого хулиганства, – из него может выйти неплохая эмблема для театра, чайка, парящая над волнами. Символично, не правда ли?

– Пожалуй, – задумался Федор Осипович, как раз и ставший автором знаменитого мхатовского лого.

– Михаил Дмитриевич, я смотрю, вы несколько равнодушны к театру? – поддержала разговор Андреева.

– Да, Мария Федоровна, особенно к опере. В любом случае жизнь куда как интереснее.

– И что же вас так отталкивает в опере?

– Невероятная, запредельная ходульность. Солист и солистка стоят на авансцене и пять минут поют, разводя и сводя руки – так в опере выглядит стремительная погоня. Или дама весом в десять пудов изображает юную воздушную девицу.

Присутствующие опять засмеялись, а я добавил:

– Я готов принимать вокальное и драматическое искусства раздельно, но вместе… Кроме того, опера обладает ужасным свойством – смотришь на циферблат через два часа после начала, а прошло всего пятнадцать минут!

Смех перешел в хохот, в нашу сторону повернулись почти все собравшиеся.

– Так что я опасаюсь ходить в театры, боюсь что-нибудь отчебучить, и будет со мной, как с тем трагиком.

– С каким же? – спросил сам Станиславский, пока еще молодой красавец-усач, а не тот добрый дедушка в бабочке, которого мы привыкли видеть на фотографиях и которого Советская власть сделала живым классиком и непогрешимым авторитетом.

– Ну как же, в театре банкет после бенефиса, не пригласили только трагика и комика, сидят они в номере паршивой гостиницы, трагик говорит, – тут я подпустил отчаяния в голос, уперся рукой в лоб, изображая типичного «несчастливцева» российской сцены, и произнес, почти рыдая: «Не пригласили! Забыли!» А комик, напротив, скалится во весь рот, радостно потирает руки: «Не пригласили! По-о-омнят!» – и я потряс воздетым вверх пальцем.

– А у вас, Михаил Дмитриевич, явные актерские задатки есть! – сквозь общий смех выдал Станиславский.

– Упаси бог, Константин Сергеевич, как же я могу у вас кусок хлеба отбивать? – Это снова вызвало волну веселья. Вот как они ведутся на такие простенькие шутки? Пожалуй, если с революцией не выгорит, пойду в артисты разговорного жанра, анекдоты рассказывать.

Банкет понемногу завершился, собравшиеся снова перешли к хождению и разговорам, на этот раз меня «пасла» Соня Халютина, которой я оказывал знаки внимания – демонстративно, для Саввы Морозова, чтобы хоть так дать ему понять, что я вовсе не покушаюсь на его отношения с Андреевой.

Вечер затих далеко за полночь и несомненно удался, к имиджу инженера Скамова теперь накрепко приклеилась репутация острослова. Савва Тимофеевич тоже выглядел довольным и даже довез меня до дома в своем экипаже, я на прощание облобызал ручку Марии Федоровне и расстался с Морозовым, что называется, на дружеской ноге. Ну и славно, человек он мощный и очень интересный, надо будет попробовать его от ранней смерти отодвинуть, а то связался с революционерами, денег им давал, а они его, как говорят, и грохнули, когда припекло. Темная история, в общем, официально самоубийство, но похоронен на старообрядческом кладбище в освященной могиле, чего никогда бы не случилось, наложи он на себя руки.

Зима 1899 года

– Ну, Леонид Борисович, удачи! За Егором присматривайте, он слишком шебутной да инициативный не по делу, пишите чаще, проверяйтесь еще чаще, – я обнял Красина и отошел от вагона.

Первая партия на юг Африки уезжала с Брестского вокзала до Антверпена, оттуда морем в Кейптаун. Господи, какие же они молодые… Вон, чуть не подпрыгивают от возбуждения, как же, едут через полмира воевать! Ребята были уверены, что их цель – скорая англо-бурская война, поскольку истинную задачу экспедиции знали только руководители, остальным в целях безопасности было решено довести ее только на месте. Понятное дело, что кто-то от таких новостей может взбрыкнуть, но Красин и Савинков сильные лидеры, сумеют повести группу за собой, на то и расчет. Да и состав вроде подобрали неплохой, кандидатов в ходе подготовки по нескольку раз прогнали через мелкие ловушки, отслеживая поведение, что позволило отсеять семерых сомнительных и выявить двух агентов полиции.

На проезд и «командировочные» ушла большая часть патентных выплат, но за это я не беспокоился – на третий месяц после возвращения из Швейцарии благодаря усилиям Альберта деньги наконец-то поперли.

С ростом цюрихских доходов повеселел и Зубатов, во-первых, они позволили закрыть все расходы из «секретных фондов» по моему обустройству. Во-вторых, кое-что начало капать и ему в карман, и, судя по динамике, это будет очень неплохое «кое-что». Ну и в-третьих, начальство, хоть и морщилось, но перестало гнобить Сергея за «рабочие общества». Вот что рубль животворящий делает!

Дзынькнул колокол, перрон окутался паром, засвистели кондуктора, и поезд тронулся в сторону воплощения главной моей авантюры. Через месяц-другой, когда придут еще деньги, вдогон отправится группа Савинкова, который пока начал учебно-боевую «радиоигру» с полицией через выявленных агентов. И останусь я на пару с Колей Муравским.

Впрочем, Коля заметно вырос как организатор и прекрасно вытянул два проекта сразу – потихоньку внедрял «левых» в обоих смыслах пропагандистов в зубатовские квазипрофсоюзы и с помощью своих профессоров пробил-таки устав «Жилищного общества инженеров». Так что придется нагрузить его еще одним делом, пора создавать сеть типографий, для начала легальных. Ну там визитки-открытки, буклетики-билетики и прочая фигня, причем я категорически потребовал размещать их под боком у больших типографий, а лучше всего прямо арендовать помещение у них. Почему? А там постоянная движуха бумаги, краски, шрифта, продукции, в которой нелегальщину будет очень трудно отследить. Хочешь спрятать листик – прячь его в лесу, ага. Поработают годик, обучат персонал, набьют руку, проверит их полиция разок-другой-третий и вперед, печатать газеты и листовки.

За пару месяцев до отъезда в Трансвааль Красин передал мне на связь несколько своих контактов, среди которых был его товарищ аж с 1891 года Глеб Кржижановский, инженер, будущий создатель плана ГОЭЛРО и, что сейчас важнее, старый товарищ Чернова по Саратову и близкий друг Ульянова по «Союзу борьбы». Но самое главное было то, что Глеб отбывал ссылку в том же Минусинском округе, что и Ленин, в Тесинском, всего в 60 верстах от Шушенского. Через него-то и пошла переписка, и сегодня до меня добрались сразу два письма.

«Дорогой Михаил Дмитриевич!

Я очень и очень рад, что мне удалось-таки получить от Вас письмо о Ваших идеях и поездке к одному нашему общему знакомому в ”прекрасном далеке” и переговорах с ним. Лучше ли его здоровье? Есть ли надежда, что он будет писать?

Про меня Вам, конечно, рассказывали достаточно, так что добавлять нечего. Живу я здесь почти отшельником. Здоров вполне и занимаюсь понемногу и для журнала, и для своей большой работы.

Я не забываю, конечно, что при российских условиях нельзя требовать от газеты допущения одних Genossen и исключения остальных, но ведь такая газета все же не альманах, допускающий марксизм, собственно, из моды, а орган направления. Поэтому для такой газеты обязательно бы налагать некоторую узду на ученых наездников и на всех ”посторонних” вообще. Только тем и объясняется громадный успех ”Нового Слова”, что редакция вела его именно как орган направления, а не как альманах.

Я ничего так не желал бы, ни о чем так много не мечтал, как о возможности издавать газету для рабочих. Но как это сделать отсюда? Очень и очень трудно, но не невозможно, по-моему.

Способ я знаю лишь один – тот, коим пишу эти строки. Вопрос в том, можно ли найти «почтальона», на которого должен пасть нелегкий труд, но я не отчаиваюсь: если теперь не удастся, может удаться впоследствии.

Далее. Посылая нам литературу, адрес: Питер, Александровский чугунный завод, химическая лаборатория, господину Лучинскому, прибавьте, если будет возможность, другой материал: вышедшие брошюрки в Женеве, интересные вырезки из ”Vorwarts” и т. под.

Мне не нравится адрес в Цюрихе. Не можете ли достать другой – не в Швейцарии, а в Германии. Это было бы гораздо лучше и безопаснее.

Такая просьба: нам крайне нужна краска. Нельзя ли бы как-нибудь доставить? Оказии нет ли? Пожалуйста, подумайте об этом или поручите подумать Вашим ”практикам”. Кстати, Вы просили прямо к ним обращаться. Тогда сообщите: 1) знают ли они наш способ и ключ; 2) знают ли, от кого идут эти письма.

Жму руку, В.У.»

Шуршащий листочек тоненькой, почти папиросной бумаги, доставленный в корешке книги оказией из Красноярска, и особенно слово «почтальон» навели меня на мысль, как наладить регулярный обмен почтой и литературой. Вполне ведь можно создать своего рода «аналоговый е-мэйл» – сеть из нескольких десятков узлов, которые будут просто пересылать почту. Сидит себе где-нибудь человек из числа сочувствующих, никакой пропагандой и прочими противозаконными действиями не занимается, ходит на службу, получает письма и отправляет их дальше в нужном направлении. Полиции его и прихватить-то не на чем, разве что взять под колпак, но тут можно предусмотреть рядом негласного контролера из таких же сочувствующих, чтобы рассылал сигнал, если на подоконник выставлено меньше тридцати восьми утюгов… И гнать по сети «белый шум» – обычные письма частного порядка, время от времени устраивать проверочные рассылки, чтобы выявить перлюстрацию… А интересно может получится, надо будет обдумать и с нашими конспираторами обговорить.

Второе письмо было брошено в ящик не в Тамбове, как можно было ожидать, а в городе Козлове Тамбовской губернии, подписано «Ивановым» и пришло обычной почтой. Пухлый конверт содержал целых шесть листов, обстоятельный ответ Чернова на мое письмо о создании колхоза – идея ему понравилась, он щедро поделился своим опытом работы в деревне по созданию летучих библиотек и «Братства по защите народных прав» (опять эти вычурные названия, вот прямо беда с ними!) и предложил встретиться, как только окончится срок его ссылки.

Ну что же, контакт с лидерами установлен, дальше только работать и надеяться, что удастся как-то впрячь народников и марксистов в одну упряжку, а то вон, ссыльные обоих течений в Вятской губернии доспорились до рукоприкладства.

К работе на Пречистенских рабочих курсах меня привлек профессор Мазинг – для специальных классов был нужен временный преподаватель механики, поскольку сам Карл Карлович был загружен в своем училище, а Сергей Алексеевич Чаплыгин все никак не мог определиться со своими многочисленными педагогическими обязанностями. Ну, я и взялся, кое-что из учебника Тарга я помнил, тем более что никакой зауми давать не предполагалось, но поджилки все равно тряслись – бог весть какой из меня педагог.

Курсы пока не имели собственного здания, по которому будет назван Курсовой переулок, и ютились, где добрые люди позволят, недавно они покинули флигель Пречистенского попечительства о бедных и переехали в крыло одноименной пожарной части. В общих классах неграмотные и малограмотные слушатели изучали русский язык, арифметику, основы истории, географии и другие простенькие предметы. Специальные же классы были малочисленны и отводились под более серьезные вещи типа черчения, той же механики, зачатков физики и химии.

Первое занятие я посвятил базовым понятиям статики – абсолютно твердое тело, сила, связи и все такое, разбавляя лекцию простыми демонстрациями, так что все пошло вроде бы неплохо. Завершив занятие, я собрал свои бумажки и задумчиво вышел в коридор, соображая, как строить курс дальше. Тут-то меня в плечо и боднуло головой тело, выскочившее из-за угла.

– Простите великодуш… инженер!!! Американец!!!

Я поднял выпавшие листы и обернулся – передо мной стоял Иван Федоров, герой забастовки на кирпичном.

– Ваня! – я второй раз уронил все собранное и обнял слесаря. – Какими судьбами?

– Да вот, был выслан на год в Калугу, вернулся, сейчас слесарю тут рядом, как узнал про курсы – записался.

– Молодец! У тебя занятия закончились? Пойдем в чайную, посидим, коли время есть?

– Так я не один, с парнями, – развел руками Федоров.

И точно, от волнения я как-то упустил, что рядом тихонечко стояли четверо или пятеро рабочих, сжимавших мозолистыми руками не штыки, а тоненькие тетрадки, прямо как с агитационного советского плаката «Долой неграмотность!»

Пришлось вносить коррективы.

– Так пошли все, я угощаю в честь встречи! По дороге Ваня начал рассказывать историю нашего знакомства, по которой я выходил геройским героем, завалившим лично десяток жандармов, так что мне приходилось останавливать его фантазии, но это было нелегко, не помогло даже то, что мы дошли до чайной. В зале было дымно и шумно, но работяги шуганули пару сомнительных личностей и расчистили нам уголок. Федоров продолжил было нашу эпопею, но тут подали чай и пироги, что было очень кстати с мороза.

Разговор на малое время утих, но после первого стакана мы перешли к более насущным вопросам: кто где работает, живет, какие на фабриках условия и можно ли их как-нибудь улучшить. Не проговорили мы и часа, как ребята начали собираться – да и то, отломали всю немаленькую смену на заводе, вечером курсы, а еще надо когда-то спать. Но я задержал Ваню – на пять минут, догонит, мол.

– Ты же, насколько я понимаю, был тогда одним из заводил?

– Ну да, а толку? – без особого энтузиазма ответил парень. – Как кутята слепые тыкались. Эх, знать бы тогда, что да как делать… – вздохнул слесарь.

– А сейчас знаешь?

– В Калуге со ссыльными общался, кое-что рассказали. Но все равно мало, – посетовал Иван.

– А написать сможешь, что знаешь?

– Зачем?

– По всей России тысячи таких же рабочих. И многие не готовы драться за свое право просто потому, что не знают, как взяться. Вот мы им и поможем.

– Так я знаю всего ничего! – пытался возражать Ваня.

– Ты ничего, да твои ребята еще немножко, – я кивнул на дверь, куда ушли его спутники, – да другие добавят, вот и получится с миру по нитке толковое наставление.

Федоров ожесточенно поскреб своей лапищей затылок, хмыкнул, снова взъерошил волосы на загривке, взмахнул ладонью – мысль явно захватила его, но он не знал, с какой стороны к ней подступиться.

– Не боись, Ваня, пиши, как знаешь, мы поправим. Напишешь – передай мне или Скворцову для меня, знаешь такого преподавателя?

– А как же, у него и учимся.

– Ну вот он и поможет, если что.

И мы разошлись, обменявшись напоследок способами связи.

Записки стачечников взялись собирать двое студентов-юристов из группы Муравского, сидевшие «без работы» после регистрации Инженерного квартала. Причем не просто собирать и систематизировать, но и обобщить с учетом действующего законодательства, чтобы эффект был больше, а ответка от властей меньше. Потом дадим обсудить то, что получилось, таким работягам, как Иван, и на выходе получим пособие «Забастовка для чайников», написанное простым русским слогом, без теоретических умствований, зато с практическими рекомендациями. Издавать будем в виде синих школьных тетрадей – как советовали крестьяне Чернову.

Сам же Коля не порадовал – один из кружков, в котором до отъезда верховодил Медведник, подался в террор.

Ну как подался, начитались прокламаций и манифестов недоэсеров, да еще Егор их в свое время накручивал призывами к борьбе. От большого умища кружковцы раздобыли два револьвера-«велодога» и начали скупать реагенты в аптеках на предмет сбацать какой-нибудь взрывчатой фигни. Грохнуть никого пока не успели, но дурное дело нехитрое, тут с охраной первых лиц дело обстоит совсем никак, даже в годы первой русской революции запросто можно было прийти с пистолетом на прием к губернатору. А в прошедшем августе сам государь-анпиратор в Москву приезжал и еще приедет, а если эти дурачки бомбу кинут, то потом всем гайки закрутят, как это было после убийства Александра II, и пойдут все наши проекты лесом.

Более того, Муравский с помощью Савинкова выявил среди героев сразу двух полицейских провокаторов. Как бы там соцреализм ни описывал хитроумных подпольщиков и тупорылых жандармов, спецслужбы нынче работать умеют – без электроники, фототехники или раций, но системно и неотвратимо. Пришлось свернуть контакты, но я посоветовал все-таки держать группу под присмотром. И это оказалось верным решением – вести оттуда приходили все более и более опасные. Сперва они нашли единомышленника-химика, потом он объявил, что готов варить меленит. А февральские студенческие забастовки в Питере и других крупных городах очень сильно вздернули обстановку – натуральные столкновения с полицией, разгон студентов нагайками, поголовный бойкот занятий всеми высшими учебными заведениями в северной столице и частью в Москве, да еще либеральные круги подливали масла в огонь.

Так что как только эти хреновы подрывники сумеют организовать и оборудовать лабораторию, можно будет ждать взрывов. И ведь никому в горячие головы не приходит, что по-настоящему побороть проблему куда как сложней, нежели убить человека, который ее олицетворяет. Вот и пойдут в революцию как раз такие вьюноши со взором горящим, разнесут страну по кочкам, а потом еще лет десять соображать будут, что да как восстанавливать и строить, да и построят-то вкривь и вкось, потому как умеют только в бомбы, а не в созидание. Очень дорого увлечение террором стране обошлось, сто с лишним лет аукается. Это прямо как в компьютерных игрушках – цена ошибки на старте неизмеримо выше, чем когда ты уже прокачался, одно дело потерять одну из двух провинций и совсем другое – одну из ста. Оттого-то и любят все чит-коды в самом начале, а в истории так не получается… как это не получается? Я же, по сути, и есть такой чит-код! А раз так, то хрен им, а не террор.

Через неделю пришло сообщение, что группа нашла место под лабораторию… в жилом доме! Вот же чертовы долбоящеры, ладно сами при таких умениях взлетят на воздух, так еще сколько людей с собой забрать могут!

Еще через пару дней Муравский прислал несколько экземпляров их манифеста, выведенных быстрым почерком на сероватой бумаге:

«Одним из сильных средств борьбы, диктуемым нашим революционным прошлым и настоящим, явится политический террор, заключающийся в уничтожении наиболее вредных и влиятельных при данных условиях лиц русского самодержавия. Систематический террор совместно с другими, получающими только при терроре огромное решающее значение, формами открытой массовой борьбы (бунты, демонстрации и проч.) приведет к дезорганизации врага. Террористическая деятельность прекратится лишь с победой над самодержавием, лишь с полным достижением политической свободы. Кроме своего главного значения, как средства дезорганизующего, террористическая деятельность послужит вместе с тем средством пропаганды и агитации, как форма открытой, совершающейся на глазах всего народа борьбы, подрывающей обаяние правительственной власти, доказывающей возможность этой борьбы и вызывающей к жизни новые революционные силы. Наконец, террористическая деятельность является средством самозащиты и охранения организации от вредных элементов – шпионства и предательства».

И ведь все у них так – террор как средство пропаганды, а сами вшивый гектограф достать не сумели, от руки переписывают! Шпана революционная. Хотят воевать? Будут воевать, Сахалин ждет.

В тот же вечер я вызвал на встречу Зубатова.

– Как ваши проекты, Михаил Дмитриевич?

– Вашими молитвами, Сергей Васильевич. Артель с помощью фон Мекка основали, землю переделили, сейчас мужики под руководством студентов-петровцев готовятся к севу, – начал я рассказ за шахматами в Художественном кружке.

– И что, кулаки не мешают?

Смотри-ка ты, в курсе. Либо знает обстановку в деревне, либо приглядывает за мной, а скорее, и то и другое. Кулаки, вернее, один лавочник и один мельник, конечно, мешали. Но их сильно подкосило то, что, когда они попробовали повлиять на сход и потребовали возврата долгов, сагитированные мужики все как один эти долги вернули. Сто сорок шесть рубликов пятьдесят копеек ушло у меня на это дело, зато недели две деревенская элита пребывала в растерянности, а тридцать семей «колхозников» получили время соорганизоваться. Потом, конечно, оставшиеся вне артели пятеро подкулачников попробовали подлавливать мужиков по одному, но в эту игру можно было играть в обе стороны, и ребята Губанова в тихом месте в Можайске встретили и прислонили к теплой стенке и лавочника, и мельника и доходчиво объяснили, что можно успокоиться и на полученные рубли заняться своим делом, а можно и пересчитывать угольки там, где стояли амбар, дом да мельница. До лавочника дошло сразу, он явно был поумнее и не успел еще забронзоветь, а вот мельник угомонился только после того, как его пять дней на пороге встречало напоминание в виде головешки. Рюмкины посмеи вались в бороды, но процесс, что называется, пошел.

– Пытались, как без этого. Но артельщики провели разъяснительную работу.

– Как-как? Прекрасный термин, надо будет запомнить, «с ним провели разъяснительную работу нагайкой». – А Зубатов поднабрался моих шуточек и сам теперь зажигает. Нет, он точно знает, что происходит в Кузякино. – Ну, дай бог, я так понимаю, вы готовите источник продовольствия для вашего квартала?

– Именно так, – это была «официальная» версия для властей.

– А что сам квартал? – влез в разговор один из зрителей, наблюдавших за игрой.

– Городская дума на днях должна выделить землю, князь Голицын высказался вполне определенно.

– И где же?

– В Марьиной Роще, как раз вдоль будущей линии электротрамвая.

– Ого! Я смотрю, у вас там все продумано!

– Ну да, пришлось включить в состав cooperative двух инженеров Бельгийского общества, чтобы линию от Бутырской заставы к Сухаревке провели мимо нас.

– А когда строить начнете? – Сергей двинул фигуру. – В этом году успеете?

– Должны. Проект почти готов, будет квартал из нескольких пяти-шестиэтажных домов, по внешнему обводу будут лавки, мастерские, котельная, внутри – столовая, квартальные службы и библиотека.

– Однако! А «чикагская башня» будет?

Так прозвали дом в небывалых десять этажей, идею которого я нагло стырил у «тучереза» Нирнзее, но вот как раз тут полной ясности не было.

– Опять же зависит от того, утвердят нам ее или нет. Если что, будет такой же шестиэтажный корпус, как рядом, быстрее закончим.

– И сколько получается цена квартиры?

– Самая простая, «холостяцкая» – две тысячи рублей, самая дорогая, «профессорская» – двенадцать.

Собравшиеся вздохнули.

– Дорогонько выходит.

– Первый взнос в четверть цены, остальное за пять лет под двенадцать годовых, – вкратце поведал я наш ипотечный план. Сколько он мне нервов стоил, это отдельная песня, не будь знакомства с Морозовым, не видать бы нам договора с Волжско-Камским банком. Так что, если будет выделена площадка и утвержден проект, начнем, как сойдет снег. И в дело пойдут все инженерно-технические новинки, начиная с литья перемычек и балок на мини-заводике и заканчивая газовыми плитами. Эх, до чего я люблю строить, прямо зуд в руках!

Публика отошла в сторонку, чтобы поспорить, подъемная получается сумма или нет, и мы с Зубатовым на какое-то время выпали из ее внимания. Я воспользовался этим, чтобы незаметно передать шефу охранки «манифест» новоявленных террористов, на конверте с которым был написан адрес подпольной лаборатории.

– Пора заселять Сахалин, Сергей Васильевич.

И волновался я в этот момент только о том, чтобы лишние глаза конверт не видели, а не о моральности поступка. По мне, чем меньше жертв, тем моральнее.

И вот, ей-богу, когда Зубатов прочел адрес, у него в глазах мелькнуло узнавание.

Весна 1899 года

Я лениво перебирал волосы спящей на моем плече женщины и предавался дурацким размышлениям типа «может ли революционер гулять по бабам» или «стоит ли попаданцу отвлекаться на такую муру, как личная жизнь, или надо спасать мир», но в целом приходил к выводу, что может и еще как стоит. А еще меня очень интересовало, как это у них получается – вот крутился я в делах и не был интересен женскому полу, но стоило пойти деньгам за патенты, хоть я их и не светил, и стоило цветнику Художественного театра не оставить меня вниманием последние пару месяцев, как вокруг начали виться фемины. Феромоны, что ли, какие действуют, как у животных, – одна оставила метку и на нее тут же набежали остальные, или природное чутье на успешных самцов? Загадка, однако.

Сонечка Халютина, видимо, получила карт-бланш от Андреевой и, начиная с Рождества, пыталась меня охмурить. И всем она была хороша – миниатюрная брюнетка с округлым лицом неплохо смотрелась бы и в XXI веке, но она была актрисой. Вот как можно жить с человеком, не зная, настоящая она сейчас или примеряет роль, увольте, насмотрелся, была у меня парочка таких друзей, сначала женились на девчонках из театрального, потом естественным образом через пять-шесть лет и уйму головной боли пришли к разводу.

Опять же, у меня жизнь даже не с двойным, а с тройным дном, потому жену хочется такую, чтоб хотя бы второе дно не прятать. Говорят, Ленин к концу жизни сказал: «Не женитесь на революционерках». Но другого выхода, похоже, нет, не конспирироваться же в собственной семье! И так придется прятать свое происхождение, а если еще и половину работы скрывать? Ладно, время еще есть, Россия большая, рано или поздно кого-нибудь найду, а пока обойдемся нечастыми свиданиями.

Варвара засопела, повернулась и потянулась всем телом, прижавшись ко мне грудью. Да-да, Варвара, она была во главе «набежавших», ну я и решил от добра добра не искать, знакомое зло всяко лучше незнакомого, хе-хе. Давно живу, знаю.

Весеннее солнце било прямо в глаз, вставать в такую рань было лень, но сегодня приезжал Собко из Питера, куда его вызвал Хилков. Точнее, звали нас обоих, но на мне висела стройка квартала, и потому Василий Петрович отправился один. Вчера он прислал мне телеграмму с просьбой встретить его на Николаевском вокзале, так что идти придется.

Оставив Варвару досыпать, я двинулся в кабинет, где полчаса изображал зарядку и крутил педали, пока Марта готовила завтрак и грела воду. Омлет был хорош, чай крепок, я не удержался и стащил еще ломоть ветчины – с жирком, со слезой, и сожрал его прямо так, свернув рулетиком, что вызвало традиционный укоризненный взгляд домоправительницы. Теперь переход к водным процедурам, как требует еще не существующая радиопрограмма «Утренняя гимнастика».

Бронзовый смеситель с фарфоровыми кранами горячей и холодной воды и фарфоровой же рукояткой переключения отлично справился с организацией контрастного душа, зубной порошок в жестяной коробочке от фабрики товарищества Брокар активно пах мятой, зубная щетка из натуральной щетины была в меру жестка, так что из ванны я вылез вполне годным к светским мероприятиям. Осталось причесаться, слегка подправить усы и бороду, сбрызнуться брокаровским же тройным одеколоном и – вперед.

Город уже проснулся, во всяком случае, ранние молочники и зеленщики уже покинули улицы, им на смену пришел спешащий на работу люд. Открывались лавки и магазины, кое-где уже сколачивали леса для ремонта, в паре мест публика матерно переругивалась с ломовиками, перегородившими проход телегами с кирпичом.

В Столешниковом на меня буквально выпала из подъезда крепкая, как дуб, фигура Гиляровского – он было помчался куда-то за репортажем, но, увидев меня, позабыл все дела.

– Михал Дмитрич! Здравствуйте!

– Доброе утро, Владимир Алексеевич! – я приподнял картуз, сшитый по моим наброскам из той же ткани, что и френч.

– Который день вас ищу, как там аппараты?

– Все в работе, на заводе говорят, что должны закончить через неделю.

Тренажеры и тяжести для Гимнастического общества, в котором Гиляровский был кем-то вроде почетного председателя, я по привычке заказал на заводе Бари, поскольку мог контролировать процесс и вносить поправки по ходу дела. И будет наше РГО самым продвинутым в мире, я хоть и запатентовал все, что смог вспомнить по части дрыгоножества и рукомашества, но западные партнеры что-то не торопились. Ну и черт с ними, сами качаться будем, пусть потом локти кусают.

– Отлично, Михал Дмитрич, отлично! – довольно прогудел дядя Гиляй, потряс мне руку, чуть не сплющив ее, и унесся по своим делам.

На Каланчевке собралась изрядная пробка – десятки подвод ждали открытия шлагбаума на переезде, поскольку путепровода еще не построили. Не было и классических двух из «трех вокзалов» – вместо Казанского стоял одноэтажный с башенкой над входом павильон Московско-Рязанской дороги, вместо Ярославского – тоже небольшой, но хотя бы двухэтажный и с часами вокзал Московско-Ярославско-Архангельский. Так что Федору Шехтелю и Алексею Щусеву еще предстоит создать законченный ансамбль, пока же из знакомого мне на площади были лишь Николаевский вокзал, заблаговременно построенный Тоном, вечная суматоха сотен приезжающих и уезжающих и железнодорожные ароматы угольного дыма и креазота, пропитавшие все вокруг.

Навстречу валили пассажиры третьего и четвертого класса – начинался строительный сезон, и в город на заработки двинулись толпы мужиков. Кто-то сразу попадал в лапы к знакомым подрядчикам, потеряшки толкались на площади в ожидании опаздывающего нанимателя, все это очень напоминало наших таджиков на выездах из Москвы.

Лавируя среди понаехавших, я прошел к кассам, купил перронный билет и отправился встречать питерский поезд. Вагоны первого класса шли сразу за паровозом, вернее, за почтовым и багажным вагонами, из открытого тамбура, не дожидаясь полной остановки и невзирая на окрики обер-кондуктора (не сильно-то и сердитые – поди, покричи на путейского инженера с тремя звездочками на погоне), спрыгнул Собко и помчался ко мне.

– Приняли, Миша! Приняли! – здоровенный путеец чуть не сшиб меня с ног, сгреб в охапку и даже оторвал от платформы.

Стоявший тут же жандарм неодобрительно крякнул, но три звездочки – это три звездочки, и потому всего лишь огладил усы и отвернулся. Радостно возбужденный Василий Петрович попытался изложить всю свою эпопею тут же, не отходя от вагона, но я как-то сумел направить брызжущую из него энергию в более конструктивном направлении.

– Ты завтракал? Нет? Пойдем, поешь, там все и расскажешь.

Собко распорядился насчет багажа и, чуть ли не подпрыгивая, отправился со мной в вокзальный буфет первого класса. Причина такой экзальтации вполне просчитывалась – приняли либо сцепку, либо путеукладчик. Как оказалось, второе. Хилков подал наш проект Витте, тот ознакомился, несколько месяцев думал, видимо, соображая, где на этом можно заработать, но в конце концов распорядился строить сразу два путеукладчика, первый в Москве, где за ним будет надзирать Собко, второй в Новониколаевске.

– Нет, ну как все хорошо идет! – радовался за завтраком путеец. – Линию Красноярск-Иркутск открыли, мост через Енисей достроили и ввели в работу, наш путеукладчик приняли! Прогресс, Миша, прогресс! И не только у нас – ты погляди вокруг! Какие грандиозные успехи в науках! Французский физик Пьер Кюри зимой выделил необыкновеннейший элемент – радий! Английский химик Вильям Рамзай летом открыл несколько инертных газов – неон, ксенон и еще один, не помню как!

А вот это интересно. Если есть неон, то должны быть неоновые трубки, а это светящиеся вывески, уличная реклама и золотое дно, если вовремя запатентовать, вся Америка весь XX век сияет именно неоном. И есть Лебедев, который точно сможет сделать «полезный образец». Вот и отлично, пусть отчисления из Штатов финансируют нашу физику, да и мне немножко достанется.

А Собко все не унимался. Он вспомнил и про новейшее лекарство аспирин, только что выпущенное немецкой фирмой Бауэр, и про двигатель Дизеля, и про открытый в прошлом году электрон, и открытый только что спутник Юпитера…

– Нет, Миша, прогресс – это великолепно! Даже такая страшная штука, как пулемет, ведь с его появлением война становится бессмысленной!

Я чуть не поперхнулся. Впрочем, такие наивные воззрения были во все времена и во всех странах, «успехи науки сделают войны невозможными», да-да.

– Вот уж нет, Вася. Всегда и везде открытия вели к более смертоносному оружию, вон, хоть с Бертольда Шварца начать, сидел себе, искал философский камень, а нашел порох, и пошло-поехало! Или Нобель с его динамитом, дороги прокладывать, скалы взрывать. Никакие достижения ученых не сумеют обуздать милитаризм, пока есть могучие силы, которым война выгодна, – попытался я вправить мозги инженеру, но куда там. И ведь не он один такой. Однако, несмотря на различия во взглядах на прогресс, мы прекрасно перекусили и двинулись каждый в свою сторону – Собко в железнодорожные мастерские, я же в контору Бари. По дороге я все пытался поймать какую-то мысль, проскочившую во время разговора, но, как это обычно бывает, она все время ускользала, и только когда я по привычке остановился провериться у сверкающей витрины, мне это удалось.

За стеклом «Аптекарского магазина товарищества Ферейн» на круглых многоярусных пирамидах выстроились баночки и скляночки с микстурами, пилюлями и порошками, а также патентованными средствами от угрей, веснушек, выпадения волос и нехватки денег. Впрочем, последнее было на совести рекламы, утверждавшей, что вот без именно этого препарата невозможно хорошо выглядеть, а раз так, то невозможно найти приличную работу. Как говорится, «некоторые верят».

И тут-то мне и стукнуло – лекарства, аспирин! Это очень хорошо, надо срочно озаботиться, в моем возрасте таблетка аспирина в день прямо показана, сердцу легче будет. Да и соратникам в свое время тоже не помешает, отпишу в Цюрих, пусть закажут и пришлют, пока у нас не появился.

Я оглядел отражение улицы в витрине, среди спешащей публики ничего подозрительного не обнаружилось, но сразу на ум пришел Зубатов, буквально на днях он арестовал группу «террористов», получил поощрение от оберполицмейстера и даже благоволение генерал-губернатора. Так что теперь Сергей Васильевич даром что землю не рыл, выпалывая все вокруг недоэсеров на три метра вглубь и вполне мог подобраться к Муравскому и Савинкову. Колю я немедля отправил на месяц в Нижний, поводить носом насчет типографий и возможности поставить небольшую печатную фирму прямо на Макарьевской ярмарке – столпотворение там знатное, движуха товаров туда-сюда, черта лысого протащить можно, не то что пачку нелегальной литературы. Да и заказчиков там море, отбить затраты можно легко.

С Борисом же вышло еще проще, пришло время его группе отправляться в Кимберли. За прошедшее с отъезда время Красин прислал пару пространных телеграмм, из которых стало ясно, что вторую партию экипировать надо несколько иначе. Сапоги с портянками – это, конечно, хорошо, но по легенде прикрытия они едут на горные работы, поэтому потратились на крепкие ботинки из отличной неокрашенной кожи и к ним на всякий случай пристегивающиеся краги – вдруг придется отходить после экса верхом? А еще длиннополые «американские» плащи-пыльники из тонкого брезента, перчатки, шляпы, белье, портянки, фляги, ранцы, походная посуда, даже шейные платки не забыли. Влетело все это, конечно, в копеечку, но расходы стоили того, забота о личном составе рано или поздно всегда оправдывается.

А вот с оружием пришлось поломать голову. С одной стороны, законодательство сейчас либеральней некуда, белый человек через границы свободно может везти дюжину нарезных «слонобоев», но с другой стороны, чрезмерным арсеналом можно привлечь нежелательное внимание. В общем, ограничился хорошими ножами и пятью револьверами со скромным боезапасом, коли потребуются винтовки, достанут уже в Африке. Тем более пока неясно, под какой патрон они будут нужны, английский или маузеровский.

Так что «алмазная бригада» может двинуть волонтерить и к бурам, такую возможность мы перед отбытием обсудили с Савинковым. Он несколько беспокоился насчет Красина, которого не успел узнать толком и прогнать через проверки, но я за Леонида поручился. Но проверки наказал ни в коем случае не прекращать – и руку в этом деле набить, и группу контролировать. Напоследок я рассказал про удачно пришедшего на ум Джорджа Леонидаса Лесли, вернее, про его хитрый метод подготовки к банковским ограблениям. Надеюсь, пригодится – он добывал чертежи и даже строил макеты зданий, на которых детально отрабатывал план ограбления, часто даже делал вклады, чтобы попасть внутрь и оценить сейфы и организацию охраны. Самое громкое ограбление, которое он готовил два года, принесло бы ему два с половиной миллиона долларов, но за шесть месяцев до того Лесли застрелили из-за женщины.

Ехать ребятам до Питера, далее пароходом в Лондон и уже оттуда в Кейптаун. Вот, пока будут ждать пересадку ин зе капитал оф зе Грейт Британ, пусть пошарят в библиотеках, американцы про «короля медвежатников» много писали.

Так что все мои орлы разъехались, даже Савелий торчал в Можайске на весенних сельхозработах, и пришлось мне устраивать встречу с Черновым совсем без прикрытия. Ну да не беда – у нас были заранее сняты пара-тройка комнат в меблирашках с несколькими выходами.

По улицам уже потянулись караваны ломовых телег, нагруженных имуществом, это двинулись «на выход с вещами» первые дачники, самые экономные, готовые мерзнуть до июня в щелястых домиках, лишь бы платить за аренду на десяток-другой рублей меньше, чем за квартиру.

Лошади-тяжеловозы и ломовики несколько раз устраивали на улицах пробки своими телегами, на которых напоказ стоял весь скарб – столы, стулья, кровати, комоды, умывальники, белье, одежда, книги, посуда, кухонная утварь, корыта… Вокруг суетились владельцы, пытаясь сохранить нажитое от ухарских методов погрузки и крепления. Впрочем, такие поломки мебели были делом обыденным, привычным, а дешевый труд множества столяров заставлял воспринимать происходящее с известной долей стоицизма. Кое-кто уже уложился и выехал вслед за своими возами на легковых извозчиках, таких седоков было легко отличить по тому, что они держали в руках самые хрупкие вещи: лампы, вазы или часы.

Лавируя между набиравшим силы потоком единения с природой, я дошел до Арбатской площади, привычно поглядел на отражения в витрине, нырнул в проходной двор, но прошел его не насквозь, а через неприметную дверку, и оказался в соседнем дворе, вернулся на улицу, зашел в книжный магазин, огляделся и, наконец, зашел в меблированные комнаты «Елабуга». В шестом номере меня уже ждал сам Виктор Михайлович Чернов. Вот повезло ему со внешностью, ровно то, что для подпольщика нужно – типично русацкое лицо, нос картошкой, надеть картуз, нырнуть в толпу и поминай как звали. Разве что карие глаза, но и таких полным-полно.

С будущим лидером эсеров мы очень неплохо договорились, он в этом смысле оказался полной противоположностью Плеханову. Общероссийская социалистическая газета? С нашим удовольствием. Издание книжек «Революция для чайников»? Комиксы-лубки? Сколько угодно, поскольку сам столкнулся с проблемой обеспечения «летучих библиотек» современной нелегальной литературой. Нет, так-то они большие молодцы, на имеющихся ресурсах большое дело подняли, пустив среди крестьянства «изданные с дозволения цензуры», но правильно подобранные книги типа «Спартака» Джованьоли, «Овода» Войнич или костомаровского «Бунта Стеньки Разина».

Более того, мы с Черновым совпадали в том, что необходимо создавать массовое народное движение, основу революционной пирамиды, включающее не только пролетариев, но и «трудовое земледельческое население деревень», как он сам называл крестьянство.

А вот со взглядами на террор мы разошлись.

– Я в будущем, когда мы соорганизуемся, предполагаю действие народовольческим методом.

– И что вам это даст? «Народная воля» была уж куда как эффективна, даже царя угрохали, а толку никакого. Стоило государству только закрутить гайки потуже, и вуаля, почти два десятилетия тишины.

– У народовольцев террор был самодовлеющим, я же представляю его себе как революционную запевку солистов, чтобы припев был тотчас же подхвачен хором, то есть массовым движением, которое во взаимодействии с террором перерождается в прямое восстание.

– Да почему же вы все так зациклены на восстании? Это крайний – крайний, вы понимаете? – метод, когда уже не осталось никаких других. Битье всех горшков в доме, фигурально выражаясь. А у нас есть и агитация, и пропаганда, и артельное движение, то есть создание ячеек социалистического общества, да то же образование в конце концов!

Сидя на скрипучих стульях у колченогого стола, на котором стояли две бутылки с дешевым вином, закуска и стаканы с ложками-вилками, мы вели разговор почти шепотом, прерывая друг друга касаниями рук.

– Охранка, Виктор Михайлович, как вы понимаете, как раз набила себе руку на противодействии подполью и провокациях террористов. И вы лезете туда, где противник сильнее всего, что противоречит всем принципам стратегии, – бить его надо там, где он слаб, в идеале скопом, как батьку.

– Ну и где же это, по вашему мнению?

– Да вот как раз в образовании, пропаганде и создании структуры широкого движения. Ну что может царизм противопоставить революционным идеям? Православие, самодержавие, народность? Не смешно, даже неидеальная Марксова теория кроет этот набор, как бык овцу! Вы хотите восстания, вызванного узкой группкой революционеров, так это будет тот самый русский бунт, бессмысленный и беспощадный, именно поэтому я говорю о структурах, которые смогут народную стихию направить не в разрушительное, а в созидательное русло.

– Но это крайне долговременная работа, с неясными шансами на успех!

– Зато без риска залить всю страну кровью. Вы что думаете, нераспропагандированные войска откажутся стрелять? Наоборот, пойдут на ура за царя-батюшку. А вы против регулярной армии выставите неподготовленную массу. Ну еще подпольщиков, которые в лучшем случае умеют палить из револьвера да возить нелегальщину в чемоданах с двойным дном или в подметках обуви.

При этих словах Чернов машинально убрал под стул вытянутые было вперед ноги, но потом спохватился и кинул на меня тревожный взгляд проверить, заметил ли я это движение.

– Что, угадал? В подметке? Или в каблуке? – я засмеялся.

Виктор смутился и перевел тему.

– А к кому вы посоветуете обратиться в Цюрихе?

– Вообще цюрихская эмигрантская община почти вся – марксисты, вам там будет неуютно. Лучше Берн или Женева, тем более если вам интересно поспорить с Плехановым. Но сразу предупреждаю, в личном общении это не самый приятный человек.

– Спасибо, я учту.

– И вот еще что… Если вы все же подадитесь в террор, то я процентов на девяносто уверен, что к вам в большом количестве присоединятся евреи – наиболее обиженные и озлобленные на власть, но при этом гораздо более образованные. И это создаст опасную национальную коллизию, когда «лицом» партии, желающей быть представителем русского рабочего и крестьянина, будет еврейский террорист.

– Они такие же наши братья, как и русские!

– Все трудящиеся наши братья, но я о другом. Такой расклад даст сильные козыри правительству, которое сможет обвинить иудеев во всех бедах и натравить на них наиболее консервативную и мракобесную часть подданных. Да и простой русский мужик десять раз подумает, стоит ли связываться с такой партией. Я бы считал правильным, чтобы в нынешних условиях евреи объединялись в союзной нам, но своей партии, вроде Бунда.

– Странный у вас взгляд…

– Какой есть. Так что там с вашим планом?

– Когда работал в деревне, я видел назревающее аграрное движение и буду пытаться создать за границей обслуживающую его литературу, желательно в крупном масштабе.

– Ну вот здесь я вам первый помощник. Давайте попробуем создать простенькие брошюры с советами, например, «Что делать с кулаком» или «Что делать с исправником», вообще с ответами на самые животрепещущие вопросы крестьян, тут вам и карты в руки.

На том мы и разошлись, я выскользнул через черный ход в проходной двор, пересек улицу, зашел в другой, через него на Арбат, сел в кондитерской у окна лицом ко входу и после чашечки кофе, убедившись, что все чисто, двинулся кружным путем домой, перебирая в голове состоявшуюся встречу. Неплохой мужик, умный, спокойный, не чета Плеханову. Но вот показалось мне – не лидер, нет в нем той харизмы, за которой пойдут люди. Впрочем, он еще молод, сколько сейчас Чернову? Лет двадцать пять вроде, все еще впереди.

Май – июнь 1899 года

Митька Сомов, десятилетний мальчик, забранный месяц тому назад каменщиком Жуковым в ученье, глядел на стройку разинув рот. Нет, стройки-то он видел и раньше – довелось сироте побывать с дядькой и в уездном Мосальске, и в самой Калуге, но там это были раскиданные как попало кучи земли, грязища между ними, котлы с варом, кривые леса и неумолчный ор десятников и ломовиков.

Здесь же площадка под шесть домов была огорожена крепким забором в полторы сажени, а внутри проложены дорожки из досок, по которым катили тачки или таскали кирпич на козах, а криков, почитай, что и не было. Но дядьку Василия больше привели в изумление не дорожки, а три стоявших в сторонке барака, в один из которых и завел калужских местный артельщик.

– Так, мужики, сколько вас? Двадцать три? Вот две ваши комнатки, в каждой двухэтажные нары на двенадцать человек и стол. Вода – в баках у выходов. За порядком внутри следить самим, чтобы грязи не было, отхожие места за бараками, кто нужду с крыльца справлять будет – пинком под зад, расчет сразу. Дальний барак – кухня и столовая, в пять утра присылайте артельного за кашей, едите здесь, в шесть утра всем, кроме больных, стоять на работе. В обед вас в очередь с другими артелями сведут в столовую. За ней в том же бараке – баня, в нее в субботу тоже по очереди. Подчиняетесь своим выборным и подрядчику Хрипову. Главный на стройке – инженер Скамов. Грамотные есть?

– Есть, – прогудел их вожак, здоровенный кряжистый Демьян, – в армии выучился.

– Тогда вот, – артельщик сунул ему в руку лист бумаги.

– Что за грамоть?

– Правила внутреннего распорядка. Чего нельзя, что, когда и как можно. Выучите наизусть – можете пустить на самокрутки. Первое нарушение – предупреждение, второе – штраф, третье – расчет, ну да там все прописано. Вопросы есть?

– А вечерять?

– Ужинать? Точно так же, шлете артельщика, он получает на всех.

– А скажи, мил человек, сколько с нас за эти хоромы и кормежку вычитать будут?

– Нисколько, все по договору.

– Дарма???

Это было небывало, неслыханно. Митька помнил дядькины рассказы, как позапрошлый год артель обокрали в ночлежке на Хитровке, так что прошлым летом они жили прямо на стройке, под хилым навесом, там же и готовили, туда же и до ветру бегали. И по всему городу в ночлежках и на стройках мыкались сотни таких же строителей.

– А кормят-то как?

– Грех жаловаться, сами все увидите. Сегодня день на обустройство, завтра с утра на работу.

Мужиков, едва они разложили вещи, собрали и увели показывать участки работ и объяснять, что и в каком порядке делается, Митька же, пользуясь тем, что караулить жилье остались двое других пацанов, пробежался по стройке.

Землекопы заканчивали второй котлован и уже работали в третьем, за ним размечали четвертый. На первом же, начатом еще ранней весной, уже доделывали фундамент и готовились начать кладку стен, площадки под пятый и шестой дома пока использовались для складирования материалов и там же стояли бараки. От стройки в сторону близкого вокзала тянулась глубокая и широкая канава, в ней возились с трубами водопровода, а еще чуть в стороне городили что-то совсем непонятное – громадное каменное корыто в земле.

Работали на стройке слаженно, стоило телеге с кирпичом али бревнами пройти ворота, как ее споро разгружали и на ее место подавали следующую. Там же, у ворот стоял аккуратный домик начальства, возле которого собралась дюжина людей в господской одеже. Митька, конечно, не утерпел и подобрался поближе, послушать.

– …таким образом, создав условия для приема пищи и отдыха, удалось повысить выработку процентов на двадцать-тридцать, – вещал господам молодой человек студенческого вида в короткой куртке-пыльнике и брюках в сапоги. – Инженер Скамов создал последовательный план производства работ, так что артели перемещаются с одного корпуса на другой, что позволяет использовать их труд наиболее эффективно и экономно. Сразу за землекопами приходят каменщики, за ними – плотники, штукатуры, маляры и стекольщики, так что по плану, когда закончат последний котлован, первый дом уже будет под крышей.

Несколько человек строчили в книжечки, один оторвался от записи и спросил:

– А что с водопроводом, электричеством и канализацией?

– Водопровод и электрический кабель будут протянуты от Виндавского вокзала, городской канализации вблизи нет, как появится, будет сделано подключение, а пока строится общая для всех корпусов выгребная яма, – тут студент показал рукой на то самое каменное корыто, – где по методу пудр-клозета будут вырабатываться удобрения для крестьянских артелей, снабжающих квартал продуктами.

– Да, все по-американски, даже фекалии идут в дело! – сказал своему соседу один из слушавших. Митька не знал, что такое «фекалии», но догадался, что это, наверное, навоз.

– А вы кто будете? – продолжал любопытствовать тот же господин.

– Я студент Московского университета Шальнов.

– И что же вы делаете здесь, на стройке?

– Как видите, – улыбнулся студент, – рассказываю. Дело в том, что слухи о строительстве «по-американски» широко разошлись по Москве, и на площадку зачастили сперва инженеры и подрядчики, а потом журналисты и просто интересующиеся. – Тут он слегка поклонился собравшимся. – Ну и, чтобы не отвлекать мастеров и вообще руководство стройки от работы, господин Скамов предложил мне и нескольким моим товарищам выступить в роли, так сказать, экскурсоводов.

– А к чему все эти заборы?

– Стройка, как вы видите, ведется новыми интенсивными методами, и нахождение на ней неподготовленных людей может быть попросту опасно. Если же вы желаете что-то посмотреть поближе, пожалуйста, я готов сопроводить от трех до пяти человек. Кстати, господа, вот бесплатный буклет «Инженерный квартал», где описаны цели жилищного общества, что и как строится, наши перспективы и так далее. В конце указаны условия приема, а также адреса председателя, секретаря и казначея. Прошу.

Шальнов начал раздавать маленькие книжечки в несколько листов, а господа, толпясь и толкаясь, разбирать их и рассовывать по карманам. Митьке понравилось, как ловко студент отвечал на вопросы, без подобострастия, как у приказчиков, и без спеси, как у полицейских или начальников. Городской, образованный, вот бы и ему так научиться… Малец поглазел еще немного и пошел вокруг домика. Окна, выходящие на Марьину рощу, были по теплой погоде распахнуты и из них был слышен разговор внутри.

– А что, Михаил Дмитриевич, не жалеете, что потратились на бараки и столовую?

– Нисколько. Вы же знаете, какая дичь, грязь и антисанитария творится на стройках, прямо как тадж… гм… также следствие – болезни и срыв сроков. А мы строим «квартал будущего», нам надо делать все на отлично. Кстати, вот Александр Вениаминович, наш буклет, я там специально все прописал.

– Это который вы раздаете?

– Именно. Поначалу тут просто беда была – в день несколько десятков визитеров, один ухитрился в котлован сверзиться, другого чуть ломовик не зашиб, пришлось принимать меры. Был у меня знакомец в Нью-Йорке, занимался рекламой и public relations, вот он в больших фирмах всегда ставил отдел, который общался с журналистами и публикой, писал хвалебные статьи и все такое.

– И как, польза есть?

– Эффект просто поразительный, никто ведь ничего подобного раньше не делал! Все кинулись по нашим следам. Ну, понятное дело, первыми юристы – они ведь писали все документы для нас, так что им и надо было всего лишь поменять название и фамилии. Но кроме них сейчас в процессе создания общества врачей, архитекторов, путейцев…

– Прямо трейд-юнионы, Михаил Дмитриевич! – услышал Митяй смешок говорившего. Часть слов он не очень понимал, но слушать было страшно интересно, и он почти прилип к окну.

В комнатке, на стенах которой были развешаны странные большие листы бумаги со стрелочками, кружками и квадратиками и даже нарисован цельный дом, разговаривали двое – седой господин в дорогом костюме со сверкающей булавкой галстука и господин помоложе в странной зеленоватой куртке с большими карманами и косоворотке под ней.

– Н-да, меня пару раз приглашали на собрания, я старался объяснить, что вовсе необязательно делать общества по профессиональному признаку. Вы же знаете, я затеял инженерное не от хорошей жизни – новый человек в Москве, знал только коллег.

– Ну да, ну да. А каковы перспективы?

– Я думаю, к концу года получат дозволения пять-шесть кооперативов, подобных нашему. А кое-кто уже предлагает на квартирах не останавливаться и построить «город-сад» на Ходынском поле.

– Это по типу английских домиков на одну-две семьи в окружении деревьев?

– Именно. Но я не уверен, что Ходынку отдадут под такое дело, строить ведь придется буквально «на костях».

Митька так заслушался, что совершенно пропустил угрозу со спины и вздрогнул, когда его за плечо схватил пацан постарше.

– Ты чо тут шаришься?

– Не твое дело, – Митька дернул плечом и сбросил руку.

– Дерзкий, да? – заносчиво осведомился мальчишка. – А ну, вали отсюда!

– А что, твоя земля, что ли? – Митьке доводилось драться в деревне застрельщиком в стеношном бою, так что трусом он не был и отступать не собирался.

– А моя! – с каждым словом пацаны сходились все ближе, уже толкаясь и хватая друг друга за грудки.

– А вот нет!

– А вот да! – мальчишка ткнул его в челюсть кулаком, в котором был зажат ворот митяевой рубахи.

Н-на! Митька врезал с правой, надеясь отправить обидчика на землю, но тот был старше и тяжелее. Пацаны сцепились, некоторое время возились, пытаясь обхватить противника или наоборот ускользнуть из захвата, награждая друг друга короткими тычками, но не удержались на ногах и покатились по земле, выбивая из нее клубы пыли и колошматя куда придется…

– А ну прекратить! – внезапно раздалось над головами, но расцепиться было никак невозможно ровно до того момента, как их вздернули вверх за шкирки и растащили в стороны дюжий сторож и тот самый господин в зеленой куртке.

– Кто такие?

– Это, господин инженер, десятника Жохова сын, Гавря, – приподняв того, объяснил сторож, – а другого не знаю, может, из местных, лазают тут…

– Хм. Ты чей будешь, вьюнош? – спросил названный инженером у Митьки, не переставая держать его за шиворот. Митька угрюмо сопел. – Ничей? Хорошо, сейчас велю всыпать тебе и выгнать и больше сюда не пускать.

От такой угрозы у Митьки захолонуло сердце – как же он без артели? куда? пропадет же! Пришлось признаваться.

– Калужские мы…

– Новая артель, что ли?

– Ага…

– И с кем ты?

– С дядькой, Василием Жуковым.

– Жуков? Калужский? Тебя, часом, не Георгием кличут?

– Не, я Сомов, Митяй…

– Так, любезный, – обратился инженер к сторожу, – Гаврилу передать отцу, пусть его сам накажет за нарушение правил, а Василия Жукова сыщи и представь в контору, мы там будем.

В домике инженер провел Митяя через сени, где сидели несколько нарядчиков со счетами и студент Шальнов с бумагами, завел в свою комнатку и поместил на стул у двери.

– Жди, покамест твой дядька объявится.

Инженер отошел к столу, где его дожидался седой господин, а Митька огляделся и снова разинул рот. Внутри было еще интереснее, чем снаружи, на тех стенах, что не видны были с улицы, висели большие листы, на которых дом был нарисован в разных цветах и как бы разрезанный пополам, в нем можно было разглядеть комнаты на разных уровнях, лестницы и вообще все, что должно быть внутри. Но еще интереснее был так же разрезанный дом, как настоящий, только маленький, из дерева, на небольшом столике. У него были слюдяные окошки, крашеные крыша и стены и даже крошечные резные человечки внутри. Митяй просто прилип взглядом к эдакому чуду и не заметил, как ушел седой.

– Что, нравится? – спросил из-за своего стола инженер.

– Ага, – признался мальчишка, – красота-то какая!

– Да, брат, чудесное это дело – строить! Вот не было ничего, кроме досок и кирпичей, и вдруг раз! и стоит дом, в нем тепло и уютно, люди живут…

Митяй только кивнул, продолжая зачарованно рассматривать дом.

– Господин Скамов, к вам каменщик Жуков, – в приоткрытую дверь сообщил один из учетчиков. Следом вошел дядька, сжимая в руках картуз и кланяясь инженеру.

– Твой? – строго спросил тот, указывая на Митяя.

– Ага, племяш, сестры сын, сирота…

– Правила распорядка в артели получили?

– Получили, господин инженер, у старшого нашего, у Демьяна.

– Выучи и вот этому, – Скамов указал на Митяя, – накрепко объясни, что у нас тут никаких драк.

– Слушаюсь, господин инженер, – дядька взял Митяя за ухо и увел за собой, заставляя кланяться и кланяясь сам, пока не вышли в двери.

Жизнь на стройке Митяю понравилась. Как и все мальчишки, он бегал мастерам за квасом, мыл артельную посуду, стерег комнаты, домовничал и исполнял другие работы, когда скажут. И даже задружился с Гаврей после того, как они вдвоем добыли обрезки свинцовой оболочки зарытого в канаву кабеля и наделали литых бабок. Несколько раз дядька показывал ему, как положено вести кладку, по воскресеньям они ходили в Духовскую церковь через дорогу, а в конце мая выбрались аж на Страстную площадь. Там были построены разукрашенные навесы и собрались тысячи людей вокруг памятника напротив ворот монастыря. Важные господа по очереди клали к памятнику цветы и говорили речи, но Митяю было куда как интереснее смотреть на главный павильон, где сидел сам генерал-губернатор Москвы великий князь Сергей Александрович и его жена великая княгиня Елизавета Федоровна, а вокруг стояли военные в орденах, лентах и шитых золотом мундирах.

– А кому это памятник, мил человек? – обратился дядька к москвичу видом попроще. – Не царь и не генерал какой…

– Понаехали тут, – сморщил нос мастеровой, – это же Пушкин, сто лет ему нынче!

– А кто таков?

– Великий русский поэт, понимать надо!

– Дык мы с понятием, а чем славен-то?

– Стихи писал да книжки разные.

– И за это памятник? Чудны дела твои, Господи…

– Эх, деревня…

А Митьке стало страсть как интересно, что же это за стихи такие, за которые ставят памятники. Впрочем, он довольно скоро это узнал – в Марьиной роще местные любители давали представление с названием «Русалка» про то, как мельничья дочь Наташа любила князя, а он женился на другой, так Наташа с горя утопилась, а мельник сошел с ума. Мужики со стройки и Митька с ними ходили смотреть и даже плакали, когда все кончилось. Какие-то господа подошли и спросили, знают ли они, чья это пьеса.

– Чего?

– Кто написал представление? – Вопрос этот поставил калужских в тупик.

– Ну, кто представлял, того…

Господа хмыкнули и удалились, на ходу один выговаривал второму «Вот видите, народ совершенно необразован, они даже не понимают разницы между автором и актером!»

Демьяна это сильно задело, и вечером, сидя на нарах, он распотрошил свой сидор, достал оттуда потрепанную книжицу и начал читать вслух. Мужики замолкли и завороженно слушали.

Волшебные кружева слов совершенно очаровали Митяя, а перед глазами, как живые, вставали Руслан, Черномор, Фарлаф, Наина, Финн, так что он полночи ворочался на своей дерюжке, не выспался и с утра клевал носом. В таком виде он и налетел у конторы на Скамова.

– А, Митяй Калужский! Чего не смотришь, куда идешь?

Митяй скинул шапку и поклонился.

– Извините, Михал Дмитрич, задумался.

– И о чем же у нас мысли? – весело поинтересовался инженер.

Митя стрельнул глазами по сторонам, соображая, стоит ли рассказывать о своем потрясении, но господин Скамов был добрый, хоть и строгий, и к пацанам всегда относился хорошо, разрешая играть в сторонке от работ и не гоняя зазря.

– Про Лукоморье…

– Про что?

– Ну, где зеленый дуб и кот на золотой цепи.

– Ого, Пушкина знаешь! А читать умеешь?

– Немного… – Митяй успел нахвататься грамоты, пока были живы родители, но вот уже год не ходил в школу.

– Господин Шальнов! – позвал инженер в раскрытое окно, и когда студент в него выглянул, продолжил: – Не желаете ли отличиться на ниве народного образования? У нас тут на стройке поклонник Пушкина имеется и другие не сильно грамотные ребята, вы бы не могли с коллегами организовать им занятия, ну там чтение, письмо, арифметика? Об оплате договоримся.

Вот так Митяя стали учить грамоте. За месяц он вспомнил все, что ему рассказывали в церковно-приходской школе в деревне, и даже начал читать сам, но тут случилась беда.

Инженер появлялся все реже, а подрядчики и десятники в его отсутствие норовили вернуться к привычной работе, отчего на площадке будущего пятого корпуса стали расти груды кирпичей и досок, которые не успевали пустить в дело. Их-то и заметил господин Скамов, когда после недельного отсутствия приехал утром на стройку. Что-то спросив у нарядчиков и учетчиков, он метнулся на леса первого корпуса, прошел по участкам и велел остановить каменные работы, а крутившихся возле конторы пацанов послал собрать к домику начальства подрядчиков, десятников, артельных и мастеров.

Минут через пятнадцать Скамов вышел на крыльцо и злым голосом спросил:

– Кто не был на подготовке перед началом строительства, когда объясняли, как надо работать?

Мужики промолчали, были все.

– Никто? Все были? Тогда почему вы работаете не так, как договорено? Почему на каменщика только один подсобник?

– Мы так не привыкли! Так лучше получается! Негоже артели разбивать! – загудело собрание.

– Можно и нужно только так. И я требую, чтобы вы работали так, как мы договаривались, иначе мы не уложимся в срок.

– Не, так не можно…

– Это еще почему? Ничего сложнее, чем вы обычно делаете, от вас не просят. Всего лишь по-другому расставить людей и распределить обязанности.

– Мы так не умеем.

– Так, кто в цирке клоуна Дурова видел? – Мужики заулыбались, шесть или семь человек подняли руки. – Вот у него даже свинья или собака делает то, что ей скажут, а вы люди, неужто глупее зверя неразумного?

– Все равно, непривычно это.

– Зато по договору, – отрезал Скамов и оглядел собрание злым взглядом.

Подрядчик Хрипов стоял в заднем ряду и криво усмехался, слушая, как приближенные десятники нашептывали ему в ухо, что инженер покричит-покричит, да успокоится, что всегда так работали и все довольны были. Один Демьян бухтел вполголоса, что не след так, что надо работать, как требуют. Видимо, что-то решив, Скамов вдруг сменил тему.

– Ладно, кормят как? Жалобы есть?

Народ загомонил, что жалоб нет и что все просто замечательно, что баня вообще выше всех похвал, посыпались благодарности за ночлег и доброе отношение. Хрипов с десятниками понимающе перемигнулся – ну все, гроза миновала, барин успокоился, все будет как раньше.

– Значит, мы свой договор выполняем, а вы нет. Господин Хрипов! Вы по-прежнему считаете, что работать по-новому неудобно?

– Да, Михал Дмитрич, не получается, – спрятал тот ухмылку в бороде.

– Хорошо, тогда со своими людьми в контору за расчетом.

Улыбочка сползла у подрядчика с лица, а каменщики прямо ахнули.

– Да как же… куда же… эх, говорил ведь! – прогудел Демьян.

Калужских и еще две хриповских артели выстроили у конторы, а из остальных каменщиков инженер сколотил четыре звена и погнал на стену, работать под присмотром.

На вещах в комнатке, где квартировала половина калужских, сидел грустный Митяй, ему не помогали даже попытки Гаври поддержать и развеселить друга. Митя в последний раз подмел под нарами, вымыл полы, даже помолился у бумажных иконок в углу, потом сходил в столовую, где его без вопросов покормили. Жальче всего было, что придется бросить учение грамоте, потому как он не верил, что ушедшие в город мужики смогут найти работу, вот если бы на месяц или два раньше…

Так оно и вышло – день беготни ничем артели не помог, на всех стройках рабочих хватало, и никто лишних брать не хотел, разве что за копеечную плату, едва-едва на ночлег и прокорм. А на стройке их встретила удивительная весть – каждое из тех звеньев выложило за день втрое больше, чем выдавал хороший каменщик с одним подсобником. Калужские начали подсчеты, шевелили губами и складывали на пальцах, и по всему выходило, что они совсем просчитались – заработок получался на пятую долю больше. Артель собралась в кружок и порешила просить Скамова, чтобы их взяли обратно на любых условиях.

Инженер, судя по тому, что задержался до вечера в конторе, такой поворот предвидел и вышел к мужикам строгий, те мгновенно скинули шапки и понурились.

– Господин Скамов, Христом-богом молим, примите нас обратно, пройда Хрипов нас попутал, все будем сполнять, как требуется, – выговорил Демьян, и остальные поддержали его нестройным гомоном.

Инженер обвел артель взглядом и неожиданно спросил Митяя:

– А ты что скажешь?

– Проси, проси давай! – зашептал дядька Василий и для верности ткнул его локтем в бок.

– Михал Дмитрич, родненький, примите нас, куда же нам… – по щеке Митяя сама покатилась слеза.

– Ну, смотрите, мужики, пойду вам навстречу. Но только никаких теперь предупреждений, первое же нарушение – выгоню и заплачу на четверть меньше. А коли доработаете до конца, как уговаривались, получите все сполна. И Митяя я у вас забираю, будет при конторе посыльным.

Август – сентябрь 1899 года

В августе Марта отправилась к родственникам в Ригу, и я немедленно пригласил Муравского и Губанова обмозговать «аналоговый интернет». Чуйка говорила, что в системе есть внутренние косяки, которые я предложил выявить на штабной игре. Честно говоря, больше времени ушло на объяснения, что это такое, нежели на разыгрывание возможных ситуаций. Смоделировали сеть с узлами в гостиной, кабинете, спальне, кухне и столовой, прогнали по ней письма туда-сюда и выловили ошибки в «протоколе обмена данными». Заодно наметили список первоочередных городов и решили делать сеть в два-три слоя, чтобы обвал одного узла не стопорил весь процесс. Теперь оставалось только найти самих людей, которые будут пересылать почту.

Закончить успели крайне вовремя – едва мы свернулись, как появилась Варвара во всем своем великолепии и немедленно устроила разгон за то, что Сава накурил, а я не обеспечил уборку.

Ребята тихо слиняли, так что отдуваться пришлось мне, хоть и недолго – не за этим же Варвара приехала. Последовало длительное разоблачение от жакета, рубашки, юбки, корсета, нижней юбки, нижней рубашки, панталон и чулок… нет, надо что-то с этим делать. Может, попробовать нарисовать нормальное женское белье? А эластичные ткани где брать, а что с модой на S-силуэт делать? С тем мы и удалились в спальню – будем пока так, тем более что без этого вороха тряпок Варвара ничуть не хуже, чем женщины XXI века. А вот после поцелуя в сгиб локтя или ключичную ямку так может быть и лучше, потому как буквально взрывается и проявляет редкий и долгоиграющий темперамент – заснули мы далеко за полночь.

Глаза я продрал на полчаса позже обычного, спал бы и дальше, но кто-то старательно трезвонил в дверь. Накинув рубашку и натянув брюки, я вышел в прихожую открыть, уже догадываясь, кто там такой настойчивый.

– Доброе утро, Михаил Дмитриевич! – жизнерадостно приветствовал меня Митяй.

С недосыпу я чуть было не буркнул, что утро добрым не бывает, но, боюсь, тут присказку не оценят.

Митяй оказался находкой – шустрый, любопытный, старательный и, что редкость у мальчишек, обязательный. За лето он поднаторел в Москве и отлично выполнял свои обязанности посыльного при «штабе строительства», вот и сейчас прибыл за утренними поручениями и, стоя на пороге, осматривал прихожую, причем явно обратил внимание на дамскую шляпку на вешалке и летний зонтик. Ну, будем надеяться, что мой моральный облик не сильно в его глазах пострадал.

– Привет! Держи деньги, дуй к Желтову, скажи – завтрак инженеру Скамову на три персоны, заберешь все и возвращайся.

Митяй убыл в «придворный» трактир у Никитских ворот, а я отправился будить Варвару и совершать утренние процедуры. Варвара будилась плохо, а после того как я сказал, что нас на завтраке будет трое, вообще отказалась вставать.

Пока я раскочегаривал спиртовку, ставил на нее чайник и готовил заварку, вспоминал наш разговор с Мазингом насчет зачисления к нему Митяя. Карл Карлович очень хотел пойти мне навстречу, но были некоторые непреложные требования, поскольку его реальное училище имело права и обязанности казенного. А значит, нужно проверить, какие там у Митяя успехи за лето, и если все будет хорошо, то забрать его у дядьки и определить к Мазингу.

Парень обернулся быстро, не забыв прихватить несколько свежих калачей, мы разложили принесенное по тарелкам и уже приступили к завтраку, когда дверь в столовую чуть приоткрылась и нашу трапезу оглядела недовольная Варвара. Митяй сидел спиной, тщательно выедал яйцо всмятку и при этом следил, чтобы не залезать локтями на стол. Я же вопросительно поднял бровь, но удостоился только закрытой обратно двери – Варвара моего участия в пацане не одобряла.

Тот старательно осваивал премудрости «господской» еды с ее вилками, ножичками, подставками для яиц и чашками-блюдцами, и получалось это у него неплохо, по крайней мере за время наших завтраков он еще ничего не расколотил и даже ни разу не уронил приборы. Так что мы спокойно доели-допили, я выдал Митьке папку с бумагами и чертежами и отправил на стройку с указаниями.

Варвара в халате-капоте сидела в гостиной у окна с видом «Я крайне недовольна» и даже не повернулась, когда я вошел. Казалось, даже кружева и ленты подрагивают от возмущения.

– Не понимаю, зачем ты возишься с этим мальчишкой… – ее поджатые губы было видно даже со спины.

– Ты мне или кому-то в окне напротив?.. – я уже понял, что без скандала не обойдется, и решил слегка форсировать события.

Реакция Варвары проследовала незамедлительно.

– Ты невыносим! – с трагическим вздохом заявила она.

– Сегодня ночью ты была несколько иного мнения.

Варвара встала, вышла на середину комнаты и, прицелившись в меня пальчиком, резко бросила:

– Зачем ты пускаешь его сюда?

– Парень сообразительный, учится с увлечением, из него будет толк.

– Ты будешь водить сюда всех крестьянских детей, кто поумнее? – она кинула неприязненный взгляд на дверь.

– Нет, только Митяя, – я собирался замолчать и дать Варваре выговориться, но какой-то черт внутри меня толкнул добавить, выделив первое слово: – Пока только Митяя.

Естественно, Варвара взвилась.

– Ну, знаешь! Выбирай: или я, или этот несносный мальчишка!

Выдержав паузу, я спокойно ответил:

– Варя, ты же прекрасно знаешь, что я выберу работу, а Митяй – это часть работы.

Результат был несколько предсказуем.

Будь у нее что-нибудь в руках, это полетело бы мне в голову, а так она просто развернулась и скрылась в спальне, откуда вышла уже минут через десять полностью одетая.

У меня хватило благоразумия не выражать удивления тем, что она умеет так быстро собираться, обычно на это требовалось не меньше получаса.

– Я уезжаю.

Ну что тут скажешь… чертова объективная реальность, данная нам в ощущениях. И деваться пока некуда, придется терпеть, авось перебесится.

Молча помог Варваре надеть жакет, крикнул из окна вниз дворнику, чтобы он поймал извозчика, подал шляпку с зонтиком и довел до пролетки, а сам принял у кстати подоспевшего письмоносца телеграммы, вынул из ящика вечернюю и утреннюю почту и отправился работать в кабинет.

Письменные столы, из солидного дуба, покрытого резьбой, обстоятельные, отражающие общественный вес владельца, обязательно имели громадный размер и тяжеленные ящики. И почему-то рабочую поверхность обтягивали сукном, вещь выходила добротная и лет через сто будет стоить немереных денег, вот только мне для работы неудобная. Потому столяр-краснодеревщик сотворил по моим эскизам стол полегче, из того же дуба, но без резьбы, с нормальными ящиками и тремя хитрыми тайниками – под планшет, зарядку и смартфон. Четвертый же тайник найти было проще, но он и служил для отвода глаз.

Почты сегодня был просто ворох.

Сверху оказались телеграмма от неугомонного Собко из Новониколаевска о том, что путеукладчик будет готов к зиме, и пара писем по работе, а также пришедшая кружным путем эпистола из Шушенского с просьбой провести предварительные переговоры с «экономистами» насчет газеты.

Писал и герр Шварценеггер из Женевы, такой псевдоним я предложил Чернову. А что, насколько я помню, это что-то вроде «черного пахаря», Виктору в самый раз. Дело создания Аграрно-социалистической лиги шло полным ходом, в процесс вписался сам Лавров, крупнейший из ныне живущих теоретиков и лидеров народничества, участвует и Феликс Волховский, тоже величина немалая. Идею «однородного социалистического союза» они вполне приняли, разве что по-прежнему упрямо держались за террор. Ладно, до 1904 года время есть, будем работать, но все упирается в успех наших «буров» – деньгами и добрым словом можно добиться гораздо большего, чем просто добрым словом.

В регулярном отчете Эйнштейна меня удивило, с какой скоростью поперли деньги из Золингена, куда влет ушли лицензии на маникюрные наборы, еще в детстве я любил играться таким маминым из ГДР, так что описать комплектацию и отдельные инструменты труда не составило. А вот гадские фаберы и кохиноры никак не раскошеливались – так и не запилили пока нормальную авторучку.

И даже не денег жаль, а того, что приходилось писать пером, для чего на столе имелась подставка под ручки-держатели и запас стальных перышек в специальном ящичке, а также бронзовый письменный прибор на две чернильницы и папье-маше. А так бы ррраз авторучкой… А еще лучше тык-тык-тык по клавиатуре и на принтер, а то пока накарябаешь от руки, пока внесешь правки, пока перепишешь, бррр… Даже печатной машинкой не заменишь, уж больно они громоздки нынче и неудобны.

Еще одно письмо на немецком пришло от Кульмана, Франц с энтузиазмом описывал успех чертежного стола, приглашал при случае заехать и осторожно интересовался, нет ли у меня других полезных идей, желательно бесплатных.

Меж газет затесалась брошенная в ящик еще вчера телеграмма Красина. Он и Савинков регулярно слали мне вести о делах в Кимберли, где вся группа работала на шахтах или стройках, в этот раз Леонид с гордостью сообщил, что помимо отношений с местным руководством он имел долгую беседу с самим Сесилем Родсом, которому в ходе инспекции алмазных копей была представлена группа «русских инженеров и студентов горного института». А Родс – это величина, премьер-министр Капской колонии, алмазный монополист, основатель и владелец корпорации Де Бирс, дожившей до моего XXI века, человек, в честь которого была названа не улица, не город, а целых две страны – Северная и Южная Родезии! Ну и расист, куда уж деваться, и британский империалист в чистом виде. Также телеграмма сообщала о двух «визитах к бабушке», то есть дважды удалось побывать в хранилище, что сильно продвинуло разработку плана помощи несчастной старушке. Я набросал ободряющий ответ с напоминанием, что бабушка вот-вот приедет месяца на три, так что с помощью лучше не тянуть.

Прислал полстранички и Рюмкин о работе артели, где нарисовалась проблема: некоторые мужики решили кинуть «доброго барина», раз уж он возмещает до сам-шесть, уйти на промыслы и забить на сельхозработы, но их быстро привели в меридиан с помощью актива и долговых расписок. Но в целом все шло неплохо, вплоть до того, что кузякинский лавочник стал кидать намеки, как бы посотрудничать, типа поставить маслобойку на паях. Ну, будут деньги, мы не только маслобойку поставим.

Венчало эту кучу письмо от есаула Болдырева с предложением повидаться, он приедет в Москву в середине сентября по случаю Всероссийского шахматного турнира. Строительный сезон как раз затихнет, будет время и посмотреть на матчи, и поговорить.

В общем, дела идут, контора пишет, бухгалтер деньги выдает.

Чем-то озабоченный Зубатов почти всю нашу регулярную встречу витал где-то далеко, порой отвечая невпопад.

– Сергей Васильевич, вас что-то сильно занимает, не поделитесь?

– А? Да… да, занимает… Но это служебные вопросы… Господи, о чем я, вы же и так все знаете наперед! В наших рабочих обществах появилась неблагонамеренная литература.

– Ну, удивительно, если бы социалисты не использовали такую возможность подобраться к рабочим.

– Да, но мы отмечаем новые веяния: это не заумные статьи теоретиков, а внятные практические рекомендации. Более того, эти рекомендации по преимуществу в рамках действующих Уложений! Коллеги из тех, кто оканчивал юридические факультеты, утверждают, что их писали профессиональные законоведы. Вам случайно не доводилось слышать о таком? – взгляд Зубатова из рассеянного быстро стал внимательным.

Вопрос был ожидаемым, и я ответил, не дрогнув:

– Нет, я больше за другое беспокоюсь. К топору призывы есть?

Шеф охранки кивнул.

– Были две брошюрки, но они как раз «в старом стиле».

– Увы, тогда я пас.

Очень хотелось надеяться, что Сергей ничего по моим глазам прочесть не смог. А вот Исаю Андронову надо срочно дать по шапке, а то он больно увлекся количеством и за лето создал в зубатовских «профсоюзах» одиннадцать ячеек, а надо обращать внимание на безопасность и качество. Лучше меньше, да лучше, как будет говорить Ленин.

– А про подпольные типографии знаете?

– Тоже нет. Сергей Васильевич, я же весь в делах, у меня стройка, и артель под Можайском, и путеукладчик в Новониколаевске, и наши патенты в Цюрихе! Если что по нашему уговору узнаю, вам первому, но все охватить я не в силах.

Но для себя отметил, что и Муравскому надо шею намылить, а то при задании создать одну типографию на Макарьевской ярмарке, он создал две, вторую в самом городе, где обалдевшие от такого счастья нижегородские товарищи кинулись печатать нелегальщину. Время пока есть, посему надо не лезть на рожон и не в тюрьмы идти с гордо поднятой головой, а тихо, спокойно и без фанатизма нарабатывать структуру и опыт…

– И, смею вас заверить, при распространении вашего начинания на всю страну смертоубийственную активность можно будет очень сильно снизить. Правда, при одном условии.

– Каком же?

– При отказе от прямого управления вашими обществами. Делать это должны сами рабочие, иначе рано или поздно такие общества будут считаться «полицейскими».

– Это опасная ересь, без контроля со стороны власти они скатятся к революционному социализму.

– Ну так контролировать можно по-разному, внедрять людей, которые вам преданы или зависимы от вас, проводить через них свою политику, создавать нужное мнение. У нас это называлось «агентура влияния».

К сентябрю Митяй успешно сдал вступительные и теперь был самым настоящим реалистом – я справил ему форму и все необходимое и снял комнату с пансионом, потому как Варвара не угомонится, а расходиться с ней мне пока было лень. Решился и вопрос с опекой – дядьку его, Василия Жукова, оставил работать в Москве, но Митяев паспорт у него забрал.

Сдали котельную, первый корпус ударными темпами подвели под крышу и даже подключили к теплу, так что работать будем и зимой, глядишь, к весне заселим два дома. Рядом с нами выделили еще три площадки под кооперативы, и, похоже, этим не ограничится, будет у нас тут знаменитый район новостроек, только не Черемушки, а Марьина роща. Так что лето пролетело в строительных и прочих делах и заботах и на память от него у меня остался юбилейный пушкинский том «Вещего Олега» с иллюстрациями Васнецова.

– Должен признать, что ваши прогнозы сбываются с исключительной точностью, Михаил Дмитриевич, – Болдырев оторвался от созерцания позиции на доске. – Что скажете по Южной Африке?

– Да сами видите, Лавр Максимович, – я начал загибать пальцы, – после требований министра колоний Чемберлена буры отозвали свои предложения – раз. Дней десять назад правительство Ее Величества отказалось признать суверенитет Трансвааля – два. Позавчера, по сообщениям газет, получен ответ буров на английскую ноту – три. Надо будет дождаться текста, но я уверен, что там ничего хорошего не будет, скорее всего, ноту попросту отвергнут. Отношения обостряются, поле для примирения сужается, так что еще неделя-другая и дело дойдет до ультиматумов.

– Похоже, похоже… Но это же безумие со стороны буров, силы просто несопоставимы.

– Это нам отсюда видно… погодите, Чигорин пошел. – По залу прошла волна, любители передавали друг другу запись хода. Такой полезной штуки, как магнитная доска для демонстрации позиции, еще не было (кстати, надо озаботиться – я записал эту мысль в блокнот), потому шахматисты могли увидеть ситуацию в партии только на своих досках.

– Да, интересная атака. Полагаю, еще несколько ходов, и у нас будет победитель турнира, – есаул подправил усы и обхватил ладонью подбородок.

– Согласен. Так вот, буры видят ситуацию совсем иначе, – я повернулся от доски к собеседнику и принялся вспоминать читанное про англо-бурскую войну. – У Британии там мало войск, газеты писали, что регулярных всего около семи тысяч и примерно вдвое больше туземных и крепостных частей. Буры же могут в любой момент поднять все свое мужское население, а это тысяч сорок-пятьдесят. Да, вы знакомы с английскими и немецкими винтовками?

– Разумеется. Британцы пару лет назад начали перевооружение на «ли-энфильд» с бездымным порохом, но пока в войсках изрядно устаревший «ли-метфорд» на дымном, – без паузы выдал Болдырев. – А у немцев «маузер», но при чем тут это?

– А вспомните, какое вооружение закупал Трансвааль последние три-четыре года?

– Пушки Круппа, Крезо, Максима, его же пулеметы и… да, немецкие «маузеры» в большом количестве.

– То есть буры знают о своем численном превосходстве и о том, что у них лучше вооружение, – привел я два фактора, которыми чаще всего и ограничиваются. – А дело обычно не в численности и не в том, что в руках, а в том, что в головах. К тому же лидерам обеих республик застит глаза победа над англичанами в прошлой войне. Военного образования они не имеют, стратегического кругозора, как следствие, тоже, но наверняка понимают, что затяжной вой ны им не выиграть. При этом перед ними слабо защищенные города, копи и железные дороги, так что же они сделают?

– Пожалуй… Ставка на первый удар, опрокинуть англичан до высадки подкреплений, занять колонии и выйти на переговоры, – задумчиво ответил Лавр.

– Вот и я так думаю, ну да следующий месяц покажет.

Турнир закончился ожидаемой победой Чигорина, он принял положенные почести, а мы отправились по домам, уговорившись послезавтра посидеть вечером в кофейной на Страстной.

Но в назначенный день Болдырев примчался на стройку уже утром и, не обращая внимания на мои попытки показать наше хозяйство во всей силе и славе, утащил меня с собой. Был он заметно возбужден, и причина этого открылась уже в пролетке по дороге в трактир.

– Сообщение по кабелю от нашего военного агента в Пекине – дворцовый переворот, Цыси отстранила императора Гуансюя.

Так, теперь там точно полыхнет. Но, пожалуй, нужно расставить точки над ё.

– Лавр Максимович, давайте без обиняков, вы служите в военно-учетном комитете?

Болдырев закаменел лицом и, скосив на меня глаза, спросил немного напряженным голосом:

– Почему вы так решили?

– Ну как же, агент наверняка передал сообщение в Петербург. А вы в Москве, но уже в курсе дела. Значит, вам по должности положено это знать, а такую должность при вашем звании я могу предположить только в разведке.

– Черт, я совершенно упустил из виду ваши аналитические способности! – хлопнул себя по колену перчатками есаул.

– Бросьте, обычный здравый смысл. Думаю, что теперь там начнется восстание в полную силу. Гуансюй ведь проводил реформы, а боксеры были против? – Нам подали завтрак, и я на время переключился на еду.

– Да, вы правы. Цыси нужна будет поддержка, а получить ее от этих бандитов можно проще простого. Хотя с тамошними китайскими церемониями ничего точно сказать нельзя. Но в целом как вы видите развитие событий?

Я пожал плечами. Ну не помню я деталей, вроде там была осада европейского квартала в Пекине, потом державы высадили войска и взяли столицу и вроде русских солдат там было около половины.

– Полагаю, будет шумно и кроваво, наверняка начнется резня иностранцев, придется вводить войска, хотя бы для защиты строящихся железных дорог. А наши успехи будут сильно зависеть от двух вещей, от этих самых путей сообщения и широкой разведки. Там есть кто-нибудь, кроме агента в Пекине?

Болдырев, разумеется, не ответил напрямую, но по его тону я догадался, что с агентурой там негусто.

– Лавр Максимович, у нас впереди схватка с Японией. Сейчас отличный момент, пользуясь китайским восстанием, создать там осведомительную сеть. И пинать, пинать, пинать МПС, чтобы гнали дорогу как можно быстрей. И укреплять сколько можно тамошнее казачество, ну да вы сами понимаете.

– У нас часть офицеров готовится отбыть в Южную Африку, людей мало.

Ну вот что тут скажешь?

– Дорогой вы мой, ну зачем ваши люди в Африке? Там достаточно десятка толковых армейских офицеров. А вот на Дальнем Востоке, как я вижу, дыра, и не только в поступлении информации. Там же в наших городах полным-полно азиатов, и китайцев, и корейцев, и бог знает кого еще, среди которых японскому разведчику затесаться как нечего делать.

И я постарался нагнать страху на Болдырева, вывалив все, что я знал про синоби, они же ниндзя, про то, что самурай, которому приказали, будет работать хоть прачкой у мелкого военного начальника в Порт-Артуре или Владивостоке, так что к концу обеда он под валом сведений выглядел несколько ошеломленным, но все равно сумел задать главный вопрос.

– Как, по-вашему, когда начнется война с Японией?

– Точно не скажу, года три или четыре, но я бы смотрел в первую очередь на море. Воевать им придется на материке, значит, надо обеспечить безопасность перевозок, и они будут усиливать флот, причем так, чтобы мы не успели спохватиться. Наверняка будет короткий период, когда в строй войдут сразу несколько крупных кораблей – вот это, как мне кажется, и будет сигналом их готовности…

Доели мы в молчании, и озадаченный сверх возможного есаул укатил на извозчике в Хамовнические казармы.

А я вернулся на стройку, где меня ждало оборудование «образцовой квартиры» для демонстрации тем, кто еще не решился на вступление в кооперативы.

Осень 1899 года

На моем столе лежали два документа – полученная 9 октября последняя телеграмма от Савинкова и газета от 10 октября с сообщением о бурском ультиматуме, поверх которой я разложил детали револьвера. Веселуха началась через два дня после, первым делом буры перерезали линию на Кимберли и Мафекинг, и «алмазную группу» накрыл туман войны.

Теперь оставалось только ждать и уговаривать себя не нервничать, для чего я занимался привычной разборкой и чисткой пистолета, выстраивая перед собой патроны, как солдатиков. Дюжина маслят – это ребята, они хорошо подготовлены и экипированы, вот еще два – это руководители, они разумны и спокойны. Вот я выстроил их в цепочки – это оговоренные пункты от Кейптауна до Амстердама на пути отхода, куда время от времени шли от меня телеграммы до востребования, чтобы вынырнувшая группа сразу была в курсе событий за время ее отсутствия.

Барабан со щелчком встал на промасленную ось… да, собирать всегда труднее, чем разбирать. Да и реализовать добытое (если, конечно, будет что, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить) будет ничуть не легче. Матово поблескивающий курок лег на свое место… сбывать надо будет буквально по одному-два камушка, иначе нас мгновенно выследят. Теперь штифт… значит, надо искать выходы на таких ювелиров, которые будут об этом молчать. С листовой пружиной придется повозиться, это самая тяжелая операция… криминальные каналы годятся, но опасны, вот если бы найти ювелиров-социалистов, чтобы работали на идейной основе… Ффух, пружина наконец-то воткнулась на место… стоп, почему именно социалистов? Сионистов! Обработка алмазов в Амстердаме в руках евреев, вот и сговоримся к обоюдной пользе! Так, теперь ставим рукоятку… значит, в европы весной надо ехать через Вену, говорить с Герцлем, а пока написать ему письмо… Все, сборку закончил.

На газете осталась лишь матовая блестящая россыпь патронов – прямо как золотых самородков. Эх, вот будет у меня много денег… И что? Вот что я с ними сделаю?

Я смазывал пистолет и предавался детским мечтам, ну, типографии – раз, артели – два, рабочие курсы – три, это само собой. Но можно и курсы боевиков, и того же «Джона Графтона» с винтовками притащить сильно заранее, пока полиция не настороже, и провернуть эту операцию в одиночку, не привлекая к ней каждой партийной твари по паре и тем самым профукивая всю секретность. И «мадсенов» можно накупить – с деньгами-то отдадут даже каким-нибудь сомнительным «латиноамериканцам»… И выходит, что 1905 год можно встретить во всеоружии, а не с тем бардаком, который был в реале.

Специальной тряпочкой я протер «смит-вессон», навел на него блеск, отложил в сторону и сгреб патроны в кучу.

Хватит ли сил, чтобы выиграть, свалить самодержавие и получить в итоге республику? Ведь после такой подготовки драка будет куда как ожесточенней, чем в реале, и, если сил не хватит, мы нарвемся на гораздо более свирепую контрреволюцию, то есть на те самые жертвы, которых я так стремлюсь избежать. А если хватит, то чем будет лучше буржуазный парламентаризм? Буржуазный, потому как уверен, что вытянуть «социалистический» точно не сможем – и людей нет, и народ не готов. И придут к власти щукины, бахрушины да гучковы, которым фабричное законодательство поперек горла, а кооперативы – прямые конкуренты…

Патроны по одному входили в гнезда барабана и ячейки маленького патронташа на плечевой кобуре.

Да и победа революции означает стопроцентный проигрыш в Русско-японской войне и тяжелые геополитические последствия лет на сто вперед. Нет, если делать ставку на «победу социализма в одной отдельно взятой стране», надо эту страну подводить к светлому будущему в максимально возможной силе, то есть войну надо как минимум сводить вничью, чтобы сохранить контроль над КВЖД, ЮМЖД и Маньчжурией в целом… все, медитация с оружием закончена, осталось убрать и протереть стол.

А это возможно только без внутренней смуты, ну или при ее меньшем размахе. Следовательно, нужно делать ставку на создание инфраструктуры, вербовку, обучение и сохранение сил, чтобы в 1917 году не метаться между назначением новых кадров, которые ни хрена в порученном не смыслят, и принуждением к работе старых кадров посредством ЧК.

Н-да, вот как бы так вывернуть, или все пойдет по накатанной, с расстрелами, террором и военно-полевыми судами? Думай, голова, думай, шапку куплю…

А пока пора была собираться в Можайск, урожай в Кузякино получился сам-семь, чего большинство мужиков явно не ожидало, шли-то в артель просто потому, что инженер выкупные взял на себя и долги заплатил, дескать, пусть барин балуется, ну надоест ему через год, так и что же? Ничего не теряем, зато годик вздохнем свободно, а дальше видно будет. Потому и работали без особого напряга, а гляди ж ты!

Слухи о небывалом урожае разошлись по уезду, и в твердокаменных крестьянских головах медленно, но верно закрутились новые мысли – вот бы и нам… И этот порыв нужно было направить и возглавить.

Знакомый дом выглядел прилично, ему явно пошло на пользу постоянное пребывание Мити Рюмкина – жить он предпочитал здесь, у тетки, вот и сумел многое поправить. Собрание актива проходило в том же составе, точно так же кузякинцы пришли после рынка и церкви, но на этот раз встретились как свои – обнялись и троекратно расцеловались.

На столе, помимо теткиных разносолов, стояли и деревенские гостинцы – огурчики, каленые яйца, запеченная курица, мы выставили бутылку «смирновки», чтобы принять по рюмочке за успех.

– Ну ты, Михал Дмитрич, голова! – довольно огладил ставшую еще шире бородищу Никифор. – Все по-твоему вышло! Эх, хорошо быть образованным!

– Ничего, если все пойдет, как надо, будет и для ваших детей свое училище.

– В Кузякино??? – ахнул Свинцов.

– Скорее, в Можайске, на весь уезд. Вон как у Мекка в Красновидово школа хозяйства, только лучше.

– А чего это мы на весь уезд будем делать? – насупился Василий Баландин.

– Сами знаете, на этот год вашим путем еще семь артелей пойти хочет, да Николай Карлович у себя будет четыре ставить. А через год, Бог даст, еще больше. Вот и считайте, надо на всех или только для себя.

– Не, так негоже. Мы горбатились, а они на готовенькое? – продолжал упорствовать Баландин. – Пусть платят! А денег нет – ссудим, хоть под десятую долю, нам не лишнее будет!

Ты смотри, оперился, едрена корень, ругнулся я про себя… Вот она, та самая мелкобуржуазная природа крестьянства, едва-едва сами поднялись, а уже норовят в сельские ростовщики. Надо бы слегка одернуть, а то мы так далеко уйдем.

– А ты, Василий, не забыл, что деньги у вас появились только потому, что кое-кто ваши выкупные и долги заплатил? Давай и ты вернешь, хоть под десятую долю, а? – прищурился я на него.

Василий крякнул и уткнулся в тарелку.

– То-то. Только всем миром, сообща надо выбираться, а не так – один вылез и тут же другому на шею присаживается.

– Не сердись, Михал Дмитрич, – попытался сгладить неловкость Никифор. – Вася у нас знатный счетовод, все норовит лишнюю копейку урвать.

Деревенские засмеялись, даже Баландин фыркнул, все мы хорошо помнили, как после первого разговора он кинулся набирать у лавочника в долг – анженер ведь платит! И не один он такой был, нашлось еще несколько хитрованов, так что общий долг за месяц скакнул со ста пятидесяти до двухсот рублей. Да только покрыл я их в обмен на долговые расписки уже мне, чтобы иметь на случай чего крепкую узду. А пойдет все хорошо – внесу их в артель как свою долю.

– Тогда, мужики, давайте думать, как мы сход подготовим и что на нем скажем. Первое – надо работать лучше и тщательнее…

– Да мы! От зари до зари! Все, как велено! – хором подорвались кузякинцы.

– Митя, а достань-ка черную книжечку… – я сдвинул тарелку в сторону.

Рюмкин-младший вынул тетрадку в клеенчатой обложке, разложил на столе и вопросительно посмотрел на меня. Я утвердительно кивнул.

– Ну, по порядку. Двадцатого апреля. Свинцов выехал на работы на три часа позже оговоренного.

– Так после Пасхи же! – вскинулся Павел.

– Хорошо, вот на неделю позже. Василий опоздал на два часа, Никифор на час, – не обращая на него внимания, продолжил Митя.

– Ой, брось, Митя, мы еще тогда с тобой поругались, опять хочешь? – насупился родственник.

– Седьмого мая. Давид уехал в город на промысел, вместо работ.

– Ну, знаешь!

– Знаю. И таких записей полная тетрадь, – Митя для наглядности потряс ей в воздухе. – По каждому в артели наберется не один десяток огрехов. А не будь их, могли бы и сам-восемь взять.

– Так что, мужики, ваша расслабленность и расхлябанность из вашего же кармана деньги вынимают, – я разлил остатки по рюмкам. – Поэтому давайте выпьем за то, чтобы работать правильно и делать все точно так, как ученый агроном говорит.

Мужики без особого энтузиазма чокнулись и выпили.

– И еще вот что. Теперь вы сами, у Мити дел в уезде будет выше крыши, никто вас подгонять и следить не станет. Поэтому предлагаю главой артели выдвинуть Никифора Рюмкина, это раз. Весь урожай выкупаю, это два, – тут я рисковал, квартала еще нет, значит, придется все строителям отдать, а ну как будет слишком много? Придется продавать на сторону с убытком, но сейчас важнее запустить систему.

– У кого по Митиным записям меньше всего ошибок, опозданий и неявок, тому от меня поощрение, десять рублей. Дальше сами так же делайте – лучших награждайте, а худших и наказать можно. На следующий год прицеливаемся на сам-десять, у меня уже будут удобрения, так что вы нам, а мы вам.

Сидящие заулыбались, больше, правда, от осознания радужных перспектив.

– Так коли зерна много будет, может, нам бычков откармливать?

– Это как сами решите. Мне мясо, молоко, яйца, птица – все сгодится. С фон Мекком постарайтесь совместно работать, к лошадям его присмотритесь…

– Дорогущие, не осилить… – мотнул головой Никифор.

– Так не каждому, а на артель. Вскладчину-то сможете?

Похоже, эта мысль застала мужиков врасплох. Работать сообща это было понятно, но вот совместное имущество… а я продолжил:

– Подумайте, что из машин нужно, ну там сеялки, веялки, с Митей решите, я постараюсь найти денег, будет моя доля в артели. – Ох, дорого мне все это встанет, да делать нечего, первая образцовая артель, витрина социалистического способа производства, тут жалеть нельзя. – Со следующего года выкупные платите сами, денег хватит, я только страхую на случай какой протори. Ну и думайте, как с другими артелями совместно работать, может, через год надо будет мельницу или там маслобойку ставить, сами решите.

– Ну ты озадачил, Михал Дмитрич, голова пухнет… – поскреб в затылке Свинцов.

– А никто не обещал, что будет просто, – отрезал я. – Хочешь жить хорошо, надо хорошо думать и хорошо работать. И вот еще что, надо обязательно съездить по будущим артелям, рассказать тамошним застрельщикам, а потом и каждому сходу, что да как у вас работает, чтобы они не с пустого места начинали. И еще двоим надо бы съездить с Митиными друзьями под Калугу, Тверь, Ярославль и Владимир, – назвал я губернии, где у нас были на мази следующие артели, – и точно так же рассказать про ваше житье-бытье, дорогу я оплачу.

Мужики заспорили, но довольно быстро решили, что Никифору и Василию лучше остаться на хозяйстве и пройтись по уезду, а вот Павла и Давида можно и в командировку наладить. На том и разошлись.

Все-таки русский мужик по самой своей глубинной сути – коллективист, недаром его столетиями воспитывала община. А вот индивидуальщина, выкидыши типа кулаков – от жуткого давления, от страха голода, в котором крестьянство живет последние двести лет, с Петра, чтоб ему…

Вот и будем строить социализм от родных корней, сообща, чтобы не пришлось ломать хребет деревне силовой коллективизацией.

Зима 1900 года

Рождество и Святки я проболел, подхватив простуду, когда лазал по декабрьской стройке. Лечиться пришлось долго и традиционными методами, аспирин до меня еще не добрался, зато вызванный Мартой доктор Гаффке прописал мне сразу два препарата, от простуды и для укрепления здоровья. Хорошо хоть я глянул в рецепт, прежде чем послать в аптеку, – немец-перец-колбаса решил пользовать меня патентованными героином и кокаином, чтобы уж наверняка. Нет уж, мы малиной и горчичниками обойдемся, и я засел дома на две недели, громыхая соплями, кутаясь в халат и постоянно прихлебывая горячий чай. Зато успел завершить прямо-таки титанический труд – бумажный конспект полного собрания сочинений Ильича из планшета. Вот в феврале совсем молодой дедушка Ленин приедет из ссылки, а я ему все его статьи наперед рассказывать буду, хе-хе.

Каждое утро начиналось с полоскания горла, приема порошков от головной боли и чтения газет. В Южной Африке буры покамест гоняли великих британцев вениками по бушу, но фельд маршал Робертс, лучший английский полководец, уже был назначен командующим и началась выгрузка стотысячных подкреплений, так что этот праздник ненадолго.

В Маньчжурии правительственные войска получили по сусалам и откатились к Пекину, императрица Цыси заключила перемирие с повстанцами, отчего боксеры сосредоточили все свои усилия на уничтожении иностранцев и китайцев-христиан. Началась переброска в Китай русских частей, но понять из газет, насколько она масштабна, не удавалось.

Под Рождество сильно тряхануло Грузию, сейсмостойкое строительство пока делает первые шаги, а в таком глухом углу, как Ахалкалаки, о нем и не слышали. Так что 250 погибших, получите и распишитесь.

Из хороших новостей было начало строительства Кругобайкальской дороги, причем по «короткому» варианту, через Ольхинское плато. Забегавший навестить меня Собко утверждал, что такое решение принято не в последнюю очередь благодаря путеукладчикам, позволившим ускорить и несколько удешевить строительство. Да и на основном ходе Транссиба путеукладчик успел показать себя, особенно хорош он был там, где тянули второй путь.

К обеду являлся Митяй и докладывал о своих успехах в училище, из-за нынешней весьма далекой от совершенства методики преподавания мне пару раз пришлось объяснять ему вроде бы элементарные вещи. Но парень старался и заканчивал четверти без троек.

Так день за днем я и оклемался к середине января, а впереди была встреча с Лениным…

Условились мы о ней заранее, для чего на одного из товарищей Муравского был снят номер в тех же меблирашках «Елабуга», уж больно удобно они были расположены. Нервяк меня давил просто чрезвычайный, это вам не Зубатов и даже не Эйнштейн, это человек, перевернувший весь XX век, классик, вождь и все такое, вбитое в голову с детства.

Обеспечение мы разработали с Колей и даже в конце января устроили учения с контрнаблюдателями, которые должны были выявить и отсечь филеров, если они вдруг притащатся за Стариком. Конспиратор-то он знатный, но вдруг официальные биографии врут или просто преувеличивают? Или вдруг Ильич еще не набрался опыта – три года назад он со товарищи, только выйдя из тюрьмы, отправился делать известную фотографию, эдакий подарочек охранке… Береженого Бог бережет, а небереженого конвой стережет. Провалить такой контакт мне ой как не хотелось, а в Москве базировались лучшие наружники полиции, «Летучий отряд» Евстратия Медникова. Заодно «замотивировали» и швейцара с коридорным, чтобы смотрели в сторону.

На Арбат я пошел кружным путем, переулками через Пречистенку, в отдалении следовал Коля, очень кстати поднялась легкая метель, что исключало слежку с дальних расстояний. Я разглядывал витрины, заходил в магазинчики, уже на подходе нырнул во двор, из него в сквозной подъезд, где в укромном уголке лежал припрятанный тючок с бекешей и ушанкой, которыми я заменил свое пальто и шапку-пирожок, оставив их Муравскому, и уже в новом прикиде на подгибающихся ногах дошагал до «Елабуги». Тот же шестой номер, с двумя выходами и окнами на две разные стороны, стук в дверь…

– Господин Тулин, полагаю? – спросил я у открывшего мне дверь неприметного человека лет тридцати, разве что выделялись большие залысины над высоким лбом, все же остальное – карие глаза, общая рыжеватость, обязательные усы и бородка было вполне обычным.

– Да, чем обязан?

– Я принес вам статистические данные по Калужскому земству, для ст… кхм… статьи, – голос предательски дрогнул.

– Проходите.

Так вот ты какой, дедушка Ленин…

Несмотря на все послезнание и пиетет перед «вождем мирового пролетариата», знакомство прошло буднично, возможно, из-за молодости и несовпадения с растиражированным образом – ни тебе особой картавости, так, небольшое грассирование, ни заложенных за пройму жилета больших пальцев, ни даже обращения «батенька».

– Здравствуйте, Дриба! Наконец-то мы встретились! – потряс мне руку Ильич.

– Здравствуйте, Старик!

Времени было мало, уже вечером «господин Тулин» должен был уехать во Псков, и мы с ходу кинулись обсуждать мой план издания газеты – сеть типографий в России, редакция за рубежом, несколько каналов передачи номера через границу и обязательный допуск к публикации всех социалистов, усевшись за стол, куда полчаса назад коридорный водрузил самовар и «конфетки-бараночки».

– Как вы видите распространение газеты в России? – слегка наклонив голову и нахмурясь, спросил меня Ильич.

– Каждая типография имеет агента, все связи только через него, чтобы никто вовне даже не знал ни типографию, ни расположения, ни печатников.

– Да, это хорошая конспирация, – кивнул Ленин.

– Агент передает газету в комитеты, кружки и группы, и уже они передают ее дальше, на заводы, курсы и так далее. Обратная связь с редакцией через оговоренные почтовые ящики, я писал вам. Я могу выделять пятьсот рублей в месяц, летом будет ясно, возможно ли больше.

– Мне кажется, вы перешли к финансам, чтобы укрепить свою точку зрения про широкое направление газеты, – Ленин подлил себе чаю.

– Не без этого. Но вы вполне можете обратиться и к господам «экономистам» за деньгами, любая копейка будет не лишней. Считаю, что в нынешних условиях нельзя растаскивать общероссийскую газету по партийным норкам, – и я снова повторил, что переходы между группами очень часты, что сам Ильич отметился по молодости в народниках, что пока нет четких сложившихся партий, а всего лишь два направления, которым надо бы сотрудничать, а не грызть друг друга на радость самодержавию.

– Обязательно нужно единое направление, иначе невозможно, получится никакое, рыхлое издание!

– Ну, если писать только теоретические статьи, то да, но для этого лучше журнал, а не газета. А вот в практическом направлении, в организации забастовок или выступлений крестьян можно достичь полного согласия. Потом, какая разница, марксист или народник напишет заметку об условиях труда на фабрике?

– Я все-таки сторонник чисто социал-демократического направления, – упорствовал Ленин.

И его можно было понять, «узкоспециальная» газета сплачивала сторонников в замкнутую группу, отсекала несогласных с генеральной линией, но это было именно то, чего я всеми силами стремился избежать.

– Ну, хорошо, вот на днях умер Лавров, фигура в российском революционном движении значительная. Неужели и в таком случае вы бы в некрологе стали выяснять идейные различия или, хуже того, сводить счеты? Мне кажется, было бы честнее дать высказаться товарищам из Аграрно-социалистической лиги, куда входил Петр Петрович, то есть людям, знавшим его близко, по реальной работе, нет?

– Очевидно, да. Но не менее очевидно, что в настоящее время, когда все наши жизненные соки должны уходить на газету, так сказать, на питание нашего имеющего родиться младенца, мы не можем браться за кормление чужих детей.

– Ну так не беритесь, жизненные соки – это мое дело. Создадим площадку для сотрудничества, разовьем дело, постепенно перейдем к партиям, вот и придет время «узких» газет!

О направлении мы так и не договорились и оставили эту тему на потом, когда я приеду в Европу летом. А вот идея «подпольных чемоданов» Ленину очень понравилась.

Мне же эта идея нравилась давно – британская разведка в годы Второй мировой войны сбрасывала силам Сопротивления сотни таких чемоданчиков с разной начинкой. В них были наборы инструментов для изготовления печатей или подделки документов, портативные гектографы и так далее. Часть их потерялась, часть захватили немцы, но большинство пошло в дело, некоторые экземпляры всплывали даже через сорок лет во время военного положения в Польше.

Контактируя со многими фирмами в Европе по своим патентным делам, я примерно прикинул, что вполне можно заказывать инструментарий по частям, затем в каком-нибудь тихом месте комплектовать наборы и перебрасывать их в Россию.

Обсуждение прервал условный стук в дверь – ребята Муравского засекли филеров, может, и не по нашу душу, но все равно надо было срочно расходиться. Старика вывели через второй выход и цепочку проходных дворов, я же поднялся на последний этаж, заперся в заранее снятой комнатке, где уже висели мои пальто и шапка, и неожиданно понял, как меня вымотал разговор с Лениным. Видимо, я все время напрягался от осознания, с кем я разговариваю, кем станет этот не произведший особого впечатления человек. Нет, кем МОЖЕТ стать, неизвестно еще, как тут пойдут дела с чит-кодом в моем лице.

Я стянул сапоги, разделся и завалился спать на три часа.

Весна 1900 года

И пошли они «до городу Парижу»… А куда деваться, если там всемирная выставка и Русское техническое общество прямо душу из меня вынуло, чтобы я непременно и как штык. Российский отдел предполагался самым большим, причем немалая часть экспозиции была «путейской» – от кандидата на гран-при Красноярского железнодорожного моста и колоссальной панорамы Транссиба до наших с Василием Петровичем поделок. Так что отказаться было никак невозможно, а под поездку я подгадал и другие дела, чтобы все разом – и Ленин будет в альпийских краях, и Чернов торчит в Париже, и Цюрих с Веной тоже ждут.

На этот раз неожиданных попутчиков не оказалось, на Nord Express ехали мы вместе с Собко, причем из Питера, куда нас выдернул Хилков за отеческим министерским напутствием, как будто без него ничего не выйдет, путеукладчик же в масштабе где-то 1:40 и действующая модель автосцепки уехали во Францию на две недели раньше и должны были ждать нас на стенде.

С Варварой, несмотря на мое безропотное участие в экипировке к новому модному сезону, мы крепко поссорились – поездка в Париж (в Париж!) никак без нее обойтись не могла. Как я ни старался объяснить, что буду метаться там исключительно по делам, что мне просто некогда будет ее выводить куда-либо, что это не Баден-Баден, что предстоят еще скучные Берн, Цюрих и Мюнхен, столица моды манила сильней. А уж когда я ляпнул, что на обратном пути дорога пройдет через Вену…

Решение нашлось неожиданно, у Василия Петровича была такая же беда с женой и минус на минус дал плюс, мы отправили дам отдельно, тоже «Норд-Экспрессом», но из Москвы, причем Вера Павловна Собко взяла в сопровождение свою горничную, одну на двоих. Две (три) женщины в Париже вполне способны провести полдня без мужчин, которые будут по уши заняты на выставке. Но Варвара точно заимела на меня зуб, и чую, не за горами окончательное расставание, а жаль, не люблю, когда с обидками.

В семь вечера с четвертью мы вошли под своды охряного Варшавского вокзала с часовой башней над главным входом, где на путях уже стоял самый знаменитый европейский поезд, всего лишь шесть темно-коричневых вагонов – четыре спальных, ресторан и багажный. Как опытные путешественники, мы заблаговременно сдали в него чемоданы и проследовали в купе – я с привычной уже сумкой через плечо, а Собко с дорожным саквояжем из толстой свиной кожи.

Гудок, свисток, вниз пошел и опять нас помчал паровоз – вдоль телеграфных столбов, на которых вслед за нами бежали вверх-вниз провода, через псковские леса и болота, на Двинск и Вильно.

Предотъездная суматоха еще довлела над нами, и пару часов мы пытались привести в порядок захваченные с собой бумаги, но постепенно успокоились, тяпнули коньячку и просто завались спать пораньше. Собко засопел сразу, а у меня перед глазами все вспыхивали эпизоды последних недель.

Зубатов

– Этот ваш Ульянов был проездом в Москве и, судя по всему, провел здесь несколько конспиративных встреч, – разговор в квартире на Молчановке начальник охранного отделения начал спокойно, но в ходе рассказа о визите Ильича в Первопрестольную все больше и больше раздражался.

– Помилуйте, он такой же мой, как и ваш, Сергей Васильевич, – вернул я мяч.

– Да, извините. Наблюдение шло за ним по пятам, но потеряло в меблированных комнатах «Елабуга».

– Елабуга… Елабуга… что-то знакомое… А! Это же рядом, на Арбатской площади, по соседству с книжным магазином Померанцева? Смешное название, вокруг все больше «Вены» да «Парижи».

– Да. Ушел, понимаете ли, проходными дворами – там черт ногу сломит, если не знать.

– Получается, его вел кто-то из местных, – я аккуратно подыгрывал, давая Зубатову выговориться, уже не первый раз мелкие детали и оговорки давали полезную информацию.

– Удалось установить, что он виделся с неким Дрибой. Не слышали про такого?

– Нет, раньше не слышал, а последнее время вообще не до того, Сергей Васильевич, у меня выставка на носу, квартал под заселение и проектирование двух заводов в конторе, сплю по четыре-пять часов в сутки, – для вальяжной и даже расслабленной Москвы, где профессора читали от силы две лекции в неделю, такой режим был из ряда вон. Но недосып не помешал мне услышать главное – кличку Дриба я использовал только в общении со Стариком, из наших меня под таким именем никто не знал. Значит, протекает где-то в ближайшем окружении Ильича, и теперь вопрос, как легализовать перед ним это знание, не засветив контакта с Зубатовым.

После дел, так сказать, политических, мысли плавно перетекли к делам строительным… Два дома готовы, третий закончим в середине лета, четвертый к осени, а вот пятый и шестой подвисают, стремительная, как улитка, российская бюрократия все никак не сподобится выдать разрешение на девять этажей. При этом все ахают и охают, читая в газетах про то, как в Чикаго поднимают шестнадцатиэтажный дом на стальном каркасе всего за четыре месяца. Или они просто вымогают взятку? Может, принять в кооператив кого из начальства? Это должно сработать, но потом выйдет боком – появление чинуши в окружении инженеров и адвокатов чревато конфликтами. Черт, если летом так и не будет разрешения, придется строить в шесть этажей…

Дальше вспомнился Болдырев… виделись в Питере, «на бегу», он тоже зашивался, но успел повосторгаться точными предсказаниями событий в Трансваале, где британцы сняли осаду с Мафекинга и даже принудили к капитуляции «армию» Питера Кронье – дела буров явно покатились под гору. В Южную Африку, как сказал Лавр, командировали всего шесть офицеров, надеюсь, это косвенное доказательство того, что военно-учетный комитет разворачивает свои операции не там, а в Маньчжурии. Да и сам он в мыле тоже неспроста… Ну дай-то Бог…

А вот где сейчас «алмазная группа»? Когда там Кимберли деблокировали, два месяца назад или уже больше? Ни слуху ни духу… лишь бы живые вернулись, хрен с ними, с брюликами…

Но как бы ни ворочал я в голове булыжники этих мыслей, мерный стук колес на стыках и покачивание вагона в конце концов меня убаюкали, и я заснул.

Утром проскочили Вильну и Ковно и через пару часов вышли на перрон в Эйндукене, где на другом пути у той же платформы, на узкой европейской колее, нас ждал сиявший такими же металлическими буквами Compagnie Internationale des Wagons-Lits поезд-близнец, с такими же диванчиками с голубой обивкой и тисненой кожей. Грузчики споро перекидали багаж, пересадка закончилась, и за окнами потянулись прусские вересковые поля и нечастые сосновые леса.

* * *

Выставка заняла павильонами по отраслям искусства и промышленности и национальными экспозициями Марсово поле с торчащей над ним Эйфелевой башней, сады Трокадеро на другом берегу Сены, эспланаду Дома инвалидов и обе набережные между мостами Йена и Александра III, до кучи в программу были подверстаны Вторые олимпийские игры и открытие первой линии парижского метро от Венсенских ворот до площади Звезды.

Париж был набит экспонентами и визитерами, спортсменами и зрителями, делегациями и официальными лицами со всего мира. В сей Вавилон, разумеется, собрались и карманники, и проститутки, и черт знает кто еще. Отели мало того что взвинтили цены, так и трамбовали гостей сверх всякой возможности, и нам грозила участь обитать в сомнительных заведениях пригородов, если бы не Васина суперспособность знать всех путейцев. Оказалось, она действовала и во Франции – инженер Жан-Мари Паскаль, происходивший из богатой семьи Кретьен, заранее пригласил нас остановиться в своем доме на авеню де Малахофф, буквально в двух шагах от колониального отдела Экспо, в самом буржуйском 16-м округе Парижа.

Первые две недели прошли как в тумане, на стенде и так было полно народу, а Жан-Мари еще нагнал своих коллег, объявив, что они просто обязаны посмотреть русские изобретения. И мы с Васей по очереди отбивались от зевак, сумасшедших изобретателей, гешефтмахеров от технического прогресса и праздно любопытных, изредка отдыхая душой в разговорах со специалистами. На путеукладчик уважительно кивали бородами, серьезно хмурили брови, а вот модель сцепки стала чуть ли не любимой игрушкой, металлический звон, с которым она срабатывала, будет преследовать меня еще долго. А если так пойдет и дальше, надо срочно заказывать дубликат, этот ушатают задолго до конца выставки.

Несколько человек подкатывались с предложениями о передаче им патентов на просто ошеломительно выгодных условиях, то есть даром, в обмен на гипотетические будущие прибыли. И ладно бы это были представители солидных компаний, нет, обычные авантюристы или просто жулики. Но был среди них один любопытный экземпляр, который утверждал, что его направил самолично Томас Эдисон, имевший свой вариант сцепки и потому требовавший от нас добровольного отказа, естественно, в пользу ушлого американского изобретателя. Вася, не знавший английского, легонько пнул меня в бок:

– Хотелось бы, так сказать, в общих чертах понять, что ему нужно.

– Да говорит, что это не наше изобретение и что по-хорошему мы должны уступить права за один доллар, потому как сам Эдисон делает нам честь.

– Ни хрена себе, – у здоровенного путейца вытянулось лицо. – А что же тогда по-плохому?

– Засудят нас, денег слупят и вообще обанкротят.

– Да я ему…

– Тихо, тихо! – я аккуратно постарался задвинуть начавшего свирепеть Собко за стенд. – Только скандала на выставке нам и не хватает. Делай глупое приветливое лицо и улыбайся, американцы это любят.

Дальше в культурных выражениях я объяснил нагловатому янки, что сцепка не совсем наша, что мистеру Эдисону лучше бы обратиться в Министерство путей сообщения Российской империи, и вообще постарался вежливо отправить в пешее эротическое путешествие. Американец свои предложения свернул, но напоследок высказался в том смысле, что мы сильно пожалеем, и отвалил, оглядываясь на зыркавшего волком Васю.

Некоторая пауза наступила ближе к маю – первый натиск мы отбили, с соседями по павильону перезнакомились, установили рабочие отношения, подменяя друг друга, посетитель на стенд шел в основном бездельный, чисто поглазеть, и мы, наконец, стали выбираться в город. Пару дней пришлось посвятить магазинам и ателье, иначе нам грозила гибель от рук наших разгневанных дам, а первого мая я выбрался на Пер-Лашез, к стене, у которой в 1871 году были расстреляны последние защитники Коммуны.

Попытки найти красные гвоздики рядом с домом Паскаля провалились, тут цветочницы ориентировались на более аристократические вкусы, а моего знания французского для объяснения предмета поисков не хватало, искать надо было oeillet rouge, а вовсе не gvozdikae rouge. Впрочем, «красная гвоздика – наш цветок», как пелось в советской песне, нашлась у самого кладбища. Причем там по случаю первого мая происходило что-то вроде небольшого митинга – стена была увешана венками, а чуть поодаль толкал витиеватую речь плотный мужик с квадратным лицом и непременной бородой. Смысл я улавливал лишь в общих чертах – о социальных реформах, не напрасных жертвах и необходимости дальнейшей борьбы.

– Кто таков? – спросил я у соседа по толпе, по виду вполне приличного мелкобуржуа.

– Мсье, наверное, иностранец? – удивленно повернулся ко мне тот. – Это же Жан Жорес, лучший оратор Франции, бывший депутат Национального собрания!

Ого, сам Жорес, один из наиболее известных социалистов и марксистов на сегодня. Причем его воззрения были мне во многом симпатичны, он пытался объединить всех левых в единую организацию в борьбе за преобразования, но вот знакомиться здесь не стоило. В толпе были русские эмигранты, а, значит, и зарубежная агентура Департамента полиции, и идти возлагать цветы или жать руку Жоресу – означало засветиться, надо будет подкатиться к нему позже. А пока я изобразил случайного прохожего и двинулся дальше, в сторону крематория и колумбария, где в моем времени была ячейка с прахом Махно, а мне хотелось бы повернуть в этом времени так, чтобы не только Махно, но и сотни и тысячи других эмигрантов остались жить и работать в России.

С такими мыслями я прогуливался, ожидая конца митинга, когда понял, что меня ведут – пара фигур точно попадалась мне раньше, у стены и на аллеях кладбища. Охранка? Вроде не с чего, у стены я пробыл буквально пять минут, с русскими не общался, и с чего вдруг именно сегодня, раньше-то я их не видел, а при многочасовой работе на стенде заметить постоянный интерес со стороны двух-трех шпиков как нечего делать. Ну не послали же за мной бригаду филеров из десяти-пятнадцати человек, чтобы можно было меняться каждые четверть часа? Да и вообще, сколько народу в заграничной агентуре на всю Европу – двадцать, тридцать? Тогда кто? Французы? Скорее всего, держали митинг под наблюдением, засекли новое лицо и решили проверить.

Так что я спросил у служителя, как пройти к могиле Мольера, где и оставил гвоздики у четырех граненых колонн, а сам двинулся к выходу, свистнул фиакр и вернулся на выставку.

Слежка не выходила из головы, и на следующую вылазку в город я прихватил с собой Василия Петровича – собрались мы по артистическим кафе или кабаре, уж больно нам их Жан-Мари нахваливал. Правда, с его слов, «Черный кот» пару лет как закрылся, а вот «Ротонды» он еще не знал, видимо, не пришло ее время, так что мы намылились на Монмартр, заскочив по дороге в один из знаменитых парижских ресторанов-bouillon, некоего аналога русских трактиров. Большой зал, множество плотно расставленных столов, между которыми носились проворные официанты в черных жилетках и белых фартуках «в пол», записывая заказанные блюда и подсчитывая итог прямо на бумажных скатертях. В отличие от трактира здесь не принято было рассиживаться, более того, в порядке вещей было подсадить кого-либо еще за столик, а меню состояло из проверенных стандартных блюд, которые публика поглощала под радостный гул, неумолчно стоявший под сводами. Телячий язык под соусом был хорош, вино прекрасно, счет невелик, и вскоре мы уже шагали по рю Фобур-Монмартр на север, в сторону веселой Пляс-Пигаль.

Дам с нами, естественно, не было, поскольку предполагалось посещение кабаре с «неприличным» канканом, отчего Вася настолько воодушевился, что даже начал насвистывать мелодию, в которой я с трудом опознал La Donna e Mobile из «Риголетто». Я же все думал о слежке – кто за мной ходил, почему именно сейчас?

Кабаре мне не понравилось, я даже лощеные шоу XXI века не сильно любил, а тут адский шум, клубы табачного дыма, размалеванные грубой косметикой тетки (иначе и не скажешь, стандарты красоты отличались радикально), которые трясли на сцене юбками и панталонами. К тому же подобные мамзели ежеминутно появлялись у нашего столика с просьбами угостить их шампанским. Похоже, зря Тулуз-Лотрека считали постимпрессионистом, явный реалист, все как живьем с его картин сошли, такой же треш и угар.

Через полчаса в душном зале я уже мечтал только о том, чтобы все поскорее закончилось, и решил хотя бы выбраться наружу подышать. Оставив Собко отбиваться от очередной девицы, протолкался к выходу на бульвар и отошел направо прогуляться туда-сюда.

Уже когда я возвращался в кабаре, шедший навстречу прохожий неожиданно толкнул меня вбок, одновременно кто-то из темноты сильно дернул за противоположный рукав, и я прямо-таки влетел в щель между домами.

Там-то меня и ждали.

Я буквально упал в руки двух крепких молодчиков, третий и четвертый, видимо, толкнувший и дернувший меня, уже шли со стороны улицы, доставая из карманов короткие дубинки.

Мысль «Ну, слава богу, какой-то местный Гастон Утиный Нос, а не охранка» была настолько неуместна в ситуации, когда меня, кажется, собрались убивать, что от неожиданности страшно развеселился и заржал в голос, чем явно обескуражил нападавших.

– Schmuck the biggest! – раздалось из-за спин первой пары, и на сцене явился тот самый нагловатый американец.

Н-да, одному что против пятерых, что четверых – никаких шансов, но внезапно раздались два хлестких удара, мелькнули падающие тела и со свирепым матом на державших меня бросился Собко, чье появление было не только крайне своевременным, но и весьма эффектным.

Двое на трое было куда как лучшим соотношением, и я со всей дури впечатал каблук с металлической подковкой в подъем стопы обхватившего меня сзади налетчика, он взвыл и выпустил меня. Нырнув под летевший в мою голову кулак, я шлепнулся на землю и подхватил выпавшую дубинку, которой наотмашь засадил по щиколотке янки.

От дикого визга прям сердце возрадовалось. А ты как думал, пендос недорезанный, – «Then conquer we must, when our cause it is just» споешь, и все под тебя лягут? Хрен во всю морду!..

И в тот же момент Вася вломил в нос третьему из нападавших, а потом еще и довесил открытой ладонью по уху четвертому, поджимавшему отбитую ногу.

Дело заняло от силы секунд сорок, но результаты впечатляли – четверо валяются без сознания, американец со слезами на глазах сидит на земле и держится за лодыжку.

Его-то я и встряхнул за шкирку:

– Кто послал?

И для пущей доходчивости еще разок ткнул носком по ушибленной конечности.

Заверещав, как заяц, побледневший янки прошептал:

– Э… э… эдисон…

Я замахнулся дубинкой.

– Врешь!

– Нет, не надо! Эдисон, он приказал пугнуть!

– Вася, собери у них бумаги и документы, быстро! – с этими словами я начал потрошить наглеца, потом бросил его баюкать отбитую кость и занялся двумя другими. Обшаривая карманы, случайно отогнул лацкан – там блеснула небольшая шестиконечная звездочка «Национальное детективное агентство Пинкертона».

А этим-то что надо?

– Вася, снимай значки под лацканами!

Мы уже заканчивали с бумагами, когда в щель осторожно заглянули два полноватых господина в приличных костюмах, неожиданно заговоривших по-русски.

– Господа, вам нужна помощь?

– Наверное, уже нет.

– Простите, мы, кажется, видели вас на выставке, железнодорожный отдел?

– Именно. Да, вот что, будьте любезны, позовите полицию, скажите, что на нас напали.

– Сей момент.

Один из них вернулся минуты через две и сообщил, что послал за ажанами мальчишку, крутившегося неподалеку, и что он и его товарищ готовы быть свидетелями нападения на соотечественников.

– А вы не могли бы забрать у нас вот эти бумаги и передать их нам на выставке?

– Разумеется, давайте.

Мы обменялись адресами, парный полицейский патруль явился минут через пять, когда двое из пинкертоновцев малость очухались. Еще через полчаса мы все оказались в ближайшем участке, где шайку американцев заперли в обезьянник, а нас засадили писать показания.

– Василий Петрович, а ты-то как там оказался?

– Да прилипла эта девица, как банный лист, а тебя все нет и нет. Я и вышел, у служителя спросил, не видал ли тебя, он указал сторону, куда ты пошел. Я туда, как раз увидел, как тебя в щель дернули, ну и побежал, в самый раз успел. А удар, с детства ставленный, родня из кубанских пластунов учила, – Собко довольно ухмыльнулся.

Вот уж свезло так свезло – и появился вовремя, и драться умеет, а ну как нет? Лежал бы я сейчас с отбитой печенью в этой щели… Надо что-то думать насчет безопасности, так ведь прибьют ни за что ни про что, и привет светлому будущему.

И неужто это в самом деле Эдисон? Вроде известный изобретатель, а тут на тебе, откровенное гопничество. Впрочем, партнеров он дурить не брезговал, да и вся американская нация выросла из отщепенцев, от которых отказалась Европа. А вот пинкертоновцы… вот если припрет, как теперь ехать в Штаты? Ладно, теперь хоть знаю, кого надо остерегаться.

Полиция тем временем вызвала целого князя Тенишева, комиссара русского отдела выставки и по нашей просьбе Жан-Мари Паскаля – засвидетельствовать наши личности. Жан вышел от супрефекта довольный и рассказал, что расклад в нашу пользу – у налетчиков нет никаких документов, зато по карманам найдены два кожаных кистеня-слеппера, не считая подобранных в проулке дубинок.

Вся возня закончилась за полночь, и мы веселой компанией двинулись на извозчике домой, хихикая над результатами похода в «артистическое кафе» – ни тебе рисунков Ван-Гога или Руссо (не говоря уж о Пикассо и Модильяни) в обмен на ужин, ни роковых красоток, ни даже досмотренной до конца программы кабаре. Мы так развеселились, что начали петь песни, отчего постовой полицейский остановил фиакр и потребовал замолчать, угрожая иначе отправить нас в участок.

– Так мы как раз оттуда! – под общий хохот ответил Жан-Мари.

Так и отправились до авеню де Малахофф, смеясь шуткам Паскаля о том, что русские возвращаются победителями на улицу, названную в честь взятия французами севастопольского Малахова кургана.

А на подносе в прихожей меня ждала пересланная из Москвы телеграмма в два слова: «Бабушка приехала».

Лето 1900 года

Это был лучший в маленькой жизни Митяя год.

После несытого деревенского прошлого, особенно тяжелого после смерти матери, работа и кормежка на стройке показались за счастье, а уж когда господин инженер определил в училище и снял Митяю комнатку с пансионом у вдовой чиновницы Аглаи Тихоновны, наступила прямо-таки сказка.

Больше всего в этой новой жизни Митька полюбил даже не гостинчики от квартирной хозяйки, относившейся к нему, как к внуку, а бывать у инженера Скамова – то каких интересных людей встретит, то Михал Дмитрич вдруг начнет рассказывать, какие в будущем будут города с домищами в сотню этажей, с самобеглыми повозками и подземными поездами, с широченными улицами и парками, то книжек даст почитать. То даст покрутить свой велосипед или покажет, как разбирать и собирать настоящий револьвер…

Эх, да что там говорить, за такую жизнь надо руками и ногами держаться, отчего Митяй вгрызался в науки и нагонял упущенное. Учиться нравилось, хотя иногда голова прямо-таки раскалывалась от свалившихся на нее знаний, порой не помогали объяснения ни одноклассников, ни учителей, и тогда опять приходилось бежать на Никитские ворота к Михал Дмитричу. Сколько тот знал – вообще уму непостижимо, и что важнее, умел он это знание так ловко и просто объяснить, что все сразу становилось понятно. А когда Митька закончил год на «хорошо» и «отлично» по всем предметам, кроме языков, очень хвалил и даже подарил настоящую немецкую готовальню, какой в училище ни у кого не было.

– Ты давай, брат, налегай на языки, без них образованному человеку никак нельзя, слишком много хороших книг по технике пока только на немецком да французском… – наставлял он Митьку, разглядывая табель. – Вон я, до сих пор языки учу, и ты не отставай. У тебя же в классе мальчики из немецких семей есть? Вот и говори с ними только на немецком для начала.

– Да ну их, задаваки… – насупился Митяй. – Я когда пришел, они надо мной смеялись, что я вирябей говорил вместо воробья или куплять вместо покупать.

– Помню-помню, кое-кто тогда пару носов расквасил насмешникам, мне Карл Карлович жаловался, – инженер взъерошил Митяю волосы.

– А че они…

– Ну, что сразу себя в классе поставил, это молодец, – одобрил Михаил Дмитриевич, – но ты уж постарайся сперва добрым словом, а в драку только коли больше ничего не помогает. С людьми надо уметь договариваться, весь мир не побьешь. А с немчиками подружись, полезно будет.

Книжки Михал Дмитрич давал читать разные, но в основном про приключения – про Робинзона Крузо, всадника без головы, следопыта Натти Бампо или про подводный корабль капитана Немо, и потом спрашивал, что понравилось в книжках, а что нет.

– Робинзон, конешно, молодец, – как-то совсем уже по-московски смягчал согласные Митька, – да только весь инстрУмент…

– ИнструмЕнт, – поправил его инженер.

– Да, весь инструмент ему достался даром и земли сколько хочешь, чего бы тут не жить.

Скучно, да, но ведь и работы много. А Майна Рида сочинения не понравились, слишком господское все.

– Эка ты хватил, братец… Пожалуй, книжки о приключениях в Трансваале тебе тоже не понравятся.

Митяй только пожал плечами, уж больно много вокруг было разговоров про героических буров, даже бежать в Трансвааль собрались двое из класса, будто без ихней помощи с гадскими англичанами никак не справиться. Сам же Митька считал это пустой затеей – ну что там делать без языка и умений?

– Знаешь, что… а возьми-ка почитай это, – Михал Дмитрич снял с полки два томика – рассказы Чехова и Горького, – а когда я вернусь, поговорим.

И уехал в Париж, а Митяй по окончании учебного года вернулся на свою законную должность посыльного при строительстве. За те месяцы, что он корпел над книжками в училище Мазинга, площадка изменилась до неузнаваемости. Два дома были готовы и донельзя похожи на тот маленький игрушечный, который он увидел в своей первый день здесь в конторе, только лучше. Они сияли отмытыми до блеска стеклами, пахли свежей краской, деревом и вощеным паркетом.

Встретивший Митьку Гавря тут же потащил показывать образцовые квартиры, которыми заведовал студент Шальнов.

– О, кто к нам пришел! На прошлой неделе городской голова был, третьего дня от генерал-губернатора пожаловали, а сегодня сам Митяй! Проходи, сейчас мы тебе устроим экскурсию! – обрадовался он своему ученику.

– Вот, смотри, телефон, снимаешь трубку, просишь барышню соединить с таким-то номером и говоришь хоть с Хамовниками, хоть с Рогожской заставой. А можно с клубом-столовой, – господин Шальнов щелкнул маленьким рычажком и сурово сказал в трубку: – Алло, центральная! Доложите, что сегодня на ужин!

В трубке весело ответил кто-то из студентов, дежуривших в клубе, а Шальнов продолжил:

– А могут из центральной тебе сообщение передать. Это вот кухня, с газовой плитой и газовой духовкой, вот так огонь зажигаешь и готовишь.

– А ледник где? – спросил Митяй, нахватавшийся за год городских премудростей.

– В подвале, там большая холодильная машина на электричестве для общей столовой, и при ней ящички для каждой квартиры. Тут многое как бы общиной делается – есть столовая с едой на вынос, приходящие горничные, своя прачечная и прочее.

Но самым главным чудом была подъемная машина, ходившая вверх-вниз в чугунной кованой клетке, причем учился управлять ею как раз Гавря – его взяли в помощники швейцара.

– Вот, приставили к делу, – с гордостью сообщил он Митяю, когда потихоньку от начальства прокатил его до последнего этажа. Дом был почти пустой, хотя самые первые жильцы уже начали понемногу завозить свое имущество, но полное, официальное заселение ожидалось лишь осенью.

– Давай к нам, Митька, все ребята знакомые, будешь в пятом корпусе помощником!

– Не, Гавря, доучусь сперва, пойду в механики, вот тогда и вернусь.

– Да, училище – это здорово, подфартило тебе.

– Каждый день за здоровье Михал Дмитрича молюсь, – Митька истово перекрестился, и его примеру последовал Гавря, который тоже понимал, что без господина инженера его жизнь была бы куда хуже и скучнее.

А из окон последнего этажа была видна вся Марьина роща – от Камер-Коллежского вала до путей Виндавской дороги, и всюду строили новые кварталы…

Вынырнув из тумана, «алмазная группа» отходила с юга Африки кружными маршрутами, врассыпную и прямо-таки выматывала душу редкими и скупыми весточками, но была надежда, что Красин и Савинков должны к осени появиться в Европе.

Я же из Европы уехал, а Леонид с Борисом уже взрослые мальчики, выбрались из Кимберли, доберутся и до Москвы, где меня ждала куча дел, в первую очередь в конторе Бари.

– Господа, стремительный рост кооперативов показывает, что, несмотря на некоторые финансовые проблемы, страну ждет бум в строительстве, причем не только в жилищном, но и в промышленном. В связи с чем хочу представить вам некоторые идеи, как нам к нему подготовиться.

Бари и Шухов придвинулись поближе к моему кульману, на который я прикрепил несколько листов – презентацию модульной системы, стандартизации и унификации в строительстве.

– Я собрал все доступные мне чертежи промышленных построек за последние три года, обобщил их, и вот что получается – практически все потребные размеры можно свести к пяти-шести базовым пролетам и к трем типам перекрытий, не считая единичных, уникальных случаев. То есть можно заранее рассчитать потребные конструкции для этих, назовем их «типовыми», цехов, собирать их из стандартных элементов и тем самым резко упростить проектирование и расчет.

– Но получается, в каких-то случаях типовое здание будет больше потребного, а в каких-то случаях меньше, – возразил Шухов.

– Да, но модульная сетка позволяет свести погрешность к двум-пяти процентам. А вот выигрыш от использования стандартных элементов может достигать десяти и более процентов.

– Интересно, – Бари подался вперед. – И, как я понимаю, эти стандартные элементы можно наделать впрок и при необходимости быстро собирать из них потребные конструкции.

– Совершенно верно, Александр Вениаминович! Более того, сильно упростится работа по заготовке и сборке – можно использовать шаблоны и разбить всю работу на простейшие операции.

– А фасады? – Владимир Григорьевич в наших разговорах обычно играл роль скептика.

– А фасады можно делать, какие заказчик пожелает. Мы же все равно их выкладываем из кирпича, тут полет фантазии архитектора неограничен. А вот за фасадом – стандартное здание.

– То есть этот принцип распространяется только на металлические колонны и перекрытия.

– Теоретически возможно отливать стандартные бетонные блоки, своего рода укрупненные кирпичи, и собирать из них фасады или вообще жилые здания.

– Такие блоки не увезет ни одна подвода и не вытянет ни один подъемник!

– Вот потому-то я и сказал «теоретически». Но я уверен, что развитие техники вскоре даст нам более мощные средства, чем телега и ручная лебедка. Полагаю, к этому тоже нужно подготовиться заблаговременно.

Еще полчаса господа инженеры шерстили мою презентацию, проверяя размеры зданий и заложенные в нее принципы, и наконец Бари вынес вердикт:

– Ну что же, Михаил Дмитриевич, идея мне нравится, давайте посчитаем, если ваши выкладки верны, создадим отдел, как вы говорите, «типового» проектирования и вы его возглавите.

Ох ё… Как, ну вот как я сумел забыть принцип, что инициатива имеет инициатора??? Я же хотел всего лишь подкинуть идею Бари и Шухову, а самому заниматься другими делами… Отказываться никак нельзя, значит, надо найти толкового подчиненного и свалить всю работу на него, у меня-то еще и квартал, и выставка, и типографии…

* * *

«Протокол обыска 1900 г., августа 19-го дня, в 11 ч. 20 мин. утра, полицейский пристав II уч. Пятницкой ч., по делам, подсудным общим судебным установлениям за отсутствующего судебного следователя II округа г. Москвы, на основании ст. 258 Уст. Уг. Суд., прибыв вместе с нижеподписавшимися понятыми в типографию Замоскворецкого печатного товарищества по адресу Монетчиковский 2-й пер., в доме Чириковой, для отыскания и отобрания незаконно печатаемой литературы, о чем объявил управляющему типографией Севастьянову и потребовал выдачи, причем последний заявил, что таковой не имеется, приступил к производству во всех частях помещения тщательного обыска.

Установлено:

Типография состоит из печатного зала, кладовой, конторы и дровяного сарая. Были осмотрены все помещения и хранилища, все замки были открыты по моему требованию упр. Севастьяновым.

В конторе обнаружены разные счета на мелкие суммы, на разъезды, на покупку провизии и т. п., счета оплачены; различная переписка с заказчиками, почтовые повестки на денежные переводы, накладные на высланную продукцию, а также мастичная печать типографии.

В печатном зале хранятся готовые к отправке заказчикам открытки, буклеты и визитные карточки, рекламные листки т-ва ”Брокар”, имеется литерный набор для печати рекламных листков книжного магазина Померанцева, другого готового набора нет.

В кладовой находится запас бумаги разных сортов, типографской краски, а также разных типографских материалов, как то: смазка, инструменты, сменные рамки и т. п.

Осмотром и простукиванием стен и мебели тайников, двойных полов и тому подобного не обнаружено. Какой-либо запрещенной литературы, листовок или газет нет.

Обыск закончен в 3 ч. пополудни ровно.

Рассмотрев итоги обыска и принимая во внимание, что ничего для приобщения к делу из типографии не отобрано, постановил дело о типографии Замоскворецкого печатного товарищества прекратить.

Пристав: Кожин Н. П.

Понятые: Пров Кузьмин Суров, Зиновий Борисов Арапов.

Упр. типографией: Севастьянов».

Я отложил протокол и поднял взгляд на Муравского. Коля сидел с мечтательным выражением на лице, глядя куда-то сквозь дом напротив. Так, голову на отсечение, рядом с ним появилась новая симпатичная барышня, что я и решил проверить, позвав его шепотом:

– Коля…

Ну, разумеется, никакой реакции. Вот как он умудряется настолько выпадать из действительности?!

– Коля! Пристав – Кожин?

– А? Пристав? Да, Кожин Николай Петрович, худой такой, усы у него еще выдающиеся, все время явно скучал, два раза посылал в трактир за чаем.

– Забавно, старый знакомец… и что, ничего не нашли?

– Абсолютно. Мы же еще в начале лета по вашей команде нелегальную литературу всю вывезли, набор на нее рассыпали, тайники заложили, а вы как знали, буквально через три дня первый обыск!

– Как знал, ну да… Сколько уже обысков прошло?

Коля показал мне четыре растопыренных пальца. И наблюдение за типографией выставлено. И одного из рабочих «завербовали».

– Отлично, еще пару раз, и можем печатать газету хоть в открытую.

– Эээ… – Николай удивленно уставился на меня. – Вы уверены, что обыски будут еще?

– А мы полиции опять подскажем, – подмигнул я Муравскому. – Пристав уже сейчас скучает, а после шестого обыска любое сообщение, что у нас в типографии нечисто, будет просто выкидывать. Тем более что наблюдение и агент ничего даже подозрительного, не говоря уж о противозаконном, не обнаружит. А вы пока подготовьте жалобу обер-полицмейстеру на то, что полиция, не иначе как по наущению злопыхателей, мешает работать добропорядочной типографии. И вот еще что, Коля. Разузнайте, пожалуйста, как можно усыновить Митю Сомова.

Осень 1900 года

Собко, оставшийся «на хозяйстве» в Париже, прислал пространную телеграмму – переговоры с жадноватыми бельгийцами все тянулись и тянулись, и он предлагал закончить их одним ударом, установив роялти за патент в размере всего лишь одного франка с каждого оборудованного двумя устройствами вагона. Я прикинул – если подпишут бельгийцы, выступавшие ныне в роли законодателя, так сказать, железнодорожной моды, то за ними рано или поздно подтянутся немцы и французы, что означает перевод всех дорог Европы на нашу сцепку, а это минимум миллион вагонов, то есть многолетние и немалые платежи. А поскольку я больше рассчитывал на алмазы из Кимберли, то отбил Васе ответ с одобрением этой идеи и отказом от всех поступлений в его пользу.

Ну и пошла лавина, первый договор подписали сразу, еще через неделю, после некоторого обалдения, такие же соглашения заключили французы и немцы, а на подходе были Италия и Австро-Венгрия. Прочей же мелочи вроде испаний-румыний и деваться будет некуда, подвижной состав-то строят только большие страны, значит, все новые вагоны будут с нашими устройствами по определению, а весь парк обновится лет за десять-пятнадцать.

Еще в конце телеграммы Собко в очень аккуратных выражениях сообщал, что Варвара, оставшаяся «подышать воздухом Парижа», крутит там новый роман и, похоже, подумывает вообще стать невозвращенкой.

Не сильно-то я и удивился – все ведь к тому и шло, сколько-нибудь сильных чувств к ней не было, да и первый разрыв очень помог, поставил мозги на место.

Доброхоты из числа коллег Василия Петровича передали слухи из Петербурга о том, что воодушевленный успехами российских путейцев Хилков вроде бы представил нас и Проскурякова, автора проекта Красноярского моста, к орденам. Так что надо было опять собираться в дорогу, выставка заканчивалась в ноябре, и было бы неплохо лично присутствовать на закрытии, принять положенные дипломы и заскирдовать заслуженные лавры.

В Париж я поехал южным путем, через Вену и Цюрих. По итогам давно ожидаемого разговора с Герцлем я стал «христианским сионистом», то есть обязался способствовать эмиграции евреев в Палестину. В ответ у Теодора нашлись так интересовавшие меня связи с «алмазной мафией» Амстердама, причем к обоюдной выгоде – хочешь, чтобы дело сладилось, дай людям заработать.

В Цюрихе же меня встретил страшно довольный жизнью Эйнштейн. У него случилось сразу два знаменательных события – он закончил политех и стал швейцарцем, за что и принялся меня благодарить.

– Полноте, Альберт! В чем тут моя заслуга? – я улыбнулся. – Вы сами добились всего.

– Вы! – Эйнштейн энергично кивнул. – Именно вы, герр Скамов, дали мне место, на котором я смог заработать достаточную сумму для подачи прошения о гражданстве.

Я пожал плечами:

– Ну заработали бы где-нибудь еще.

– Нет, я неоднократно пытался, но ничего не получалось. Так что окончанием Политеха я обязан Марселю Гроссману, который ходил на все лекции и конспектировал их для меня, а вот гражданством – только вам.

– Тогда предлагаю отметить это. Кстати, там пришли заказанные мной статьи Лоренца из журнала голландской Королевской академии, полагаю, вам будет интересно ознакомиться.

И мы отправились в тот же ресторанчик, что и в день нашего знакомства, куда через полчаса примчался и посыльный от Хагена с только что пришедшей телеграммой, отправленной несколько недель назад из Ломе, столицы германского Тоголенда, наконец-то добравшейся до Москвы и срочно пересланной Муравским. Текст гласил, что завтра в Гамбург должен прийти пароход, на котором прибудут господа Ротринг и Сван.

Извинившись перед Альбертом, я бросил все дела и помчался на вокзал, времени было в обрез.

* * *

Поток пассажиров, в основном немецких ойтландеров из Южной Африки, из дверей портовой таможни понемногу ослабевал, но наших путешественников пока не было видно, а у меня от волнения даром что не тряслись руки. И то сказать, если они везли алмазы, то везли заодно и будущее русской революции, как бы громко это ни звучало.

Вот вроде бы последние, а ребят так и нет…

– Герр Скаммо? – рявкнуло за спиной, и меня прошиб холодный пот, но я все-таки сумел обернуться.

За моим плечом скалились двое ребят из группы, Савинков и Красин, на которого я и сорвался:

– Леонид, мать вашу, вы-то куда? Ладно эти, но вы же на десять лет старше!

Поджилки все еще тряслись, но я матерился, что называется, по обязанности – ребята вернулись живыми и, как выяснилось, победителями.

Что мы и отметили в ближайшем гаштете.

– Черти, одно слово, – кружки с пивом столкнулись с мелодичным звоном, – чуть в гроб не загнали.

Довольно ухмылявшиеся «буры» выглядели, как обычные моряки или докеры – крепкие ботинки, штаны из прочной ткани, блузы, куртки и кепки, что неудивительно, из Тоголенда они выбрались, завербовавшись матросами на пакетбот до Гамбурга.

– Городок небольшой, но денег там много, в месяц из «Большой Дыры» добывают двенадцать-пятнадцать фунтов алмазов. Представляете, ямища полверсты шириной и четверть глубиной, – Леонид сложил руки в колесо, – вырыта только кирками и лопатами! Так что в Кимберли есть своя электростанция и даже электротрамвай. Работы хватает, особенно для специалистов, а тех, кто без профессии был, мы определили в горную школу. Сняли домики, месяц смотрели, что где, потом наши студенты составили план, провели две подземные галереи и стали ждать. Родс там постоянно бывал, ему специально показывали «русских», мы, дескать, приехали знакомиться с постановкой горного дела. А как началась война, явились к тамошнему начальству и заявили, что воевать не будем, а вот строить укрепления, работать в госпитале или тушить пожары – с милой душой. Потом при случае подожгли хранилище, сами же и тушили, заодно рекогносцировку провели. Буры, конечно, те еще вояки, сидеть на холмах да постреливать они могут неплохо, а вот атаковать или штурмовать, ну, никак.

Красин взялся за кружку промочить горло, и рассказ подхватил Борис.

– А потом Кронье подтянул тяжелые пушки, Long Tom, и начал садить по городу, приходилось прятаться в шахтах и подвалах, а нам оно только на руку. Мы как только обосновались, начали потихоньку таскать динамит – здесь патрон прихватим, там два, так и шло. Нас-то много, а динамита пользуют еще больше, для горных работ. Насобирали изрядно, чтобы потом жахнуть, ну вроде как снаряд разорвался, для прикрытия, и концы в воду. В конце января уже ясно было, что британцы пробьются – там целая дивизия ломилась в лоб, невзирая на потери. В общем, горняки все рассчитали, при обстреле мы разворотили стену, вытащили черт-те сколько алмазов, полпуда, наверное, – Савинков широко распахнул глаза и даром что не развел руки, показывая размер улова, – но большую часть оставили на мине. Там как рвануло – полгорода алмазами засыпало, динамита не пожалели. Ну и еще двух ирландцев убитых в госпиталь привезли, мы им немного камушков подбросили, а потом «обнаружили» и доложили по команде. А еще через четыре дня осаду сняли, ну и мы такие к начальству «спасибо за хлеб, за соль, пора и честь знать». Лешу вот только при обстреле осколком насмерть… двое раненых в госпитале остались, остальные кто куда, Медведник и еще один вон вообще через фронт к бурам подались, воевать не терпелось.

– А вы-то как выбрались? – я мысленно перекрестился.

– Да по Оранжевой, сперва в Дуглас, там лодку и припасы купили, и вниз, до немецких владений.

– Там же крокодилы? – я потянулся за кружкой.

– Не, – весело отмахнулся Савинков. – Холодно им, зато кисленькие арбузы размером с яблоко по берегам, ешь – не хочу. Потом до Людерица с обозом и дальше через немецкие Камерун и Тоголенд.

– Ладно, так сколько же? – задал я главный вопрос.

Красин сразу посерьезнел, подтянулись и Савинков с ребятами.

– Примерно три с половиной фунта, у нас на четверых два, еще полтора мелкими порциями у остальных…

Зима 1901 года

Работа-работа, перейди в штат Дакота, из Дакоты в Небраску, с Небраски на Аляску… Типовое проектирование потому и экономит силы, что кто-то приложил их заранее, и этот «кто-то» – я. Всю зиму, не разгибаясь, мы гнали номенклатуру и «Единый каталог строительных деталей», причем практически с самого начала стало понятно, что для одного отдела задача неподъемная. И я уболтал Бари пойти испытанным путем – создать Московский союз промышленного строительства, куда под мою презентацию вписались и хорошо знакомый Шехтель, и Роман Клейн, и даже чистые «жилищники» Кекушев и Яков Рекк с его Московским торгово-строительным обществом, и многие другие. Решение оказалось выгоднее, чем просто «найти толкового заместителя», поскольку в стандартизации теперь заинтересованы почти все звезды строительства и архитектуры Москвы. Ну а молодые инженеры и техники работали под руководством «самого Скамова», на чей авторитет немало влияло и размещение мастерских Союза в только-только заселенном Инженерном квартале, и образцовые квартиры, куда кое-кто даже повадился водить барышень «смотреть на чудеса XX века».

Себе большую квартиру я решил завести позже, поближе к центру – слишком много было завязано на мое обитание в Леонтьевском переулке. Пока же ограничился «холостяцкой» в Марьиной Роще, что стало буквально спасением – работали много, с утра и до позднего вечера, когда, еле шевеля ногами, я поднимался в свою нору и падал на кровать, успевая разве что прочесть газеты.

Год выдался что надо, только успевай, но конгресс 2-го Интернационала в Париже прошел, когда я был в Москве. В Китае полыхало в полный рост, начавшись с убийств иностранцев и китайцев-христиан, обстрела Благовещенска и осады посольского квартала в Пекине, боев вдоль КВЖД с разрушением еще недостроенной дороги и, как вишенка на торте, объявлением войны европейским странам. Но что-то у Китая пошло не так, интервенция альянса восьми держав привела к штурму и взятию Пекина, а также оккупации российскими войсками Маньчжурии.

В Италии анархо-индивидуалист Бреши застрелил короля Умберто. Да, вот так просто – приехал из Америки, подошел на курорте и разрядил в него револьвер. Шесть пулек, как в Сараево.

Ну и неуемный Ильич, едва добрался до Швейцарии, бабахнул заявлением от имени редакции, в котором написал бессмертное «Прежде, чем объединяться, нам надо решительно размежеваться» и тем самым положил начало процессу размежевания коммунистических партий до серых мышей.

К февралю от ударной работы я имел бледный вид и даже разок ухитрился не то чтобы отключиться, но присесть от головокружения. Сотрудники мои молодые это заметили, засуетились и послали за доктором – в первых этажах сданных домов, помимо магазинов и нашей чертежки, были и кабинеты частнопрактикующих врачей. Примчался эскулап, естественно, член жилкооператива, осмотрел меня, послушал деревянной трубочкой дыхание, пощупал пульс и решительно заявил, что мне надо отдохнуть как минимум месяц. Ребята довели меня до квартирки и вызвали на завтра Шухова, который подтвердил диагноз приказом отправиться на курорт.

– Владимир Григорьевич, а каталог? А типовые проекты?

– Основу вы уже сделали, остальное закончит молодежь, пусть поработает самостоятельно, это полезно для становления инженера. А за старшего оставьте Александра Кузнецова, он справится. Ну а через месяцок-другой вернетесь и проверите.

Весна 1901 года

И я отправился на курорт. Швейцарский, разумеется. Предварительно отбил телеграмму римскому корреспонденту «Одесского листка» Владимиру Жаботинскому с просьбой приехать повидаться, был у меня к нему один интересный разговор, хотя ему едва исполнилось двадцать лет. Зато голову Зеев (это его ивритское имя) имел отличную и писал здорово, так что после разговора о положении евреев в России, о моей беседе с Герцелем, о сфабрикованном деле по обвинению виленского еврея Блондиса в ритуальном убийстве и об одесском погроме, моя просьба ничуть его не удивила – я заказал ему серию статей, пропагандирующих переселение евреев в Палестину.

Курорт, вернее, санаторий, располагался на берегу Женевского озера, откуда было рукой подать до предместья Сешерон, где остановился Ленин – готовить революцию в России он предпочел в Швейцарии. Две вещи, паспорт и бесплатное жилье, заставили его изменить первоначальные планы и ни в какую Германию с Мюнхеном не поехать.

Из двух десятков документов умерших и убитых, добытых в госпитале и вообще в Кимберли, Ленину больше всего подошел настоящий немецкий аусвайс на имя Йоахима Геринга (сам обалдел, когда увидел, ей-богу), но я рекомендовал с ним в Рейх не ездить.

А за месяц до моего приезда в двух шагах от парка Мон-Репо и будущего дворца Лиги Наций был арендован домик в три спальни на втором этаже и с кухне-гостинно-столовой внизу, совсем в духе лофт-дизайна XXI века, его-то я и насунул Ильичу, типа мне пока не нужен. Мебели пока было не очень, но это дело наживное, зато до границы, случись чего, всего четыре километра, час пешком не торопясь.

Такое жилье оказалось весьма кстати, вскоре приехала Крупская, следом ее мать, Елизавета Васильевна, а еще через неделю Мария Эссен, бежавшая с дороги в сибирскую ссылку. И оказался Старик в женском царстве, причем общаться предпочитал с Машей – женщиной энергичной и обаятельной, тем более яркой на фоне серой мышки Наденьки.

Так одним не то чтобы прекрасным утром я добрался до Ульяновых-Крупских как раз в разгар семейного скандала.

– Ты постоянно с ней наедине! – зло выговаривала Ильичу Надя.

– Мы заняты работой! – отбояривался будущий вождь мирового пролетариата.

– А в горы вдвоем вы тоже работать ходите??? – уже не сдерживаясь, вспылила Крупская. – А по вечерам, когда все спят, тоже вдвоем работаете??? Почему на собрание Лиги вы пошли вдвоем, без меня?

– Надя…

– Это измена!

…вскричал Мальчиш-Кибальчиш. Надя схватила с полки у двери шляпку и кинулась наружу, едва не вынеся меня, застывшего в проеме дверей. Ленин отвернулся к окну и явно не собирался мириться, так что пришлось мне. Далеко уйти Крупская не успела, догнал я ее быстро и взял под локоть, Надя кусала губы и была готова вот-вот зарыдать.

Так, вляпался в семейную ссору, молодец. Надо срочно успокоить, а как успокоить женщину? О! Я свистнул очень кстати подвернувшегося извозчика и назвал ему один знакомый адрес в центре.

– Что случилось, Надя?

– Она… Он… он называет ее «зверушкой», а она зверь, зверь! – Надя наконец-то заплакала, чем и занималась все пятнадцать минут, пока мы ехали до Geneva Coiffure et Esthetique.

– Приехали, – я помог сойти ей с пролетки. Увидев парикмахерскую, Крупская возмущенно заявила:

– Нет, я сюда не пойду, зачем это?

– Затем, что вам сейчас необходимо отвлечься, а ничего лучшего, чем новая прическа, для женщин пока не придумано, – я поманил рукой стоявшего на входе служителя и велел позвать хозяина. Через пару минут появился приятный француз с усиками а-ля Эркюль Пуаро.

– Жан Кастель, к вашим услугам.

– Дорогой Жан, у сестры проблемы с мужем, поэтому ее надо хорошо подстричь, аккуратно причесать, сделать небольшой макияж. Ничего вычурного и сложного, в оперу мы сегодня точно не пойдем.

– Косметические процедуры?

– На ваш выбор. Но главное – постарайтесь, чтобы она почувствовала себя красивой.

– О, не беспокойтесь, это мы умеем, все сделаем в лучшем виде, – с достоинством поклонился мэтр.

– Вот аванс, можете рассчитывать на втрое большую сумму. И еще – вы не знаете в округе хороший магазин готового платья?

– Прямо на другой стороне улицы, – Кастель понимающе улыбнулся и указал сквозь витрину, – хозяин мой давний клиент.

– Отлично, я сейчас пришлю оттуда приказчика, а сам буду вон в том кафе, дайте мне знать, когда закончите.

Француз обеими руками указал на свое заведение:

– Я с удовольствием напою вас кофе у себя в салоне, мсье…

– Благодарю, но мне сейчас не стоит мозолить глаза сестре.

Мэтр поклонился еще раз, а я отбыл в магазин, где точно так же озадачил хозяина, только в смысле одежды и прочего.

Два часа за кофе и ответами на захваченные с собой письма прошли быстро, но когда я вернулся к салону…

И мэтр Кастель, и конфекционист оказались настоящими мастерами своего дела, меня ожидала настоящая красавица, не зря Крупскую сравнивали со Скарлетт Йоханссон.

И не я один так думал – пока мы прогулочным шагом шли к ресторану, несколько раз слышали восхищенное «о-ля-ля» от наиболее экспрессивных франко-швейцарцев.

Надя делала вид, что это относится к кому-то другому, но ее самооценка явно поднималась.

Женевский сиг с не менее женевскими артишоками под белое вино, которое я подливал и подливал Наде, привели ее в гораздо более спокойное состояние, нежели утром. А уж женевский грушевый пирог с корицей и изюмом (или все-таки вино?) настроил на разговоры.

– Нет, ну почему он так? – грустно поинтересовалась она у меня. – Это же нечестно!

– Надя, – я мягко улыбнулся. – Давайте, как взрослые люди, вы же выходили замуж не за Володю, а за революцию, так ведь?

Крупская после короткой паузы печально кивнула.

– И он видит в вас прежде всего товарища, а не женщину… – продолжил я. – И потому так ведет и будет вести себя дальше. Так что, если хотите его удержать, вспомните, что вы прежде всего женщина, а не секретарь одного известного марксиста. Ну или устройте ему забастовку.

– В каком смысле? – она подняла на меня заинтересованный взгляд, первый из многих за вечер.

– В прямом. Вы же ведете всю переписку, всю работу над текстами? Ну вот и посмотрите, сможет ли он без вашей помощи, – иезуитствовал я.

А ведь не сможет, к бабке не ходи, всю техническую работу по созданию партии, по проведению ее съездов и конференций, по переписке с тысячами (!) корреспондентов вела вот эта симпатичная женщина с блестящими от вина глазами.

– Давайте еще за ваш успех и поедем домой.

– Я не хочу сегодня домой, там эта! – закапризничала Надя.

Пришлось податься в ближайшую гостиницу, благо в центре Женевы их было достаточно и два номера нашлись без проблем. Я аккуратно довел Надю до двери и совсем было уже собрался распрощаться до утра, как вдруг она прижалась ко мне всем телом.

– Не уходи.

И я не ушел, я ведь не железный, красивые женщины на меня действуют, как и на всех прочих.

Ночь оставила у меня впечатление, что уровень сексуального просвещения в революционной среде никуда не годится, несмотря на все разговоры о новых свободных отношениях между полами.

Вот так и обзавелся товарищ Крупский рогами. Да уж…

Утром Надя собралась было надеть свое старое платье, но я настоял на новом, и она удалилась в роскошную ванную, где долго лилась вода, звенели какие-то склянки, и наконец вышла оттуда во всем великолепии, но с нахмуренными бровями.

– Эти буржуйские штучки созданы прямо для того, чтобы я чувствовала, что предаю революцию, – махнула она рукой в сторону блестящих кранов и доставленной с утра коллекции кремов, пудр и прочего от мэтра Кастеля.

– Ничего не буржуйскими, – подчеркнуто небрежно ответил я. – Такая жизнь должна быть доступна каждому, за это и боремся. К тому же вы достойны большего.

Она отмахнулась рукой.

– Надя, а может, ну ее, эту «Искру», давайте к нашим «практикам», у нас работы – непочатый край!

– Нет, я так не могу, это же подвести товарищей… я с Володей.

– Хорошо, – у меня с плеч прям гора упала, как-то я не планировал отбивать жену у вождя мирового пролетариата, – но тогда не забывайте, что вы красивая женщина, марксизм марксизмом, но и себя нужно тоже нести высоко. И веселей, революцию надо делать весело, хорошее же дело!

– Это серьезное дело, какое уж тут веселье… – деловито заявила Надя.

Судя по всему, факт измены мужу ее никак не смущал.

– Самое настоящее, не пошлые шуточки, а вот как Толстой писал про начало баталии, «страшно и весело», кураж должен быть, эгегей! – тут меня понесло, я внезапно запел, насколько это можно назвать пением: «Как же нам не веселиться, не грустить от разных бед, в нашем доме поселился замечательный сосед», да еще и выдал несколько па твиста на гостиничном ковре.

Надя сперва смотрела широко раскрытыми глазами, но танца не выдержала и начала хохотать, а я завершил свое триумфальное выступление.

– Ой, Дриба, – вытирая глаза от слез, проговорила наконец-то Надя, – из вас иногда такое вываливается…

Эх, знала бы ты, что из меня еще может вывалиться… но лучше тебе не знать, хватит мне одного Зубатова.

– И обязательно научитесь готовить, вы нам нужны живые и здоровые, а питание – основа всего. Ваша мама здесь, вот и помогите ей, а то на «буржуазные штучки» жаловаться вы можете, а без прислуги и посторонней помощи никак.

Так и доехали обратно, изо всех сил делая вид, что ночью ничего не было. Елизавета Васильевна крикнула наверх «Надя вернулась!» и со второго этажа ссыпался Ленин, начав вопрос «Где ты бы…» еще на лестнице, но налетел на новый образ Нади, как на каменную стену, и несколько мгновений стоял, ловя ртом воздух.

– Цените, Старик, рядом с вами настоящее сокровище.

* * *

– Я слышал, вас можно поздравить? – сарказм в голосе Ленина можно было черпать половником.

– С чем же?

– С орденком, – Ильич отсалютовал мне тростью.

Мы в очередной раз выбрались в горы и теперь гуляли по альпийским тропинкам, с которых уже сошел снег.

– А, да, – улыбнулся я, – есть такое дело, сам не ожидал. Впрочем, главный триумфатор у нас инженер Собко, ему «Владимир» обломился, а мне всего лишь «Станислав».

– За что же ему такая честь? – Старик подчеркнуто удивленно вздернул бровь.

Я про себя хмыкнул, вот уж нежданчик, завидует, что ли?

– Формально за успех на выставке, а фактически за бескорыстие – он же отдал наш патент в пользование за сущие копейки. Правда, миллионерами стать это нам не помешает, вагонов в Европе много.

Ленин отвернулся – еще бы, такие бабки мимо, я же сразу обозначил, что финансировать узкопартийную газету не буду. Денег Струве и Туган-Барановского надолго не хватит, а субсидия Саввы Морозова трудами Красина и Андреевой ушла к нам, отчего к предсказанным редакционным склокам в «Искре» добавилась и финансовая проблема. И это не говоря о том, что первый номер благополучно потеряли из-за хреновой логистики, так что я потихоньку клевал ему мозг на предмет присоединиться к нашему проекту, названному без затей «Правдой». Участвовать в нем согласился весь цвет русского социализма – Чернов, Кускова, Пешехонов, даже Роза Люксембург и сам Петр Алексеевич Кропоткин, не хватало только эсдеков, но они пока предпочитали грызться в своем узком кругу. Под газету были развернуты пятнадцать типографий в разных городах, причем такая распределенная печать снимала проблему доставки через границу. Да, номера будут выходить в разных местах в разные даты, ну и что, мы же не агентство новостей.

– Мне кажется, вы слишком концентрируетесь на создании партии, упуская создание широкого движения… – я про себя чертыхнулся, проклятая кружковщина так и лезет наружу, все смотрят в рот лидеру, а кто не все, того размежуем. – Ну сколько сейчас марксистов в России, настоящих, не тех, кто сегодня ради моды, а завтра там, куда ветер дунет? Ну тысяча, ну пусть даже десять тысяч. Капля в море, все друг друга знают, одного заагентурил – и конец, вся организация под колпаком. А завербовать кого-нибудь из молодых много умения не нужно, увлекся девицей – нужны деньги на подарки – добрый дядя помог – и оказался полицейским. И все, на крючке.

– При соблюдении правил конспирации это несущественно, – отрезал Ильич.

– Полиция тоже соблюдает правила конспирации и, поверьте, понимает в этом лучше иных подпольщиков, опять же, сил и опыта у нее несравнимо больше, – я вспомнил историю с моим псевдонимом и мне захотелось отвесить будущему вождю мирового пролетариата хорошего леща. – Кстати, кто кроме вас знает мою кличку?

– Надя, сестры, Глеб, ну… – Ульянов наморщил лоб. – Ну и редакция. А в чем дело?

– После нашей встречи в московских кружках несколько раз всплывал вопрос «Кто такой Дриба?», причем в одном случае его задавал заведомый полицейский провокатор.

Лицо Ленина в буквальном смысле вытянулось.

– Не думаете же вы…

– Не думаю, – отрезал уже я. – Но обязан учитывать любые варианты, как то: агента рядом с вами, несоблюдение правил, лишнюю болтовню и так далее. Но факт налицо, мои «практики» меня как Дрибу не знают…

– Возвращаясь к партии, – псевдо-Геринг предпочел сменить тему. – Я все больше утверждаюсь в мысли, что сам пролетариат выработать революционное сознание не может, исключительно своими силами рабочий класс в состоянии выработать лишь сознание тред-юнионистское. – Ленин прислонился к скальному выступу у тропинки, где, кроме нас, гулял лишь холодный ветерок с озера. – Появление революционного сознания невозможно без помощи извне, со стороны революционной буржуазной интеллигенции, людей с образованием, к которым принадлежали Маркс и Энгельс, почти все нынешние лидеры социал-демократии в Европе, да и мы с вами.

– Полностью согласен.

– Поэтому-то я и считаю, что нам необходима устойчивая и хранящая преемственность организация руководителей. И чем более мы сузим состав, в идеале только до профессиональных революционеров, тем труднее будет «выловить» такую организацию.

Мысли у Старика бродят те же самые, что через полгода лягут в основу работы с чернышевским названием «Что делать?» – вождизм, профессиональные революционеры, узкая партия… Впрочем, с чего бы им быть другими, если пока никаких существенных изменений вокруг Ленина не случилось? Нет, надо давить паровозы, пока они чайники, изживать узость и вождизм. Даже Ленин и Сталин наломали дров в статусе непогрешимого лидера, а что могли натворить Троцкий или там Зиновьев, вообще страшно представить.

– Возражу, в узкой организации достаточно одного «слабого звена», что, кстати, очень хорошо показывает история с моей кличкой. Чего не хватает рабочим, так это не руководителей, которых они будут считать «барами» в силу происхождения, а спайки и знаний, из которых вырастет самосознание класса. Вот, к примеру, задайте ключевой вопрос экономической теории любому рабочему в России, что он продает – свой труд или рабочую силу, многие ли смогут ответить? И потом, «узкая организация» немедленно погрязнет в склоках по вопросам теории, полагаю, вы вполне в этом убедились в разговорах с Плехановым.

Ильич саркастически хмыкнул.

– Да уж, Жорж в этом смысле тяжелый человек.

– Ну так он не один такой. И что мы получим в итоге, после всех размежеваний? Одного вождя и неспособную без него к теоретической работе организацию. Убери его – и все дело посыпется.

– И что же предлагаете вы?

Да, это хорошо, что вы такой зеленый и плоский… вернее, хорошо, что в мое время «Что делать?» считалась основополагающим ленинским текстом, обязательным к изучению, и что я перед отъездом из Москвы еще раз его прочел – ну да, читерство, это как знать наперед все ходы соперника.

– Работа должна вестись на трех уровнях. Экономическая борьба необходима для формирования классовой солидарности, взаимовыручки, навыка самоорганизации. Громадный плюс здесь в том, что в ней может участвовать любой рабочий, понимает он или нет разницу между трудом и рабочей силой, за Маркса он, за Прудона или за Лаврова. – Я посмотрел на горы, за которые понемногу опускалось солнце. – Пожалуй, пора вниз, скоро сумерки, нас тут может здорово просквозить.

Мы двинулись под горку, продолжая разговор.

– Дальше, за «экономистами» – «практики». Они снабжают рабочих литературой, ставят типографии, перевозят газету, проводят собрания, содержат явки и, самое главное, могут всему этому научить, здесь, в прямой борьбе с самодержавием, формируется классовое самосознание. И, наконец, теоретическое ядро, в котором обязательно должны быть допустимы споры, конкуренция идей.

– Это ослабит организацию, она должна быть идейно монолитной.

– Идейно монолитная организация неминуемо придет к догматизму, когда любые искания будут оспариваться не с точки зрения научной и революционной ценности, а с точки зрения верности генеральной линии, – попытался я донести краткую историю партии большевиков с неизбежной сусловщиной в оконцовке. – Ядро ищет точки приложения сил, формулирует задачи в доступной форме, практики доводят до масс, массы осуществляют. Чем шире основание у этой пирамиды, тем устойчивей система, но сейчас у нас все с ног на голову: рабочих в движении раз-два и обчелся, зато интеллигентских теоретических споров хоть отбавляй.

Ленин надулся как мышь на крупу. Ну да, любимую игрушку отбирают, «партию профессиональных революционеров» с вождем во главе. Хорошо еще, что ему тридцать лет, а мне уже за полтинник перевалило, а то еще сожрал бы меня с потрохами… Воспримет он эти мысли или нет, не знаю, но вот попробовать продавить такие мысли я считал себя обязанным, а пока в разговорах мы добрели до деревни и отправились назад, в Женеву.

Лето 1901 года

После «отпуска» в санатории, где меня пытались лечить воздушными ваннами и душем Шарко, я не мог не заехать в Цюрих, тем более что Хаген подал в отставку и возвращался в Россию. Мы довольно тепло простились, в основном из-за того, что я выписал ему приличную премию, Иоганн передал мне небольшую посылку от Фабер-Кастель и покинул контору на Эйнштейна.

В коробке оказался десяток давно чаемых авторучек, сильно похожих на те, что я знал под именем Parker Duofold – с колпачком, клипсой, рычажной заправкой, в общем, Фаберы использовали мои патенты на все сто.

– Альберт, вы теперь один и за главного, так что берите себе помощника и ведите дело, у вас хорошо получается. И закажите еще полсотни таких ручек, с гравировкой «Скамов», к ним вкладыш-описание использованных патентов – как мне кажется, это будет отличный представительский подарок для наших потенциальных клиентов. А сейчас вот, возьмите себе.

– Это слишком дорого, герр Михаэль!

– Бросьте, нам они достались бесплатно. Берите-берите, вы же увлекаетесь математикой и теоретической физикой?

– Да, но при чем…

– Ну, вот эта ручка теперь будет вашей персональной лабораторией, – я был в хорошем настроении, и оно передалось Альберту.

Он взял ручку, тут же заправил ее чернилами и провел первую пробную линию на попавшемся клочке бумаги.

– Отлично пишет! Не знаю, как вас и благодарить…

– Ммм… есть у меня одна просьба, – врачу из санатория в Женеве что-то не понравилось мое сердце, и он настоял на визите к доктору Амслеру, владевшему клиникой под Цюрихом.

Я-то чувствовал себя совершенно нормально и подозревал, что «направление на консультацию» – это такой нехитрый прием, своего рода круговая порука местных эскулапов, способ выкачивать из мнительных богатеньких буратин лишние денежки, но съездил познакомиться и нашел в лице доктора хорошего специалиста по сердечным болезням. Во всяком случае, он уже знал о кроворазжижающем эффекте аспирина.

– Наверное, вскоре сюда на лечение приедет один русский физик, если вы возьмете его под опеку, будет прекрасно. А если устроите ему возможность поработать в лабораториях Политехникума, будет просто великолепно. Он, знаете ли, фанатик работы и без экспериментов не может.

– Не беспокойтесь, с удовольствием помогу коллеге.

– Спасибо, Альберт. Да, хотел вас спросить. Вы читали декабрьский доклад Планка «О спектральной плотности излучения»? Сдается мне, что его идея с «квантами энергии» позволит преодолеть нынешний кризис физики.

* * *

Так получилось, что первый номер «Правды» под редакцией Андронова со статьями Кропоткина и Чернова, с письмами участников стачек, с «методичкой» о создании кассы взаимопомощи вышел 5 мая, как и в моей истории, только на десяток лет раньше. И вышел сразу по всей стране и тиражом в пятьдесят тысяч экземпляров, зря, что ли, мы создавали типографии? А через две недели второй номер, а еще через две третий. А весь четвертый номер был посвящен событиям Обуховской обороны – политической стачки питерских рабочих, разбору их действий, выводам и советам, как в таких раскладах действовать с меньшим риском и большим эффектом.

Бабахнуло оглушительно – все «передовые элементы» впервые увидели отлично поставленное издание, где одновременно печатались (не собачась между собой, что было еще более удивительно) социал-демократы, народники, все чаще употреблявшие название «социалисты-революционеры» и даже анархисты. Не меньшее впечатление произвела на заводах и фабриках полноценная газета, а не пачка листовок, где, помимо теории, были и новости про товарищей, и полезные советы…

А уж как взвились власти… кажется, все полицейские и жандармы империи кинулись искать, где печатается «Правда», ибо масштаб проблемы был из ряда вон, пятьдесят тысяч – это не хрен собачий, это больше, чем у таких известных и уважаемых газет, как «Биржевка» или «Московский листок». Но безуспешно, в первую очередь из-за того, что искали одну большую типографию, а не два десятка в разных городах.

Авторы же этого «бабаха» съехались на совещание «практиков» в Будапеште – городе большом, но непопулярном среди революционной эмиграции, отчего в нем не было заграничной агентуры Департамента полиции. Но все равно в столицу Венгрии добирались кружными путями и по чужим документам, а к винному подвалу, украшенному гербом фюрста Виндишгреца, съехались и сошлись с разных сторон, с соблюдением всех правил конспирации, вроде как обычные посетители на дегустацию вина.

– Я пригласил вас, господа, с тем чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие…

Когорта соратников, привыкшая к моим заходам, сдержанно посмеялась.

– …в ближайшие два-три года нас ждет война с Японией и связанные с этим внутренние волнения. Как оно там повернется, неизвестно, потому-то я и собрал вас всех вопреки правилам конспирации, чтобы каждый понимал наши цели и задачи.

– Почему же «пренеприятнейшее»? У нас появится шанс превратить смуту в революцию! – весело воскликнул Красин и отсалютовал сверкнувшим бокалом.

– Не будет. Вы все работаете «на земле», общаетесь с рабочими и крестьянами, сколько из них готовы взяться за оружие? – я обвел ребят взглядом.

– Человек десять… пятнадцать… крестьяне, скорее, за вилы и факелы возьмутся… из стачечных дружин разве что треть… – вразнобой начали подсчеты «практики».

– Предположим, тысяч пятьдесят по всей стране, для гарантии возьмем сто. Это против миллионной армии мирного времени, и это с револьверами против винтовок и баррикадами против пушек. Военного опыта почти ни у кого нет, а у противника пусть хреновенький, но профессиональный подход. Чем кончится, сами догадаетесь?

– Выбьют лучших товарищей, – спокойно поддержал меня Муравский, – тех, кто поведет. Точно как случилось на Обуховском заводе, все организаторы стачки получили кто тюрьму, кто каторгу. А тут не стачка, тут бой – и не тюрьма, а смерть, и это ослабит движение на многие годы. Ну и союзники, и попутчики, видя поражение, отшатнутся.

– Ну, хорошо, война с Японией понятно, а почему вы так уверены в смуте? – спросил Андронов как наименее знакомый с моими «предсказаниями».

Сидели мы в саду, в тени увитых виноградом шпалер между крепкими брусьями, за обширным дубовым столом, куда нам приносили и вино, и разнообразные домашние закуски – говядину, зельц, изумительный хлеб и вообще все, чем славна земля венгерская.

– Война всегда обостряет внутренние противоречия, за нее платит народ, а царь и буржуи получают прибыли. Опять же, японцы не смогут выставить сопоставимую с Россией армию, потому будут стараться вызвать или подтолкнуть внутренние неурядицы, а уж стоящие за их спиной англичане вообще мастера в таких делах, ни за что не упустят шанса подгадить.

– Значит, следует ожидать контактов островных разведок с нашим движением и предложение денег, – полуутвердительно-полувопросительно заметил Красин и поправил свои белоснежные манжеты. – Это же отлично, через них можно получить и оружие!

– У нас пока все в порядке с финансами, стоит ли принимать такие «подарки»? – рассудительно вклинился Савинков, отвечавший за сбыт алмазов и потому ведший бухгалтерию. – Мы вполне можем вооружаться сами.

– Стоит, денег много не бывает. И лучше мы их потратим на газету. Кстати, как там «буры» насчет оговоренной десятой доли от добычи?

– Все отказались, – твердо глядя мне в глаза, сказал Красин, а Савинков подтвердил это кивком. – Мы пошли на это не ради денег, а ради революции.

Вот же время, вот же люди! И таких – через одного… вон, Засулич живет на копейки, да и другие к расходам из «партийной кассы» относятся крайне щепетильно. Нет, есть, конечно, и паршивые овцы, но их ничтожно мало, да и мы постараемся их вытравить из движения.

– Хорошо, пусть так и будет. Но мне кажется, что ребят надо как-то наградить, я буду думать. А лишние деньги можем и на артели потратить, – все повернулись к неожиданно встрепенувшемуся Губанову, а я продолжил, обращаясь уже к Андронову: – Кстати, как там поиски типографии?

– Все отлично, – кивнул Исай, оторвавшись от холодной говядины, – полиция ищет место, где был отпечатан весь тираж разом. Из наших типографий сейчас в опасном положении две, они временно остановлены. И одна новая, еще не запущенная, вызывает слишком уж большой интерес у полиции.

– Ищут не только типографию, но и всю редакцию, в особенности Большева, – ухмыльнулся Савинков.

Мы посмеялись, чокнулись и выпили прекрасного токая, поскольку псевдонимом М. Большев была подписана напечатанная в трех номерах, начиная со второго, моя статья «Что делать?» Название я беззастенчиво спер у Ленина, сыграв, таким образом, на опережение, и постарался максимально доходчиво, в первую очередь для рабочих, изложить свою программу «широкого фронта».

– А как дела в зубатовских обществах?

– Да туда минимум четверть тиража ушла, – похвастался Исай, – жаль, что они в основном вокруг Москвы, очень полезные для нашей работы организации.

– Так, может, продвинуть Зубатова повыше, в Питер, в министерство?

Идея была встречена общим недоумением, Красин, с самого начала старательно державший свой щегольский пиджак подальше от зеленых листьев, аж откинулся к увитой виноградом шпалере.

– Поможем Зубатову «найти» типографию – например, закинем часть тиража в ту новую и сами ее сдадим московской охранке. На фоне безрезультатных поисков у всех остальных это будет грандиозным успехом и поводом для перевода в столицу.

– Подставим печатников, – Исай сразу вычленил основное препятствие, главное – сберечь людей, а оборудование и тираж нарастут.

– А вот их как раз из типографии убрать, а вместо них добровольцев из буйных, из тех, кто стрелять-убивать рвется, нам на Сахалине такие люди будут очень нужны. Кстати, Медведник еще не появился?

– Партизанит. По последним сообщениям, в Капской колонии, в отряде Яна Смэтса. Я так думаю, он там до конца провоюет, – ответил Савинков.

– Остальные все вернулись?

– Да, последний был Степан.

Степа, студент Горного, проделал весьма оригинальное путешествие – через Мозамбик, из Лоренсу-Маркеша в Танзанию, то есть Германскую Восточную Африку, потом матросом на каботажнике в турецкий порт Акаба на Красном море, далее на перекладных до Иерусалима и уже оттуда с паломниками в Одессу.

– Хорошо. Егор, насколько я помню, с нашей системой связи был знаком, надо обновить «почтовые ящики» на его возможных маршрутах, пусть тоже на Сахалин нацеливается. Да, Борис, когда будете готовить операцию с типографией, подумайте, как заодно подставить Зубатову нашего «агента».

Савинков иронично улыбнулся и наклонил голову, всем своим видом показывая: «Не учи ученого».

– Тогда давайте за нашу стратегию проголосуем, чтобы потом не было недоразумений. В грядущих волнениях мы участвуем в вооруженных выступлениях или нет? – я всегда предпочитал договариваться на берегу, тем более в таких важных вопросах.

– Нет, – первым решительно высказался Муравский.

– Обязательно, обязательно нужно дать бой! – Красин дважды, для придания большего веса своим словам, рубанул воздух кулаком.

– Пожалуй, воздержусь, – потер ладонью подбородок Савинков.

– Нет, слишком многое рискуем потерять, – проголосовал Андронов и поспешил объяснить свою позицию: – Только-только как следует наладили типографии и систему переписки.

– Категорически нет, – молчавший всю дорогу Губанов мрачно помотал головой. – Волнения отбросят артельное движение назад.

– Итого четверо против, один за, один воздержался. Принято. И не расстраивайтесь, Леонид, у нас точно будет возможность дать бой, только на наших условиях.

Еще два дня ушло на постановку задач каждому по отдельности. Мы прогулялись с Савинковым по свежепостроенному проспекту Андраши, посидели с Муравским и Губановым в купальне Лукач на острове Маргит, где договорились о созыве зимой съезда кооператоров, и даже сходили с Андроновым в зоопарк. Последним остался Красин, с которым мы на первом в континентальной Европе метро добрались до величественной Хошок Тере – площади Героев, воздвигнутой венграми к недавнему тысячелетнему юбилею «Обретения родины».

– Однако какой размах! – оценил Леонид громадное пространство с двумя десятками статуй королей, святых и воинов. – Национальное чувство у венгров явно гипертрофированно.

– Неудивительно, они все время вынуждены доказывать немцам, что являются такой же основой империи.

– Памятник тысячелетия – крещения, как у нас?

– Нет, примерно тысячу лет назад венгерские племена перевалили Карпаты и завоевали Паннонию, вел их князь Арпад, – я показал на стоявшую впереди остальных конную статую.

– И откуда они пришли?

– Точно неизвестно, сами венгры считают себя потомками гуннов, хотя самый близкий к ним язык – у наших вогулов.

– Однако… – на этот раз удивленно протянул Красин.

Мы отошли к краю площади, где почти не было прохожих, и я вынул из кармана конверт со штампом Бернского патентного бюро.

– Вот то дело, которое я хочу вам поручить.

– Что это?

– Патент на новый пулемет, выдан датскому лейтенанту Йенсу Шубо.

– И что, лучше «Максима»?

– Он легче, посмотрите, там приведены данные.

Красин распечатал конверт, вынул пачку бумаг и принялся перелистывать.

– Девять килограммов??? В семь раз легче! Его же сможет носить один человек!

– Именно, для наших дел лучше и не придумаешь. Я навел справки – упомянутый в патенте Dansk Rekyl Riffel Syndikat создан как раз для производства пулеметов, они надеются продвинуть его на вооружение. Но пока у них нет государственных контрактов, нужно найти способ закупить хотя бы полсотни.

– Нам не продадут, – сразу возразил Леонид, – мы частные лица.

– Значит, надо купить от имени государства. Красин, как и следовало ожидать, отреагировал весьма скептически, но я был готов.

– В Южной Америке перевороты случаются чуть ли не еженедельно, найдите какое-нибудь «правительство в изгнании» и действуйте от его имени, а в качестве комиссии отдайте им, скажем, каждый десятый пулемет. Какой-нибудь бывший президент наверняка захочет восстановить свою власть.

– Тогда нужно сразу же учить пулеметчиков… Есть у меня на примете пара бывших офицеров, но хотелось бы с опытом обращения с такой штукой… впрочем, я поищу в морских крепостях, там такие должны быть. Но вот где делать школу, чтобы не всполошить все власти в мире…

– Критское государство. Не так далеко, власть слабая, имеется свое подполье, которое с удовольствием поучится вместе с вами, есть базы в горах и традиция партизанской войны. Ну и климат замечательный. Для начала нужно всего-то десяток инструкторов, половину сразу на Сахалин, туда же большую часть пулеметов.

– Контрабанда? Или разобрать на части, ввезти как «железные изделия»?

– Стволы и узнаваемые детали контрабандой, остальное изделиями. И вторая вам задача – учить людей военному делу в России. В первую очередь ваших «буров», проверенных людей из силовой поддержки артелей и ночных сторожей в кварталах Жилищного общества.

– Но мы же проголосовали против вооруженных выступлений!

– Сами не полезем, но должны быть готовы.

* * *

Второй год в училище Мазинга закончился для Митяя даже без троек – языки он подтянул, и уже на Рождество получил от инженера Скамова подарок, которому обзавидовались все в школе, – настоящий солдатский нож из Швейцарии! Нет, среди учеников складные ножики были не редкость, но вот чтобы такой, с отверткой, шилом и даже открывалкой для консервов, был один. И потом, как у каждого в армии Конфедерации кантонов! Каждый раз, когда Митька нащупывал нож в кармане или в ранце, он чувствовал себя немножко бойцом. Эх, вот бы еще револьвер, как у Михал Дмитрича… Но с этим нужно было подождать, маловат еще для пистолета. Поэтому Митька старательно учился и не менее старательно занимался в гимнастическом зале у чеха Ольшаника и Николая Муравского. Тем более что он уже успел напортачить с ножом…

Приезд в училище попечителя Московского учебного округа был событием, в общем-то, нерядовым, и весть о нем разнеслась пожаром по всем классам. Профессор Некрасов был человеком невредным, но уж больно любящим порядок, что не редкость среди математиков, к которым он и относился. Потому-то Карл Карлович с самого утра был в училище и проверял готовность к визиту высокого гостя, а когда тот прибыл, быстренько показал ему здание, представил учителей и увел от греха подальше в кабинет для разговора, пока подопечные чего-нибудь не учудили.

И тут-то классы настигла вторая новость – у попечителевой коляски шины были кирпичного цвета! А ведь каждый уважающий себя гимназист или школьник твердо знал, что лучшие стиралки для карандаша и даже чернил получаются именно из такой красной резины, только вот достать ее было почти невозможно, а тут такое сокровище стоит прямо под окнами училища!

По классам пролетели шепотки и записочки: дождаться, когда возница на козлах задремлет, что должно было случиться вскоре после конца занятий, и потихоньку срезать по кусочку вожделенной резины. Верне, резать будут те, кто захватил с собой ножики, а все остальные закрывать от чужих взглядов и отвлекать всех, кто может заметить неладное.

Кучер клевал носом, лошадь переступала копытами по булыжнику переулка и хрумкала овсом из надетой на морду торбы, а две дюжины реалистов, как термиты, обгладывали шины, когда из дверей училища заполошенно выскочил сторож.

Скандал был страшенный – за неполные десять минут резина была срезана на всей окружности колес, кроме как в самом низу, куда нельзя было подлезть с ножиком.

Митька стоял насмерть и никого не сдал, что Михал Дмитрич сдержанно одобрил, но сделал большой втык – во-первых, за то, что испортили хорошую вещь, а на возражения, что у попечителя резины много, не обеднеет, заставил прочитать, переписать и пересказать рассказ Чехова «Злоумышленник», а во-вторых, за то, что плохо все организовали и попались.

И теперь Митька, как обычно заступивший летом на должность посыльного при строительстве, очень не хотел попадаться снова, тем более что стройка была стена-в-стену с училищем. Карл Карлович Мазинг затеял строительство доходного дома, но не рассчитал, и стоять бы зданию недостроенному, если бы не «Жилищное общество», вошедшее в долю еще осенью. Реалисты внимательно следили из окон за ходом строительства, но вход им на площадку был закрыт – всем, кроме Митяя, который на время учебного года числился «в отпуске».

Чем Митяй и пользовался беззастенчиво, благо среди десятников многие знали его еще с Марьиной Рощи, а сторожем был тот самый мужик, который разнимал его драку-знакомство с Гаврей. К нему-то в будку Митяй и захаживал изредка, выхлебать стакан чая-«брандахлыста», то есть пустого, без сахара или там баранок, ну или с ними, если прихватывал чего-нибудь с собой, он ведь не просто так бегал на посылках, он теперь получал самую настоящую зарплату, пять рублей в месяц, повод для нешуточной зависти друзей и знакомцев.

Но на этот раз Митька пришел на стройку в воскресенье, сразу после службы в Антипьевской церкви, потому как уговорился со своими одноклассниками из тех, кто покамест оставался в городе, показать им «инженерный дом» изнутри, в особенности подъемную машину, которую уже затащили на чердак, но пока не подключали.

Трое из собиравшихся четверых ждали его за углом забора, в котором была заботливо подломлена доска – взрослому не пролезть, а мелким пацанам в самый раз.

– А где Петька?

– Газеты продает, копейку зашибает, все на тебя смотрел, обзавидовался.

– А-а. Значица идем тихо, не галдим. Коли кто появится, я свистну два раза, сразу россыпью мотайте с площадки на улицу. И, глядите, много где с непривычки сверзиться можно, костей не соберешь.

Так вот и началась экспедиция. За полчаса пацаны облазили пустующую по случаю воскресенья стройку, посмотрели на чаны с варом, прошлись по лесам и с замиранием сердца поглядели вниз аж с шестого этажа, но вот с подъемником ничего не получилось, все выходы на чердак были закрыты, поэтому ограничились осмотром шахты, в которой уже были наполовину поставлены чугунные решетки и двери.

Пока думали, не залезть ли в шахту, где внизу уже стояли хитрые пружины и рельсы для противовеса в густой жирной смазке с одуряющим запахом, сидевший на подоконнике Митька услышал звук открывающихся ворот и громкие голоса, в том числе и сторожа. На стройку явно кто-то приехал, судя по двум пролеткам у въезда.

Митька наклонился в сторону шахты, сунул пальцы в рот и дважды резко свистнул. Пацаны испуганно вскинулись, но остались на месте, и Митяй замахал на них рукой, показывая, что надо сматываться. Двое метнулись в сторону дырки в заборе, а увалень Борька, который и сюда-то пролез с трудом, вдруг побежал к воротам.

«Заметят!» – с ужасом понял Митяй и для отвлечения внимания высунулся в окно и засвистел пронзительно, с переливами. Приехавшие и сторож обернулись, Борька бочком проскочил у них за спинами, но в Митяя уперся взгляд инженера Скамова. Деваться было некуда, Митька слез с окна и подошел поздороваться – он-то находился на стройке на законных основаниях, и если других не заметили, то ничего страшного и не случилось.

– Привет, чего свистел?

– Я, голубей гонял.

– Точно голубей? – Михал Дмитрич взял Митяя за плечо и внимательно посмотрел в глаза.

– Ну… да… – Митька покраснел до ушей, и потому господин инженер только усмехнулся.

– Не пойман – не вор, конечно, но запомни, будешь сюда посторонних водить, мы с тобой сильно поссоримся. А сейчас пошли смотреть, где мы жить будем.

– Мы? – распахнул глаза Митька.

– Мы. Здесь будет моя квартира, и тебя с собой забираю, места много, а в училище тебе в соседний подъезд.

Михал Дмитрич с остальными двинулся по этажам, а Митяй шел следом и в голове у него бухало: «Мы будем здесь жить. Мы».

Осень 1901 года

– И как при таких масштабах у вас обстоит финансирование газеты? – Йоахим Геринг, он же Ленин, он же Ульянов, он же Тулин, он же Старик впервые заговорил со мной о «Правде» после ее выхода в свет.

– Вполне достаточное, у меня помимо автосцепки больше сотни зарегистрированных изобретений.

Я твердо решил легендировать деньги как патентные выплаты и наглухо молчать про алмазы, и наказал то же самое всем «бурам», даже в разговорах со своими.

– Завидно, завидно… А М. Большев – это, надо полагать, вы сами?

– Не совсем.

Свое авторство я тоже решил до поры до времени не светить.

– Идеи мои там есть, но я не настолько ловко владею пером.

– А знаете, как теперь называют сторонников этой платформы? Большевики! – сообщил мне несостоявшийся глава одноименной партии.

Отлично, значит расчет при выборе псевдонима сработал, уж больно удачные маркетинговые ходы в моей реальности сделали эти самые большевики – с таким именем они прекрасно отсиделись в меньшинстве, а фактическое большинство вынуждено было влачить название «меньшевиков». Чистая оруэлловщина, «Война – это мир, свобода – это рабство, незнание – сила». А название газеты «Правда»? А псевдоним «Сталин»? Нет, такое упускать нельзя.

Ленин помолчал, разглядывая горы, куда мы выбрались для разговора, и вдруг без перехода задал вопрос:

– Как вы отнесетесь к предложению слить редакции?

Чего-то в этом духе я и ожидал, «Искра» с самого начала испытывала проблемы и с деньгами, и с логистикой, плюс очень сильно проигрывала со своим «узким направлением» нашему широкому охвату и авторов, и, что более важно, читателей. «Практики» за несколько месяцев издания наладили сбор сообщений с мест, что давало корреспондентам ни с чем не сравнимое чувство сопричастности. Сеть «рабкоров» и «селькоров» расширялась, многие из них становились и агентами-распространителями, быстро заменяя выбывших или арестованных полицией.

– Старик, вы же понимаете, что это невозможно. Плеханов и с вами-то еле-еле уживается, а уж в какие дрязги он затянет «Правду», я даже представить не берусь. Одни только его отношения с Яном Тышкой или Розой Люксембург из СДКПиЛ чего стоят, а они тоже у нас печатаются. Вас с Потресовым редакция примет, а вот всех искровцев скопом – точно нет, при всем нашем уважении.

– Что, и Засулич не примете?

– Вы же знаете, что Вера Ивановна в политических делах всегда солидарна с Плехановым.

Ленин посопел, двигаясь по тропе в гору, и сменил тему.

– Вы знаете, хорошо в этой вашей статье «Что делать?» сказанулось про диалектическое единство тред-юнионизма и революционности, есть там настоящая марксистская философия.

Смотри-ка ты, что голодный паек делает, раньше в искровских статьях обфыркивал нас, а теперь в собратья по Марксу записал, еще месяц-другой и дозреет до участия в «Правде». Не зря я, выходит, бился в эту стену.

Тем временем мы добрались до небольшой вершины – перед нами раскинулась беспредельная панорама Альп с неописуемой игрой красок, нестерпимым сиянием снега, ослепительно синим небом и зеленью в долинах.

– Нет, нельзя верить, чтобы такая красота не принадлежала всему человечеству! – повернулся ко мне Ильич.

– Безусловно. Цепи мы уже потеряли, осталось приобрести весь мир.

Ленин залился хохотом – он действительно умел заразительно смеяться, вот прямо всем телом.

– Да, весь мир даст нам пролетарская революция!

– Ну, насчет всего мира я бы все-таки не обольщался.

– Почему же?

– Капитализм развивается крайне неравномерно, – я оперся на альпеншток и прищурился на сверкающие снежные шапки, – сравните Англию и, скажем, Китай. Или Японию и Америку с Францией, да ту же Германию с Россией, неужели не видно, что по разности условий мировая революция невозможна?

– Значит, мы начнем с России, с самого слабого звена в цепи! – Трудный подъем сменился спуском, идти стало легче, и веселое настроение не покидало Старика, отчего все моря были ему по колено.

– Отлично, пролетариев в России от силы пятнадцать процентов. Предположим, что все они свято вам верят и идут за вами. А что делать с остальными?

– Так на то и диктатура пролетариата, батенька!

– Тогда получается, что для трех четвертей народа одна диктатура – царя и помещиков – сменится другой, такой же чуждой.

– А мы их заставим пойти за нами, – сверкнул глазами самый человечный человек, продолжая спускаться вниз по тропе над обрывом.

Да, правильно говорят, что во власть идейным нельзя – такие ради своих доктрин не задумаются развернуть какой угодно террор.

– А не облезете, сто миллионов заставлять? Косная, необразованная страна, да еще и две трети пролетариев только вчера из деревни.

– Ничего, если у нас будет крепкая партия, справимся!

Ну да, как там писали после победы революции, «загоним человечество в социализм железной рукой», что-то в этом роде.

– Ну, то есть вместо диктатуры пролетариата у вас будет диктатура партии.

Ленин пренебрежительно отмахнулся.

Ну что тут скажешь, просто офигительно. Долбишь, долбишь про широкий фронт – и все мимо, все диктатуру подавай, все об узкой партии профессиональных революционеров мечтаем.

– Маркс одним из средств при диктатуре пролетариата называл трудовые армии. – Ильич все-таки опустился до объяснений. – Да, будет тяжело и непросто, но наша великая цель – коммунизм – оправдывает любые жертвы. Пусть сильнее грянет буря!

И тут я прямо взбеленился. Надо же, сидит, книжечки почитывает, Горького цитирует, статейки кропает, письма «мама, пришли денег» шлет раз в месяц – и с такой легкостью «любые жертвы»! Ну и как его такого переубедить, если он даже устаревший «Манифест», от которого сам Маркс открещивался к концу жизни, держит за икону, догматик чертов? Я упрямо крутил в голове варианты, чтобы хоть немного сбить этот людоедский настрой «любой ценой».

– Да, только так, через любые жертвы! – резко повторил Ильич и отмахнул рукой, как бы ставя точку.

Взмах этот меня как подстегнул, и я внезапно схватил шедшего впереди Старика за ворот пиджака и пихнул его с тропинки так, что он повис над обрывом, выронив свой альпеншток и нелепо хватаясь руками за воздух.

– Давай! – заорал я. – Давай, делай революцию! Давай! Прямо сейчас!

С каждым криком я тряс Ленина и выплескивал собственную злость на этих узколобых доктринеров, сперва грызших друг друга за мельчайшие расхождения, а потом чуть не разваливших до основания страну. Каким чудом я удержался и не спихнул Ильича в пропасть, одному Богу ведомо.

– Прекратите! – хрипел задушенный перекрученным воротником Старик.

И хрип этот странным образом успокоил меня. От удивительного понимания, что я буквально держу историю за шкирку, я чуть не рассмеялся и, встряхнув Ленина еще раз, поставил его обратно на тропу.

– Вы с ума сошли! – шарахнулся он к скальной стенке, поправляя галстук трясущимися руками. – Что вы себе позволяете?

– А что вы рекомендуете, то и позволяю, – зло процедил я, – все в точности по вашим рецептам. Крепкая партия в моем лице пыталась принудить вас к революционным преобразованиям, но вам что-то мешало. Вы хотите заставить весь народ, а я попытался заставить вас. И как показала практика, которая критерий истины, что-то вы хреново революцию делали. Не подскажете, почему?

– Вы сумасшедший!

– В той же мере, что и вы, мы оба хотим перевернуть мир, только я не приемлю «любые жертвы», и вам не позволю, – от того, что я только что чуть не угробил будущего вождя мирового пролетариата, меня переполняло ощущение силы, даже всесильности. И я твердо решил, что, если понадобится, угроблю по-настоящему, но не дам превратить революцию в кровавую вакханалию. Ленин понемногу отдышался, поправил одежду, подобрал трость и двинулся вниз, держась ближе к стенке, а я следом, как добрый пастырь с полутораметровым посохом-альпенштоком.

– Диктатура партии – это тупик, для построения социализма нужно согласие большинства народа, и это согласие можно строить уже сейчас – через пропаганду, через подготовку кадров, через создание кооперативов, наконец.

– Господи, да при чем здесь кооперативы? – похоже, встряска на Старика подействовала, и он был рад отвлечься на что-то постороннее.

– Это ячейки будущего общества. Я вообще думаю, что социализм будет строем культурных кооператоров…

Content

Д. Н. Замполит
Провокатор