Сергей Тасаков

Нравственные основы норм уголовного права о преступлениях против личности

© С. В. Тасаков, 2008

© Изд-во Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2008

Введение

Проблема нравственных ценностей и их роль в формировании норм права всегда привлекали к себе внимание ученых, так как именно с помощью нравственных норм можно судить о том, насколько справедливы правовые нормы с точки зрения социального и морального прогресса. В современных условиях данные вопросы приобретают особую актуальность. Связано это с тем, что реальное состояние нравственности в обществе можно охарактеризовать как глубокий нравственный кризис.

Особенно актуальна данная проблема для современной России, которая прошла сложный путь господства коммунистической морали. В СССР был предпринят эксперимент построения первого в истории внеклассового общества на базе атеистических воззрений. Сейчас атеизму вменяется нравственное падение общества, а с возвратом к религиозным воззрениям связывают духовное возрождение общества. Патриарх Московский и всея Руси Алексий II высказался по этому поводу совершенно определенно: «Сегодня наше общество постепенно возвращается к христианским и нравственным ценностям. И именно в деятельном возвращении к этим нормам лежит основа истинного и прочного возрождения России, какой бы сферы это ни касалось – политики, экономики, культуры, образования…»[1]

Важно понять одно – нельзя признавать право на существование только религиозного подхода, так же как и атеистического. Нравственность формируется в тесном взаимодействии различных школ, учений и конфессий. Еще Н. А. Бердяев подчеркивал, что верующие не должны свысока относиться к атеистам, а должны вникать в чужой опыт и чужие мысли.[2]

Осознание данной проблемы происходит на самом высоком уровне. В Послании Президента РФ В. В. Путина Федеральному Собранию РФ от 26 апреля 2007 г. отмечается, что духовное единство народа и объединяющие нас моральные ценности – это такой же важный фактор развития, как политическая и экономическая стабильность, а общество лишь тогда способно ставить и решать масштабные национальные задачи, когда у него есть общая система нравственных ориентиров.[3]

В большей степени это относится к нормам уголовного права – вследствие того, что уголовное право охраняет общественные отношения, которые обладают повышенной социальной ценностью, и влияет на данные общественные отношения сильнодействующими средствами. Поэтому оно более, чем другие отрасли права, нуждается в соответствии нормам нравственности. В связи с этим значение нравственной составляющей в уголовном праве особенно велико. Следует отметить, что между нравственностью и уголовным правом всегда существовала определенная взаимосвязь, характер которой исторически видоизменялся.

В России провозглашен приоритет прав и свобод личности. Согласно ст. 2 Конституции Российской Федерации человек, его права и свободы являются высшей ценностью.[4] И именно уголовно-правовые нормы, регламентирующие ответственность за посягательства на личность, особо нуждаются в нравственном обосновании.

В настоящей работе затрагивается проблема совершенствования преступлений против личности в связи с возрастанием роли нравственных начал в обществе и предлагаются конкретные меры по совершенствованию действующего уголовного законодательства.

Автор выражает глубокую признательность доктору юридических наук, профессору В. П. Малкову, оказавшему неоценимую помощь в написании данной монографии.

Глава 1. Право и нравственность как регуляторы социального поведения

§ 1. Понятие нравственности и морали. Философские и социально-политические основы

Проблема нравственных ценностей уже многие столетия привлекала и привлекает к себе внимание ученых, но в современных условиях она приобрела еще большую актуальность. В последние годы вопросы духовности, нравственности и общечеловеческих ценностей вызывают особый интерес. Ушли в прошлое те герои, которые символизировали энтузиазм труда, коллективизм, бескорыстность. Современному духовному кризису присуще отсутствие нравственных ценностей и идейных приоритетов.

Несмотря на имеющие место положительные сдвиги, безнравственные формы поведения людей остаются широко распространенными. «Умение жить» уже становится принципом поведения многих людей. Как отмечает Н. Г. Иванов, когда исчезают моральные тормоза, их место занимают принципы, выраженные в пословице «с волками жить – по волчьи выть».[5] Это приводит к формированию и распространению общественной безнравственности. Если нормы нравственности человеком не восприняты, то их место в качестве детерминанты поведения занимают нормы безнравственности. В данном случае действует принцип «свято место пусто не бывает». Морально-правовые императивы многими лицами не соблюдаются, и в таких условиях мораль и право все больше отделяются друг от друга.

Современный духовный кризис включает в себя и кризис ценностных ориентаций. По тому, какие приоритеты существуют реально, по их соотношению с официально провозглашенными приоритетами можно судить о негативных тенденциях в ценностной системе.

Для России на нынешнем этапе ее развития потеря духовных и нравственных ценностей чрезвычайно опасна. Современная жизнь требует изменения многих традиций, правил поведения и нравственных принципов. Без возрождения духовности и нравственности невозможно преодоление экономических трудностей.

В настоящее время провозглашен приоритет прав и свобод личности. Это правильно. Но если человек строит свое поведение, исходя из приоритета собственных интересов над интересами общества, что сейчас и происходит со многими людьми, то это только стимулирует индивидуализм и эгоизм, которые вряд ли можно считать нравственными явлениями. Человек должен любить свою семью, общину, Родину и уметь жертвовать своими интересами ради интересов близких ему людей. Только тогда мы сможем говорить о высокодуховном и нравственном обществе.

Как справедливо отметил митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл в своем выступлении на X Всемирном Русском Народном Соборе, проходившем 4–6 апреля 2006 г. в Москве, абсолютизация суверенитета отдельной личности вне ее нравственности может разрушить основы современной цивилизации. «Такие ценности, как вера, нравственность, святыня, Отечество стоят не ниже прав человека», – говорится в Декларации о правах и достоинствах человека, которая была принята на названном Соборе.[6] Однако священнослужитель высказал убеждение, что основой для концепции прав человека могут служить только религиозные ценности, что вряд ли верно. Еще Н. С. Таганцев отмечал, что заповеди, или нормы, определяющие весь строй нашей жизни, относятся к трем порядкам: нравственному, религиозному и правовому[7]

Так что же такое нравственность, мораль? На чем она основывается и какова ее роль в духовном возрождении общества?

Определения понятия нравственности в настоящее время нет, что позволяет предположить, что содержательный аспект нравственности в теории также остается неясным.

По мнению С. И. Ожегова, нравственность – это внутренние, духовные качества, которыми руководствуется человек.[8] И. И. Карпец рассматривает нравственность как систему взглядов и принципов поведения.[9] Б. Т. Разгильдиев полагает, что нравственность – это учение о добре, его возможностях по формированию духовных и социальных качеств человека и гражданина, позволяющих ему обеспечить свои права и свободы, а также свободы других лиц.[10]

Нравственность – многомерное понятие. В разных странах и слоях населения нормы нравственности значительно отличаются друг от друга, но некоторые из них носят общечеловеческий характер. Нравственность возникает как регулятор общественных отношений, обеспечивающий выживаемость рода, племени, народа и общества в целом. Нравственность возникает в том обществе, где человек начинает осознавать себя членом определенного коллектива. В нравах и обычаях выражались определенные требования коллектива по отношению к его членам. Нравственные нормы становились субъективной потребностью индивидов, так как они вытекали непосредственно из условий быта и труда и были необходимыми условиями успешной деятельности коллектива.

Нравственность возникает, безусловно, раньше, чем религия, но в первобытном обществе еще не выделяется в самостоятельную форму общественного сознания. Ее возникновение связано с потребностями общественного регулирования человеческих взаимоотношений. Скачкообразная «концепция совести» 3. Фрейда считает, что прачеловек стал превращаться в человека в силу благоприобретения совести. Параллельно с этим произошло появление моральных норм и культуры.[11]

Как уже отмечалось, с самого начала нравственность выполняла функцию регулятора общественных отношений. В любом обществе нравственность функционирует как важнейший регулятор поведения личности в обществе, взаимоотношений между индивидами, между личностью и обществом, между личными и общественными интересами.

Регулирующая роль нравственности – ее основная функция. Конечно, нормы нравственности первобытного общества были весьма примитивны, но все они носили коллективистский характер. В их основе лежали принципы взаимной поддержки и взаимовыручки.

Нравственность имеет всеобщее значение и основывается на многовековом опыте развития общества. Она выражает сущностные потребности бытия. Как отмечает Л. М. Архангельский, моральная норма – это не только внешнее предписание, но и требование, принятое и усвоенное личностью, внутренняя установка к определенного рода действиям, пронизанная сознанием долга, ответственностью и совестью.[12] Нравственность – это не просто общие суждения о добре и зле, справедливости, навязываемые человеку обществом. Механизм нравственного регулирования поведения личности состоит в том, что на первом плане находится внутреннее убеждение человека. Нравственная ценность – это результат оценки и сопоставления моральных идеалов, принципов, норм поведения, выражающих стремление людей к нравственному поведению.

Наиболее общими оценочными категориями в области нравственности и служат понятия добра и зла. Именно моральная оценка выражает отношение людей к определенным явлениям.

Наряду с выполнением этой функции мораль является необходимым способом совершенствования человеческой личности. Отмечая силу норм нравственности, Аристотель отмечал, что если все законы уничтожатся, то философы одни будут жить по-прежнему, поскольку мудрецы добровольно делают то, что другие – в страхе перед законом.[13] Возникнув как историческая необходимость, нравственность становится частью духовного мира людей. Нравственность рождается в момент становления человека как новый источник мотивации поведения человека. Меняя принципы целеполагания, нравственность влияет и на изменение общества. В свою очередь, с изменением общества, меняется и нравственность.

Сущность морали и нравственности – это одна из наиболее сложных научных проблем современности. Еще Кант в своем произведении «Критика практического разума» писал: «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них – это звездное небо надо мной и моральный закон во мне».[14]

«Мораль» и «нравственность» возникли как тождественные понятия. «Этика» (от греч. «ethos» – обычай, нрав) и «мораль» (от лат. «mos, moris» – нрав, обычай) близки по значению к русскому слову «нравственность», и сейчас в большинстве случаев они употребляются как синонимы, что вряд ли можно считать верным.[15] Как отмечалось выше, «нравственность» чаще всего употребляют как синоним «морали» и определяют как один из основных способов нормативной регуляции действий человека в обществе, особую форму человеческого сознания.[16] Мораль также определяют как область этических ценностей, которая признается каждым взрослым человеком.[17]

В последние годы многие исследователи предпринимают попытки уточнить понятие нравственности, которая в самом общем виде определяется как совокупность норм, регулирующих поведение людей в обществе и опирающихся на силу общественного мнения, традиций и человеческих ценностей.

По мнению В. И. Мурашова, нравственность представляет собой совокупность человеческих отношений в сфере общества, планеты и мирового пространства, т. е. она должна быть понята не только как совокупность взглядов, идей и представлений по поводу добра и зла, но и как волевая форма человеческой деятельности, сохраняющая в себе материальное, социально-экономическое, космическое и божественное содержание, развивающаяся согласно своим историческим законам на основании совести человека.[18]

«Понятие морали, – пишет Юм, – подразумевает некоторое общее всему человечеству чувство, которое рекомендует один и тот же объект как заслуживающий общего одобрения и заставляет каждого человека как большинство людей соглашаться друг с другом, приходя к одному и тому же мнению или решению относительно него».[19] А. Ф. Шишкин считает, что мораль представляет собой как форму общественного сознания, так и форму социальной практики.[20]

Однако не все отождествляют эти понятия. Еще Гегель в «Философии права» проводит концептуальное различие между моралью и нравственностью, представляя нравственность как завершающий этап развития объективного духа, следующий за абстрактным правом и моралью.[21] Гегель считал мораль сферой свободного внутреннего усмотрения личности, а нравственность – сферой внешней объективации свободы (в форме семьи, общества, государства). По Гегелю, ступенями в развитии нравственности являются семья, гражданское общество и государство. В государстве Гегель видел полное воплощение нравственной идеи, всеобщего мирового духа, обладающего наивысшим правом.[22]

В. А. Блюмкин, например, определяет мораль (нравственность) как форму общественного сознания или вид духовно-практической деятельности, основное социальное назначение которой состоит в отражении общественного бытия, согласовании государственных и личных интересов.[23] Я. Энгст мораль определяет как совокупность моральных норм и моральный уровень общества с точки зрения этих норм, а нравственность рассматривает как свойство быть моральным, т. е. руководствоваться определенной моралью.[24] В. Г. Иванов и И. В. Рыбакова считают, что нравственность есть практика отношений между людьми, тогда как мораль – это сформулированные в виде моральных запросов принципы и нормы поведения.[25]

В современных источниках мораль определяют как особую форму общественного сознания, регулирующую действия людей в обществе с помощью норм, а нравственность – как свод неписаных правил, определяющих благонравное поведение человека и опирающихся на нравы.[26] На наш взгляд, это наиболее верное утверждение.

Когда говорят о морали социальных групп либо общества в целом, по сути, имеют в виду нравственность как систему общесоциальных нравов, ценностей, идей и норм. Мораль выступает в качестве внутреннего регулятора поведения индивида, а нравственность – в качестве внешнего регулятора поведения. Таким образом, убедительнее позиция тех авторов, которые считают мораль достоянием внутреннего мира индивида.

Некоторые исследователи при характеристике морали (нравственности) выделяют в ней два момента: личностный (внутреннюю свободу индивида и мотивацию им правил морального поведения и моральных оценок) и объективный (сложившиеся в данной культуре, социальной группе ценности, нравы, идеи), подчеркивая, что первый момент характеризует мораль, второй – нравственность.[27]

На наш взгляд, нравственность – это совокупность норм (норм нравственности), определяющих поведение индивидуума в зависимости от существующих нравов, традиций, принципов человеческого общежития как благопристойное. Понятие морали – это особая форма общественного сознания, регулирующая поведение людей в обществе с помощью норм нравственности. Понятие морали шире понятия нравственности, так как помимо отношения к нормам нравственности мораль включает в себя взгляды человека, видение человеком тех или иных нравственных принципов, его индивидуальные особенности и т. п.

Критерии оценки нравственного и безнравственного различны во многих странах на разных этапах их исторического развития. Каждое общество имеет свою мораль, т. е. свои представления о моральных ценностях, в соотношении с которыми оцениваются действия и поступки людей. Спартанцы выбрасывали хилых детей, нисколько не мучаясь угрызениями совести. Да и в современном мире существует точка зрения, согласно которой жизнь новорожденного ребенка обладает меньшей ценностью, чем жизнь свиньи, право на жизнь за ребенком должно быть признано только по истечении 28 дней с момента рождения, а младенцы с признаками неполноценности должны быть умерщвлены.[28] Рабство в Древнем Риме и Греции воспринималось как нечто вполне естественное. Не осуждает рабство и Библия. И не только не осуждает, но и оправдывает. Новый Завет призывает рабов со страхом и трепетом повиноваться своим господам, как злым, так и добрым.[29] В современном мире, в том числе и в России свои представления о нравственности.[30]

В отдельно взятом государстве не все люди одинаково оценивают одни и те же действия и поступки. Человек является носителем определенной традиции в силу условий своего рождения, жизненного опыта, исторической ситуации. Сложность и противоречивость отдельных аспектов жизни человека иногда приводит к формированию принципиально различных ценностных представлений у отдельных лиц, сложившихся в силу неадекватного отражения ими социальных условий действительности. Эти ценностные представления во многом формируют образ жизни, который определяет степень активности личности, содержание и характер ее деятельности. Личность является носителем различных интересов, формирующихся на базе потребностей. Границы социально приемлемого поведения нередко размываются относительностью и непостоянством нравственных категорий.

В эпоху кризисов не общечеловеческие, а групповые ценности, ценности национальных культур, интересы партий и т. п. сплачивают людей. Поэтому в таких условиях необходима консолидация всех членов общества на основе общечеловеческих ценностей и нравственных норм.

Очевидно, что только в идеале общечеловеческие ценности могут обладать абсолютным приоритетом. Ни одно человеческое общество, основывающееся на религиозных или светских гуманистических принципах, не сможет претендовать на воплощение полной истины, правоты и совершенства. Любое притязание на обладание абсолютной истиной заводит в тупик. На наш взгляд, речь должна идти о примирении интересов различных культур, религий, групп, о поиске путей к компромиссу.

Как отмечает В. Б. Александров, достижение общечеловеческих ценностей осуществляется не на основе логически непротиворечивого «правильного мышления», позволяющего выделить то общее, что присуще различным культурам, а в ходе диалога культур, в котором логическое мышление оказывается фактором этого процесса.[31] Проблема не в том, чтобы создать абсолютные общечеловеческие ценности, а в том, чтобы практически реализовать их, материализовать. Ценности формируются в рамках определенной культуры и проблема состоит не в поиске «общего знаменателя», а в том, как соотнести содержание различных культур.

Известный чувашский просветитель И. Я. Яковлев отмечал: «У всякого народа есть своя культура. Приняв эту истину, мы должны сказать, что нет на земле дикарей, т. е. совершенно некультурных народов. Термин „дикарь“ был пущен в ход высокомерными испанцами при завоевании Америки, чтобы оправдать свои зверства».[32]

Материальные ценности должны уступать место социальным, культурным и нравственным. К сожалению, принцип индивидуализма, который является фундаментом европейского общества, достиг сегодня наивысшего признания и создает проблемы в согласовании различных индивидуалистических интересов и формировании общечеловеческих ценностей.

В самом содержании культуры связаны национальные, групповые и общечеловеческие ценности. В каждой культуре есть свои традиции и свои ценности, которые зачастую сильно разнятся между собой. Разные культуры имеют разное общечеловеческое значение. Не в каждой культуре нашли полноценное выражение формы организации общественной жизни. В Ливии водителей, находящихся за рулем в нетрезвом виде, ждет суровое уголовное наказание. В России же это административное правонарушение.

Современная эпоха не только указала на общечеловеческие ценности, но и показала их противоречивость. Культура формирует общечеловеческие ценности, но вместе с тем создает и традиции, препятствующие транскультурному движению ценностей.

Уже некоторые образы «Илиады» Гомера содержат, по выражению Андрэ Боннара, понимание общечеловеческих ценностей. В образе мифологического титана Прометея воспевалось достоинство человека, овладевшего силами природы и бросившего вызов богам.[33] В то же время нельзя не вспомнить и героев «Одиссеи». Одиссей, представляющий собой идеал гомеровской эпохи, без сожаления истребляет своих соперников и слуг, которые во время его безвестного отсутствия прислуживали женихам Пенелопы. Добродетели того времени позволяли вешать легкомысленных слуг или отдавать их на прокорм собакам. И эти поступки получали одобрение общественной среды.

Нравственность отражает условия материальной жизни общества. С изменением экономических условий меняются и нравственные принципы. Критерии нравственности не остаются неизменными, они меняются в зависимости от потребностей и интересов личности и общества, которые лежат в основе нравственного поведения личности, определяют мотивы поступков личности. Моральный аспект всегда присутствует в поведении личности, когда так или иначе затрагиваются интересы других членов общества или общества в целом. В зависимости от того, как обеспечиваются многообразные интересы и потребности личности, происходит и формирование ценностных ориентаций, которые преобразуются в нормы нравственности. Они выражают субъективное отношение личности к объективным условиям своей жизни. Человек поступает в соответствии со своей собственной волей, своим собственным законом. Человек вырабатывает свой идеал жизни и сам решает, в какой мере он достиг этого идеала.

Нравственность выступает, прежде всего, как продукт совместного творчества масс, которые вырабатывают свой нравственный идеал. Важная роль в формировании такого идеала принадлежит и отдельным личностям, наиболее остро ощущающим потребности и стремления эпохи.

Общество создает только относительную мораль, характерную для конкретного времени, но было бы ошибкой не видеть преемственности в развитии морали даже в изменившихся исторических условиях. Некоторые предписания морали сохраняют свое значение в различные периоды исторического развития. Вспомним известные слова Конфуция «не делай другим того, чего не желаешь по отношению к себе».

Как ни различны представления о нравственности в различные исторические периоды, имеются и непреходящие ценности. В современном мире это, например, общедемократический тезис, согласно которому все люди равны, независимо от пола, расы, национальности, языка, отношения к религии, социального и имущественного положения. Этот принцип закреплен в различных международных документах и конституциях большинства государств мира. Общечеловеческие ценности должны стать основой нравственности современного общества и к их реализации мы должны стремиться. Потребность в общечеловеческих ценностях свидетельствует о кризисе нравственности в общемировом масштабе. Перед угрозой терроризма, ядерной и экологической катастрофы необходимо преодолевать локальные противоречия. Еще Демокрит, как и большинство греческих философов, указывал, что человек невозможен вне общества, вне подчинения его личных интересов общественным.[34]

Ценностные ориентации, к какой бы сфере жизнедеятельности они ни относились и как бы они ни различались между собой, в той или иной мере обусловлены базовыми ценностными представлениями. Моральные ценности выражают господствующие в обществе представления о нравственных идеалах, добре и зле, чести и достоинстве, о должных нравственных отношениях между людьми.

Не вызывает сомнений то обстоятельство, что к понятию нравственности применимы категории «добро» и «зло». Именно данные категории позволяют разграничить и противопоставить нравственное и безнравственное. Как отмечают Д. Гудинг и Д. Леннокс, всем приходится думать о том, что такое хорошо, а что такое плохо, и принимать решения, руководствуясь этими представлениями. Именно данные решения позволяют создать благоприятный нравственный климат в стране и во всем мировом сообществе.[35]

Вопрос в том, существует ли абсолютное добро для всех. Практика показывает, что нет. Каждый человек имеет собственные суждения и мнения о добре и зле.

Как указывалось выше, границы между добром и злом весьма подвижны и то, что при одних условиях является добром, при других становится злом. «Добро и зло. Самые древние сущности, вечно противостоящие друг другу. Веками длится их борьба. С переменным успехом. Сменой декораций. Иногда это походит на вселенский балаган. Ибо перекрашиваются одеяния. Герои зла одной эпохи становятся рыцарями добра в другой. Хорошее на сегодня вдруг становится плохим на завтра. Актеры быстро все забывали, меняясь местами в продолжавшейся драке».[36]

Спиноза, например, вообще не признавал застывших понятий добра и зла, свойственных различным религиям, и подвергал критике все моральные теории, которые абсолютизируют добро.[37] Н. Г. Чернышевский также был противником «абсолютной морали», пригодной для всех времен и народов. Он требовал от морали уважения к действительной жизни и недоверия «к априорическим, хотя бы и приятным для фантазии, гипотезам…»[38].

Государство неспособно защищать и проводить в жизнь все разновидности существующей в обществе морали. Для него достаточно отразить в праве основной стержень нравственной жизни, представляющий собой определенный минимум нравственных требований.

§ 2. Соотношение норм нравственности и права как регуляторов социального поведения

Как уже указывалось выше, нормы нравственности, наряду с правовыми нормами, являются важнейшими регуляторами общественных отношений. Переоценить их роль невозможно.

Безусловно, жить в обществе и быть независимым от общества невозможно. Социальные связи между людьми состоят из взаимных прав и обязанностей. Осуществление свободного волеизъявления личности должно сочетаться с выполнением ее конституционных обязанностей. Одностороннее толкование свобод человека недопустимо.

Ведущая роль в регулировании социального поведения личности принадлежит нормам нравственности, которые регламентируют не урегулированные нормами права общественные отношения. К сожалению, популярное сегодня утверждение «разрешено все, что не запрещено законом» не способствует формированию нравственного поведения, ведь общеобязательных законов в области морали не существует, и, как верно отмечает А. А. Миголатьев, может быть санкционирована «антимораль», не запрещенная законом.[39] Зачастую мы сами становимся свидетелями циничного, грубого, хамского и оскорбительного поведения граждан, попирающих нормы человеческого общежития, но остающихся безнаказанными с точки зрения норм права.

Мы не ратуем за то, чтобы привлекать к ответственности за совершение любого аморального проступка, но считаем, что любые законы и подзаконные акты должны не только не противоречить нормам нравственности, но и соответствовать им, подкреплять их. Как отмечал Н. С. Таганцев, если бы законодательство угрожало наказанием за нравственно безразличное деяние, то это было бы ниспровержением самой идеи преступления.[40]

В отличие от правовых норм, санкционированных и гарантированных государством, нормы нравственности служат неформальным средством регулирования поведения людей. Они направлены на развитие нравственного самосознания индивидов и опираются на распространенные в обществе взгляды, убеждения и нормы поведения, т. е. на общее бытие. Мораль естественна и вызвана она общественным соглашением, а не каким-либо указанием. Это отмечал еще представитель школы гарбака (развитие учения Будды) Брихаспати, что позволяет характеризовать их правопонимание как один из ранних вариантов концепции естественного права.[41]

Нередко аморальные поступки людей вызывают большее осуждение в обществе, чем различного рода правонарушения и даже отдельные преступления. Оценка же поведения конкретного человека с точки зрения норм нравственности влияет на статус человека в обществе, развитие его социальных связей, профессиональные успехи и т. п.

Люди в зависимости от образования, культуры, исторических и национальных традиций, материального положения и т. п. исповедуют различные моральные принципы, которые зачастую противоречат друг другу. Цель нравственных норм – определение наиболее общих принципов, позволяющих дать оценку тем или иным моральным предписаниям.

С помощью нравственных норм можно судить о том, насколько справедливы правовые нормы с точки зрения социального и морального прогресса. Еще в древних цивилизациях закон и справедливость не отождествлялись, а закон не оправдывался нравственностью. Не случайно существовал вопрос: «Как судить? По закону или справедливости?»[42]

Многие важнейшие международные документы основаны на нормах нравственности. Даже при достижении единства норм нравственности и нравственных практических общественных отношений, было бы неправильно их отождествлять и считать, что роль норм нравственности снизится.

Роль общественного мнения огромна и в современный период, когда жизнь общества и взаимоотношения между людьми все в большей степени регулируются нормами морали.

Право охраняет важнейшие общечеловеческие ценности: жизнь, здоровье, свободу, честь и достоинство, конституционные права и свободы человека и т. д., регулирует важнейшие общественные отношения путем официального закрепления прав и обязанностей участников данных отношений.

Исследование нравственной составляющей права – одна из наиболее сложных общечеловеческих проблем. И вопросы взаимодействия права и морали становятся особенно актуальными в переходные периоды истории общества и государства, что наблюдается и в современной России. Мораль определяет тот фон и среду, которые обусловливают возникновение и существование норм права. Возрастание нравственных начал права – это одно из проявлений духовного общественного прогресса. Как справедливо отмечает О. И. Цыбулевская, органическая связь нравственных идеалов и принципов, воплощающихся в реальные правовые связи и отношения, свидетельствует о повышении моральной ценности права.[43]

В широком смысле слова право – это совокупность правовых норм, регулирующих и охраняющих общественные отношения. Согласно распространенной в отечественной правовой науке доктрине норма права представляет собой формально-определенное, общеобязательное и охраняемое государством правило поведения.

Как отмечает В. С. Нерсесянц, исторически право возникает с целью дополнения морали, усиливая регуляцию общества формально определенными и заранее известными санкциями во всех сферах жизни общества.[44] Более того, на современном этапе развития общества можно уже говорить о взаимодополняемости права и морали. Большинство преступлений общественным сознанием оценивается как безнравственные деяния. Многие аморальные проступки порицаются и правом. Однако право и мораль не могут подменять друг друга. Как отмечает Р. Б. Головин, право и мораль являются продуктом естественного развития социума и их нельзя разделять по сферам действия, так как они регулируют одни и те же общественные отношения.[45]

В целом, соглашаясь с данной точкой зрения, все же следует отметить, что в отдельных случаях некоторые правовые нормы навязываются обществу властью, в отличие от нравственных норм, которые всегда отражают общественные взгляды, идеи и представления отдельных социальных групп или общества в целом. Вспомним хотя бы постановление Совета Министров СССР от 7 мая 1985 г. № 410 «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения», которое вызвало негативную оценку со стороны большинства членов общества. В постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 1 ноября 1985 г. № 12 «О практике применения судами законодательства, направленного на усиление борьбы с пьянством и алкоголизмом» со ссылкой на постановление ЦК КПСС от 7 мая 1985 г. отмечается, что злоупотребление алкоголем зачастую не расценивается как аморальное, антисоциальное поведение.[46] Как отмечают Д. Гудинг и Д. Леннокс, если закон не укоренен в моральном порядке, который стоит выше Конституции, то он становится множеством обтекаемых и в конечном итоге произвольных постановлений.[47]

Каждая социальная группа обеспечивает внутриструктурное моральное регулирование при помощи собственных кодексов чести. В них общие нравственные нормы конкретизируются относительно взглядов и представлений данной группы, а также требований эффективности и целесообразности их применения. Например, отдельные методы политической деятельности не соответствуют христианским заповедям и нравственным принципам иных религий.

Как соотносятся нормы нравственности и права? Все ли правовые нормы соответствуют нормам нравственности и могут ли правовые нормы быть безнравственными? Эти вопросы уже давно волнуют человечество. Вопрос о соотношении права и нравственности относится к основным вопросам этики и философии права.

Одним из крупнейших исследователей проблемы соотношения права и нравственности был И. Кант. В его философских трудах, в частности «Метафизике нравов», поставлен тезис и выстроена целая система соотношения морали и права. Он рассматривал мораль и право как составные части нравственности и считал, что в основе и права, и морали лежит категорический императив, вечный нравственный принцип. В конечном счете, именно к категорическому императиву сводится философское понимание права, именно в нем заключена нравственная природа права.[48] Под категорическим императивом Кант понимал поступок, объективно необходимый сам по себе, безотносительно какой-либо другой цели.[49]

Большое внимание исследованию права и морали уделяет С. С. Алексеев, который считает, что право и мораль – это два своеобразных, самостоятельных инструмента социального регулирования, взаимодействующие как особые, суверенные явления, каждое из которых выполняет свои особые функции и имеет свою особую ценность.[50] Рассматривая единство правовых и нравственных норм, С. С. Алексеев отмечает, что «недостаточно говорить только о связи права и морали или даже об их тесной связи. Весьма существенной стороной соотношения права и морали является то, что право может быть охарактеризовано в качестве формы общественного регулирования, основанной на господствующей морали, которая пронизывает его содержание, во многом определяет его облик, его черты».[51] «Право по своей органике, – отмечает он, – представляет собой явление глубоко морального порядка, и его функционирование оказывается невозможным без прямого включения в ткань права моральных критериев и оценок».[52]

На ранних этапах своего возникновения правовые нормы почти сливались с нравственными. И данное положение вещей существовало на протяжении длительного времени. Позднее право стало объективироваться вовне в законах и судебной практике. В первом древнерусском письменном памятнике XI в. «Слово о законе и благодати» особое внимание было уделено соотношению права и нравственности – одной из вечных проблем, не потерявшей своей актуальности и в настоящее время.

Существенные изменения в нравственном плане произошли с приходом на Русь христианства и его становлением как самостоятельной религии со своей системой нравственных ценностей.

Особый интерес в этой связи представляют нормы церковного права, которое представляло собой право церкви, право общины верующих. Включение церкви в структуру Древнерусского государства, а также предоставление этому институту судебных полномочий требовали законодательного утверждения, что обусловило составление в 996 г. первого Древнерусского церковного устава. Данным Уставом церковному суду предоставлялось право судить церковно-зависимое население за все проступки и преступления, а свободное население – за те проступки, которые не оговаривались нормами обычного права.

Именно церковное право регулировало в России до 1917 г. брачно-семейные отношения, основываясь на христианских канонических представлениях о браке. Определение брака было не только церковным правилом, но и законом, который нашел свое отражение в Своде законов Российской империи 1832 г. Однако, в отличие от ведущих религиозных правовых систем (католической, мусульманской и т. д.), оно никогда не было всеобъемлющей и законченной системой права, а действовало лишь как дополнение к светскому праву в конкретном обществе, регулируя не охваченные светским правом правоотношения (церковные дела, брачно-семейные отношения и т. п.). Кроме того, ранние церковные уставы содержали только общие положения о нарушениях и обусловили необходимость появления нормативно-правового законодательства, так называемых Кормчих книг.

Каноническое уголовное право конкретизирует и расширяет содержание уголовно-правовых норм, уже отраженных в древнерусском праве, но действуют они исключительно в отношении церковно-зависимого населения. Таким образом, с принятием христианства в Древнерусском государстве складывается сложная правовая система, состоящая из обычного права и православно-канонического права.

Православие, чьи традиции насчитывают свыше 2 тысяч лет, разработано на высоком уровне и просто пронизано моралью. В христианской традиции широко распространено понимание истины как содержания учения Иисуса Христа.[53] Следовательно, люди, принявшие учение Христа, являются носителями объективной истины. Н. С. Таганцев, подчеркивая дисциплинарную власть церкви, отмечал: «Как неумолимый голос совести требует отчета в поступках даже у людей, по-видимому, давно схоронивших все принципы нравственности, отчета грозного, налагающего на нарушителя такие внутренние страдания, перед которыми ничтожны все муки современных казней, так побуждает истинно верующего сознание греха и очищению совести».[54]

По своему характеру законодательство Моисея является правовым. Ветхозаветное право считается божественным правом, потому что исходит из самой высокой властной инстанции – от бога, и, выражая волю народа, регулирует общественные отношения между людьми. Христианство, несущее в себе закон Моисея, стало государственной религией Римской империи, Византии, а затем и Руси. И Судебники 1497 г. и 1550 г., и Соборное уложение 1649 г., и Уложение о наказаниях уголовных и исполнительных 1845 г. почти в полном объеме включали в себя нормы законодательства Моисея.

Законы Моисея изложены в 4 книгах: Исход, Левит, Числа и Второзаконие; основной из них является Исход. Все законы разъясняются и толкуются на основе религиозных норм.

Законы Моисея создавались на своеобразной исторической основе, когда бог вводил еврейский народ в землю, которую он обещал его предкам. Одной из целей закона являлось формирование народа, свободного от языческих представлений и традиций, который мог жить полноценной жизнью и в полной гармонии с самим собой, окружающим миром и богом. Без такого закона, как справедливо отмечал А. Тер-Акопов, народ не мог состояться и был обречен превратиться в бродячее племя, живущее по языческим верованиям окружающих народов.[55] Как отмечает Е. Мысловский, основным лейтмотивом законодательства Моисея является справедливость, основанная на праведности.[56] Ветхозаветная нравственность строилась на любви и взаимоуважении людей. Исключение относилось лишь к врагам и язычникам.

Все деяния, если их условно назвать преступлениями, можно разделить на преступления против личности, против собственности, против нравственности, против общественной безопасности, против чести и правосудия, против власти. В свою очередь данные преступления делились на виды. Наиболее детально регламентировалась ответственность за преступления против личности, которые подразделялись на преступления против свободы человека, которые находились на первом месте, преступления против жизни, преступления против здоровья и преступления против чести и достоинства.

Похищение, продажа и удержание человека карались смертной казнью (Исх. 21.16), равно как и убийство человека (Лев. 24.17). В то же время смертная казнь не предусматривалась за убийство раба или служанки (Исх. 21.20). Строго каралось посягательство на здоровье, честь и достоинство родителей. Смертная казнь предусматривалась даже за нанесение удара родителям, либо за их оскорбление или клевету на них (Исх. 21.15, 21.17).

Большое внимание законодательство Моисея уделяло регламентации половых отношений и ответственности за нарушение установленного порядка. Фактически, дозволительной считалась лишь та половая связь в рамках супружеских отношений, которая была направлена на воспроизводство здорового потомства. Нечистым считался уже сам факт извержения полового семени (Лев. 15.16, 15.18). Половой акт со свободной женщиной, находящейся в браке с другим мужчиной, наказывался смертью (Лев. 20.10).

Большое влияние законы Моисея оказали и на формирование современного общества. Именно Десять заповедей явились основой всей современной цивилизации. Они провозглашают неприкосновенность человеческой жизни, собственности и т. д. – не убий, не прелюбодействуй, не кради, не произноси ложного свидетельства на ближнего… Многие положения заслуживают внимательного изучения и анализа, чтобы в определенной интерпретации быть использованы в действующем уголовном законодательстве. Безусловно, законодательство Моисея поражает своей жестокостью и в полной мере не может применяться в современных условиях; необходимо учитывать историческую ситуацию, с которой связано их появление, ведь освоение «земли обетованной» требовало жесткой дисциплины и строгости. Однако, как справедливо отмечал А. Тер-Акопов, заповеди Моисея сильны тем, что в них светские нормы дополнялись духовными, религиозными. Современное же российское уголовное законодательство в большей своей части действует в духовно нейтральном пространстве.[57]

В отличие от Ветхого Завета, Новый Завет носит более гуманистический характер, что и предопределило развитие христианства на многие века. Христианство учит людей любить друг друга. Новый Завет проповедует иное отношение к человеку. Если Ветхий Завет утверждает принцип «око за око и зуб за зуб»[58], то в Новом Завете проповедуется всепрощение и милосердие. Христос говорит: «Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую; кто хочет судиться с тобою, и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два. Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя, не отвращайся. Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего, и ненавидь врага своего. А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте видящих вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас».[59]

Истинное значение христианства проявляется в отрицании насилия. В отличие от предшествующих ему религий, проповедующих жестокость и мстительность по отношению к врагам, христианство в качестве примера выдвинула идеального богочеловека.

Древнейшей из правовых систем, где наблюдалась тесная связь религиозных и правовых норм, является индусское право.

Как отмечает Ш. Монтескье, человеческие законы, которые обращены к уму, должны давать предписания и советы. Религия же, обращающаяся к сердцу, должна давать больше советов, а не предписаний. При этом религия должна находиться в согласии с нравственностью.[60] Религия должна учить безупречной нравственности.

Характер взаимодействия правовых и религиозных норм в системе социальной регуляции того или иного общества определяется связью правовых и религиозных норм с нравственностью. Правовые и религиозные нормы могут совпадать с точки зрения своего морально-нравственного содержания. Например, заповедь «не убий». Следует отметить, что с точки зрения механизма действия религиозные нормы – мощный внутренний регулятор поведения и, вследствие этого, важный инструмент поддержания и сохранения нравственного и правового порядка в обществе.

Религия традиционно на протяжении тысячелетий объединяла людей и оказывала прямое или косвенное влияние на жизнь государства и его граждан. Влияние религии ощущается не только в духовной, но и в политической жизни общества, чего нельзя не заметить. Скажем, англиканскую церковь в Англии и пресвитерианскую в Шотландии возглавляет британский монарх, который назначает на высшие церковные должности и оказывает влияние на церковную политику.

Веления религии как догмы, подобно велениям права, носят объективный, а не субъективный характер, в отличие от нравственности. Однако у религии и нравственности много общего. Весьма важный элемент религии – это нравственный элемент. Религия в гораздо большей степени служит источником нравственного влияния, нежели философских догматов. Рассматривая религии языческих народов, мы видим, что человек является типом, моделью божества, и поэтому человеческое общество и управление было образцом, согласно которому строились представления об обществе богов и управлении в нем. Если же говорить о более поздних религиях с точки зрения их практического влияния на человеческое общество, становится очевидным, что одним из важнейших моментов стала замена теории продолженного существования теорией возмездия в будущей жизни.

Так же как и нормы нравственности, религиозные нормы регулируют не только взаимоотношения между людьми, но и отношение человека к самому себе и к богу. Человек может быть невиновен с точки зрения уголовного закона, но глубоко грешен с точки зрения религии, ведь ее заповеди состоят в прямой связи с основами вероучения. Религия осуждает прелюбодеяние и считает его тяжким грехом, в то время как с точки зрения права это ненаказуемое деяние. Да и с нравственной точки зрения не во всех государствах и социальных группах прелюбодеяние рассматривается как тяжкий грех.

Чрезвычайно ярко связь правовых и нравственных норм проявляется и в мусульманском праве, которое, наряду с англосаксонской и континентальной правовыми системами, относится к основным правовым системам современного мира. В рамках мусульманского права на государство возлагается функция обеспечения в равной степени всех положений шариата – как касающихся религиозных обязанностей, так и регулирующих взаимоотношения мусульман.[61]

Основной чертой, характеризующей мусульманское право, является его тесная связь с религией. Мусульманское право – это религиозная правовая система, основанная на исламе. Особый интерес представляют значительные различия между мусульманским правом и европейскими правовыми системами. Уголовное право исламских государств по своему существу является неотъемлемой частью мусульманской религии. Понятия «грех» и «преступление» в мусульманском уголовном праве совпадают, а само оно отражает основные ценности ислама. Защита религиозных устоев – основная задача мусульманского уголовного права.[62]

Основными источниками мусульманского права являются Коран и Сунна, а также Кияс, Иджму и Урф, в основе которых лежит божественное откровение и которые закрепляют основы веры и правила религиозного культа. Коран – главная священная книга мусульман, включающая проповеди, установления, молитвы, произнесенные Магометом и записанные его ближайшим окружением. Сунна – это сборник рассказов сподвижников пророка о том, как он поступал в тех или иных случаях. Коран и Сунна являются первоисточниками.

В качестве правовых нередко выступают религиозно-ритуальные или моральные по своему содержанию нормы. Например, в Иордании и Пакистане предусмотрена уголовная ответственность за несоблюдение поста во время Рамадана. Наказание за нарушение его норм, даже если оно исходит от государства, воспринимается как божественная кара, поскольку, как уже указывалось выше, важнейшей задачей мусульманского государства является исполнение воли Аллаха на земле.

Разрешение споров на основе мусульманского права является светской функцией государства. Безусловно, нравственные и правовые нормы не могут полностью совпадать. Так, за убийство Кораном предусмотрена кровная месть, а в мусульманском праве – уплата выкупа и лишь в крайних случаях допускается смертная казнь. Некоторые нормы мусульманского права отличаются степенью зависимости от религиозных норм. Тем не менее их единство и взаимодополняемость очевидны. Мусульманское право, включившее в себя комплекс религиозных предписаний, поддерживается государством.

Четкой границы между религиозными и общеуголовными преступлениями нет, поскольку классификация преступлений обусловлена религиозными нормами. В ее основу, как отмечает В. Артемьев, положены два критерия: определенность наказания за совершенное деяние в Коране и Сунне и характер нарушенных прав и интересов.[63] Наибольшее распространение получила классификация, согласно которой все преступления подразделяются на 3 группы:

1) преступления, посягающие на «права Аллаха» и наказываемые наказанием «хадд»;

2) преступления, нарушающие права частных лиц и наказываемые наказанием «кисас», «кавад» или «дийя»;

3) все иные преступления, которые могут затрагивать как «права Аллаха», так и частные интересы, наказываемые санкцией «тазир».

К преступлениям категории хадд традиционно относят семь деяний: измену исламу, бунт, разбой, кражу, употребление спиртных напитков, прелюбодеяние и ложное обвинение в прелюбодеянии. Например, если прелюбодеяние совершило лицо, состоящее в браке, то оно забивается камнями насмерть, если лицо в браке не состоит, то оно подвергается бичеванию 100 ударами. Доказательством прелюбодеяния могут послужить свидетельские показания 4 человек либо добровольное признание. Для сравнения, употребление спиртных напитков наказывается бичеванием 80 ударами.

Вторая группа включает по сути два преступления – убийство и причинение вреда здоровью.

Убийство является самым тяжким преступлением против человека и подразделяется на следующие виды: убийство путем использования оружия, убийство с использованием орудий или предметов, не являющихся оружием, лишение жизни по ошибке или в результате несчастного случая. За первый вид данного преступления предусмотрен выкуп или смертная казнь, если родственники убитого не согласятся принять выкуп. За остальные виды убийства предусмотрено наказание в виде уплаты выкупа, либо прощение.

Преступления, относящиеся к третьей группе, определяются традицией конкретного государства, их перечень не систематизирован, а наказания не определены. К данной группе относятся мошенничество, неисполнение религиозных обязанностей и т. д. Тазир может колебаться от предупреждения до смертной казни.

Как отмечает А. Кибальник, разрабатывая религиозную доктрину преступления, мусульманские юристы исходили из двух основополагающих начал:

1) все поступки и даже мысли людей предопределяются волей Аллаха;

2) любое правонарушение представляет собой не только отклонение от предписаний мусульманского права, но и непослушание воле Аллаха.[64]

В. Артемьев считает, что мусульманское уголовное право не соответствует по своим характерным особенностям общей направленности развития человеческой цивилизации[65], и, на наш взгляд, в определенной степени это утверждение справедливо. Мусульманскому праву, например, неизвестно понятие состава преступления, наказания, его целей, закреплен неравный правовой статус мужчины и женщины как субъектов преступлений, неконкретизирован возраст человека, к которому можно применить наказание, широко распространены наказания, связанные с причинением преступнику физических увечий и страданий, и т. д. Однако нельзя не учитывать особенностей развития мусульманского права, его традиций и влияния на развитие общественных отношений в мусульманском обществе. В связи с этим вряд ли оправдано считать его пережитком прошлого.

Большой интерес вызывает уголовное право Древнего Китая, которое отличается большей развитостью по сравнению с уголовно-правовыми системами Египта, Вавилона и Индии. На его формирование определяющее воздействие оказывали концепции крупнейших философских школ, такие религиозные учения как конфуцианство и буддизм.

Конфуцианство, например, проявилось в вере китайцев в исключительную эффективность взаимодействующих друг с другом моральных и четко регламентированных правовых норм. В буддизме впервые человек провозглашен нравственным лицом, а не представителем социального слоя, касты. Достоинство и значение человека в буддизме определяются только степенью его нравственного совершенства, до которого дойти могут все. И это неоценимый вклад, сделанный буддизмом в историю.[66]

Считается, что соблюдение правовых норм следует признавать соответствующим нормам нравственности, а законопослушное поведение – это всегда нравственное поведение. Нравственным считается поведение, не выходящее за границы права. Еще античная культура нравственно оправдывала закон. Подчинение закону не только считалось целесообразным, но и являлось моральной обязанностью индивида. Закон не противопоставлялся обычаю, а указывал условия возможных действий.

Так, Г. А. Кузнецов считает, что правовая норма есть в то же время и норма нравственная.[67] Аналогичного мнения придерживается и А. Шишкин, который полагает, что то, что осуждает закон, осуждает и мораль.[68] Правовая и моральная оценки должны совпадать при определении преступных деяний, но в отдельных случаях моральные и правовые оценки не совпадают, что создает коллизию правовых и нравственных норм. В связи с этим приведенные выше утверждения представляются весьма спорными. На наш взгляд, нельзя отождествлять правовые и нравственные нормы. Вообще достичь вершин нравственности не удавалось ни одному обществу равно как и право, никогда не выражало всей полноты моральных императивов, на что справедливо указывают А. В. Малько и Н. И. Матузов.[69]

Таким образом, право в широком смысле слова – нравственное явление, и несоблюдение правовых норм является аморальным проступком. Закон суров, но это закон. Несоблюдение законов осуждается общественным мнением как проявление неуважения к обществу. Одно из требований морали – соблюдение законов, основанных на нормах нравственности.

Спиноза, например, считал, что человек должен подчиняться любым постановлениям государства, даже если они вредны и нелепы, поскольку жить в государстве даже при плохом управлении лучше, чем в естественном состоянии. Мудрые и сильные духом руководствуются разумом и не нуждаются в законах и нравственных предписаниях, остальные же только через законы и нравственные нормы учатся добродетели.[70] Кант, напротив, утверждал, что никогда нельзя прибегать к обману и ценить насилие, даже под давлением общества.[71]

Не все правовые нормы нравственны по своему содержанию. Реализация правовых норм во многом зависит от их соотношения с нормами нравственности. Нравственное видение права необходимо для его совершенствования.

Закон не должен противоречить элементарным нравственным нормам человеческого общежития. Реакционные законы не способствуют повышению нравственного самосознания общества. Норма права, влияя на индивидуальное сознание людей, затрагивает и ту область, в которой цель как бы мысленно реализуется. Как указывал Ш. Монтескье, «есть два рода испорченности: один, когда народ не соблюдает законов; другой, когда он развращается законами; последний недуг неизлечим, ибо причина его кроется в самом лекарстве».[72] Признание отдельных правовых норм не отвечающими требованиям нравственности – необходимая предпосылка совершенствования законов. Известный итальянский просветитель Чезаре Беккариа утверждал, что законы, противоречащие естественным чувствам человека, подобны плотинам, воздвигнутым прямо против течения реки: или они сразу разрушаются и уносятся водой, или же образовавшийся благодаря им водоворот незаметно подтачивает их.[73]

Роль нравственности в совершенствовании права заключается в воздействии морального сознания на правовые взгляды общества. Между правовыми и нравственными нормами могут иногда возникать конфликты и противоречия. Причины их различны – несовершенство правовых норм или их отставание от потребностей общественной жизни, ошибки правоприменения при определении нравственной и правовой природы рассмотрения дел; различия в объективных свойствах правовых предписаний и т. д. Правовые нормы не должны отставать от реалий современной жизни, от норм нравственности. К сожалению, еще нередки случаи, когда отдельные нормы права, устарев, перестают соответствовать действительности и теряют свою реальную силу и действенность. Законодательство должно быть стабильным, но вместе с тем оно должно отвечать интересам и потребностям общественного развития. Разрешение таких противоречий и устранение имеющихся недостатков составляют важную сторону совершенствования законодательства.

Нравственное воздействие является важнейшим фактором повышения эффективности правовых норм. Взаимосвязь права и морали отчетливее всего проявляется в тех проблемных ситуациях, когда имеет место грубое нарушение прав и свобод человека преступным поведением.

Отдельно следует сказать о нормах уголовного права, поскольку уголовное право воздействует на общественные отношения наиболее сильнодействующими средствами и поэтому более, чем другие отрасли права, нуждается в соответствии нормам нравственности. Если говорить об уголовном законе, то нравственные начала в нем находят свое выражение в определении задач и принципов уголовного законодательства, в построении основных институтов уголовного права, в построении санкций, в порядке назначения наказания и т. п. При этом эффективность уголовно-правовых норм во многом зависит от того, насколько они подкрепляются моралью и отношением к ним общества. В первую очередь, это касается внутрисемейных отношений, взаимных обязанностей родителей и детей. С. С. Алексеев, подчеркивая взаимосвязь права и морали, отмечает, что именно уголовно-нормативная регламентация людских поступков и уголовное преследование наиболее тесно, по сравнению с другими отраслями права, связаны с моралью. Он полагает, что применительно к уголовно-правовой сфере есть основания видеть в морали «основу права».[74]

Право и нравственность по сфере воздействия не могут совпадать. Определенный круг нравственных принципов, существуя в качестве нравственных норм, может и не закрепляться в праве. Кроме того, многие правовые нормы прямо не воплощают в своем содержании нравственные обязанности, а направлены на правовое обеспечение. Таковы, например, нормы, относящиеся к оформлению документов гражданско-правового характера, ряд норм административного права и т. д. Мораль, например, осуждает ложь в отношениях между людьми, но ответственность за клевету наступает лишь в случаях, когда ложь причиняет существенный вред интересам личности либо коллектива.

Несмотря на то, что в отдельные исторические периоды государство до предела расширяет свое вмешательство в частную жизнь граждан, стремясь подчинить ее детальному регламентированию, право все же не в состоянии охватить все поведение людей. Многие отношения между людьми, касающиеся быта, семьи, любви, дружбы, интимных и духовных отношений вообще не могут быть урегулированы правом, это просто бессмысленно с точки зрения государственных и общественных интересов.

Взаимодополняемость морали и права проявляется в любой сфере их взаимодействия. Это процесс аккумуляции, сложения их потенциалов в целях обеспечения и защиты общественных ценностей.

Взаимодополняемость правовых и нравственных норм заключается в том, что правовое регулирование включает в себя определенный круг нравственных обязанностей, которым придается юридическая общеобязательность, в то время как нравственность содержит в себе целый ряд общесоциальных прав. Кроме того, имеет место и формальное закрепление в законах нравственных норм, что ставит эти нормы под прямую защиту государства. С другой стороны, огромное значение имеет нравственное обоснование законов. Реальность нравственных норм во многом зависит от того, насколько действенными и реальными являются в обществе правовые нормы.

Так, нормы нравственности, регулируя отношения между людьми, устанавливают определенные правила поведения, основанные на их уважении друг к другу, взаимотерпимости. Унижение чести и достоинства другого лица, выраженное в неприличной форме, т. е. оскорбление, является преступлением, предусмотренным ст. 130 УК РФ. Таким образом, нормы нравственности закреплены в уголовном законе. Безусловно, такой закон нравственно обоснован, поскольку соответствует существующим в обществе нормам нравственности. Некоторые положения, носящие оценочный характер (грубое нарушение общественного порядка, исключительный цинизм, особая жестокость, грубая неосторожность и т. п.) приобретают необходимую определенность только на основе моральных критериев.

Моральные принципы провозглашаются Конституцией и, соответственно, кладутся в основу права. Это право на жизнь, на честь и достоинство, свободу и личную неприкосновенность (ст. 20, 21, 22 Конституции).[75] Таким образом, правовые нормы закрепляют нормы нравственности. В уголовном праве установлена ответственность за клевету, неоказание помощи больному, убийство и т. д. Но, конечно же, как справедливо отмечает А. В. Белявский, право не может охватить всего диапазона нравственности.[76] Поэтому мы можем утверждать, что право представляет собой явление глубоко морального порядка.

Диалектика права и морали – достаточно сложное явление. Возрастание роли моральных принципов в реализации правовых норм – лишь одна из ее граней. Мораль предъявляет к личности более высокие требования, чем право, и, соответственно, нравственное сознание не может не воздействовать на правовые взгляды человека, что, в конечном счете, ведет к совершенствованию правовых норм через призму нравственности.

Именно в сближении правовых и нравственных норм достигается социальная справедливость. Ее нет, когда правовыми нормами охраняются циничные и безнравственные поступки людей. Разрыв между правом и нравственностью может привести общество к необратимым духовным последствиям. «Поскольку закон Божий, закон любви, – отмечал Новгородцев, – есть высшая норма для всех жизненных отношений, право и государство должны черпать свой дух из этой высшей заповеди. Не раскол между правом, с одной стороны, и нравственностью – с другой, как то провозгласила новая философия права, а новая, непосредственная связь права и нравственности и подчинение их более высокому религиозному закону образует норму социальной жизни.[77]

В то же время закон не должен вмешиваться в дела частного морального поведения, за исключением случаев, когда затрагиваются интересы других лиц. Нельзя, например, привлекать к ответственности за пьянство в быту. Нельзя нарушать баланс нравственного и правового регулирования общественных отношений, хотя в отдельных случаях, из-за неразвитости институтов гражданского общества, государство вынуждено брать на себя несвойственную ему функцию.

Проблему соотношения права и нравственности мы находим и у Трубецкого, который подчеркивал, что право затрагивает проблемы внешней свободы, а нравственность касается как внутренних, так и внешних проявлений свободы. При этом две эти области тесно взаимодействуют друг с другом – некоторые нравственные нормы фиксируются правом, а отдельные правовые положения носят нравственный характер.[78] Трубецкой настаивал на объективности добра, не зависящего от представлений человеческого сознания. По его мнению, меняются лишь понятия человека о нравственности, но не сам нравственный закон, который существует объективно, независимо от того, вошел ли он в человеческое сознание.[79]

Понимание права как части нравственности мы встречаем у Шопенгауэра, видевшего в нем обязательный минимум добра, а также у Соловьева, полагавшего, что право – это низшая ступень нравственности.[80]

В свое время известный русский криминалист Н. С. Таганцев отмечал: «Устойчивость правовых норм проверяется по преимуществу условиями их исторического развития. Право создается народной жизнью, живет и видоизменяется вместе с ней; поэтому понятно, что прочными могут оказаться только те положения закона, в которых выразились эти исторически сложившиеся народные воззрения: закон, не имеющий корней в исторических условиях народной жизни, всегда грозит сделаться мертвой буквой…»[81]

Но одного этого недостаточно. Как верно отмечает В. А. Толстик, для того чтобы право соответствовало господствующим в обществе ценностям и выступало в качестве эффективного регулятора общественных отношений, за право надо бороться. Именно борьба определяет содержание права и эффективность его реализации.[82]

Право и нравственность тесно связаны между собой, и жизненность правовых норм зависит от того, как они соотносятся с нравственными. Как уже отмечалось выше, и право, и нравственность, несмотря на имеющиеся различия, выполняют одну и ту же важную социальную функцию – регулируют поведение людей. Как правовые нормы, так и нормы нравственности представляют собой общие правила поведения. Несмотря на различие субъектов, к которым они обращены, методов воздействия на общественные отношения, общность данных норм проявляется и в единых целях и задачах.

На наш взгляд, различия норм права и норм нравственности можно свести к следующему:

1) правовые нормы устанавливаются и санкционируются государством и выражают государственную волю, в то время как нормы нравственности формируются обществом, выражая общественную волю;

2) правовые нормы формально определены и общеобязательны для всех членов общества; нормы же нравственности имеют место в сознании людей и в большинстве случаев не получают письменного выражения. Они передаются из поколения в поколение в виде общепринятых представлений о добре и зле, запечатлеваются в пословицах и поговорках, произведениях искусства. Они зачастую идут впереди норм права, предвосхищая будущую структуру человеческих отношений;

3) правовые нормы обеспечиваются принудительной силой государства, а нормы нравственности – общественным мнением;

4) правовые нормы детально регламентируют поведение субъектов общественных отношений, предоставляя им взаимные права и обязанности, а нравственные предписания чаще выступают как общие принципы, а не конкретные правила;

5) правовые нормы носят карающий характер; моральные же санкции более гибки и разнообразны, они используют не кару, а убеждение;

6) правовые нормы адресованы конкретным субъектам общественных отношений, в нормах же нравственности адресат четко не определен.

Право и нравственность имеют специфический набор инструментов и средств для достижения своих целей. Как отмечал Ш. Л. Монтескье, «законы издаются, а нравы внушаются: последние более зависят от общего духа, а первые – от отдельных учреждений; но извращать общий дух столь же и даже более опасно, чем изменять отдельные учреждения». Проводя разграничение между законом и нравственностью, он подчеркивает, что между ними есть то различие, что законы определяют преимущественно действия гражданина, а нравы – действия человека. Законы регулируют внутреннее, а нравы – внешнее поведение человека. Иногда эти вещи смешиваются.[83] Отличительная особенность морали в том, что она выражает внутреннюю позицию человека, его свободное и сознательное волеизъявление по поводу того, что такое добро и зло.

В соответствии с нормами нравственности осуждаются любые формы аморальных проступков – ложь, сквернословие, в то время как правовые нормы предусматривают ответственность лишь за наиболее опасные правонарушения. Нормы нравственности требуют от личности не только соблюдения, но и превращения их в привычку, личное убеждение, внутреннюю мораль. Целью правовых норм является подчинение воли субъекта государственной воле, целью же нравственных норм является приведение поведения человека к уровню требований нравственного сознания общества.

Правовые и нравственные нормы различаются и по времени возникновения. Нравственные нормы в их зачаточном виде родились одновременно с человеческим обществом. Они служили единственным регулятором общественных отношений в первобытном обществе. Говард Сезам, подчеркивая, что без нравственных представлений не может существовать ни одно общество, отмечает: «Общественная жизнь невозможна без некоторых принципов, правил и идеалов, предписывающих людям, как они должны относиться друг к другу и подходить к решению общественных проблем».[84] Правовые же нормы возникли значительно позднее, с расколом общества на классы.

Несмотря на имеющиеся различия, право и мораль выполняют общую функцию – регулирование поведения людей и их охрана. Именно поэтому, как указывает Л. И. Алексеев, многие дозволения и запреты правовых и моральных норм либо совпадают, либо оказываются в той или иной части сходными, либо внутренне согласуются.[85] Правовые нормы во многом основаны на нравственных принципах и изначально «работают» совместно. Изменения в нравственном сознании общества обуславливают развитие юридического мировоззрения. В свою очередь, право является важнейшим средством формирования нравственных принципов и убеждений. Осуществляя свою воспитательную функцию, оно прививает новые черты, качества и привычки, меняя нравственный облик человека.

Трудно согласиться с русским философом В. Соловьевым, который считал, что право «есть низший предел, некоторый минимум нравственности, для всех обязательный». Говоря о соотношении нравственности и права в обществе, он указывал, что между идеальным добром, нравственностью и грубой действительностью есть промежуточная область права – закон, призванный ограничивать зло и способствовать утверждению высоких человеческих начал.[86] Аналогичного мнения придерживался Г. Еллинек, который отмечал, что право – это этический минимум.[87]

Мы не можем согласиться и с Л. И. Петражицким, который в праве видит высшую ценность и ставит его выше нравственности, подвергая критике те учения, согласно которым право является низшим по отношению к нравственности. Он считает, что в основе таких воззрений лежит незнание природы и значения морали и права.[88]

И в настоящее время не всегда дается должная оценка нравственным основам права. Тезис «дозволено все, что не запрещено законом» в 90-е гг. получил достаточно широкое распространение. Однако именно нравственность должна определять право. Нравственность образует основные критерии формирования правовых идей и принципов. На Востоке правовые нормы играют вспомогательную роль. Например, у вьетнамцев до настоящего времени широкое распространение имеет пословица: «Законы государства уступают обычаям общины». Мораль как основа права в традиционном вьетнамском обществе служит духовно-нравственным регулятором общественных отношений, играя важнейшую роль.

Право же должно стремиться к осуществлению нравственного идеала и обеспечивать возможность реализации нравственных норм. Право закрепляет идеи и позиции, выражающие нравственные интересы общества, и придает им общеобязательную силу с помощью государственного принуждения. Право действительно только в том случае, если его нарушение влечет государственное принуждение. Нравственные же нормы не нуждаются в юридических средствах, становясь ориентиром в становлении и развитии права. Любое принуждение губит мораль.

Мы не можем согласиться и с С. П. Мокринским, который полагает, что законодатель не должен считать себя безусловно связанным с нравственными представлениями.[89] Именно нравственные представления должны стать основой правовых норм. В противном случае мы рискуем подорвать моральные устои общества.

Как нравственные идеалы получают свое абсолютное обоснование, так и право оправдывается своей абсолютной целью. Сложность состоит лишь в том, какую нравственную планку взять за основу. По-своему прав был Лев Толстой, призывая к нравственному самосовершенствованию в противовес развитию права.

Однако нельзя впадать в крайности. Несмотря на то, что нравственность должна быть основой права, нельзя утверждать, что «право – это минимум морали». Право вполне самостоятельное явление, обусловленное материальными условиями жизни людей и их нравственными воззрениями. Как справедливо отмечает О. В. Мартышин, право, конечно же, ценность, но второстепенная, поскольку служит средством для реализации высших ценностей – справедливости в первую очередь.[90] Право и мораль должны работать в едином ключе социального регулирования. Именно в этом социальная ценность взаимодействия правовых и нравственных норм.

Уголовно-правовые нормы являются разновидностью правовых норм и, имея те же основные признаки, в то же время обладают определенной спецификой. Уголовные законы, как уже отмечалось, являются наиболее жесткой и репрессивной формой защиты прав и интересов личности, общества и государства. Причем только уголовно-правовые нормы могут не только ограничить человека в правоспособности, но и полностью лишить ее. Учитывая значимость уголовно-правовых норм, их установление находится в компетенции федеральных органов власти.

Особенностью уголовно-правовых норм является также специфический порядок их применения. Деятельность органов прокуратуры, следствия, дознания и суда по применению уголовно-правовых норм строго регламентирована уголовно-процессуальным законодательством. Подавляющее же большинство аморальных поступков вообще не рассматривается никакими органами (ранее действовали товарищеские суды и т. п.).

Как уже отмечалось выше, уголовно-правовые санкции – наиболее жесткие из всех правовых санкций и, как правило, порождают судимость. Возмездие в уголовном праве длительное время отождествлялось со справедливостью. Так, Н. С. Таганцев полагал, что «отмщающее земное правосудие есть восстановление господства нравственной силы справедливости уничтожением или страданием восставшего против этого порядка».[91]

В настоящее время возмездие также признается допустимым, в том числе и в России. Ярким примером тому служат действия российских властей в ситуации, когда в Ираке погибли сотрудники российского посольства. 3 июня 2006 г. в Багдаде вооруженные люди на автомобилях перекрыли дорогу, по которой ехали на машине российские дипломаты, после чего открыли огонь. Один сотрудник посольства РФ в Ираке был убит, еще четверо были похищены. Группировка «Шура иракских моджахедов», взявшая на себя ответственность за похищение, 19 июня 2006 г. потребовала от Правительства России в течение 48 часов вывести войска из Чечни, а также выдвинула ряд других требований. 26 июня 2006 г. МИД РФ подтвердил факт гибели сотрудников российского посольства, после чего, 28 июня 2006 г. Государственная Дума РФ приняла заявление «В связи с убийством российских граждан в Ираке», где частичную вину за гибель россиян возложила на США. Кроме того, Президенту РФ было предоставлено право для поисков террористов использовать спецслужбы и за пределами России. 29 июня 2006 г. Президент России Владимир Путин отдал спецслужбам России приказ найти и уничтожить террористов, убивших дипломатов в Ираке. Об этом Президент РФ сообщил во время встречи с принцем Саудовской Аравии Сальманом бен Абдель Азизом аль Саудом.[92]

Нравственные нормы устанавливают в качестве наказания лишь общественное порицание. В связи с этим трудно согласиться с В. Е. Мельниковой, которая полагает, что одним из источников, порождающих обязанность действовать, являются нравственные нормы и правила поведения, а несовершение таких действий уголовно наказуемо.[93]

Но часто и эта форма воздействия имеет огромное значение, ведь отрицательная оценка обществом его личности вызывает у человека чувство стыда и угрызения совести. Зачастую это не позволяет человеку самореализоваться, занять определенную должность, создает дискомфорт во взаимоотношениях с людьми. Справедливо утверждение Н. Ф. Кузнецовой о том, что подлинно нравственными считаются только те поступки, которые стали внутренним убеждением человека, а не те, которые совершаются из страха перед общественным мнением. С. Новгородцев писал: «Успех действия права в жизни вообще обусловлен тем, насколько оно проникло в сознание членов общества и встречает в них нравственное сочувствие и поддержку. Без этой поддержки право превращается в мертвую букву, лишенную жизненного значения или в тяжкое бремя, сносимое против воли».[94]

Многие уголовно-правовые нормы возникли на основе нравственных норм (например, оставление в опасности). Изменяются общественные взгляды, и законодатель иногда преобразует отдельные нравственные нормы в уголовно-правовые. Одновременно уголовно-правовые нормы оказывают обратное воздействие на нормы нравственности. Приоритет же необходимо отдавать именно нормам нравственности, поскольку они образуют основу всей человеческой деятельности.

Уголовные законы, не подкрепленные нормами нравственности, зачастую просто не действуют, либо эффективность их невелика. Яркий пример – попытка нашего государства осуществлять борьбу с самогоноварением при растущих ценах на вино-водочные изделия и низких доходах основной массы населения. В итоге уголовную ответственность за самогоноварение пришлось отменить.

Напротив, закон, принятый государством с учетом общепризнанных норм нравственности и общественного мнения, действует эффективно и достигает целей, поставленных законодателем.

В уголовно-правовых нормах должны учитываться нравственные воззрения общества. Например, оставление в опасности могло стать уголовно наказуемым только тогда, когда основная масса населения приобрела высокую степень социальной ответственности, когда оказание помощи превратилось в норму поведения. Напротив, не являются уголовно наказуемыми недонесение о совершенном преступлении, прогул и т. д., хотя в различные периоды развития советского общества данные деяния признавались уголовно наказуемыми. Нельзя признавать всякую безнравственность преступной; большую роль здесь играет степень общественного порицания. Безнравственным может быть и нарушение обязанностей по отношению к самому себе, но такое нарушение не является преступлением.

Между нравственностью и уголовным правом всегда существовала определенная взаимосвязь, характер которой исторически видоизменялся. На этапе становления уголовного права уголовно-правовые нормы находились под большим влиянием нравственности. И в настоящее время роль моральных стимулов в реализации требований уголовно-правовых норм постоянно повышается. Поведение человека всегда основано на внутренних побудительных мотивах, которые опираются как на общественные, так и на личные интересы и потребности.

Как указывалось выше, сила норм морали в том, в какой мере требования долга стали внутренней потребностью человека. Нормы нравственности требуют от личности не только соблюдения законов, но и превращения их в личное убеждение и привычку. По справедливому замечанию М. Д. Шаргородского, подавляющее большинство людей не совершают преступлений не потому, что существует уголовный кодекс, а потому, что их совершение противоречит моральным убеждениям, взглядам и интересам людей.[95] Таким образом, там, где не действуют правовые нормы, действуют нормы нравственности.

На наш взгляд, нет ни одного института уголовного права, который бы не замыкался в конечном счете на нормы нравственности. «Сплошь и рядом начала нравственности смягчают неизбежную строгость и неумолимость начал права».[96]

Устанавливая уголовную ответственность за совершение тех или иных деяний, законодатель основывается на господствующих в данном обществе нравственных воззрениях. К нормам нравственности приходится обращаться и при применении норм Особенной части УК с целью раскрытия смысла того или иного элемента состава преступления. Например, когда речь идет о жестоком обращении с несовершеннолетними (ст. 156 УК РФ), истязании (ст. 116 УК РФ), оскорблении (ст. 129 УК РФ) и т. д., раскрыть эти понятия можно только обратившись к нормам нравственности, запрещающим бесчеловечное и унизительное, оскорбляющее отношение к людям. Неприличная форма обращения с людьми также раскрывается в результате анализа нравственных норм. Нравственные критерии имеют большое значение для совершенствования уголовно-правовых норм.

В свою очередь, уголовно-правовые нормы оказывают воздействие на нормы нравственности. Определяя, какое общественно-опасное деяние является преступлением, уголовное законодательство служит четким ориентиром для норм нравственности.

В принципе, мораль и право должны совпадать. Только в этом случае можно говорить о нравственной чистоте общества. Как указывал еще И. Кант, общее естественное право неотделимо от нравственности. Оно и представляет собой практическое средство преобразования норм нравственности в правовые нормы, общие для цивилизованных народов и способные стать позитивным правом.[97]

С. С. Алексеев отмечает, что «право – явление морального порядка». Именно потому, что принципы нравственности пронизывают право, да и само право представляет собой явление в широком смысле моральное, право может быть охарактеризовано в качестве своеобразного «носителя морали и, следовательно, моральной ценности».[98]

Общественное сознание должно, как правило, оценивать в качестве нравственных все уголовно-правовые запреты. Как указывает Ю. Д. Блувштейн, даже если одна норма оценивается как несправедливая, она легко может стать ложкой дегтя, способной испортить целую бочку меда, т. е. поставить под сомнение справедливость уголовного права как целостного социального института.[99] Но в силу того, что правовые нормы более подвижны, чем нормы нравственности, между ними возможно возникновение противоречий. Следует отметить, что не все нормы уголовного права являются критерием нравственности, а нравственность является критерием адекватности уголовного права. В связи с этим всякое изменение уголовно-правовых норм должно вытекать из изменений в нравственном сознании.

Как справедливо отмечал Б. С. Волков, недостаточный учет морального аспекта при определении уголовной ответственности может свести на нет предупредительную роль уголовного закона.[100]

А. Д. Франк полагал, что уголовное право способны подорвать нормы общественной нравственности, если оно становится в прямую оппозицию к нравственному закону и к самым законным влечениям человеческого сердца, а нравственность находится в опасности и разрушается уголовным правосудием, не имеющим твердых начал или руководимым ложными принципами.[101] В советский период, например, уголовно наказуемым было недонесение о преступлении, совершенном другим лицом, даже если этим лицом являлся отец, сын либо другой близкий родственник. Это не могло не сказаться на существующих нормах нравственности.

Эффективность уголовно-правовых норм во многом зависит от того, насколько в обществе осуждаемо то или иное деяние, запрещенное данными нормами. Уголовно-правовые нормы не действуют или действуют неэффективно, если они противоречат общественному мнению и нормам нравственности. В числе негативных явлений российской уголовно-правовой ментальности можно назвать отношение к взяточничеству, ведь еще со времен Московской Руси была создана система так называемого «кормления», когда выгоды, извлекаемые из должности, должны были «кормить» чиновника. К сожалению, и в настоящее время не удалось изжить терпимое отношение общества к этому постыдному явлению. Во многом это объясняется низкими доходами государственных служащих и работников правоохранительных органов.

Аналогичным образом общество относится к хищению. Так, по свидетельству ИНТЕРФАКС, в ходе опроса, проведенного социологами Фонда «Общественное мнение» в 2005 г., установлено, что 21 % респондентов относится к мелким кражам снисходительно.[102]

Преступление не должно отождествляться с безнравственностью, ведь горькие уроки истории свидетельствуют о том, что государство, преследуя за идею и убеждения, нередко при помощи правовых норм фактически само попирало нравственность. Еще Н. С. Таганцев отмечал, что заповеди нравственности субъективны, а нормы права объективны, нормы права даются извне, суть же норм нравственности – жизненный уклад, сложившийся сообразно с развитием человека, со средой, в которой он родился и живет. Поэтому преступное не может и не должно быть отождествляемо с безнравственным.[103]

Безусловно, право и мораль не могут совпадать. Признавая глубокую взаимосвязь права и нравственности, И. Кант, однако, отмечал, что осуществление высшего блага в мире по самому существу своему требует полного и постоянного соответствия воли моральному закону, но такое совершенство недоступно ни одному разумному существу[104] И. И. Карпец, также указывая на обусловленность институтов уголовного права нормами нравственности, тем не менее полагает, что уголовное право не может быть жестко связано с нравственными воззрениями, поскольку в ряде случаев моральные взгляды представляют собой анахронизм.[105]

Даже в исламе, где существует прочная связь между юридическими нормами и религиозными и нравственными догмами, а иногда даже происходит их слияние, имеются и существенные разночтения между первыми и вторыми. Так, за убийство и телесные повреждения Кораном допускается кровная месть и наказание по принципу талиона, а мусульманское право предусматривает уплату выкупа и, лишь в крайних случаях, смертную казнь.

Нормы уголовного права, возникнув на определенном этапе исторического развития как регуляторы человеческого поведения, изначально основывались на нормах господствовавшей морали. Это и запрет убийств, требование не нарушать личной телесной неприкосновенности, запреты, призванные обеспечить защиту государственной власти, общественного строя и т. д. Мораль возникает как мораль группы и нередко противоречит интересам других групп, неся на себе печать групповой ограниченности. Одно дело, когда человек принадлежит к группе, разделяющей господствующую мораль, а другое, когда он принадлежит к группе, мораль которой с ней не совпадает или даже вступает в противоречие.

Противоречий между нормами уголовного права и нравственности практически не возникает, когда речь идет о так называемых «традиционных» преступлениях. Массовое сознание считает естественными строгие меры в отношении лиц, совершивших убийство, насилие, разбой. Это неоспоримая правовая традиция, сформировавшаяся в результате исторического развития общества. Свобода же законодателя становится очевидной, как только мы переходим к таким деяниям, как злоупотребление служебным положением, аборт, хищение и т. п.

Ведь именно законодатель определяет, скажем, какое хищение является мелким, а какое крупным либо особо крупным. Федеральным законом № 162-ФЗ от 8 декабря 2003 г. в уголовное законодательство внесены изменения, согласно которым крупным признается хищение, если стоимость похищенного имущества превышает 250 000 рублей, а особо крупным – 1 млн рублей. Ранее крупным признавалось хищение, если размер похищенного превышал 500 минимальных размеров оплаты труда, т. е. 50 000 рублей, а особо крупное хищение вообще не выделялось.

С 1 января 1997 г. по 26 июня 1998 г. нарушение лицом, управляющим автомобилем, правил дорожного движения влекло наказание не только в случае причинения по неосторожности тяжкого или средней тяжести вреда человеку либо смерти, но и причинения крупного ущерба. В настоящее время лицо подлежит уголовной ответственности лишь в случае причинения человеку по неосторожности смерти либо тяжкого вреда здоровью (ст. 264 УК РФ). Примеры можно продолжить.

Иногда законодатель, принимая новые уголовно-правовые нормы, пытается вызвать у населения моральное осуждение того или иного деяния, к которому оно относилось терпимо. В этом случае большое значение имеет соответствие данной нормы моральным представлениям людей.

Например, во второй половине XIX в. за производство аборта в России была установлена смертная казнь. После этого отношение к данному деянию неоднократно менялось. В 1920 г. совместным постановлением Народного комиссариата здравоохранения и Народного комиссариата юстиции РСФСР было узаконено искусственное прерывание беременности по желанию женщины в условиях лечебного учреждения. 27 июня 1936 г. данное постановление ЦИКом и СНК СССР было пересмотрено и производство абортов было вновь запрещено, за исключением тех случаев, когда продолжение беременности представляет угрозу жизни или грозит тяжелым ущербом здоровью беременной женщины, либо при наличии медицинских показаний и только в стационарных условиях. 5 августа 1954 г. вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об отмене уголовной ответственности беременных женщин за производство аборта». УК РСФСР 1960 г. предусматривал уголовную ответственность за незаконное производство аборта лицом, не имеющим высшего медицинского образования.

УК РФ 1996 г. в рассматриваемый вопрос внес некоторые уточнения. В частности, субъектом незаконного производства аборта может быть лишь лицо, не имеющее высшего медицинского образования соответствующего профиля. Если же аборт производит врач-гинеколог, то уголовной ответственности он не подлежит. С принятием Правительством РФ постановления от 11 августа 2003 г. № 485 значительно сокращен перечень социальных показаний, при наличии которых допускается производство аборта при беременности до 22 недель.[106]

Всегда необходимо стремиться к тому, чтобы нормы уголовного права основывались на нормах нравственности. Нельзя признавать преступными все безнравственные проступки, но любое преступление должно быть безнравственным. Горькие уроки истории показывают, что так было не всегда. Достаточно вспомнить постановление ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 г. «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности», согласно которому за хищения грузов на железнодорожном и водном транспорте предусматривался расстрел с конфискацией всего имущества. Да и действующее уголовное право не всегда безупречно в этом отношении.

Законодатель должен чутко относиться к нравственным нормам, господствующим в обществе, и отражать в законодательстве те нравственные нормы, которые разделяются большинством членов общества.

Область безнравственного гораздо шире области преступного. Как справедливо отмечал Н. С. Таганцев, мораль определяет наши обязанности по отношению не только к другим людям, но и к себе, и даже к окружающему миру – в отличие от права, имеющего дело с отношениями между людьми.[107] Уместно здесь вспомнить слова известного древнегреческого философа Демокрита, который сказал: «Если даже ты наедине с собой, не говори и не делай ничего дурного. Учись гораздо больше стыдиться самого себя, чем других».

Ряд преступлений тесно соприкасается со сферой морали (преступления против чести и достоинства, против половой неприкосновенности и половой свободы), и здесь главным критерием разграничения преступлений и аморальных поступков служит степень общественной опасности.

Для уголовного права связь с нормами нравственности важна и с точки зрения форм и методов борьбы с преступлениями, поскольку они влияют на принципы и порядок назначения наказаний, виды и размеры санкций, применяемых за совершение того или иного преступления и т. п. Все институты уголовного права должны быть наполнены нравственным содержанием, и это полностью соответствует принципам гуманизма и справедливости. Ведь уголовный закон всегда рассматривался через призму справедливости, характеризующей соотношение между характером и степенью общественной опасности совершенного деяния и видом и размером назначенного наказания. Уголовно-правовые методы борьбы могут быть чрезвычайно суровыми.

Уголовное наказание должно соответствовать нравственной оценке обществом преступного деяния, этическим и правовым взглядам общества. Как справедливо отмечено в юридической литературе, низкому развитию производительных сил соответствует и низкий уровень культуры, а грубые нравы связаны с соответствующей идеологией и этическими взглядами.[108] Именно в наказании ярче всего выражается как правовая, так и нравственная оценка совершенного преступного деяния. Нравственные нормы, наряду с социально-экономическими условиями развития общества, оказывают огромное влияние на эффективность уголовно-правовых норм.

Нормы нравственности находят свое отражение в задачах и целях уголовного законодательства, в его принципах, в основных институтах. Коренные перемены, происходящие в нашей стране, не могли обойти и уголовное законодательство. Прежде всего, они коснулись системы уголовно-правовых приоритетов. Уголовный кодекс РФ 1996 г. первоочередной своей задачей признал охрану общечеловеческих ценностей: жизни, здоровья, свободы, чести и достоинства, собственности. Без них иные ценности теряют свой нравственный смысл.

К сожалению, общественная нравственность в ст. 2 УК РФ в числе объектов уголовно-правовой охраны не названа. Данный пробел законодательства, на наш взгляд, необходимо устранить.

Глава 25 УК РФ предусматривает ответственность за преступления против здоровья населения и общественной нравственности. Если охрана здоровья человека в числе иных прав и свобод человека и гражданина является задачей уголовного законодательства, то охрана общественной нравственности – нет.

Кроме того, ряд нравственных норм, как указывалось ранее, закреплены в УК и являются самостоятельным объектом уголовно-правовой охраны. Такое положение вещей вызывает необходимость в числе задач Уголовного кодекса назвать и охрану общественной нравственности, поставив ее на второе место – после охраны прав и свобод человека и гражданина. На наш взгляд, это соответствует сложившейся в обществе иерархии ценностей и положениям Конституции РФ.

Так, в ч. 3 ст. 55 Конституции РФ установлено, что права и свободы человека и гражданина могут быть ограничены федеральным законом только в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства.[109]

Отметим, что административное законодательство уделяет защите общественной нравственности большое внимание. В соответствии со ст. 1.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях задачами законодательства об административных правонарушениях являются защита личности, охрана прав и свобод человека и гражданина, охрана здоровья граждан, санитарно-эпидемиологического благополучия населения, защита общественной нравственности от административных правонарушений, а также предупреждение административных правонарушений.[110] Одной из приоритетных задач, наряду с защитой личности, считается охрана общественной нравственности.

Современное уголовное право поставило перед собой высоконравственную задачу – защищать права и интересы личности, общества, государства, а также иные важнейшие социальные ценности от преступных посягательств. Установление уголовной ответственности за общественно опасные деяния способствует не только развитию правосознания, но и повышению общественной нравственности. Применение уголовного закона в конечном счете преследует нравственные цели – восстановление социальной справедливости, исправление осужденных и предупреждение совершения новых преступлений.

Если уголовно-правовые нормы противоречат нормам нравственности, то усилия уголовной юстиции могут быть сведены на нет. Как замечает И. И. Карпец, общественно опасное есть одновременно безнравственное, поскольку оно мешает достижению тех целей, которые стоят перед государством.[111] А главная цель – реализация основных прав и свобод человека и гражданина и их всемерная защита. Это высоконравственная задача.

В случае возникновения противоречий между нормами уголовного права и нормами нравственности необходимо их безотлагательное разрешение. Уголовный закон должен проводить между преступлением и аморальным проступком четкую границу, реальную и достаточно стабильную. При этом положения закона должны быть точны и однозначны, ибо иначе открывается дорога для произвола. Уголовный закон должен учитывать распространенность в обществе тех или иных деяний и то, насколько реальную угрозу для населения они представляют. Разрешение противоречий между правовыми и нравственными нормами составляет важную сторону процесса совершенствования уголовного законодательства.

Глава 2. Нравственное содержание норм уголовного права о преступлениях против жизни и здоровья человека

§ 1. Нравственные основы уголовно-правовых норм о преступлениях против жизни

Посягательства на жизнь человека являются наиболее опасными и осуждаемыми с точки зрения нравственности преступлениями, ибо при таком преступном посягательстве последствия необратимы, ведь жизнь человека не имеет реального эквивалента. По справедливому утверждению Гегеля, жизнь – это основное благо человека, «основа бытия личности». Все остальные блага и ценности имеют второстепенное значение.[112]

Защита жизни является одной из важнейших задач государства. Жизнь в самом широком ее понимании представляет собой одну из форм существования материи, закономерно возникающую при определенных условиях в процессе ее развития. Однако для раскрытия этого понятия необходимо рассматривать его не только в философском, но и в социальном, нравственно-этическом, биологическом и юридическом аспектах. Жизнь должна защищаться правом как биосоциальное единство.

В последние годы число убийств растет. В 2004 г. на 100 тыс. населения России приходилось 22 убийства. В первом полугодии 2005 г., по сравнению с первым полугодием 2004 г., число убийств и покушений на убийства увеличилось на 1 %, насильственных преступлений против личности в целом – на 9 %.[113] Это самый высокий показатель в мире.

В 2005 г. зарегистрировано 30,8 тыс. убийств и покушений на убийство (22 490 человек осуждено)[114], 18 тыс. человек погибли в результате причинения им тяжкого вреда здоровью, 20 тыс. человек пропали без вести, обнаружено 40 тыс. трупов людей, личность которых установить не удалось. Всего же в 2005 г. зарегистрировано 140 тыс. криминальных смертей, а 50 тыс. человек покончили жизнь самоубийством. Эта информация была обнародована в 2006 г. в ходе организованного по инициативе Думского комитета по безопасности «круглого стола» под названием «Истоки насилия и жестокости в обществе, меры их законодательного предупреждения». Если в 2004 г. мировое первенство по этому показателю было за Колумбией, а Россия находилась лишь на 5-м месте (31,6 тыс. убийств и покушений на убийство), то за один год Россия обогнала не только Колумбию, но и ЮАР, Ямайку и Венесуэлу[115] Для сравнения, в 1992 г. число жертв убийств и покушений на убийство составляло 23 тыс. человек, т. е. их число выросло на 7,8 тыс. человек.[116] Лишь в 2006–2007 гг. количество зарегистрированных убийств несколько снизилось. Так, в 2006 г. зарегистрировано 27 039 убийств и покушений на убийство, а в 2007 г. – 21 896.[117]

Официальные статистические данные демонстрируют некоторую стабилизацию криминальной обстановки, однако реалии повседневной жизни не дают оснований для успокоения.

Как справедливо отмечает В. П. Малков, причинами роста числа убийств является ревизия нравственных ценностей в обществе, пропаганда с экранов телевидения и в других средствах массовой информации культа насилия и наживы, распространение пьянства, падение материального уровня жизни широких масс и создавшаяся в связи с этим в обществе психологическая напряженность и неуверенность в завтрашнем дне.[118] Негативные тенденции обусловлены обострившимися социальными противоречиями, резким экономическим расслоением.

Нельзя не отметить и резкий переход от прежнего социалистического стабильного прошлого к дикому непредсказуемому рынку сильно повлиявший на психологию людей. Социальное расслоение принимает уродливые, противоестественные формы. А это препятствует снижению преступности, в первую очередь, корыстно-насильственной. Поэтому приоритетом в борьбе с преступностью в целом является повышение благосостояния всех социальных категорий россиян.

Особенная часть УК открывается статьями, предусматривающими уголовную ответственность за различные виды убийств (ст. 105–108). Уголовный кодекс РФ предусматривает уголовную ответственность за убийство без отягчающих и смягчающих обстоятельств (основной состав убийства – ч. 1 ст. 105), за убийство с отягчающими обстоятельствами (ч. 2 ст. 105) и за убийство при смягчающих обстоятельствах (ст. 106–108). Несмотря на значительное количество исследований, преступления против жизни по-прежнему остаются объектом тщательного исследования.[119]

Объектом убийства является право человека на жизнь. И, конечно же, важным моментом является определение начала жизни человека. По этому поводу в последние годы ведутся многочисленные дискуссии.

Действительно, наиболее сложным и дискуссионным является вопрос определения начала жизни, имеющий решающее значение в уголовно-правовом аспекте. Проблема жизни человека изучается представителями различных наук – генетики, физиологии, психологии, социологии, философии, медицины, юриспруденции. Такой разносторонний подход до сих пор не привел к выработке единого и универсального понимания данного вопроса. Ни одна из наук не в состоянии дать всеобъемлющую характеристику жизни человека. Как справедливо отмечает А. Н. Головистикова, любая из наук есть своего рода определенная абстракция, оперирующая лишь необходимыми инструментами и гранями явлений, и только в таком виде они пригодны для использования в пределах одной науки.[120]

Конституция РФ, в ст. 20 провозгласив право на жизнь в качестве приоритетного права человека, не раскрывает его содержания. Она больше внимания уделяет гарантиям реализации этого личного неотчуждаемого права. Если же исходить из текста ст. 17 Конституции РФ, согласно которой «основные права и свободы человека неотчуждаемы и принадлежат каждому от рождения», необходимо признать, что правом на жизнь человек обладает с момента рождения.[121]

Следует согласиться с точкой зрения М. П. Авдеенковой и Ю. А. Дмитриева, которые обоснованно считают, что право на жизнь включает в себя правомочия не только сохранять свою жизнь и требовать от иных субъектов права не нарушать право на жизнь, но и правомочие распоряжаться своей жизнью в любых формах, не представляющих опасности для окружающих.[122] Однако реализация данного права вызывает множество дискуссий, в первую очередь касающихся момента возникновения такого права.

В последнее время получает все большее распространение мнение, согласно которому человеческая жизнь начинается с момента зачатия и аборт представляет собой не просто прерывание беременности, а преднамеренное убийство. В частности, Л. Н. Линик отмечает, что по смыслу Конституции РФ началом жизни должен считаться момент зачатия.[123] Данная точка зрения не нова. Начало человеческой жизни моментом зачатия определяли еще в древности. Церковь рекомендовала женщинам, которым стало известно о своей беременности, не употреблять спиртного, чаще ходить в храм.

С точки зрения современных биологии и эмбриологии, человек как биологический индивидуум формируется сразу же после слияния родительских половых клеток, когда образуется неповторимый набор генов. По биологической структуре и генетически эмбрион не тождествен никакому женскому органу он представляет собой человеческое существо, растущее в теле женщины.

На сессии Совета Европы по биоэтике в декабре 1996 г. некоторые ученые утверждали, что эмбрион является человеком уже на 14-й день после зачатия, приводя конкретные факты уникальных операций по спасению детей, находящихся еще в утробе матери. В австрийском городе Линце хирурги провели уникальную операцию по спасению жизни девочки, которой предстояло появиться на свет только через 13 недель.

Современные исследования позволяют утверждать, что уже на 18-й день после зачатия у плода начинается сердцебиение, приходит в действие собственная система кровообращения и формируются основы нервной системы, а с 12-й недели беременности у плода функционируют все системы организма.[124]

В настоящее время, благодаря достижениям в области реанимации и интенсивной терапии, выживают даже дети, родившиеся до 28 недель, в то время как нормальная беременность длится 40 недель. Британский телеканал Channel 4 в 30-минутном документальном фильме «Мой зародыш» в апреле 2004 г. полностью показал процесс аборта и его жертву – мертвый эмбрион.

В США тем временем набирает новые обороты компания против абортов. В ст. 4 Американской конвенции прав человека декларируется, что жизнь начинается в момент зачатия. А недавно президент США Джордж Буш подписал «Акт о защите нерожденных жертв насилия», в котором зародыш признается человеком и имеет такие же права, как и новорожденный.

В соответствии с § 125.00 УК штата Нью-Йорк убийством считается причинение смерти еще не родившемуся ребенку, если беременность женщины составляет более 24 недель. И действительно, плод в утробе матери имеет все признаки жизни, кроме того, что он не живет самостоятельной жизнью, являясь частью организма матери. В УК штата Иллинойс (ст. 5/9-2.1) убийством считается умерщвление неродившегося жизнеспособного ребенка, а не плода, еще не способного жить вне чрева матери. По российскому же уголовному законодательству субъективные права возникают лишь у реально существующего субъекта. Между тем, и по мнению отечественных ученых, в частности А. Н. Попова, человеческая жизнь начинается с момента зачатия.[125]

В Ирландии, где аборты запрещены, за исключением тех случаев, когда жизни женщины объективно угрожает опасность, государство признает право нерожденного на жизнь.[126] Согласно ст. 15 Конституции Словацкой республики человеческая жизнь достойна охраны еще до рождения.[127]

С биологической точки зрения оплодотворенная яйцеклетка, несомненно, является живой субстанцией. Однако плод становится жизнеспособным именно с момента родов, которые свидетельствуют о том, что плод созрел для внеутробной жизни.

В российской уголовно-правовой науке существуют различные точки зрения на момент начала жизни. Причем многие из них были высказаны еще в начале прошлого века. Так, И. Я. Фойницкий началом жизни считал момент, когда ребенок «отделился от чрева матери», и «начало дыхательного процесса».[128] В. Д. Набоков под началом жизни понимал появление из утробы матери какой-либо части тела ребенка.[129]

Однако в настоящее время, в связи со стремительным развитием медицины, генной инженерии и различных биомедицинских отраслей знаний появляются и иные, отличные от вышеуказанных точки зрения. Например, Р. Шарапов начало жизни человека связывает с началом жизни мозга, т. е. с появлением оформившейся массы мозговых клеток, делающих плод жизнеспособным. Мозг же формируется к 5-му месяцу беременности.[130]

Данную точку зрения разделяют и другие авторы, которые отмечают, что поведение плода в этот период дает основание считать его человеком и встречаются случаи, когда дети, рожденные на этом сроке беременности, выживают.[131] На наш взгляд, данные авторы отождествляют жизнь человека и жизнь плода, которая, безусловно, возникает еще в утробе матери. Плод же становится способен к внеутробной жизни именно в момент начала родов, и лишь тогда можно говорить о начале жизни человека.

Учитывая, что аборт при беременности свыше 22 недель допускается лишь по медицинским показаниям, его производство в их отсутствие является, безусловно, глубоко безнравственным поступком, и должно влечь суровое наказание. Однако расценивать его в качестве убийства, как предлагает Р. Шарапов[132], на наш взгляд, нельзя.

Необходимо регламентировать правовой статус эмбриона и отграничить посягательства на жизнь эмбриона от аборта и убийства. Учитывая вышеизложенное, нельзя приравнивать аборт к посягательству на жизнь эмбриона, равно как и аборт к убийству. Это безнравственно.

Н. С. Таганцев, рассматривая данный вопрос, справедливо отмечал, что изгнание плода можно было бы считать убийством только при наличии гарантий его жизнеспособности. Поскольку таких гарантий нет, нет и убийства.[133] На наш взгляд, необходимо включить в УК РФ норму, разграничивающую аборт и убийство при рождении ребенка. Это прервало бы затянувшийся спор в доктрине уголовного права. Например, в УК Индии предусмотрено, что «причинение смерти живому ребенку в утробе матери не является убийством. Но причинение смерти живому ребенку, если какая-либо его часть появилась из утробы, хотя бы ребенок и не начал дышать или не полностью родился, может рассматриваться как убийство».[134]

В июле 2004 г. Европейский суд по правам человека в Страсбурге вынес решение, в соответствии с которым аборт не считается убийством новорожденного человека, а является просто операцией.

Важнейшим элементом родов является жизнеспособность плода. Жизнеспособным плод, как правило, становится после 28 недель беременности, при весе не менее 1000 граммов и росте не менее 35 см. Под жизнеспособностью следует понимать способность новорожденного жить вне утробы матери. Как отмечает В. М. Смольянинов, под жизнеспособностью подразумевается способность новорожденного продолжать жизнь вне материнского организма в обычных условиях.[135] Действительно, ребенок становится жизнеспособным еще задолго до отделения от утробы матери. Однако прерывание беременности на поздних сроках не считается посягательством на жизнь и находится вне поля деятельности правоохранительных органов. Констатация жизнеспособности не свидетельствует о предстоящей живорожденности, т. е. того, без чего невозможна уголовно-правовая защита жизни.

Согласно Инструкции «Об определении живорождения, мертворождения, пеританального периода» (утв. Приказом министра здравоохранения РФ от 4 декабря 1992 г. № 318) ребенок считается живорожденным при наличии хотя бы одного условия: наличие дыхания; наличие сердцебиения; произвольные движения мускулатуры; пульсация пуповины. Плод в утробе матери имеет все эти признаки, но еще не живет самостоятельно, являясь частью организма матери, и не является субъектом права на свою уголовно-правовую защиту, поскольку в момент родов могут возникнуть различные непредвиденные ситуации, не зависящие от воли посторонних лиц.

Россия, как и большинство государств, не признает права на жизнь за эмбрионом. Такое право возникает у человека с момента его рождения.

Момент смерти определяется в Законе РФ «О трансплантации органов и (или) тканей человека» от 22 декабря 1992 г.[136] В ст. 9 данного Закона закреплено, что заключение о смерти дается на основе констатации необратимой гибели всего головного мозга (смерть мозга), установленной в соответствии с процедурой, утвержденной Минздравом РФ.[137] Наступление смерти с момента органических изменений в головном мозге и центральной нервной системе признается бесспорным. До наступления данных изменений смерть называется клинической. Отличие такого органа, как мозг, от органов дыхания и сердца состоит в том, что именно мозг интегрирует работу других органов человека.

Согласно Приказу Минздрава РФ «Об утверждении Инструкции по определению критериев и порядка определения момента смерти человека, прекращения реанимационных мероприятий» от 4 марта 2003 г.[138] констатация смерти человека наступает при смерти мозга или биологической смерти человека (необратимой гибели человека). К критериям, наличие которых обязательно для установления диагноза смерти мозга, относятся: полное и устойчивое отсутствие сознания (кома), антония всех мышц; отсутствие реакции зрачков на прямой яркий свет; отсутствие ряда рефлексов; отсутствие самостоятельного дыхания и др.

В ряде стран – Италии, Франции, некоторых штатах США изданы специальные законодательные акты, в которых смерть человека констатируется с момента установления смерти мозга.[139]

Традиционно выделяются два вида смерти: клиническая и биологическая. В момент прекращения деятельности сердца и дыхания наступает клиническая смерть. В данном состоянии человек остается субъектом права, поскольку иногда после наступления клинической смерти человека удается реанимировать. После же смерти мозга наступает биологическая смерть других органов и тканей, т. е. состояние необратимой гибели организма как целого, и именно в этот момент наступают все правовые последствия смерти индивидуума.

Общественная опасность различных видов убийств существенно разнится. С учетом степени общественной опасности убийств варьируется и наказание: от 2 лет лишения (ограничения) свободы (ч. 1 ст. 108 УК) до лишения свободы на срок от 8 до 20 лет, пожизненного лишения свободы и даже смертной казни (ч. 2 ст. 105 УК).[140] Для бытовых убийств определяющей чертой является их ситуативный характер. Для убийств при отягчающих обстоятельствах характерен, как правило, заранее продуманный умысел. В таких случаях, как справедливо отмечает С. Абельцев, преступники нередко переходят тот предел жестокости и насилия, который в конкретной ситуации был вполне достаточен для достижения цели преступления.[141] Любое убийство является глубоко безнравственным явлением, но степень безнравственности зависит от вида убийства.

В истории российского законодательства в разные его периоды наиболее тяжкими признавались лишь некоторые виды убийств. По Русской Правде, например, это «убийство в разбое», по Уголовному уложению – убийство путем отравления, по Уложению о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. – родственное убийство.

В современном уголовном законодательстве предусмотрено 12 квалифицированных видов убийства (ч. 2 ст. 105 УК РФ), за совершение которых предусмотрена одинаковая санкция.

Одним из убийств при отягчающих обстоятельств является убийство лица, заведомо для виновного находящегося в беспомощном состоянии (п. «в» ч. 2 ст. 105 УК). Жестокость людей по отношению к себе подобным, оказавшимся по воле судьбы в беспомощном состоянии, не поддается рациональному объяснению и является глубоко безнравственным явлением, вызывающим протест большинства населения.

Категория беспомощного состояния потерпевшего в уголовном праве до конца не изучена. В частности, не изучен вопрос о месте и роли признака «беспомощное состояние потерпевшего» в составе убийства, недостаточно используются современные достижения в изучении психофизиологии лиц, находящихся в состоянии сна, гипноза и в других подобных состояниях. Именно поэтому данной проблеме в последние годы уделяется большое внимание.

Под беспомощным состоянием следует понимать такое физическое или психическое состояние лица, когда оно не может оказать адекватное сопротивление нападающему. Лицо, совершающее убийство, осознает беспомощность потерпевшего, что и объясняет повышенную общественную опасность данного вида убийства.

Под беспомощным состоянием судебная практика признает малолетний либо престарелый возраст потерпевших, тяжелую болезнь, либо такое психическое состояние, когда потерпевший не мог осознавать характера осуществляемого посягательства. На это ориентирует и постановление Пленума Верховного Суда РФ от 27 января 1999 г. «О судебной практике по делам об убийстве (ст. 105 УК РФ)».[142]

Если же лицо приводится в беспомощное состояние в процессе посягательства, то данный квалифицирующий признак отсутствует ввиду того, что виновный таким образом реализует свой умысел на убийство.

Так, по приговору Мурманского областного суда Беличенко и Шматов признаны виновными в краже, умышленном уничтожении и повреждении чужого имущества путем поджога и в убийстве Мартьяновых, заведомо для виновных находившихся в беспомощном состоянии. В приговоре отмечено, что, имея прямой умысел на убийство Мартьяновых и умышленное уничтожение и повреждение их имущества, Беличенко и Шматов подожгли вещи на полу комнаты и в шкафу. Понимая, что потерпевшие могут покинуть квартиру, они путем нанесения ударов привели потерпевших в бессознательное состояние, после чего покинули квартиру. Поскольку потерпевшие были приведены в беспомощное состояние преступными действиями Беличенко и Шматова, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ обоснованно исключила их осуждение по п. «в» ч. 2 ст. 105 УК РФ.[143]

К категории беспомощных лиц могут быть отнесены, очевидно, и малолетние дети. Однако ни в УК, ни в постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 27 января 1999 г. не определен возраст, до достижения которого ребенка следует считать малолетним. На практике этот вопрос решался на основе постановления Пленума Верховного Суда РФ от 22 апреля 1992 г. «О судебной практике по делам об изнасиловании», где малолетним признавалось лицо, не достигшее 14 лет.[144] Вновь принятое постановление Пленума Верховного Суда РФ № 11 от 15 июня 2004 г. «О судебной практике по делам о преступлениях, предусмотренных статьями 131 и 132 Уголовного кодекса Российской Федерации» вообще не объясняет, кого считать малолетним.[145] Это, видимо, связано с тем, что возраст малолетних устанавливает ст. 28 Гражданского кодекса Российской Федерации – несовершеннолетние, не достигшие четырнадцати лет.[146]

На наш взгляд, не совсем верно увязывать беспомощное состояние потерпевшего исключительно с количеством прожитых им лет. Необходимо учитывать физическое состояние потерпевшего, разницу в физических возможностях посягающего и потерпевшего. Поэтому в отдельных случаях находящимся в беспомощном состоянии следует признавать и лиц, уже достигших 14-летнего возраста, а в других и 13-летнее лицо вряд ли возможно причислить к категории находящихся в беспомощном состоянии.

Противоречиво складывается судебно-следственная практика и по применению понятия «беспомощное состояние» в отношении лиц, находящихся в состоянии сильного опьянения. Лицо, находящееся в состоянии наркотического или алкогольного опьянения, не признается лицом, находящимся в беспомощном состоянии.[147] Такой подход сужает рамки уголовной ответственности.

Точка зрения Верховного Суда РФ по данному вопросу постоянно менялась. Первоначально существовала позиция, в соответствии с которой убийство лица, находящегося в состоянии сильного алкогольного опьянения, признавалось квалифицированным убийством. В настоящее время прослеживается иная тенденция в решении данного вопроса. В постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 27 января 1999 г. «О судебной практике по делам об убийстве (ст. 105 УК РФ)», как указывалось выше, разъясняется, что к лицам, находящимся в беспомощном состоянии могут быть отнесены тяжелобольные и престарелые, малолетние и страдающие психическими расстройствами.

Лицо, находящееся в состоянии сильного опьянения, здесь не названо, что, на наш взгляд, вряд ли справедливо. В некоторых случаях, находясь в состоянии тяжелого алкогольного или наркотического опьянения, лицо не в состоянии даже самостоятельно передвигаться. И виновный, совершающий убийство лица, находящегося в таком состоянии, вряд ли заслуживает такого же общественного порицания, как, например, тот, кто совершил убийство в драке. В рассматриваемой ситуации виновное лицо осознает, что другое лицо не может оказать ему достойного сопротивления в силу особого физиологического состояния, вызванного алкоголем или наркотиками. Поэтому при нахождении потерпевшего в состоянии опьянения, следует выяснять степень опьянения и в отдельных случаях признавать потерпевшего находящимся в беспомощном состоянии.

Определяющим моментом является осознание виновным беспомощности жертвы в момент совершения убийства. Между тем состояние беспомощности существует независимо от осознания его потерпевшим; в противном случае признак беспомощного состояния будет отсутствовать при лишении жизни психически больного.

Так, Московским городским судом по п. «в» ч. 2 ст. 105, ч. 3 ст. 30, п. «а», «в» ч. 2 ст. 105 УК РФ по факту убийства потерпевших, которые в состоянии сильного алкогольного опьянения спали, осужден Бычков. Однако Судебной коллегией по уголовным делам Верховного Суда РФ его действия были переквалифицированы на ч. 1 ст. 105 УК РФ в связи с тем, что по смыслу закона факт сильного алкогольного опьянения или сна потерпевших не может рассматриваться как беспомощное состояние.[148] По данному основанию был отменен и приговор Тверского областного суда по делу Худзитова, осужденного по п. «в» ч. 2 ст. 105 УК РФ, и его действия переквалифицированы на ч. 1 ст. 105 УК РФ[149], а также приговор Челябинского областного суда по делу Сопельцева.[150]

На наш взгляд, вопрос о беспомощном состоянии потерпевшего должен решаться в каждом конкретном случае с учетом всех обстоятельств дела. Как справедливо отмечает А. Е. Меркушов, по п. «в» ч. 2 ст. 105 УК РФ надлежит квалифицировать умышленное причинение смерти потерпевшему, неспособному в силу физического или психического состояния защитить себя, оказать активное сопротивление виновному, когда последний, совершая убийство, сознает это обстоятельство.[151] Поэтому, на наш взгляд, беспомощным состоянием в отдельных случаях следует считать и состояние сильного алкогольного опьянения. Кроме того, по этому же признаку в некоторых обстоятельствах квалифицировать убийство лица, достигшего возраста 14 лет. Вряд ли человек, находящийся в тяжелой степени опьянения и неспособный самостоятельно передвигаться, может оказать более достойное сопротивление, нежели 13-летний подросток. Как верно отмечают Д. Володин и А. Попов, убийство потерпевшего в состоянии алкогольного опьянения должно признаваться совершенным в отношении лица, находящегося в беспомощном состоянии, когда была исключена возможность защиты со стороны потерпевшего.[152] Существующее же положение вещей в высшей степени несправедливо и безнравственно.

Неоднозначно в литературе решается вопрос по поводу того, свидетельствует ли сон о беспомощном состоянии потерпевшего.

Судебная коллегия Верховного Суда РФ исключила из приговора Тверского областного суда осуждение Павлова по п. «в» ч. 2 ст. 105 УК РФ, указав следующее. Квалифицируя действия осужденного как убийство лица, заведомо для него находящегося в беспомощном состоянии, суд сослался на то, что потерпевший в момент совершения в отношении него преступления находился в сонном состоянии, отягощенном сильной степенью алкогольного опьянения. Между тем по смыслу закона данное обстоятельство не свидетельствует о беспомощности потерпевшего.[153]

На наш взгляд, это справедливо. Убийство спящего не должно признаваться убийством лица, заведомо для виновного находящегося в беспомощном состоянии, поскольку виновный осознает, что потерпевший в состоянии сна будет разбужен начавшимся посягательством и сможет оказать ему сопротивление. Кроме того, сон является жизненно необходимым и физиологически обоснованным состоянием человека.

Но и Верховный Суд РФ не выработал единой точки зрения по данному вопросу. Так, в определении Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ № 75-097-19 по делу Ревина отмечается, что убийство спящего потерпевшего обоснованно квалифицировано по п. «в» ч. 2 ст. 105 УК РФ как убийство лица, заведомо для виновного находящегося в беспомощном состоянии.[154]

В то же время нельзя не отметить, что в судебной практике сложилась парадоксальная ситуация, когда состояние сна и сильного алкогольного опьянения при изнасиловании признается беспомощным состоянием[155], а при убийстве – нет[156]. Мы полагаем, что признак беспомощности налицо в тех случаях, когда потерпевший лишен возможности правильно воспринимать происходящее либо оказывать сопротивление посягающему лицу.

Не вполне логичной представляется точка зрения Т. Н. Нуркаевой, по мнению которой убийство лица, которое фактически находится в беспомощном состоянии (сон, обморок), но не осознает характера угрожающей ему опасности, нельзя относить к квалифицированным составам.[157] Однако основанием для отнесения данного состава к квалифицированным служит осознание беспомощного состояния виновным, а не потерпевшим. Речь не идет об особой жестокости убийства, когда потерпевший должен испытывать мучительные страдания, наряду с осознанием этого виновным. Не случайно данные квалифицирующие признаки выделены в УК РФ в качестве самостоятельных. Общественная опасность рассматриваемого состава преступления в том, что сон, а равно алкогольное опьянение жертвы увеличивают шансы преступника на достижение цели убийства, поскольку риск сопротивления сводится практически к нулю.

Убийство женщины, заведомо для виновного находящейся в состоянии беременности (п. «г» ст. 105 УК), также представляет повышенную общественную опасность. Основанием повышения уголовной ответственности за убийство женщины, находящейся в состоянии беременности, является то, что наряду с лишением жизни женщины уничтожается и будущий ребенок. При этом срок беременности значения не имеет.

Это глубоко безнравственное деяние, и повышение ответственности за него вполне обоснованно. Хотя в России убийство матерью зародыша не рассматривается как преступление, насильственное прерывание беременности иным лицом рассматривается как умышленное причинение тяжкого вреда здоровью.

Как уже отмечалось выше, нельзя уравнивать жизнь эмбриона и жизнь родившегося человека. Безусловно, эмбрион человека – свидетельство зарождения новой жизни, но пока человек не родился, можно вести речь о жизни именно эмбриона. Даже в рамках медицины делается различие между внутриутробной жизнью, возникновение которой отождествляется с моментом зачатия, и внеутробной, когда новорожденный начинает существовать автономно.[158] Однако жизнь эмбриона должна стать объектом уголовно-правовой охраны при условии введения в уголовный закон соответствующих норм.

Определенные проблемы в следственной и судебной практике возникают и при квалификации убийств, совершаемых с особой жестокостью (п. «д» ч. 2 ст. 105 УК РФ). Специфика проблемы заключается в отсутствии единого подхода как к содержанию субъективной стороны данного преступления, так и к определению самого понятия «особая жестокость». Жестокость до сих пор остается нравственно-этическим феноменом, не имеющим точного определения. Как справедливо отмечает В. И. Иванов, в каннибальской охоте дикого человека на себе подобных не было жестокости в современном смысле этого понятия. Первочеловеку еще не приходило на ум, что процесс охоты, расчленения и поедания агонирующего сородича – явление ужасающее, в высшей степени противоестественное и безнравственное. Нравственное осознание бесчеловечной сущности целенаправленной агрессии человека против другого человека стало формироваться по мере социализации общественного и индивидуального сознания людей, а также развития в их мировоззрении этики, утверждающей человеколюбие в противовес бесстрастности гомоцидальной психологии.[159]

Введя данное понятие, законодатель не определил критерии, которыми следует руководствоваться при квалификации убийства, совершенного с особой жестокостью. Это понятие оценочное, а оценку, которая может значительно разниться от случая к случаю, дают конкретные правоприменители. Обусловливается она как уровнем нравственного развития общества в целом, так и особенностями личности.

В практике под особой жестокостью понимаются случаи, когда перед лишением жизни или в процессе совершения убийства к потерпевшему умышленно применялись пытки, истязания либо ему причинялись особые страдания путем нанесения большого количества телесных повреждений или использования мучительно действующего яда, сожжения заживо, длительного лишения пищи, воды.[160]

Понятие «особая жестокость» относится как к способу совершения убийства, так и к желанию лица причинить особые страдания потерпевшему. Именно то обстоятельство, что данное понятие оценивается правоприменителем, и вызывает определенные судебные ошибки. Выработка критериев определения особой жестокости жизненно необходима.

В постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 27 января 1999 г. разъясняется, что установление особой жестокости связывается как со способом убийства, так и другими обстоятельствами, свидетельствующими о проявлении особой жестокости. Однако в данном постановлении не содержится какого-либо определения особой жестокости, а из судебной практики, в том числе и Верховного Суда РФ, видно, что далеко не всегда, например, нанесение большого количества телесных повреждений свидетельствует об особой жестокости.

Данный признак имеет место, когда убийство совершено способом, который заведомо для виновного связан с причинением потерпевшему особых страданий (нанесение большого количества телесных повреждений, сожжение, использование мучительно действующего яда и т. д.).

Так, А., Е. и К. в составе организованной группы насильно посадили потерпевшего Б. в автомашину и, угрожая убийством и применением насилия, потребовали выдать вещи, деньги и ценности. Потерпевший, опасаясь угроз, согласился с требованиями нападавших и впустил их в свою квартиру, откуда А., Е. и К. похитили ценности. После совершения разбойного нападения потерпевшего несколько часов удерживали в подвале гаража, а затем, с целью убийства, вывезли в лесной массив, где в целях сокрытия совершенных преступлений А. и Е. нанесли потерпевшему несколько ударов ножом в сердце и, совместно с К. облили потерпевшего бензином и подожгли. От полученных телесных повреждений Б. скончался на месте происшествия. Действия А., Е. и К. квалифицированы судом по п. «а», «б» ч. 3 ст. 162, ч. 3 ст. 126 и п. «в», «д», «ж», «к» ч. 2 ст. 105 УК РФ.[161]

Особая жестокость имеет также место, когда перед лишением жизни к потерпевшему применялись пытки, истязание, глумление, а также тогда, когда убийство совершено в присутствии близких потерпевшему лиц. В последнем случае об особой жестокости свидетельствует надругательство над чувствами близких потерпевшему людей, в присутствии которых совершается убийство. Это преступление представляет повышенную общественную опасность; оно является глубоко безнравственным и всегда осуждалось в цивилизованном обществе.

Н. И. Загородниковым было высказано мнение, что расчленение трупа потерпевшего следует считать проявлением особой жестокости[162], однако, на наш взгляд, это вряд ли верно. Глумление над трупом само по себе не может расцениваться как обстоятельство, свидетельствующее о совершении убийства с особой жестокостью. Неприемлемой также является позиция В. Ф. Антонова, который считает, что расчленение трупа либо глумление над трупом, если они совершены непосредственно после совершения убийства и являлись неотъемлемой составной частью преступления, также характеризуют убийство как совершенное с особой жестокостью.[163] Особая жестокость здесь отсутствует, ведь человек уже мертв и не испытывает никаких страданий. Это осознает и виновный, понимая, что издевается над трупом, а не над человеком.

К такому же выводу пришел и Пленум Верховного Суда РФ в п. 8 своего постановления «О судебной практике по делам об убийстве (ст. 105 УК РФ)» от 27 января 1999 г.

В США суд присяжных приговорил к 1070 годам тюремного заключения Джеффи Дамера – сексуального гомоцидомана, людоеда, в 1988–1991 гг. убившего 15 человек и известного как «милуокский мясник». Однако понятие «особая жестокость» трудноприменимо при квалификации подобных гомоцидальных преступлений. При убийствах, совершаемых гомоцидоманами-имитаторами, как правило, потерпевшие погибают, так и не догадываясь о намерениях убийцы. Гомоцидоманы-имитаторы в завершающей стадии нападения стремятся привести потерпевших в бессознательное состояние. Именно то обстоятельство, что жертвы приводятся в бессознательное состояние, не чувствуют осуществляемых с ними манипуляций, ставит в особую плоскость юридическую квалификацию преступлений, совершаемых гомоцидоманами. Потерпевшие не предвидят страданий и, находясь в бессознательном состоянии, не осознают происходящего и не ощущают боли, а значит, не испытывают нравственных и физических страданий.

Об особой жестокости свидетельствует и наличие множественных ранений. На наш взгляд, это справедливо, ведь многочисленные прижизненные ранения причиняют особые страдания. Действительно, иногда ранения наносятся с целью лишения жизни, а не с целью доставления особых мучений потерпевшему. Но если исходить из того, что данное преступление совершается как с прямым, так и с косвенным умыслом, то виновный не может не понимать, что он причиняет жертве особые страдания. При нанесении потерпевшему многочисленных ударов на протяжении определенного времени с целью убийства, виновный осознает, что причиняет потерпевшему особые страдания своими действиями. Поэтому мы не можем согласиться с С. Питерцевым, который отмечает, что о желании и цели преступника причинить жертве перед смертью или во время убийства особые мучения и страдания могут свидетельствовать лишь повреждения, характерные для пытки, истязания.[164]

Данный подход необоснованно сужает сферу действия анализируемой статьи. Достаточно осознания виновным факта причинения потерпевшему особых мучений и страданий. К сожалению, в судебной практике по данному вопросу нет единого подхода. Нередко суды исключают признак особой жестокости, несмотря на многочисленные повреждения, указывая, что виновный преследовал лишь цель лишения жизни потерпевшего, а не причинения особых мучений и страданий.

Так, судом первой инстанции установлено, что Андриянов и Птушкин с целью убийства избивали потерпевшего руками и ногами по различным частям тела, а затем Андриянов нанес потерпевшему множественные удары ножом в грудь, а Птушкин – удар ножом в шею. Присоединившийся к ним Кривоножкин отнес потерпевшего к контейнерам, после чего стал бить его обломками досок по голове и туловищу.

Судом данные действия осужденных квалифицированы по п. «д», «ж», «и» ч. 2 ст. 105 УК РФ. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ оставила приговор без изменения. Президиум Верховного Суда РФ исключил из приговора осуждение указанных лиц по п. «д» ч. 2 ст. 105 УК РФ, посчитав, что сама по себе множественность причиненных потерпевшему телесных повреждений не свидетельствует об особой жестокости убийства, поскольку признак особой жестокости наличествует только в том случае, если убийство совершалось способом, который заведомо для виновного связан с причинением потерпевшему особых страданий, и если умыслом виновного охватывалось совершение убийства с особой жестокостью.[165]

По этому же основанию отменен приговор Верховного Суда Чувашской республики в отношении Гуляева. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ, исключая осуждение по п. «д» ч. 2 ст. 105 УК РФ, отметила, что все многочисленные колото-резаные ранения потерпевшей причинены в короткий промежуток времени и каких-либо объективных доказательств, свидетельствующих о причинении потерпевшей особых мучений и страданий, в деле не имеется.[166]

Убийство, совершенное группой лиц, группой лиц по предварительному сговору или организованной группой (п. «ж» ч. 2 ст. 105 УК РФ), относится к квалифицированным видам убийств в силу того, что у потерпевшего существенно уменьшается возможность оказания сопротивления преступникам, т. е. потерпевший обретает определенную беспомощность перед лицом нескольких человек, осуществляющих посягательство, что облегчает совершение данного преступления.

Значительная часть таких убийств остаются нераскрытыми. Более того, о многих из них даже не становится известно, они маскируются под «естественную» смерть, самоубийство, безвестное исчезновение и т. д.

Дореволюционное уголовное законодательство России не содержало такого отягчающего признака убийства, как совершение его группой лиц. Известный правовед С. В. Познышев отмечал, что на вопрос, во всяком ли случае групповое совершение преступления следует признавать квалифицирующим обстоятельством, необходимо отвечать отрицательно, так как значение соучастия всегда индивидуальное.[167]

Уголовные кодексы РСФСР 1922, 1926, 1960 гг. также не содержали такого квалифицирующего признака. Впервые совершение убийства по предварительному сговору группой лиц как отягчающее обстоятельство было введено Законом РФ от 18 февраля 1993 г. № 4510-1 в п. «н» ст. 102 УК РСФСР. УК РФ 1996 г. предусмотрел повышенную ответственность уже за все виды группового убийства, что, безусловно, является правильным шагом законодателя.

Подавляющее большинство ученых исходит из того, что убийство признается совершенным группой лиц, группой лиц по предварительному сговору или организованной группой, если хотя бы два человека, выполняющих объективную сторону данного преступления, обладали признаками субъекта преступления. Так, В. С. Комиссаров считает, что если из всех лиц, непосредственно участвовавших в совершении преступления, только один является его субъектом, содеянное не может быть квалифицировано как совершенное группой лиц.[168]

Разноречивую оценку в среде ученых и практиков вызывает квалификация убийства, сопряженного с иными преступлениями (п. «в», «з» или «к» ч. 2 ст. 105 УК РФ).

В п. 16 постановления № 11 от 15 июня 2004 г. «О судебной практике по делам о преступлениях, предусмотренных статьями 131 и 132 Уголовного кодекса Российской Федерации» Пленум Верховного Суда РФ отметил, что при совершении убийства в процессе изнасилования или насильственных действий сексуального характера содеянное виновным лицом подлежит квалификации по совокупности преступлений, предусмотренных п. «к» ч. 2 ст. 105 и ч. 1 ст. 131 или ч. 1 ст. 132 УК РФ либо по соответствующим частям этих статей при наличии квалифицирующих признаков.

По этому пути идет и судебная практика. Так, по п. «к» ч. 2 ст. 105 и ч. 1 ст. 132 УК РФ осужден Н., который совместно с П. проник в квартиру к Ч. Воспользовавшись тем, что Ч. находилась в состоянии сильного алкогольного опьянения, Н. снял с нее одежду, связал руки и совершил в отношении потерпевшей насильственные действия сексуального характера. После этого Н. и П. нанесли Ч. удары ножом в левую половину груди и живот. Свои умышленные действия, направленные на причинение физического вреда здоровью потерпевшей и ее убийство Н. продолжил и после совершения насильственных действий сексуального характера. В связи с этим суд квалифицировал его действия как убийство, сопряженное с насильственными действиями сексуального характера.[169]

Однако в результате фактически необоснованно завышается общественная опасность преступлений путем двойного учета их признаков. По существу, игнорируется конституционный императив и основополагающая идея уголовного права, которая воплощена в ч. 2 ст. 6 УК РФ – никто не может нести уголовную ответственность дважды за одно и то же преступление. Несмотря на то, что данные преступления взаимосвязаны, вместе с тем это совершенно самостоятельные преступления. Безнравственно дважды учитывать сопряженность с другим преступлением как отягчающее обстоятельство.

Кроме того, данное разъяснение противоречит ст. 17 УК РФ, согласно которой содеянное полностью охватывается п. «к» ч. 2 ст. 105 УК и дополнительной квалификации по ст. 131 или 132 УК не требует.

Обоснованной представляется точка зрения М. Бавсуна и Н. Вишняковой, которые предлагают исключить признаки других составов из ч. 2 ст. 105 УК РФ.[170] Данной позиции придерживается и А. С. Павлов.[171] При этом квалификация убийства должна осуществляться по совокупности с другими преступлениями без учета признака сопряженности, т. е. по ч. 1 ст. 105 УК РФ и по соответствующей статье Особенной части УК РФ (например, ч. 1 ст. 131 УК). Факт взаимосвязи данных преступлений не может повышать их общественную опасность. Квалификация же только по соответствующему пункту ч. 2 ст. 105 УК РФ не отражает объективной стороны преступления, сопряженного с убийством (например, изнасилования), и поэтому не может быть признана верной.

К сожалению, не вносят в ситуацию ясности и соответствующие разъяснения Пленума Верховного Суда РФ. Так, например, Пленум предлагает квалифицировать изнасилование, повлекшее заражение венерической болезнью, только по п. «г» ч. 2 ст. 131 УК РФ, без совокупности с преступлением, предусмотренным ст. 121 УК. Однако если изнасилование было сопряжено с убийством, то виновному, по мнению Пленума, необходимо вменить совокупность – ч. 1 ст. 131 и п. «к» ч. 2 ст. 105 УК, с чем трудно согласиться.

На наш взгляд, должен быть выработан единообразный подход, и предпочтительнее является квалификация по одной статье УК, так как сам факт сопряженности с иным преступлением (изнасилованием, похищением человека, разбоем и т. д.) уже является отягчающим обстоятельством и предполагает отнесение соответствующего преступления к квалифицированным видам. Квалификация же убийства, сопряженного с изнасилованием, по ч. 1 ст. 131 и п. «к» ч. 2 ст. 105 УК РФ, на наш взгляд, недопустима в силу того, что это, как указывалось выше, необоснованно ухудшает положение осужденного.

В качестве отягчающего убийство обстоятельства предусмотрено его совершение по мотивам политической, идеологической, расовой, национальной или религиозной ненависти или вражды либо по мотивам ненависти или вражды в отношении какой-либо социальной группы (п. «л» ч. 2 ст. 105 УК). В сложившейся социально-политической обстановке, когда в некоторых регионах России достаточно широко действуют экстремистские группировки националистического или шовинистического толка, включение данного обстоятельства в качестве отягчающего убийство вполне оправданно.

Ограничение в правах по признаку расы, религии, национальности означает дискриминацию и требует правовой защиты личности и восстановления принципа равноправия. Нарушение данного конституционного принципа ведет к конфликтам, человеческим жертвам, дестабилизации общественного порядка и безопасности. Убийство человека по мотиву национальной, расовой, религиозной ненависти или вражды в связи с этим имеет повышенную общественную опасность. Данное преступление посягает также на государственно-правовое устройство общества. Именно национальное, расовое, религиозное равноправие граждан – основа современного цивилизованного общества, общественной безопасности всех звеньев государственной системы.

Нельзя забывать и то, что религиозные принципы нередко оказывают на человека и его мировоззрение гораздо более сильное влияние, нежели запреты, налагаемые государством.

Дела данной категории в судебной практике встречаются достаточно редко, поскольку бывает достаточно сложно доказать, что в качестве ведущего мотива совершения преступления выступала именно национальная, расовая или религиозная ненависть или вражда, но это не умаляет значимости данной правовой нормы, которая играет значительную превентивную роль.

Статья 29 Конституции РФ в равной степени запрещает как национальную, расовую, религиозную, так и социальную вражду и ненависть. В связи с этим вполне оправданным является внесение Федеральным законом № 211-ФЗ от 24 июля 2007 г. в Уголовный кодекс РФ соответствующих изменений, устанавливающих уголовную ответственность за убийство по мотивам ненависти или вражды в отношении какой-либо социальной группы.

В современном российском обществе национальную, расовую и религиозную ненависть или вражду нередко порождает социальная ненависть, основанная на чувствах зависти и злобы к представителям иных национальностей, которые имеют большие доходы. Произошедшее в российском обществе в результате хищнической приватизации социальное расслоение граждан породило нелюбовь к богатым со стороны беднейших слоев населения и совершение последними на этой почве преступлений, в том числе и убийств.

Так, в поселке Медное Тверской области в ночь с 26 на 27 марта 2006 г. с особой жестокостью были убиты два предпринимателя, братья Вакулюковы, которых местное население возненавидело за их экономическую активность. Убийц многие жители поселка назвали «народными мстителями».[172] И данный случай далеко не единичный.

Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. из УК РФ исключен такой квалифицирующий признак убийства, как неоднократность (п. «н» ст. 105 УК РФ). На наш взгляд, это вряд ли верно. Одно дело, когда речь идет о краже, а другое – об убийстве. Принцип «семь бед – один ответ» сводит на нет все декларации о ценности человеческой жизни и является глубоко безнравственным. Применение совокупности преступлений в данном случае не отвечает в полной мере принципам справедливости.

На это справедливо указывает В. П. Малков, который подчеркивает, что исключение понятия неоднократности преступлений не лучший вариант законодательного решения, поскольку оно повлекло за собой также существенное усложнение уголовно-процессуальной деятельности лиц, производящих дознание, следователей и судей. Им теперь необходимо не только описывать объективные и субъективные обстоятельства совершения каждого преступления, но и отдельно давать правовую квалификацию несколько раз по одной и той же статье.[173]

Отказавшись от неоднократности, мы должны признать рецидив обстоятельством, отягчающим уголовную ответственность. В противном случае неоправданно смягчается участь виновного. Признание рецидива в качестве отягчающего убийство обстоятельства, как справедливо отмечает А. Н. Попов, предотвратит несправедливость при квалификации преступления против жизни и назначении за него наказания.[174]

Кроме того, есть и другие отягчающие убийство обстоятельства, которые, на наш взгляд, должны быть включены в УК. Скажем, в российском уголовном законодательстве не предусмотрено такого отягчающего обстоятельства, как убийство родителей. Это неверно, поскольку данное преступление нарушает самые священные законы природы и общества.

Между тем у многих народов данное обстоятельство признается самым тяжким из отягчающих убийство в силу своей глубокой безнравственности. Оно свидетельствует о глубокой аморальности виновного, о его пренебрежении к родителям, давшим ему жизнь. Убийство родителей свидетельствует об особой жестокости, циничности, безжалостности преступника, что, соответственно, повышает степень его общественной опасности. Определенный социальный статус родителей и негативное его восприятие детьми не дают им права лишать родителей жизни.

Концепция ужесточения ответственности за совершение насилия в семье нашла отражение в действующем уголовном законодательстве ряда зарубежных стран. Так, ст. 200 УК Японии в качестве отягчающего убийство обстоятельства предусматривает убийство родственника убийцы или его супруга по восходящей линии. Данное преступление наказывается смертной казнью или бессрочным лишением свободы с принудительным физическим трудом.[175]

Статьи 499, 500 УК Турции отягчающим обстоятельством признают убийство жены, мужа, приемных родителей, тещи, свекрови, зятя, снохи и родственников по прямой восходящей линии, предусматривая в качестве наказания пожизненное заключение.[176]

Данное обстоятельство признается отягчающим и в уголовном законодательстве Болгарии, Румынии, Франции.

В соответствии со ст. 24 УК Испании обстоятельства признаются отягчающими вину, если потерпевший является супругом или лицом, находящимся в близких отношениях подобного характера с виновным, а также в состоянии родства по восходящей или нисходящей линии по происхождению, усыновлению или свойству.[177]

Уголовное уложение 1649 г. предусматривало смертную казнь «безо всякия пощады» за убийство человеком матери или отца. Торговой казни подвергались дети и за целый ряд других преступлений против родителей: побои, грубость, непочитание, отказ кормить и т. п. В Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. убийство отца или матери также признавалось наиболее тяжким преступлением против жизни.[178] Это полностью соответствовало сложившейся в дореволюционной России системе ценностей.

Между тем почитание родителей, которые дали жизнь человеку, должно сохраняться в любом государстве, на любом этапе его развития, в том числе и в современной России. На наш взгляд, данный квалифицирующий признак должен быть введен в УК РФ, тем более, что такая попытка уже предпринималась в одном из проектов УК.

Большое значение имеет определение отношения законодателя к проблеме эвтаназии. Она тесно связана с реализацией права на жизнь. Проблема эвтаназии имеет не только юридическую, но и нравственную сторону, и рассматривать ее в уголовно-правовом аспекте нельзя без оценки ее нравственного содержания. Она находится на стыке ряда наук и раскрывается в литературе также в социальном, религиозном, медико-биологическом и других аспектах.

Повышенный интерес к данной проблеме обусловливается, в частности, тем, что большинство стран постсоветского пространства переживает период пересмотра социальных ценностей и общественных приоритетов. К числу наиболее полных монографических исследований указанной проблемы в последние годы следует отнести диссертацию «Эвтаназия как социально-правовое явление (уголовно-правовые проблемы)», представленную О. С. Капинус на соискание ученой степени доктора юридических наук[179].

С древнейших времен проблема жизни и смерти является предметом философского и правового осмысления. Еще античные философы пытались разрешить вопросы отношения к жизни и смерти, рассматривая данное отношение как важнейшую проблему личного существования. Сократ, Платон и другие античные философы признавали допустимым убийство тяжело больных людей даже без их согласия. Более того, Сократ и Платон считали, что если человек из-за своей слабости становится обузой для общества, то совершить самоубийство – его моральный долг. Позже, в 1516 г., Т. Мор в «Золотой книге» писал, что «если болезнь не только не поддается врачеванию, но и доставляет постоянные мучения и терзания, то священники и власти обращаются к страдальцу с такими уговорами: он не может справиться ни с какими заданиями жизни, неприятен для других, в тягость себе самому и, так сказать, переживает уже свою смерть».[180]

Слово «эвтаназия» в переводе с греческого означает «хорошая смерть». Впервые этот термин был использован английским философом Фрэнсисом Бэконом (1561–1626) для обозначения легкой, безболезненной смерти. Он отмечал, что долг врача не только в восстановлении здоровья, но и в облегчении страданий и мучений, причиняемых болезнью, когда уже нет никакой надежды на спасение и уже сама эвтаназия является счастьем.[181]

В современных публикациях можно встретить не менее 4 вариантов этого слова: «эвтаназия», «эфтаназия», «эйтаназия» и «эутаназия». В юридическом словаре эвтаназия определяется как убийство из милосердия, практика лишения жизни с целью освободить больного от неизлечимой болезни или невыносимого страдания.[182] В Декларации об эвтаназии от 5 мая 1980 г. под эвтаназией подразумевается всякое действие или, наоборот, бездействие, которое, по своей сути или намерению приводит к смерти, имеющей целью устранение боли и страдание.

Эвтаназию в уголовно-правовом значении определяют как умышленное лишение жизни безнадежно больного человека для избавления его от страданий. Эвтаназию по способам применения делят на активную (позитивную), заключающуюся в осуществлении определенных действий по ускорению смерти безнадежно больного человека, и пассивную (негативную), суть которой сводится к отказу от мер, способствующих поддержанию жизни такого больного.

Стремительное развитие цивилизации, научно-технический прогресс, достижения современной медицины в области реаниматологии заставляют юристов, философов, медицинских работников по-новому смотреть на разрешение различных проблем социального характера, в том числе и на проблему эвтаназии. Эта древнейшая, тысячелетия назад поставленная проблема в настоящее время наполнилась новым содержанием. Возросший интерес к эвтаназии объясняется не только достижениями медицины в эпоху научно-технического прогресса, но и изменениями в системе нравственных и духовных ценностей, приоритетом гражданских прав и свобод человека. Проблема эвтаназии имеет не только юридическую, но и нравственную сторону. Разрешение данной проблемы имеет огромное практическое значение, так как позволит обеспечить соблюдение прав и законных интересов граждан.

Организация движения за разрешение эвтаназии началась в 1935 г., когда в США С. К. Миллером было создано «Общество эвтаназии». Проблема эвтаназии в современной России начала обсуждаться в последние 15–20 лет и вызывает острую дискуссию в кругу философов, медиков и юристов. К сожалению, и сейчас ей уделяется недостаточно внимания. Это одна из причин того, что в уголовном законодательстве страны не содержится статьи, которая бы предусматривала ответственность за данное деяние, в силу чего эвтаназия квалифицируется по ст. 105 УК РФ, что вряд ли можно признать правильным.

Отношение к эвтаназии далеко не однозначно. Например, И. И. Карпец отрицает возможность любой эвтаназии в условиях отечественного здравоохранения.[183] А. Я. Иванюшкин также считает, что позиция допустимости эвтаназии порождена абстрактным ужасом перед страданием как таковым и что ее применение нарушит связи бытия, а врачи, допускающие эвтаназию, ошибочно принимают ее за проявление гуманизма.[184] По мнению С. В. Бородина и В. А. Глушкова, применение как насильственных, так и ненасильственных методов эвтаназии, недопустимо, поскольку не имеет под собой ни этических, ни психологических, ни каких-либо иных оснований. В то же время в виде исключения они допускают применение пассивной эвтаназии ввиду бесперспективности лечения и тяжелого состояния больного, но лишь в случае единогласного решения консилиума специалистов и при наличии просьбы больного либо его законных представителей.[185]

В отличие от нашей страны, в других странах мира проблема эвтаназии обсуждается достаточно давно. Большинство стран мира эвтаназию квалифицируют как преступление, считая, однако, данный состав привилегированным.

Активная эвтаназия в отношении неизлечимо больных была осуждена Нюрнбергским международным трибуналом как преступление против человечности. Всемирная медицинская ассоциация (ВМА), неоднократно рассматривая вопрос об эвтаназии, всегда находила ее недопустимой и категорически осуждала. Декларация об эвтаназии ВМА 1987 г. подтвердила, что «эвтаназия как акт преднамеренного лишения жизни пациента, даже по просьбе самого пациента или на основании обращения с подобной просьбой его близких, не этична».[186] Следует отметить, что речь идет лишь об активной эвтаназии. Пассивная эвтаназия законодательно разрешена более чем в 40 государствах мира. Отдельными штатами США узаконен документ «Воля при жизни», в котором человек сам определяет меру помощи, которую он хотел бы получить, оказавшись в безнадежном состоянии.[187] В штате Калифорния хронически больным людям разрешено прибегнуть к пассивной эвтаназии после подписания завещания при двух свидетелях.[188] Число сторонников эвтаназии, считающих, что каждый человек имеет право на достойную и легкую смерть, неуклонно растет. А 10 апреля 2001 г. Парламент Голландии утвердил закон, освобождающий от уголовной ответственности врачей, помогающих уходить из жизни страдающим безнадежно больным людям. Таким образом, Голландия стала первой страной в мире, где узаконена активная эвтаназия.

Помимо Голландии в настоящее время эвтаназия разрешена в Бельгии, в штате Орегон (США), в Испании, Дании, Колумбии, Швеции (пассивная эвтаназия), Швейцарии (пассивная эвтаназия). Пассивная эвтаназия находится за пределами уголовного преследования также в Германии и Финляндии.

В частности, 23 сентября 2002 г. Парламент Бельгии принял закон, согласно которому эвтаназия стала легальной при соблюдении условий, идентичных тем, что установлены в законодательстве Голландии. Согласно этому закону право на эвтаназию имеют лица, достигшие 18 лет. Если же лицо не может высказать свою просьбу, то по его выбору просьбу об эвтаназии может внести иное лицо, достигшее совершеннолетия. По сообщениям СМИ, Франция также легализовала эвтаназию в 2006 г.

Отдельно хотелось бы сказать о Швейцарии. Швейцарское законодательство достаточно лояльно относится к эвтаназии. Хотя в швейцарском законодательстве процедура эвтаназии четко не прописана, в нем отмечается, что помощь в самоубийстве не противоречит закону, если речь идет о «терминальной стадии» смертельной болезни и если человек, помогающий больному умереть, действует не из корыстных побуждений. Однако врачи долгое время не брали на себя такую ответственность, выписывая безнадежно больных домой, где они и умирали. В связи с этим в Швейцарии появилось множество частных организаций, специалисты которых за определенную плату в присутствии ассистента вводили больному смертельную дозу яда. И вот с января 2006 г. руководство Университетской больницы в Лозанне разрешило проводить эвтаназию в своих стенах для своих пациентов. При этом больной должен находиться в последней стадии неизлечимой болезни и быть в состоянии самостоятельно просить об уходе из жизни. Данное решение было одобрено Швейцарской медицинской ассоциацией и Национальным комитетом по вопросам этики.

Специальная процедура осуществления пассивной эвтаназии существует и в Колумбии и Японии.

Орегон – единственный штат США, где Федеральный суд США утвердил закон, разрешающий совершение самоубийства при содействии врачей. Данный Закон носит название «Death with Dignity Act» («Закон о смерти с достоинством»). Согласно данному Закону лицо, желающее прервать свою жизнь путем эвтаназии, должно получить заключение хотя бы 2 докторов о том, что жить ему осталось не более 6 месяцев, а также дважды попросить врача выписать рецепт на смертельную дозу – смесь химических препаратов, вызывающих быструю и безболезненную смерть, которую больной должен принять самостоятельно. Врачам это делать запрещено. Свое волеизъявление больной должен выразить в письменной форме в присутствии двух свидетелей, один из которых не должен являться родственником, должен отсутствовать в его завещании на получение денег или имущества и не работать в медицинском учреждении. Закон о смерти с достоинством долго не мог вступить в силу из-за последовавшего после его принятия в 1994 г. судебного разбирательства. И это несмотря на то, что в 1997 г. в пользу этого закона высказались 60 % жителей штата. Доводы противников эвтаназии о том, что возможны злоупотребления со стороны родственников, желающих получить наследство, были парированы орегонцами тем, что их закон включает множество предохранительных мер, в том числе и многоступенчатый путь к самому акту принятия смертельной «дозы». На сегодняшний день долгий путь данного Закона завершился полной победой над противниками эвтаназии в федеральном апелляционном суде.

Интересен тот факт, что из 9 смертельно больных людей, участвующих в судебном разбирательстве по защите Закона о смерти с достоинством, несколько человек предпочли эвтаназии естественную смерть. Однако знание о том, что у них есть возможность безболезненно уйти из жизни, если бы она стала совсем невыносимой, давало им силы на остаток жизни.[189] Как отмечал еще в древности Аристотель, мудрец должен искать не наслаждений, а отсутствия страданий.[190]

В штате Орегон (США) своим правом на уход из жизни с 1998 г. воспользовались 170 человек, в Бельгии с 2002 г. – 400 человек, а в Голландии только за 2005 г. добровольно ушли из жизни 4300 человек.[191]

В марте 2002 г. и Высший суд Великобритании удовлетворил просьбу парализованной англичанки об отключении аппарата искусственной вентиляции легких, который поддерживал ее жизнедеятельность. Эта женщина стала первой англичанкой, которой разрешили подвергнуться эвтаназии и достойно умереть.

Другой англичанке повезло меньше. 43-летняя Дайан Претти, с 1999 г. страдающая неизлечимым нейромоторным заболеванием и практически полностью парализованная, скончалась в страшных муках в лондонском приюте. До этого ни Высший суд Великобритании, ни Европейский суд в Страсбурге не признали ее права на эвтаназию. Апелляцию подать она не успела.[192]

Нельзя не сказать и о американке Терри Шиаво, история которой в марте 2005 г. держала в напряжении всю Америку. 15 лет после сердечного приступа она находилась в коме и более 10 лет продолжалась судебная тяжба между ее супругом, добивавшимся, чтобы врачи перекрыли трубку искусственного питания впавшей в глубокую кому его жене, и ее родителями. Муж ссылался на устную волю Терри. Родители же утверждали, что шанс спасти их дочь еще не упущен. Федеральный и апелляционный суд согласились с требованием Майкла Шиаво, в то время как конгресс и президент США поддержали родителей Терри. В итоге частная семейная драма семьи Шиаво оказалась в центре политических дебатов. 18 марта 2005 г. по решению суда искусственное питание Терри Шиаво было прекращено, а 31 марта 2005 г. она скончалась в возрасте 41 года в клинике штата Флорида. В Ватикане эту смерть назвали «преступлением против жизни».[193]

Следует отметить, что в США в «вегетативном» состоянии в настоящее время пребывают 35 тыс. больных, из которых 10 тыс. – дети.

Иона Мелина пострадал в 1995 г. в Иерусалиме в результате теракта, организованного палестинским террористом-самоубийцей. После травмы черепа у него отказали руки и ноги. Он с трудом произносил слова и дышал только с помощью специального медицинского оборудования. Тем не менее в течение 10 лет он упорно лечился, надеясь на выздоровление, и даже путешествовал по Израилю на специально прикрепленной к нему машине. Но в 2005 г. его состояние резко ухудшилось, он вообще потерял способность говорить, а также исчезли многие рефлексы, в том числе и глотательный. После долгих раздумий он обратился в суд с просьбой разрешить врачам отключить его от аппарата искусственного дыхания и дать ему возможность достойно умереть. Однако в Израиле эвтаназия запрещена, и суд, куда Иона Мелина обратился в мае 2005 г., ответил отказом.[194]

Кстати, многие в британском обществе разделяют точку зрения, согласно которой эвтаназия допустима. Так, общество добровольной эвтаназии опубликовало социологический опрос, согласно которому 47 % британцев готовы помочь больному родственнику совершить самоубийство в случае невыносимых страданий, 35 % отвергают эвтаназию, а остальные колеблются.[195]

78-летний канадец, страдающий фиброзом легких в острой форме и постоянно мучающийся от болей в спине и проблем с желудком, совершил публичное самоубийство со словами: «Я счастлив, что могу сделать это самостоятельно, сам надеть на голову мешок с гелием. Но те, у кого уже нет сил, не имеют выбора, потому что помощь самоубийце карается законом».[196]

В ряде государств эвтаназия представляет собой самостоятельный привилегированный вид убийства и предусматривает более мягкое наказание по сравнению с тем, которое назначается за простое или квалифицированное убийство.

Например, в Германии за причинение смерти в результате «категоричной и настойчивой просьбы потерпевшего лишить его жизни» применяется наказание в виде тюремного заключения на срок от 6 месяцев до 5 лет.[197]

Уголовный кодекс Республики Польша предусматривает наказание в виде лишения свободы на срок от 3 месяцев до 5 лет, а в исключительных случаях суд вообще может отказаться от наказания или прибегнуть к «чрезвычайному смягчению наказания».[198]

УК Дании предусматривает уголовную ответственность за эвтаназию в виде тюремного заключения на срок не более 3 лет либо простого заключения под стражу на срок не менее 60 дней.[199]

Согласно ст. 135 УК Азербайджанской республики 1999 г. эвтаназия, т. е. удовлетворение просьбы больного об ускорении его смерти какими-либо средствами или действиями либо прекращение искусственных мер по поддержанию жизни, наказывается исправительными работами на срок до 2 лет либо лишением свободы на срок до 3 лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью.[200]

Статья 110 УК Грузии 1999 г. также содержит состав «убийство по просьбе жертвы», понимаемый как убийство по настоятельной просьбе потерпевшего и в соответствии с его подлинной волей, совершенное с целью освобождения умирающего от сильных физических болей.[201] Таким образом, эвтаназия рассматривается как убийство при смягчающих обстоятельствах.

В России же эвтаназия приравнивается к убийству, что вряд ли справедливо. Еще Н. С. Таганцев отмечал, что нельзя поставить на одну доску убийцу из корысти и солдата, заколовшего на поле битвы своего смертельно раненого товарища по его же просьбе с целью избавления от дальнейших мучений.[202] В связи с этим хочется выразить недоумение по поводу позиции А. В. Сумачева, который, выступая против выделения эвтаназии в привилегированный состав, заявляет, что смягчение уголовно-правовых последствий должно осуществляться на уровне правоприменения.[203]

Сложность проблемы эвтаназии диктует и дифференцированный подход к ее решению. Необходимо выработать отношение отдельно к активной и пассивной эвтаназии.

Уместно напомнить, что в ст. 60 Уголовного уложения 1903 г. лишение жизни по настоянию убитого или из сострадания к нему наказывалось заключением в крепости на срок не свыше трех лет.[204] Уголовные кодексы России и Украины 1922 г. в примечании к ст. 143 также допускали убийство, осуществляемое по настоянию убитого из чувств сострадания. Однако в ноябре 1922 г. на IV сессии ВЦИК XI созыва данное примечание из текста закона было исключено, и убийство из сострадания стало квалифицироваться как простое убийство, что вряд ли можно считать нравственным. Как отмечал А. Жижиленко, УК впал в противоположную крайность. По его мнению, убийство, совершенное по настоянию потерпевшего из чувства сострадания, необходимо рассматривать как особый вид привилегированного убийства.[205]

В ходе подготовки проекта УК РФ 1996 г. была предпринята попытка включить в него привилегированную норму об ответственности за лишение жизни по просьбе потерпевшего. Однако в окончательную редакцию УК данная статья включена не была. Этому в немалой степени способствовала и неудачная формулировка диспозиции данной нормы, которая чрезмерно расширяла содержание понятия «эвтаназия». Так, согласно буквальному толкованию статьи, к эвтаназии приравнивается умерщвление не только неизлечимо больного, но и больного, испытывающего «непереносимые физические страдания».

Таким образом, для квалификации действий виновного по данной статье было бы достаточно, чтобы потерпевший испытывал «непереносимые физические страдания», тогда как исходя из смысла самого понятия «эвтаназия» лишение жизни по просьбе потерпевшего должно быть обусловлено избавлением его от мучительных страданий, испытываемых вследствие болезни, а не от любых физических страданий. Столь произвольное толкование понятия «эвтаназия» привело бы к неоправданному расширению сферы применения данной статьи. Однако неудачную формулировку понятия «эвтаназия» нельзя признать достаточным основанием для исключения посвященной ей нормы из проекта УК РФ. Социологические опросы показывают, что значительная часть населения считает эвтаназию допустимой, а некоторые врачи фактически практикуют эвтаназию в отношении безнадежно больных.

В России, как и во многих странах мира, эвтаназия запрещена. Согласно ст. 45 Основ законодательства РФ об охране здоровья граждан от 22 июля 1993 г. медицинскому персоналу запрещается осуществление эвтаназии – удовлетворение просьбы больного об ускорении его смерти какими-либо действиями или средствами, в том числе прекращением исскуственных мер по поддержанию жизни.[206] Уголовное законодательство России исходит из того, что человеческая жизнь должна охраняться как в процессе жизни, так и в процессе рождения и смерти. В то же время в ст. 33 указанных Основ закреплено, что гражданин или его законный представитель имеет право отказаться от медицинского вмешательства или потребовать его прекращения за исключением случаев, предусмотренных ст. 34 Основ, т. е. когда лицо имеет заболевание, представляющее опасность для общества.

На наш взгляд, нет достаточных аргументов против провозглашения права человека на жизнь и права на смерть, ибо это два тесно взаимосвязанных понятия. Более того, есть убедительные доводы в пользу целесообразности разрешения в исключительных случаях как активной, так и пассивной эвтаназии при наличии сознательной о том просьбы больного, невозможности облегчить его страдания известными методами и средствами и несомненной доказанности невозможности спасти его жизнь.

Международный Пакт о гражданских и политических правах (1966 г.) рассматривает право на жизнь как неотъемлемое право каждого человека. В российском законодательстве право на жизнь впервые было провозглашено в 1991 г. в Декларации прав и свобод человека и гражданина. Жизнь человека заняла особое место в числе объектов уголовно-правовой защиты. В ст. 20 Конституции РФ установлено, что «каждый имеет право на жизнь».

Вне данного права невозможно осуществление других личных прав и свобод. Это ни у кого не вызывает сомнений. Установление же права на жизнь логически означает юридическое закрепление права человека на смерть. Об этом говорил еще Ферри.[207]

Право на жизнь и право на смерть тесно взаимосвязаны друг с другом, являясь как бы двумя сторонами одной медали. Реализация права на жизнь осуществляется лицом индивидуально и предполагает распоряжение жизнью по своему усмотрению, включая и добровольное принятие решения о прекращении жизни. Возможность самостоятельно распоряжаться своей жизнью, в том числе решать вопрос о ее прекращении, является одним из аспектов права человека на жизнь.

Еще Гегель утверждал следующее: «В качестве лица я имею… мою жизнь, лишь постольку, поскольку на это есть моя воля. Я обладаю… этой жизнью, только поскольку я хочу, животное не может само себя изувечить или лишить себя жизни, а человек может».

В УК РФ и других стран именно поэтому не предусмотрено уголовной ответственности за попытку самоубийства. Никто не вправе препятствовать человеку, имеющему право на смерть, в осуществлении данного права, в том числе и государство, которое является гарантом в реализации прав и свобод человека. Между тем государство, отказывая человеку в праве на смерть, осуществляет тем самым государственное принуждение, ограничивая человека в его свободе. Это превращает право на жизнь в обязанность жить.

Запрет эвтаназии, на наш взгляд, носит антиконституционный характер; он противоречит задачам обеспечения свободы и человеческого достоинства. В то же время в отдельных случаях государство косвенно признает право на смерть, разрешая гражданам подвергать себя значительному риску, сопряженному с угрозой жизни. Например, высока степень риска у каскадеров, испытателей, лиц, проводящих различные научные эксперименты, и т. п.

Наиболее горячие споры вызывает морально-нравственный аспект эвтаназии. Нравственно ли вообще прерывать жизнь даже тяжело больного и страдающего человека? Не противоречит ли идея эвтаназии самой сути медицинской профессии, призванной прилагать все усилия для сохранения жизни человека?

Ряд авторов считают, что никто не волен лишать человека жизни, которая должна поддерживаться во всех случаях до естественного конца.[208] Г. П. Меньчиков отмечает, что дать разрешение на смерть невинного человека (эвтаназию) – значит покуситься на первосмысл культуры, а гуманным в таких случаях можно считать единственный вариант – борьбу за жизнь человека до последнего его дыхания.[209]

Против эвтаназии активно выступает церковь. Представители различных конфессий утверждают, что жизнь, какой бы тяжелой она ни была, дается человеку свыше и не может быть прервана насильственно, а сознательный уход из жизни просто недопустим.[210] С религиозной точки зрения человек не имеет права распоряжаться своей душой, так как душу ему дает Бог, а тело – всего лишь оболочка, в которую облечена душа.

Не является в этом отношении исключением и православная церковь, которая всегда осуждала эвтаназию. Данная тенденция прослеживается и в наши дни. Так, выступая на научном симпозиуме в г. Фессалоники 17 мая 2002 г., архиепископ Афинский и всея Эллады Христодул подверг эвтаназию острой критике, подчеркнув, что сторонники эвтаназии потеряли любовь к богу и к ближнему, заменив ее рационализмом. По его мнению, эвтаназия – это содействие самоубийству, а люди, совершающие данное деяние, превращаются в варваров и двигающихся существ, которым «все позволено».[211] Но он исходит из того, что жизнь принадлежит богу, который создал ее и вправе распоряжаться ей. Известный иерусалимский раввин Элиягу Эссас, считая, что медицина обязана сделать все, чтобы излечить больного, тем не менее соглашается с пассивной эвтаназией, когда безнадежно больным не «помогают», а «позволяют» умереть.[212]

Ватикан, так же как и православная церковь, осудил эвтаназию, назвав ее преступлением против человеческой жизни. Однако далеко не все служители церкви осуждают эвтаназию.

Так, покойный ныне Папа Римский Иоанн Павел II в своей речи во время встречи с президентом США в 2001 г. заявил, что «свободное и добродетельное общество должно отказаться от практики, которая обесценивает человеческую жизнь и нарушает права личности на любой стадии от зачатия до смерти». Выступая перед группой докторов-гастроэнтерологов 25 марта 2002 г., он подчеркнул, что «жизнь человеческая конечна и все мы смертны. От вас требуется признать болезнь со здоровым реализмом, который не позволит рождать в страдающих иллюзию всесилия медицины».[213] Он осуждал искусственное продление жизни при онкологических заболеваниях. Выступая на конгрессе врачей в Риме, он заявил, что использование радикальных медицинских средств для поддержания жизни является не только бессмысленной мерой, но и проявлением неуважения к пациенту.

Исламский кодекс медицинской этики (ИКМЭ) также запрещает убийство из милосердия, но в то же время подчеркивает, что врач обязан поддерживать процесс жизни, а не умирания.[214] Мусульманство относится более терпимо к эвтаназии, чем христианство, хотя и не поощряет добровольный уход из жизни.

По мнению буддистов, например, состояние человека в момент смерти является решающим для его посмертной судьбы, поэтому предпочтительнее, чтобы человек умер спокойно и без мучений.[215] Конфуцианство и индуизм поощряют добровольный уход из жизни или относятся к нему индифферентно. Поэтому нельзя делать вывод, что все основные мировые религии явяляются непримиримыми противниками эвтаназии. Как верно отмечает Ф. Фут, «не просто состояние быть живым может быть определено как благо или само по себе считаться им, а именно жизнь, доходящая до определенного стандарта нормальности».[216]

В качестве морального обоснования целесообразности допустимости эвтаназии можно указать на то, что высшей ценностью является реальное благополучие человека. Не каждый неизлечимо больной имеет силы лежать парализованным, постоянно нуждаясь в посторонней помощи и испытывая страшные боли. Не у всех одинаковое представление о качестве жизни.

Действительно, когда определенный стандарт жизни утрачивается, жизнь теряет свое качество блага и становится для человека злом. П. И. Новгородцев сетовал, что «среди прав, которые обоснованно помещаются в различных декларациях, нет одного, которое по всем данным должно было бы найти место в символе веры современного правосознания: это – право на достойное человеческое существование. Признание этого права имеет не только нравственное, но и юридическое значение».[217]

М. Н. Малеина, являясь сторонницей как активной, так и пассивной эвтаназии, отмечает, что в качестве морального обоснования эвтаназии может служить то, что несомненной ценностью является реальное благополучие человека.[218] На наш взгляд, это совершенно справедливо. Ницше говорил, что человек не может вынести не столько страдание, сколько бессмысленность страдания.[219]

Иногда в таких ситуациях люди пытаются самостоятельно уйти из жизни, но зачастую попытки самоубийства оканчиваются неудачно, что сопровождается еще большими физическими и психическими страданиями. Нередко безнадежно больной человек, желая уйти из жизни, просто не в состоянии сделать это в силу недостатка духа либо из-за физической ограниченности в действиях. В таких случаях пациент вправе отказаться от медицинской помощи и даже потребовать отключения жизнеобеспечивающих систем. Ведь, чувствуя себя плохо, человек вправе отказаться от госпитализации и необходимой операции, и врачи не вправе навязать медицинскую помощь. А сколько известно случаев, когда врачи выписывают безнадежно больного домой, когда все средства излечения оказались безрезультатными! На практике медицинские работники нередко рекомендуют не принимать мер, продлевающих жизнь пациента, когда при неутешительных прогнозах процесс дегенерации уже наступил. Это еще раз подтверждает, что государство косвенно предоставляет право на пассивную эвтаназию.

В октябре 1987 г. 39-я ВМА в Мадриде приняла Декларацию об эвтаназии, где отмечается: «Эвтаназия как акт преднамеренного лишения жизни пациента, даже по просьбе самого пациента или на основании обращения с подобной просьбой его близких, неэтична. Это не исключает необходимости уважительного отношения врача к желанию больного не препятствовать течению естественного процесса умирания в терминальной фазе заболевания».[220]

Безнравственно и негуманно заставлять жить человека, который, умирая в мучениях, молит о смерти. И если жизнь уже не является благом, то милосердие будет в ее прекращении. Если государство в лице органов здравоохранения не в состоянии облегчить мучения больного и приблизить качество его жизни к достойному, то, как справедливо отмечают Ю. А. Дмитриев и Е. В. Шленева, отказ от эвтаназии может рассматриваться как применение к человеку пыток, насилия, жестокого и унижающего человеческое достоинство обращения, запрещенных ст. 21 Конституции РФ.[221]

К сожалению, в современной отечественной медицине не затрагиваются вопросы, связанные с оказанием помощи неизлечимо больным лицам, облегчением их страданий.

Сторонником эвтаназии был и А. Кони, который считал ее допустимой при наличии:

1) сознательной и устойчивой просьбы больного;

2) невозможности облегчить страдания известными способами;

3) точной и несомненной доказанности невозможности спасти жизнь, установленной коллегией врачей при обязательном единогласии;

4) предварительного уведомления прокуратуры.[222]

Эту точку зрения поддерживает Н. С. Малеин, считая эвтаназию исключительным правом человека.[223]

Вновь вернемся к дискуссии о допустимости эвтаназии. Основными аргументами противников эвтаназии являются следующие:

– при осуществлении эвтаназии возможны злоупотребления со стороны заинтересованных лиц;

– медицинская наука и практика не гарантированы от диагностических ошибок;

– возможно открытие препарата, который может спасти жизнь пациенту.

Не думаю, что эти аргументы достаточны для запрета эвтаназии, ведь злоупотребления возможны в любой сфере жизнедеятельности человека, и наша цель – не допустить их с использованием различных научных и правовых методов.

Как отмечают Ю. А. Дмитриев и Е. В. Шленева, биолого-медицинский аспект проблемы заключается в установлении пациентов, по отношению к которым возможно применение эвтаназии, а также применении ее к лицам, находящимся в устойчивом вегетативном состоянии.[224] При современных методах исследования диагноз больного и факт гибели мозга можно установить достаточно точно. Необходимо, чтобы диагноз устанавливался несколькими независимыми специалистами и все возможные медицинские средства оказались исчерпаны. Что касается возможности открытия аппарата либо препаратов, которые могут спасти жизнь пациенту, то это обстоятельство не играет существенной роли для конкретного пациента.

Чудовищную интерпретацию эвтаназии предложили в начале XX столетия в Германии юрист Биндинг и психиатр Гохе. Под эвтаназией они понимали уничтожение так называемых неполноценных жизней. 1 сентября 1939 г. Гитлер подписал секретный указ, согласно которому эвтаназии следовало подвергнуть все формы, которые «недостойны жизни». Вопрос о «недостойности жизни» решался врачебной «тройкой» в каждом конкретном случае. В результате этой акции было уничтожено, по разным источникам, от 100 000 до 275 000 человек. Международный военный трибунал в Нюрнберге квалифицировал эти действия как преступление против человечества.

В литературе неоднократно приводился данный пример, когда в рамках программы «Эвтаназия» в гитлеровской Германии умственно отсталые, психически больные люди и т. п. были отправлены в газовые камеры. Однако данное злодеяние ничего общего с эвтаназией не имеет. Здесь следует отметить, что принудительное лишение жизни, какими бы благими намерениями это ни диктовалось, ни при каких обстоятельствах нельзя признавать эвтаназией как таковой, ибо эвтаназия – это лишение жизни безнадежно больного прежде всего при наличии устойчивой и сознательной о том просьбы.

Вообще согласие пациента на любое медицинское вмешательство следует считать главным критерием клинических взаимоотношений.[225] Безусловно, пациент должен быть способен понять информацию о своем здоровье, возможных методах лечения и последствиях, а также вправе после консультаций со специалистами принять или отвергнуть соответствующее решение, включая и решение об эвтаназии.

Если же больной длительное время находится в вегетативном состоянии, то вопрос о применении эвтаназии решается по просьбе его близких родственников. Противники эвтаназии часто ссылаются на то, что легализация эвтаназии приведет к различного рода злоупотреблениям со стороны лиц, желающих избавиться от своих престарелых родственников, и т. п. На наш взгляд, соблюдение определенных условий ее проведения позволит избежать возможных злоупотреблений. В частности, Ф. Фут видит выход в заключении между врачом и пациентом контракта (прижизненного завещания).[226]

Если человек имеет право на смерть, то никто не должен препятствовать ему в осуществлении данного права. К сожалению, данное право нарушается.

Во второй половине XX в. идеологию активной эвтаназии стал внедрять американский врач Джек Геворкян. Проработав длительное время в качестве паталогоанатома в различных больницах Мичигана и Калифорнии, он пришел к убеждению, что эвтаназия возможна в тех случаях, когда больному, испытывающему страдания, невозможно помочь. В 1989 г. для пациентов, которые не способны покончить жизнь самоубийством иными способами, он сконструировал аппарат, представляющий собой систему подачи анальгетиков и токсичных препаратов в кровь. Капельница начинала функционировать только тогда, когда пациент, оставшись в одиночестве, дергал за специальное кольцо.

4 июня 1990 г. с помощью такого аппарата покончил жизнь самоубийством первый пациент, страдавший болезнью Альцгеймера. За 25 лет своей активной деятельности Джек Геворкян остановил жизнь 130 больных. Освидетельствование останков 69 человек, умерших при содействии Геворкяна в Мичигане с 1990 по 1998 г., показало, что у 75 % из них не было смертельных заболеваний, а 5 % были практически здоровыми людьми. Джек Геворкян был приговорен к 25 годам тюремного заключения за прямое убийство. Даже просьбы родственников самоубийц о снисхождении не позволили Геворкяну избежать суровой уголовной ответственности.[227]

Человек должен иметь право на смерть, поскольку право на жизнь – это право не только на сохранение жизни, но и на распоряжение своей жизнью. Все, что касается нашей смерти или нашей жизни, должно зависеть от нас самих. Вопрос лишь в том, какие причины следует считать достаточно вескими для принятия решения об эвтаназии.[228]

Гуманнее помочь больному безболезненно покинуть этот мир, чем поддерживать жизнь любой ценой, несмотря на его страдания и мольбы о помощи. Как справедливо отмечает А. Н. Воронин, создалась парадоксальная ситуация: здоровый человек может по своей воле уйти из жизни, а больной, не способный на самоубийство, – не может.[229]

Эвтаназия не должна признаваться преступлением, так как лицо, осуществляющее эвтаназию, действует по просьбе больного и в его интересах, не преследуя какой-либо низменной или иной личной цели. В противном случае эвтаназия отсутствует.

Так, 7 декабря 2004 г. Ростовским областным судом к пяти годам и к четырем годам шести месяцам лишения свободы с отбыванием наказания в воспитательной колонии осуждены, соответственно, 14-летняя Марта Шкерманова и 17-летняя Кристина Патрина. Суд квалифицировал их действия как убийство по найму и по предварительному сговору лица, заведомо для виновных находящегося в беспомощном состоянии.

Фабула дела такова: обездвиженная после автокатастрофы 32-летняя Наталья Баранникова в минуты острой боли попросила двух несовершеннолетних жительниц г. Волгодонска помочь ей уйти из жизни. 22 августа 2004 г. Шкерманова и Патрина путем удушения совершили убийство Баранниковой, после чего забрали золото, которое сдали в ломбард за 4575 рублей, разделив эту сумму на двоих. Ни о каком сострадании здесь, конечно, не может идти и речи.[230]

И, конечно же, решение вопроса о легализации либо запрете эвтаназии лежит не только в сфере права. Это проблема нравственного характера.

Необходимо предусмотреть процедуры, которые бы исключили возможность различных злоупотреблений со стороны заинтересованных лиц. Применение эвтаназии должно быть не только законодательно разрешено, но и обеспечено определенными правовыми гарантиями со стороны государства, его органов и должностных лиц; оно должно иметь жесткую регламентацию. Да, проблемы есть, и они должны заставить нас быть очень осторожными, однако отрицать допустимость эвтаназии как таковой было бы неправильно. Вопрос об официальном разрешении эвтаназии рано или поздно все же придется решать.

Человек вправе распоряжаться своей жизнью. Это вытекает из самого содержания права на жизнь. Ведь покушение на самоубийство у нас является ненаказуемым. В этой связи нам представляется оправданной легализация эвтаназии, равно как и возможности каждого рисковать своей жизнью без причинения вреда окружающим.

Самоубийство не запрещается государством, но осуждается нормами нравственности общества. Однако препятствовать кому-либо в осуществлении самоубийства – значит нарушать его право свободно распоряжаться своей жизнью, нередко обрекая его на ненужные страдания.

Проблема в том, что человек, испытывающий значительные физические страдания и желающий в связи с этим умереть, не всегда способен сделать это самостоятельно. Создается парадоксальная ситуация: не можешь жить – покончи жизнь самоубийством, а если ты и этого сделать не можешь – мучайся, мы тебе помочь не можем. Полностью согласен с теми авторами, которые считают, что эвтаназия иногда остается единственным выходом из мучительного состояния и выступает актом милосердия в его высшем проявлении.[231]

Конституция РФ помимо права на жизнь провозгласила и право на достоинство. Несомненно, что человек имеет право как на достойную жизнь, так и на достойную смерть.

Основоположник психоанализа Зигмунд Фрейд умер на 84 году жизни в 1939 г., испытывая невыносимые боли и сознавая бесперспективность лечения рака полости рта. Ему было сделано более 30 операций, и, наконец, он попросил у своего лечащего врача смертельную дозу морфина, от которой и скончался.

Известно, что эвтаназии был подвергнут 37-й президент США Ричард Никсон, обратившийся к своим лечащим врачам с просьбой не прибегать к искусственным методам продления его жизни в случае повторного кровоизлияния в мозг. Сознательно прекратил принимать лекарства после консультации с личным врачом президент Франции Франсуа Миттеран, страдавший последней стадией рака.

Реальность сегодня такова, что эвтаназия фактически существует независимо от того, разрешена ли она законодательно.

На наш взгляд, необходимо принятие федерального закона об эвтаназии, который бы юридически закрепил правомерность эвтаназии и регламентировал ее условия и порядок.

В связи с этим целесообразно дополнить главу 8 Уголовного кодекса РФ «Обстоятельства, исключающие преступность деяния» новой статьей «Эвтаназия». В то же время следует установить уголовную ответственность за нарушение условий ее проведения.

В соответствии со ст. 106 УК РФ 1996 г. убийство матерью новорожденного ребенка относится к привилегированным составам, несмотря на то, что ранее данный состав преступления относился к квалифицированным. Так, в соответствии с п. «д» ст. 142 УК РСФСР умышленное убийство лицом, в обязанности которого входила особая забота об убитом, наказывалось лишением свободы на срок не менее 8 лет со строгой изоляцией.[232] Аналогичной позиции придерживался УК РСФСР 1926 г., где санкция ст. 136 предусматривала наказание до 10 лет лишения свободы со строгой изоляцией.[233]

Сейчас законодатель исходит из учета того особого психофизиологического состояния, в котором находится женщина в родовой или послеродовой период.

Детоубийство как общественная проблема возникла давно. Это одно из немногих преступлений, которые с точки зрения нравственности и права даже в рамках одного временного периода расценивались неоднозначно. Поэтому детоубийство всегда было предметом тщательного исследования. По данным М. Д. Шаргородского, только в 80-х гг. было написано около 400 сочинений, посвященных детоубийству.[234]

Даже тогда, когда право родителей распоряжаться жизнью своих детей было весьма распространенным явлением, существовали определенные законодательные ограничения этого права. Так, в римском праве детоубийство являлось ненаказуемым лишь в случае, когда оно было совершено отцом семейства. В императорском же Риме за детоубийство были установлены самые суровые наказания. В последующие годы детоубийство долго считалось квалифицированным составом ввиду того, что уголовное законодательство находилось под сильным влиянием церкви, которая осуждала данное деяние.

По законам вестготов за детоубийство применялась смертная казнь, а при наличии смягчающих обстоятельств – ослепление. Считалось, что поскольку жизнь дается от бога, постольку родители не имеют права распоряжаться жизнью своих детей. Церковь вопросы детоубийства связывала с вопросами половой морали и всю силу репрессий направляла против матери-детоубийцы, зачавшей вне брака. Поэтому Бамбергское уложение 1507 г. в Германии, а позже и Каролина за детоубийство предусматривали тягчайшие наказания.[235]

Лишь в XIX в. наметилась тенденция расценивать детоубийство как привилегированный состав. Согласно Уложению о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. оставление женщиной новорожденного без помощи по мотивам стыда или страха не считалось убийством (ст. 1460).[236] К ответственности за детоубийство привлекались лишь те женщины, которые совершили убийство незаконнорожденного ребенка, т. е. ребенка, рожденного вне брака.

Отношение общества к детоубийству и сейчас далеко не однозначно. Т. Волкова, например, предлагает исключить из диспозиции ст. 106 УК два альтернативных вида детоубийства: в условиях психотравмирующей ситуации, а также в состоянии психического расстройства, не исключающего вменяемости, считая, что необоснованная гуманность по отношению к женщине в реальной жизни оборачивается жестокостью по отношению к новорожденному.[237]

Н. Соловьева, не призывая к столь кардинальным мерам, все же считает целесообразным объединить в один вид привилегированного убийства убийство ребенка в условиях психотравмирующей ситуации и в состоянии психического расстройства, объясняя это тем, что психотравмирующая ситуация будет иметь значение только тогда, когда она проявилась в возникновении психического расстройства, не исключающего вменяемости.[238]

На наш взгляд, данная точка зрения заслуживает внимания, но ни в теории, ни на практике не выработано единого критерия, позволяющего определить время окончания психотравмирующей ситуации. Данная ситуация может продолжаться и по истечении одного месяца с момента родов, но она не будет служить основанием для отнесения данного состава преступления к привилегированным, в силу того, что на практике используется педиатрический критерий, равный одному месяцу. Данное положение вещей вряд ли справедливо и нравственно.

То же самое можно сказать и о нахождении женщины в состоянии психического расстройства, не исключающего вменяемости. Поэтому необходимо разработать единый критерий определения продолжительности периода времени, в течение которого данное преступление признается детоубийством. При этом в основу должно быть положено состояние роженицы, а не ребенка.

В условиях тяжелой демографической ситуации, когда население России стремительно убывает, отношение общества к женщинам-детоубийцам меняется. Только за 8 месяцев 2004 г. россиян стало меньше на 504 тыс. человек.[239] В период с 2000 по 2005 г. в России было убито в общей сложности 1068 детей.[240] Это не может не заставить более гуманно относиться к жизни новорожденного.

Так, в 2007 г. Козловским районным судом Чувашской республики к 2,5 годам лишения свободы условно осуждена предпринимательница из г. Ижевска 3. Стрелкова. В середине октября 2006 г., возвращаясь с очередной партией товара, она родила недалеко от обочины дороги, после чего убила новорожденного ребенка и благополучно продолжила свой путь. В результате оперативно-розыскных мероприятий личность подозреваемой была установлена и, несмотря на то, что 3. Стрелкова утверждала, что смерть ребенка наступила по неосторожности во время родов, вина ее полностью доказана.[241]

Данная тенденция характерна также для большинства стран Западной и Восточной Европы. Леденящие сердце факты детоубийств нередко становятся объектом пристального внимания средств массовой информации. Так, в апреле 2006 г. в немецком городе Франкфурт-на-Одере началось слушание самого громкого за всю послевоенную историю Германии дела об убийстве 40-летней Сабиной X. девятерых своих новорожденных детей. Она убивала их с 1988 по 2004 г. и хоронила в цветочных горшках во дворе своего дома. Останки детей были найдены в июле 2005 г. после заявления соседки обвиняемой, которая, убирая мусор, нашла человеческие кости.

И подобные преступления в Германии не редкость. Также в апреле 2006 г. в общественном туалете Магдебурга был найден труп новорожденной девочки, а на ленту конвейера пункта переработки утиля в Гетерсло неожиданно попал труп новорожденного мальчика. В Австрии в начале 2006 г. задержаны родители трех из четырех детей, чьи тела были замурованы в ведра с цементом или обнаружены в морозильных камерах.[242]

Для состава преступления, предусмотренного ст. 106 УК РФ, не имеет значения, когда возник умысел на совершение убийства новорожденного ребенка. На наш взгляд, это неверно. Изучение судебной практики по делам о детоубийстве показывает, что в подавляющем большинстве случаев преступление совершается преднамеренно, виновная заранее планирует избавиться от ребенка и с этой целью скрывает беременность и не обращается за врачебной помощью.

Уголовный же кодекс РФ, говоря об убийстве матерью новорожденного ребенка «во время или сразу же после родов», не указывает никаких дополнительных характеристик субъекта преступления. Таким образом, совершение матерью убийства новорожденного ребенка во время или сразу же после родов квалифицируется по ст. 106 УК РФ вне зависимости от ее психического состояния.

Не отрицая необходимости выделения данного состава преступления в качестве привилегированного (непосредственно во время родов и сразу после них женщина может испытать труднопереносимые физические и психические страдания, в результате которых возможно убийство новорожденного), мы тем не менее считаем, что если умысел на совершение убийства новорожденного возник у матери заранее, а не внезапно в момент родов, то и общественная опасность данного деяния возрастает, что требует установления более строгих санкции. Целесообразно дополнить ст. 106 УК РФ частью 2, предусмотрев в рамках привилегированного состава повышенную уголовную ответственность за детоубийство с заранее обдуманным умыслом.

Это обстоятельство учтено в УК Голландии, который разграничивает убийство матерью новорожденного ребенка при наличии умысла на убийство, возникшего в момент родов или сразу же после них, и убийство с умыслом, сформировавшимся до родов. Наказание составляет, соответственно, до 6 и до 9 лет тюремного заключения.

Вызывает недоумение и возраст уголовной ответственности, установленный для матерей-детоубийц, – 16 лет. А ведь фактически может родить и девочка в возрасте 12–13 лет. Мы не ратуем за снижение общего возраста уголовной ответственности, но в то же время считаем, что уголовная ответственность за детоубийство должна наступать не с 16 лет, а с 14 лет, как и за простое убийство.

Субъектом детоубийства может быть только мать новорожденного ребенка. А. Н. Красиков справедливо обратил внимание на необходимость терминологического уточнения диспозиции ст. 106 УК РФ, путем использования термина «роженица» и «родильница» в связи с тем, что женщина может просто вынашивать в своем организме чужого ребенка, не являясь фактически его матерью.[243]

Часть 4 ст. 51 Семейного кодекса РФ применяет термин «суррогатная мать», понимая под ним женщину, которой имплантирован эмбрион другой женщины в целях его вынашивания.[244] Если суррогатная мать отказывается передать ребенка генетическим родителям, ее могут записать в качестве матери рожденного ею ребенка, т. е. предпочтение отдается суррогатной матери, что вряд ли следует признать нравственным. Тем не менее в организме женщины, которая вынашивала и родила чужого ребенка, происходят те же физиологические процессы, которые происходят в организме женщины, выносившей и родившей своего ребенка, а следовательно, она также может быть субъектом анализируемого состава преступления. В отличие, например, от генетической матери, которой ребенок был отдан с согласия суррогатной матери и впоследствии ею был убит.

Неточность терминологии вызывает и другую проблему. Н. Г. Иванов обоснованно указывает на необходимость различать фактическое и юридическое материнство, ведь юридически женщина становится матерью с момента юридического закрепления рождения ребенка органами записи актов гражданского состояния (ч. 1 ст. 48 Семейного кодекса РФ), а фактически – с момента рождения.[245] В данной ситуации нормы Семейного кодекса РФ являются бланкетными при определении материнства. Формально женщина не является субъектом преступления в случае убийства своего ребенка во время родов, т. е. до записи ее в качестве матери.

Хотелось бы также обратить внимание на отсутствие такого квалифицирующего признака детоубийства, как убийство двух или более новорожденных, что представляется существенным недостатком ст. 106 УК РФ. Очевидно, что степень общественной опасности убийства двух или более новорожденных несравненно выше, чем убийство одного новорожденного. Данный пробел законодательства требует своего законодательного разрешения, и незначительное количество преступлений подобного рода не может служить для него оправданием.

Статья 107 УК РФ предусматривает уголовную ответственность за убийство, совершенное в состоянии аффекта. Основанием выделения привилегированного состава в данном случае служит неправомерное поведение потерпевшего, вызвавшее у виновного состояние аффекта.

Проблеме определения аффекта посвящено значительное число работ, поэтому мы позволим себе подробно не останавливаться на анализе данной категории. Отметим лишь, что аффект определяется как «бурный и кратковременный эмоциональный процесс, оказывающий влияние на сознание и деятельность человека и сопровождающийся изменениями в деятельности двигательной, эндокринной, сердечно-сосудистой и других систем организма».[246]

Физиологический аффект снижает способность лица осознавать фактический характер и социальное значение своих действий и руководить ими во время совершения преступления. Это и является основанием для выделения данного состава преступления в качестве привилегированного.

К сожалению, при решении вопроса о том, находился ли виновный в состоянии сильного душевного волнения, не всегда учитывается психофизиологическая характеристика личности виновного. Между тем одно и то же противоправное или аморальное действие совершенно по-разному действует на холерика и меланхолика. Холерик и сангвиник, отличающиеся высокой степенью реактивности, могут ответить аффективной вспышкой даже на однократное сильное воздействие, тогда как у флегматика состояние аффекта проявляется при многократном воздействии.

Психика каждого человека уникальна. Говоря о темпераменте, необходимо иметь в виду многие психические различия между людьми – различия по глубине, интенсивности, устойчивости эмоций. Установление типа темперамента виновного позволяет дать его обобщенную психологическую характеристику.

Темперамент человека обусловливается соотношением процессов возбуждения и торможения, протекающих в головном мозге, их уравновешенностью и подвижностью. Флегматик может не отреагировать аффективно в криминогенной ситуации, в которой холерик даст бурную аффективную реакцию, поскольку холерический темперамент характеризуется как сильный, но неуравновешенный тип личности, у которого процесс возбуждения преобладает над торможением.[247]

Кроме того, такие биологические факторы, как возраст, пол, состояние здоровья, беременность и т. п., также оказывают большое влияние на поступки людей и в сочетании с волевыми и нравственными качествами человека позволяют прогнозировать его поведение в той или иной ситуации.

В последние годы законодатель смягчил уголовную ответственность за неосторожные преступления, в том числе и за причинение смерти по неосторожности (ст. 109 УК РФ), что вряд ли можно считать справедливым. В рассматриваемом случае последствия, как и при убийстве, невосполнимы – жизнь человека.

Либерализация наказания за неосторожные преступления не находит поддержки у значительной части населения. И речь идет не только о неосторожном причинении смерти. В частности, вызывает недоумение декриминализация законодателем преступления, связанного с причинением по неосторожности вреда средней тяжести, в том числе и при недобросовестном исполнении лицом своих профессиональных обязанностей (ч. 3, 4 ст. 118 УК).

Гуманность в отношении лиц, совершивших общественно опасные деяния, оборачивается безнравственностью по отношению к законопослушным гражданам, ставшим жертвами преступлений.

Э. Ф. Побегайло отмечает, что либерализация наказания за неосторожные преступления не согласуется с общепризнанными принципами борьбы с преступностью, так как тенденции неосторожной преступности давно уже крайне неблагоприятны. В результате одного неосторожного преступления гибнут десятки и сотни людей, а преступление относится к категории средней тяжести. По мнению ученого, несоизмеримы и санкции статей. Во многих странах санкции за причинение смерти по неосторожности значительно строже.[248] На наш взгляд, это совершенно справедливо.

Вспомнить хотя бы чудовищный случай, произошедший в ночь на 14 октября 2006 г. в Рязанской области! На автодороге Рязань – Солотча автомобиль ВАЗ-2105 под управлением Анатолия Климкина, находившегося в состоянии алкогольного опьянения, врезался в идущую по маршу в сторону г. Рязань колонну курсантов 3-го курса Рязанского института воздушно-десантных войск имени Маргелова. В результате данного дорожно-транспортного происшествия 6 курсантов скончались, а 22 человека, в том числе 3 пассажира и водитель ВАЗ-2105 получили телесные повреждения различной степени тяжести.[249]

Подобная трагедия произошла и в Чувашской республике. 30 июня 2004 г., около 8 часов, А. В. Морозов, управляя автомобилем «Ауди А-8» в состоянии алкогольного опьянения, не уступил дорогу пешеходу и, совершив на него наезд, выехал на полосу встречного движения, а затем на посадочную площадку остановки общественного транспорта «Мир Луксор» г. Чебоксары и на тротуар, где находились люди. 7 человек от полученных травм скончались, а 5 – получили телесные повреждения различной степени тяжести. А. В. Морозов был осужден к 7 годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии-поселении,[250] но уже сейчас условно-досрочно освобожден.

Особенно опасным является причинение смерти по легкомыслию, ведь виновный предвидит возможность наступления смерти и сознательно нарушает определенные правила предосторожности, самонадеянно, без должных на то оснований, рассчитывая на предотвращение опасных последствий. Подобное поведение является глубоко безнравственным, оно попирает общепризнанные правила.

К сожалению, действующее уголовное законодательство не проводит разграничения между причинением смерти по легкомыслию и по небрежности. Поэтому, необходимо в каждом конкретном случае устанавливать вид неосторожности совершенного деяния и в зависимости от этого дифференцированно подходить к назначению наказания.

Причинение смерти по неосторожности, несомненно, менее опасно для общества, чем убийство, и употребление данного термина, в отличие от ранее действовавшего – «неосторожное убийство», вполне оправданно. Это соответствует и традициям уголовного законодательства дореволюционной России. Хотя Русская Правда не отличала умышленное убийство от неосторожного, в Соборном уложении 1649 г. уже предусматривалось разграничение деяний на умышленные и неосторожные. Артикулы Петра I за умышленное убийство в качестве наказания предусматривали смертную казнь. Различие состояло лишь в способе ее применения. За убийство при отягчающих обстоятельствах применялось повешение или колесование, а в других случаях виновному отсекалась голова. Убийство же по неосторожности наказывалось тюрьмой, штрафом или шпицрутенами.

В уголовном законодательстве России содержится норма, предусматривающая ответственность за доведение до самоубийства (ст. 110 УК РФ), но само понятие «доведение до самоубийства» не раскрывается. Общим при убийстве и самоубийстве является объект посягательства – жизнь человека, но при самоубийстве субъект деяния и потерпевший совпадают. Поэтому самоубийство не признается противоправным деянием.

УК РФ также не признает преступлением деяние лица, направленное на самоубийство, если смерть не наступила по не зависящим от него обстоятельствам. Однако возникает вопрос о моральной оценке самоубийства.

Это социальное явление в нашей стране приобрело масштаб национальной эпидемии. Самоубийства уносят в два раза больше жизней, чем убийства. По количеству самоубийств Россия занимает третье место в мире после Шри-Ланки и Казахстана (около 60 тыс. человек), а по количеству самоубийств несовершеннолетних – первое место (около 2500 человек).[251] По данным Федеральной службы государственной статистики, в России в 2005 г. было совершено около 46 тыс. самоубийств.[252] И причиной самоубийств становятся не только экономические факторы, употребление алкоголя и наркотиков, болезненное состояние психики, но и действия других лиц, как правило, близких самоубийце.

В различные периоды развития человеческого общества отношение к самоубийству было самым разным: от категорического осуждения до признания его «достойным способом хорошо умереть». В языческом мире самоубийство было достаточно распространенным явлением. Римляне были или равнодушны к вопросу о самоубийстве или одобряли его. В период империи самоубийство стало проявлением утонченности. Но христианская церковь твердо стоит на том, что убийство всегда страшнее страдания и что лучше страдать, чем убивать из сострадания. В соответствии с Артикулами Петра I покушение на самоубийство наказывалось смертной казнью, а тело самоубийцы предписывалось оттащить в бесчестное место, волоча по обозу или улице, и закопать.[253] По Своду законов 1832 г. самоубийцы лишались христианского погребения, а покушение на самоубийство рассматривалось как покушение на убийство.

Уголовная ответственность за самоубийство в России действовала вплоть до 1917 г. В связи с отменой ответственности за самоубийство, А. Ф. Кони отмечал, что нельзя не приветствовать ст. 148 УК РСФСР 1922 г., исключающую наказуемость самоубийства и покушения на него, и карающую только за содействие или подговор к нему несовершеннолетнего или лица, заведомо не способного понимать свойства или значение совершаемого.[254] В соответствии со ст. 148 УК РСФСР 1922 г. содействие или подговор к самоубийству несовершеннолетнего или лица, заведомо неспособного понимать свойства или значение им совершаемого или руководить своими поступками, если самоубийство или покушение на него последовали, каралось лишением свободы на срок до трех лет.[255]

Современное общество с точки зрения нравственности негативно относится к самоубийству. Такой способ ухода из жизни не отвечает идеалам сильной совершенной личности. Однако, как справедливо отмечает С. В. Бородин, это вовсе не исключает дифференцированного подхода к оценке лишения человеком себя жизни.[256]

Решение о самоубийстве может быть принято в состоянии крайней необходимости или ввиду неизлечимой болезни, приносящей мучительные страдания. Именно поэтому в уголовном законодательстве не предусмотрена уголовная ответственность за покушение на самоубийство. Наказуемо лишь доведение до самоубийства. Уголовная ответственность наступает в результате действий виновного, вынуждающего потерпевшего совершить самоубийство. Общественная опасность такого преступления заключается в том, что виновный, грубо нарушая нравственные принципы поведения в обществе, жестоким и (или) циничным обращением доводит человека до самоубийства.

Статья 223.23 УК Франции[257], например, предусматривает уголовную ответственность за подстрекательство человека к самоубийству, если оно повлекло самоубийство или покушение на него. Понятия «доведение до самоубийства» в УК Франции нет.

На наш взгляд, из диспозиции ст. 110 УК РФ необоснованно исключено требование материальной или иной зависимости потерпевшего от виновного, наряду с другими основаниями. Следует отметить, что данное основание было введено еще в УК РСФСР 1926 г. Причем было установлено наказание в виде лишения свободы на срок до 5 лет.

На наш взгляд, необходимо также в качестве основания при доведении до самоубийства включить тяжкое оскорбление, подстрекательство и пособничество к самоубийству.

Закон требует систематичности действий виновного при унижении человеческого достоинства, т. е. совершения не менее трех деяний, направленных на оскорбление потерпевшего, издевательство над ним, травлю, иное унижение чести и достоинства.

Единичный случай оскорбления или клеветы, по общему правилу, недостаточен для привлечения лица к уголовной ответственности за доведение до самоубийства, что вряд ли справедливо. Для некоторых лиц разовый акт тяжкого оскорбления играет бо́льшую роль в принятии решения о самоубийстве, нежели систематическое унижение чести и достоинства. Поэтому, на наш взгляд, необходимо внести соответствующие изменения в диспозицию данной статьи, предусмотрев уголовную ответственность и за разовый акт тяжкого оскорбления.

Изучение дел данной категории показывает, что чаще всего самоубийство или покушение на него осуществляется в результате сочетания жестокости и унижения личного достоинства.

Пособничество и подстрекательство к совершению самоубийства также представляют значительную опасность для общества, и отсутствие в российском уголовном законодательстве ответственности за данные деяния негативно сказывается на правоприменительной практике. В дореволюционном российском законодательстве такая уголовная ответственность была предусмотрена. Согласно Уложению о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г., например, преступлением считалось склонение к самоубийству путем предоставления каких-либо средств или иным образом либо участие в его совершении. Оно наказывалось как пособничество в убийстве с обдуманным намерением или умыслом.

В проекте УК РФ содержалась статья, предусматривающая уголовную ответственность за склонение к самоубийству, но, к сожалению, из окончательной редакции она была исключена, несмотря на широкое распространение данных явлений. Внесение соответствующих изменений в уголовное законодательство полностью соответствовало бы принципам справедливости и нравственности.

В настоящее время уголовная ответственность за подстрекательство и пособничество к самоубийству предусмотрена в УК Болгарии, Венгрии, Румынии.

Доведение до самоубийства резко противоречит принципам нравственности, гуманизма, человеческим отношениям, основанным на сотрудничестве и взаимопомощи.

Таким образом, анализ действующего уголовного законодательства в сфере преступлений против жизни позволяет сделать вывод о необходимости его дальнейшего совершенствования, несмотря на значительную теоретическую и практическую разработанность данной группы преступлений.

§ 2. Нравственные основы уголовно-правовых норм о преступлениях против здоровья

В соответствии со ст. 41 Конституции РФ одним из основных прав человека является его право на здоровье. Жизнь и здоровье человека настолько тесно соприкасающиеся друг с другом категории, что часто мы их рассматриваем в одной неразрывной связке.

Опустим дискуссии по поводу того, что является объектом преступлений против здоровья, так как ряд авторов их объектом называют общественные отношения,[258] другие – право человека на здоровье, третьи – здоровье как конкретное благо. Рассмотрим здоровье как состояние человеческого организма в целом.

В преамбуле Устава Всемирной организации здравоохранения от 22 июля 1946 г. здоровье определяется как состояние полного физического, духовного и социального благополучия, а не только отсутствие болезней и физических дефектов.[259] Посягающий на здоровье другого человека разрушает или ставит под угрозу одну или все составляющие здоровья.

Но это касается лишь определения здоровья в общесоциальном понимании. Здоровье как объект уголовно-правовой охраны охватывает любую функционирующую человеческую систему независимо от наличия в ней дефектов. Как указывает Н. И. Загородников, здоровье – это состояние человеческого организма, когда нормально функционируют все его органы и системы.[260] Под здоровьем человека с медицинской точки зрения понимается состояние уравновешенности функций всех органов и организма с внешней средой, если при этом отсутствуют какие-либо болезненные изменения.[261] Здоровье – это состояние нормального функционирования органов и систем организма человека, проявляющееся в его физическом и психическом благополучии, обеспечивающее жизнедеятельность и социальную активность человека.

Уголовное законодательство охраняет здоровье любого лица независимо от качественного состояния здоровья и индивидуальных особенностей организма. Когда мы говорим о здоровье человека как об объекте уголовно-правовой охраны, то подразумеваем его состояние в момент совершения преступления. При этом индивидуальные особенности организма, наличие хронических болезней и т. п. на характер ответственности за преступления против здоровья не влияют.

Безусловно, здоровье лица, осуществляющего общественно опасное посягательство, охраняется уголовным законом лишь в определенных пределах, что позволяет обороняющемуся лицу причинить вред здоровью нападающего при отражении посягательства.

Нормальное здоровье обеспечивает личности максимальную социальную активность. Здоровье человека – личное благо самого человека, которым он распоряжается по своему усмотрению. Исключение составляют лишь случаи, когда здоровье конкретной личности необходимо обществу и государству как фактор, обеспечивающий вклад субъекта в дела государственной важности. Например, причинение вреда своему здоровью с целью уклонения от прохождения военной службы посягает на интересы обороноспособности страны.

Как отмечает А. В. Кузнецов, здоровье человека – это не только общее нормальное состояние всего организма, но и благо, заключающее в себе общественный элемент.[262] Ведь без нормального здоровья становится проблематичной как естественная жизнь человека, так и его общественная деятельность во всех областях.

Общественная опасность преступлений против здоровья заключается в том, что лицо посягает на нормальную жизнедеятельность человеческого организма – одно из наиболее ценных благ. Лишение человека здоровья сопряжено с причинением ему не только физических, но и нравственных страданий. Почти всегда это сопряжено с материальными затратами. Проблемы со здоровьем отвлекают от семьи, творческого труда, занятий физической культурой и спортом и т. д. Причем преступления против здоровья не только причиняют вред потерпевшему, но и наносят большую нравственную травму его близким и родственникам.

Отметим, что насилие в нашем обществе сейчас весьма распространено как способ разрешения противоречий и конфликтов. Так, в 2005 г. в России впервые за последние десять лет зафиксировано рекордно высокое количество преступлений, связанных с причинением вреда здоровью человека средней тяжести, – 44 229 случаев. Не лучше обстоят дела и с причинением тяжкого вреда здоровью человека. В частности, прирост преступлений, предусмотренных ст. 111 УК РФ, в 1999 г. составил 2499 преступлений, в 2000 г. – 2115, в 2001 г. – 5958, в 2002 г. – 2730, в 2004 г. – 265 преступлений и лишь в 2003 г. произошел небольшой спад – 1382 преступления.[263] В абсолютных цифрах это выглядит так: в 2000 г. – 49,8 тыс. таких преступлений, в 2001 г. – 55,7 тыс., в 2002 г. – 58,5 тыс., в 2003 г. – 57,1 тыс., в 2004 г. – 57,4 тыс., в 2005 г. – 57,9 тыс.,[264] в 2006 г. – 51,4 тыс., в 2007 г. – 47,4 тыс.[265]

Российское уголовное законодательство защищает здоровье человека только с момента начала физиологических родов. Учитывая, что и во внутриутробной жизни нормальному развитию плода могут быть причинены вред или травма, которые после его рождения вызовут различные патологические расстройства организма, на наш взгляд, необходимо под защиту уголовного закона поставить и жизнь плода. На это обоснованно указывает Н. В. Иванцова.[266] В Уголовном кодексе Испании, например, в разделе IV предусмотрена ответственность за повреждение плода.[267]

Преступления против здоровья человека относятся к категории материальных составов, т. е. их объективная сторона, наряду с наличием общественной опасности деяния, предполагает наступление определенных вредных последствий. Причем в качестве последствий следует расценивать не только причиненный здоровью вред, но и побои либо иные насильственные действия (например, выкручивание рук, щипание и т. п.). Такого же мнения придерживаются ряд отечественных авторов.[268]

Более того, на наш взгляд, необходимо сделать уголовно наказуемым и психическое насилие. Психическое насилие в форме угрозы причинения вреда – один из наиболее распространенных способов совершения преступлений. При психическом насилии виновное лицо воздействует на социальную сторону функционирования человеческой психики.

Это и угроза убийством, угроза физическим насилием, угроза уничтожением, повреждением либо изъятием чужого имущества, шантаж, использование материальной или иной зависимости потерпевшего, вымогательство коммерческого подкупа и взятки, угроза совершением иного противоправного деяния. Данная проблема обоснованно поднимается Ф. Б. Гребенкиным.[269]

Л. В. Сердюк к психическому насилию относит не только все виды угроз, но и оскорбления, а в ряде случаев клевету и гипноз, если он применяется в преступных целях, электронную стимуляцию мозга, применяемую специально для того, чтобы подчинить человека чужой воле.[270]

Отсутствие уголовно-правовой ответственности за незаконное применение подавляющего волю психологического воздействия приводит к тому, что высказываются предложения о применении гипноза в оперативно-розыскной и следственной деятельности.[271] На наш взгляд, гипноз необходимо рассматривать в качестве отдельного вида психического насилия и криминализировать его путем внесения в УК соответствующих изменений.

К сожалению, УК РФ под насилием подразумевает только физическое воздействие на человека, а способы воздействия психического характера обозначает лишь как угрозу применения насилия. Это соответствует представлениям классической школы уголовного права.

Так, Н. С. Таганцев отмечал, что «к насилию отнесены те посягательства на телесную неприкосновенность, кои не оставляют за собой никаких постоянных видоизменений в организме потерпевшего, причиняют мимолетную боль или даже простое неприятное физическое ощущение».[272]

Н. В. Иванцова относит к насилию все случаи физического воздействия, повлекшего вред здоровью человека.[273]

Полагаем, что назрела необходимость разработки более широкого толкования этого понятия, включив в него и другие формы. Отражение в уголовном законодательстве понятия психического насилия позволит более эффективно защищать права граждан. Так, например, вне сферы уголовного закона остаются так называемый «телефонный терроризм», злостное нарушение тишины и иные действия, являющиеся глубоко безнравственными. В подобных случаях психическая сфера является наиболее уязвимой и наименее защищенной уголовно-правовыми средствами.

Угроза способна не только подавить волю потерпевшего, но и причинить огромную психическую травму в виде стресса, иногда не менее опасную для здоровья человека, чем физическая травма. Стресс, безусловно, является препятствием к нормальной жизнедеятельности, и поэтому угроза в определенной мере сковывает свободу поведения.

Психическая же травма, причиняемая угрозой, практически не учитывается уголовным законом. Угроза является одним из превалирующих способов психического принуждения, определяемого как насильственное воздействие на психику человека. Угрозе в данном случае, бесспорно, присуща реальность как наличествующая возможность наступления вреда.

Л. В. Сердюк справедливо полагает необходимым разделить физическое и психическое насилие, трактуя психическое насилие шире, нежели просто угрозу применения насилия.[274]

На наш взгляд, при установлении степени тяжести психического насилия необходимо исходить не только из фактически причиненного психике вреда, который определить достаточно сложно, а из характера поведения виновного, свидетельствующего о направленности его умысла на причинение определенного вреда, что отчасти нашло свое выражение в таких составах, как оскорбление, угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью и т. д.

Как отмечает Г. Селье, при длительном воздействии психотравмирующей ситуации может наступить стадия полного истощения тканей, что способно привести к необратимым последствиям для организма.[275] Как справедливо отмечает Л. Сердюк, для оценки степени опасности психического насилия, направленного на человека, большое значение имеет не только способ воздействия на психику, но и реакция человека на это воздействие.[276] Правда при этом он к психическому насилию относит оскорбление и клевету, с чем вряд ли можно согласиться. Безусловно, данные деяния способны причинить психическую травму, как и любое другое преступление, но вряд ли их можно расценивать как психическое насилие. В данном случае налицо расширительное толкование понятия «психическое насилие» и отождествление его с понятием «психический вред».

Понятие же психического вреда в уголовном праве базируется, прежде всего, на психологическом содержании и обозначается общим термином «эмоциональный стресс».

Нередко в результате бытовой ссоры некоторые лица прибегают к так называемому «телефонному терроризму» с целью причинения вреда душевному покою другого лица. Такого рода действия в России не являются уголовно наказуемыми, что вряд ли справедливо. Они причиняют значительный психический вред и в отдельных случаях приводят к неврозам, инфарктам и т. д.

Например, уголовным законодательством Франции подобные действия запрещены. В соответствии со ст. 222-16 УК Франции «недоброжелательные телефонные звонки или звуковая агрессия, совершенные неоднократно с целью нарушить покой другого лица наказываются одним годом тюремного заключения и штрафом в размере 100 000 франков».[277]

В полной мере не изучены возможности и способности человека по оказанию воздействия на психику и сознание человека паранормальными способами. Установить же причинную связь между вредом здоровью либо смертью и подобным воздействием практически невозможно. Поэтому по отношению к так называемым «чародеям», «колдунам» и «знахарям» уголовная ответственность не установлена. Между тем психика каждого человека индивидуальна, и возможность причинения вреда здоровью человека таким образом не исключена. Так, К. Реоли отмечал, что многие известные в истории случаи смерти, вызванной «колдовством», затрагивают людей, особенно восприимчивых к внушению.[278]

Проблеме уголовной ответственности за причинение вреда здоровью человека всегда уделялось большое внимание в юридической литературе. Однако до сих пор отсутствует единое определение понятия «вред здоровью». Трудности связаны и с тем, что данным понятием оперируют также судебная медицина и ряд смежных медицинских наук. Как справедливо отмечают Р. Шарапов и А. Коновалов, медико-юридическое содержание используемого в УК РФ понятия вреда здоровью означает, что юридический подход к определению указанного понятия неразрывно связан с медицинским аспектом ввиду того, что оценка здоровья невозможна без исследования физического и психического состояния человека.[279]

Понятие «вред здоровью» уголовное законодательство России не раскрывает, что, несомненно, является существенным недостатком и порождает различные дискуссии не только в юриспруденции, но и в судебной медицине. На данную проблему обращают внимание многие ученые. В частности, В. Векленко и М. Галюкова обоснованно отмечают, что в условиях негативных тенденций роста насильственной преступности проблема законодательного закрепления понятия «вред здоровью» приобретает все бо́льшую остроту и значимость.[280]

Поэтому понятие «вред здоровью» стало предметом исследования науки уголовного права, а также объектом толкования ведомственных нормативно-правовых актов.

Правилами судебно-медицинской экспертизы тяжести вреда здоровью 1996 г. вред здоровью определяется как телесные повреждения, т. е. нарушение анатомической целостности органов или тканей или их физиологических функций, либо заболевания или патологические состояния, возникшие в результате воздействия различных факторов внешней среды: механических, физических, химических, биологических, психических.

Следует согласиться с С. В. Растороповым, который полагает, что подобное толкование вреда здоровью необходимо закрепить на уровне закона, обеспечив единообразное понимание данного термина.[281] На наш взгляд, надо принять Федеральный закон, а не ведомственный нормативный акт. На основе этого закона можно было бы определять причиненный здоровью потерпевшего вред, что подняло бы на более качественный уровень объект уголовно-правовой охраны.

Действительно, установление преступности и наказуемости деяния – исключительная прерогатива законодателя, и определение степени тяжести вреда здоровью на основании ведомственного акта недопустимо. В связи с этим мы не можем согласиться с М. И. Галюковой, которая считает вполне естественным, что толкование данного термина дано в тексте соответствующих медицинских нормативных актов.[282]

В то же время, по нашему мнению, вред здоровью – это вред, причиняемый не только анатомо-физиологической среде человека, но и его психическому состоянию. Как отмечает П. И. Иванов, психические расстройства влияют на общее состояние организма человека ввиду того, что самые различные факторы внешней среды могут вызвать сильные психические реакции.[283] Аналогичного мнения придерживается и А. Карева.[284] А. С. Никифоров также отмечает, что любое причинение вреда здоровью должно быть признано телесным повреждением независимо от того, причиняется вред физической сфере человеческого организма или сфере его психики.[285] Действительно, физические и психические функции человеческого организма не могут быть отделены друг от друга.

Более того, сами Правила требуют определенной корректировки. Например, вредом здоровью средней тяжести считается значительная стойкая утрата общей трудоспособности менее чем на одну треть. Согласно данным Правилам это утрата трудоспособности от 10 до 30 % включительно (п. 46 Правил). Возникает вопрос: вредом какой тяжести является утрата трудоспособности от 30,1 % до 33,2 %, ведь к тяжкому вреду относится утрата общей трудоспособности не менее чем на одну треть, т. е. не менее 33,3 %?

Легким вредом здоровью человека считается незначительная стойкая утрата общей трудоспособности, равная 5 % (п. 49 Правил). Тогда как оценивать причинение вреда здоровью человека, при утрате трудоспособности от 5 % до 10 %? Указанные пробелы требуют скорейшего законодательного устранения.

В настоящее время положение осложнено тем, что Приказ Министерства здравоохранения РФ № 407 и рассматриваемые Правила судебно-медицинской экспертизы тяжести вреда, причиненного здоровью, 11 октября 2001 г. утратили свою силу как не прошедшие регистрацию в Минюсте России. Согласно письму Минюста России от 15 августа 2001 г. № 07/8280-ЮД «Об отказе в регистрации ввиду противоречия действующему законодательству Приказа Министерства здравоохранения РФ от 10 декабря 1996 г. № 407 «О введении в практику правил производства судебно-медицинских экспертиз» данному Приказу, которым были утверждены соответствующие Правила, было отказано в государственной регистрации.[286]

В связи с этим тяжесть причинения вреда здоровью определяется в соответствии с Правилами судебно-медицинского определения степени тяжести телесных повреждений, утвержденными Приказом Минздрава СССР № 1208 от 11 декабря 1978 г. «О введении в практику общесоюзных правил судебно-медицинского определения степени тяжести телесных повреждений». На это ориентирует информационное письмо Генеральной прокуратуры РФ и Главного судебно-медицинского эксперта Минздрава России от 11 октября 2001 г. № 10-2/2199.

Однако в данном приказе используется термин «телесные повреждения», в то время как при конструировании норм гл. 16 УК РФ употребляется термин «вред здоровью». В соответствии с данными Правилами телесное повреждение – это вред здоровью другого человека, наступивший в результате нарушения анатомической целостности тела или нарушения нормального функционирования организма или его органов.[287] Безусловно, понятие «телесные повреждения» по смыслу уже понятия «вред здоровью», но ни в одном нормативном акте не содержится юридического определения данного понятия.

Несоответствия в вышеуказанных Правилах очевидны. Например, Е. Шишов и А. Сердюков обращают внимание на одно из них. Одним из признаков тяжкого вреда здоровью является заболевание наркоманией или токсикоманией, но в Правилах 1978 г. данные критерии не упоминаются, что ставит под сомнение возможность привлечения к уголовной ответственности лиц, которые умышленно, с применением насилия, вызвали данное заболевание у потерпевшего.[288]

К признакам тяжкого вреда можно также причислить и патологическое состояние, под которым понимается стойкое отклонение от нормы, имеющее биологическое отрицательное значение для организма.[289] Сюда относятся интоксикации, шоковые, коматозные и гнойно-септические состояния, острая недостаточность органов дыхания и кровообращения и т. д.

Определенные трудности возникают и при определении степени утраты трудоспособности. Так, Правила 1978 г. не содержат признака полной утраты профессиональной трудоспособности, в то время как Правила 1996 г., как уже отмечалось выше, утратили силу.

Отметим и тот факт, что письмо, которое, кстати, подписано не Генеральным прокурором РФ или его заместителем, а начальником управления криминалистики, входящего в состав Главного следственного управления Генпрокуратуры РФ, носит рекомендательный, а не предписывающий характер. Кроме того, в нем отмечается, что при формировании ответов на поставленные вопросы экспертам следует использовать терминологию, содержащуюся в УК РФ 1996 г.[290] Поэтому эксперты при разрешении поставленных перед ними вопросов руководствуются весьма спорными рекомендациями, изложенными в данном письме.

Замена понятия «телесное повреждение» понятием «вред здоровью» вполне обоснованна, так как последнее понятие более полно отражает последствия преступлений против здоровья, охватывая, помимо телесных повреждений, психические расстройства, ВИЧ-инфекцию, гипертоническую болезнь и т. п. Понятие «телесные повреждения» является устаревшей юридической дефиницией и не отражает механизма возникающих нарушений. Аналогичного мнения придерживался и А. Н. Красиков.[291]

Как справедливо отмечает В. С. Коновалов, «вред здоровью» включает в себя телесное повреждение как наиболее ярко выраженную травматическую форму расстройства здоровья наряду с «заболеванием» и «патологическим состоянием» – понятиями, принятыми для обозначения патологических изменений, не являющихся телесными повреждениями.[292] К тому же, понятие «телесное повреждение» касается как прижизненного, так и посмертного состояния человека, а «вред здоровью» – только прижизненного, что более тесно связывает его с объектом рассматриваемых преступлений.

Следует отметить, что степень тяжести вреда здоровью устанавливается на момент его причинения, независимо от дальнейших последствий. Аналогичную позицию занимает и судебная практика.

Наряду с физическим вредом, преступлением причиняется и психический вред, которому, к сожалению, в отечественном уголовном праве уделяется мало внимания. Недооценка отрицательных эмоциональных состояний как самостоятельного вида общественно опасных последствий неоправданна и безнравственна.

Безусловно, оценка степени причиненного психического вреда сопряжена с определенными трудностями, поскольку во многом основывается на показаниях самого потерпевшего. Однако есть и объективные основания, позволяющие подтвердить наличие у потерпевшего отрицательных эмоциональных переживаний. Диагностика психического вреда выходит за рамки компетенции судебно-следственных органов и требует специальных познаний. Поэтому необходимо проведение в данном случае судебно-психологической экспертизы, которая разрешает вопрос о характере и степени психической травмы, полученной потерпевшим в результате насилия. К тому же проблемы, возникающие при определении психического вреда здоровью человека, не должны служить основанием для отрицания такого вреда вообще.

Термин «психический вред» представляется более точным для обозначения общественно опасных последствий, нежели термин «моральный вред», так как объединяет физические и нравственные страдания. Психическое же заболевание как признак объективной стороны состава преступления, предусмотренного ст. 111 УК РФ, не может быть отнесено к психическому вреду, поскольку обязательно связано с поражением головного мозга и нарушением его функций (психической деятельности).[293]

Таким образом, под психическим вредом следует понимать негативные изменения в эмоциональной сфере человека в виде эмоциональных стрессов. В качестве отрицательного эмоционального состояния может выступать фрустрация – психическое состояние переживания неудачи, возникающее при наличии реальных или мнимых непреодолимых препятствий на пути к некоей цели.[294] Законодательное закрепление психический вред получил лишь в ст. 117 УК РФ, предусматривающей ответственность за истязание. Он определен как психическое страдание.

В отличие от психического вреда, психическое расстройство является одним из признаков причинения тяжкого вреда здоровью. Психическое расстройство не дифференцировано по степени тяжести, и любое психическое расстройство должно квалифицироваться как тяжкий вред здоровью. На наш взгляд, это вряд ли справедливо.

В теории уголовного права по данному вопросу нет единого мнения. А. А. Пионтковский считал, что психическое расстройство может рассматриваться как вред здоровью только в том случае, если оно является неизлечимым и хроническим.[295] Напротив, М. Д. Шаргородский полагал, что основанием для квалификации вреда здоровью как тяжкого являются и хронические, и временные психические расстройства.[296] Аналогичного мнения придерживаются и ряд других авторов.[297] В. Векленко и М. Галюкова обоснованно поднимают данную проблему и в настоящее время.[298]

Международная классификация болезней 10-го пересмотра (МКБ-10) в классе V содержит перечень более 300 заболеваний, связанных с психическими расстройствами, различных по причине возникновения, характеру течения, тяжести и прогнозу.[299] Трудность же в диагностировании степени тяжести психического расстройства не является основанием для такого подхода. Тем более что при оценке степени тяжести вреда здоровью, причиненного психическим расстройством, могут быть использованы такие критерии, как стойкая утрата трудоспособности и длительное или кратковременное расстройство здоровья. Поэтому, на наш взгляд, необходимо выделять три степени тяжести психического вреда здоровью: легкий, средней степени и тяжкий.

Преступления против здоровья человека могут быть классифицированы по различным основаниям: по степени тяжести причиненного вреда, по конструкции объективной стороны преступления, по форме вины и т. д. По степени тяжести причиненного потерпевшему вреда различают три разновидности: тяжкий, средней тяжести и легкий вред здоровью. В рамках широкого понимания преступлений против здоровья различают преступления против собственно здоровья и преступления, ставящие в опасность жизнь и здоровье потерпевшего; их составы сконструированы как формальные.

Наиболее опасным преступлением против здоровья человека является умышленное причинение ему тяжкого вреда (ст. 111 УК РФ). Речь идет о совершении деяния, опасного для жизни человека, или повлекшего за собой потерю зрения, речи, слуха либо какого-либо органа или утрату органом его функций, прерывание беременности, психическое расстройство, заболевание наркоманией либо токсикоманией, или выразившегося в неизгладимом обезображении лица, или вызвавшего значительную стойкую утрату общей трудоспособности не менее чем на одну треть или заведомо для виновного полную утрату профессиональной трудоспособности. В большинстве случаев тяжкий вред здоровью определяют по признаку опасности деяния для жизни человека. Предотвращение смертельного исхода в результате оказания медицинской помощи, а также последующее улучшение общего состояния человека либо его органов (например, улучшение зрения либо слуха) не изменяют оценку вреда здоровью как опасного для жизни.

Острые дискуссии вызывает квалификация тяжкого вреда по признаку обезображивания лица. Как отмечал А. Лохвицкий, «произведение неизгладимого на лице обезображения из всех повреждений самое неопределенное».[300] Это особенно актуально в настоящее время, когда значительные достижения в области пластической хирургии заставляют пересмотреть многие традиционные взгляды на данную проблему.

Под неизгладимым обезображиванием лица принято понимать такое обезображивание лица, которое не может быть исправлено обычными методами лечения. Если для устранения обезображивания требуется косметическая операция, повреждение считается неизгладимым. На наш взгляд, данное положение необходимо закрепить в диспозиции соответствующей статьи. Это позволит устранить разночтения в толковании понятия «неизгладимое обезображивание лица». Задача судебно-медицинских экспертов – установить характер повреждения и возможностью его устранения обычными методами лечения.

Правоприменители испытывают определенные трудности при квалификации тяжкого вреда по признаку неизгладимого обезображения, поскольку понятие «обезображение лица» является неопределенным и предполагает субъективную оценку повреждения. При этом учитываются целый ряд факторов: локализация повреждений, эстетические представления о внешности человека и т. д. Поэтому конкретизировать данный признак до уровня четкого определения вряд ли возможно. Однако, на наш взгляд, необходима выработка комплекса типичных признаков обезображивания лица с последующим закреплением в соответствующем законе.

Н. И. Загородников, например, считал, что удаление даже слепого глаза влечет за собой неизгладимое обезображение лица, а также связано с причинением потерпевшему огромного физического и морального ущерба.[301] Такого же мнения придерживается и Б. Сарыев, который также полагает, что обезображение лица относится к тяжким телесным повреждениям, если оно не устранимо с помощью обычных лечебных средств. Хирургическое же вмешательство не входит в понятие этих обычных средств.[302] На наш взгляд, это справедливо, тем более, что в последние годы возможности пластической хирургии достаточно широки.

При решении вопроса об обезображении лица необходимо исходить из общепринятых эстетических представлений о человеческом облике.

При отнесении неизгладимого обезображения лица к тяжкому вреду здоровью законодатель учитывал не только анатомические, но и эстетические моменты, ведь в результате данных повреждений потерпевший испытывает глубокие нравственные и психические страдания. Часто лицо теряет социальные связи, возникают проблемы в семье и т. п. Кроме того, ранение лица является чрезвычайно болезненным в силу близости тканей лица к головному мозгу. Оно может привести к вторичным заболеваниям – в частности, к заболеванию головного мозга либо параличу лицевых нервов.

М. Д. Шаргородский полагал, что при решении данного вопроса необходимо учитывать и некоторые индивидуальные особенности личности, например, пол, возраст, род занятий и т. д. По его мнению, шрам, обезобразивший лицо молоденькой балерины, несравним со шрамом на лице отставного боцмана.[303] Мы не можем согласиться с данной точкой зрения. На наш взгляд, суд должен руководствоваться общепризнанными представлениями о нормальном состоянии человеческого облика и квалифицировать обезображение лица вне зависимости от пола, возраста и профессии. Речь должна идти о наличии либо отсутствии обезображения лица, а не о степени обезображения.

Уголовная ответственность предусмотрена только за обезображение лица. Однако, как справедливо утверждает Ю. Юшков, не менее тяжкие душевные переживания у потерпевшего вызывает неизгладимое обезображение и других частей тела, в особенности шеи.[304] На наш взгляд, данная точка зрения заслуживает внимания.

При определении степени тяжести вреда здоровью используется такой критерий, как длительность расстройства здоровья. К вреду здоровью средней тяжести относятся последствия, повлекшие длительное расстройство здоровья, а к легкому вреду – кратковременное расстройство.

Мы не можем согласиться с точкой зрения М. И. Галюковой, которая считает, что выделять признак кратковременности и длительности расстройства здоровья как самостоятельный критерий нецелесообразно в силу того, что тяжесть вреда здоровью должна определяться характером течения патологического процесса с учетом индивидуальных особенностей организма.[305] Это, на наш взгляд, ведет к увеличению оценочных понятий, что в уголовном праве недопустимо. Индивидуальные особенности организма необходимо учитывать. Но в рамках существующих понятий. В настоящее время под длительным расстройством здоровья следует понимать непосредственно связанную с повреждением временную утрату трудоспособности свыше 21 дня, а под кратковременным расстройством здоровья – расстройство здоровья, непосредственно связанное с повреждением, продолжительностью не свыше 21 дня.

Некоторые авторы для определения степени тяжести вреда здоровью считают достаточным анатомо-патологический критерий. Утрату же трудоспособности предлагают считать не самостоятельным критерием, а лишь квалифицирующим обстоятельством.[306] Другие авторы предлагают вообще отказаться от «потери трудоспособности» как критерия классификации телесных повреждений ввиду трудностей, возникающих при определении процента потери трудоспособности.[307]

На наш взгляд, с этими положениями вряд ли можно согласиться, ведь не всегда анатомо-патологический критерий, который, безусловно, является определяющим, способен полностью отразить степень вреда, причиненного здоровью человека.

Утрата трудоспособности является одним из признаков причиненного здоровью вреда. Когда речь идет об утрате трудоспособности, имеется в виду общая, а не профессиональная трудоспособность. В то же время ч. 1 ст. 111 УК РФ упоминает и об утрате профессиональной трудоспособности, и это нисколько не противоречит конституционному принципу равенства граждан. Одно дело, когда палец сломали пианисту, а другое – неквалифицированному рабочему. Степень причиненных нравственных страданий совершенно различна. И я присоединяюсь к мнению авторов Курса уголовного права, которые утверждают, что для квалификации тяжких телесных повреждений имеет значение степень утраты профессиональной трудоспособности.[308] Но при этом существует определенная проблема при определении полной утраты профессиональной трудоспособности, поскольку данный признак не является ни телесным повреждением, ни заболеванием, ни патологическим состоянием.

Необходимо также выявлять не только вред, причиненный здоровью человека, но и вред нравственный, проявляющийся в психологической травме, возникшей в результате нарушения связей личности с обществом, потери социального статуса.

Большие нравственные страдания причиняет насильственное прерывание беременности. Данный признак тяжкого вреда впервые введен в УК РСФСР 1960 г. Прерывание беременности лишает женщину возможности быть матерью, а иногда влечет утрату способности к деторождению. Как отмечает П. А. Дубовец, данное преступление может представлять и опасность для жизни, так как иногда вызывает сильное кровотечение и создает опасность инифицирования и других осложнений, которые непосредственно угрожают жизни потерпевшей.[309]

В настоящее время в УК отсутствует уголовная ответственность за использование искусственных методов репродукции лицом без медицинского образования или надлежащей квалификации, несмотря на то, что в Основах законодательства РФ об охране здоровья граждан указывается, что факт незаконного проведения искусственного оплодотворения и имплантации эмбриона влечет за собой уголовную ответственность.

Следует отметить, что такие действия могут принести непоправимый вред здоровью человека и являются глубоко безнравственными. Не исключаются и случаи принудительного искусственного оплодотворения, но уголовная ответственность за данное деяние пока не установлена.

Принудительное искусственное оплодотворение посягает в первую очередь на достоинство и личную неприкосновенность женщины. И. И. Голубов и Е. В. Григорович отмечают, что рассматривая проблему общественной опасности возможных вредных последствий искусственного оплодотворения, нельзя обойти и вопрос об ответственности за виновное причинение вреда здоровью плода. Для этого, считают они, правосубъектность плода должна быть законодательно закреплена в Конституции РФ и в соответствующем Федеральном законе о репродукции. Ученые предлагают также установить уголовную ответственность за сам факт искусственного оплодотворения, проведенного без соответствующей лицензии или сертификата.[310] На наш взгляд, второе предложение излишне, так как искусственное оплодотворение относится к одному из видов медицинской деятельности, и наличия в УК РФ ст. 235, предусматривающей уголовную ответственность за незаконное занятие частной медицинской практикой, вполне достаточно.

Статья 116 УК РФ предусматривает уголовную ответственность за нанесение побоев или совершение иных насильственных действий, причинивших физическую боль, но не повлекших последствий, указанных в ст. 115 УК. Главным отличительным признаком данного преступления является причинение физической боли без причинения видимого вреда здоровью человека. Н. И. Загородников отмечал, что трудности в фиксации объективных признаков побоев вовсе не означают, что данное преступление лишено самостоятельности. Напротив, это характерный признак рассматриваемого преступления.[311] Общественная опасность данного деяния заключается в том, что в результате побоев нарушается право человека на телесную неприкосновенность – необходимое условие функционирования личности как биосоциального существа.

Медицинская наука определяет боль как тягостное субъективное ощущение, которое возникает под влиянием воздействия на организм сверхсильных или разрушительных раздражителей. Появление боли, как правило, сопровождается угнетением настроения, нередко чувством тревоги, страха.[312] Данная физическая боль вызвана не телесными повреждениями, а насильственными действиями, не нарушающими анатомической целостности тканей и функций органов человека. К ним относятся удары, щипки, дергание волос и т. п. К побоям относятся многократные удары, не причиняющие вышеуказанных последствий.

Хотя видимых повреждений побои не наносят, они представляют общественную опасность вследствие того, что причиняемая физическая боль нарушает нормальную деятельность организма, а болевой шок даже способен повлечь смерть. Как отмечает А. Ирасек, боль отягощает и разрушает человеческую жизнь, истощает человека душевно и физически, снижает физические способности и силу человека, изменяет и уничтожает его духовные качества и даже его моральный облик.[313] Зачастую преступный результат наступает не сразу после нанесения побоев, а спустя определенный промежуток времени. В этом также проявляется высокая степень общественной опасности данного деяния.

Кстати, в штате Арканзас (США) муж по закону может бить свою жену не более 1 раза в месяц, а в Лос-Анджелесе мужчине не разрешается бить свою жену ремнем шириной более 2 дюймов без согласия жены.[314]

Следует также отметить, что в ст. 115 («Умышленное причинение легкого вреда здоровью») и 116 УК («Побои») введен новый квалифицирующий признак – хулиганские побуждения, что сопряжено с изменениями в редакции ст. 213 («Хулиганство»). Теперь уголовно наказуемым хулиганством признаются действия, грубо нарушающие общественный порядок, выражающие явное неуважение к обществу, совершенные с применением оружия или предметов, используемых в качестве оружия. При таком подходе существование хулиганства как самостоятельного состава преступления теряет смысл. Создалась абсурдная ситуация, когда хулиган, действуя кулаками и не используя оружия или иных предметов, будет нести ответственность не за хулиганство, а за преступление против личности.

Статья 117 УК РФ предусматривает уголовную ответственность за истязание. В отличие от побоев, отличительной особенностью истязания является то, что действия повторяются многократно и глубоко травмируют здоровье человека. Действие может быть и одно (например, длительное лишение пищи), но оно всегда вызывает длящуюся боль. По мнению А. Д. Тартаковского, именно систематичность обусловливает аккумуляцию психических и физических страданий при истязании.[315] Общественная опасность истязания в том, что оно через физические или психические страдания способно причинить человеку значительный вред.

Однако уголовно-правовое понимание истязания не нужно смешивать с обыденным, согласно которому и сильные нравственные переживания, не связанные с насилием, могут входить в его содержание. Обычно потерпевшим выступает зависимое от преступника лицо, которое в силу этой зависимости не может уклониться от издевательств.

Отсутствует единый подход к определению физического и психического страдания, что нередко приводит к ошибкам в правоприменительной практике. Например, Р. Д. Шарапов полагает, что к физическим страданиям относятся в том числе и истощающие нервную систему человека психофизиологические нарушения, вызываемые многократным введением в организм различных психостимуляторов, галлюциногенов и т. п.[316] Физическое и психическое страдание могут иметь место при причинении любого вреда здоровью человека, но не всегда данные деяния будет квалифицироваться как истязание. И все же мы не можем согласится с В. Векленко и М. Галюковой, полагающими, что понятие «психическое страдание» не должно употребляться в уголовном праве.[317] Безусловно, степень физических и психических страданий – вопрос факта, и данные понятия в теории уголовного права являются оценочными, но для квалификации деяния как истязания они имеют определяющее значение, наряду с субъективной стороной преступления.

Большое значение при истязании имеет определение степени нравственных и физических страданий в зависимости от пола, возраста, образования, психического состояния потерпевшего. К сожалению, в правоприменительной практике это не всегда учитывается.

Так, болезнь или преклонный возраст всегда усиливают нравственные и физические страдания. Женщины, в силу своей чувствительности и эмоциональности, как правило, более восприимчивы к насилию, нежели мужчины. Умственно отсталые лица также более подвержены нравственным переживаниям, если предметом унижения является их психическое состояние. Известны случаи, когда такие лица даже совершали убийства лишь из-за того, что их назвали «дураками».

Как отмечает Т. Будякова, умственная отсталость в силу органической природы этого явления часто сопровождается нарушениями эмоционально-волевой сферы, и любое унижение у такого человека может вызвать истерические реакции.[318] Аналогичные проблемы возникают и при определении характера физических и нравственных страданий у психически больных лиц, оценку которых может дать только психиатр.

Много проблем возникает и при оценке нравственных и физических страданий у детей, психика которых значительно отличается от психики взрослых. Ну и, безусловно, необходимо учитывать конкретные обстоятельства применительно к определенным лицам.

Учет вышеуказанных обстоятельств позволит индивидуализировать наказание относительно принципов нравственности и справедливости.

Федеральным законом № 162-ФЗ от 8 декабря 2003 г. в УК РФ к ст. 117 УК РФ добавлено примечание, где дается определение пытки, что, безусловно, можно отметить как позитивный момент. Однако и в этом определении не раскрывается содержательная сторона понятия пытки, а лишь перечисляются цели, для достижения которых пытка применяется.

Так, под пыткой понимается причинение физических и нравственных страданий в целях понуждения к даче показаний или иным действиям, противоречащим воле человека, а также в целях наказания либо в иных целях. В русском же языке «пытка» – это физическое насилие, истязание, применяемое при допросе обвиняемого. Иначе – допрос с истязаниями, муками.[319]

Данное определение отличается и от понятия, предложенного Конвенцией ООН против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания, где пытка определена как любое действие, которым какому-либо лицу умышленно причиняется сильная боль или страдание, физическое или нравственное, чтобы получить от него или от третьего лица сведения или признания, наказать его за действие, которое совершило оно или третье лицо или в совершении которого оно подозревается, а также запугать или принудить его или третье лицо, или по любой причине, основанной на дискриминации любого характера, когда такая боль или страдание причиняются государственным должностным лицом или иным лицом, выступающим в официальном качестве, или по их подстрекательству, или с их ведома или молчаливого согласия.[320]

В качестве основного признака пытки законодатель признает субъективный фактор. В отличие от международного права, где пытка может быть применена только в целях понуждения к даче показаний или в целях наказания должностными и официальными лицами, в отечественном уголовном праве пытка может предусматривать и иные цели, которые может преследовать не только должностное лицо. При этом пытка представляет собой совокупность действий (бездействие), причиняющих конкретному человеку особо сильную боль и глубокие нравственные страдания.

Кроме того, одним из основных признаков пытки является причинение физических или нравственных страданий, но именно данный признак в судебно-следственной практике вызывает определенные затруднения, так как их установление происходит с учетом конкретных обстоятельств дела. Не разграничены понятия «нравственное страдание» в примечании к ст. 117 УК РФ и «психическое страдание» в диспозиции ч. 1 ст. 117 УК РФ.

Таким образом, понятие «пытка» нуждается в детальной разработке.

Для характеристики истязания по признаку систематичности необходимо установить временной промежуток между эпизодами нанесения побоев, причинения легкого вреда здоровью либо совершением иных насильственных действий, причиняющих потерпевшему физическую боль. По данному вопросу нет единой точки зрения, что порождает разногласия в теории уголовного права. Это вызывает необходимость дать законодательную трактовку систематичности применительно к ст. 117 УК РФ.

В настоящее время правоприменитель руководствуется постановлением Пленума Верховного Суда РСФСР от 25 сентября 1979 г. № 4 «О практике рассмотрения судами жалоб и дел о преступлениях, предусмотренных ст. 112, ч. 1 ст. 130 и ст. 131 УК РСФСР», где отмечается, что нанесение легкого вреда здоровью или побоев не может рассматриваться как истязание, если по одному или нескольким эпизодам обвинения, дающим основание для квалификации действий виновного как систематических, истек срок давности для привлечения к уголовной ответственности; под систематичностью же понимается совершение преступления не менее трех раз.[321]

Следовательно, если срок давности для привлечения к уголовной ответственности не истек, то три и более случаев нанесения легкого вреда здоровью или побоев подпадают под признаки истязания как деяния, совершавшиеся систематически. Если по поводу количества случаев нанесения побоев с Верховным Судом можно согласиться, то его позиция в отношении истечения сроков давности вызывает возражения. В результате подобного подхода лицо, нанесшее побои и снова совершившее аналогичные действия через значительный промежуток времени, не наказывается должным образом, что вряд ли нравственно оправданно, если речь идет об истязании.

Применительно к истязанию систематичность нанесения побоев означает не только многократность совершаемых насильственных действий, но и их взаимосвязь, внутреннее единство, образующие определенную линию поведения виновного в отношении одного и того же потерпевшего. Истязание причиняет жертве не только физическую боль, но и психические страдания. Именно поэтому данное деяние является глубоко безнравственным и влечет за собой достаточно суровое наказание.

Следует отметить, что из содержания ст. 117 УК РФ следует, что истязание может быть совершено не только путем нанесения побоев, но и путем совершения иных насильственных действий, содержание которых не раскрывается. Однако причинять физические и психические страдания можно и путем воздействия на внутренние органы человека различными лекарственными средствами, путем длительного лишения пищи и т. п. действиями, которые не являются насильственными. Поэтому, на наш взгляд, в целях единообразного применения уголовного закона необходимо включить в диспозицию ст. 117 УК РФ и иные, не связанные с насилием, способы систематического причинения физических страданий.

П. Н. Кабанов считает необходимым включить в диспозицию ст. 117 УК РФ такой признак субъективной стороны преступления, как цель причинения физических и психических страданий.[322] На наш взгляд, это необоснованно сузит рамки применения данной статьи: виновный может и не ставить перед собой названной цели, причиняя жертве физические или психические страдания.

Ряд преступлений против жизни и здоровья личности не всегда причиняют вред здоровью. В связи с этим возникают различные дискуссии об объекте посягательства. Так, в теории уголовного права существуют различные точки зрения на объект посягательства при угрозе убийством и причинением тяжкого вреда здоровью. Считается, что объектом здесь является право человека на жизнь и здоровье. Но так ли это?

Данный вопрос обоснованно поднимает Ф. Гребенкин.[323] Действительно, никакого вреда здоровью или жизни не причиняется. Общественно опасные последствия проявляются в нарушении нормального протекания психологических и психических процессов потерпевшего (чувство беспокойства, страх, стресс и т. д.). Потерпевший не опасается самих преступных угроз, а испытывает психическое насилие в результате получения реальной информации о возможности посягательства на его жизнь и здоровье со стороны угрожающего.

Наиболее предпочтительной, на наш взгляд, является точка зрения А. И. Бойцова, который под объектом преступления, предусмотренного ст. 119 УК РФ, понимает право любого человека на свободу от воздействия на его психику, т. е. право на психическую неприкосновенность.[324]

Психическое воздействие на человека может причинить вред здоровью, но это совсем не обязательно. К тому же под здоровьем понимается полное физическое и психическое благополучие организма человека.

Безусловно, психическое насилие должно реально восприниматься потерпевшим. Только тогда можно говорить о наличии в действиях лица состава данного преступления. Действия реальны и поэтому общественно опасны. На реальность угрозы указывают ее конкретная форма, характер и содержание, сопутствующая ей конкретная ситуация, способ осуществления и интенсивность выражения угрозы, предшествующие взаимоотношения виновного и потерпевшего, характеристика личности виновного и т. п.

Общественная опасность угрозы состоит в воздействии соответствующей угрозы на психику потерпевшего, в стремлении виновного заставить его изменить привычный для того образ жизни. В частности, еще Н. С. Таганцев писал, что «сущность угрозы заключается в воздействии на психическую деятельность угрожаемого».[325]

Исторический анализ свидетельствует о том, что вопросы уголовно-правовой охраны личности от угроз в силу их нематериализованного характера долгое время находились вне сферы действия уголовного закона. В источниках древнерусского права формируется понимание угрозы как формы обнаружения умысла. Впервые в Русской Правде выделяются две формы насилия: физическое и психическое. К XVII в. угроза приобрела статус самостоятельного преступления. При этом наказанию подлежала словесная угроза: «Повесить царя вместе со всеми его указами».[326] Угроза же, подкрепленная демонстрацией оружия, рассматривалась как покушение на убийство.

На наш взгляд, угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью является самостоятельным преступлением, а отнесение ее к обнаружению умысла противоречит общетеоретическим положениям учения о преступлении. Обнаружение умысла – это не чисто психический процесс, а деятельность, не посягающая на охраняемый уголовным законом объект. Угрозу же необходимо рассматривать как вид психического насилия.

Заражение венерической болезнью относится к группе преступлений, ставящих в опасное для жизни и здоровья состояние (ст. 122 УК РФ). Несмотря на то, что последние достижения медицины позволяют относительно быстро излечиться от венерических заболеваний, вред, причиняемый здоровью человека такими заболеваниями, очевиден. Они могут привести к бесплодию, импотенции у мужчин и иным физиологическим изменениям. Как справедливо отмечает Н. И. Загородников, даже в тех случаях, когда болезнь легко излечивается, кратковременное расстройство здоровья неизбежно, а в некоторых случаях, особенно при несвоевременном лечении, например, сифилис, может повлечь за собой тяжкое расстройство здоровья в виде психического заболевания, нарушения функций отдельных органов и т. п.[327] В. Г. Карпухин, в частности, писал, что венерические болезни могут привести к половому бессилию, бесплодию и другим поражениям внутренних органов, сопровождаясь также глубокими психическими переживаниями и моральными травмами.[328]

Данное преступление направлено не только против здоровья конкретного индивида, оно создает опасность заражения многих лиц, каждое из которых впоследствии станет источником инфекции для окружающих. Но главная причина выделения данного деяния в отдельный состав преступления, на наш взгляд, не в этом. Ведь существует и немало других инфекционных заболеваний, заражение которыми влечет за собой определенный вред здоровью (например, туберкулез).

Специфика данного преступления в том, что в обществе сформировалось негативное, брезгливое отношение к венерическим заболеваниям, поскольку они свидетельствуют о половой распущенности, игнорировании семейных ценностей и т. п. Поэтому, наряду с вредом здоровью, данное деяние причиняет и огромный моральный вред. Люди семейные пытаются скрыть факт заболевания даже от близких людей. Более того, это преступление посягает на основы нравственности в области половых отношений.

Как отмечает Б. Сарыев, именно высокая социальная порицаемость венерических заболеваний и вызванные этим трудности их выявления и излечения выделяют эти болезни среди иных инфекционных заболеваний, обусловливая специальные уголовно-правовые меры борьбы с заражением ими.[329]

Всего известно восемнадцать болезней, передающихся половым путем, причем многие из них стали выявляться лишь в последние 15–20 лет, поскольку ранее у врачей не было диагностической базы, позволяющей выявлять и идентифицировать отдельные виды вирусов или бактерий. Подавляющее большинство возбудителей болезней существовало всегда, но иммунитет у людей был сильнее, и диагнозы не ставились, а их возбудители не были известны вообще или считались условно патогенной флорой, с которой организм справлялся собственными силами.

Вид венерической болезни, несмотря на различный характер заболеваний, продолжительность лечения, способ заражения и т. п., на квалификацию данного преступления не влияет. Однако, безусловно, при определении меры наказания, эти факторы должны учитываться в полном объеме. Такого мнения придерживаются и ряд отечественных ученых.[330] Безусловно, например, бытовой способ заражения должен предусматривать более мягкие санкции, нежели половой способ. И это связано, в первую очередь, с вопросами нравственности. Кроме того, бытовым способ заразить можно и путем бездействия.

Уголовная ответственность за распространение венерических заболеваний, безусловно, имеет определенное превентивное значение, которое, однако, в настоящее время фактически сведено к нулю. Это связано с появившейся возможностью анонимного лечения. В этих условиях выявление больных становится практически невозможным, а кроме того, оказывается трудно установить причинную связь между действиями виновного и наступившими последствиями.

Так, в Чувашской республике за период с 2001 по 2005 г. лишь один человек (в 2003 г.) привлечен к уголовной ответственности по ч. 1 ст. 122 УК РФ.[331]

На наш взгляд, необходимо установить жесткий контроль за лицами, являющимися источниками инфекции, ведь они опасны для окружающих. Необходимо установить уголовную ответственность как за уклонение от лечения венерической болезни, так и за поставление в опасность заражения венерической болезнью. В общей системе мер профилактики наличие формального состава будет иметь большое значение. В частности, уклонение от лечения венерической болезни является одной из форм распространения венерических заболеваний, что в итоге создает угрозу для здоровья многих людей.

Субъективная сторона преступления характеризуется не только умыслом, но и неосторожностью в форме преступного легкомыслия. Небрежность в данном случае исключается, так как лицо должно знать о наличии у него венерической болезни. Естественно, уголовная ответственность не может наступить в тех случаях, когда лицо достоверно не знало о наличии у него венерического заболевания, даже если и предполагало. Факт заболевания должен быть установлен медицинским заключением. При этом для привлечения к уголовной ответственности не имеет значения, предупреждалось ли лицо об уголовной ответственности за распространение венерических заболеваний.

Безусловно, одними репрессиями рассматриваемую проблему не решить. Приоритетным должно быть нравственное воспитание, культура половых отношений, но, однако, и недооценивать уголовно-правовые методы борьбы с этим явлением нельзя, учитывая тот вред, который наносят здоровью человека венерические заболевания.

Как указывает Ю. Д. Блувштейн, преступление, как и любой вид сознательной деятельности, нельзя изучать в отрыве от субъекта преступления.[332] Подавляющее большинство осужденных за совершение рассматриваемого деяния отрицательно характеризуется как в быту, так и по месту работы, злоупотребляют спиртными напитками и имеют беспорядочные половые связи со случайными знакомыми. Именно отсутствие нравственных устоев, культуры межличностных отношений и является главной причиной данной категории преступлений. И, как уже отмечалось, наряду с усилением мер уголовной репрессии, необходимо улучшить воспитательную и санитарно-просветительскую работу среди населения, особенно в среде молодежи.

Еще бо́льшую общественную опасность представляет преступление, предусмотренное ст. 122 УК РФ – заведомое поставление другого лица в опасность заражения ВИЧ-инфекцией или его заражение. Опасность заключается в том, что ВИЧ-инфекция является неизлечимым заболеванием и в конечном итоге приводит к летальному исходу. Названное преступление создает угрозу личной, общественной и даже государственной безопасности, ведь заболевание может привести к тяжелым социально-демографическим последствиям. Кроме того, известие об обнаружении ВИЧ-инфекции наносит тяжелую нравственную травму не только больному, но и его близким и родственникам.

В связи с этим непонятна новелла законодателя, согласно которой лицо, совершившее данное деяние, освобождается от уголовной ответственности в случае, если другое лицо, поставленное в опасность заражения либо зараженное ВИЧ-инфекцией, было своевременно предупреждено о наличии данной болезни у этого лица и добровольно согласилось совершить действия, создавшие опасность заражения. Безусловно, нельзя ставить болезнь в вину, равно как нельзя делать из ВИЧ-инфицированных изгоев. Это безнравственно. Но подвергать опасности жизнь других людей также безнравственно. Учитывая специфику данного заболевания, речь идет о здоровье не только конкретного человека, но человеческого сообщества в целом.

Кроме того, при нынешнем состоянии медицинской науки заражение ВИЧ-инфекцией неизбежно приводит к летальному исходу, т. е. данное деяние посягает не только на здоровье человека, но и на его жизнь. Развитие ВИЧ-инфекции проходит несколько стадий: инкубации; первичных проявлений; субклиническую и стадию вторичных заболеваний.[333] Но любая стадия развития данного заболевания признается заражением и, в конечном итоге, как правило, приводит к смерти.

В связи с этим следует обратить внимание на довольно мягкое наказание, предусмотренное за заражение ВИЧ-инфекцией, совершенное лицом, знавшим о наличии у него этой болезни, – до 5 лет лишения свободы (ч. 2 ст. 122 УК РФ). Как отмечает П. Н. Панченко, по своей сути данное деяние сопоставимо с покушением на убийство, соединенным с особой жестокостью и совершенным общеопасным способом.[334]

Несмотря на то, что заражение венерической болезнью не представляет опасности для жизни другого лица и является преступлением меньшей тяжести, согласия потерпевшего в качестве основания освобождения от уголовной ответственности законодатель в этом случае не предусматривает, что абсолютно нелогично и непоследовательно.

Так, Пленум Верховного Суда СССР указывал, что согласие потерпевшего на заражение его венерической болезнью не влияет на решение вопроса об уголовной ответственности виновного.[335] Если законодатель признает согласие лица на поставление его в опасность причинения ему вреда обстоятельством, исключающим преступность деяния, то, на наш взгляд, подобного рода примечание необходимо включить и в ст. 121 УК РФ.

Впервые за многие годы в тексте закона закреплено такое обстоятельство, как добровольное согласие лица на поставление его в опасность причинения ему вреда или на причинение вреда. Это лишь второй подобный случай в истории российского уголовного права. Впервые данное обстоятельство, как указывалось ранее, было закреплено в примечании к ст. 143 УК РСФСР 1922 г., согласно которому «убийство, совершенное по настоянию убитого из чувства сострадания», не каралось.[336]

Наличие данного обстоятельства применительно к ст. 122 УК РФ фактически означает закрепление «согласия лица на причинение ему вреда» как обстоятельства, исключающего преступность деяния. Сказанное свидетельствует о признании роли волеизъявления лица, ставящего свои блага в опасность их нарушения. Это обстоятельство должно активизировать дальнейшее изучение юридического значения такого института уголовного права, как согласие лица на причинение ему вреда.

Речь здесь должна идти не об освобождении от уголовной ответственности, на что верно указывает В. В. Панкратов[337], а об обстоятельстве, исключающем преступность деяния, поскольку в данном случае согласие лица выражено до совершения деяния и о преступлении речи идти не может. Освобождается же от уголовной ответственности лицо, уже совершившее преступление.

На это следует обратить особое внимание, так как, например, В. И. Колосова и Е. О. Маляева полагают, что согласие должно быть дано до или во время совершения действий, внешне подпадающих под уголовно-правовые нормы[338], с чем мы не можем согласиться. Как справедливо отмечал еще С. В. Познышев, согласие должно быть именно до совершения деяния; важен момент, в который субъект определялся к своему деянию: сознавал ли он ненасильственность своих действий, их соответствие воле другого лица.[339] В современной уголовно-правовой науке данная точка зрения поддержана В. И. Михайловым.[340]

Непонятно также, чем руководствовался законодатель, дифференцируя освобождение от уголовной ответственности по данному основанию в зависимости от количества лиц, ставящих себя в опасность заражения, ведь по действующему законодательству лицо не освобождается от уголовной ответственности за совершение данного деяния в отношении двух или более лиц.

Необходимо действие примечания распространить и на ч. 3 ст. 122 УК РФ, а такой квалифицирующий признак, как «в отношении заведомо несовершеннолетнего» вынести в отдельную часть статьи. Распространять действие примечания на согласие несовершеннолетнего недопустимо, потому что ребенок не всегда в состоянии адекватно оценивать действительность и верно расставлять приоритеты. Данный вопрос УК РФ оставляет без внимания, что вызывает споры в теории и правоприменительной практике.

Например, Э. Сидоренко полагает, что действительным в ст. 122 УК РФ должно признаваться волеизъявление лица, достигшего возраста 16 лет,[341] с чем мы не можем согласиться. Полная дееспособность лица наступает в 18 лет, и именно с этим возрастом необходимо связывать признание волеизъявления лица.

Обратим внимание и на то, что ст. 122 УК РФ практически не работает ввиду отсутствия четких научно обоснованных рекомендаций по ее применению. Так, в 1997 г. зарегистрировано 12 преступлений, предусмотренных ст. 122 УК РФ, в 1998 г. – 25, в 1999 г. – 34, в 2000 г. – 33, в 2001 г. – 73, в 2002 г. – 87, в 2003 г. – 101, в 2004 г. – 82, в 2005 г. – 94, в 2006 г. – 80, в 2007 г. – 99. И это на фоне того, что число ВИЧ-инфицированных постоянно растет. По темпам распространения ВИЧ-инфекции Россия вышла на первое место в мире.

На это обоснованно указывает Э. Сидоренко, предлагая следующее:

1) определить круг деяний, образующих поставление в опасность заражения ВИЧ-инфекцией;

2) установить момент заражения;

3) выявить значимость способа инифицирования при правовой оценке деяния;

4) определить понятие и правовые признаки согласия потерпевшего на заражение ВИЧ-инфекцией.[342]

Безусловно, данные рекомендации заслуживают внимания, так как отсутствие действенного механизма привлечения к уголовной ответственности лиц, совершивших данное преступление, не соответствует принципу неотвратимости наказания.

Следует обратить внимание и на следующий пробел в уголовном законодательстве. В ст. 16 Федерального закона от 24 мая 2001 г. «О предупреждении распространения туберкулеза в Российской Федерации» указывается на то, что нарушение законодательства РФ в области предупреждения распространения туберкулеза влечет за собой уголовную ответственность.[343]

Однако анализ отечественного законодательства свидетельствует о том, что за данное нарушение не предусмотрена не только уголовная, но даже административная или гражданско-правовая ответственность. И это на фоне того, что туберкулез неуклонно распространяется, в первую очередь в силу того, что больные нередко уклоняются от лечения и полностью игнорируют элементарные правила гигиены, становясь источником инфекции. А ведь последствия данного заболевания чрезвычайно серьезные, включая и летальный исход.

Поэтому вполне обоснованным представляется предложение А. В. Денисовой и В. П. Малкова о дополнении главы 16 УК РФ статьей 122 «Заражение туберкулезом», предусматривающей уголовную ответственность за данное деяние, если лицо знало о наличии у него такой болезни.[344] На наш взгляд, это будет полностью соответствовать нормам нравственности, ведь в обществе сложилось достаточно негативное отношение к данному заболеванию, которое ассоциируется с неблагополучными социально-экономическими условиями быта лиц, ведущими паразитический образ жизни (алкоголиками, наркоманами, бомжами, попрошайками и т. п.).

В силу своей тесной взаимосвязи с нормами нравственности особое место в рассматриваемой группе преступлений занимает незаконное производство аборта (ст. 123 УК РФ). Проблема производства абортов является крайне дискуссионной, поскольку включает в себя не только правовые, но и медицинские, социальные, религиозные и нравственные аспекты.

Увеличение количества абортов при постоянном снижении рождаемости и ухудшении демографической ситуации в целом по России заставляет по-новому посмотреть на нее. В России производится более 3,5 млн абортов в год, а число абортов на 1000 женщин детородного возраста составляет 83.[345] По данному показателю Россия занимает одно из ведущих мест в мире, уступая лишь Румынии. Подлинным социальным злом являются последствия аборта для женщины, особенно если абортом закончилась первая беременность.

По данным Госкомстата РФ в 2002 г. в России было произведено 1944,5 тыс. абортов. В 1992 г. их количество составляло 3436,7 тыс., а в 1997 г. – 2498,7 тыс. В целом за период с 1990 по 1998 г. общее число зарегистрированных абортов снизилось на 43 %, а в расчете на 1000 женщин в возрасте 15–49 лет – на 47 %, или почти вдвое.[346] Это свидетельствует об устойчивой тенденции к снижению числа абортов, имеющей место и в настоящее время. Так, например, в 2004 г. количество абортов снизилось до 1797,6 тыс.[347] Тем не менее ситуация остается достаточно серьезной.

Правовая легализация абортов основывается на ч. 2 ст. 17 Конституции РФ, согласно которой «основные права и свободы человека неотчуждаемы и принадлежат каждому от рождения».[348] В ст. 36 Основ законодательства РФ об охране здоровья граждан закреплено, что «каждая женщина имеет право самостоятельно решать вопрос о материнстве». Это означает, что женщина сама вправе решать вопрос об искусственном прерывании нежелательной для нее беременности. Э. Ю. Латыпова приводит пример, когда в Казани женщина пришла делать свой тридцатый аборт.[349] Однако право женщины распоряжаться своим здоровьем и планировать семью вступает в противоречие с интересами государства, общества и с правами самого зачатого ребенка.

В связи с этим проблема производства абортов и установления за него уголовной ответственности и в настоящее время остается актуальной. Этой проблеме посвящены труды многих ученых и практиков – юристов, медиков, философов, а также религиозных и общественных деятелей.

Отношение общества и государства к аборту менялось в различные периоды их исторического развития в зависимости от экономических, политических и социальных условий жизни. Следует подчеркнуть, что проблема аборта связана не только с его негативными последствиями для здоровья женщины, но и с нравственным моментом, ведь при производстве аборта на поздних сроках беременности ребенок нередко жизнеспособен. Как указывалось ранее, новый человеческий организм нельзя считать частью тела матери, поскольку сердце плода начинает биться уже через 18 дней после зачатия, а через 21 день начинает работать его собственная система кровообращения.

В древности производство аборта фактически было ненаказуемо. Например, в законодательстве Хамураппи вообще отсутствует упоминание об аборте. Не упоминается аборт также в законодательстве древних евреев. Он широко применяется у эскимосов, среди туземцев Австралии, Таити, Новой Зеландии, Новой Каледонии. Однако так было не везде. В Индии, например, по законам Ману, за аборт устанавливалось тяжелое наказание, а у инков в Перу – смертная казнь.[350] В Древнем Риме согласно Закону XII таблиц ребенок, родившийся после смерти отца-наследодателя, считался наследником и потому мог быть упомянут в завещании. Таким образом, признавалось право ребенка до его рождения.

В дореволюционной России аборты находились под запретом. Это соответствовало позиции христианских конфессий, считающих аборт убийством.[351]

Церковь всегда рассматривала аборт как тяжкий грех.[352] Впервые наказание (смертная казнь) за искусственное прерывание беременности была установлено в 1649 г. Алексеем Михайловичем Романовым. Впоследствии наказание было смягчено и предусматривало тюремное заключение или ссылку в Сибирь на поселение или каторжные работы. В Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. аборт рассматривался в главе о смертоубийстве и влек от 4 до 6 лет заключения. Ответственности подлежали даже сами женщины, сделавшие себе аборт.

Еще Н. С. Таганцев предлагал криминализировать аборт и установить за него достаточно суровую ответственность. И сейчас существует мнение, согласно которому необходимо ввести уголовную ответственность женщин за искусственное прерывание беременности при сроке свыше 22 недель.[353] На наш взгляд, это противоречит как основным положениям Конституции РФ, так и нормам нравственности.

В советском государстве отношение к данному вопросу изменилось. Совместным постановлением Наркомздрава РСФСР и Наркомюста РСФСР «Об искусственном прерывании беременности» от 18 ноября 1920 г. аборт был легализован. Впоследствии постановлением ЦИК и СНК СССР «О запрещении абортов» от 27 июня 1936 г. на производство абортов был установлен запрет, который просуществовал вплоть до принятия 23 ноября 1955 г. Указа Президиума Верховного Совета СССР «Об отмене запрещения абортов».

В России правовое регулирование искусственного прерывания беременности осуществляется на основании Основ законодательства РФ об охране здоровья граждан[354] и ряда подзаконных актов, в том числе постановления Правительства РФ от 11 августа 2003 г. № 485 «О перечне социальных показаний для искусственного прерывания беременности»[355] и Приказа Министерства здравоохранения РФ от 28 декабря 1993 г. № 302 «Об утверждении перечня медицинских показаний для искусственного прерывания беременности».

В соответствии со ст. 36 Основ «незаконное проведение искусственного прерывания беременности влечет за собой уголовную ответственность, установленную законодательством РФ». Несмотря на то, что женщины имеют право на искусственное прерывание беременности, нередко они прибегают к криминальному аборту, причем иногда обращаются к лицам, не имеющим ни медицинского образования, ни знаний и условий для производства такого рода операций.

Часть 1 ст. 123 УК РФ предусматривает наказание за незаконное производство аборта лицом, не имеющим высшего медицинского образования соответствующего профиля, в виде штрафа в размере до 80 000 рублей или в размере зарплаты или иного дохода осужденного за период до 6 месяцев, либо обязательных работ на срок от 100 до 240 часов, либо исправительных работ на срок от 1 года до 2 лет. Если данное деяние повлекло по неосторожности смерть потерпевшей либо причинение тяжкого вреда здоровью (ч. 3 ст. 123), то оно наказывается лишением свободы на срок до 5 лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до 3 лет или без такового.

Объектом данного преступления является здоровье беременной женщины. Вне зависимости от сроков беременности аборт всегда нарушает нормальную жизнедеятельность организма и нередко приводит к неблагоприятным последствиям – эмоциональному стрессу, понижению способности к зачатию, выкидышам и т. п. Как справедливо отмечает М. Г. Сердюков, опасность заключается в ранении во время аборта влагалища, матки и других важных органов[356].

В случае же производства незаконного аборта опасность здоровью потерпевшей значительно повышается, порою представляя угрозу и для ее жизни. Риск заключается и в том, что в организм женщины может быть занесена инфекция, способная привести к различного рода осложнениям: заражению крови, воспалению брюшины, тромбоэмболии биолоплодных вод, перфорации матки, перитониту, неврозу, аномалиям психики и т. д. Даже если все закончится удачно, в дальнейшем сделанный аборт может привести к бесплодию.

Проблема аборта – это не только негативные последствия для женщины. В медицинской практике нередки случаи, когда аборт проводится на поздних сроках, когда ребенок уже жизнеспособен. Ребенок уже чувствует, слышит. Это проблема нравственного характера. Количество абортов на поздних сроках беременности составляет около 3 % от общего числа абортов, производимых в России.

Объективная сторона незаконного аборта выражается в совершении активных действий, направленных на искусственное прерывание беременности, вопреки установленным действующим законодательством правилам. Способы производства аборта различны: механические, химические, термические, а также комбинированные. От способа производства аборта зависит степень опасности, которой подвергается женщина. Однако аборт всегда в большей или меньшей степени представляет опасность для жизни и здоровья женщины и может привести к различным указанным выше осложнениям.

Производство аборта признается правомерным при наличии следующих обстоятельств: соответствующий срок беременности; наличие социальных или медицинских показаний; соблюдение порядка разрешения и проведения операции; проведение операции лицом, имеющим высшее медицинское образование соответствующего профиля.

Аборт производится в случаях, когда беременность не превышает 12 недель, по социальным показаниям – при сроке беременности до 22 недель, а при наличии медицинских показаний и согласия женщины – независимо от срока беременности. В этом случае законодатель исходит из того, что продолжение беременности и роды угрожают жизни женщины и могут нанести ущерб ее здоровью. В Северной Ирландии, например, аборт разрешен лишь в целях спасения жизни женщины, в ситуации крайней необходимости.[357]

Как правило, к криминальному аборту прибегают в случаях, когда в медицинских учреждениях отказывают в производстве аборта в связи с поздними сроками беременности либо с наличием медицинских противопоказаний.

Приговором Московского районного народного суда г. Чебоксары Чувашской АССР от 31 октября 1977 г. за незаконное производство аборта осуждена Тычинина Г. Установлено, что потерпевшая Иванова Г. обратилась к Тычининой Г. с просьбой о производстве аборта в силу того, что в медицинском учреждении ей отказали из-за больших сроков беременности, а Николаев М., с которым она дружила, настаивал на производстве аборта.[358]

Перечень медицинских показаний для прерывания беременности утвержден Приказом Министерства здравоохранения РФ от 28 декабря 1993 г. № 303 «Об утверждении перечня медицинских показаний для искусственного прерывания беременности». К ним, например, относятся туберкулез в активной форме, сифилис, сахарный диабет в тяжелой форме, алкогольные психозы и т. д.

Перечень социальных показаний значительно сокращен постановлением Правительства РФ от 11 августа 2003 г. № 485. В настоящее время к ним относятся: наличие решения суда о лишении или об ограничении в родительских правах, беременность в результате изнасилования, пребывание женщины в местах лишения свободы и наличие инвалидности I–II группы у мужа или его смерть во время беременности. Вопрос о прерывании беременности по социальным показаниям решается в амбулаторно-поликлиническом или стационарном учреждении комиссией в составе врача-гинеколога, руководителя учреждения и юриста по письменному заявлению женщины.

Сокращение перечня социальных показаний – это мера, которая направлена на улучшение демографической ситуации в стране и повышение рождаемости, а не на ограничение права женщины самостоятельно решать вопрос о материнстве, ведь сужение перечня социальных показаний автоматически не ликвидирует наличие тех жизненных обстоятельств, которые вынуждают женщину принять решение об аборте.

В 1998 г. в Государственной Думе РФ обсуждался проект Закона «О правовых основах биоэтики и гарантиях ее обеспечения», где предлагалось запретить аборты по социальным показателям. Однако Закон не был принят с учетом, видимо, печального опыта нашей страны, когда запрет на аборты привел к росту криминальных абортов и материнской смертности.

В обществе распространено мнение, что аборт – это обычная медицинская процедура, отрицательной стороной которой может быть лишь вред здоровью женщине. В то же время жизнь плода остается вне внимания законодателей, что вряд ли справедливо. Если же говорить об искусственном прерывании беременности по медицинским показаниям, то здесь возрастает значение нравственного аспекта. Как справедливо отмечает А. П. Зильбер, аборт по медицинским показаниям создает этические сложности, так как приходится прекращать одну жизнь из опасения повредить другой.[359]

Свобода выбора, предоставленная законом женщине в данном вопросе, противоречит и общеправовым, и конституционным, и нравственным принципам. Ведь используя собственное право на аборт, женщина уничтожает жизнеспособный плод. В статье же 17 Конституции РФ провозглашено, что осуществление прав и свобод человека и гражданина не должно нарушать права и свободы других лиц. Отношение к аборту как обычному средству контрацепции и нежелание признавать эмбрион субъектом права не позволяют существенно снизить количество абортов.

Аборт производится в рамках программ обязательного медицинского страхования в учреждениях, получивших лицензию на указанный вид деятельности. Такими учреждениями являются родильные дома и больницы, имеющие в своем составе гинекологическое или общехирургическое отделения. В сельской местности аборт может производиться в районных медицинских центрах, районных участковых больницах, располагающих соответствующими условиями и специалистами, причем список таких медицинских учреждений устанавливается решением областного (республиканского) отдела здравоохранения. Аборт, произведенный вне стационарных условий, когда невозможно обеспечить все правила асептики и антисептики, причиняет большой вред здоровью и может повлечь самые тяжкие последствия.

Так, приговором Московского райнарсуда г. Чебоксары Чувашской АССР от 4 октября 1976 г. была осуждена Антонова 3. Е., которая, не имея высшего медицинского образования, путем введения в полость матки Матвеевой А. И. мыльного раствора с водой произвела незаконное производство аборта. После этого Матвеева А. И. была доставлена в гинекологическое отделение, где произошел выкидыш плода. В результате криминального аборта у Матвеевой А. И. развилось септическое состояние, опасное для жизни. Лишь своевременно оказанная медицинская помощь позволила сохранить жизнь потерпевшей.[360]

Преступление считается оконченным с момента изгнания плода человека из утробы матери. Хотя данная точка зрения является в судебной практике общепризнанной, она не получила однозначной оценки в теории уголовного права. Так, Г. А. Мендельсон указывал, что данное преступление «должно считаться оконченным не только тогда, когда в результате действий виновного уже последовало прерывание беременности и изгнание плода. Поскольку объектом незаконного производства аборта является здоровье женщины, следует прийти к выводу, что незаконный аборт будет оконченным преступлением и в том случае, когда виновному почему-то не удалось добиться плодоизгнания в результате примененных им с этой целью мер и средств…»[361].

Субъективная сторона преступления, предусмотренного ст. 123 УК РФ, характеризуется прямым умыслом, т. е. виновный осознает факт незаконного производства аборта и желает этого, при этом предвидя возможность наступления вреда здоровью потерпевшей. Мотивы и цели данного преступления могут быть самыми разнообразными, но чаще всего незаконный аборт совершается из корыстных соображений, за вознаграждение.

Субъектом незаконного производства аборта является лицо, достигшее 16-летнего возраста и не имеющее высшего медицинского образования соответствующего профиля. Такими лицами могут быть как врачи, так и лица, вовсе не имеющие медицинского образования (знахари и т. п.).

Возникает вопрос, какова должна быть ответственность врача-гинеколога, осуществляющего операцию по прерыванию беременности при отсутствии медицинских и социальных показаний либо вне стационарных условий? В ст. 123 УК РФ в качестве незаконного рассматривается аборт, произведенный лишь лицом, не имеющим высшего медицинского образования соответствующего профиля. Таким образом, врач-гинеколог не будет нести уголовной ответственности даже в случае игнорирования им элементарных правил проведения абортов. Ряд авторов предлагают исключить из УК РФ ст. 123, предусматривающую уголовную ответственность за незаконное производство аборта[362], что, на наш взгляд, является неприемлемым.

Подводя итог сказанному, отметим следующее. Если исходить из того, что сам факт незаконного производства аборта представляет угрозу для жизни и здоровья беременной женщины, то такое положение вещей представляется абсолютно нелогичным, и требует скорейшего законодательного разрешения. Даже в случаях проведения искусственного прерывания беременности при соблюдении всех требуемых условий результатом абортов нередко происходят осложнения. В связи с этим предлагается расширить круг субъектов, способных нести уголовную ответственность за незаконное производство аборта, включив в него и лиц, имеющих высшее медицинское образование соответствующего профиля.

Следует напомнить, что в уголовном законодательстве советского периода в ряде республик, в том числе и в РСФСР, была предусмотрена уголовная ответственность врачей-гинекологов за незаконное производство аборта, но она была мягче – лишение свободы на срок до 1 года, или исправительные работы на тот же срок, или лишение права заниматься врачебной деятельностью (ст. 116 УК РСФСР).[363]

Мы вынуждены были приводить примеры многолетней давности, поскольку в последнее десятилетие подобные преступления встречаются крайне редко. По данным Управления Судебного департамента при Верховном Суде РФ в Чувашской республике в 2001–2007 гг. лишь два лица были осуждены по ч. 1 ст. 123 УК РФ. Данная ситуация характерна для всей страны. Так, по данным Судебного департамента при Верховном Суде РФ в 2005 г. в России по ч. 1 ст. 123 УК РФ осуждено всего 11 человек, и 13 человек – по ч. 3 ст. 123 УК РФ. Всего же в России в 1997 г. зарегистрировано 126 подобных преступлений, в 1998 г. – 107, в 1999 г. – 110, в 2000 г. – 87, в 2001 г. – 87, в 2002 г. – 56, в 2003 г. – 63, в 2004 г. – 75, в 2005 г. – 55, в 2006 г. – 72, в 2007 г. – всего 40.[364] Но сказанное нисколько не принижает актуальности рассматриваемой проблемы.

Да, действительно, число криминальных абортов в последнее время снизилось. Это объясняется и новой экономической ситуацией, когда аборты на платной основе разрешены в установленном законом порядке. Свою роль играет и то, что общество стало более терпимо относиться к проводимым абортам. Но главное, на наш взгляд, другое. Данное преступление имеет высокую степень латентности. В России, особенно в Москве, в последние годы появились многочисленные объявления о производстве абортов нехирургическими методами (так называемые таблетированные аборты). Однако большинство этих методов не регламентированы Минздравом РФ, т. е. фактически незаконны. По информации главного гинеколога Комитета здравоохранения г. Москвы Коваленко число криминальных абортов, сделанных в нелегальных и полулегальных клиниках г. Москвы составляет около 40 %, в то время как по данным Минздрава России в 1992–2001 гг. доля криминальных абортов снизилась с 0,3 до 0,1 % в общей массе абортов.[365] Не случайно проблеме незаконного производства аборта в последние годы уделяется определенное внимание.[366]

На наш взгляд, расширение круга субъектов, способных нести уголовную ответственность за незаконное производство аборта, усилило бы борьбу с криминальными абортами и тем самым повысило превентивную роль уголовного закона, а кроме того – позволило бы сохранить жизнь и здоровье многим женщинам. Безусловно, лица, не имеющие специального медицинского образования, в полной мере не осознают опасности противопоказаний к плодоизгнанию и легкомысленно относятся к этой операции. Этим и определяется повышенная общественная опасность аборта, производимого лицом, не имеющим соответствующего медицинского образования. Врач-специалист же предпринимает все меры предосторожности для благоприятного исхода операции. Тем не менее он не может не понимать той опасности для жизни и здоровья женщины, которую несет операция по плодоизгнанию. И уж совершенно безнравственно врачу, призванному спасать жизнь людей, в результате своего легкомыслия ставить под угрозу жизнь женщины, нарушая установленные правила и процедуры. Другое дело, что уголовная ответственность врача-специалиста должна быть мягче.

Необходимо, на наш взгляд, установить уголовную ответственность и за понуждение женщины к производству аборта, ведь нередко инициаторами производства аборта являются не сами женщины, а родственники, супруги, любовники и т. п.

Смягчение политики государства в отношении незаконного производства аборта прослеживается не только в конструировании признаков объективной стороны рассматриваемого преступления, но и в санкциях, установленных за его совершение. Если УК РСФСР 1922 и 1926 гг. предусматривали наказание в виде лишения свободы, то УК РСФСР 1960 г. и УК РФ 1996 г. в качестве максимального наказания предусматривают исправительные работы на срок до 2 лет. На наш взгляд, это вряд ли справедливо, ведь в результате данных действий под угрозу ставится жизнь не только матери (если даже она сама выразила согласие на операцию), но и жизнеспособного плода.

В криминализации нуждается не только производство незаконного аборта врачом-специалистом, но и причинение тяжких последствий медицинским работником в результате недобросовестного отношения к своим профессиональным обязанностям. Нормам уголовного законодательства принадлежит особая роль в охране урегулированных медицинским законодательством правоотношений. Это связано с тем, что возникающие между медицинскими работниками и пациентами правоотношения по поводу оказания медицинских услуг связаны с наиболее ценными благами – правом человека на жизнь и здоровье. Уголовно-правовая охрана прав и свобод пациента представляет собой одну из самых актуальных проблем.

Часть 2 ст. 109 и ч. 2 ст. 118 УК РФ, предусматривающие уголовную ответственность за причинение, соответственно, смерти и тяжкого вреда здоровью вследствие ненадлежащего исполнения своих профессиональных обязанностей, не в полной мере обеспечивают охрану прав личности. Особого внимания заслуживает вопрос об ответственности врачебного персонала за ненадлежащее выполнение своих обязанностей и допущение ошибок. Например, больного лечили от простудного заболевания, в то время когда у него была бронхиальная астма. Назначенные в первом случае процедуры, безусловно, только усугубили его положение.

В действующем УК РФ отсутствует уголовная ответственность за совершение врачебных ошибок, в результате которых наступила смерть либо был причинен вред здоровью. На наш взгляд, это вряд ли справедливо, поскольку врач является специальным субъектом и несет особую ответственность за жизнь и здоровье больного вследствие имеющихся профессиональных навыков. Как верно отмечал М. Д. Шаргородский, деятельность врача, иногда формально, а иногда и фактически приходит в противоречие с положениями уголовного законодательства, нанося вред или угрожая тем интересам личности, которые охраняются уголовным законом.[367]

Из-за халатности врачей нередко гибнут люди. Официальной статистики о количестве медицинских ошибок не ведется, однако различные социологические опросы показывают, что оно достаточно велико. По разным данным несовпадение анатомического и клинического диагнозов происходит в 18–20 % случаев. Президент конгресса академии РАМН А. Чучалин отмечает, что уровень допускаемых в медицинской практике врачебных ошибок превышает 25 %.[368]

Заместитель министра здравоохранения и социального развития России В. Стародубов в декабре 2005 г. на проходившем в Москве симпозиуме Всемирного альянса за безопасность пациентов заявил, что журналисты раздувают проблему врачебных ошибок и тем самым подрывают авторитет медицинских работников. Но такая проблема существует, и о ней необходимо говорить предельно откровенно.

Введение уголовной ответственности за совершение указанных деяний позволило бы повысить превентивную роль уголовного законодательства. В Древнем Египте, например, лекарь за неудачное лечение мог наказываться даже смертью. В Палестине за увечье больного в результате неудачной операции врачу отрубали руку. В России предусматривалось наказание за вред здоровью, причиненный неправильным лечением. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. устанавливало ответственность врачей за ошибки, сделанные ими при осуществлении своих профессиональных обязанностей, если в результате по неосторожности наступала смерть. Наказанием служило церковное покаяние.[369]

Ответственность врачей за ошибки в разные исторические периоды была неодинаковой и зависела как от общественного мнения, религиозных и нравственных норм, так и от достижений медицинской науки. Уже в буржуазной Франции ответственность врача признавалась только за правонарушения умышленного характера. Да и не всегда личные качества того или иного врача могут повлиять на исход лечения, учитывая, что решение ряда вопросов практической медицины технически вообще невозможно.

Еще в 1935 г. Т. Д. Эпштейн отмечал, что в ошибках врача нет вины, если он «стоит на уровне современных научных и технических требований и что им честнейшим образом исчерпаны все средства исследования и помощи, диктуемые наукой в данной ситуации».[370]

Учитывая специфику врачебной деятельности, нельзя отразить все ее особенности в юридических формах, но это не должно служить основанием освобождения от уголовной ответственности. Введение специальной уголовной ответственности за явные и серьезные врачебные ошибки, повлекшие тяжкие последствия, при наличии между больным и врачом определенного контракта на медицинское обслуживание и наличия вины врача в форме неосторожности, просто необходимо, поскольку ни в одной сфере человеческой деятельности ошибки не влекут за собой столь тяжких негативных последствий, как в области практической медицины. Это вопрос не только медицинский, не только правовой, но и нравственный.

М. Д. Шаргородский справедливо отмечал, что человек должен отвечать, если взялся за деятельность, с последствиями которой справиться не в состоянии.

Наличие общих статей, предусматривающих уголовную ответственность за причинение смерти либо тяжкого вреда здоровью вследствие ненадлежащего исполнения своих обязанностей, как уже отмечалось выше, не отвечает реалиям современной жизни и сложившейся в последнее время негативной практике, когда врачи часто остаются безнаказанными в случае совершения ими данных деяний. Ведь не секрет, что нередко врачи формально подходят к диагностике, неправильно выбирают методы лечения, нарушают порядок проведения операции. Отсутствие знаний необходимого уровня при осуществлении профессиональных функций является нарушением правовой обязанности.

Более того, на наш взгляд, необходимо введение уголовной ответственности не только за причинение смерти и тяжкого вреда здоровью пациента при ненадлежащем исполнении медицинскими работниками своих профессиональных обязанностей, но и за совершение ими деяний, которые создают реальную опасность причинения данного вреда.

Как отмечает А. Г. Блинов, жизнь и здоровье человека являются естественными и неотъемлемыми правами, поэтому и посягательства на них должны признаваться преступными не только при фактическом наступлении негативных последствий, но и тогда, когда возникает конкретная опасность их причинения названным благам.[371] В российском уголовном законодательстве, начиная с Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г., традиционно предусматривалась ответственность за неоказание помощи больному, если такое деяние создавало угрозу причинения вреда его здоровью или жизни.[372]

Данные деяния не только причиняют вред больному, но и подрывают доверие к российскому здравоохранению. В соответствии со ст. 41 Конституции РФ и ст. 20 Основ законодательства РФ об охране здоровья каждый гражданин имеет право на охрану здоровья и медицинскую помощь. Пациент обладает правом на квалифицированную медицинскую помощь, а оказываемая медицинская помощь должна соответствовать передовому уровню медицинской науки и практики, если этот критерий применяется во всех случаях заболевания и по отношению к каждому больному. На это справедливо указывает М. Н. Малеина.[373] Таким образом, праву пациента на квалифицированную медицинскую помощь корреспондирует юридическая обязанность медицинских работников по ее оказанию.

При всем уважительном отношении к медицинским работникам и к их непростому труду нельзя отрицать необходимости ответственного и профессионального подхода с их стороны к исполнению своих профессиональных обязанностей и осознания огромной ответственности за судьбы людей. Это нравственный долг каждого медицинского работника.

Мы не можем согласиться с И. Ф. Огарковым, который считает, что следственные органы слишком доверчиво относятся к обвинениям, возбуждаемым против частных врачей.[374] Напротив, нередко врачи, нарушая элементарные правила, остаются безнаказанными, ссылаясь на отсутствие должных технических средств диагностирования заболеваний и т. п. На практике бывает достаточно сложно установить причинную связь между деянием медицинского работника и наступившими последствиями в силу существующих проблем в установлении правильного диагноза и назначении правильного лечения, невозможностью предвидения воздействия отдельных лекарственных препаратов на организм и т. п.

Кроме того, уголовно-правовая оценка общественно опасных деяний медицинских работников затруднена спецификой их профессиональной деятельности. Назначенные работниками правоохранительных органов экспертизы проводятся представителями органов здравоохранения, которые в силу ведомственной принадлежности не всегда объективны. Вследствие этого высока латентность совершаемых в данной сфере правонарушений. Как отмечает И. О. Никитина, эксперты нередко связывают наступившие последствия не с недобросовестным выполнением профессиональных обязанностей конкретным медицинским работником, а с естественными и непредсказуемыми осложнениями, вызванными особенностями человеческого организма.[375]

На наш взгляд, необходимо создание специализированного экспертного медицинского учреждения, неподведомственного Министерству здравоохранения РФ, что обеспечит объективность экспертных оценок и позволит выявить значительное количество соответствующих правонарушений.

Достижения современной медицинской науки, возрастание правовой и медицинской осведомленности населения обусловливают повышение требований, предъявляемых к профессиональным качествам работников медицинских учреждений.

Часть 1 ст. 124 УК РФ предусматривает уголовную ответственность за неоказание помощи больному без уважительных причин лицом, обязанным ее оказывать в соответствии с законом или со специальным правилом, если это повлекло по неосторожности причинение средней тяжести вреда здоровью больного. Часть 2 указанной статьи предусматривает ответственность за совершение данного деяния, если оно повлекло по неосторожности смерть больного либо причинение тяжкого вреда его здоровью.

Выделение в уголовном законодательстве данной нормы свидетельствует об особом подходе законодателя к охране прав личности и его стремлении обеспечить юридическую защиту прав пациента. Помимо причинения вреда здоровью человека субъект рассматриваемого преступления нарушает порядок осуществления медицинского обслуживания и предоставления медицинской помощи.

Неоказание помощи больному совершается медицинским работником путем бездействия, когда его вмешательство было необходимо. Чаще всего неоказание помощи больному проявляется в отказе гражданам в госпитализации, в неявке медицинского работника по вызову. Но нередки и случаи, когда ненадлежащее исполнение медицинским работником своих профессиональных обязанностей фактически свидетельствует о его нежелании оказать необходимую медицинскую помощь. Например, больной надлежащим образом не осмотрен, анамнез не собран и т. п.

Неоказание помощи больному является уголовно наказуемым деянием, причем врач обязан оказать первую медицинскую помощь, даже если он находится не при исполнении своих профессиональных обязанностей (дома после рабочего дня, в отпуске). Как справедливо отмечает В. И. Акопов, «врач, в том числе и находящийся на пенсии, обязан оказать первую медицинскую помощь в любом случае, даже если перед ним больной „не его профиля“, а затем организовать вызов соответствующего специалиста или доставить больного в специализированное медицинское учреждение».[376] Не признается уважительной причиной неоказания медицинской помощи отсутствие у больного полиса медицинского страхования.

Разумеется, речь идет о первой медицинской помощи в экстренной ситуации, а не о лечении, для которого требуется наличие соответствующего сертификата. Поэтому вызывает недоумение точка зрения В. Битеева, П. Мазина и Г. Пономарева, которые считают, что врачи, не имеющие сертификата на оказание необходимой медицинской помощи, не могут быть принуждены к медицинской помощи в данной ситуации, и ст. 124 УК РФ к ним неприменима.[377]

На наш взгляд, любой дипломированный специалист с медицинским образованием имеет не только моральную, но и правовую обязанность по оказанию первой медицинской помощи, так как обладает необходимыми базовыми познаниями в области медицины. Ссылка на отсутствие у него соответствующей лицензии неприменима. Речь, конечно же, не идет о младшем медицинском персонале, который не может выполнять функции, связанные с лечением человека, и, соответственно, не является специальным субъектом рассматриваемого состава преступления.

Вышеуказанные авторы отмечают также, что даже сертифицированный врач не может быть уголовно принужден к оказанию медицинской помощи, которую он может оказать в соответствии со своим профилем, вне рабочего времени. И отказать в медицинской помощи – его моральное право.[378] На наш взгляд, данная точка зрения не отвечает современным нравственным принципам и правилам врачебной этики. Оказание необходимой медицинской помощи – это священный долг врача и обязанность, вытекающая из его статуса и принесенной им клятвы. В этом случае врач действует в состоянии обоснованного риска.

В целях недопущения ошибок в правоприменении целесообразно закрепить признаки медицинской помощи, которая имеет наиболее важное значение с точки зрения сохранения жизни и здоровья человека и неоказание которой является преступлением.

В соответствии со ст. 124 УК РФ больным является не любое лицо, а лишь то лицо, которое нуждается в неотложной помощи в связи с несчастным случаем или внезапным заболеванием, опасным для жизни или здоровья. Это состояние должно заключать в себе угрозу его здоровью или жизни в виде конкретных последствий. Предотвращение же развития такой ситуации возможно лишь при вмешательстве специалиста. Я. Мыц, например, предлагает перечень конкретных признаков, при которых оказание медицинской помощи обязательно.[379] Данная точка зрения, на наш взгляд, заслуживает внимания.

Общественная опасность данного деяния обусловлена и тем, что оно грубо нарушает нравственные нормы. Врач по роду своей профессии обязан оказывать больному помощь. Вместо этого он обрекает его на тяжкие последствия. Ссылка медицинского работника на нерабочее время, нахождение на отдыхе и т. п. не должна исключать уголовной ответственности.

Глава 3. Нравственные основы норм уголовного права о преступлениях против свободы, чести и достоинства личности

§ 1. Нравственные основы норм уголовного права о преступлениях против свободы

Среди личных прав и свобод человека центральное место занимает право на свободу. Это конституционное право обеспечивается различными способами, в том числе и уголовно-правовыми.

Обеспечение защиты права человека на свободу и личную неприкосновенность, создание безопасных условий каждому гражданину для свободного перемещения и выбора места жительства приобрели в последние годы особую актуальность.

Группу преступлений против свободы составляют: похищение человека (ст. 126 УК), незаконное лишение свободы (ст. 127 УК), торговля людьми (ст. 127.1 УК), использование рабского труда (ст. 127.2 УК), незаконное помещение в психиатрический стационар (ст. 128 УК). Все они объединены в главе 17 вместе с преступлениями против чести и достоинства личности. Кроме того, ряд составов преступлений против свободы личности расположены в других разделах и главах Особенной части УК, где свобода и личная неприкосновенность выступают в качестве дополнительного объекта посягательства (ст. 206 УК – захват заложника; ст. 301 УК – незаконное задержание, заключение под стражу или содержание под стражей и т. д.).

Объектом нашего исследования являются только преступления, включенные в главу 17 «Преступления против свободы, чести и достоинства личности». Тем не менее отметим, что все преступления, посягающие на свободу личности, целесообразно было бы объединить в одну главу, учитывая приоритет основного конституционного права на свободу личности. В этой связи следует согласиться с Т. Нуркаевой, которая обоснованно полагает, что любое из этих преступлений посягает в первую очередь на гарантированную Конституцией РФ и нормами международного права личную неприкосновенность.[380]

Похищения человека известны каждой исторической эпохе, но отношение к данному деянию в зависимости от экономического развития, нравственных воззрений и правовой культуры общества менялось. В дореволюционном уголовном законодательстве России похищение человека относилось к числу наиболее опасных преступлений против личности.

Уже Русская Правда среди преступлений против семейного права и нравственности выделяла такое преступление, как похищение девиц.

В Судебниках 1497 г. и 1550 г. также говорилось о похищении людей – «головной татьбе холопа», а в качестве наказания за совершение данного преступления предусматривалась смертная казнь.[381]

Соборное уложение 1649 г. в качестве наказания за похищение женщин и младенцев также устанавливало смертную казнь, причем смертной казнью наказывались и люди, оказавшие содействие преступникам.

Воинские артикулы Петра I 1715 г. предусматривали смертную казнь уже за похищение человека.

Свод законов Российской империи 1832 г. отказался от применения смертной казни за похищение человека, но это свидетельствует не о снижении общественной опасности данного преступления, а о гуманизации наказания в целом. Тем не менее применяемое за данное деяние наказание – лишение всех прав состояния – было достаточно суровым. Для дворян оно означало лишение потомственного, личного права или сопряженных с ними прав; для духовенства – извержение из духовного сана. Лишение всех прав состояния сопровождалось лишением чинов, знаков отличия, чести и доброго имени.

В соответствии с Уложением 1845 г. все преступления против личной свободы делились на:

1) задержание и заключение (ст. 1540–1544 гл. 7 разд. X);

2) продажу в рабство и торговлю невольниками (ст. 1410–1411 гл. 1 разд. IX);

3) похищение женщин и детей (ст. 1407–1409 гл. I разд. IX; ст. 1529–1530 гл. 4 разд. X; ст. 1549, 1580–1582 гл. 1 разд. XI).[382]

Уголовное уложение 1903 г. объединило все преступления против личной свободы в одну главу (глава 26). При этом личная свобода понималась достаточно широко. К данной группе преступлений относились составы задержания и заключения потерпевшего (ст. 498–500), похищения людей (ребенка до 14 лет, несовершеннолетней от 14 до 16 лет, незамужней женщины с целью вступления с ней в брак (ст. 502–506)).[383]

УК РСФСР 1922 г. похищение человека относил к простому (ст. 159 УК) или квалифицированному незаконному лишению свободы (ст. 160 УК). УК РСФСР 1960 г. не предусматривал самостоятельную ответственность за похищение человека, выделяя лишь похищение ребенка и незаконное лишение свободы.

Изменения в политической, экономической и иных областях жизни в 80—90-е гг. XX в. актуализировали проблему похищения людей. Федеральным законом № 4901-1 от 29 апреля 1993 г. в УК РСФСР была введена норма, установившая уголовную ответственность за похищение человека. Данное деяние наказывалось лишением свободы на срок от 3 до 5 лет, при квалифицирующих обстоятельствах – от 5 до 10 лет лишения свободы, а при особо квалифицирующих – лишением свободы на срок от 10 до 15 лет. В настоящее время санкции за данное преступление значительно ужесточены. Так, похищение человека (ч. 1 ст. 126 УК РФ) наказывается лишением свободы на срок от 4 до 8 лет, а при особо квалифицирующих обстоятельствах (ч. 3 ст. 126 УК) – от 8 до 20 лет.

По смыслу ст. 126 УК РФ под похищением человека следует понимать умышленные действия, сопряженные с захватом человека и перемещением его с постоянного или временного местонахождения в другое место с последующим удержанием помимо его воли. Данное преступление ведет к «выпаданию» личности потерпевшего из обычной для нее среды, к изоляции от общества. Это отчуждение человека от привычной среды его обитания, от общества и всего внешнего мира.

На наш взгляд, целесообразно понятие «похищение человека» раскрыть в диспозиции ст. 126 УК. Это позволит избежать ошибок при квалификации деяния. Нельзя, например, квалифицировать по ст. 126 УК РФ завладение собственным ребенком вопреки воле другого родителя или иных лиц, у которых он находится на законном основании.

В последние годы похищение людей и захват заложников становятся распространенными преступлениями. Причем остроту этой проблемы ощущают не только республики Северо-Кавказского региона. Если в 1997 г. по стране зарегистрировано 1140 таких преступлений, то в 1998 г. – 1415, в 1999 г. – 1554, в 2000 г. – 1291, в 2001 г. – 1417, в 2002 г. – 1535, в 2003 г. – 1367, в 2004 г. – 1108, в 2005 г. – 1135, в 2006 г. – 994, в 2007 г. – 837.[384] Некоторое сокращение количества данных преступлений в последние два года обусловлено как активизацией деятельности правоохранительных органов, так и снижением уровня преступности в целом. Анализ практики свидетельствует о том, что реальные масштабы данного преступления значительно превосходят официально регистрируемые. Более того, в похищении людей принимают участие не только члены криминальных группировок, но и целые преступные сообщества, в состав которых входят государственные чиновники, военнослужащие и сотрудники правоохранительных органов.

Так, 15 марта 2007 г. по обвинению в организации международного преступного сообщества и в торговле людьми арестован подполковник российской армии Дмитрий Стрыканов. В ходе операции с поличным захвачены основные организаторы противоправной деятельности, установлено более 20 лиц, причастных к нелегальной миграции и торговле людьми. По данным следствия, в Архангельске, Вологде, Екатеринбурге, Ижевске, Калининграде, Омске, Уфе и Хабаровске действовали подставные фирмы, которые под видом трудоустройства за границей заключали фиктивные договоры с российскими гражданами. Это делалось для того, чтобы получить в свое распоряжение заграничные паспорта граждан. После получения соответствующих виз в подпольной лаборатории изменяли паспортные данные и вклеивали фотографии людей, которых переправляли в Западную Европу.[385]

Чаще всего при совершении подобных деяний преследуются именно корыстные интересы. Жертвами преступлений все чаще становятся дети, что создает повышенную напряженность, так как дети получают серьезную психическую травму и нуждаются в длительной реабилитации. Большие нравственные страдания испытывают при этом родители, родственники, друзья. По своей сути это глубоко безнравственное деяние. Последствия похищения человека и незаконного лишения свободы разрушительны не только для потерпевшего, но и для близких ему людей.

Общественная опасность похищения человека заключается и в том, что данное преступление часто служит поводом к совершению других, более тяжких, преступлений и наступлению необратимых последствий. Однако следует учесть, что если похищение человека было направлено не на удержание его в другом месте, а на совершение другого преступления, то состав похищения человека отсутствует.

Так, Президиум Верховного Суда РФ удовлетворил протест заместителя Председателя Верховного Суда РФ и отменил судебные решения в части осуждения виновных по ч. 3 ст. 126 УК РФ, прекратив в этой части дело Абдуллина за отсутствием состава преступления, в связи с тем, что действия осужденных были направлены не на удержание потерпевших в другом месте, а на их убийство.[386]

В судебно-следственной практике нередко возникает необходимость отграничить похищения человека от смежных деяний.

Скажем, вызывает трудности отграничение похищения человека от захвата заложника. Указание на объекты данных преступлений не позволяет провести разграничение данных составов. По объективной стороне они также практически совпадают, особенно когда речь идет о захвате заложника и похищении человека, совершенных из корыстных побуждений. Как верно отмечает В. Бриллиантов, критерий изъятия лица из его микросоциальной среды не является достаточным для разграничения похищения человека и захвата заложника, поскольку захват заложника также может сопровождаться перемещением человека в иное место.[387] Ссылка ряда авторов на такой отличительный признак, как тайное предъявление требований при похищении человека и открытый их характер при захвате заложника[388], актуальна не для всех случаев.

На наш взгляд, речь идет об одном и том же составе преступления (похищение человека), так как основным объектом преступления является личная свобода человека, а не общественная безопасность. Личная свобода является несравненно более важным благом, ведь согласно Конституции РФ среди социальных ценностей приоритет принадлежит именно личным правам человека. Необходимо путем внесения соответствующих изменений в УК РФ дать законодательное определение понятий «лишение свободы», «похищение человека», «захват заложника», устранив тем самым трудности в правоприменении и повысив эффективность реализации уголовно-правовых норм.

Не совсем понятна позиция законодателя по поводу отграничения похищения человека от незаконного лишения свободы. Общепризнано, что данные составы различаются по содержанию объективной стороны преступления: если незаконное лишение свободы выражается только в ограничении свободы человека, то похищение человека связано еще и с изъятием его из естественной микросоциальной среды и перемещением из одного места в другое.

В то же время непонятно, почему при похищении человека добровольное освобождение похищенного является основанием для освобождения от уголовной ответственности, если в действиях виновного не содержится иного состава преступления, а при незаконном лишении свободы данное основание отсутствует. Ведь и в первом, и во втором случае страдает личная свобода человека, который испытывает глубокие нравственные страдания независимо от того, где он находится – в своем офисе или в чужой квартире. В связи с этим следует согласиться с Т. Нуркаевой.[389] Лицо, незаконно лишившее другое лицо свободы, также должно иметь шанс на освобождение от уголовной ответственности.

Широкое распространение получило так называемое «внутрисемейное» лишение свободы в сфере семейно-бытовых отношений. Потерпевшими почти во всех случаях являются дети, а виновными – родители, которые применяют его в качестве наказания за непослушание. Нередко супруги совершают незаконное лишение свободы по отношению друг к другу. К сожалению, правоохранительные органы часто подобное лишение свободы считают «личным семейным делом» и не применяют к виновным никаких мер.

Такой вид незаконного лишения свободы образует особую группу преступлений. И, как справедливо отмечает А. П. Ковалев, несмотря на то, что такое лишение свободы соотносится с понятием «семейное насилие», оно в то же время имеет самостоятельное значение.[390]

Абсолютно несопоставимы и санкции рассматриваемых статей УК. Если в ч. 1 ст. 126 УК РФ за похищение человека предусматривается наказание от 4 до 8 лет лишения свободы, то в ч. 1 ст. 127 УК РФ за незаконное лишение свободы в качестве максимального наказания предусматривается лишение свободы до 2 лет, причем возможно применение наказания, не связанного с лишением свободы, – ограничения свободы на срок до 3 лет либо ареста на срок от 3 до 6 месяцев.

Вместе с тем данное преступление отличается от похищения человека лишь одним фактом незаконного изъятия потерпевшего из его микросреды. Поэтому необходимо увеличить меру наказания за незаконное лишение свободы.

Остановимся на критериях добровольности освобождения похищенного. Как уже отмечалось выше, согласно примечанию к ст. 126 УК РФ лицо, добровольно освободившее похищенного, освобождается от уголовной ответственности, если в его действиях не содержится иного состава преступления. Данное основание в уголовном законодательстве появилось впервые в связи с принятием Уголовного кодекса РФ в 1996 г. Возникает вопрос, будет ли считаться освобождение похищенного добровольным, если оно обусловлено невозможностью удерживать похищенного либо удовлетворением условий, явившихся целью похищения (например, уплатой выкупа).

На практике данный вопрос решается неоднозначно. Так, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ прекратила уголовное дело в отношении лиц, осужденных судом первой инстанции по ч. 3 ст. 126 УК РФ за похищение человека, совершенное организованной группой, в связи с тем, что похитители освободили похищенного после того, как потерпевший написал расписку о возврате им «долга». По мнению кассационной инстанции, это свидетельствует о добровольности освобождения, так как деньги к моменту освобождения реально выплачены не были.[391]

Напротив, Президиум Верховного Суда РФ в своем постановлении по делу Дышекова указал, что под добровольным освобождением похищенного человека по смыслу ст. 126 УК РФ понимается такое освобождение, которое не обусловлено невозможностью удерживать похищенного либо выполнением или обещанием выполнить условие, явившиеся целью похищения.[392] На наш взгляд, именно эта позиция является правильной. В литературе преобладает точка зрения, согласно которой освобождение похищенного следует признавать добровольным, когда виновный мог по-прежнему удерживать похищенного, но освободил его, если при этом освобождение произошло до выполнения потерпевшим либо иным лицом требований виновного или если требования, обусловливающие освобождение, вообще не предъявлялись.[393]

Вызывает недоумение и тот факт, что в УК не оговаривается срок, в течение которого можно удерживать похищенного для последующего освобождения от уголовной ответственности при добровольном освобождении. Создалась парадоксальная ситуация, когда, удерживая похищенного в течение одного года, лицо освобождается от уголовной ответственности, если оно добровольно освобождает похищенного и в его действиях не содержится иного состава преступления. Можно не причинять человеку физической боли, но сколько нравственных страданий он испытывает при длительном разрыве связей с привычной ему микросоциальной средой!

Как справедливо указывают ряд авторов[394], меру наказания за совершение похищения человека и лишение его свободы необходимо поставить в зависимость от срока удержания потерпевшего. Длительное лишение человека свободы негативно воздействует на его физическое и психическое состояние и нередко наносит вред здоровью. Поэтому, как отмечает Р. Э. Оганян, длительность удержания жертвы при похищении человека должна учитываться как квалифицирующее обстоятельство.[395] Возможность освобождения виновного от уголовной ответственности должна быть увязана со сроком удержания потерпевшего.

На наш взгляд, необходимо ограничить данный срок, предпочтительно – не свыше одного месяца. Срок в 3 суток, который предлагает Л. Гаухман и др.[396], на наш взгляд, недостаточен, поскольку необходимо, чтобы лицо прекратило противоправные действия, осознав их бесперспективность. Т. Нуркаева предлагает ограничиться сроком в 24 часа. Освобождение же потерпевшего по истечении 24 часов она предлагает учитывать в качестве смягчающего наказание обстоятельства.[397] Срок в один месяц, на наш взгляд, предпочтительней, так как его вполне достаточно для осознания виновным тяжести совершенного деяния и возможности наступления тяжких последствий.

Уголовное законодательство зарубежных стран, как правило, полностью не исключает уголовную ответственность, а лишь смягчает ее при добровольном освобождении похищенного в зависимости от продолжительности лишения свободы. Эта продолжительность в УК зарубежных стран определяется по-разному. Например, УК Франции предусматривает повышенное наказание, если лишение свободы человека длилось свыше 7 дней. УК штата Нью-Йорк предусматривает более короткие сроки удержания – до 12 часов.

Изменение экономической и социальной систем в России породило и новые виды общественно опасных деяний. К ним можно отнести торговлю людьми и использование рабского труда, которые приобрели в последнее время распространение. История рабства насчитывает тысячелетия. В тех или иных формах оно сохраняется и в современном мире. К сожалению, не обошла данная проблема и Россию.

Вполне закономерным следует признать введение в УК РФ Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. составов торговли людьми (ст. 127.1 УК) и использования рабского труда (ст. 127.2 УК). Это стало значительным шагом вперед в деле усиления борьбы российского законодателя с посягательствами на физическую свободу человека, несмотря на то, что редакция данной уголовно-правовой нормы требует совершенствования.

Статья 152 УК, предусматривавшая уголовную ответственность за торговлю несовершеннолетними, утратила силу. Это связано с тем, что в последнее время распространилась торговля не только несовершеннолетними, но и взрослыми людьми. Появились случаи продажи и удержания людей любого возраста в целях их эксплуатации. Теперь торговля несовершеннолетними рассматривается в качестве квалифицированного вида преступления, предусмотренного ст. 127.1 УК РФ.

Криминализация торговли людьми обусловлена и международно-правовыми актами – Конвенцией относительно рабства от 25 сентября 1926 г., Конвенцией относительно принудительного или обязательного труда от 28 июня 1930 г., Конвенцией ООН о борьбе с торговлей людьми и эксплуатацией проституции третьими лицами от 2 декабря 1949 г. Впервые же ликвидация рабства провозглашена в Сен-Жерменском договоре 1919 г., где было закреплено, что договаривающиеся стороны должны приложить все силы, чтобы полностью ликвидировать рабство и работорговлю.[398]

В частности, в ст. 1 Конвенции относительно рабства установлен запрет на «всякий акт захвата, приобретения или уступки человека с целью продажи его в рабство; всякий акт приобретения невольника с целью продажи его или обмена; всякий акт уступки путем продажи или обмена невольника, приобретенного с целью продажи или обмена, равно как и вообще всякий акт торговли или перевозки невольников».

Заметным документом в борьбе с рабством явился Международный пакт о гражданских и политических правах от 19 декабря 1966 г., в ст. 8 которого было провозглашено: «Никто не должен содержаться в рабстве; рабство и работорговля запрещаются во всех их видах».[399]

С введением ст. 127.1 и 127.2 УК Россия выполнила международные обязательства, связанные с подписанием 15 декабря 2000 г. в г. Палермо (Италия) Протокола о предупреждении и пресечении торговли людьми, особенно женщинами и детьми, и наказании за нее, дополняющего Конвенцию ООН против транснациональной организованной преступности. Протокол ратифицирован Российской Федерацией 26 апреля 2004 г.[400]

Согласно ст. 3 Протокола «торговля людьми» означает осуществляемые в целях эксплуатации вербовку перевозку передачу укрывательство или получение людей путем угрозы силой или ее применения или других форм принуждения, похищения, мошенничества, обмана, злоупотребления властью или уязвимостью положения, либо путем подкупа, в виде платежей или выгод, для получения согласия лица, контролирующего другое лицо. Эксплуатация включает, как минимум, эксплуатацию проституции других лиц или другие формы сексуальной эксплуатации, принудительный труд или услуги, рабство или обычаи, сходные с рабством, подневольное состояние или извлечение органов.[401]

В настоящее время торговля людьми – это преступление международного характера. Торговля людьми, особенно женщинами и детьми, становится одной из опаснейших угроз цивилизации, наряду с терроризмом и наркоторговлей. Данное деяние сегодня получает все большее распространение. Кроме того, оно характеризуется высокой степенью латентности, что во многом объясняется нежеланием потерпевших сотрудничать с правоохранительными органами. Торговля людьми является одной из самых прибыльных сфер криминального бизнеса, уступая по масштабам прибыли только торговле оружием и наркотиками.

Особенно большие доходы приносит торговля женщинами. По некоторым данным, из России под разными предлогами ежегодно вывозится за границу до 50 000 женщин. Только в Москве действует более 200 фирм, занимающихся торговлей женщинами.[402] Нередко жертвы вовлекаются в проституцию с применением угроз, насилия или обмана.

Торговля детьми осуществляется не только с целью вовлечения их в занятие проституцией, но и с целью изъятия у них органов или тканей для трансплантации, что является чудовищным преступлением. Повышенная опасность данного преступления заключается в том, что несовершеннолетние в силу своего психофизиологического развития не в состоянии оказать активное сопротивление виновному. Если же речь идет о малолетних, то налицо беспомощное состояние потерпевшего.

В мае 2005 г. приговором Ленинского районного суда Оренбурга Ермакова, Гоголь, Передь и Мавринский были признаны виновными в совершении преступлений, предусмотренных п. «в» ч. 3 ст. 127.1 и ч. 3 ст. 240 УК РФ (торговля людьми и вовлечение в проституцию, совершенные организованной группой). В результате расследования было установлено, что Ермакова в июне 2004 г. организовала преступную группу в составе вышеуказанных лиц. Данная преступная группа подыскивала девушек, находившихся в тяжелой жизненной ситуации, привозила в арендованную квартиру, где у них отбирали документы и заставляли заниматься проституцией. Денег при этом им не платили.[403]

Именно поэтому борьбе с данным видом преступления уделяется большое внимание. В 2003 г. в подразделениях криминальной милиции МВД России была введена специализация по предупреждению, выявлению, раскрытию и расследованию преступлений, связанных с торговлей людьми.

Состав рассматриваемого преступления формальный, т. е. оно считается оконченным в момент «купли-продажи человека либо его вербовки, перевозки, передачи, укрывательства или получения, совершенных в целях его эксплуатации».

Купля-продажа в соответствии со ст. 454 ГК РФ – это договор, по которому продавец обязуется передать имущество (в данном случае – человека) в собственность покупателя, а покупатель обязуется принять его и уплатить за него определенную денежную сумму.

На наш взгляд, данная формулировка законодателя применительно к уголовному законодательству не совсем удачна, так как при таком подходе вне уголовно-правового поля остаются иные сделки, связанные с передачей и приобретением человека, – например, с получением в дар, арендой и т. п. Поэтому, наряду с куплей-продажей, в диспозицию рассматриваемой статьи необходимо включить и указание на совершение иных сделок с человеком.

Кроме того, допущены ошибки и при конструировании самой нормы. Согласно Словарю русского языка С. И. Ожегова, торговля – это хозяйственная деятельность по купле и продаже товаров.[404] В диспозиции же ст. 127.1 различные альтернативные действия приравнены к торговле людьми, но не являются ее синонимами (например, вербовка). На это справедливо указывает И. Алихаджиева, предлагая также в уголовно-правовом определении торговли людьми указать на другие деяния, признаваемые гражданским законодательством сделками.[405] Употребление в тексте статьи столь разнопорядковых категорий, образующих в совокупности собирательный термин «торговля людьми», ошибочно.

Вербовка – это действия, направленные на дачу потерпевшим добровольного согласия на трудовой найм. Это вытекает из определения понятия глагола «вербовать» – «набирать, нанимать, привлекать в какую-то организацию».[406] Способами вербовки могут быть уговоры, обещания, обман и т. д. Вербовка в уголовно-правовом смысле предполагает не только вышеуказанные способы, но и совершение юридически значимых действий в виде заключения договора между сторонами, т. е. согласие вербуемого на совершение определенных действий.

Термин «эксплуатация» в широком смысле обозначает использование, которое может быть как возмездным, так и безвозмездным. Это может быть и рабский труд, и занятие проституцией, и изъятие органов или тканей для трансплантации, подневольное состояние и т. д. Речь идет не только об использовании труда или физиологических возможностей человека, а именно о подневольном состоянии человека, использовании этого состояния для извлечения преступником определенных выгод. В то же время следует отметить, что включив в новый состав торговли людьми специальную цель – последующую эксплуатацию жертвы, законодатель тем самым ограничил действие данной правовой нормы, что, на наш взгляд, вряд ли обоснованно. Скажем, вменить данную цель при продаже новорожденных детей практически невозможно. И. С. Алихаджиева справедливо полагает, что пока в диспозиции ст. 127.1 УК РФ нет специального признака торговли несовершеннолетними в целях противозаконного усыновления, подобные случаи останутся вне рамок уголовного закона.[407]

Кроме того, у посредника сделки или продавца в отдельных случаях цель эксплуатации может и отсутствовать, что создает проблемы при привлечении их к уголовной ответственности. Поэтому, на наш взгляд, указание на специальную цель эксплуатации является излишней.

Лицо, впервые совершившее деяние, предусмотренное ч. 1 или п. «а» ч. 2 данной статьи (торговля в отношении двух или более лиц), добровольно освободившее потерпевшего и способствовавшее раскрытию совершенного преступления, освобождается от уголовной ответственности, если в его действиях не содержится иного состава преступления. На наш взгляд, данное основание освобождения от уголовной ответственности необходимо распространить и на ряд других квалифицирующих обстоятельств (например, с применением насилия или с угрозой его применения).

Особенно циничным и безнравственным деянием является торговля несовершеннолетними. Если ранее уголовно наказуемой считалась лишь торговля несовершеннолетними, то Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. № 162-ФЗ в Уголовный кодекс РФ введена ст. 127.1, предусматривающая уголовную ответственность за торговлю людьми. Торговля несовершеннолетними является квалифицирующим обстоятельством и наказывается лишением свободы на срок от 3 до 10 лет. Для сравнения, предыдущая редакция ст. 152 УК РФ предусматривала наказание до 5 лет лишения свободы.

Торговля детьми – признак глубокого нравственного, духовного и культурного падения общества, его деградации в условиях рыночной экономики.

Мы полностью согласны с О. Дмитриевым, который отмечает, что торговля детьми представляет собой не просто разновидность торговли людьми и различия, связанные с особенностями объекта и предмета посягательства, здесь более глубокие и принципиальные.[408] Мы, однако, не можем согласиться с тем, что отнесение данного состава к группе преступлений против свободы личности ошибочно. Действительно, в отличие от совершеннолетнего, дееспособного человека ребенок не имеет полной свободы, так как она ограничена его психофизиологическими особенностями и правовым статусом. Страдают также интересы и безопасность несовершеннолетнего, его нормальное психическое и физическое развитие. Неслучайно ранее торговля несовершеннолетними находилась в группе преступлений против семьи и несовершеннолетних. Однако основным объектом здесь все же является свобода личности. В соответствии со ст. 1 Всеобщей декларации прав человека все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах. Поэтому и объектом рассматриваемого преступления является личная свобода.

Состав преступления формальный. Наряду с торговлей людьми, т. е. куплей-продажей, уголовно наказуемой является и вербовка человека, перевозка, передача, укрывательство или получение, совершенные в целях его эксплуатации.

Данное нововведение не лишено и недостатков. Обязательным признаком субъективной стороны торговли людьми является наличие цели эксплуатации человека. Неустановление цели эксплуатации исключает уголовную ответственность по ст. 127.1 УК РФ, в связи с чем проблематичен вопрос о привлечении к уголовной ответственности лиц, виновных в торговле несовершеннолетними без цели эксплуатации.

Как справедливо отмечают А. Кибальник и И. Соломоненко, теперь родители, не опасаясь, могут продавать своих детей для так называемого «улучшения» как своего собственного материального положения, так и будущей жизни своих детей.[409] На наш взгляд, сам факт купли-продажи человека или совершения в отношении него иной имущественной сделки следует признавать преступлением.

Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. в Уголовный кодекс РФ введен новый состав преступления – использование рабского труда (ст. 127.2 УК). Как ни чудовищно звучит упоминание о рабстве в XXI в., тем не менее жизненные реалии свидетельствуют о его распространенности, в том числе и в России.

Уголовная ответственность за работорговлю предусматривалась как за одно из наиболее тяжких преступлений еще римским правом. Под таким преступлением понималось обращение свободного человека в состояние несвободы. В России данное деяние было также достаточно распространенным явлением. Как отмечал И. Я. Фойницкий, «на западе такое деяние стало анахронизмом, у нас оно еще настоятельно нуждается в уголовном законе, и примеры его бывали на восточных окраинах даже в недавнее время».[410] В Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. достаточно определенно говорится о рабстве и неволе, причем неволя понимается в смысле всякого посягательства, в результате которого человек полностью утрачивает возможность распоряжаться собой.

В XX в. появились первые международно-правовые акты, осуждающие и запрещающие не только работорговлю, но и само рабство. В Конвенции о рабстве от 25 сентября 1926 г. рабство определено как состояние или положение человека, в отношении которого осуществляются некоторые или все полномочия, присущие праву собственности. Под работорговлей же понимают все действия, связанные с захватом, приобретением какого-либо лица или распоряжением им с целью обращения в рабство; все действия по продаже или обмену лица, приобретенного с этой целью, и вообще всякое действие по торговле или перевозке рабов.[411]

К сожалению, это глубоко позорное и безнравственное явление не обошло и нашу страну. В 2000 г. бывшим секретарем Совета безопасности РФ С. Ивановым отмечалось, что перед началом антитеррористической операции в Чечне было 70 000 рабов.[412] Поэтому введение данного состава преступления в УК РФ вполне обосновано.

Так, в сентябре 2004 г. приговором Ленинского районного суда Тульской области по совокупности преступлений, предусмотренных ч. 3 ст. 30, ч. 3 ст. 228 и ч. 1 ст. 127 УК РФ к 7 годам лишения свободы осуждена Козлова. Она признана виновной в том, что против воли удерживала гражданина по месту своего проживания, заставляя выполнять работу по домашнему и подсобному хозяйству. Потерпевший жил в доме Козловой 10 лет без паспорта и без права на выход.[413]

Представляется, что данное деяние, являясь частью торговли людьми, тем не менее обладает специфическими признаками. Отличает его использование принудительного труда, от которого лицо по не зависящим от него причинам не может отказаться. Этот признак не всегда характерен для такого состава преступления, как торговля людьми.

Как уже отмечалось выше, ст. 1 Конвенции относительно рабства от 25 сентября 1926 г. определяет рабство не просто как отсутствие личной свободы, а как особое состояние человека, над которым осуществляется право собственности. В уголовном законодательстве России понятие рабства не раскрывается, что вряд ли оправданно.

Объективная сторона использования рабского труда состоит в извлечении виновным выгод материального или иного личного характера посредством использования труда человека, в отношении которого осуществляются полномочия, присущие праву собственности. Если же используется рабский труд ранее похищенных или купленных лиц, то такие действия следует квалифицировать по совокупности соответствующих статей УК РФ. При этом под использованием понимается не сама возможность извлечения из раба полезных свойств, а именно использование его для работы.

Данный состав преступления является новым в российском уголовном праве, что предполагает обращение к международно-правовому опыту для его правильного применения.[414]

Уголовная ответственность за незаконное помещение в психиатрический стационар была введена Указом Президиума Верховного Совета РСФСР от 5 января 1988 г., в соответствии с которым УК РСФСР был дополнен ст. 126.2. Однако эта норма на практике фактически не применялась, что объясняется как высокой латентностью этих преступлений, так и несовершенством самой конструкции состава.

Помещение в психиатрический стационар допускается только в строго определенных законодательством случаях. Согласно Закону РФ «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании» от 2 июля 1992 г. помещение в психиатрический стационар осуществляется добровольно по просьбе или с согласия помещаемого или его представителя.[415] Принудительное помещение в психиатрический стационар допускается только в следующих случаях:

1) при непосредственной опасности лица для себя или окружающих;

2) при неспособности лица вследствие психического заболевания самостоятельно обеспечивать необходимые жизненные потребности;

3) при опасности причинения существенного вреда его здоровью вследствие ухудшения психического состояния, если лицо будет оставлено без психиатрической помощи.

Принудительные меры медицинского характера применяются также в случаях совершения лицом общественно опасного деяния.

Если указанные основания отсутствуют, принудительное помещение лица в психиатрический стационар является незаконным.

Помещение в психиатрический стационар означает фактическую госпитализацию с момента окончания оформления документов в приемном покое. Несмотря на то, что решения комиссии психиатров об обоснованности госпитализации, которое принимается в течение 48 часов с момента поступления лица в стационар, еще нет, лицо уже фактически находится в психиатрическом стационаре. Поэтому преступление следует признавать оконченным именно с данного момента, когда лицо фактически лишено свободы.

Свобода человека – это провозглашенное Конституцией РФ неотъемлемое личное благо. При лишении человека этого блага он испытывает глубокие физические и нравственные страдания. Как верно отмечает И. Тяжкова, к помещаемому в психиатрический стационар для «успокоения» применяются психотропные средства, в которых нет необходимости, что причиняет дополнительные страдания и сравнимо с пытками.[416]

На наш взгляд, по ст. 128 УК РФ следует квалифицировать не только случаи принудительного помещения в психиатрический стационар, но и незаконное удержание в психиатрическом стационаре лица, помещенного туда на законном основании, но излечившегося от психического расстройства или подлежащего переводу на амбулаторное лечение. Так же считают и ряд других авторов.[417] Хотя при буквальном толковании нормы следует сделать вывод, что принудительное удержание в психиатрическом стационаре лица, подлежащего выписке, под признаки ст. 128 УК РФ не подпадает, так как слово «помещать» означает «дать помещение, место кому-нибудь».[418]

Неоднозначно решается вопрос о субъекте данного преступления. В теории уголовного права и практике доминирует точка зрения, согласно которой субъектом рассматриваемого преступления является врач-психиатр, принявший решение о помещении в стационар лица, не нуждающегося в этом.[419] Однако ряд других авторов считают, что субъектом, наряду с медицинскими работниками, могут быть и близкие родственники, соседи и иные так или иначе заинтересованные лица.[420]

На наш взгляд, субъектом данного преступления является только врач-психиатр. Родственники же и иные заинтересованные лица могут выступать в качестве соучастников преступления. Для устранения различных толкований субъекта данного преступления необходимо разрешить коллизию между первой и второй частями ст. 128 УК. Указание в ч. 2 ст. 128 УК РФ на совершение деяния лицом с использованием служебного положения порождает сомнения относительно ч. 1 ст. 128 УК, ведь врач-психиатр при незаконном помещении лица в психиатрический стационар всегда использует свое служебное положение. Поэтому, на наш взгляд, в ч. 2 ст. 128 УК РФ необходимо в качестве субъекта назвать должностное лицо, так как именно должностные лица (заведующий отделением, руководитель стационара и т. д.) могут оказать влияние на принятие врачом-психиатром решения.

Учет всего вышеизложенного при совершенствовании действующих уголовно-правовых норм позволит, на наш взгляд, повысить эффективность борьбы с преступлениями против свободы личности и обеспечит полноценную защиту одного из наиболее ценных благ человека – свободы.

§ 2. Нравственные основы норм уголовного права о преступлениях против чести и достоинства личности

В современных условиях защита прав человека становится одной из доминант общественного прогресса, основой которого является приоритет общечеловеческих ценностей. Очевидно, прогресс общества невозможен без должного обеспечения прав и свобод человека.

В ст. 1 Всеобщей декларации прав человека от 10 декабря 1948 г. провозглашено, что все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах. В ст. 12 Декларации в числе основных прав человека отмечается право на неприкосновенность от произвольных посягательств на его честь и репутацию. Каждый человек имеет право на защиту закона от такого вмешательства или таких посягательств.[421]

Первым официальным документом, закрепившим гарантии прав и свобод человека в России, стала Декларация прав и свобод человека от 22 ноября 1991 г. Положения Декларации впоследствии были включены и в текст Конституции РФ 1993 г. В Конституции РФ морально-правовое понятие достоинства получило конкретизированное и детальное закрепление.

Согласно ст. 2 Конституции РФ человек, его права и свободы являются высшей ценностью. Признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина – обязанность государства. Ничто не может быть основанием для умаления достоинства личности. В ст. 23 Конституции РФ закреплено право каждого гражданина на неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну, защиту своей чести и доброго имени. Эти положения Конституции РФ полностью соответствуют ст. 17 Международного Пакта о гражданских и политических правах и ст. 10 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод.

Правовая защищенность чести и достоинства личности, уважение этих ценностей обществом и государством составляют основу современного гуманизма.

Честь и достоинство являются непреходящими ценностями человеческого общества. Возникнув еще в первобытную эпоху в результате формирования обычаев и моральных установок в общинах, данные понятия, наполнившись новым содержанием, являются объектом повышенной охраны со стороны государства. Как справедливо отмечает А. А. Власов, уважение чести и достоинства личности носит характер общественных отношений, основанных на нормах права и морали, а также принципах взаимной ответственности между личностью, обществом, ее социальными группами и государством.[422]

Честь и достоинство, а также репутация человека (оценка общественного значения гражданина, его способностей, компетенции и коммуникабельности) охраняются нормами как гражданского, так и уголовного права. Выбор способа защиты зависит обычно от желания самого потерпевшего.

К группе преступлений против чести и достоинства личности относятся клевета (ст. 129 УК РФ) и оскорбление (ст. 130 УК РФ). Кроме того, существует и ряд специальных составов: неуважение к суду (ст. 297 УК РФ), клевета в отношении судьи, присяжного заседателя, прокурора, следователя, лица, производящего дознание, судебного пристава, судебного исполнителя (ст. 298 УК РФ), оскорбление представителя власти (ст. 319 УК РФ), оскорбление военнослужащего (ст. 336 УК РФ).

На наш взгляд, с учетом провозглашенного сегодня приоритета прав и свобод человека, необходимо все указанные преступления объединить в одной главе «Преступления против чести и достоинства». В этой связи следует согласиться с Т. Нуркаевой и С. Щербаковым, которые обоснованно ставят вопрос о нецелесообразности существования специальных составов вообще.[423]

Понятия чести и достоинства в уголовном законе не определяются, что вызывает разночтения при установлении их юридического смысла. Дать однозначное определение понятия чести и достоинства достаточно сложно, так как честь и достоинство – это абстрактные категории.

Честь и достоинство являются категориями этики. Определяя содержание чести и достоинства, философы предлагают различные формулировки. В юридической литературе также существуют различные точки зрения относительно понятий чести и достоинства, а единого мнения вплоть до настоящего времени не выработано. В. Блюмкин, специально исследовавший данную проблему, насчитал 9 различных трактовок понятий «честь» и «достоинство».[424]

Длительное время в литературе не делалось различий между понятиями чести и достоинства.[425] Так, И. Р. Стремякова отмечала, что органическое единство чести и достоинства проявляется в том, что понятие чести включает в себя понятие достоинства, которое является неотъемлемой стороной чести.[426]

Несмотря на тесную взаимосвязь рассматриваемых категорий этики, каждая из них имеет специфические черты и особенности. Если честь отражает общественную оценку личности с точки зрения выполнения ею общепринятых правовых норм и норм нравственности, то достоинство – это внутренняя оценка человеком своих личностных качеств, т. е. отражение духовных качеств лица в его собственном сознании.

Т. Н. Нуркаева отмечает, что честь – это общественная оценка личности, а достоинство – внутренняя оценка своих собственных качеств, своей общественной значимости. И если честь в большей степени носит объективный характер, то в достоинстве на первое место выступает субъективный момент и, следовательно, оно во многом зависит от воспитания человека, внутреннего духовного мира, особенностей психики и т. д.[427]

В Толковом словаре русского языка С. И. Ожегова и Н. Ю. Шведовой честь определяется как достойные уважения и гордости моральные качества человека, его соответствующие принципы, а достоинство – как совокупность высоких моральных качеств, а также уважение этих качеств в самом себе.[428]

Однако превалирующей является точка зрения, согласно которой честь – это общественная оценка личности как члена общества в зависимости от ее поведения, отношения к другим людям, коллективу, государству.[429] Понятие чести охватывает общественное признание человека, уважение, оказываемое человеку обществом, социальной группой, коллективом.

Как отмечает А. Ф. Шишкин, честь неотделима от области нравственных взглядов и чувств человека.[430] Такого же мнения придерживается А. В. Белявский, который полагает, что честь – это феномен внешнего происхождения, а достоинство – феномен внутреннего происхождения и, несмотря на взаимную связь и единство двух этих моментов, различать их необходимо.[431] Взаимосвязь чести и достоинства не устраняет разницу между ними. Общественное признание личности усиливает чувство внутренней самооценки, т. е. достоинство.

Как оценочные категории, честь и достоинство раскрывают отношение общества к личности и личности к себе самой. Если честь исходит из конкретного положения лица в обществе, то достоинство не зависит от социального положения, образования, личных способностей человека, так как основой здесь служит реальное социальное равенство всех людей.

Достоинство – это внутренняя оценка человеком собственных качеств, способностей, общественного значения. В то же время следует согласиться с Н. А. Придворовым, который утверждает, что категорию достоинства нельзя сводить только к самооценке личности, поскольку достоинство включает в себя понятие человеческого достоинства вообще, независимо от личностных качеств и особенностей человека.[432] Аналогичного мнения придерживается и А. Ф. Шишкин, который считает, что достоинство человека выражает ценность человека безотносительно его общественного положения, профессии, национальности и т. д. Ни один человек не может пользоваться привилегиями по отношению к другому.[433] Фридрих Шиллер человеческое достоинство характеризовал как «выражение возвышенного образа мыслей», как «красоту личности», «неотъемлемое свойство добродетели» и т. п.[434]

В этике понятие человеческого достоинства глубже всех осмыслил И. Кант, который считал, что человеческое достоинство основывается на разуме и интеллекте, а связь между ними так прочна, что реально в отдельности друг от друга они не представляются. И выражается это единство триадой высших человеческих ценностей: истины, красоты и добра. По его мнению, достоинством обладают лишь нравственность и человечность, так как они стоят выше всякой цены и не допускают замены себя чем-то другим в качестве эквивалента.[435]

Человеческое достоинство возникает и существует в обществе, реализуясь через систему социальных отношений.

При первобытно-общинном строе критерием чести и достоинства служила преданность своему роду. Все поступки, которые шли вразрез со сложившимися обычаями и традициями, строго осуждались членами родовой группы и подвергались жестокому наказанию. Считалось, что нарушитель потерял честь и достоинство.

Слово «честь» произошло от слова «чтить», «почитать», а «честность» – это наличие чести. Первоначально честным называли уважаемого человека. Понятие «честь» более древнее, чем «достоинство». В обыденном значении, как уже говорилось, данные понятия нередко отождествляются, но, несмотря на тесную взаимосвязь, между ними есть разница. Как указывает В. А. Блюмкин, достоинство – это та ценность, которую человек приобретает и сохраняет в обществе.[436]

Ряд философов приписывают чести и достоинству божественное происхождение. Так, Н. А. Бердяев отмечал: «Личное осознание чести, благородства, достоинства раскрываются только в Евангелии».[437] Несмотря на то, что в Евангелии достаточно подробно раскрываются данные категории, признавать роль религии, которая, безусловно, огромна, определяющей для их формирования, вряд ли было бы правильным. Ведь человечество проходило разные, зачастую противоречивые периоды в своем развитии, в каждый из которых существовали особые представления о чести и достоинстве и, соответственно, предъявлялись различные требования к поведению и поступкам человека. Вспомним хотя бы советский период развития российского общества.

Уже законы Хаммурапи (XVIII в. до н. э.) предусматривали суровые наказания за клевету и оскорбление. В России также строго осуждалось посягательство на честь и достоинство личности. Один из древнейших источников отечественного права Русская Правда предусматривала суровое наказание, например, за рвание усов и бороды как символов мужественности, однако наказание назначалось в зависимости от того, к какому сословию принадлежали виновный и потерпевший.

В рабовладельческом обществе честь и достоинство личности напрямую зависели от классовой принадлежности индивида. Платон, например, считал, что люди даже при рождении имеют неодинаковые добродетели и достоинства, которые и определяют их социальное положение, а Аристотель возвеличивал представителей рабовладельческого класса до носителей разума и добродетелей.[438]

В Средние века моральная ориентация личности исходит из внешних формальных признаков принадлежности к определенному сословию. Сословная честь является основополагающей этической категорией. Вопросы чести занимали большое место в морали рыцарства и феодального дворянства, но честь воздавалась прежде всего за титулы, звания и богатства, а не за реальные заслуги и действительные личные достоинства. Екатерина II записала в дворянской грамоте: «Честь принадлежит дворянину, доброе имя всем другим».[439]

Церковь связывала честь с божественным происхождением души человека, созданного по образу и подобию бога. По мысли церковных деятелей, бог вложил в людей чувство чести, чтобы они не изменяли первообразу.

С переходом к буржуазному государству понятие чести связывается уже не с принадлежностью к определенному сословию, а с общечеловеческими ценностями. Российское законодательство XIX в. знало понятие «диффамация». Под диффамацией понималось публичное разглашение обстоятельств личной жизни человека. Согласно ст. 1039 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных наказывалось любое оглашение в печати позорящих обстоятельств частной жизни человека, даже если сведения не были вымышленными.[440] Это свидетельствует о том, что в России всегда уделялось внимание вопросам защиты чести и достоинства граждан.

В современном мире превалируют общегражданские права и свободы, и критерием определения чести и достоинства служат нравственные принципы, присущие большей части человеческого общества, вне зависимости от принадлежности к той или иной социальной группе. А. С. Макаренко отмечал, что лишь тогда, когда сознательное освоение фактов действительности переходит в период традиций и привычек, норма начинает действовать точно и быстро, поддерживаемая сложившимся общественным мнением.[441]

Несмотря на различие моральных ценностей даже в рамках определенной социальной группы, коллектива, главным критерием нравственной оценки человека, как указывает А. В. Белявский, следует считать выполнение человеком своего долга как наиболее концентрированного выражения требований морали.[442]

Понятие деловой репутации появилось в отечественном праве относительно недавно. В Толковом словаре русского языка Н. Д. Ушакова под репутацией понимается «составившееся общественное мнение о достоинствах и недостатках кого-, чего-нибудь»[443], а в словаре Даля – «слава человека, добрая или дурная, как и чем кто слывет, общее мнение о ком-либо»[444].

Российское законодательство не раскрывает понятие репутации. Репутация – это сложившееся мнение о человеке, которое основывается на оценке его личностных качеств. Если же говорить о деловой репутации, то она связана, прежде всего, с осуществлением профессиональной деятельности человека.

Клевета и оскорбление посягают, в первую очередь, на честь, которая тесно связана с понятием нравственности. Нарушение права на честь причиняет существенные нравственные страдания, негативно влияя на общественное мнение.

Из всех преступлений против чести и достоинства личности наибольшую опасность представляет клевета. Это глубоко безнравственное деяние, сопровождающееся нанесением человеку моральной травмы и причинением душевной боли заведомо ложными и позорящими измышлениями.

В соответствии с ч. 1 ст. 129 УК РФ клеветой является распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство другого лица или подрывающих его репутацию. Причем репутация гражданина в УК РФ 1996 г. названа объектом клеветы впервые.

Основные элементы клеветы были определены еще Н. С. Таганцевым, который считал, что «клевета в общепринятом значении этого слова есть ложь, помрачающая честь и доброе имя человека и выражающаяся в несправедливом приписывании потерпевшему таких проступков, рода деятельности или образа жизни, которые возбуждают презрение к нему в окружающей среде, в силу господствующих в ней понятий о нравственности и чести, а также о поведении, соответствующем известному званию и положению. Существенными условиями клеветы являются: во-первых, обвинение кого-либо в действии, противном правилам чести и, во-вторых, ложность этого обвинения».[445]

В УК РСФСР 1922 г. клевета определялась как «оглашение заведомо ложного и позорящего другое лицо обстоятельства» (ст. 175). В УК РСФСР 1960 г. речь уже шла не об оглашении заведомо ложных, позорящих другое лицо сведений, а об их распространении.

Распространением считается сообщение ложных, порочащих другое лицо сведений хотя бы одному постороннему лицу независимо от того, получила ли эта информация дальнейший ход. При этом не имеет значения, кто распространяет такие сведения – их автор или лицо, которое использовало чьи-то измышления. На это ориентирует и постановление Пленума Верховного Суда РФ от 24 февраля 2005 г. № 3 «О судебной практике по делам о защите чести и достоинства граждан, а также деловой репутации граждан и юридических лиц».[446]

Клевета может содержать ложные сведения относительно конкретных обстоятельств либо носить обобщенный характер. Иногда клеветнические измышления включают в себя отдельные факты, соответствующие действительности. Однако с юридической точки зрения это не имеет значения для привлечения лица к уголовной ответственности за клевету. Не является распространением сообщение клеветнических измышлений только самому потерпевшему, так как при этом общественная репутация личности не страдает. В данном случае возможна уголовная ответственность за оскорбление, но состав клеветы отсутствует.

Клевета относится к формальным составам преступления и считается оконченным деянием с момента распространения заведомо ложных сведений, порочащих в любой форме другое лицо. В этой связи нельзя согласиться с Ю. М. Ткачевским, который полагает, что клевета является оконченным преступлением только тогда, когда потерпевший счел себя оклеветанным и возбудил в суде дело о защите своей чести, достоинства или репутации.[447]

Отметим, что по заявлению потерпевшего, его законного представителя возбуждаются лишь уголовные дела, предусмотренные ст. 115, 116, ч. 1 ст. 129 и 130 УК РФ (ст. 20 УПК РФ). Если же клевета содержится в публичном выступлении, публично демонстрирующемся произведении, средствах массовой информации или соединена с обвинением лица в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления, то уголовное дело возбуждается на общих основаниях.

Более того, в соответствии с ч. 4 ст. 20 УПК РФ прокурор, а также следователь или дознаватель с согласия прокурора вправе возбудить уголовное дело о преступлении, предусмотренном ч. 1 ст. 129 УК РФ, если данное преступление совершено в отношении лица, находящегося в зависимом состоянии или по иным причинам не способного самостоятельно воспользоваться принадлежащими ему правами.

К тому же не всегда лицо сразу же способно осознавать факт клеветы. Отметим, что нельзя увязывать наличие данного состава преступления с желанием потерпевшего привлечь виновное лицо к уголовной ответственности. Иначе мы не могли бы говорить о наличии клеветы в отношении умершего, душевнобольного или малолетнего.

Следует остановиться на таком признаке состава клеветы как заведомость, который известен российскому уголовному законодательству еще с Судебника 1550 г. Тем не менее, как отмечает Н. К. Рудый, данный признак состава клеветы является одним из наименее исследованных, что приводит на практике к различным ошибкам при квалификации.[448] Дело в том, что заведомость относится к интеллектуальному моменту вины, т. е. внутренней психологической характеристике преступного поведения. Виновный пытается скрыть заведомость ошибкой или добросовестным заблуждением. Поэтому на практике достаточно сложно доказать именно факт заведомости в распространении ложных измышлений.

В теории уголовного права не разработано четких критериев определения заведомости. А. В. Наумов, например, считает, что заведомость является самостоятельным признаком субъективной стороны преступления.[449] Другие, напротив, считают, что три признака субъективной стороны – вина, мотив, цель – включают в себя и заведомость; и выделять в качестве отдельного признака заведомость вряд ли правильно.[450] Отсутствие единого подхода к определению понятия заведомости вызывает, как указывалось выше, трудности в правоприменении. Если лицо добросовестно заблуждается относительно подлинности распространяемых им сведений, состав клеветы отсутствует.

В результате клеветы не только страдают честь и достоинство личности, но и травмируется его психика, что приводит к причинению реального вреда его здоровью. Кроме этого, клевета может повлечь и иные тяжкие последствия: самоубийство потерпевшего или его близких, неприятности по службе, в семейной жизни и т. п.

Говоря о последствиях клеветы, следует особое внимание обратить на причинение вреда здоровью человека, так как стрессовые ситуации нередко приводят к психическим травмам, которые могут стать причиной невроза. Как отмечает А. Г. Хоштария, клевета приобретает характер разрушительного фактора, вредно отражающегося на состоянии здоровья потерпевшего и способного привести к потере трудоспособности вследствие психической травмы. Клинический опыт и данные медицинской литературы свидетельствуют о вредном воздействии на здоровье стрессовой ситуации, которая может явиться причиной невроза и повлечь такие заболевания как гипертония, атеросклероз, инфаркт миокарда и др.[451] Особенно пагубно влияет клевета на холериков и сангвиников, которые очень эмоциональны, восприимчивы и обладают взрывным темпераментом.

К сожалению, на практике этому фактически не уделяется внимания. Достаточно сложно доказать и наличие причинной связи между клеветой и заболеванием, поскольку влияние стресса на развитие и течение связанных с ними заболеваний относится к невидимым компонентам эмоций и связано с изменениями внутренних органов и систем организма.

В отличие от физического вреда, вред, причиненный психике человека, определить достаточно сложно. Судебная медицина не предлагает ни методики доказательства психической травмы, ни критериев ее оценки.[452] В одних случаях психическое расстройство может быть оценено как тяжкий вред здоровью человека, а в других – квалифицируется в зависимости от продолжительности расстройства здоровья.[453] На наш взгляд, данное положение вещей требует законодательного разрешения.

Стрессовые ситуации и отрицательные эмоции не проходят бесследно для человека вне зависимости от его индивидуальных особенностей и способностей организма противостоять внешним раздражителям. Это относится как к холерикам, так и к меланхоликам. Различна может быть лишь степень причиненного вреда. Об этом свидетельствуют клинический опыт и данные медицинских исследований. В одних случаях клевета отрицательно влияет на функции отдельных систем организма, в других – приводит к серьезным заболеваниям сердечно-сосудистой и нервной систем, внутренних органов и т. п.[454] Об огромной чувствительности нервной системы к стрессовым ситуациям свидетельствует и возможность наступления внезапной смерти из-за стресса.

Клевета, даже если она и не привела ни к каким вредным последствиям, всегда оставляет след эмоциональных переживаний. Как отмечает Ф. М. Рудинский, клевета или оскорбление иногда отражаются на здоровье личности более серьезно, чем нанесение телесного повреждения.[455]

Нередко клевета наносит и материальный ущерб. На наш взгляд, необходимо установление уголовной ответственности за клевету, причинившую вред здоровью человека.

В результате распространения клеветы о человеке нередко создается не соответствующее действительности мнение, поэтому клевета, безусловно, является глубоко безнравственным деянием.

Оклеветать можно не только живого дееспособного человека, но и невменяемого, малолетнего, умершего. Честь и репутацию таких лиц могут защитить их родные и близкие. В подобных случаях оскорбляются не только живые люди, но и наносится ущерб чести и репутации указанных лиц, так как о них сложилось определенное мнение в общественном сознании родных, близких или знакомых.

В этой связи мы не можем согласиться с В. И. Мархотиным, который считает, что клевета и оскорбление в отношении умерших не образует состава преступления, поскольку в момент посягательства не существует самого носителя прав, охраняемых уголовным законом. Лишь в исключительных случаях, по его мнению, данные действия, посягающие на нравственные устои общества, могут признаваться преступными, но это требует специальной законодательной регламентации.[456]

Клевета тесно соприкасается с диффамацией, суть которой заключается в распространении позорящих другое лицо сведений независимо от их истинности. В переводе с латинского диффамация – это разглашение, лишение доброго имени, опорочивание путем распространения позорящих сведений. Т. Н. Нуркаева отмечает, что суть диффамации заключается в лишении доброго имени другого человека путем распространения о нем действительных сведений, в связи с чем это понятие необходимо отличать от клеветы.[457]

С. В. Потапенко диффамацию определяет как гражданско-правовой деликт, направленный на умаление чести, достоинства и деловой репутации личности в глазах людей путем распространения о нем порочащих, не соответствующих действительности сведений фактического характера, являющихся злоупотреблением свободой слова и массовой информации.[458] Однако в отечественной литературе под диффамацией понимают распространение не только недостоверных, но любых порочащих сведений, в том числе и соответствующих действительности.

Категории клеветы и диффамации, как отмечалось выше, необходимо различать. При диффамации не просто происходит нарушение неприкосновенности частной жизни человека, страдают также его честь, достоинство и репутация, так как сведения о частной жизни лица становятся достоянием других лиц помимо его воли. Распространение сведений, даже соответствующих действительности, но содержащих негативную характеристику лица, способны причинить ему огромные нравственные страдания (например, человек страдает какой-либо неизлечимой болезнью, либо имеет физиологические недостатки). Это может быть и информация о прошлой судимости, супружеской измене, о нетрадиционной сексуальной ориентации и т. п.

В советские годы государство активно вторгалось в частную жизнь своих граждан, и человек просто не имел права на личные тайны. Поэтому сложилось устойчивое негативное мнение о возможности диффамации в уголовном законодательстве России. Б. В. Пурцхванидзе писал, что «запрещение под страхом наказания оглашения истины, запрещение говорить правду не соответствуют социалистическим общественным отношениям и принципу свободы слова».[459] Такого же мнения придерживался М. В. Духовской, который считал, что запрещение говорить правду неминуемо ведет к поддержке негодяев, мошенников, государство через это прямо говорит: вы можете подличать, можете нарушать какие угодно права; можете пренебрегать самыми светлыми своими обязанностями, можете делать все это, и не бойтесь – вас никто не будет преследовать.[460]

В настоящее время ситуация изменилась и частная жизнь считается неприкосновенной. УК РФ предусматривает уголовную ответственность за нарушение неприкосновенности частной жизни (ст. 137) и нарушение тайны переписки, телефонных переговоров, почтовых, телеграфных или иных сообщений (ст. 138). Однако этого, на наш взгляд, недостаточно. Целесообразно выделить в самостоятельный состав диффамации, поместив его в главу о преступлениях против чести и достоинства. Нарушение неприкосновенности частной жизни – более широкое понятие по отношению к диффамации; оно охватывает также незаконное собирание без согласия лица сведений о его частной жизни, составляющих его личную или семейную тайну.

Уголовному законодательству ряда зарубежных стран известна категория диффамации, предполагающая уголовную ответственность за распространение порочащих другое лицо независимо от их истинности.

Так, в § 201 УК ФРГ предусмотрена ответственность за передачу информации, носящей конфиденциальный характер, или за распространение ее содержания. Статья 226-2 УК Франции запрещает распространение сведений, относящихся к частной жизни гражданина.

Диффамация, как уже указывалось выше, была известна и законодательству царской России. В отечественной литературе в последние годы неоднократно высказывались предложения о введении за нее уголовной ответственности. Н. С. Малеин, например, предлагал установить законодательный запрет на распространение сведений о частной жизни гражданина или использование его имени в средствах массовой информации без его согласия.[461]

Н. Н. Розин выступал против диффамации.[462] Л. С. Белогриц-Котляревский высказывался за частичную диффамацию.[463]

На наш взгляд, необходимо установить уголовную ответственность за достоверную диффамацию. Нельзя согласиться с А. А. Власовым, который считает, что запрещение под страхом уголовного наказания говорить правду противоречит конституционному принципу свободы слова.[464] Есть сведения, которые, хотя и соответствуют действительности, но входят в сферу частных интересов личности (например, интимная сфера). Их распространение может существенно затронуть честь личности с точки зрения общепринятых норм поведения. Поэтому при определенных условиях достоверная диффамация должна быть уголовно наказуема.

Как отмечал А. Шопенгауэр, «самую широкую сферу охватывает гражданская честь; она заключается в предположении, что мы, безусловно, уважаем права каждого и поэтому никогда не воспользуемся к своей выгоде несправедливыми или законом запрещенными средствами. Она – первое условие для участия во всех мирных соглашениях».[465]

Разглашение сведений, в огласке которых не заинтересовано лицо, не может быть оправдано никаким общественным интересом. Информация о действиях лица, осуждаемых правом и общественной нравственностью, должна становиться достоянием общественности только в установленном законом порядке, а именно путем проведения частных административных или судебных процедур. Если же речь идет о половых вопросах, делах, связанных с усыновлением (удочерением) и т. п., широкая общественность должна быть ограждена от этой информации. В данном случае тайна информации не прикрывает какую-то аморальную или противоправную деятельность. Очевидно, каждый человек имеет собственный мир личных интимных и деловых интересов, на который никто не вправе посягнуть.

Факт клеветы правомочен подтвердить только суд, и только суд определяет, какие сведения порочат честь, достоинство и репутацию гражданина. Эти сведения должны противоречить общепринятым нормам нравственности. Например, общественное мнение признает позорным явлением наличие венерического заболевания, принадлежность к сексуальным меньшинствам и т. п. Причем общественное мнение в различные периоды по-разному относилось к тому или иному явлению. Например, в советские годы производство аборта, сожительство вне брака осуждалось обществом. Сейчас отношение к таким явлениям кардинально изменилось, и вряд ли сведения об этом следует считать позорящими.

Субъективная сторона клеветы выражается в форме прямого умысла. Данная точка зрения получила наибольшее распространение. Однако ряд авторов считают возможным совершение указанного преступления с косвенным умыслом (А. А. Пионтковский[466], А. Н. Трайнин[467], И. С. Ной[468]). На наш взгляд, отнесение клеветы к категории формальных преступлений предполагает, что ее можно совершить только с прямым умыслом, т. е. лицо осознает, что распространяет заведомо ложные сведения, порочащие честь, достоинство и репутацию другого лица, и понимает общественную опасность своих действий.

Часть 2 ст. 129 УК РФ устанавливает уголовную ответственность за квалифицированную клевету – клевету, содержащуюся в публичном выступлении, публично демонстрирующемся произведении или средствах массовой информации. К сожалению, понятие публичного выступления законом не определено, что создает некоторые трудности в правоприменении. Публичность выступления на лекции, общем собрании коллектива, митинге не вызывает сомнения. Но можно ли считать публичным распространение клеветнических сведений вторым, третьим, четвертым лицам. На наш взгляд, данный пробел в законодательстве необходимо устранить (ч. 3 ст. 129 УК).

Преступлением против чести и достоинства личности является оскорбление (ст. 130 УК РФ). Понятие оскорбления впервые было дано в УК РСФСР 1960 г. (ст. 131). Под оскорблением понималось умышленное унижение чести и достоинства личности, выраженное в неприличной форме. Это определение понятия оскорбления было впоследствии использовано в УК РФ 1996 г. В соответствии с ч. 1 ст. 130 УК РФ оскорблением признается унижение чести и достоинства другого лица, выраженное в неприличной форме.

Споры возникают при определении объекта данного преступления. Наиболее распространенной является точка зрения, согласно которой объектом оскорбления являются честь и достоинство личности.[469]

Ю. М. Ткачевский объектом оскорбления считает только достоинство личности, так как честь – это оценка лучших качеств человека, сложившаяся в обществе, и ее можно опорочить, а не оскорбить.[470]

Такого же мнения придерживался А. А. Пионтковский, который отмечал, что объект оскорбления любой личности составляет чувство личного достоинства человека, как части общества.[471]

На наш взгляд, предпочтительней первая точка зрения, ведь оскорбление не только унижает человеческое достоинство, но и влияет на оценку человека обществом, особенно когда речь идет о публичном оскорблении. Как справедливо отмечает В. И. Мархотин, общественная опасность оскорбления заключается не только в возмущении нравственного чувства и сознания чести и достоинства человека, но и в том, что, совершая унизительные для личности действия, виновный отрицает и ценность самого индивида как носителя общечеловеческого достоинства.[472]

Оскорбление также негативно влияет на психофизическое состояние и здоровье человека и может привести его к депрессии, нервным срывам и т. п.

Оскорбление должно иметь «неприличную форму», суть которой закон не определяет. А. А. Пионтковский, например, считал, что оскорбление заключается в обращении с оскорбляемым в форме, противоречащей правилам общения и морали.[473] Пленум Верховного Суда РСФСР давал достаточно расплывчатую формулировку: выраженная в неприличной форме отрицательная оценка личности потерпевшего, имеющая обобщенный характер и унижающая его честь и достоинство.[474]

Наличие «неприличной формы» – это вопрос факта, и в каждом конкретном случае оно должно устанавливаться судом, исходя из всех обстоятельств дела, личности потерпевшего и господствующих в обществе предписаний морали. Наличие факта оскорбления устанавливается на основе субъективного восприятия потерпевшего. При этом учитываться должны не только нормы нравственности общества в целом, но и уровень нравственности того социального окружения, к которому принадлежит потерпевший, его внутренние духовные качества. И. Л. Марогулова считает, что «неприличная форма» – это оценочное понятие, которое определяется судом с учетом всех обстоятельств дела.[475]

Ю. М. Ткачевский, придерживаясь аналогичного мнения, полагает, что оскорбление может быть нанесено и без использования «неприличной формы», например, если человека называют взяточником. И в данной ситуации важнее основа оскорбления, а не ее форма, которая может быть вполне приличной.[476] На наш взгляд, данная точка зрения заслуживает внимания со стороны законодателя. Действительно, понятие «неприличная форма» должно относиться не только к внешней стороне поведения, но и к содержанию действий и слов, составляющих оскорбление. Выражения «алкоголик», «свинья» должны расцениваться как оскорбление. При этом нельзя не учитывать уровень нравственности того социального окружения, к которому принадлежит виновное лицо. Обращение «гомосексуалист» может быть совершенно по-разному воспринято в различных социальных группах, несмотря на то, что в обществе подавляющее большинство к гомосексуальным связям относится негативно.

Нельзя оскорбить душевнобольного, умершего, но это не означает, что отсутствует состав оскорбления, если оскорбительные действия осуществляются в их адрес, поскольку при этом страдает честь и достоинство близких им лиц (детей, родителей, родственников). Как отмечает И. С. Ной, оценка поступков человека надолго переживает самого человека и ему далеко не безразлично при жизни, что скажут о нем после смерти.[477] Ведь оскорбление или клевета могут негативно отразиться на живых родственниках и иных близко связанных с умершим лицах.

Оскорбить можно не только нецензурными или иными неприличными словами, но и различными действиями: плевком, пощечиной, непристойными жестами, забрасыванием помидорами и т. п. Но при этом необходимо отличать оскорбление от иных насильственных действий, причиняющих физическую боль (пощечина, забрасывание предметами, дергание за уши и т. д.). Если при нанесении побоев лицо стремится причинить физическую боль, то при оскорблении объектом посягательства являются честь и достоинство личности.

Не исключена возможность и заочного оскорбления, когда об оскорбительных действиях становится известно от посторонних лиц. При этом виновный должен с уверенностью предполагать, что об этих действиях будет сообщено лицу, которое он хочет оскорбить. Это обязательное условие, так как оскорбление возможно только с прямым умыслом. Виновный осознает общественную опасность своих действий, предвидит возможность или неизбежность наступления общественно опасных последствий и желает их наступления. Нельзя согласиться с А. Н. Поповым, который считает, что оскорбить можно по неосторожности или невиновно.[478] Во всяком случае, такие действия не будут уголовно наказуемыми.

На наш взгляд, действующее уголовное законодательство достаточно либерально подходит к наказуемости оскорбления и клеветы, что не соответствует реалиям сегодняшнего дня и приоритету прав и свобод человека. Уголовное законодательство зарубежных стран более сурово наказывает виновных в совершении таких деяний. Еще М. Д. Шаргородский предлагал усилить уголовную ответственность за клевету и оскорбление.[479] В настоящее время это весьма актуально.

Глава 4. Нравственные основы норм уголовного права о преступлениях против половой неприкосновенности и половой свободы

§ 1. Нравственные основы преступлений против половой свободы личности

Отметим, что половые преступления всегда составляли немалую долю в общей совокупности преступлений против личности. В России в 2004 г. зарегистрировано 8795 изнасилований и покушений на него. Прирост по сравнению с 2000 г. составил 11 %.[480] В 2005 г. число изнасилований и покушений на них составило уже 9,2 тыс.,[481] в 2006 г. – 8, 9 тыс., а в 2007 г. – 7 тыс.[482]

В 1925 г. П. И. Люблинский писал: «Преступлениями в области половых отношений… могут быть названы такие преступления, которые, будучи направлены на удовлетворение половой страсти своей или другого лица, по своему объективному характеру нарушают социальный уклад половых отношений».[483]

Уклад половых отношений имеет огромное общественное и государственное значение, так как отношения между полами лежат в основе образования семьи и продолжения человеческого рода. Поэтому противоречие образа действия преступника основным принципам нравственности того или иного общества при совершении половых преступлений проявляется особенно ярко и сильно. Половые преступления, посягая на социальный уклад половых отношений, в то же время нарушают интересы личности.

Дело в том, что половой инстинкт является источником жизненных наслаждений и стоит в одном ряду с приемом пищи и сном. Как справедливо отмечал П. И. Люблинский, в жертву этому наслаждению приносятся различные ценности высшего порядка, и это является источником преступности.[484] Конечно, в первую очередь, речь идет о лицах с маргинальным поведением и деформированными моральными воззрениями. В ряде случаев такие преступления носят ситуативный характер.

Объектом посягательства половых преступлений являются половая свобода и половая неприкосновенность личности. При этом ни действующее законодательство, ни судебная практика не объясняют, что понимать под половой свободой и половой неприкосновенностью. И данную проблему пытаются разрешить представители различных научных концепций.

На наш взгляд, о половой неприкосновенности речь идет лишь в случаях, когда объектом является лицо, не достигшее 16 лет либо находящееся в беспомощном состоянии. В данном случае под половой неприкосновенностью понимается моральный и правовой запрет вступать в половые отношения с лицом, не обладающим половой свободой.

Для сравнения, половые преступления в Турции находятся в группе преступлений против личности и ее сексуальной неприкосновенности. Половая свобода в этом государстве ассоциируется с распущенностью, и требование обозначить данные преступления как преступления против сексуальной свободы парламентариями удовлетворено не было.[485]

М. И. Могачев, например, считает, что объектом посягательства является половая неприкосновенность в случаях, если посягательство осуществляется на малолетнюю(его), несовершеннолетнюю(его) или женщину (мужчину), находящуюся(егося) в беспомощном состоянии.[486] А. Агафонов также полагает, что половой неприкосновенностью обладают все лица малолетнего возраста.[487]

По действующему УК РФ несовершеннолетние в возрасте с 16 до 18 лет не обладают половой неприкосновенностью. С 16 лет лицо вправе самостоятельно выбирать полового партнера, т. е. наделено половой свободой. Каким бы нетипичным ни являлось сексуальное поведение данных лиц, если все происходит по обоюдному согласию партнеров и не нарушает прав и законных интересов третьих лиц, государство не вправе вмешиваться в эту сферу. Речь здесь идет о половой свободе, т. е. о праве человека самостоятельно решать, как и с кем удовлетворять свои сексуальные потребности.

К беспомощному состоянию М. И. Могачев помимо болезни относит также обморок, глубокий сон, сильное алкогольное или наркотическое опьянение.[488] На наш взгляд, эта точка зрения заслуживает внимания. Судебная практика, как уже указывалось ранее, не признает данные состояния лица беспомощностью, что вряд ли правомерно. Хотя на практике достаточно сложно определить степень опьянения, это не должно быть причиной отрицания данного состояния как беспомощного.

Отметим, что наиболее опасными являются половые преступления, совершенные с применением насилия. Под насилием следует понимать противоправное, умышленное, физическое и (или) психическое воздействие на другого человека, совершенное против или помимо его воли и сознания. Насилие всегда причиняет вред или создает опасность причинения вреда. Если физическое насилие направлено на внешние и (или) внутренние части человеческого тела либо на весь организм в целом, то психическое насилие направлено на психику другого человека с целью ее подавления.

Вопросу о насилии против женщин было уделено особое внимание на Всемирной конференции по правам человека в июне 1993 г. В соответствии с ее рекомендациями Генеральная Ассамблея ООН в декабре 1993 г. приняла Декларацию об искоренении насилия в отношении женщин, которая настоятельно призывает государства бороться против этого позорного явления.

Наиболее опасным преступлением, посягающим на половую свободу и половую неприкосновенность личности, является изнасилование. Общественная опасность изнасилования, предусмотренного ст. 131 УК РФ, состоит в исключительной безнравственности и циничности действий насильника. Данное деяние способно не только причинить вред здоровью женщины, но и нанести тяжелую психическую травму. Оно глубоко унижает честь и достоинство женщины, посягает на половую свободу, а если потерпевшей является малолетняя или невменяемая – на ее половую неприкосновенность.

В ст. 222-23 УК Франции[489] определено, что под изнасилованием понимается любой акт сексуального проникновения какого-либо рода, совершенный в отношении другого лица путем насилия, принуждения, угрозы или обмана. Простое изнасилование по названному УК наказывается 15 годами тюремного заключения, а изнасилование, совершенное при отягчающих обстоятельствах (222-24), – 20 годами тюремного заключения. Если же изнасилование повлекло смерть потерпевшей, то оно наказывается 30 годами тюремного заключения (222-25) – так же, как простое убийство.

В отличие от уголовного законодательства зарубежных стран, УК РФ 1996 г. достаточно либерально относится к изнасилованию. Статья 131 УК РФ за совершение изнасилования предусматривает наказание в виде лишения свободы на срок от 3 до 6 лет и лишь изнасилование, совершенное при особо отягчающих обстоятельствах (например, изнасилование потерпевшей, заведомо не достигшей четырнадцатилетнего возраста), наказывается лишением свободы на срок от 8 до 15 лет.

УК РФ 1996 г. впервые установил уголовную ответственность за совершение насильственных действий сексуального характера (ст. 132 УК РФ), что вполне оправданно. Ведь половое сношение – это понятие медицинское и биологическое, и определять его с точки зрения уголовного права неверно. М. И. Авдеев пишет, что половое сношение – это физиологический акт, направленный на продолжение рода и заключающийся во введении полового члена во влагалище женщины.[490] Имитация полового акта различными способами отличается от полового сношения тем, что не может вызвать беременность женщины.

Раньше применялся термин «извращенный акт» по отношению к сексуальным действиям, не относящимся к половому сношению. На наш взгляд, его применение нелогично, так как представления о норме в области морали и половых отношений весьма субъективны и подвержены постоянным изменениям, особенно в последние годы.

Предложения об отграничении полового сношения от иных действий, имитирующих половой акт, появились задолго до введения анализируемого состава преступления в действующий Уголовный кодекс. Так, А. Н. Игнатов писал, что когда уголовное право заимствует понятия из других наук и областей знаний, содержание этих понятий должно соответствовать в полном объеме их определению в соответствующей науке. А попытка раскрыть понятие полового сношения, а тем более его трактовка в уголовно-правовом, а не в физиологическо-медицинском смысле, приводит к стиранию граней между различными формами половой активности и не имеет серьезного научного обоснования.[491]

До принятия УК РФ 1996 г. вне сферы уголовно-правового регулирования фактически оставалось сексуальное насилие женщины в отношении как женщины, так и мужчины. Кроме того, сексуальное насилие мужчины в отношении женщины, совершенное в противоестественной форме, также рассматривалось как изнасилование в извращенной форме, что не способствовало правильной правовой оценке данных деяний.[492]

К насильственным действиям сексуального характера относятся мужеложство, лесбиянство и иные действия сексуального характера с применением насилия или с угрозой его применения к потерпевшему (потерпевшей) или к другим лицам либо с использованием беспомощного состояния потерпевшего (потерпевшей).

Подробный анализ насильственных действий сексуального характера в своем исследовании дает Н. А. Озова.[493] На наш взгляд, необходимо законодательное описание ряда конкретных составов преступления – в частности, мужеложства и лесбиянства, так как понятие «сексуальный контакт» слишком абстрактно.

Мужеложство представляет собой насильственное половое сношение мужчины с мужчиной путем введения полового члена одного партнера в анальное отверстие другого.

Ответственность за мужеложство в России была введена Соборным уложением 1649 г., где закреплялось «если кто отрока осквернит или муж с мужем мужеложствует, оные яко в прежнем артикуле помянуто, имеют быть наказаны».[494]

Воинские артикулы 1715 г. также сурово наказывали за совершение мужеложства «ежели кто отрока осквернит или муж с мужем мужеложствует, оные яко в прежнем артикуле помянуто, имеют быть наказаны. Ежели насильством то учинено, тогда смертию или вечно на галеру ссылкою наказать».[495]

Свод законов 1832 г. за рассматриваемое деяние предусматривал наказание плетьми с лишением прав состояния и ссылкой на поселение. Насильственное же мужеложство наказывалось каторжными работами.

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. мужеложство относило к преступлениям против нравственности. Оно наказывалось лишением всех прав состояния и ссылкой в Сибирь на поселение на срок от 4 до 5 лет (ст. 995). Если же мужеложство совершалось с применением насилия, виновный в том наказывался лишением всех прав состояния и каторгой до 20 лет (ст. 996).

Уголовная ответственность за мужеложство в России была отменена в 1917 г. УК РСФСР 1922 г. не содержал статей, предусматривающих уголовную ответственность за данное деяние. Насильственное мужеложство полностью охватывалось составом изнасилования. Добровольное мужеложство было наказуемо, только если оно осуществлялось в отношении лиц, не достигших половой зрелости.[496] УК РСФСР 1926 г. возвращается к понятию мужеложства и устанавливает за него наказание в виде лишения свободы, даже если мужеложство было добровольным. Постановлением ЦИК СССР от 17 декабря 1933 г. уголовная ответственность за мужеложство была введена на всей территории СССР. В советский период мужеложство считалось одним из самых циничных и безнравственных деяний, свидетельствующих о глубоком моральном падении и развращении виновных.[497]

УК РСФСР 1960 г. сохранил уголовную ответственность за добровольное мужеложство. К уголовной ответственности привлекались только лица мужского пола и только за контакты в анальное отверстие. В 1993 г. уголовная ответственность за добровольное мужеложство была отменена. В настоящее время каждый вправе выбирать полового партнера и средства для удовлетворения половой страсти, если это не нарушает прав и законных интересов других лиц. Наказуемым ныне является лишь насильственное мужеложство, как и насильственное лесбиянство. На наш взгляд, это оправданно, если, разумеется, речь не идет о лицах, не достигших 18-летнего возраста.

Неоднозначным было отношение к мужеложству и в истории уголовного законодательства различных государств. В Древней Греции мужеложство считалось благородным и почтенным занятием. Поэтому оно под угрозой телесного наказания было воспрещено рабам. В Древнем Риме наказание за мужеложство варьировалось от штрафа до смертной казни, а добровольные гомосексуальные контакты приравнивались к нарушению супружеской верности и наказывались изгнанием с конфискацией доли имущества, а также лишением отдельных гражданских прав.[498]

Наказание за мужеложство стало ужесточаться по мере распространения христианства и становления его как государственной религии. В Указе императоров Валентина и Феодосия 390 г., установившего за мужеложство смертную казнь, отмечалось, что «Рим, отец всех добродетелей, не должен оборачиваться рождением женоподобных и ослаблением народного мужества, и всякий должен помнить, что тело есть святой храм души».[499]

Жестоко мужеложство наказывалось и в Средние века в Англии и Франции. За совершение рассматриваемого деяния виновные подвергались кастрации, а затем и смертной казни. Уголовное уложение «Каролина» установило смертную казнь не только за добровольное мужеложство, но и за лесбиянство. Фактически была установлена впервые уголовная ответственность за женский гомосексуализм.[500]

В большинстве стран Европы мужеложство считалось преступлением. В 1553 г. в Англии гомосексуализм расценивался не как церковное, а как государственное преступление, т. е. мужеложство приравнивалось к измене государству. Так король Англии Генрих VIII боролся за чистоту нравственных устоев своих подданных.

В 1764 г. Чезаре Беккариа выступил в защиту гомосексуалистов. В своем знаменитом трактате «О преступлении и наказании» он писал, что устранение причин гомосексуализма путем исправления и воспитания – несравненно лучшее средство борьбы с ним, чем наказание.[501] Кодекс Наполеона 1810 г. упразднил все наказания за гомосексуализм на территории Французской империи. Отдельные государства также признали добровольное мужеложство между совершеннолетними лицами ненаказуемым.

В конце XIX в. мужеложство не признавалось преступлением в таких государствах как Румыния, Сербия, Норвегия, Бельгия, Нидерланды, Люксембург, Португалия, Италия и Испания. В других государствах мужеложство считалось преступлением, но санкции были небольшими: в Болгарии – до 3 лет, в Финляндии – до 2 лет, а в Венгрии – до 1 года лишения свободы. Это свидетельствует о либерализации уголовного законодательства большинства европейских стран в отношении мужеложства. Однако Великобритания, где традиционно большое влияние имела англиканская церковь, продолжала считать мужеложство одним из наиболее тяжких преступлений, предусматривая за его совершение пожизненное заключение.

Лесбиянство – это общение женщины с женщиной в половой сфере путем соприкосновения их половых органов, а также иные любострастные действия, совершаемые руками, языком и другими частями тела. Женщины за гомосексуальные контакты (лесбиянство) к уголовной ответственности не привлекались.

По УК РФ 1996 г. уголовная ответственность за добровольное лесбиянство наступает лишь в случае, если оно совершалось с несовершеннолетней, и квалифицируется оно как развратные действия, а также в случае, когда к данному контакту понуждали потерпевшую, находившуюся в материальной или иной зависимости (ст. 133 УК).

До принятия УК 1996 г. лесбиянство, осуществляемое с применением физического насилия, угрозой применения такого насилия или с использованием беспомощного состояния по отношению к совершеннолетней женщине, было ненаказуемым, и виновное лицо отвечало лишь за применение насилия или угрозу, если они охватывались соответствующей статьей УК. Данный пробел был устранен в УК РФ 1996 г.

Женский гомосексуализм ныне становится все более серьезной проблемой. За последнее столетие статус женщины существенно изменился как в юридическом, так и в экономическом, политическом, социальном отношениях. Чрезмерная эмансипация женщин распространяется и на сексуальную сферу жизни. Многие женщины прибегают к лесбиянству в силу того, что либо, будучи отвергнуты мужчинами, испытывают сексуальный голод, либо не способны испытывать оргазм от гетеросексуальных отношений. Поэтому такие женщины испытывают большее сексуальное удовлетворение от интимных отношений с лицами своего пола.

Отметим, что гомосексуализм – это определенного рода болезнь. Некоторые сексологи считают, что он имеет генетическое происхождение и фактически неизлечим. На наш взгляд, это скорее расстройство психологического характера, и, каким бы безнравственным ни представлялось данное явление определенной части населения, оно не должно быть наказуемым. Его надо лечить психологическими методами и способами. Осознание данного факта предопределило гуманный подход к правовой оценке добровольного мужеложства и лесбиянства и нашло свое отражение в УК РФ 1996 г.

Все действия, подпадающие под понятие «иные действия сексуального характера», вряд ли можно перечислить, так как к ним можно отнести не только разнообразные действия, направленные на удовлетворение половой страсти и описанные в медицинской литературе, но и экзотические для отечественного правоприменителя проявления насильственной сексуальной активности. Поэтому трудно согласиться с А. Кибальником, который считает, что понятие «иные действия сексуального характера» охватывает вполне определенное количество деяний, и по примеру УК Франции и Испании предлагает ввести в УК РФ термин «сексуальное проникновение». Под сексуальным проникновением он предлагает понимать введение полового органа и иных предметов в естественные полости другого лица с целью получения сексуального удовлетворения.[502]

На наш взгляд, предлагаемый этим автором термин по объему уже понятия «иные действия сексуального характера» и его введение как альтернативы данному понятию необоснованно сузит сферу применения уголовного закона, декриминализировав ряд преступных деяний.

По мнению Э. Ф. Побегайло, «иные действия сексуального характера» – это «разнообразные формы удовлетворения половой страсти между мужчиной и женщиной или между мужчинами, кроме естественного полового акта и мужеложства. Например, это анальный секс (coitus per anum) между мужчиной и женщиной, между мужчинами и т. п. К иным действиям сексуального характера следует также отнести и такие имитации полового акта, как нарвасадата (суррогатная форма полового сношения путем введения полового члена между молочными железами женщины) и виихарита (такая же форма путем введения полового члена между сжатыми бедрами женщины)».[503] Аналогичные или схожие суждения высказаны Л. Д. Гаухманом и С. В. Бородиным.[504]

Статья 133 УК РФ предусматривает уголовную ответственность за понуждение к действиям сексуального характера. Преступление, предусмотренное названной статьей, обладает высокой степенью латентности, так как потерпевший(ая) обычно не заявляет о случившемся, боясь для себя моральной травмы, которая часто неизбежна при судебном разбирательстве дела. К тому же максимальное наказание за совершение данного деяния составляет всего лишь один год лишения свободы.

Уголовная ответственность за понуждение к действиям сексуального характера впервые введена в УК РСФСР в 1923 г., но до введения в действие УК 1996 г. от понуждения к действиям сексуального характера охранялась лишь половая свобода женщины. Половая свобода мужчин охранялась лишь при насильственном посягательстве на нее. Это, безусловно, не соответствовало принципу равенства женщины и мужчины перед законом.

Нельзя считать понуждением сам факт предложения мужчине или женщине, находящимся в определенной зависимости от виновного, вступить в половые отношения, если такое предложение не сопровождалось соответствующими действиями или угрозами, равно как и угрозами выполнить законные функции субъекта. Недопустимо рассматривать в качестве понуждения и обещание тех или иных благ.

Вряд ли можно согласиться с М. И. Могачевым, который ставит под сомнение разделение всего многообразия насильственных сексуальных действий на два состава преступления, один из которых касается только полового сношения.[505] Действительно, и половое сношение, и мужеложство, и лесбиянство, и т. п. представляют собой различные формы половой активности. Да и санкции и конструкции ст. 131 и 132 УК РФ одинаковы. Однако с точки зрения нравственности основная масса населения более критически относится к мужеложству. Для потерпевшего, на наш взгляд, такие действия, как анальный, оральный секс, являются более унизительными, нежели половое сношение. Дело в том, что в обществе существуют определенные представления о нормальных половых отношениях. Это и разнополость, и достижение партнерами соответствующего порога половой зрелости, и сношение нормальным половым путем. На это обоснованно указывает Л. Л. Кругликов.[506]

Поэтому и санкции ст. 132 УК РФ, устанавливающие наказание за различные сексуальные действия, не связанные с половым сношением, должны быть выше. Безусловно, это не касается других форм сексуальной активности (помимо сношения per os и per anum), которые не связаны с проникновением в тело.

Аргумент в пользу объединения данных статей, заключающийся в том, что на начальной стадии полового нападения невозможно определить, какие конкретно сексуальные действия собирался совершить виновный, не состоятелен, поскольку определение данного факта входит в сферу уголовно-процессуального права.

Нельзя согласиться с М. И. Могачевым и в определении целей полового сношения и изнасилования. Он считает, что различие между названными действиями заключается в том, что целью полового сношения является продолжение рода, а целью изнасилования – получение сексуального удовлетворения, либо мотивы иного рода.[507] Получается, что любое половое сношение направлено на порождение беременности, а получение удовольствия возможно только при изнасиловании. Нелепость данной посылки очевидна. Поэтому, на наш взгляд, справедливы утверждения А. Н. Игнатова и А. П. Дьяченко, которые полагают, что различные способы имитации полового акта существенно отличаются от полового сношения тем, что не могут порождать беременность женщины.[508]

Объединение же всех действий сексуального характера, в том числе и полового сношения, в одно понятие «сексуальное насилие» или «сексуальное нападение», на наш взгляд, не позволит индивидуализировать действия виновного, что вряд ли правомерно.

§ 2. Нравственные основы норм уголовного права о преступлениях против половой неприкосновенности

Половая неприкосновенность предполагает запрет на совершение любых сексуальных действий против личности. Охрана половой неприкосновенности осуществляется различными способами, в том числе и с помощью норм уголовного права, которые устанавливают уголовную ответственность за насильственные и ненасильственные преступления против половой неприкосновенности (п. «д» ч. 2 и п. «в» ч. 3 ст. 131, п. «д» ч. 2 и п. «в» ч. 3 ст. 132, ст. 134 и 135 УК РФ).

Отметим тот факт, что отечественный законодатель достаточно демократично подходит к установлению уголовной ответственности за ненасильственные половые преступления, в первую очередь, в отношении несовершеннолетних.

Так, максимальное наказание за половое сношение с лицом, не достигшим 16-летнего возраста, не превышает 4 лет лишения свободы (ст. 134 УК). За другие ненасильственные преступления наказания и того меньше. Между тем УК ряда штатов США за эти деяния устанавливают санкции до 10–20 лет тюремного заключения.

Алан Баретт, директор одной из английской школ, лишился своей должности лишь из-за того, что на линейке поцеловал в щечку ученицу младших классов за успехи в математике.[509]

Не соглашаясь с такими, на наш взгляд, чрезмерно жесткими санкциями, в то же время не можем одобрить и мягкость российского законодательства. Она негуманна и безнравственна по отношению к несовершеннолетним, ибо в конечном итоге страдают их нравственное формирование и психика. Сексуальные посягательства на детей, при их очевидной аморальности, требуют не только нравственного порицания, но и эффективной борьбы, в том числе и уголовно-правовыми мерами.

Складывается парадоксальная ситуация: половое сношение с лицом, не достигшим 14-летнего возраста, расценивается как изнасилование с использованием беспомощного состояния потерпевшей, а половое сношение с лицом от 14 до 16 лет – как добровольное половое сношение. Соответственно разнятся и санкции соответствующих статей.

Несмотря на правовое и нравственное осуждение указанных преступлений, они в последние годы достаточно распространены. Многие считают, что сексуальные преступления в отношении несовершеннолетних совершают сексуально больные люди, педофилы, которых влечет исключительно к детям. Однако практика показывает, что это далеко не так. Доля педофилов среди таких лиц весьма небольшая. Большинство из них – женатые мужчины, имеющие детей. Это психологически неустойчивые люди, которые не уверенны в себе, и ребенок привлекает их именно своей сексуальной незрелостью и беззащитностью. Здесь срабатывают не столько личностные, сколько ситуативные факторы.

Возрастной порог уголовно-правовой охраны половой неприкосновенности в России установлен в 16 лет. Он неоднократно менялся. В связи с принятием УК РФ 1996 г. наказуемым стало считаться половое сношение, мужеложство и лесбиянство с лицом, не достигшим 16-летнего возраста, в отличие от УК РСФСР 1960 г., где речь шла о лице, не достигшем половой зрелости. Федеральным законом от 25 июня 1998 г. № 92-ФЗ такой возраст был снижен до 14 лет. Однако Федеральный закон от 8 декабря 2003 г. № 162-ФЗ вновь признал наказуемыми половое сношение и иные действия сексуального характера с лицом, не достигшим 16-летнего возраста.

Это связано с необходимостью усиления уголовно-правовой защиты прав несовершеннолетних, которые, несмотря на раннее половое созревание (как правило, к 14 годам), остаются незрелыми психологически. Недопустимо тлетворное влияние взрослых на несформировавшиеся мировоззрение и психику данных лиц.[510]

Так, в Канаде возраст уголовно-правовой охраны половой неприкосновенности установлен в 18 лет, в США и Германии – 21 год, а во Франции – 23 года. Предельный возраст охраны половой неприкосновенности, как правило, связывают с наступлением совершеннолетия в соответствующей стране.

Статья 1 Конвенции ООН о правах ребенка устанавливает, что ребенком является каждое человеческое существо до достижения 18-летнего возраста, если по закону он не достигает совершеннолетия ранее.[511]

В соответствии со ст. 60 Конституции РФ гражданин РФ может самостоятельно осуществлять в полном объеме свои права и обязанности с 18 лет. Семейный кодекс РФ также определяет минимальный возраст вступления в брак 18 годами. Не случайно М. Конева предлагает законодателю продлить срок уголовно-правовой охраны половой неприкосновенности до совершеннолетия, т. е. до 18 лет, так как к этому возрасту люди достигают если не социально-психологической, то, по крайней мере, половой зрелости.[512]

Позволим себе не согласиться с ее точкой зрения. Действительно, как признает и сама М. Конева, лицо и в 18 лет еще не достигло достаточного уровня социально-нравственного развития, но это не может служить основанием для отказа в предоставлении личности половой свободы. М. Конева утверждает, что лицо лишь в 18 лет достигает половой зрелости, что противоречит, однако, данным медицинской науки, согласно которым половой зрелости лицо достигает, как правило, к 14–16 годам. Это обстоятельство и послужило основанием для введения в УК РФ соответствующего состава преступления.

Кроме того, согласно гражданскому законодательству, и в 16 лет лицо может быть признано дееспособным в полном объеме, если вступило в брак до достижения 18 лет (ст. 21 ГК РФ), а также может быть объявлено полностью дееспособным, если работает по трудовому договору или с согласия родителей, усыновителей или попечителей занимается предпринимательской деятельностью (ст. 27 ГК РФ)

Особое место в системе преступлений против половой неприкосновенности и половой свободы личности является половое сношение и иные действия сексуального характера с лицом, не достигшим шестнадцатилетнего возраста (ст. 134 УК). Несмотря на то, что насилие по отношению к потерпевшему лицу при совершении данного преступления не применяется, общественная опасность здесь очевидна. Преступник причиняет вред не только здоровью потерпевшей, но и посягает на нормальное половое развитие, нравственное формирование личности.

Особенно безнравственным является данное преступление, когда оно совершается членами семьи ребенка.

Так, в октябре 2006 г. Шемуршинским районным судом Чувашской республики к двум годам лишения свободы условно осужден 30-летний мужчина, который в течение нескольких месяцев осуществлял развратные действия в отношении 11-летней падчерицы.[513]

Защита половой неприкосновенности лиц, не достигших 16-летнего возраста, – достаточно сложная социально-правовая проблема. Несовершеннолетние еще не достигли достаточного уровня интеллектуального и физиологического развития, и ранние половые контакты нарушают нормальное физиологическое и нравственно-психологическое формирование личности. Часто несовершеннолетние не осознают в полной мере характера совершаемых с ними действий и «добровольность» с их стороны может быть фиктивной. Раннее начало половой жизни нарушает нормальное течение полового созревания, а также физического и духовного развития несовершеннолетнего.

Особую опасность представляют гомосексуальные контакты – мужеложство и лесбиянство, так как несовершеннолетние, вступившие в гомосексуальные контакты, оказываются дезориентированы в нормальном половом развитии. Впоследствии они сами начинают вовлекать малолетних лиц в гомосексуальные отношения. Нарушения, которые развиваются у таких лиц, могут быть самыми разнообразными: от стрессовых ситуаций до диссоциативных расстройств типа раздвоения личности.

Не случайно уголовное законодательство ряда зарубежных стран достаточно сурово относится к совращению детей. В США завершился судебный процесс по делу 32-летнего Зури-Кай Макги, обвиненного в попытке совращения 18 мальчиков и одной девочки в возрасте от 9 до 16 лет. Он приговорен к 508 годам заключения. По мнению прокурора, длительность тюремного заключения является гарантией того, что Макги не будет выпущен из заключения досрочно.[514]

Лицо считается достигшим половой зрелости тогда, когда его организм по физиологическому состоянию способен полностью выполнять половые функции. Половое созревание представляет собой длительный процесс и у разных лиц протекает неодинаково. Тем не менее считается, что, как правило, лицо достигает половой зрелости к 14 годам.

Но при определении возраста, с которого возможно вступление с лицом в половые отношения, учитывается не только достижение таким лицом половой зрелости, но и его нравственное развитие. Ведь повышенная общественная опасность вовлечения в половые отношения несовершеннолетних, не достигших 16-летнего возраста, заключается не только в нарушении их нормального физического развития, но и в разлагающем нравственном воздействии на психику этих лиц. На это обстоятельство указывают многие авторы, в том числе А. Н. Игнатов.[515] Если же половое сношение связано с различного рода извращениями, это значительно усугубляет ситуацию, поскольку морально разлагает несовершеннолетнего, стимулирует нездоровые половые влечения и может причинить определенный вред его здоровью.

На наш взгляд, отрицательно воздействуют на психику несовершеннолетних и осуществление развратных действий в их присутствии. Так, 5 сентября 2006 г. на «Арбате» г. Екатеринбурга два пьяных парня в присутствии около 70 человек, в том числе и несовершеннолетних, совершили гомосексуальный акт. Зрители при этом аплодировали, а милицию так никто и не вызвал. Позже их задержали за… совершение административного правонарушения.[516]

Отклики на данную мерзкую сцену удивили: многие отнеслись к происшествию спокойно. Дескать, мужики любят друг друга, а не бьют рожи. Все это свидетельствует о духовной деградации общества. Возникает вопрос: кто в этой ситуации нравственно опустился? Те, кто занимался этой мерзостью, или толпа аплодирующих зевак?

Определенные трудности возникают при квалификации подобных деяний в отношении малолетних лиц. Если указанные контакты являются добровольными, то такие действия следует квалифицировать по ст. 134 УК РФ. Однако если в силу малолетнего возраста, умственной отсталости и иных подобных обстоятельств потерпевший (потерпевшая) были лишены способности адекватно оценивать происходящее, содеянное виновным следует рассматривать как изнасилование или иные насильственные действия сексуального характера с использованием беспомощного состояния потерпевшего (потерпевшей) и квалифицировать, соответственно, по ст. 131 или 132 УК РФ.

При определении малолетнего возраста законодатель ориентируется на формальный критерий – недостижение 14 лет. Если подходить формально, то мужеложство в отношении 13-летнего лица следует квалифицировать по ст. 132 УК РФ – как насильственные действия сексуального характера с использованием беспомощного состояния потерпевшего, что вряд ли верно.

Правоприменительная практика малолетство связывает не только с возрастом потерпевшего лица, но и с уровнем его интеллектуального развития, способностью осознавать характер совершаемых действий и последствия собственного поведения. Индивидуальные особенности развития ребенка могут обусловить понимание им объективной действительности и своего согласия на гомосексуальный контакт даже в 10 лет, а другой ребенок может не осознать этого и в 13 лет. Поэтому при решении вопроса о квалификации действий виновного, необходимо оценивать все обстоятельства дела в совокупности: показания потерпевшего, родителей, педагогов, а в отдельных случаях назначать психологическую экспертизу. Но в любом случае при оценке беспомощности состояния потерпевшего (потерпевшей) речь идет о лицах, не достигших 14-летнего возраста.

Следует также обратить внимание на несоответствие терминологии в названии ст. 134 УК РФ и ее диспозиции. Если в названии данной статьи речь идет о половом сношении и иных действиях сексуального характера, то в диспозиции указан конкретный перечень действий: половое сношение, мужеложство и лесбиянство. Но под иными действиями сексуального характера следует понимать не только мужеложство и лесбиянство, но и иные действия, имитирующие половой акт – анальный и оральный секс и т. п.

М. А. Конева справедливо обращает внимание на то, что термины «половое сношение» и «иные действия сексуального характера» в названии ст. 134 УК РФ значительно шире по смысловому значению терминов «половое сношение, мужеложство и лесбиянство», которые используются в диспозиции данной статьи, и предлагает устранить имеющийся в диспозиции ст. 134 УК РФ пробел.[517]

Существуют в редакции ст. 134 УК и другие изъяны, требующие устранения. Например, как квалифицировать анальный секс с девушкой, не достигшей 16-летнего возраста? УК РФ дает на него один возможный ответ – по ст. 135, как развратные действия. Однако сомнительность такого решения очевидна. Достаточно обратить внимание на санкции ст. 134 и 135 УК РФ. Половое сношение с девушкой, не достигшей 16-летнего возраста, совершенное без применения насилия, наказывается лишением свободы на срок до 4 лет, в то время как за развратные действия возможное наказание не превышает 3 лет лишения свободы. Таким образом, правовая оценка данного деяния различна в зависимости от пола ребенка, что недопустимо.

Глава 5. Нравственные основы уголовного права о преступлениях против конституционных прав и свобод человека и гражданина

§ 1. Понятие и система конституционных прав и свобод человека и гражданина

Построение правового государства органически связано с развитием прав и свобод граждан и обеспечением их надежных гарантий. Обеспечение прав человека и гражданина и есть социальная ценность.

В современных условиях все более актуальной становится проблема конституционных прав и свобод человека и гражданина. Институт прав и свобод является центральным в конституционном праве.

Впервые законодательное закрепление естественно-правового понимания свободы произошло в Декларации независимости США 1776 г., где сказано: «Мы считаем очевидными следующие истины: все люди сотворены равными и все они одарены своим Создателем некоторыми неотчуждаемыми правами, к числу которых принадлежат: жизнь, свобода и стремление к счастью. Для обеспечения этих прав учреждены среди людей правительства, заимствующие свою справедливую власть из согласия управляемых».

В Декларации прав человека и гражданина 1789 г. закреплено: «1. Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах. 2. Цель каждого государственного союза составляет обеспечение естественных и неотъемлемых прав человека. Таковы свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению». В ней также отмечается, что незнание, забвение или презрение прав человека являются единственными причинами общественных бедствий и порчи правительства, тогда как сохранение таких прав должно быть целью всякого политического союза.[518]

Эти документы заложили фундамент современного демократического общества и послужили основой для разработки международно-правовых актов, действующих в сфере обеспечения прав и свобод человека. На современном этапе развития общества права человека стали объектом международного регулирования.

Права и свободы человека закреплены во Всеобщей декларации прав человека от 10 декабря 1948 г., в Международном пакте о гражданских и политических правах от 19 декабря 1966 г. и иных международно-правовых актах. Такие права и свободы человека признаются международным сообществом в качестве общепризнанных и обязательных для всех государств мира вне зависимости от их социально-экономического строя. Они должны предоставляться каждому индивиду и гарантироваться национальным законодательством.

Важнейшим международно-правовым актом о правах и свободах человека является Европейская конвенция о защите прав человека и основных свобод, принятая в Риме 4 ноября 1950 г. В ней закреплены основные права и свободы, уголовно-процессуальные гарантии, имущественные и другие права человека. Для охраны этих прав и свобод учрежден Европейский суд по правам человека, юрисдикция которого распространяется и на Россию.

Указанные международно-правовые акты послужили базисом для соответствующей главы Конституции России.

Признание прав и свобод человека основой конституционного строя в Конституции РФ 1993 г. поставило Россию на уровень современного демократического сообщества. Положения Конституции основаны как на естественных правах человека, так и на нормах нравственности. Без этого Конституция была бы «мертвой».

Нельзя не отметить и того, что по существу первый официальный документ, посвященный гарантиям прав человека в России, появился 5 сентября 1991 г. (тогда еще в СССР) – это Декларация прав и свобод человека. 22 ноября 1991 г. Декларация прав и свобод человека и гражданина уже принята Верховным Советом РФ. Многие положения данных деклараций включены в Конституцию РФ 1993 г.

Конституция РФ закрепляет наиболее социально значимые права и свободы как для отдельного индивида, так и для общества и государства в целом. В ч. 2 ст. 17 Конституции РФ речь идет только об основных правах и свободах, которые принадлежат каждому от рождения и являются неотчуждаемыми. Основные права, в свою очередь, порождают систему других прав, предусмотренных действующим законодательством. Очевидно, что все нормы трудового законодательства, основываются на конституционных положениях о труде. Выделение категории основных прав и свобод человека не означает отнесения иных прав к второстепенным. Почти все демократические конституции признают, что перечень прав и свобод, перечисленных в Конституции, не является исчерпывающим. Под конституционными правами и свободами человека понимаются лишь наиболее важные права и свободы человека, раскрывающие естественное состояние свободы и получающие высшую юридическую защиту.

Права человека имеют достаточно сложную структуру. Действующая Конституция РФ 1993 г. не классифицирует права человека по сферам жизнедеятельности, но в уголовном праве условно все права человека делятся на личные (гражданские), политические и социально-экономические.[519] Данная классификация в достаточной мере условна, поскольку отдельные права по своему характеру могут быть отнесены к различным группам. Например, свобода слова в равной степени может быть отнесена как к личным, так и к политическим правам.

Е. А. Лукашева, например, выделяет личные, политические, экономические, социальные и культурные права, тем самым конкретизируя блок социально-экономических прав.[520] Все права и свободы неразделимы и взаимосвязаны, и любая их классификация, как указывалось выше, является условной.

В главе 2 Конституции РФ речь идет о правах и свободах человека и гражданина. Подчеркнем: речь идет только об основных (конституционных) правах и свободах, что, как указывалось выше, нисколько не принижает значение других общепризнанных прав и свобод человека. Упоминание в Конституции РФ подчеркивает их значимость – неотчуждаемый и естественный характер. Они составляют стержень правового статуса индивида, на основе которого возникают другие права, необходимые для жизнедеятельности человека в процессе его взаимодействия с другими людьми, обществом и государством.

В действующей Конституции РФ сначала указаны личные, потом политические, а затем социально-экономические права и свободы человека и гражданина. Аналогичной последовательности придерживается и Всеобщая декларация прав человека 1948 г.

Возникает вопрос о том, что такое права человека, а что – его свободы. По своей юридической природе они тождественны. На практике разграничение между правами и свободами провести тоже достаточно сложно. Различие в терминологии носит скорее традиционный характер, оно сложилось еще во времена Французской революции. Свободы – это первые юридические ценности, за которые человек боролся в своей истории.

Какого-либо принципиального различия между понятиями «право человека» и «свобода человека», в сущности, нет. Как отмечают Д. А. Керимов и Т. В. Мальцев, свободами являются лишь некоторые из прав, требующие высокой личной инициативы, индивидуального усмотрения и самодеятельности по отношению к другим лицам.[521] Л. А. Окуньков пишет, что названные правовые дефиниции равноценны и взаимозаменяемы, а законотворческая традиция применяет термин «свобода» к уровням автономии личности от контроля государства – для определения прав человека и гражданина в области духовной, творческой деятельности и личной неприкосновенности.[522]

Однако термин «свобода», по мнению Е. А. Лукашевой, подчеркивает более широкие возможности индивидуального выбора, не конкретизируя его результата.[523] На наш взгляд, данная точка зрения заслуживает внимания, и целесообразно провести разграничение между указанными понятиями.

Право определяет конкретные действия человека (например, право избирать и быть избранным) и гарантируется законами и иными подзаконными актами. Понятие «право» предполагает какие-то положительные действия со стороны государства или правомочия человека на участие в деятельности определенных общественно-политических и хозяйственных структур.

Свобода же гражданина в ее широком понимании закреплена в Конституции и на практике раскрывается, как правило, через конкретные права гражданина. Например, свобода мысли и слова предоставляет гражданам РФ в соответствии со ст. 46 Закона РФ от 27 декабря 1999 г. № 2124-1 «О средствах массовой информации» право на реплику в том средстве массовой информации, где в отношении его распространены сведения, не соответствующие действительности либо ущемляющие его права и законные интересы.[524] Свобода гражданина предполагает бо́льшую избирательность в поведении. Она в большей степени увязана с такими правомочиями личности, которые очерчивают сферу ее самостоятельности, защищают от вмешательства в ее внутренний мир (свобода мысли, творчества и т. п.).

Личные права исторически сформировались раньше других прав – в XVII–XVIII вв. Они призваны обеспечить свободу человека как члена общества и его юридическую защиту от незаконных действий. К таковым относятся: право на жизнь, достоинство, свободу и личную неприкосновенность, а также на неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну, защиту своей чести и доброго имени, неприкосновенность жилища, свободу передвижения, выбора места проживания и жительства, свободу совести и вероисповедания.

По своей сути личные права являются правами человека и не связаны непосредственно с гражданством конкретного государства. Более того, данные права и свободы наиболее дистанцированны от государства. Именно в обеспечении защиты человека от любого вмешательства в сферу его личной свободы, в том числе и со стороны государства, и состоит приоритет данных прав и свобод.

Политические права обеспечивают человеку возможность участия в общественно-политической жизни государства и осуществлении государственной власти, т. е. направлены на проявление человека в качестве активного участника политического процесса. Поэтому политические права, как правило, признаются только за гражданами страны. Поскольку гражданин – это лицо, обладающее устойчивой правовой связью с государством, постольку политические права и свободы призваны укрепить эту связь.

К политическим правам относятся: право граждан участвовать в управлении делами государства; свобода слова; свобода собраний, митингов, демонстраций и т. п.; право на объединение в общественные организации; право на обращение.

Особую группу основных прав и свобод составляют социально-экономические права, которые определяют правовой статус человека в сфере труда и занятости, быта, благосостояния и социальной защищенности. Они призваны обеспечить физические, материальные, духовные и другие социально значимые потребности личности.

Вызывают интерес выделенные Л. А. Гордоном особенности социально-экономических прав человека:

– распространенность на определенную социально-экономическую сферу жизни человека;

– допустимость рекомендательных формулировок базовых положений (например, «достойная жизнь»);

– зависимость их реализации от состояния экономики и ресурсов.[525]

К социально-экономическим правам человека относятся: право собственности; право на труд; право на свободное использование своих способностей и имущества для предпринимательской и иной не запрещенной законом экономической деятельности; право на индивидуальные и коллективные трудовые споры с использованием установленных федеральным законом способов их разрешения, включая право на забастовку и др.

Социально-экономические права обеспечивают человеку не только возможность распоряжения результатами своей хозяйственной деятельности, но и достойный уровень жизни, социальную защищенность и гарантии духовного развития. Это и право на образование, на доступ к культурным ценностям и др.

Следует отметить, что основная масса населения придает первостепенное значение конституционным гарантиям в области социально-экономических, а не гражданско-политических прав и свобод. Так, в ходе опроса, проведенного среди работников ряда предприятий и учреждений г. Чебоксары, 78,6 % опрошенных отдали приоритет именно социально-экономическим правам. Это связано и с тем, что ряд прав характеризуются декларативной направленностью и отсутствием механизма реализации. Так, например, право на жилище (ст. 40 Конституции РФ) объективно не может быть реализовано в полном объеме, поскольку не обеспечено материальными и правовыми гарантиями. В этой связи и складывается атмосфера правового нигилизма.

Именно во взаимосвязи всех прав и свобод граждан обеспечиваются условия для гармоничного развития личности, ее самореализации, а также обеспечения ее автономии и независимости от любого незаконного вмешательства, в том числе со стороны государства. При этом государство должно активно содействовать гражданину в реализации его прав.

Статус гражданина вытекает из его особой правовой связи с государством – институтом гражданства. Если говорить о правах человека, то они относятся ко всем, кто находится на территории РФ, независимо от гражданства – граждане РФ, иностранные граждане, лица без гражданства. Права же гражданина принадлежат только гражданам РФ, и это, в основном, политические права.

Реализация интересов личности должна осуществляться на основе всех естественных прав человека, принадлежащих ему от рождения. Государство не должно вторгаться в частную жизнь человека.

§ 2. Нравственные основы норм уголовного права о преступлениях против конституционных прав и свобод

Права и свободы человека как важнейшая предпосылка его жизнедеятельности всегда находятся в центре внимания любого цивилизованного государства, которое должно не только провозглашать, но и гарантировать их. Поэтому государственная защита любого права начинается с его законодательного определения. Регулирование правовых взаимоотношений всегда связано с защитой прав и законных интересов участников этих взаимоотношений.

Уголовно-правовые нормы играют существенную роль в деле защиты основных конституционных прав и свобод человека и гражданина. И их успех в большей степени зависит от результативности уголовно-правовых санкций, предусмотренных уголовным законодательством. К сожалению, в УК РФ санкции статей не всегда соответствуют характеру и степени общественной опасности совершаемых деяний, что принижает значимость конституционных прав и свобод человека.

Группу преступлений против конституционных прав и свобод человека и гражданина открывает ст. 136 УК РФ, предусматривающая уголовную ответственность за нарушение равенства прав и свобод человека и гражданина.

В ч. 1 ст. 136 УК РФ предусматривается, что дискриминация, т. е. нарушение прав, свобод и законных интересов человека и гражданина в зависимости от его пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к общественным объединениям или каким-либо социальным группам наказывается штрафом в размере до двухсот тысяч рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до восемнадцати месяцев, либо обязательными работами на срок до ста восьмидесяти часов, либо исправительными работами на срок до одного года, либо лишением свободы на срок до двух лет.

Диспозиция ст. 136 УК РФ в основном воспроизводит ст. 19 Конституции РФ, предусматривая уголовную ответственность за совершение деяний, нарушающих равенство прав и свобод человека и гражданина. Однако в ст. 19 Конституции РФ установлено, что государство гарантирует равенство прав и свобод гражданина не только независимо от перечисленных в ней обстоятельств, но и «от других обстоятельств».

На это обстоятельство указывает Ю. Вольдман, подчеркивая, что это отрицательно влияет на практику применения правил о равенстве прав и свобод человека и гражданина.[526] В частности, заключение трудового контракта только с лицами определенного возраста, когда данную работу трудовым законодательством не запрещено выполнять в любом возрасте (например, работы продавца), является грубым нарушением права человека на свободное распоряжение своими способностями к труду, выбор рода деятельности и профессии (ст. 37 Конституции РФ). Однако привлечь к уголовной ответственности за данное деяние виновных лиц невозможно в силу отсутствия прямого указания на то в уголовном законе.

Следует особо остановиться на нарушении равенства прав и свобод человека и гражданина в зависимости от расы и национальности, поскольку для Российского многонационального федеративного государства данная проблема имеет принципиальное значение.

В 1966 г. подписана Международная конвенция о ликвидации всех форм расовой дискриминации, в которой дается определение расовой дискриминации. В ст. 1 Конвенции указывается, что под расовой дискриминацией понимается любое различие, исключение, ограничение или предпочтение, основанное на признаках расы, цвета кожи, национального или этнического происхождения, имеющее целью уничтожение или умаление признания, использования или осуществления на равных началах прав и основных свобод человека во всех областях человеческой жизни.[527] Подписав данную Конвенцию, государства-участники осудили расовую дискриминацию и обязались всеми возможными способами проводить политику ликвидации всех форм расовой дискриминации с использованием всех законных средств.

Национализм оказывает негативное влияние на формирование цивилизованных межнациональных отношений, провоцирует возникновение конфликтных ситуаций. Поэтому большинство ученых и практических работников с удовлетворением восприняли то, что Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. № 162-ФЗ состав преступления, предусмотренный ст. 136 УК РФ, из разряда материальных переведен в формальные. Указание в ранее действовавшей редакции этой статьи на причинение вреда правам и законным интересам граждан вызывало недоумение, ведь сам факт совершения данного деяния грубо нарушает основные конституционные права человека и гражданина.

Учитывая многонациональный состав населения России, Ю. Н. Демидов предлагал назвать охрану национального, расового и религиозного равноправия от преступных посягательств в качестве одной из задач уголовного законодательства. Его предложение, на наш взгляд, заслуживает внимания.[528]

В ст. 137 УК РФ предусматривается уголовная ответственность за нарушение неприкосновенности частной жизни. Такая ответственность установлена в УК 1996 г. впервые. Это полностью соответствует и нормам нравственности. В новой России неприкосновенности частной жизни стало уделяться особое внимание, тогда как в советские годы государство активно вторгалось в частную жизнь своих граждан. Однако и сейчас ст. 137 УК применяется эпизодически. В 1997 г. было зарегистрировано 6 таких преступлений, в 1998 г. – 17, в 1999 г. – 17, в 2000 г. – 21, в 2001 г. – 6, в 2002 г. – 12, в 2003 г. – 14, в 2004 г. – 23, в 2005 г. – 32, в 2006 г. – 75 и в 2007 г. – 34.[529]

Это связано с несовершенством законодательной конструкции состава преступления, предусмотренного ст. 137 УК РФ, в первую очередь – с определением границ частной жизни.

Кроме того, данное преступление отличается высокой латентностью, поскольку значительная часть потерпевших не обращается в правоохранительные органы по поводу совершенных в отношении их преступлений. Поэтому данные цифры не отражают в полной мере объективной реальности.

Согласно Словарю русского языка под редакцией С. И. Ожегова «частная жизнь есть та область существования человека, которая относится к отдельному лицу, принадлежит и дорога ему, касается только его, а не общества и государства (область, сфера неслужебных дел)».[530]

Т. Нуркаева и И. Диваева под частной жизнью человека понимают особую среду его жизнедеятельности, контролируемую самим лицом по внутреннему убеждению и имеющую своей целью удовлетворение его личных потребностей.[531] По их мнению, данным понятием охватывается не только внутренний мир конкретного человека, но и его взаимоотношения с окружающими.[532]

Они при этом справедливо обращают внимание на противоречие между Конституцией РФ и ст. 137 УК. Конституция РФ (ст. 23) ставит под защиту частную жизнь человека в целом, в то время как из буквального толкования ст. 137 УК можно сделать вывод, что сведения о частной жизни лица, не являющиеся его личной или семейной тайной, не охраняются уголовным законом. На это обращал внимание и А. Н. Красиков.[533] На наш взгляд, это справедливое замечание.

Раскрывая содержание понятия «частная жизнь», большинство авторов сходятся в том, что под ней понимается особая сфера жизнедеятельности человека, контролируемая самим лицом по его внутреннему убеждению, направленная на удовлетворение его личных потребностей и связанная со свободой и независимостью человека.

Частная жизнь человека регулируется, в основном, нормами нравственности и национальными традициями, которыми человек руководствуется в сфере личных, бытовых, семейных, интимных и других отношений, не подлежащих контролю ни со стороны других лиц, ни со стороны общества и государства. Данная сфера жизни носит сугубо индивидуальный характер и включает в себя право на личную и семейную тайну, тайну телефонных переговоров, переписки, почтовых, телеграфных и иных сообщений, врачебную и адвокатскую тайну, тайну исповеди, неприкосновенность жилища и т. д.

Поэтому, как отмечает Г. Б. Романовский, содержание, вкладываемое в это понятие, весьма условно и зависит от исторического периода развития народа, его традиций, религии и ряда других факторов.[534] Содержание частной жизни зависит и от индивидуальной психологической характеристики самого человека, уровня его образования, социальных связей и т. д.

Впервые уголовная ответственность за неприкосновенность частной жизни, в том числе жилища, была введена в Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г.[535] Нормы об ответственности за нарушение правил переписки и неприкосновенности жилища получили свое развитие в Уголовном уложении 1903 г. Первые советские кодексы вообще не содержали норм о преступлениях против частной жизни человека. В УК РСФСР 1960 г. преступления, посягающие на личную жизнь граждан, были помещены в главу «Преступления против политических и трудовых прав граждан».

Нарушение неприкосновенности частной жизни человека, наряду с клеветой, находится в тесной взаимосвязи с диффамацией. В отечественном уголовном законодательстве категория диффамации отчасти находит свое отражение в составе преступления, предусмотренном ст. 137 УК РФ.

Диффамация – это распространение сведений о частной жизни лица, составляющих его личную или семейную тайну, без его согласия, которые порочат его честь, достоинство либо подрывают его репутацию, если это не затрагивает интересы общества, других лиц и не содержит признаков клеветы.[536] Диффамация является частным случаем нарушения неприкосновенности частной жизни, но, на наш взгляд, целесообразно выделить ее в качестве самостоятельного состава, так как цель диффамации – унижение чести и достоинства человека путем распространения о нем действительных сведений, составляющих его личную или семейную тайну.

Статья 12 Всеобщей декларации прав человека 1948 г. впервые установила в качестве общепризнанной нормы, что никто не может подвергаться произвольным посягательствам на тайну его корреспонденции.[537] Во всех странах установлена уголовная ответственность за посягательства на тайну почтовой и телеграфной корреспонденции, причем в некоторых государствах она была установлена еще до принятия названной Декларации. Соответствующие статьи существовали в УК Бельгии 1867 г., УК Голландии 1881 г., УК Дании 1930 г. По Уголовному уложению России 1903 г. такое деяние также считалось наказуемым.

УК РФ предусматривает ответственность за нарушение тайны переписки, телефонных переговоров, почтовых, телеграфных или иных сообщений (ст. 138). Ограничение данного права допускается только в случаях, предусмотренных федеральными законами.

В частности, наложение ареста на почтово-телеграфную корреспонденцию, ее осмотр и выемка, а также контроль и запись переговоров осуществляются в соответствии с УПК РФ при возбуждении уголовного дела. Определенные ограничения права человека на тайну сообщений допускаются при проведении оперативно-розыскных мероприятий в соответствии с Федеральным законом «Об оперативно-розыскной деятельности» от 5 июля 1995 г.[538] и Федеральным законом «Об органах Федеральной службы безопасности в Российской Федерации» от 22 февраля 1995 г.[539] В соответствии со ст. 91 Уголовно-исполнительного кодекса РФ получаемая и отправляемая осужденными корреспонденция подвергается цензуре со стороны администрации исправительного учреждения.

Преступлений, предусмотренных ст. 137 УК РФ, в России зарегистрировано в 1997 г. – 51; в 1998 г. – 52; в 1999 г. – 78; в 2000 г. – 61; в 2001 г. – 70; в 2002 г. – 72; в 2003 г. – 315; в 2004 г. – 126; в 2005 г. – 183; в 2006 г. – 184; в 2007 г. – 166.[540]

В большинстве стран, в том числе и в России, статьи об ответственности за нарушение тайны переписки расположены в главах о преступлениях против конституционных прав и свобод человека и гражданина. Однако в некоторых странах они расположены в главах о преступлениях против нравственности (раздел 8, глава 2 УК Албании). В Примерном кодексе США нарушение тайны сообщений входит в раздел «О посягательствах на публичный порядок и благопристойность» (разд. 250). В УК Голландии соответствующая статья (ст. 201) находится в разделе о преступлениях против государственной власти.

В литературе высказывается мнение о том, что нарушение тайны сообщений представляет собой разновидность посягательства на неприкосновенность частной жизни. Е. Е. Калашникова, например, нарушение тайны переписки называет особым способом посягательства на неприкосновенность частной жизни.[541] Это утверждение отчасти справедливо, однако на практике встречаются случаи, когда переписка не содержит сведений о частной жизни, которые бы причиняли ей вред, но ее опубликование (например, переписки о ходе избирательной компании) имеет общественную значимость и опасность. Поэтому тайну сообщений нельзя сводить исключительно к частной жизни, она в значительной мере распространяется на сферу служебных и иных общественных отношений. На это, в частности, обращает внимание Л. Г. Мачковский.[542]

Диспозиция ст. 138 УК РФ является бланкетной, и основные понятия, касающиеся тайны сообщений, раскрываются в ФЗ от 17 июля 1999 г. № 176-ФЗ «О почтовой связи», ФЗ от 7 июля 2003 г. № 126-ФЗ «О связи» и иных законодательных актах.

Отметим, что нормы уголовного права европейских стран и США предусматривают за совершение рассматриваемого деяния без отягчающих обстоятельств возможность наказания в виде лишения свободы, в то время как согласно санкции ч. 2 ст. 138 УК РФ за совершение данного преступления при квалифицирующих обстоятельствах такого наказания не предусмотрено. Лишь за незаконное производство, сбыт или приобретение в целях сбыта специальных технических средств, предназначенных для негласного получения информации, в качестве максимального наказания предусматривается лишение свободы на срок до 3 лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до 3 лет. Такой подход законодателя, на наш взгляд, необоснованно либерален.

Нарушение неприкосновенности жилища (ст. 139 УК РФ) относится к преступлениям против социально-экономических прав человека. Среди преступлений против частной жизни человека нарушение неприкосновенности жилища является наиболее распространенным. В 1997 г. в нашей стране было зарегистрировано 2295 таких преступлений, в 1998 г. – 3202; в 1999 г. – 3340; в 2000 г. – 2901; в 2001 г. – 3091; в 2002 г. – 3073; в 2003 г. – 5381; в 2004 г. – 8496; в 2005 г. – 12 524; в 2006 г. – 15 184; в 2007 г. – 12 037.[543] Это связано с тем, что граждане стали более остро реагировать на нарушение данного конституционного права. Негативная нравственная оценка данного деяния обусловлена усилением частнособственнических настроений в обществе.

Нормальная жизнедеятельность человека, как совершенно правильно отмечает А. К. Карапетян, обусловливается не только физической защитой его личности, но и обеспечением условий, необходимых ему для удовлетворения материальных и духовных потребностей.[544] Благополучие человека во многом обеспечивается неприкосновенностью его имущества, среди которого по своей практической значимости и правовому положению выделяется жилище.

Как отмечает Ф. М. Рудинский, социальная ценность права на неприкосновенность жилища выражается в том, что оно обеспечивает такое личное благо, как возможность уединения, недопустимость произвольного вмешательства в область личной свободы человека.[545]

В соответствии со ст. 12 Всеобщей декларации прав человека никто не должен подвергаться произвольному постороннему вмешательству в личную семейную жизнь, незаконному посягательству на его жилище.[546] Соответствующие положения воспроизводятся и в иных международно-правовых актах: в Европейской конвенции о правах человека (1950 г.), Международном пакте о социально-экономических правах (1966 г.), а также в Конвенции Содружества Независимых Государств о правах и основных свободах человека (1995 г.).

Статья 25 Конституции РФ провозглашает: «Жилище неприкосновенно. Никто не вправе проникать в жилище против воли проживающих в нем лиц иначе как в случаях, установленных федеральным законом, или на основании судебного решения».[547]

Неприкосновенность жилища как элемент личной жизни позволяет человеку беспрепятственно удовлетворять свои материальные и нематериальные потребности. Именно в этом главная нравственная составляющая права человека на неприкосновенность жилища. Именно поэтому неприкосновенность жилища должна быть обеспечена и тогда, когда проживающий не является собственником помещения, а лишь фактически использует жилище. Безусловно, помещение должно быть предназначено и пригодно для проживания.

Под проживанием следует понимать наличие возможности удовлетворять материальные и духовные потребности в уединении. При этом жилище должно удовлетворять установленным санитарным и техническим правилам и нормам, а также иным требованиям законодательства. В связи с этим вряд ли можно согласиться с Т. Н. Нуркаевой, по мнению которой транспортное средство приобретает статус жилища, если временно используется не только для перемещения в пространстве, но и для проживания в нем.[548] Если следовать такой логике, то жилищем следует признавать и подвалы, используемые бомжами для проживания.

Примечательно, что право на проникновение в жилище устанавливается только федеральными законами, а не подзаконными нормативными актами – в частности, постановлениями Правительства и отдельных ведомств. Перечень допустимых случаев проникновения в жилище против воли в них проживающих является исчерпывающим. Это проведение оперативно-розыскных мероприятий и следственных действий; задержание лиц, подозреваемых в совершении преступления или находящихся в розыске; исполнение судебных решений; ликвидация стихийных бедствий, аварий, эпидемий; реализация условий правового режима чрезвычайного положения и т. п. В отдельных случаях законность и обоснованность проникновения в жилище должна быть подтверждена судебным решением.

Действия лица, которое под давлением определенных обстоятельств было вынуждено проникнуть в жилище (пожар, утечка газа, задержание преступника и т. п.), хотя формально и нарушают неприкосновенность жилища, однако являются правомерными, так как обусловлены крайней необходимостью.

Мотивы и цели проникновения в жилище на квалификацию содеянного по ст. 139 УК РФ не влияют. Квалификация меняется только если целью проникновения в жилище является совершение в нем преступления. Скажем, если лицо проникает в жилище с целью изнасилования, то содеянное квалифицируется по совокупности преступлений, предусмотренных ст. 131 и 139 УК РФ. Если же целью проникновения в жилище было хищение чужого имущества, то содеянное охватывается п. «в» ч. 2 ст. 158 УК РФ и дополнительной квалификации по ст. 139 УК РФ не требует.

С точки зрения уголовного закона не имеет значения, принадлежит жилище проживающему там лицу на праве собственности либо сдано ему внаем, даже без законных оснований (например, оформление договора аренды на длительный срок без его регистрации, либо вообще без оформления договора аренды с согласия собственника). Главное, чтобы проникновение в жилище было совершено против воли проживающего там лица и при отсутствии законных на то оснований. К сожалению, судебная практика в данном вопросе небезупречна.

Так, Усманов Т. X., подозревая свою сожительницу Рахматуллину Д. в неверности, через открытое окно проник в снимаемую ее матерью комнату, где обнаружил Рахматуллину с мужчиной в постели, после чего имеющимся у него ножом нанес удары Рахматуллиной в шею, а мужчине по голове. В результате мужчина скончался на месте, а Рахматуллиной был причинен тяжкий вред здоровью. По ч. 1 ст. 139 УК РФ Усманов был оправдан, поскольку комната, куда через окно проник Усманов, не является жилищем Рахматуллиной.[549] Данный вывод суда нам представляется не бесспорным, ведь Рахматуллина, не являясь собственником данного жилища, находилась там с согласия своей матери, т. е. на законных основаниях. Следовательно, на нее также распространяется право на неприкосновенность жилища.

Следует обратить внимание законодателя на следующий парадокс. Если лицо вошло в помещение на законном основании, а затем отказывается его покинуть, для привлечения его к уголовной ответственности по ст. 139 УК РФ основания отсутствуют, что вряд ли справедливо и нравственно оправдано. На наш взгляд, целесообразно установить уголовную ответственность за пребывание в жилище лица против воли проживающих там лиц, поскольку в подобных ситуациях нарушается право человека на неприкосновенность жилища, а тот факт, что лицо изначально проникло в жилище с согласия проживающих там лиц, не имеет никакого правового значения. Разумеется, речь не идет о тех случаях, когда лицо, находящееся в жилище, отстаивает свое право на проживание в нем. Такие вопросы решаются в порядке гражданского судопроизводства.

Практическое значение имеет и определение понятия «жилище». Ранее по этому вопросу существовали разночтения ввиду отсутствия законодательной трактовки данного термина. Пробел был отчасти устранен с принятием примечания к ст. 139 УК РФ (ФЗ № 26-ФЗ от 20 марта 2001 г.), в соответствии с которым под жилищем понимаются индивидуальный дом с входящими в него жилыми и нежилыми помещениями, жилое помещение независимо от формы собственности, входящие в жилой фонд и пригодные для постоянного или временного проживания, а равно иное помещение или строение, не входящие в жилищный фонд, но предназначенные для временного проживания.

Схожим образом понятие «жилище» трактует УПК РФ 2001 г., в соответствии с которым главным признаком «иных помещений или строений» является не их предназначенность для временного проживания, а их использование в этих целях.

И все же полностью проблема не решена. Например, в классификации жилищного фонда отсутствует такой вид жилищного фонда как бесхозяйный. На это справедливо указывает Н. Ю. Аникина.[550]

Как отмечают И. Р. Диваева и Т. Н. Нуркаева, не определен исчерпывающий перечень объектов, охватываемых понятием «жилище», не определены границы территории жилища. Они предлагают разработать и принять соответствующее разъяснение Пленума Верховного Суда РФ относительно помещений и строений, не входящих в жилищный фонд, но предназначенных для временного проживания людей.[551] На наш взгляд, данное предложение заслуживает внимания.

Например, Верховный Суд РСФСР не признал жилищем купе поезда дальнего следования, аргументируя свою позицию тем, что «поезд служит транспортным средством и для проживания в нем людей не предназначен».[552] Но ведь человек в пути следования фактически проживает в купе, удовлетворяя там свои биологические и социальные потребности (сон, отдых, прием пищи, творческая работа и т. д.). Поэтому, на наш взгляд, здесь нужны соответствующие разъяснения.

Европейский суд по правам человека дает расширительное толкование понятия жилища, включая в него и помещения, используемые для служебной и профессиональной деятельности. По мнению Европейского суда, профессиональная деятельность является составной частью содержания частной жизни. В решении Суда по одному делу указывается, что осуществлять профессиональную деятельность можно по месту жительства, так же как и заниматься личными делами в служебном помещении.[553]

К сожалению, законодатель достаточно либерально относится к данному составу преступления, несмотря на то, что сам факт незаконного вторжения в жилище является серьезным нарушением конституционного права человека и гражданина. Кроме того, это глубоко безнравственное деяние. «Мой дом – моя крепость», – гласит народная поговорка. Находясь в своем жилище, человек ведет себя естественно, не ориентируясь на общественное мнение и определенные рамки приличия. Именно поэтому человек на любом этапе исторического развития пытался оградить свое жилище от посторонних лица, к посягательству на жилище общество всегда относилось негативно.

Так, Саксонским кодексом 1855 г., Баварским кодексом 1861 г. и др. сам факт вторжения в жилище против воли проживающего в нем лица признавался нарушением свободы, наряду с похищением людей.[554]

В соответствии с ч. 1 ст. 139 УК РФ максимальное наказание за совершение данного деяния – арест на срок до 3 месяцев. За совершение его с применением насилия или с угрозой его применения – лишение свободы на срок до 2 лет (ч. 2 ст. 139 УК РФ). В судебной практике данная статья УК применяется весьма редко. Зачастую органы дознания и следствия отказывают в возбуждении уголовных дел в связи с малозначительностью причиненного ущерба, что противоречит общеправовым принципам уголовного права.

Отметим, что в результате совершения рассматриваемого преступления не только нарушаются права проживающих в жилище лиц, им также причиняется большой моральный вред (например, беспокойство в ночное время, присутствие детей, реакция соседей), что нельзя не учитывать при оценке общественной опасности совершенного деяния.

Конституция Российской Федерации в ст. 24 возложила на органы государственной власти, органы местного самоуправления и их должностных лиц обязанность обеспечить каждому гражданину возможность ознакомления с документами и материалами, непосредственно затрагивающими его права и свободы, если иное не предусмотрено законом.

Статья 140 УК РФ устанавливает ответственность за неправомерный отказ должностного лица в предоставлении собранных в установленном порядке документов и материалов, непосредственно затрагивающих права и свободы гражданина, либо предоставление гражданину неполной или заведомо ложной информации.

Данное преступление на практике фактически не встречается. Статистические данные свидетельствуют о том, что за период действия УК РФ 1996 г. в судах Российской Федерации не было рассмотрено ни одного уголовного дела об отказе в предоставлении информации. Тем не менее наличие данного состава преступления в действующем УК служит одной из гарантий защиты прав и свобод человека. И декриминализация данного деяния была бы преждевременной.

Уголовная ответственность может наступать лишь в случае, если отказ в предоставлении информации либо предоставление неполной или заведомо ложной информации причинили вред правам и законным интересам граждан. Данное положение вызывает недоумение, ведь сами указанные действия посягают на фундаментальные общечеловеческие ценности и уже поэтому обладают повышенной общественной опасностью, независимо от фактически наступивших последствий. Общественная опасность данного преступления состоит в невозможности гражданина реализовать свои права и свободы вследствие отсутствия необходимой информации.

В этой связи следует согласиться с Л. Мачковским, который отмечает, что нельзя нарушить право, не причинив самим фактом нарушения вреда этому праву.[555]

Положение осложняется тем, что в ст. 5.39 КоАП РФ установлена административная ответственность за совершение аналогичного деяния, но при этом состав правонарушения формальный. На наш взгляд, состав рассматриваемого преступления целесообразно сформулировать тоже как формальный, что позволит избежать трудностей в доказывании причиненного вреда, тем более, как указывалось выше, само деяние в силу своей повышенной общественной опасности является преступным. Одновременно необходимо исключить административную ответственность за данное деяние. Это полностью соответствовало бы нормам нравственности.

В последние годы выборы прочно вошли в жизнь российского общества в качестве реально функционирующего института непосредственной демократии. Правовая регламентация выборов как современного института народовластия должна соответствовать общепризнанным принципам и нормам международного права.

Избирательные права и права граждан на участие в референдуме, учитывая их политическую значимость, подлежат защите различными средствами, в том числе и нормами уголовного права. Безусловно, уголовная ответственность – крайняя мера, как правило, вполне достаточно применения административных мер. Поэтому, несмотря на распространенный характер нарушений законодательства о выборах и референдумах, уголовно-правовые меры воздействия на практике имеют достаточно ограниченный масштаб применения.

До недавнего времени в УК РФ содержалось две статьи, предусматривающие ответственность за нарушение избирательных прав и права на участие в референдуме (ст. 141, 142). Однако Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. № 162-ФЗ в УК введены две новые статьи, касающиеся нарушения порядка финансирования избирательной компании и фальсификации избирательных документов и документов референдума (ст. 141.1, 142.2).

Кроме того, в 2003 г. ст. 141 УК дополнена частью третьей, которая предусматривает уголовную ответственность за неправомерное вмешательство в работу Государственной автоматизированной системы Российской Федерации ГАС «Выборы». Данная система позволила впервые в мировой практике в таком масштабе в течение суток после завершения голосования реализовать задачу опубликования в Интернете данных протоколов всех 95 тыс. участковых избирательных комиссий. Это отмечал бывший председатель ЦИК России А. А. Вешняков.[556]

Названные нововведения имеют, безусловно, прогрессивное значение, поскольку восполняют пробел, имевший место в уголовном законодательстве. Несмотря на очевидную общественную опасность этих деяний, ответственность за их совершение была предусмотрена лишь в административном законодательстве.

Избирательные отношения регулируются различными федеральными законами и законами субъектов РФ, в числе которых особое место занимает Федеральный закон от 12 июня 2002 г. (в ред. ФЗ от 12 августа 2004 г.) № 67-ФЗ «Об основных гарантиях избирательных прав и прав на участие в референдуме граждан Российской Федерации». Содержащиеся в этом Законе правовые нормы имеют приоритет перед положениями иных нормативных актов. Определяющее значение имеет также Федеральный конституционный закон от 28 июня 2004 г. № 5 ФКЗ «О референдуме Российской Федерации», который регулирует отношения, связанные с проведением федерального референдума.

В числе иных нормативных актов можно назвать федеральные законы «О выборах Президента Российской Федерации» от 10 января 2003 г. № 19-ФЗ, «О выборах депутатов Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации» от 20 декабря 2002 г. № 175-ФЗ.

Отметим, что избирательное законодательство связывает избирательные права не только с гражданами, но и с избирателями, кандидатами, наблюдателями, членами избирательных комиссий и избирательных блоков.

Воспрепятствование реализации гражданином избирательных прав может быть совершено различными способами (отказ в выдаче избирательных бюллетеней, закрытие избирательных участков в день голосования и т. д.). Вряд ли можно конкретизировать все способы совершения данного преступления, вследствие чего состав рассматриваемого преступления сконструирован с использованием оценочных категорий. Однако, как верно отмечает С. Д. Князев, это не означает, что воспрепятствование осуществлению избирательных прав может быть совершено любым способом.[557] Некоторые правонарушения в данной сфере предусмотрены в Кодексе РФ об административных правонарушениях и в силу своей невысокой общественной опасности остаются вне сферы действия уголовного закона.

Статьи 142, 142.1 УК РФ предусматривают уголовную ответственность за фальсификацию избирательных документов и документов референдума, а также итогов голосования в целом. Под фальсификацией понимают внесение в избирательные документы заведомо ложных сведений, подделку, подчистку или изменение их содержания иным способом, а также изготовление подложных документов.

В отличие от прежней редакции ст. 142 УК РФ, ст. 142.1 предусматривает уголовную ответственность за конкретный перечень действий, фальсифицирующих итоги голосования: включение неучтенных бюллетеней в число бюллетеней, использованных при голосовании; представление заведомо неверных сведений об избирателях, участниках референдума; заведомо неправильное составление списков избирателей, участников референдума и т. д.

Расширен и перечень субъектов названных преступлений. В него входят члены избирательной комиссии и комиссии референдума, уполномоченные представители избирательного объединения, избирательного блока, группы избирателей, инициативной группы по проведению референдума, иной группы участников референдума, а также кандидаты или уполномоченные ими представители.

Конституция РФ провозгласила право каждого человека на труд в условиях, отвечающих требованиям безопасности и гигиены (ч. 3 ст. 37). Безопасные условия труда гарантируются и обеспечиваются правилами техники безопасности, правилами ведения работ и организации технологических процессов, а также внедрением системы обязательных мероприятий по технике безопасности, связанных с автоматизацией и комплексной механизацией трудоемких процессов. Целью таких правил является обеспечение нормальной, безопасной для жизни и здоровья человека технической и санитарно-гигиенической обстановки на производстве.

М. С. Брайнин и С. А. Квелидзе безопасность труда определяют как состояние условий труда, при котором отсутствует производственная опасность, а под техникой безопасности – систему организационных и технических мероприятий и средств, предотвращающих воздействие на работающих опасных производственных факторов.[558]

Охрана труда – это система сохранения жизни и здоровья работников в процессе трудовой деятельности, включающая в себя правовые, социально-экономические, организационно-технические, санитарно-гигиенические, лечебно-профилактические, реабилитационные и иные мероприятия. В современных условиях, когда научно-технический прогресс приводит к появлению новых видов сложной техники, это особенно актуально, так как несоблюдение условий труда ведет к увеличению производственного травматизма. Лица, виновные в нарушении требований охраны труда, несут ответственность в соответствии с законодательством РФ.[559]

Защита данного конституционного права осуществляется различными отраслями права. В большинстве случаев за нарушение правил по охране труда виновные привлекаются к административной ответственности. Лишь при наступлении тяжкого вреда здоровью человека либо его смерти наступает уголовная ответственность по ст. 143 УК РФ, которая располагается в главе 19 «Преступления против конституционных прав и свобод человека и гражданина». Помещение названной статьи в главу о преступлениях против конституционных прав и свобод человека и гражданина подчеркивает значимость данного конституционного принципа. Уголовная ответственность за преступные посягательства на безопасные условия труда также предусмотрена в главе 24 «Преступления против общественной безопасности», в ст. 216, 217, 218, анализ которых, однако, не является целью нашего исследования.

В то же время хотелось бы отметить, что ст. 143 УК РФ охраняет более широкий круг общественных отношений, нежели тот, который указан в названии главы 19 УК РФ. На это обосновано указывает И. М. Беляева.[560] И основным объектом преступного посягательства, на мой взгляд, должна являться общественная безопасность. В проекте УК РФ 1993 г. данное преступление было отнесено к числу преступлений против общественной безопасности, но в окончательном проекте, представленном в Государственную Думу РФ, указанная статья оказалась в главе «Преступления против конституционных прав и свобод человека и гражданина».

В отличие от УК РСФСР 1960 г., состав, предусмотренный ст. 143 УК РФ, сконструирован с указанием на последствия, являющиеся обязательным признаком объективной стороны рассматриваемого преступления: причинение по неосторожности тяжкого вреда здоровью либо смерти человека.

До внесения изменений и дополнений в УК РФ Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. наказуемым считалось причинение по неосторожности и средней тяжести вреда здоровью человека. Тенденция либерализации наказания за совершение неосторожных преступлений привела к исключению из ст. 143 УК признака причинения средней тяжести вреда здоровью человека.

На наш взгляд, исключение из ст. 143 УК названного выше признака не способствует эффективной борьбе с неосторожными преступлениями, в том числе и в сфере охраны труда. А ведь несоблюдение специальных правил, которое совершается нередко умышленно, может привести к наступлению достаточно тяжелых последствий. Декриминализация неосторожных деяний, влекущих причинение средней тяжести вреда здоровью человека, и перевод их в разряд административных правонарушений, на наш взгляд, неоправданны. Отметим, что в уголовном законодательстве ряда зарубежных стран данный состав преступления сконструирован по типу формального (УК Литвы, Испании, Польши).

УК РФ 1996 г. расширил круг субъектов данного преступления. Если в ст. 140 УК РСФСР 1960 г. речь шла только о должностном лице, нарушившем правила охраны труда, то в ст. 143 УК РФ в качестве субъектов этого преступления названы лица, на которых лежали обязанности по соблюдению правил охраны труда, каковыми могут быть и не должностные лица. Это правильное решение.

Кроме того, на практике также встречаются случаи нарушения правил технической эксплуатации оборудования, правил техники безопасности рядовыми работниками, на которых в силу их служебного положения или по специальному распоряжению не возлагалась обязанность по соблюдению указанных правил. Не являясь субъектами преступления, предусмотренного ст. 143 УК РФ, такие лица в зависимости от последствий несут ответственность за совершение преступления против жизни и здоровья по ст. 109 или 118 УК РФ, что вряд ли справедливо.

Нередко, не желая конфликтовать с работодателем и под влиянием различного рода обещаний и посулов, потерпевшие берут на себя ответственность за нарушение правил охраны труда. Иногда и ответственные лица ссылаются на то, что работник действовал самостоятельно, вопреки указаниям администрации. Нарушение же потерпевшим правил техники безопасности исключает в данной ситуации вину лица, ответственного за технику безопасности, так как отсутствует причинная связь между поведением ответственного лица и наступившими последствиями.

Поэтому на наш взгляд, целесообразно ввести уголовную ответственность за нарушение работниками правил безопасности, обязанность соблюдения которых на них специально возложена, если такое нарушение повлекло причинение тяжкого вреда здоровью либо смерти другим лицам. Наличие специальной нормы позволит индивидуализировать наказание за данное деяние; в настоящее же время, как указано выше, они квалифицируются как преступления против жизни и здоровья (ст. 109, 118), что вряд ли правомерно, поскольку виновные лица фактически могут понести более строгое наказание, чем субъект преступления, предусмотренного ст. 143 УК.

В этой связи следует согласиться с И. П. Лановенко и Г. И. Чангули, которые совершенно справедливо отмечают, что служба охраны труда может быть действенной лишь тогда, когда безопасность труда обеспечивается как лицами с соответствующими полномочиями, так и всеми остальными, в том числе и рядовыми работниками.[561]

Несмотря на то, что несчастных случаев на производстве, в том числе и повлекших смерть, было и остается достаточно много, ст. 143 УК относится к числу малоприменяемых. Так, в 1997 г. зарегистрировано 679 таких преступлений, в 1998 г. – 815, в 1999 г. – 926, в 2000 г. – 1270, в 2001 г. – 1450, в 2002 г. – 1501, в 2003 г. – 1566, в 2004 г. – 1048, в 2005 г. – 1067, в 2006 г. – 991, в 2007 г. – 758 преступлений.

Одной из причин сложившейся ситуации является трудность установления причинно-следственной связи между действиями виновного лица и наступившими последствиями. В соответствии с постановлением Пленума Верховного Суда РФ от 23 апреля 1991 г. № 1 «О судебной практике по делам о нарушении правил охраны труда и безопасности горных, строительных и иных работ» при рассмотрении дел о нарушении правил охраны труда и безопасности работ особое значение приобретает тщательное и всестороннее исследование причинной связи между имевшими место нарушениями и наступившими вредными последствиями, что и должно быть обосновано в приговоре.[562] При этом суд обязан сослаться на конкретные пункты правил охраны труда, нарушение которых повлекло указанные в ст. 143 УК РФ последствия. Если же имевшие место нарушения не являются непосредственной причиной наступивших последствий, то отсутствует и состав преступления.

Более того, установить прямую причинную связь между наступившими последствиями и действиями лиц, допустивших нарушения правил охраны труда, часто невозможно из-за отсутствия исчерпывающих доказательств их личной вины. На любом предприятии за соблюдение правил охраны труда отвечает ряд лиц, а в документах обязанности по охране труда не всегда четко распределяются между конкретными лицами.

Проблему уголовной ответственности руководителей предприятий рассматривают А. Грошев и О. Смык. Заслуживает поддержки их предложение о введении уголовной ответственности руководителей предприятий за злостное неисполнение предписаний органов, осуществляющих государственный надзор и контроль за соблюдением требований охраны труда, если это могло повлечь смерть человека или иные тяжкие последствия.[563]

Действительно, именно руководитель обязан обеспечивать безопасные условия труда и принимать меры к устранению заведомо известного им нарушения правил охраны труда. Именно руководитель создает необходимые условия для выполнения правил безопасности труда другими лицами. На практике руководители, как правило, привлекаются лишь к административной ответственности либо вообще к ответственности не привлекаются – ввиду сложности установления причинно-следственной связи между их действиями (бездействием) и наступившими последствиями. Между тем в первую очередь именно на руководителе лежит нравственная и правовая ответственность за судьбу каждого работника предприятия.

В ст. 143 УК не конкретизированы виды работ, при осуществлении которых нарушение соответствующих правил влечет уголовную ответственность. Поэтому правила по технике безопасности устанавливаются в конкретной отрасли и на конкретном объекте в целях охраны труда работников и обеспечения безопасных условий труда. В литературе утверждается, что потерпевшим от рассматриваемого преступления может быть любое (в том числе и постороннее) лицо.[564] Судебная практика, однако, исходит из того, что потерпевшими в результате нарушения правил охраны труда могут быть только лица, состоящие в трудовых отношениях с данным предприятием, учреждением, организацией, причем как на постоянной, так и на временной основе.

УК РФ предусматривает 4 преступления, посягающих на трудовые права человека (ст. 143, 144, 145, 145.1). Российский законодатель, видимо, считает, что некоторые права в сфере трудовых отношений могут охраняться нормами гражданского и трудового права. На наш взгляд, наличия в УК РФ лишь четырех норм, посвященных охране трудовых прав человека, недостаточно. Нередко работодатели сводят счеты с работником путем незаконного увольнения по личным мотивам, что является и глубоко безнравственным явлением. Необходимо установление уголовной ответственности за незаконное увольнение; это повысит ответственность работодателя.

В соответствии со ст. 11 Конвенции о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин, принятой резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН 34/180 от 18 декабря 1979 г., запрещаются и находятся под угрозой применения санкций любые формы дискриминации в отношении женщин, в том числе увольнение с работы на основании беременности или отпуска по беременности и родам и дискриминация ввиду семейного положения при увольнении.

Статья 37 Конституции РФ провозглашает и гарантирует, что женщина наравне с мужчиной имеет право свободно распоряжаться своими способностями к труду, выбирать род деятельности и профессию. В соответствии же со ст. 38 Конституции РФ (материнство и детство), семья находятся под защитой государства.

В последние годы в России большую остроту приобрела проблема демографии. 10 мая 2006 г. Президент Российской Федерации Владимир Путин обратился к Федеральному Собранию Российской Федерации с Посланием, в котором определил приоритеты государственной социально-экономической политики. Впервые в качестве важнейшего приоритета названа демография.[565]

Президентом РФ предложен комплекс конкретных мер административной, финансовой и социальной поддержки семьи. При этом акцент сделан именно на материальном стимулировании. Предложено размер пособий по уходу за первым ребенком до 1,5 лет увеличить до 1,5 тыс. рублей, а на второго – до 3 тыс. рублей ежемесячно. Женщине, принявшей решение родить второго ребенка, предусмотреть выплаты не менее 250 тыс. рублей. Борис Грызлов выразил уверенность, что Послание Президента РФ будет выполнено, а депутаты сделают все возможное для того, чтобы 1 января 2007 г. вступили в силу законы, обеспечивающие решение демографических проблем. В настоящее время данное поручение Президента РФ выполнено.

Неудивительно, что актуальность уголовно-правовой защиты женщин, желающих иметь детей, а также женщин, осуществляющих уход за детьми, в свете последних инициатив Президента РФ, возросла.

Статья 145 УК РФ устанавливает ответственность за необоснованный отказ в приеме на работу или необоснованное увольнение беременной женщины или женщины, имеющей детей в возрасте до 3 лет. Это связано с необходимостью повышенной защиты прав женщины, готовящейся стать матерью или осуществляющей уход за ребенком. В то же время без уголовно-правовой защиты остались женщины, осуществляющие уход за ребенком-инвалидом. Между тем, учитывая определенные трудности ухода за детьми-инвалидами, трудовое законодательство предусматривает определенные гарантии для данной категории лиц.

Для работодателя использование женского труда невыгодно, так как оно предполагает предоставление различного рода льгот, связанных с рождением и воспитанием детей.

Введение уголовной ответственности за необоснованный отказ в приеме на работу, необоснованное увольнение женщины по мотивам ее беременности или наличия детей в возрасте до 3 лет было обусловлено необходимостью дополнительной защиты данной категории лиц. Как отмечает Л. Г. Мачковский, ст. 145 УК РФ направлена на дополнительное обеспечение реализации принципа равенства.[566] С этим мнением трудно не согласиться. В то же время следует отметить, что уголовный закон обеспечивает не только равноправие граждан независимо от пола, но и защиту материнства и детства, а также права женщины на труд.

Впервые данный состав преступления был введен в УК РСФСР 1960 г. В соответствии со ст. 139 УК РСФСР за отказ в приеме на работу или увольнение с работы женщины по мотивам ее беременности, а равно отказ в приеме на работу или увольнение с работы матери, кормящей грудью, по этим мотивам предусматривалась уголовная ответственность в виде исправительных работ до одного года или увольнение от должности.[567]

Под необоснованным отказом в приеме на работу понимается отказ по любым обстоятельствам, не связанным с деловыми качествами работника. Однако уголовно наказуемым он является лишь в случаях, когда он обусловлен беременностью женщины либо наличием ребенка в возрасте до 3 лет.

К сожалению, ст. 145 УК РФ является фактически «мертвой», поскольку доказать мотив рассматриваемого преступления практически невозможно. Должно быть установлено, что работодателю известно о беременности женщины или о наличии у нее ребенка в возрасте до 3 лет и что именно эти обстоятельства побудили его отказать женщине в приеме на работу или уволить ее. Так, в 1997 г. зарегистрировано 4 таких преступления, в 1998 г. – 4, в 1999 г. – 10, в 2000 г. – 9, в 2001 г. – 6, в 2002 г. – 13, в 2003 г. – 23, в 2004 г. – 21, в 2005 г. – 23, в 2006 г. – 8, в 2007 г. – 10.

На наш взгляд, всякий необоснованный отказ в приеме на работу или необоснованное увольнение беременной женщины и женщины, имеющей детей до 3 лет, должны влечь уголовную ответственность вне зависимости от мотива. Это позволит обеспечить более эффективную уголовно-правовую защиту указанной категории женщин, нуждающихся в особой социальной защите. Наличия лишь административной ответственности (ст. 5.27 КоАП РФ) за данное деяние безотносительно мотива, на наш взгляд, недостаточно. Также полагаем, что санкция ст. 145 УК РФ является неоправданно мягкой, и следовало бы предусмотреть более строгое наказание в виде лишения свободы на срок до 2 лет.

Отметим, что ст. 138 УК РСФСР 1960 г. предусматривала ответственность также за незаконное увольнение работника с работы, неисполнение решения суда о восстановлении его на работе, а равно иное существенное нарушение законодательства о труде.

В свете последних изменений в трудовое законодательство РФ (30 июня 2006 г. в Трудовой кодекс внесены поправки более, чем в 300 статей) и повышения социальных гарантий труда работников, на наш взгляд, необходимо ввести уголовную ответственность за незаконное увольнение работника с работы при наличии прямого умысла работодателя. Незаконное увольнение с работы приносит значительные нравственные страдания работнику, при этом он испытывает и материальные трудности, что не может не сказаться на психологическом состоянии.

Федеральным законом от 15 марта 1999 г.[568] в Уголовный кодекс РФ введена ст. 145.1 («Невыплата заработной платы, пенсий, стипендий, пособий и иных выплат»). Данное деяние является уголовно наказуемым, если невыплата свыше двух месяцев была обусловлена корыстной или иной личной заинтересованностью руководителя предприятия, учреждения или организации.

Общественная опасность данного преступления в том, что невыплата заработной платы, стипендий, пособий и иных выплат затрагивает жизненно важные интересы граждан, подрывает их материальное благополучие и вызывает напряжение в обществе. Вознаграждение за труд по существу образует необходимую предпосылку для реализации права граждан на достойную жизнь (ч. 1 ст. 20 Конституции РФ).

На наш взгляд, уголовно-правовая охрана права граждан на вознаграждение за труд не должна зависеть от цели, которую преследовал руководитель организации при невыплате зарплаты. Это деяние глубоко безнравственно по отношению к работникам, студентам, пенсионерам, остающимся в результате без средств к существованию.

В этой связи следует согласиться с В. В. Мальцевым, который отмечает, что для неполучающих зарплату не так уж и важно, как потрачены заработанные ими деньги: на приобретение иномарки для служебных нужд руководителя организации либо на благотворительность.[569]

Поэтому, на наш взгляд, из диспозиции рассматриваемой статьи необходимо исключить слова «из корыстной или иной личной заинтересованности». Безусловно, данное преступление может совершаться лишь умышленно и ответственность должна наступать лишь при наличии у руководителя организации реальной возможности для выплаты установленных законом выплат.

Необходимо предусмотреть также специальные нормы об уголовной ответственности за воспрепятствование деятельности профсоюзных органов, осуществляющих контроль за соблюдением норм трудового права, за воспрепятствование проведению забастовки как способа разрешения коллективного трудового спора. Это позволит обеспечить более эффективную защиту трудовых прав человека, тем более, что статистические данные о нарушениях трудовых прав довольно неблагоприятны.

Защита интеллектуальной собственности имеет огромное значение в условиях рыночной экономики в силу того, что создает благоприятные условия для развития человеческой активности в самых различных областях. Производство и тиражирование материальных объектов авторского права представляет сейчас собой одну из крупных отраслей индустрии. Поэтому в сферу интеллектуальной собственности ныне активно вторгается преступность.

В ходе реализации экономических реформ Россия столкнулась с лавинообразным насыщением потребительского рынка контрафактной продукцией. Интеллектуальное пиратство приняло устойчивые организованные формы. В общем объеме товаров на пиратскую продукцию на рынке России приходится 70 % в сфере полиграфии и книгоиздательства, 80 % в сфере видеобизнеса.[570] Нарушение авторских и смежных прав посягает не только на права и законные интересы заинтересованных лиц (авторов произведений, владельцев смежных прав и т. п.), но и на нормальную предпринимательскую деятельность.

Авторские и смежные права по своей природе – гражданские права, поэтому их содержание подробно раскрывается в нормах гражданского законодательства.

К объектам авторских прав относятся произведения литературного, художественного, научного и иных видов творчества. Объекты смежных прав – это постановки, передачи организаций эфирного и кабельного вещания, фонограммы исполнения. Данные положения регулируются Законом РФ от 9 июля 1993 г. № 5351-1 «Об авторском праве и смежных правах».[571]

Возникновение авторского и смежных прав вызвано развитием техники в XVI в., однако первый нормативный акт, закрепивший право на воспроизведение и распространение произведений за их создателями, был принят в 1709 г. (Статут королевы Анны).

Учитывая, что книгоиздательское дело в России было прерогативой государства вплоть до 1771 г., первый законодательный акт, закрепивший за авторами право на использование литературных произведений, появился в 1828 г. в виде главы Цензурного устава.[572] Если в первых источниках права речь шла только о книгоиздательском деле, то впоследствии круг объектов, охраняемых авторским правом, включил в себя также художественные, музыкальные и иные виды произведений. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. в ст. 2195 признало издание чужого произведения под своим именем преступным действием.

В появлении смежных прав определяющую роль сыграло изобретение радио, грамзаписи и кинематографа, что позволило создавать фонограммы и передачи вещательных организаций.

Значительное место в системе правовых гарантий прав на реализацию результатов интеллектуальной деятельности занимают нормы уголовного права.

Уголовная ответственность за посягательство на право интеллектуальной собственности установлена в ст. 146, 147 УК РФ. Введение в уголовное законодательство статей, предусматривающих уголовную ответственность за преступления в интеллектуальной сфере, имеет прогрессивное значение, так как государство тем самым признает общественную опасность незаконного использования чужой интеллектуальной собственности. Право на творчество и его результаты гарантировано ст. 44 Конституции РФ как фундаментальное право личности, что и послужило основанием для отнесения рассматриваемых деяний в главу о преступлениях против конституционных прав и свобод человека и гражданина.

Как отмечает И. Тулубьева, защита прав личности и результатов ее творчества теперь поставлена на новый, качественно более высокий уровень.[573] И это не случайно. Материальные блага для человека значат иногда гораздо меньше, чем блага духовные. Кроме того, интеллектуальная собственность имеет и материальный эквивалент. Рассматриваемые преступления не только посягают на конституционные права граждан, ими причиняется большой ущерб экономике государства из-за неуплаченных налогов, отчислений в социальный и пенсионный фонды, таможенных пошлин.

Если УК РСФСР 1960 г. содержал лишь одну статью, объединявшую изобретательские и авторские права в качестве объекта уголовно-правовой охраны, то УК 1996 г. классифицирует преступления, связанные с нарушением таких прав, применительно к каждому из объектов интеллектуальной собственности. Сам процесс совершенствования законодательства об охране интеллектуальной собственности представляет собой постоянный поиск наиболее эффективных средств и методов такой охраны. Результатом такого поиска становится внесение изменений в соответствующие статьи УК.

Однако, несмотря на то, что нынешние редакции ст. 146 и 147 УК более совершенны по сравнению с прежними, современное уголовное законодательство не позволяет эффективно бороться с преступлениями против интеллектуальной собственности. Мягкость наказания за совершение этих преступлений, их прибыльность, трудности в доказывании, несовершенство конструкции уголовно-правовых норм приводят к увеличению их числа.

Федеральным законом № 42-ФЗ от 9 апреля 2007 г. в ст. 146 УК РФ внесено изменение, согласно которому незаконное использование объектов авторского права или смежных прав, а равно приобретение, хранение, перевозка контрафактных экземпляров произведений или фонограмм в целях сбыта, совершенные при квалифицирующих обстоятельствах (ч. 3 ст. 146 УК РФ), переведены из разряда преступлений средней тяжести в разряд тяжких преступлений. Но это изменение не является принципиальным и не может кардинально повысить эффективность борьбы с рассматриваемыми преступлениями.

Внеся изменения в ст. 146 УК РФ, законодатель установил уголовную ответственность за незаконное использование объектов авторского права или смежных прав, а равно за приобретение, хранение, перевозку контрафактных экземпляров, произведений, фонограмм в целях сбыта в крупном размере (ч. 2). Также в примечании к ст. 146 УК РФ раскрыто понятие «крупный размер» – стоимость экземпляров произведений или фонограмм либо стоимость прав на использование объектов авторского права и смежных прав, превышающая 50 000 рублей, а особо крупный размер – 250 000 рублей.

Однако ч. 1 ст. 146 УК практически осталась прежней. Из нее в ч. 2 лишь перенесены все незаконные действия с объектами авторских и смежных прав. И наступление уголовной ответственности связывается с причинением крупного ущерба, бремя доказывания которого, в конечном итоге, лежит на авторе или правообладателе. Фактически же законопослушному правообладателю, платящему налоги, доказать, что ему причинен крупный ущерб, невозможно. Об этом свидетельствует и судебная практика. Суды же трактуют ситуацию не в пользу правообладателя, придерживаясь точки зрения, согласно которой сама по себе сумма ущерба не является основанием для признания ущерба крупным. Отметим, что «ущерб» и «размер» – два разных понятия. Как отмечает К. В. Кузнецов, «ущерб» – это синтез разных общественно опасных последствий, причиненных преступлением, а «размер» – совокупность денежных средств, определяющих либо стоимостной эквивалент исключительных прав на использование объектов авторского права и смежных прав, либо стоимостной эквивалент экземпляров произведений или фонограмм.[574]

В правоприменительной практике ст. 146 УК РФ применяется достаточно редко, несмотря на то, что в последние два года наблюдается их значительный рост. Одной из причин этого является то, что в УК не определены критерии признания ущерба крупным, в отличие от размера, что, несомненно, является пробелом законодательства. Не выработано и единой методики в определении этого понятия применительно к данному преступлению. В 1997 г. зарегистрировано 302 подобных преступления, в 1998 г. – 607, в 1999 г. – 836, в 2000 г. – 1117, в 2001 г. – 810, в 2002 г. – 949, в 2003 г. – 1229, в 2004 г. – 1917, в 2005 г. – 2924, в 2006 г. – 7245, в 2007 г. – 7874.[575]

Судебная практика не содержит никакого определенного судебного прецедента на этот счет. Нет единого мнения по данному вопросу и в юридической литературе. Правоохранительным органам достаточно сложно определить крупный ущерб, причиненный автору или правообладателю. Это обусловливает низкую эффективность норм уголовного права и безнаказанность виновных лиц. В связи с этим Л. Г. Мачковский пишет, что необходимость связывать уголовную ответственность за присвоение авторства с наступлением общественно опасных последствий отсутствует, так как эти действия сами по себе являются посягательством на фундаментальные человеческие ценности и уже в силу этого обладают повышенной общественной опасностью независимо от тех фактических последствий, которые они за собой повлекли.[576]

Положение осложняется тем, что ст. 7.12 КоАП РФ охватывает аналогичные деяния, не причинившие крупного ущерба.

В соответствии со ст. 146 УК РФ ущерб должен быть причинен только автору или иному правообладателю. Причинение ущерба иным лицам не образует состава преступления. Это также вызывает трудности в правоприменении. Речь, конечно, не идет о лицах, которым авторское право или смежные права принадлежат на основании закона, переходят по наследству или договору.

По ч. 1 ст. 146 УК РФ дела возбуждаются в порядке частного обвинения, в то время как уголовные дела о незаконном использовании объектов авторского права или смежных прав, а равно приобретении, хранении, перевозке контрафактных экземпляров произведений или фонограмм в целях сбыта (ч. 2, 3 ст. 146 УК РФ) перешли в разряд дел публичного обвинения.

Если ранее суды определяли крупный ущерб прежде всего через имущественные факторы (упущенная выгода правообладателей, уменьшение покупательского спроса на лицензионную продукцию и т. п.), то сейчас, учитывая, что причинение крупного ущерба является обязательным элементом лишь для состава присвоения авторства, крупный ущерб определяется только через нематериальные признаки (например, подрыв деловой репутации). Это связано с тем, что право авторства является личным неимущественным правом человека. Учитывая, что понятие крупного ущерба носит оценочный характер, суд может исходить только из степени нарушения личных неимущественных прав автора.

В ряде комментариев к УК РФ указывается, что судебная практика признает крупным ущерб, превышающий 10-кратный минимальный размер оплаты труда, установленный законодательством РФ.[577] В некоторых случаях крупный ущерб определяется как сумма, в 50—100 раз превышающая МРОТ. Причем в большинстве случаев в основу признания ущерба крупным кладется субъективная оценка самих правообладателей.

П. Н. Панченко, например, рекомендовал под крупным ущербом понимать прямой материальный ущерб, упущенную выгоду либо моральный вред, оцениваемые суммой, в 500 и более раз превышающей минимальный размер оплаты труда.[578]

Ряд других авторов считают, что размер ущерба должен определяться по аналогии с определением крупного ущерба при хищении чужого имущества.[579]

А. Галузин предлагает в качестве критерия оценки ущерба как крупного использовать прямой ущерб правообладателю в соотношении с финансовым положением правообладателя в пределах сумм, предусмотренных в примечании к ст. 158 и 290 УК РФ.[580]

Н. А. Лопашенко считает, что крупный ущерб в отношении частного лица не может составлять менее 1 МРОТ.[581] Б. Д. Завидов под крупным ущербом понимает сумму, эквивалентную или превышающую 50 МРОТ.[582]

На наш взгляд, заслуживает внимания точка зрения А. В. Наумова, который считает, что при определении крупного ущерба объективным критерием может служить размер гонорара за произведение, а также субъективная оценка ущерба как крупного самим автором.[583] Необходимо учитывать не только реальный вред, но и вред в форме упущенной выгоды, а также моральный вред, для оценки которого за основу можно взять сумму, которую правонарушитель обязан был бы перечислить автору в случае получения разрешения на право использования объектов интеллектуальной собственности.

Ю. В. Трунцевский считает необходимым отказаться от признака «крупный ущерб», сконструировав состав как формальный, что значительно расширит возможности доказывания факта интеллектуального «пиратства».[584] Ю. В. Трунцевский, вероятно, ориентируется на законодательство европейских стран, где интеллектуальное «пиратство» относится к формальным составам (например, ст. 80, 81 УК Бельгии, ст. 426-1 УК Франции). Хотя данное предложение поддерживают и другие авторы,[585] на наш взгляд, реализация его не отвечала бы степени общественной опасности рассматриваемого деяния и привела бы к подмене нормами уголовного права норм других отраслей права.

На практике возникают проблемы и при определении крупного размера. Если в предыдущей редакции ст. 146 УК РФ наступление уголовной ответственности связывалось с причинением крупного ущерба, размер которого не был определен, то сейчас четко определены крупный и особо крупный размеры – это стоимость экземпляров произведений или фонограмм либо стоимость прав на использование объектов авторского права и смежных прав, превышающая 50 000 и 250 000 рублей, соответственно.

Это несомненное достоинство новой редакции ст. 146 УК РФ, но что понимать под стоимостью произведений или фонограмм? Стоимость может быть «пиратской», а для правообладателя она может быть и рыночной, которая значительно отличается от «пиратской». Условна и сама стоимость прав на использование объектов авторских и смежных прав. Зачастую продавцы контрафактной продукции, чтобы не превысить крупный размер, сбывают товар малыми партиями, что также не позволяет эффективно бороться с данными деяниями мерами уголовно-правового характера.

На наш взгляд, при определении стоимости произведений или фонограмм следует исходить из объективно существующей на легальном рынке средней стоимости каждого экземпляра продукции. И здесь необходима скорейшая разработка соответствующих разъяснений Пленума Верховного Суда РФ.

Непонятно, какую цель преследовал законодатель, включая в ч. 1 ст. 146 УК РФ термин «плагиат». На это обоснованно указывают В. М. Волков и Н. А. Подольный, подчеркивая, что данный термин не встречается ни в Законе «Об авторском праве и смежных правах», ни в Конвенции «Об охране литературных и художественных произведений».[586]

Преступлениям в данной сфере присуща высокая латентность; их истинное количество намного превышает официальные статистические данные.

Под незаконным использованием объектов авторского права понимается их опубликование, воспроизведение, распространение, переработка и т. п. без согласия автора.

Под присвоением авторства понимается выпуск чужого произведения в полном объеме или его части под своим именем либо издание под своим именем произведения, созданного в соавторстве с другими лицами без указания их фамилии, а равно использование в своих трудах произведений других авторов без ссылки на них.

Авторские, смежные и изобретательские права традиционно относятся к преступлениям против конституционных прав и свобод человека и гражданина. Однако в отдельных случаях интеллектуальная собственность в ее материальном выражении может выступать и в качестве объекта права собственности. Ведь выставляются же на продажу рукописи известных писателей, полотна великих художников! На это правильно указывает А. Наумов, предлагая неправомерное завладение предметами авторских, смежных, изобретательских и патентных прав включить в качестве квалифицирующего признака составов, предусмотренных ст. 146 и 147 УК РФ[587]. Логично было бы также уравнять санкции за совершение рассматриваемых деяний с санкциями за хищения чужого имущества.

В постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 26 апреля 2007 г. № 14 «О практике рассмотрения судами уголовных дел о нарушении авторских, смежных, изобретательских и патентных прав, а также о незаконном использовании товарного знака» даны соответствующие разъяснения по ряду положений этих составов преступлений.[588]

В ст. 9 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 г. указывается, что «каждый человек имеет право на свободу мысли, совести и религии; это право включает свободу менять свою религию или убеждения и свободу исповедовать свою религию и убеждения как единолично, так и сообща с другими, публичным или частным порядком в богослужении, учении и отправлении религиозных и ритуальных обрядов».

Уголовно-правовые способы защиты права на свободу совести и религии на практике используются весьма редко. Этому способствуют весьма мягкие санкции ст. 148 УК РФ (максимальное наказание – арест на срок до 3 месяцев), а также сложность доказывания отдельных элементов состава преступления. Т. Нуркаева, например, указывает на несовершенство законодательной конструкции состава, выражающееся в том, что в ст. 148 УК речь идет только о религиозных организациях, в то время как в соответствии с Федеральным законом «О свободе совести и о религиозных объединениях» от 26 сентября 1997 г. формами религиозного объединения являются не только религиозные организации, но и религиозные группы.[589]

Необходимо отметить и то, что законодатель не проводит четкой границы между уголовной и административной ответственностью за воспрепятствование осуществлению права на свободу совести и вероисповедания. В соответствии со ст. 5.26 КоАП РФ в административном порядке наказывается воспрепятствование осуществлению права на свободу совести и свободу вероисповедания, в том числе принятию религиозных или иных убеждений или отказу от них, вступлению в религиозное объединение или выходу из него. В ст. 148 УК РФ, однако, никаких пояснений на сей счет не дается, что создает определенные трудности в правоприменении.

Особую актуальность приобрело в последнее время право выражения своего отношения к политике властей как конкретное проявление непосредственной демократии. Это не только выражение своего мнения относительно курса Правительства РФ и Президента РФ, но и определенный способ воздействия на государственные органы и институты гражданского общества. Право граждан РФ собираться мирно, без оружия, проводить собрания, митинги и демонстрации, шествия и пикетирование закреплено в Декларации прав и свобод человека и гражданина (ст. 19)[590] и Конституции РФ (ст. 31)[591].

Эти права граждан РФ охраняются и нормами уголовного права. Статья 149 УК РФ предусматривает уголовную ответственность за незаконное воспрепятствование проведению собрания, митинга, демонстрации, шествия, пикетирования или участию в них либо принуждение к участию в них, если эти деяния совершены должностным лицом с использованием своего служебного положения либо с применением насилия или угрозы его применения.

Любое публичное мероприятие проводится в установленном законом порядке. Скажем, согласно ст. 7 Федерального закона от 19 июня 2004 г. № 54-ФЗ «О собраниях, митингах, шествиях и пикетированиях» уведомление о проведении публичного собрания (за исключением собрания и пикетирования, проводимого одним участником) подается его организатором в письменной форме в орган исполнительной власти субъекта РФ или орган местного самоуправления в срок не ранее 15 и не позднее 10 дней до дня проведения публичного мероприятия. При проведении мероприятия должны соблюдаться законы и общественный порядок, при этом оно может быть начато не ранее 7 часов и закончено не позже 23 часов по местному времени.[592]

Наказуемым является воспрепятствование не только проведению публичного мероприятия в целом, но и участию в нем отдельных лиц, а также принуждение к участию в мероприятии.

В УК РФ понятие «принуждение» применяется как в Общей (ст. 40, 61, 63 УК), так и в Особенной (ст. 120, 149, 179, 302, 309, 333 УК) частях. При этом трактуется оно различно. Применительно к рассматриваемому составу под принуждением следует понимать физическое или психическое воздействие на гражданина с целью заставить его отказаться от участия в публичном мероприятии либо, напротив, заставить его участвовать в этом мероприятии вопреки его воле.

Состав этого деяния формальный.

К сожалению, как указывалось выше, ст. 149 УК не предусматривает уголовной ответственности за воспрепятствование осуществлению права на забастовку, несмотря на то, что в соответствии со ст. 137 Конституции РФ право на забастовку относится к важнейшим способам разрешения трудовых споров. Это удручает, так как в условиях рыночной экономики эксплуатация наемных работников усиливается. Поэтому в диспозицию ст. 149 УК РФ целесообразно включить и указание на воспрепятствование осуществлению права на забастовку.

Глава 6. Нравственные основы уголовно-правовых норм о преступлениях против семьи и несовершеннолетних

§ 1. Понятие и система преступлений против семьи и несовершеннолетних по УК РФ

В соответствии со ст. 38 Конституции РФ семья, материнство, отцовство и детство в Российской Федерации находятся под защитой государства. От благополучия семьи, ее прочности зависит социальный прогресс общества. Государство придает большое значение укреплению нравственной и экономической основы семьи как первичной ячейки общества. Государственная политика в интересах детей является приоритетной областью деятельности органов государственной власти РФ и основана на принципе государственной поддержки семьи в целях полноценного воспитания детей, защиты их прав, подготовки их к полноценной жизни в обществе. Она реализуется в целях осуществления прав детей, предусмотренных Конституцией РФ, недопущения их дискриминации, упрочения основных гарантий прав и законных интересов детей, а также восстановления их прав в случаях нарушений.[593] Именно анализ норм уголовного права в области охраны семьи и семейных отношений позволяет определить отношение государства к правовой охране наиболее незащищенной категории населения – детям.

Ответственность за нарушение интересов семьи в Древней Руси регулировалась, в основном, церковным законодательством. Согласно ст. 9 Устава князя Владимира (980—1015 гг.) церковным судам подлежали виновные в кровосмешении («в племени или в сватьстве поимуться»).[594] Однако уже Устав князя Ярослава (1015–1054 гг.) предусматривал для подобных случаев не только церковно-правовую, но и уголовную ответственность. Кроме того, он предусматривал ответственность за двоеженство, невыдачу замуж и насильственную выдачу замуж девки или насильственную женитьбу отрока, рождение внебрачного ребенка, т. е. ребенка, рожденного не в церковном браке, за связь русской девушки с людьми, исповедовавшими религии Востока.[595]

Уголовное уложение 1649 г. менее подробно регулировало семейные отношения. Лишь в ряде статей о преступлениях против ближайших родственников (ст. 1–7) имелась норма, предусматривавшая ответственность детей за отказ кормить и ссужать родителей при старости (ст. 5).[596]

Воинский артикул Петра I также лишь в арт. 176 предусмотрел ответственность холостого человека за рождение внебрачного ребенка, возлагая на него обязанность дать денег на содержание матери и ребенка, «и сверх того тюрмою и церковным покаянием имеет быть наказан, разве что он потом на ней женитца».[597]

Большое внимание ответственности за преступления против семьи и несовершеннолетних уделило Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. Наказуемыми считались: противозаконное вступление в брак, различные виды похищения женщины для вступления в брак, вступление в брак в четвертый раз и вступление в брак без дозволения начальства, прелюбодеяние, вступление в брак с родственником или свойственником, кровосмешение, злоупотребление родительской властью, принуждение детей к браку, вовлечение детей в преступление, развращение несовершеннолетних, склонение лицами, имеющими надзор за малолетними и несовершеннолетними, к непотребству и другим порокам.[598]

Уголовное уложение 1903 г. объединило в одну главу преступления против брачного союза и преступления против детей. Если преступлениям против семьи было уделено большое внимание (наказуемыми считались 12 преступлений), то преступлениям против несовершеннолетних было посвящено всего две статьи. Статья 120 предусматривала ответственность родителя, опекуна, попечителя или имеющего надзор за несовершеннолетним, виновного:

1) в жестоком обращении с не достигшим 17 лет;

2) в обращении не достигшего 17 лет к нищенству или иному безнравственному занятию;

3) в принуждении (до 21 года) ко вступлению в брак.

Статья 423 предусматривала ответственность лица, обязанного иметь ответственный надзор за малолетним или иным отданным ему в установленном порядке лицом, виновного в оставлении такого лица без надлежащего надзора, если вследствие этого поднадзорным учинено преступление.[599]

Первые уголовные кодексы РСФСР отказались от подробного регламентирования ответственности за преступления против семьи и несовершеннолетних.

Так, УК РСФСР 1922 г. содержал единственную статью, предусматривавшую ответственность родителей за неплатеж алиментов на содержание детей и за оставление детей без надлежащей поддержки (ст. 165а). Несколько подробней регламентировал ответственность за данные преступления УК РСФСР 1926 г. В ст. 88 была предусмотрена ответственность за сокрытие обстоятельств, препятствующих вступлению в брак, а равно сообщение ложных сведений органам, ведущим регистрацию актов гражданского состояния. Впервые была введена уголовная ответственность за похищение, сокрытие или подмену чужого ребенка с корыстной целью, из мести или иных личных побуждений (ст. 149). Сохранялась ответственность за неплатеж алиментов на содержание детей (ст. 158).

В 1935 г. была введена уголовная ответственность за подстрекательство несовершеннолетних или привлечение их к участию в различных преступлениях, а также за понуждение несовершеннолетних к занятию спекуляцией, проституцией, нищенством и т. п. (ст. 732) и за использование опеки в корысных целях и оставление опекаемых детей без надзора и необходимой материальной помощи (ст. 1581).[600]

Семья является основой нравственного воспитания детей при значительной роли также школы, различных общественных объединений. Как отмечает Т. Е. Чумакова, именно от того, какова семья, каковы нравственные принципы, господствующие в отношениях между родителями, между родителями и детьми, каковы взаимоотношения членов семьи между собой, с соседями, коллегами по работе, зависит окончательный результат воспитательной работы.[601]

В период, когда возможности государства в поддержке социальной сферы весьма ограничены, приоритетом социальной политики должна стать семья, которая является фундаментальной социальной общностью, воспроизводящей человека физически и духовно.

И внимание к данной проблеме со стороны государства неуклонно повышается. Так, постановлением Правительства РФ № 285 от 13 мая 2006 г. утверждены Правила предоставления молодым семьям субсидий на приобретение жилья в рамках реализации подпрограммы «Обеспечение жильем молодых семей» на 2002–2010 гг.[602] Безусловно, огромное значение имеют меры по улучшению демографической ситуации в России, о чем говорилось выше. Распоряжением Правительства РФ от 26 января 2007 г. № 79-р утверждена Концепция федеральной целевой программы «Дети России» на 2007–2010 гг., где обозначены основные приоритетные направления государственной политики по улучшению положения детей в Российской Федерации.

В Чувашской республике также успешно реализована республиканская целевая программа «Семья» на 2004–2006 гг., утвержденная постановлением Кабинета министров Чувашской республики от 23 декабря 2003 г. В ней предусмотрены программные мероприятия, направленные на укрепление престижа семьи и роли семьи в обществе, формирование общественного мнения и отношений, основанных на признании в качестве социальной нормы благополучной семьи, создающей все необходимые условия для жизни и развития детей в естественных условиях семейного воспитания. Предусмотрены также мероприятия по сохранению семейных традиций и духовно-нравственных ценностей (фестивали семейного творчества, спортивно-массовые мероприятия, библиотеки семейного чтения). В рамках Программы осуществляются и различные виды разовой помощи гражданам, оказавшимся в трудной жизненной ситуации.

Указом Президента Чувашской республики № 105 от 20 ноября 2006 г. 2007 год объявлен в Чувашии Годом ребенка,[603] что свидетельствует о том, что одним из приоритетов проводимой государственной политики является охрана прав и свобод ребенка. В своем Послании Федеральному Собранию РФ в 2007 г. Президент РФ В. В. Путин поддержал инициативу об объявлении 2008 г. Годом семьи в России.[604] Все это свидетельствует о той значимости, которую придает государство семье и ребенку, о поддержке института семьи и базовых семейных ценностей со стороны государства.

Ценность семьи и ее особая роль в нравственном формировании человека признается во всем мире. Так, в ст. 16 Всеобщей декларации прав человека 1948 г. закреплено положение, согласно которому «семья является естественной и основной ячейкой общества и имеет право на защиту со стороны общества и государства».[605]

К сожалению, в настоящее время государство не оказывает должной поддержки семье, а имеющаяся правовая база не решает многих проблем. С ухудшением социально-экономических условий жизни общества негативные явления в семье также усиливаются. Наблюдается демографический спад – число умерших почти вдвое превысило число родившихся.

Так, в 2000 г. число родившихся составило 1 266 800 человек, а умерших – 2 225 300 человек, в 2001 г., соответственно – 1 311 600 и 2 254 900, в 2002 г. – 1 397 000 и 2 332 300, в 2003 г. – 1 477 300 и 2 365 800, в 2004 г. – 1 502 500 и 2 295 400, в 2005 г. – 1 457 400 и 2 303 900, в 2006 г. – 1 476 200 и 2 165 700.[606] Население страны стало убывать, начиная с 1995 г. В последние годы естественная убыль населения несколько снизилась, но ее размеры по-прежнему остаются значительными.

И. Н. Туктарова справедливо отмечает, что семья – главная и естественная система социальной и биологической защиты ребенка – оказывается в сложнейшей ситуации, когда снижается потребность в детях и их ценность.[607] Обострилась и проблема нравственного климата в семье. Присутствуют негативные тенденции, когда семья в целях выживания фактически идет на продажу детей, прививает им криминальные ценности, когда дети вовлекаются в совершение преступлений и иных антиобщественных действий. Все эти факторы не могут не сказаться на росте преступлений против семьи и несовершеннолетних.

Глубоко проникло в семейную жизнь и насилие, став ее неотъемлемой частью. Э. А. Багун полагает, что насилие в той или иной форме наблюдается в каждой четвертой семье. 30–40 % всех тяжких насильственных преступлений совершается именно в отношении детей, родителей, супругов и других домочадцев. А по данным статистики, ежегодно в России от домашнего насилия погибают около 14 тыс. женщин, 36 тыс. – каждый день терпят побои от мужей или сожителей.[608]

А ведь Конституция РФ закрепляет две основные обязанности граждан в сфере защиты семьи:

1) родители обязаны заботиться о детях и их воспитании;

2) трудоспособные дети, достигшие совершеннолетия, должны заботиться о нетрудоспособных родителях.

Соответственно должны складываться и развиваться семейные отношения. Нельзя забывать, что дети, кроме материальной и моральной, находятся еще и в правовой зависимости от родителей.

Отношения в семье регулируются нормами семейного, трудового, гражданского и административного законодательства. Прежде всего, вопросы воспитания детей регламентируются Семейным кодексом РФ.

В соответствии со ст. 31 СК РФ вопросы материнства, отцовства, воспитания, образования детей и другие вопросы жизни семьи решаются совместно, исходя из принципа равенства супругов.

Ребенок имеет право на воспитание своими родителями, обеспечение своих интересов, всестороннее развитие, уважение своего человеческого достоинства (ст. 54 СК РФ).

При осуществлении родительских прав родители не вправе причинять вред физическому и психическому здоровью детей, их нравственному развитию. Способы воспитания детей должны исключать пренебрежительное, жестокое, грубое, унижающее человеческое достоинство обращение, оскорбление или эксплуатацию детей. Родители, осуществляющие родительские права в ущерб правам и интересам детей, несут ответственность в установленном законом порядке (ст. 65 СК РФ).

Уголовная ответственность установлена лишь за наиболее опасные посягательства на интересы семьи и детей. Уголовно-правовые средства применяются, как правило, тогда, когда неэффективными оказались нормы других отраслей права – гражданского, семейного, трудового, административного и др. Установление уголовной ответственности за такого рода деяния вполне обоснованно, поскольку они не только посягают на нормальное физическое и нравственное развитие личности ребенка, но и могут причинять существенный вред его здоровью, чести и достоинству.

Объектом уголовно-правовой охраны наряду с правами и свободами несовершеннолетнего выступает семья, поскольку преступные посягательства в отношении несовершеннолетнего детерминируют дезорганизацию семьи как социального института.

Изучение же уголовного законодательства зарубежных стран, где охрана интересов семьи как основной ячейки общества является приоритетной, необходимо для использования положительного опыта и создания надлежащих условий для всесторонней уголовно-правовой защиты семьи от общественно опасных посягательств, причиняющих существенный вред ее интересам.

Отметим, что уголовное законодательство ряда европейских стран (Франции, Испании, Дании, Швейцарии и др.) более сурово, в отличие от российского, относится к посягательствам на интересы семьи, устанавливая уголовную ответственность и за те деяния, которые в России как преступление не рассматриваются.

П. Пономарев и А. Ильяшенко считают, что ряд деликтов, касающихся семейных отношений, остались вне сферы воздействия уголовного права. В качестве примера они ссылаются на УК Дании 1930 г., где в главе 23 установлена уголовная ответственность за двоебрачие, вступление в брак с родственником по прямой линии или братом (сестрой); за половое сношение между родственниками по прямой линии и между братьями и сестрами (кровосмешение), за нарушение обязанности по содержанию и оказанию материальной поддержки своему супругу, ребенку, находящемуся на попечении виновного, и т. п.[609]

Суждения указанных авторов заслуживают внимания, но установление уголовной ответственности за ряд перечисленных деяний, не обладающих общественной опасностью, стало бы подменой нормами уголовного права норм других отраслей права и вряд ли принесло бы какую-то пользу.

Необходимо учитывать и нормы нравственности, сложившиеся в обществе, в отношении оценки тех или иных деяний. Например, в соответствии со ст. 214 УК Швейцарии как посягательство на институт брака рассматривается прелюбодеяние, т. е. умышленное внебрачное половое сношение двух лиц, из которых по крайней мере одно состоит в браке, если вследствие данного прелюбодеяния состоялось решение о расторжении брака или о раздельном жительстве супругов.

В России количество разводов достаточно велико, несмотря на то, что с 2003 г. наметилась тенденция к его снижению. Так, в 2000 г. зарегистрировано 627,7 тыс. разводов, в 2001 г. – 763,5 тыс., в 2002 г. – 853,6 тыс., в 2003 г. – 798,8 тыс., в 2004 г. – 635,8 тыс., в 2005 г. – 604,8 тыс., в 2006 г. – 640,9 тыс. Одной из причин разводов является прелюбодеяние. Однако установление за него в нашей стране уголовной ответственности вряд ли целесообразно. В ходе опроса, проведенного в ноябре 2007 г. среди студентов и работников ряда учреждений г. Чебоксары, 80,6 % опрошенных выразили свое отрицательное отношение к прелюбодеянию, но лишь 8,8 % высказались за установление за него уголовной ответственности. В опросе участвовало 123 человека в возрасте до 30 лет.

В систему наказаний УК ряда зарубежных стран включены такие, как лишение родительских прав, права на опеку и попечительство, которые по российскому уголовному праву в качестве наказаний не предусматриваются. Скажем, в ст. 131-26 УК Франции предусматривается в качестве наказания запрет пользования правом быть опекуном или попечителем.[610] В ст. 46 УК Испании предусмотрено наказание в виде лишения родительских прав и прав на опеку и попечительство.[611] На наш взгляд, введение в УК РФ лишения родительских прав в качестве дополнительного наказания позволило бы повысить эффективность охраны прав несовершеннолетних.

Заслуживает поддержки предложение П. Пономарева и А. Ильяшенко о дополнении ст. 63 УК РФ новым отягчающим обстоятельством – совершение насильственного преступления в отношении члена своей семьи или иного близкого родственника.[612] Это предложение соответствует нормам нравственности, поскольку насилие в отношении близкого человека более безнравственно, чем насилие в отношении чужого человека, отношения с которым лишены чувства родственной близости.

Отметим небезупречность с точки зрения норм нравственности применения ст. 82 УК РФ только по отношению к женщинам, имеющим малолетних детей, на что обоснованно указывает М. Кауфман.[613] Действительно, ст. 61 Семейного кодекса РФ предоставляет родителям равные права и обязанности в отношении своих детей, и поэтому нет достаточных оснований для предоставления отсрочки отбывания наказания только родителю женского пола.

Преступления главы 20 УК можно подразделить на преступления, посягающие на нормальное физическое и психическое развитие несовершеннолетних, и преступления, посягающие на интересы семьи. Однако данное разделение весьма условно, поскольку отношения, складывающиеся по поводу охраны семьи и отношения, связанные с охраной нормального физического, интеллектуального и нравственного развития несовершеннолетних тесно взаимосвязаны.

§ 2. Нравственные основы норм уголовного права о преступлениях против семьи и несовершеннолетних

Немаловажное значение в нашей стране придается взаимоотношениям в семье и, в первую очередь, взаимоотношениям родителей и детей. Забота о детях, их воспитании, в соответствии со ст. 38 Конституции РФ, является равным правом и обязанностью родителей. Статья 63 Семейного кодекса РФ устанавливает, что родители несут ответственность за воспитание и развитие своих детей. Они обязаны заботиться о здоровье, физическом, психическом, духовном и нравственном развитии своих детей.

Безусловно, воспитание в семье имеет определяющее значение, ведь именно от того, какова семья, каковы ее моральные и нравственные принципы, каковы взаимоотношения членов семьи, зависит формирование разносторонне развитого человека как итог воспитательной работы. Особенно велика роль семьи в формировании нравственных чувств.

Международные правовые акты, ратифицированные РФ, подчеркивают важнейшую роль родителей в воспитании детей. Так, в «Плане действий по осуществлению Декларации об обеспечении выживания, защиты и развития детей в 90-е годы» говорится, что «для всестороннего развития личности дети должны расти в семейных условиях, в атмосфере счастья, любви и понимания».[614]

Статья 65 Семейного кодекса также содержит положение, согласно которому «при осуществлении родительских прав родители не вправе причинять вред физическому и психическому здоровью детей, их нравственному развитию. Способы воспитания детей должны исключать пренебрежительное, жестокое, грубое, унижающее человеческое достоинство обращение, оскорбление или эксплуатацию детей».[615]

Государство не только провозглашает, но и обеспечивает различными правовыми методами реализацию данного положения.

В соответствии со ст. 5.35 Кодекса РФ об административных правонарушениях (КоАП) неисполнение или ненадлежащее исполнение родителями или иными законными представителями несовершеннолетних обязанностей по содержанию, воспитанию, обучению, защите прав и интересов несовершеннолетних влечет предупреждение или наложение административного штрафа в размере от 1 до 5 минимальных размеров оплаты труда.[616] Неисполнение или ненадлежащее исполнение родителями или законными представителями своих обязанностей может выражаться в том, что они не заботятся о нравственном и физическом воспитании детей, создании необходимых условий для их полноценного развития.

Установление уголовной ответственности за наиболее опасные посягательства на общественные отношения, обеспечивающие нормальное развитие и воспитание детей, является одним из необходимых средств защиты интересов семьи и ребенка. Выделяя в особую главу преступления против семьи и несовершеннолетних, законодатель тем самым подчеркивает исключительную значимость данных общественных отношений для общества и государства.

В ст. 150 УК РФ предусматривается состав вовлечения несовершеннолетних в совершение преступления. Общественная опасность данного состава преступления заключается в том, что действия взрослых негативно отражаются на формировании личности несовершеннолетних и способствуют совершению ими противоправных действий. Такие преступления обладают высокой степенью латентности, и официальная статистика по ним не отражает реального состояния дел. В 1997 г. зарегистрировано 20 209 таких преступлений, в 1998 г. – 19 586, в 1999 г. – 23 974, в 2000 г. – 20 529, в 2001 г. – 16 570, в 2002 г. – 10 302, в 2003 г. – 9477, в 2004 г. – 9356, в 2005 г. – 8469, в 2006 г. – 7910, в 2007 г. – 7280.[617]

Данное преступление посягает не только на нормальное развитие несовершеннолетнего, но и на общественную безопасность. В этом разница между вовлечением несовершеннолетнего в совершение преступления и вовлечением его в совершение антиобщественных действий. Поэтому рассматриваемое преступление законодательно признается более тяжким по сравнению с вовлечением несовершеннолетнего в совершение антиобщественных действий.

В преступную деятельность, в основном, вовлекаются дети из неблагополучных семей, где родители являются алкоголиками, наркоманами, либо ведут аморальный образ жизни. Родители иногда сами вовлекают своих детей в совершение преступления либо активно способствуют этому. Если на первоначальном этапе несовершеннолетние чаще всего совершают преступления в силу неблагоприятного стечения обстоятельств, то в последующем причиной совершения преступлений служат моральное разложение и деградация личности. Важную роль в предупреждении вовлечения несовершеннолетних в совершение преступлений играют семья и школа.

Повышенный интерес к проблеме охраны интересов личности несовершеннолетнего выразился в принятии постановления Пленума Верховного Суда РФ от 14 февраля 2000 г. «О судебной практике по делам о преступлениях несовершеннолетних». Как отмечается в п. 8 указанного постановления Пленума, вовлечение несовершеннолетнего в совершение преступления или антиобщественных действий считается оконченным с момента вовлечения несовершеннолетнего в совершение преступления или антиобщественных действий независимо от того, совершил ли он какое-либо из указанных противоправных действий.[618]

Большое внимание вопросам назначения наказания несовершеннолетним уделено также в постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 11 января 2007 г. № 2 «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания». В п. 18 указанного постановления отмечается, что при назначении наказания лицу совершившему преступление в возрасте до 18 лет, кроме обстоятельств, предусмотренных ст. 60 УК РФ, учитываются условия его жизни и воспитания, уровень психического развития, иные особенности личности несовершеннолетнего, а также влияние на него старших по возрасту лиц (ст. 89 УК РФ).[619]

А. Кладков и Т. Суспицына обращают внимание на то, что под несовершеннолетним понимается лицо, не достигшее 18-летнего возраста, однако таковым является и грудной ребенок. Должно ли лицо нести уголовную ответственность за вовлечение в преступление 2, 3, 4-летнего ребенка?

На наш взгляд, логичный ответ на этот вопрос дает В. Б. Боровиков. Он отмечает, что если малолетний по своему уровню социального, нравственного, физического развития не способен правильно оценивать действия взрослого, направленные на приобщение его к преступной деятельности, то состав преступления, предусмотренный ст. 150 УК РФ, отсутствует.[620] Такой же позиции придерживается и судебная практика. Ведь вовлечение – это возбуждение желания сделать что-либо. Следовательно, вовлекаемое лицо должно понимать фактическую сторону совершаемого деяния.

Что же понимать под вовлечением? В настоящее время суды руководствуются разъяснениями Пленума Верховного Суда СССР от 5 декабря 1986 г. «О ходе выполнения судами руководящих разъяснений Пленума Верховного Суда СССР по применению законодательства при рассмотрении дел о преступлениях несовершеннолетних», согласно которому под вовлечением понимаются действия, направленные на возбуждение у несовершеннолетнего желания участвовать в совершении одного или нескольких преступлений и сопряженные с применением физического или психического воздействия. В постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 14 февраля 2000 г. № 7 «О судебной практике по делам о преступлениях несовершеннолетних» на сей счет ничего не сказано. В указанных постановлениях Пленума не указано также, в чем конкретно заключаются действия взрослого, направленные на возбуждение у несовершеннолетнего желания участвовать в совершении преступления.

Е. Заливадняя и К. Сперанский считают, что данное определение не вполне приемлемо в силу того, что под желанием совершить преступление понимается наличие свободного волеизъявления лица. Однако ни о каком желании не может идти и речи, если со стороны взрослого в отношении несовершеннолетнего применялись физические способы воздействия.[621] С этим уточнением, на наш взгляд, необходимо согласиться. В то же время следует конкретизировать, в чем состоят действия взрослого, направленные на возбуждение у несовершеннолетнего желания участвовать в совершении одного или нескольких преступлений. Логичнее было бы в диспозиции ст. 150 УК упомянуть не только о физическом и психическом воздействии, но и об уговорах и иных действиях, направленных на возбуждение у несовершеннолетнего желания совершить преступление.

Так, Волгоградский областной суд, признав М. виновным в совершении преступлений, предусмотренных ч. 4 ст. 150 и п. «ж» ч. 2 ст. 105 УК РФ, в приговоре указал, что М. познакомился с несовершеннолетним П., после чего они решили путем разбойного нападения и убийства Г. завладеть ее имуществом. Суд не назвал в приговоре конкретных действий М. по вовлечению несовершеннолетнего в преступление, что и повлекло отмену приговора и прекращение уголовного дела в этой части за отсутствием в действиях М. состава преступления.[622]

Ничего не говорится о таких способах вовлечения, как подготовка несовершеннолетнего к участию в преступлении и подстрекательство к совершению преступления.

Отметим, что если субъект лишь пропагандирует преступный образ жизни, осознавая, что это может способствовать совершению несовершеннолетним какого-либо преступления в будущем, то в его действиях отсутствует рассматриваемый состав преступления. Его действия мы можем осуждать лишь с точки зрения нравственности. Вовлечение всегда происходит только в совершение конкретного преступления. И в этой связи следует согласиться с А. И. Чучаевым и В. В. Палий, которые полагают, что в данном случае налицо специальный вид подстрекательства.[623] Преступление является оконченным с момента склонения несовершеннолетнего к совершению преступления независимо от того, совершил ли он какое-либо преступление. Однако на практике доказать возникновение умысла на совершение преступления у несовершеннолетнего достаточно сложно. Поэтому, как правило, к уголовной ответственности за данное преступление привлекают лишь в случаях совершения несовершеннолетним преступления.

Статья 151 УК РФ предусматривает состав вовлечения несовершеннолетнего в систематическое употребление спиртных напитков, одурманивающих веществ, в занятие бродяжничеством или попрошайничеством, если деяние совершено лицом, достигшим 18-летнего возраста.

Вовлечение несовершеннолетнего в совершение антиобщественных действий посягает, в первую очередь, на нормальное нравственное и физическое развитие подрастающего поколения, благополучие которого всегда было объектом повышенного внимания со стороны государства.

Особое внимание следует обратить на вовлечение несовершеннолетнего в систематическое употребление одурманивающих веществ.

Одурманивающие вещества по своему воздействию на психику человека схожи с наркотическими средствами и психотропными веществами. Они используются для получения одурманивающего эффекта, в частности, изменяющего психику и поведение.

Список одурманивающих веществ утверждается на заседании Постоянного комитета по контролю наркотиков и является динамичным. При появлении официальных данных об использовании конкретных веществ с целью получения одурманивающего эффекта данный список пополняется. К одурманивающим веществам, в частности, относятся клофелин, смесь димедрола с алкоголем, эфир, хлороформ, барбитурато-алкогольная смесь, толуол, хлорэтил, закись азота, ксенон и спиртовые экстракты растений, содержащих алкалоиды тропановой группы.

Употребление одурманивающих веществ влечет к тяжкому заболеванию – токсикомании. В медицинском смысле токсикомания – это устойчивая, болезненная зависимость организма, возникающая вследствие употребления одурманивающих веществ. Применение одурманивающих веществ может привести к тяжелым поражениям головного мозга, слабоумию, интоксикационным психозам, стойким изменениям эндокринной системы, внутренних органов, а в отдельных случаях – к смертельному исходу.

Особенно пагубно данные вещества действуют на несовершеннолетних, поскольку вредное воздействие приходится на период их физиологического становления и развития. По своим вредным последствиям токсикомания аналогична либо, во всяком случае, очень схожа с наркоманией. Поэтому, на наш взгляд, степень общественной опасности вовлечения несовершеннолетнего в немедицинское потребление одурманивающих веществ и в употребление спиртных напитков различна.

В связи с этим следует согласиться с В. Боровиковым, который считает, что целесообразно признавать наличие состава преступления и при разовых действиях совершеннолетнего, направленных на приобщение несовершеннолетнего к потреблению одурманивающих веществ.[624] Это целесообразно, поскольку привыкание достаточно быстро перерастает в зависимость, т. е. физическую или психическую потребность.

Способы вовлечения могут быть различными – от уговоров и пропаганды токсикомании как способа испытать приятные ощущения до физического принуждения. Для состава преступления как такового это значения не имеет. Применение насилия служит квалифицирующим обстоятельством. Преступление считается оконченным с момента совершения виновным антиобщественных действий, указанных в диспозиции статьи. Точка зрения, согласно которой данное преступление является оконченным с момента совершения субъектом действий, направленных на приобщение несовершеннолетнего к употреблению одурманивающих веществ, независимо от последствий, на наш взгляд, ошибочна, так как необоснованно расширяет границы уголовно-правовой репрессии. Аргумент, что сам факт воздействия на психику несовершеннолетнего со стороны взрослого человека приводит к негативным изменениям в его личности, недостаточно убедителен.

Большую общественную опасность представляет и вовлечение несовершеннолетнего в систематическое употребление спиртных напитков, приводящее к алкоголизму и моральной деградации личности. Однако на практике к уголовной ответственности за совершение данного преступления привлекаются лишь единицы, несмотря на то, что число несовершеннолетних, совершающих различные правонарушения в состоянии алкогольного опьянения, в последние годы постоянно растет.

Как отмечает В. Н. Смитиенко, вовлечение несовершеннолетних в пьянство мешает их нормальному развитию и становлению, меняет ценностные ориентиры, вытесняя наиболее важные из них.[625] Иногда даже единичный факт употребления алкоголя приводит к тяжелым для несовершеннолетнего последствиям (например, острое алкогольное опьянение), но уголовно наказуемым является только вовлечение в систематическое употребление алкоголя, так как систематическое употребление алкоголя приводит к алкоголизму и другим указанным выше последствиям.

Вызывает споры понятие систематичности, используемое в ст. 151 УК РФ. Систематичность действия означает его повторение более 2 раз, но в течение какого срока? Вовлечением в систематическое употребление спиртных напитков судебная практика признает совершение соответствующих действий три и более раза в течение одного года, ходя в ряде комментариев употребляется неопределенный термин «непродолжительное время»[626], что вряд ли правильно, так как неопределенность вызывает трудности в правоприменении. На это указывает и В. П. Малков, отмечая, что само по себе установление в деянии лица трехкратного повторения одного и того же правонарушения не всегда служит признаком систематичности, для констатации которой повторяющиеся противоправные действия должны выражать определенную отрицательную тенденцию в поведении виновного.[627]

На наш взгляд, необходимо законодательно раскрыть понятие систематичности в примечании к анализируемой статье. Это позволит избежать разнобоя в его трактовках правоприменителем.

Содержащийся в ч. 1 ст. 151 УК РФ перечень антиобщественных действий является исчерпывающим, что, однако, признают не все ученые. Например, Н. И. Ветров к числу антиобщественных действий относит азартные игры, которые, по его мнению, разлагают несовершеннолетних, отвлекают их от учебы и полезных занятий, способствуют возникновению у них низменных побуждений, приводят к иным тяжким последствиям – дракам, ссорам и т. п.[628] На наш взгляд, позиция Н. И. Ветрова неприемлема, так как азартные игры вызывают не только отрицательные, но и положительные эмоции, здоровую конкуренцию и т. п., поэтому бороться с ними уголовно-правовыми методами вряд ли правильно.

В последние годы усилилась борьба с курением, и многие граждане негативно относятся к курильщикам. Курение наносит большой вред здоровью человека, особенно несовершеннолетнего; страдают от курения и окружающие. Учитывая данный факт, на наш взгляд, необходимо криминализировать вовлечение несовершеннолетнего в курение. Это полностью соответствует и сложившимся в обществе нормам нравственности.

В литературе подмену ребенка традиционно относят к группе преступлений против семьи, считая, что это деяние нарушает наполненные нравственным содержанием отношения между родителями и детьми. Но нельзя забывать и о нарушении прав самого ребенка, права которого гарантированы как международным, так и национальным законодательством. Так, Конвенция ООН о правах ребенка (1989 г.) провозгласила, что каждый ребенок имеет право на имя, гражданство, право знать своих родителей, на заботу с их стороны (ст. 7), право на сохранение индивидуальности, включая гражданство, имя и семейные связи (ст. 8), право не разлучаться с родителями и поддерживать с ними на регулярной основе личные и правовые контакты (ст. 9).

В соответствии со ст. 1 Закона РФ «Об основных гарантиях прав ребенка в Российской Федерации» и ст. 54 Семейного кодекса РФ под ребенком понимают любое лицо, не достигшее 18-летнего возраста. Но очевидно, что подмена ребенка, способного идентифицировать себя, невозможна. Судебная практика исходит из того, что объектом подмены может быть только новорожденный ребенок, т. е. ребенок в возрасте до 1 месяца. Но, как справедливо отмечает Ю. Пудовочкин, нельзя исключать возможность подмены ребенка в возрасте более 1 месяца, например, когда ребенок отдан матерью на воспитание в детский дом.[629] Поэтому вряд ли целесообразно ограничивать возраст ребенка в составе ст. 153 УК РФ месячным периодом новорожденности.

Обязательным признаком субъективной стороны рассматриваемого преступления являются корыстные или иные низменные побуждения. Если по поводу корыстного мотива разночтений не возникает, то существуют трудности в определении низменных побуждений. Категория низменных побуждений включает в себя широкий спектр различных мотивов. Это и желание отомстить, унизить, заменить здорового ребенка на неполноценного, заменить ребенка по признаку пола и т. д. УК РФ не позволяет дифференцировать уголовную ответственность в зависимости от субъективного фактора, что можно отнести к его недостаткам.

Необходимость соблюдения тайны усыновления закреплена в ст. 139 Семейного кодекса РФ, в которой говорится: «Судьи, вынесшие решение об усыновлении, или должностные лица, осуществившие государственную регистрацию усыновления, а также лица, иным образом осведомленные об усыновлении, обязаны сохранять тайну усыновления ребенка».

В ст. 155 УК РФ предусматривается уголовная ответственность за разглашение тайны усыновления (удочерения). Указанное деяние обладает высокой степенью общественной опасности, в силу того, что способно нанести серьезную психологическую и моральную травму ребенку и его усыновителям, подорвать устои семьи и привести к различным неблагоприятным последствиям (распад семьи, суицид ребенка и т. п.). Нередко складывается такая ситуация, что дальнейшее воспитание ребенка усыновителями становится невозможным.

В 1997 г. в России зарегистрировано 44 таких преступления, в 1998 г. – 42; в 1999 г. – 38; в 2000 г. – 18; в 2001 г. – 31; в 2002 г. – 12; в 2003 г. – 19, в 2004 г. – 28, в 2005 г. – 19, в 2006 г. – 30, в 2007 г. – 17.[630]

Разглашение тайны усыновления, как справедливо отмечают А. Чучаев и А. Рожнов, может серьезно сказаться на психическом состоянии усыновленного, породить у него чувство ущербности и неполноценности, что позволяет рассматривать здоровье усыновленного в качестве факультативного объекта данного преступления.[631] В первую очередь, это касается тех случаев, когда истинные родители по каким-либо социальным или нравственным качествам не соответствуют тому уровню, к которому ребенок привык в новой семье. Это преступление существенно затрагивает нормы нравственности.

Ряд авторов считают, что выделение разглашения тайны усыновления (удочерения) в самостоятельный состав преступления, предусмотренный ст. 155 УК РФ, нецелесообразен, поскольку существует ст. 137 УК РФ, предусматривающая ответственность за незаконное собирание или распространение сведений о частной жизни человека, в том числе и составляющих его семейную тайну[632]. Мы, однако, полагаем, что существующее положение вещей вполне обоснованно.

Семья является особым объектом уголовно-правовой защиты, в силу чего выделение специального состава преступления, предусматривающего ответственность за разглашение тайны усыновления (удочерения), необходимо. Данное преступление посягает не только на частную жизнь отдельного человека, но и на устои семьи как ячейки общества, права несовершеннолетнего ребенка, что значительно повышает его общественную опасность. Это глубоко безнравственное явление.

В УК РФ 1996 г. включена новая ст. 156, устанавливающая ответственность за неисполнение или ненадлежащее исполнение обязанностей по воспитанию несовершеннолетнего родителем или иным лицом, на которое возложены эти обязанности, а равно педагогом или другим работником образовательного, воспитательного, лечебного или иного учреждения, обязанного осуществлять надзор за несовершеннолетним, если это деяние соединено с жестоким обращением с несовершеннолетним.

Конструктивным признаком этого состава преступления является жестокое обращение с ребенком со стороны родителей или иных лиц, на которых возложены обязанности по воспитанию несовершеннолетних. Однако понятие «жестокое обращение» в УК не раскрывается, что создает трудности в правоприменительной практике.

Международные правовые акты также не дают конкретного определения понятия жестокого обращения с ребенком. Так, в ч. 1 ст. 19 Конвенции ООН о правах ребенка сказано, что государства-участники должны принять все необходимые меры, в том числе и законодательные, для защиты ребенка от всех форм физического и психического насилия, оскорбления или злоупотребления, грубого обращения или эксплуатации. При этом не раскрывается содержание понятий «насилие», «злоупотребление», «оскорбление» и «эксплуатация». Указанные понятия должны конкретизироваться в национальном законодательстве каждой страны с учетом ее традиций и культуры. Отсутствие определения понятия жестокого обращения в российском законодательстве следует считать очевидным пробелом, на что обоснованно указывает ряд отечественных авторов.[633]

Термин «жестокое обращение с детьми» впервые был употреблен в Кодексе о браке и семье РСФСР 1968 г., но содержание этого понятия и там не раскрывалось. Пленум Верховного Суда РФ в своем постановлении от 27 мая 1998 г. «О применении судами законодательства при разрешении споров, связанных с воспитанием детей», разъяснил судам, что «жестокое обращение с детьми может проявляться не только в осуществлении родителями физического и психического насилия над ними либо в покушении на их половую неприкосновенность, но и в применении недопустимых способов воспитания (в грубом, пренебрежительном, унижающем человеческое достоинство обращении с детьми, оскорблении или эксплуатации детей)».[634] Данная трактовка понятия жестокого обращения с детьми с точки зрения семейного права не раскрывает по существу содержания этого понятия в уголовном праве. Поэтому судебная практика испытывает определенные трудности в связи с неопределенностью понятия жестокого обращения с несовершеннолетними. Под жестоким обращением с ребенком, как правило, понимают посягательства, причиняющие ребенку существенный физический, психический и морально-психологический вред. Единичные случаи физического насилия, имевшие место в отношении детей со стороны родителей, педагогов и иных лиц, на которых возложены обязанности по воспитанию несовершеннолетних, не признаются в качестве преступления, предусмотренного ст. 156 УК РФ.

В литературе приводится пример, когда Президиум Кировского областного суда отменил приговор Слободского районного суда области в отношении Тарасовой, осужденной по ст. 156 УК РФ, и прекратил уголовное дело за отсутствием в ее действиях состава преступления в связи с тем, что «в отношении каждого из учеников она допустила одиночный случай ненадлежащего исполнения своих обязанностей, что не может быть признано соединенным с жестокостью, а единичные факты физического насилия влекут ответственность за то или иное преступление против здоровья».[635]

На наш взгляд, факт единичного физического насилия не может исключать жестокость в действиях виновного лица и в связи с этим подобная судебная практика вряд ли может быть признана безупречной.

Жестокость – понятие оценочное и, как справедливо указывает Ю. М. Антонян, «оценка конкретного поступка зависит от субъективных моральных представлений и воззрений оценивающего, его социальной и национальной принадлежности, общественного положения, интеллигентности, уровня культуры, способности к сочувствию и сопереживанию, чуткости и т. д. Немалое влияние на оценки могут оказать обычаи и традиции той среды, в которой воспитывался и живет данный человек».[636]

На наш взгляд, жестокость – это не просто пренебрежительное обращение с детьми, а умышленное применение физического или психического насилия в виде побоев и истязаний, унижения человеческого достоинства и т. п. Подобное отношение жестоко и безнравственно не только по своему содержанию, но и потому, что формирует безнравственную личность.

К детям во все времена относились как к низшим существам. Даже развитые античные общества были избирательны в своей заботе о детях. Отец медицины Гиппократ и родоначальник гинекологии Соран Эфесский обсуждали вопрос о том, какие новорожденные могут быть выращены. Аристотель считал разумным и справедливым закон, согласно которому ни одного ребенка-калеку кормить не следует, а Сенека полагал разумным топить слабых и уродливых младенцев.[637]

Положение детей в Античности и в Средние века было унизительным. Их жестоко избивали, морили голодом, издевались над ними. Структура патриархальной семьи в России была также жестокой и деспотичной. Детям отводилось строго зависимое положение. Вот как Н. И. Костомаров описывает взаимоотношения родителей и детей в русской семье XVI–XVII вв.: «Между родителями и детьми господствовал дух рабства, прикрытый ложной святостью патриархальных отношений… Покорность детей была более рабская, чем детская, и власть родителей над ними переходила в слепой деспотизм без нравственной силы. Чем благочестивее был родитель, тем суровее обращался с детьми, ибо церковные понятия предписывали ему быть как можно строже… Слова почитались недостаточными, как бы убедительны они ни были… Домострой запрещает даже смеяться и играть с ребенком».[638] Жестокое сечение детей розгами описано и М. Горьким в его «Детстве».

К сожалению, жестокость в отношении детей в семье и сейчас отнюдь не редкость, и оправдывается она во многих случаях обыденным сознанием. Случается, что жестокие избиения применяются в семье как средство наказания за провинности. Удивляет то, что жестокость культивируется в семье, которая природой предназначена быть защитницей интересов беззащитного ребенка, целиком находящегося во власти взрослых.

Экономическая нестабильность в современной России негативно сказывается на семье, ее устоях, что, несомненно, отражается на детях – самой беззащитной части общества. Дети нередко подвергаются физическому или психическому насилию не только в школе и на улице, но и дома.

В результате жестокого обращения под угрозу ставятся не только жизнь, здоровье и достоинство несовершеннолетнего, но и его нормальное физическое и психическое развитие. Жестокость родителей негативно влияет на нравственное и психическое развитие ребенка, ломает судьбы детей, становится первопричиной жизненных катастроф. Ребенок сам порою вырастает монстром, неспособным к сочувствию и состраданию. По отдельным оценкам, до 70 % несовершеннолетних, ставших жертвами насилия, впоследствии становятся на путь преступлений.[639]

Жестокость и несправедливость со стороны родителей иногда толкает ребенка и на путь самоубийства.

Наиболее часто насилие в отношении детей допускается в неблагополучных семьях, где родители злоупотребляют алкоголем, ведут аморальный образ жизни, где утрачиваются важные человеческие ценности и рушатся нравственные устои. Грубость и хамство в таких маргинальных семьях являются естественным явлением, а родители характеризуются весьма низким уровнем интеллекта и ограниченными возможностями по его развитию. Как отмечает Ю. М. Антонян, именно эта люмпенизированная часть населения «поставляет преступников, так как насилие и жестокость в сознании данной категории лиц воспринимается как привычная линия поведения».[640] Поэтому и проблема жестокого обращения с детьми стала общесоциальной.

Приговором Марпосадского районного суда Чувашской республики от 20 марта 2001 г. осужден Ермаков, который неоднократно избивал несовершеннолетнюю дочь, причинив ей в одном из случаев закрытую черепно-мозговую травму и перелом костей носа.[641]

В 2001 г. в Моргаушском районе Чувашской республики по ст. 156 УК РФ осужден Орехов, который, имея шестерых детей, воспитанием их не занимался, систематически употреблял спиртные напитки и жестоко обращался с детьми. Помимо систематических побоев он прижигал спичками малолетним детям пальцы рук, по ночам заставлял бегать в соседнюю деревню за водкой, постоянно угрожал им убийством.[642]

Этот печальный список можно продолжить, но ясно одно: факты жестокого обращения с детьми имеют место и с этим злом необходимо бороться. От домашнего насилия, только по официальным данным, страдает до 10 000 россиян. Неофициальная статистика насчитывает до 50 000 пострадавших.[643] Между тем в 2000 г. в Чувашской республике по ст. 156 УК РФ осуждено 2 человека, в 2001 г. – 4 человека и 6 человек – в 2002 г.[644] Дел данной категории возбуждено гораздо больше – 8 дел в 2001 г. и 32 дела в 2002 г.[645], – однако часть дел не доходит до суда.

Если говорить о состоянии преступности в целом по России, то в 1997 г. зарегистрировано 1313 преступлений, предусмотренных ст. 156 УК РФ, в 1998 г. – 1969, в 1999 г. – 2116, в 2000 г. – 2557, в 2001 г. – 2973, в 2002 г. – 2751, в 2003 г. – 3405, в 2004 г. – 3603, в 2005 г. – 5167, в 2006 г. – 6473 и в 2007 г. – 6063.[646] Как мы видим, за последние три года количество рассматриваемых преступлений резко выросло. И это только официальные данные.

Необходимо отметить, что жестокое обращение с детьми нередко порождает более тяжкие преступления: причинение вреда здоровью разной тяжести, изнасилования и насильственные действия сексуального характера, доведение до самоубийства и убийство. Характерные для этих преступлений агрессия и жестокость нередко связаны с ненавистью к детям. Дети вынуждены заниматься бродяжничеством и преступной деятельностью, куда их нередко вовлекают взрослые. Нездоровая атмосфера в семье и неисполнение (ненадлежащее исполнение) обязанностей по воспитанию несовершеннолетнего родителями либо лицами, их заменяющими, служат и главной причиной роста безнадзорности и беспризорности.

Следует также учесть, что рассматриваемое преступление характеризуется высокой степенью латентности. Имеющиеся статистические данные не дают представления о реальной распространенности жестокого обращения с детьми. Редко кого в наше время интересует то, что творится в чужой семье, а дети обращаются в правоохранительные органы в исключительных случаях, боясь последующей расправы со стороны родителей. В результате зачастую дети оказываются лишены какой-либо помощи, когда насильником является один из родителей. Это подтверждается материалами журналистских расследований, а также – опосредованно – высоким уровнем беспризорности и безнадзорности в Российской Федерации.

В Канашском районе Чувашской республики 30-летний отец более 4 лет насиловал свою малолетнюю дочь, причем в первый раз это произошло, когда ей было всего 7 лет. На ее мольбы и слезы он отвечал ударами по голове. О данном факте стало известно лишь благодаря директору школы, которая обеспокоилась замкнутой ученицей. Примечательно, что двое несовершеннолетних братьев и мать потерпевшей в суде изменили показания, изобличающие виновного, которые они дали на предварительном следствии, пытаясь помочь ему избежать уголовной ответственности[647].

Правоохранительные органы, как установлено в ходе прокурорских проверок, имея информацию о неблагоприятной обстановке в отдельных семьях, бездействуют и никаких мер превентивного характера не предпринимают. Данные о том, что образ жизни родителей и применяемые ими «меры воспитания» представляют реальную угрозу для жизни и здоровья несовершеннолетних детей не всегда влекут за собой применение к виновным мер уголовной ответственности. Решения об отказе в возбуждении уголовных дел принимаются без достаточных оснований и с серьезными нарушениями законности.

Семейные отношения обычно носят частный характер, их оберегают от постороннего вмешательства, а это сильно затрудняет социальный контроль. И тем не менее такой контроль необходим. К. С. Силанов, например, предлагает создать полицию нравов, одной из функций которой будет профилактика семейных конфликтов.[648] По нашему мнению, данное предложение заслуживает поддержки, особенно сейчас, когда система социального контроля фактически пришла в упадок и бездействует. Ранее действовавшие институты общественного контроля (детские и подростковые общественные организации) не функционируют.

Государственной регистрации случаев жестокого обращения с детьми в РФ не ведется, что создает иллюзию относительного благополучия. К сожалению, статистика основное внимание уделяет учету преступников, а не потерпевших.

Обращает на себя внимание и чрезмерно мягкая санкция ст. 156 УК РФ, предусматривающая за жестокое обращение с несовершеннолетними наказание в виде штрафа в размере 40 тыс. рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до трех месяцев, либо лишения права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до 3 лет, либо обязательных работ на срок до 180 часов, либо исправительных работ на срок до 1 года, либо ограничения свободы на срок до 3 лет, тогда как за истязание (ч. 1 ст. 117 УК) предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок до 3 лет. А ведь фактически речь идет об одном и том же деянии, только совершенном в отношении ребенка, что уже свидетельствует о повышенной общественной опасности. Даже за жестокое обращение с животными (ч. 2 ст. 245 УК РФ) предусмотрено наказание до 2 лет лишения свободы. Получается, что животные подлежат большей уголовно-правовой защите, чем дети. На наш взгляд, наказание, предусмотренное ст. 156 УК РФ, не соответствует характеру и степени общественной опасности преступления.

Как уже отмечалось, рассматриваемое преступление серьезно отражается самым непредсказуемым образом на психике детей. Будут ли дети, которые пострадали от такого рода преступлений, нормальными людьми?

Так, Яльчикским судом Чувашской республики осуждена учительница начальных классов С, которая не только угрожала ученикам расправой, но и избивала кулаками и указкой. Суд приговорил ее к 1 году лишения свободы условно с 6-месячным испытательным сроком. Кроме того, она на 1 год лишена права работать в сфере образования. Наказание весьма мягкое, а вред трудно восполним, ведь пострадала психика малолетних детей.[649]

Издевательства родителей над своими детьми иногда не поддаются объяснению. Так, в марте 2005 г. прокурор Козловского района Чувашской республики возбудил уголовное дело в отношении отца, который, используя насилие и угрозы насилием, приказывал малолетней дочери есть пачку соли весом 250 г, а сына вынуждал есть картофельные клубни.[650]

Еще более ужасное преступление взбудоражило в 2004 г. все население Удмуртии. Петров, отец двоих детей, в течение 3 месяцев (с 18 сентября по 17 декабря 2003 г.) пьянствуя в антисанитарных условиях в квартире со своими друзьями, буквально лишил своих малолетних (3-летнего и 6-месячного) детей еды. А в ответ на мольбы 3-летнего Владика о еде ставил его в угол и заставлял там стоять часами. В результате постоянного недоедания у 3-летнего Владика дефицит веса составлял 20 %, а у 6-месячного Дениса – 52 %. Эксперты констатировали, что дальнейшее нахождение детей с отцом могло повлечь их смерть. И в этом случае было назначено наказание в виде одного года исправительных работ с удержанием в доход государства 15 % заработка.

По данным Судебного департамента при Верховном Суде РФ в 2005 г. из 2032 осужденных по ст. 156 УК РФ лишь 6 человек приговорены к реальному лишению свободы. Комментарии, на наш взгляд, излишни.

Не всегда применяется совокупность преступлений. Тем самым облегчается участь виновного, что расширяет возможность его освобождения от уголовной ответственности по нереабилитирующим основаниям и искажает статистику.

Вызывает недоумение исключение законодателем из санкции ст. 156 УК наказания в виде лишения свободы, несмотря на очевидную высокую общественную опасность данного преступления. Лица, совершающие рассматриваемые преступления (родители, педагоги) не боятся уголовной ответственности и, оставаясь на свободе, нередко продолжают издеваться над несовершеннолетними. Поэтому дети уже вряд ли в такой ситуации обратятся за помощью.

В Кольском районе Мурманской области директор детдома «Надежда» Нарусова несколько лет в качестве наказания помещала непослушных детей в своеобразный карцер (холодное помещение с заколоченными окнами). Как было установлено следствием, 14-летний Миша Куркин, например, провел в этом помещении в общей сложности более пяти месяцев. В настоящее время Нарусова работает… учительницей в одной из школ Мурманска, а после того, как воспитатель Лиходеев был отпущен до суда под подписку о невыезде, дети стали отказываться от прежних показаний.[651]

На наш взгляд, лишение свободы является в подобных случаях необходимым видом наказания.

По-иному относятся к подобным деяниям в США. 15 апреля 2005 г. Чикагский суд США приговорил к 12 годам тюремного заключения 33-летнюю американку Ирму Павлис за непредумышленное убийство 6-летнего Алексея Гейко, усыновленного ею в 2003 г. в российском детском доме в г. Ейске. Павлис признала, что неоднократно избивала ребенка за непослушание. А 18 декабря 2003 г. вновь избила его, после чего мальчика госпитализировали в больницу в коматозном состоянии. На следующий день Гейко скончался.

Неисполнение обязанностей по воспитанию детей само по себе уже нарушает права и интересы несовершеннолетнего. Однако было бы неверно, как предлагает Н. В. Гуль, ввести уголовную ответственность лишь за сам факт неисполнения обязанностей по воспитанию детей без признаков жестокого обращения.[652] Подобное решение привело бы к подмене норм административного права нормами права уголовного и вряд ли встретило бы понимание в обществе, ведь ненадлежащее исполнение обязанностей или их неисполнение можно трактовать как ограничительно, так и расширительно.

Подводя итог сказанному, укажу на необходимость безотлагательного принятия следующих мер:

1) приведения положений ст. 156 УК РФ в соответствие с нормами Конвенции о правах ребенка. Статья 19 Конвенции прямо указывает, что ни один ребенок не может быть подвергнут «жестоким, бесчеловечным или унижающим достоинство видам обращения или наказания», в то время как ст. 156 УК РФ ставит уголовно-правовую охрану прав ребенка в прямую зависимость от подтвержденного факта жестокого обращения с ним. Это справедливо подмечено в работах Ю. Е. Пудовочкина[653] и А. М. Нечаевой[654];

2) раскрытия на законодательном уровне, путем внесения изменений в Уголовный кодекс, содержания понятия «жестокое обращение». Устранение данного пробела в законодательстве позволит избежать неоднозначных трактовок этого термина в следственно-судебной практике и ошибок;

3) установления уголовной ответственности за неисполнение или ненадлежащее исполнение обязанностей по воспитанию несовершеннолетнего и в случаях, не сопряженных с жестоким обращением, но повлекших причинение существенного физического или нравственного вреда;

4) усиления уголовной ответственности за жестокое обращение с несовершеннолетними по ст. 156 УК РФ, что, несомненно, сыграет существенную превентивную роль;

5) введения в действующее законодательство, в частности, в ФЗ РФ от 24 июня 1999 г. «Об основах системы профилактики безнадзорности и правонарушений несовершеннолетних» норм, обязывающих соответствующие специализированные учреждения, работающие с детьми (школы, детские сады и т. п.) информировать правоохранительные органы о случаях, когда имеются достаточные данные полагать, что ребенок страдает или пострадал от жестокого обращения;

6) организации статистического учета случаев жестокого обращения с детьми, их обращений в специализированные учреждения, родителей, замеченных в совершении подобных деяний, и т. д. Это позволит эффективно использовать превентивные меры и выявлять случаи жестокого обращения с детьми.

Проблема личности преступника, совершившего насилие в семье, достаточно актуальна, ведь причины как отдельного преступления, так и преступности в целом, не могут быть установлены без учета личности преступника.

Подавляющее большинство насильственных преступлений в семье совершается мужчинами, что объясняется их особой социально-бытовой ролью. Образовательный уровень их, как правило, невысок. Как справедливо отмечает А. Ильяшенко, для лиц с невысоким образовательным уровнем характерны индивидуалистические тенденции, эгоистические инстинкты, слабая критическая оценка собственного поведения, узкий кругозор, примитивные и грубые потребности, культ грубой физической силы, пренебрежение нравственными ценностями и т. п.[655] В этой связи уместно процитировать известного исследователя в области психологии агрессии Л. Берковица, который пишет, что «люди, чья профессиональная подготовка, уровень образования и (или) доходов позволяет им занять лишь невысокое место на социальной лестнице, с большей вероятностью демонстрируют агрессивное поведение, чем те, кто находится на ее высших ступенях».[656]

Исключительно высока криминогенная роль пьянства. Это обусловлено, в первую очередь, сильным воздействием алкоголя на психику, эмоции и мотивацию поведения людей. Теряется адекватное восприятие окружающей среды, утрачивается самоконтроль. Как отмечает Ю. М. Антонян, алкоголизация во всех ее различных проявлениях представляет собой способ адаптации, пусть и ненадлежащий, но субъективно целесообразный и приемлемый. Пьянея, человек снимает тревожность, как бы отгораживаясь и уходя от травматичной, внутренне неприемлемой для него действительности.[657]

Безусловно, одними уголовно-правовыми средствами дело не поправишь. Для обеспечения нормального физического и духовного развития детей, защиты их прав и законных интересов от различных негативных воздействий необходим комплекс различных мер правового характера. Интересы семьи и детей должны защищаться гражданским, трудовым, административным и семейным законодательством и лишь в отдельных случаях – средствами уголовно-правового характера. Учитывая неблагоприятную обстановку в некоторых российских семьях, уголовно-правовые средства охраны семьи следует совершенствовать.

Право и нравственность наиболее тесно переплетаются именно в брачно-семейных отношениях. Поэтому необходимо, чтобы нормы уголовного права, устанавливающие уголовную ответственность за совершение родителями противоправных действий в отношении своих несовершеннолетних детей, наиболее полно соответствовали нормам нравственности.

Самым распространенным из преступлений рассматриваемой группы является деяние, предусмотренное ч. 1 ст. 157 УК РФ – злостное уклонение родителя от уплаты по решению суда средств на содержание несовершеннолетних детей, а равно нетрудоспособных детей, достигших восемнадцатилетнего возраста. Невыполнение родителями обязанностей по содержанию своих детей создает угрозу для нормального развития и воспитания ребенка, ухудшает условия его жизни, пагубно влияет на состояние его здоровья. Это глубоко безнравственное явление осуждается в любом обществе.

Уголовная ответственность за рассматриваемое преступление основывается на алиментных обязательствах родителей (усыновителей) в отношении несовершеннолетних детей, так как согласно ст. 80, 85 Семейного кодекса РФ родители обязаны содержать своих несовершеннолетних детей и нетрудоспособных совершеннолетних детей, нуждающихся в помощи.

В свою очередь, и отказ взрослых детей от содержания своих нетрудоспособных родителей является не только преступлением, но и глубоко безнравственным явлением. Часть 3 ст. 38 Конституции РФ требует от трудоспособных детей, достигших 18-летнего возраста, осуществлять заботу о нетрудоспособных родителях. Эта обязанность закреплена также в ст. 87 Семейного кодекса РФ, где отмечается, что трудоспособные совершеннолетние дети обязаны содержать не только нетрудоспособных, но и просто нуждающихся в помощи родителей. На данный момент указывает и А. И. Парышев.[658] На наш взгляд, это справедливо и критерием здесь может служить доход родителя, размер которого ниже прожиточного минимума, определяемого в установленном законом порядке. В то же время в ст. 157 УК РФ речь идет об уклонении от содержания только нетрудоспособных родителей, что не согласовывается с нормами семейного законодательства. Поэтому ст. 157 УК требует соответствующей корректировки.

Семейный кодекс РФ определяет обязанности по содержанию членов семьи. В частности, глава 13 СК предусматривает алиментные обязательства родителей и детей, глава 14 – алиментные обязательства супругов и бывших супругов, глава 15 – алиментные обязательства других членов семьи. Однако из всей совокупности алиментных обязательств, предусматриваемых Семейным кодексом РФ, ст. 157 УК РФ устанавливает уголовную ответственность только за невыполнение алиментных обязанностей родителей перед детьми и детей перед родителями. Уклонение от выполнения обязательств другими вышеуказанными лицами остается вне уголовно-правового регулирования, что вряд ли справедливо.

Преступлением признается лишь такое уклонение от уплаты алиментов, которое характеризуется злостностью, т. е. систематическая неуплата алиментов, несмотря на соответствующие предупреждения. К случаям злостного уклонения можно также отнести и представление фиктивных документов, ложных сведений о доходах или другие обманные действия.[659] Злостность отсутствует, если у лица не было реальной возможности выполнить решение суда. Однако на практике распространены случаи, когда должник умышленно скрывает свои доходы, не сообщает о перемене места своего жительства, совершает иные действия, влекущие невозможность взыскания алиментов или задержку их взыскания. Все это негативно сказывается на материальном положении несовершеннолетних и нередко приводит к необратимым последствиям. Розыск места работы должника и его имущества ложится на плечи взыскателя и, естественно, не дает результата в силу его ограниченных возможностей. В связи с этим следует пересмотреть и законодательство об исполнительном производстве. В частности, розыск места работы должника и его имущества необходимо возложить на Службу судебных приставов.

Вызывает недоумение и санкция данной статьи – обязательные работы на срок от 120 до 180 часов, либо исправительные работы на срок до 1 года, либо арест на срок до 3 месяцев. На наш взгляд, для данного состава преступления должны быть предусмотрены в качестве альтернативных более жесткие виды уголовного наказания. Учитывая, что данное деяние является глубоко безнравственным и причиняет большой моральный и физический вред несовершеннолетним детям, целесообразно в санкции ст. 157 УК РФ увеличить срок исправительных работ до 2 лет, а также включить в нее наказание в виде лишения свободы до 2 лет. Это, несомненно, будет иметь определенное превентивное значение и в полной мере соответствовать характеру и степени общественной опасности рассматриваемого деяния.

Заключение

В настоящем монографическом исследовании дана юридическая оценка уголовно-правовых норм, обеспечивающих охрану личности, с точки зрения их нравственной обоснованности. Рассмотрение данной группы преступлений в нравственном аспекте не случайно. Согласно ст. 2 Конституции РФ человек, его права и свободы являются высшей ценностью, а признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина – обязанностью государства. А именно от нравственной составляющей зависит эффективность уголовного законодательства соответствующих уголовно-правовых норм.

Большое внимание уделено дефиниции нравственности и морали, а также соотношению норм нравственности и права как регуляторов социального поведения.

Дана нравственная характеристика системы преступлений против личности. Нравственный анализ норм и положений раздела VII УК РФ «Преступления против личности» позволил заключить, что ряд содержащихся в нем составов небезупречен с точки зрения нравственной обусловленности. Обращено внимание и на то, что как законодатель, так и правоприменитель в отдельных случаях недооценивают опасность и безнравственность рассматриваемых преступлений. Некоторые деяния, вызывающие резкое нравственное осуждение общества, остаются уголовно ненаказуемыми.

В ходе исследования были разработаны и обоснованы следующие выводы и предложения:

1. Нравственность – это совокупность норм, определяющих поведение индивидуума в зависимости от существующих нравов, традиций, принципов человеческого общежития как благопристойное. Мораль – это особая форма общественного сознания, регулирующая поведение людей в обществе с помощью норм нравственности.

2. Уголовное право и нравственность тесно взаимосвязаны между собой, и жизненность уголовно-правовых норм зависит от того, как они соотносятся с нормами нравственности. Для уголовного права связь с нормами нравственности важна и с точки зрения форм и методов борьбы с преступлениями, так как это влияет на принципы и порядок назначения наказаний, виды и размеры санкций, применяемых за совершение того или иного преступления, и т. п. Нормы нравственности находят свое отражение в задачах и целях уголовного законодательства, в его принципах, в основных институтах.

3. В перечень задач Уголовного кодекса РФ необходимо включить и охрану общественной нравственности, поставив ее на второе место – после охраны прав и свобод человека и гражданина. Это соответствует сложившейся в обществе иерархии ценностей и положениям Конституции РФ.

4. Для правильного применения ряда норм об убийствах при отягчающих обстоятельствах требуются соответствующие разъяснения. Скажем, под беспомощным состоянием следует понимать такое состояние лица, когда оно не способно оказать адекватное сопротивление нападающему. Однако судебная практика не признает беспомощным состоянием состояние сильного алкогольного опьянения. Это вряд ли нравственно оправданно, ведь в отдельных случаях лицо, находящееся в состоянии тяжелого опьянения, не может даже самостоятельно передвигаться.

5. Необходимо дополнить перечень отягчающих убийство обстоятельств в УК РФ. В частности, установления более суровой уголовной ответственности требует убийство родителей, дедушки (бабушки) как глубоко безнравственное деяние.

6. Необходимо принятие федерального закона об эвтаназии, который бы юридически закрепил правомерность эвтаназии и регламентировал ее условия и порядок. В то же время следует установить уголовную ответственность за нарушение условий ее проведения.

7. В последние годы законодатель смягчил уголовную ответственность за неосторожные преступления, в том числе и за причинение смерти по неосторожности (ст. 109 УК РФ), что вряд ли соответствует нормам нравственности. Особенно опасным является причинение смерти по легкомыслию, ведь виновный предвидит возможность наступления смерти и сознательно нарушает определенные правила предосторожности. Подобное поведение является глубоко безнравственным. Необходимо разграничить виды неосторожности и в зависимости от этого дифференцированно подходить к назначению наказания.

8. Из диспозиции ст. 110 УК РФ необоснованно исключено требование материальной или иной зависимости потерпевшего от виновного. Необходимо также в число способов доведения до самоубийства включить тяжкое оскорбление, подстрекательство и пособничество в самоубийстве. Так, например, для некоторых лиц разовый акт тяжкого оскорбления играет бо́льшую роль в принятии решения о самоубийстве, нежели систематическое унижение чести и достоинства.

9. В соответствии со ст. 16 Федерального закона от 24 мая 2001 г. «О предупреждении распространения туберкулеза в Российской Федерации» нарушение законодательства РФ в области предупреждения распространения туберкулеза влечет за собой уголовную ответственность. Однако в отечественном законодательстве за данное нарушение не предусмотрена не только уголовная, но и административная ответственность. Учитывая сложившееся в обществе негативное отношение к данному заболеванию, которое ассоциируется с неблагополучными социально-экономическими и бытовыми условиями жизни лиц, ведущими паразитическое существование, целесообразно установить уголовную ответственность за заражение туберкулезом. Это полностью соответствует нормам нравственности.

10. Если исходить из того, что сам факт незаконного аборта представляет угрозу для жизни и здоровья женщины, то уголовную ответственность за незаконное производство аборта необходимо установить и в отношении лиц, имеющих высшее медицинское образование соответствующего профиля. Совершенно безнравственно врачу, призванному спасать жизнь людей, в результате своего легкомыслия ставить под угрозу жизнь женщины, нарушая установленные правила и процедуры. Другое дело, что уголовная ответственность врача-специалиста должна быть мягче.

11. Статья 145 УК РФ устанавливает уголовную ответственность за необоснованный отказ в приеме на работу или необоснованное увольнение беременной женщины или женщины, имеющей детей в возрасте до 3 лет. В то же время без уголовно-правовой защиты остались женщины, осуществляющие уход за ребенком-инвалидом, что вряд ли правильно. Между тем, учитывая трудности ухода за детьми-инвалидами, трудовое законодательство предусматривает определенные гарантии для данной категории лиц.

Целесообразно установить также специальные нормы об уголовной ответственности за воспрепятствование деятельности профсоюзных органов, осуществляющих контроль за соблюдением норм трудового права, за воспрепятствование проведению забастовки как способа разрешения коллективного трудового спора. Это позволит обеспечить более эффективную защиту трудовых прав человека.

В монографии содержатся и иные рекомендации, которые наряду с вышеуказанными будут способствовать реализации таких принципов уголовной ответственности, как законность, равенство граждан перед законом, справедливость и гуманизм.

Об авторе

Тасаков Сергей Владимирович,

кандидат юридических наук, доцент кафедры уголовно-правовых дисциплин Чувашского государственного университета им. И. Н. Ульянова

В 1994 г. с отличием окончил Казанский государственный университет им. В. И. Ульянова-Ленина, в 1997 г. – аспирантуру по кафедре уголовного права Казанского государственного университета им. В. И. Ульянова-Ленина. С 1993 по 1999 г. работал помощником прокурора, следователем, прокурором отдела в органах прокуратуры Чувашской республики и Республики Татарстан. С 1999 г. – на преподавательской работе на юридическом факультете Чувашского государственного университета им. И. Н. Ульянова в должности ассистента, доцента кафедры уголовно-правовых дисциплин.

В 2000 г. защитил кандидатскую диссертацию «Ответственность за убийство при смягчающих обстоятельствах по уголовному праву России» (научный руководитель – профессор В. П. Малков).

Автор около 50 публикаций, в том числе 3 монографий. Основные работы – «Ответственность за убийства при смягчающих обстоятельствах». Чебоксары, 2001; «Нравственное содержание норм об ответственности за посягательство на жизнь и здоровье по УК России». Чебоксары, 2006; «Нравственные основы уголовно-правовых норм об обстоятельствах, исключающих преступность деяния». Чебоксары, 2007.

Примечания

1

См.: Независимая газета. 2003. 21 октября.

2

См.: Бердяев А. Н. О назначении человека. Опыт парадоксальной этики. М., 1993. С. 332.

3

См.: Послание Президента РФ Федеральному Собранию РФ от 26 апреля 2007 г. // Российская газета. 2007. 27 апреля.

4

См.: Конституция Российской Федерации. М., 1993.

5

См.: Иванов Н. Г. Нравственность, безнравственность, преступность // Государство и право. 1994. № 11. С. 27.

6

См.: http://www.mn.ru/print/php?2006-12-46

7

См.: Таганцев Н. С. Русское уголовное право. Часть Общая. Т. 1. Тула, 2001. С. 42–43.

8

См.: Ожегов С. И. Словарь русского языка. М., 1989. С. 420.

9

См.: Карпец И. И. Уголовное право и этика. М., 1985. С. 50.

10

См.: Уголовное право России: Курс лекций: В 6 т. / Под ред. Б. Т. Разгильдиева. Саратов, 2004. Кн. 1. С. 292.

11

См.: Меньчиков Г. П. Основы антропологии: традиции и новации. Казань, 2006. С. 27.

12

См.: Архангельский Л. М. Индивидуальное сознание и моральные ценности // Вопросы философии. 1968. № 7. С. 71.

13

Цит. по: Бабенко А. Н. Проблемы обоснования ценностных критериев в праве // Государство и право. 2002. № 12. С. 93.

14

Кант И. Сочинения: В 6 т. М., 1965. Т. 4, ч. 1. С. 499.

15

См.: Блюмкин В. А. Гумницкий Г. Н., Цырлина Г. В. Нравственное воспитание (философско-этические основы). Воронеж, 1990. С. 8.

16

См.: Матузов Н. И. Социалистическое право и коммунистическая мораль в их взаимодействии. Саратов, 1969. С. 24; Словарь по этике / Под ред. О. Г. Дробницкого и И. С. Кона. М., 1970. С. 171–175, 213; Большая советская энциклопедия / Под ред. А. М. Прохорова. М., 1974. Т. 16. С. 559–560; Философский энциклопедический словарь / Под ред. Л. Ф. Ильичева и др. М., 1983. С. 387, 422; Философский словарь / Под ред. И. Т. Фролова. М., 1991. С. 270.

17

См.: Философский энциклопедический словарь / Под ред. Е. Ф. Губского и др. М., 1997. С. 275–276.

18

См.: Мурашов В. И. Идея духовности. М., 2000. С. 149–150.

19

Юм Д. Сочинения. Т. 2. М., 1966. С. 315.

20

Шишкин А. Ф. Наука. Мировоззрение и моральные ценности. М., 1973. С. 16.

21

См.: Гегель. Философия права. М., 1990. С. 200.

22

См.: Гегель. Сочинения. Т. 7. М.-Л., 1934. С. 263.

23

См.: Блюмкин В. А. Мир моральных ценностей. М., 1981. С. 11; Блюмкин В. А., Гумницкий Г. Н., Цырлина Г. В. Нравственное воспитание (философско-этические основы). Воронеж, 1990. С. 10.

24

См.: Некоторые проблемы научной этики. М., 1960. С. 27.

25

См.: Очерк марксистко-ленинской этики. Л., 1963. С. 23.

26

См.: Гуревич П. С. Философский словарь. М., 1997. С. 160, 165.

27

См.: Нерсесянц В. С. Право в системе социальной регуляции (история и современность). М., 1986. С. 39–40.

28

См.: Singer P. Practical Ethics. Cambridge, 1979. P. 122–123, 217.

29

См.: Библия. Книги священного писания Ветхого и Нового Завета. Ефесянам, 6, 5; 1 послание Петра, 2, 18. GBV, 1991. С. 994.

30

См., напр.: Воловикова М. И. Представления русских о нравственном идеале. М., 2005.

31

См.: Александров В. Б. Общечеловеческие ценности: диалог культур // Культура и ценности. Тверь, 1992. С. 19–20.

32

Яковлев И. Я. в воспоминаниях современников. Чебоксары, 1968. С. 99.

33

См.: Боннар А. Греческая цивилизация. Т. 1. М., 1958. С. 75–76.

34

См.: Демокрит в его фрагментах и свидетельствах древности. М., 1935. С. 236.

35

См.: Гудинг Д., Леннокс Д. Мировоззрение: человек в поисках истины и реальности. Ярославль, 2004. Т. 2. Кн. 1. С. 5.

36

Витасофия. М., 1991. С. 202.

37

См.: Спиноза Б. Сочинения. Т. 1: Этика. Ч. 1. Теор. 24. СПб., 1999. С. 273.

38

См.: Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. Т. 2. М., 1949. С. 93.

39

См.: Миголатьев А. А. Проблема свободы и ответственности человека // Социально-политический журнал (социально-гуманитарные знания). 1998. № 4. С. 61–62.

40

См.: Таганцев Н. С. Русское уголовное право. Часть Общая. Т. 1. Тула, 2001. С. 43–45.

41

См.: История политических и правовых учений: Учебник для вузов. 2-е изд. М., 1999. С. 24.

42

См.: Царьков И. И. Развитие правопонимания в европейской традиции права. СПб., 2006. С. 19.

43

См.: Цыбулевская О. И. Нравственные основания современного российского права. Саратов, 2004. С. 31.

44

См.: Нерсесянц В. С. Право: Многообразие определений и единство понятия // Советское государство и право. 1983. № 10. С. 26–35.

45

См.: Головин Р. Б. Специфика взаимоотношений права и морали в регулировании общественных отношений в условиях пенитенциарной системы // Российский следователь. 2005. № 1.С. 56.

46

См.: Бюллетень Верховного Суда СССР. 1986. № 1. С. 3.

47

См.: Гудинг Д., Леннокс Д. Мировоззрение: человек в поисках истины и реальности. Ярославль, 2004. Т. 2. Кн. 1. С. 256.

48

См.: Кант И. Сочинения в 6 т. Т. 4, ч. 2: Метафизика нравов. М., 1965. С. 138–152.

49

См.: Кант И. Сочинения в 6 т. Т. 3: Основы метафизики нравственности. М., 1964. С. 252.

50

См.: Алексеев С. С. Общая теория права: Курс в 2 т. Т. 1. М., 1981. С. 184; Алексеев С. С. Восхождение к праву. Поиски и решения. М., 2002. С. 163–164.

51

Алексеев С. С. Социальная ценность права в советском обществе. М., 1971. С. 204.

52

Алексеев С. С. Восхождение к праву. Поиски и решения. М., 2002. С. 209.

53

См.: Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. Т. 1. М., 1985. С. 96.

54

Таганцев Н. С. Русское уголовное право. Часть Общая. Т. 1. Тула, 2001. С. 71.

55

См.: Тер-Акопов А. Законодательство Моисея: источники и применение // Российская юстиция. 2003. № 10. С. 41–42.

56

См.: Мысловский Е. Религиозно-светские начала уголовно-правовых норм // Российская юстиция 1997. № 4. С. 11.

57

См.: Тер-Акопов А. Законодательство Моисея: система правонарушений // Российская юстиция. 2004. № 2. С. 42.

58

См.: Библия. Книги священного писания Ветхого и Нового Завета. Втор. 19: 21. GBV, 1991. С. 73.

59

См.: Библия. Книги священного писания Ветхого и Нового Завета. Мат. 5: 38–44. GBV, 1991. С. 841.

60

См.: Монтескье Ш. Л. О духе законов. М., 1999. С. 383.

61

См.: Мухаммад Фарук ан-набхан. Аль Мухал ли-т – ташри ал-ислами. Эль – Кувейт – Бейрут, 1977. С. 25–28.

62

См.: Артемов В. Ю. Основные черты мусульманского уголовного права: Автореф. дне…. канд. юрид. наук. М., 1998. С. 4–6.

63

См.: Артемьев В. Шариат – общая характеристика, понятие и классификация преступлений // Законность. 1997. № 10. С. 37–38.

64

См.: Кибальник А. Преступление и наказание в доктрине мусульманского уголовного права // Уголовное право. 2007. № 1. С. 26.

65

См.: Артемьев В. Мусульманское уголовное право – пережиток средневековья // Российская юстиция 1997. № 11. С. 17.

66

См.: Душин А. В., Егорышев С. В. Философско-правовые проблемы человека: Курс лекций. Уфа, 2000. С. 10–11.

67

См.: Кузнецов Г. А. Нравственно-правовое воспитание подростков. Саратов, 1989. С. 11–12.

68

См.: Шишкин А. Основы коммунистической морали. М., 1955. С. 40.

69

См.: Матузов Н. И. Соотношение права и морали: единство, различие, взаимодействие, противоречие // Теория государства и права: Курс лекций / Под ред. Н. И. Матузова, А. В. Малько. М., 2001. С. 339.

70

См.: Спиноза Б. Сочинения. Т. 2: Политический трактат. Гл. 3. § 6. СПб., 1999. С. 261–262.

71

См.: Соловьев Э. Ю. И. Кант: взаимодополнительность морали и права. М., 1992. С. 140–141.

72

Монтескье Ш. Л. О духе законов. М., 1999. С. 81.

73

Цит. по: Алексеев С. С. Право и наша жизнь. М., 1978. С. 67.

74

См.: Алексеев С. С. Восхождение к праву. Поиски и решения. М., 2002. С. 160.

75

См.: Конституция Российской Федерации. М., 1993.

76

См.: Белявский А. В. Во имя чести. М., 1988. С. 38–39.

77

Новгородцев П. И. Сочинения. О своеобразных элементах русской философии права. М., 1995. С. 367–387.

78

См.: Трубецкой Е. Н. Труды по философии права. Лекции по энциклопедии права. СПб., 2001. С. 287–420.

79

См.: Трубецкой Е. Н. Труды по философии права. Право и нравственность. СПб., 2001. С. 303–306.

80

См.: Трубецкой Е. Н. Избранное. Смысл жизни. М., 1997. С. 9—296.

81

Цит. по: Мысловский Е. Религиозно-светские начала уголовно-правовых норм // Российская юстиция. 1997. № 4. С. 10.

82

См.: Толстик В. А. От плюрализма правопонимания к борьбе за содержание права // Государство и право. 2004. № 9. С. 18.

83

См.: Монтескье Ш. Л. О духе законов. М., 1999. С. 264, 266.

84

Сезам Г. Марксизм и мораль. М.—Л., 1962. С. 104.

85

См.: Алексеев Л. И. К вопросу об общем понятии права // Государство и право. 1993. № 6. С. 132–133.

86

См.: Бирюков Е. Закон не должен быть безнравственным (Вл. Соловьев о праве и нравственности) // Российская юстиция. 1994. № 6. С. 33–34.

87

См.: Еллинек Г. Социально-этическое значение права, неправды и наказания. М., 1910. С. 48.

88

См.: Петражицкий Л. И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. СПб., 2000. С. 133.

89

См.: Мокринский С. П. Наказания, его цели и предположения // Философия уголовного права / Под ред. Ю. В. Голика. СПб., 2004. С. 209.

90

См.: Мартышин О. В. Нравственные основы теории государства и права // Государство и право. 2005. № 7. С. 6.

91

Таганцев Н. С. Русское уголовное право: Часть Общая. Т. 2. 1902. С. 887.

92

См.: http://www.SNGnews.ru

93

См.: Уголовное право России. Общая часть: Учебник / Под ред. Б. В. Здравомыслова. М., 1996. С. 137.

94

Новгородцев С. Историческая школа юристов. СПб., 1896. С. 8.

95

См.: Шаргородский М. Д. Наказание, его цели и эффективность. Л., 1973. С. 41.

96

Русская философия права: философия веры и нравственности: Антология. СПб., 1997. С. 257.

97

Цит. по: Жилин Г. Соотношение права и закона // Российская юстиция. 2000. № 4. С. 8-Ю.

98

Алексеев С. С. Право и наша жизнь. М., 1978. С. 127.

99

См.: Блувштейн М. Д. Уголовное право и социальная справедливость. Минск, 1987. С. 38.

100

См.: Волков Б. С. Нравственные начала в назначении наказания // Правоведение. 2000. № 1.С. 121–126.

101

См.: Франк А. Д. Философия уголовного права в популярном изложении // Философия уголовного права / Под ред. Ю. В. Горелика. СПб., 2004. С. 59–60.

102

См.: Советская Чувашия. 2005. 6 сентября.

103

См.: Таганцев Н. С. Русское уголовное право. Часть Общая. Т. 1. Тула, 2001. С. 44–45.

104

См.: Кант И. Сочинения: В 6 т. Т. 3: Основы метафизики нравственности. М., 1964. С. 457.

105

См.: Карпец И. И. Уголовное право и этика. М., 1985. С. 7.

106

См.: Собрание законодательства РФ. 2003. № 33. Ст. 3275.

107

См.: Таганцев Н. С. Русское уголовное право: Лекции. Часть Общая. Т. 1. М., 1994. С. 26.

108

См.: Дубинин Н. П., Карпец И. И., Кудрявцев В. Н. Генетика. Поведение: О природе антиобщественных поступков и путях их предупреждения. Ответственность. М., 1982. С. 71–72.

109

См.: Конституция Российской Федерации. М., 1993. С. 19.

110

См.: Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях. М., 2006. С. 3.

111

См.: Карпец И. И. Уголовное право и этика. М., 1985. С. 91.

112

Цит. по: Антонов В. Ф. Некоторые вопросы квалификации убийств // Журнал российского права. 2004. № 12. С. 40.

113

См.: Дьяченко А., Колоскова И. Насильственные преступления против личности в странах Содружества Независимых Государств в 2000–2004 гг. // Уголовное право. 2006. № 1.С. 96–97.

114

Данные Судебного департамента при Верховном Суде РФ.

115

См.: http://www.newsweekly.ru

116

Данные ГИЦ МВД РФ.

117

Данные ГИЦ МВД РФ.

118

См.: Малков В. П. Уголовно-правовая охрана жизни человека в России // Российский судья. 2003. № 8. С. 18.

119

См., напр.: Зубкова В. И. Ответственность за преступления против личности по законодательству России. М., 2005. С. 4; Маляев К. В. Уголовно-правовая охрана жизни. Н. Новгород, 2005; Борзенков Г. Н. Квалификация преступлений против жизни и здоровья. М., 2006.

120

См.: Головистикова А. Н. Философское содержание категории «жизнь» и ее реализация в праве // Государство и право. 2005. № 6. С. 30.

121

См.: Конституция РФ. М., 1993.

122

См.: Авдеенкова М. П., Дмитриев Ю. А. Право на физическую свободу // Государство и право. 2005. № 3. С. 13–22.

123

См.: Линик Л. Н. Конституционное право на жизнь: Введение в теорию. Чебоксары, 2005. С. 23.

124

См.: Медведева И., Шишова Т. Безмолвный крик // Советская Россия. 2000. 5 сентября; Романовский Г. Б. Право на жизнь. Архангельск, 2002. С. 12.

125

См.: Попов А. Н. Преступления против личности при смягчающих обстоятельствах. СПб., 2001. С. 27.

126

См.: Constitution of Ireland. Dublin, 1990.

127

См.: Конституция Словацкой республики от 1 сентября 1992 г. Прага, 1992.

128

См.: Фойницкий И. Я. Курс уголовного права. СПб., 1901. С. 18.

129

См.: Набоков В. Д. Элементарный учебник русского уголовного права. Вып. 1. СПб., 1903. С. 5.

130

Шарапов Р. Начало уголовно-правовой охраны жизни человека: опыт юридического анализа // Уголовное право. 2005. № 1. С. 75.

131

См.: Краснопольская И., Соколова И. Убийство по диагнозу // Российская газета 2002. 30 августа. С. 7; Лаговский В. Дети в утробе зевают, улыбаются и плачут // Комсомольская правда. 2004. 2 июля. С. 7.

132

См.: Шарапов Р. Начало уголовно-правовой охраны жизни человека: опыт юридического анализа // Уголовное право. 2005. № 1. С. 76.

133

См.: Таганцев Н. С. О преступлениях против жизни. СПб., 1870. Т. 1. С. 21–24.

134

Уголовный кодекс Индии. М., 1958. С. 151.

135

См.: Смольянинов В. М., Ширинский П. П., Пашинян Г. А. Судебно-медицинская диагностика живорожденности. М., 1974. С. 86.

136

См.: Ведомости Съезда народных депутатов РФ и Верховного Совета РФ. 1993. № 2. Ст. 62.

137

См.: Приказ Минздрава РФ «Об утверждении Инструкции по констатации смерти человека на основании диагноза смерти мозга» от 20 декабря 2001 г. // Бюллетень нормативных актов федеральных органов исполнительной власти. 2002. № 5.

138

См.: Бюллетень нормативных актов федеральных органов исполнительной власти. 2003. № 25.

139

См.: Неговский В. А. Методологические проблемы современной реаниматологии // Вопросы философии. 1978. С. 139.

140

См.: Уголовный кодекс Российской Федерации 1996 г. // Собрание законодательства РФ. 1996. № 25. Ст. 2954.

141

См.: Абельцев С. Мотивация особо тяжких преступлений против личности // Российская юстиция. 1998. № 11. С. 30.

142

См.: Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 27 января 1999 г. № 1 «О судебной практике по делам об убийстве» // Сборник постановлений Пленумов Верховных Судов СССР и РСФСР (Российской Федерации) по уголовным делам. М., 1999. С. 534; Российская газета. 1999. 9 февраля.

143

См.: Обзор кассационной практики Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ за 2004 г. // Бюллетень Верховного Суда РФ. 2005. № 8. С. 29.

144

См.: Сборник постановлений Пленумов Верховных Судов СССР и РСФСР (Российской Федерации) по уголовным делам. М., 1999. С. 459.

145

См.: Постановление Пленума Верховного Суда РФ № 11 от 15 июня 2004 г. «О судебной практике по делам о преступлениях, предусмотренных статьями 131 и 132 Уголовного кодекса Российской Федерации» // Российская газета. 2004. 29 июня.

146

См.: Комментарий к Гражданскому кодексу РФ (постатейный). Часть первая. М., 2003. С. 76.

147

См.: Определение коллегии по уголовным делам Верховного Суда от 17 ноября 1999 г. по делу Быченкова // Бюллетень Верховного Суда РФ. 2000. № 8. С. 19; Определение Президиума Верховного Суда от 15 декабря 1999 г. по делу Зеленко и Титова // Бюллетень Верховного Суда РФ. 2001. № 5. С. 12.

148

См.: Бюллетень Верховного Суда РФ. 2000. № 7. С. 2.

149

См.: Обзор кассационной практики Судебной коллегии по уголовным дела Верховного Суда РФ за 2001 г. // Бюллетень Верховного Суда РФ. 2002. № 9. С. 20–21.

150

См.: Обзор надзорной практики Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ за 2001 г. // Бюллетень Верховного Суда РФ. 2002. № 10. С. 23.

151

См.: Меркушов А. Е. О некоторых вопросах судебной практики по делам о преступлениях, предусмотренных ст. 105 УК РФ // Бюллетень Верховного Суда РФ. 1999. № 6. С. 20–24.

152

См.: Володин Д., Попов А. Сон и сильная степень опьянения как обстоятельства, свидетельствующие о беспомощном состоянии потерпевшего при убийстве // Уголовное право. 2002. № 3. С. 45.

153

См.: Обзор надзорной практики Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ за 2004 г. // Бюллетень Верховного Суда РФ. 2005. № 9. С. 30.

154

См.: Борзенков Г. Н. Квалификация преступлений против жизни и здоровья. М., 2006. С. 47.

155

См.: Бюллетень Верховного Суда РФ. 1997. № 9. С. 17–18.

156

См.: Бюллетень Верховного Суда РФ. 2000. № 8. С. 19.

157

См.: Нуркаева Т. Н. Личные (гражданские) права и свободы человека и их охрана уголовно-правовыми средствами. СПб., 2003. С. 135.

158

См.: Шарапов Р. Д. Физическое насилие в уголовном праве. СПб., 2001. С. 183.

159

См.: Иванов В. И. Введение в криминальную гомицидологию. СПб., 2004. С. 14–15.

160

См.: Бюллетень Верховного Суда РФ. 1999. № 3. С. 4–6.

161

См.: Постановление Президиума Верховного Суда РФ № 2096п05пр по делу А и других.

162

См.: Загородников Н. И. Преступления против жизни по советскому уголовному праву. М., 1961. С. 177.

163

См.: Антонов В. Ф. Некоторые вопросы квалификации убийств // Журнал российского права. 2004. № 12. С. 45.

164

См.: Питерцев С. Оценка множественности ранений в посягательствах на жизнь // Советская юстиция. 1973. № 19. С. 19.

165

См.: Постановление № 1011 п 01 по делу Кривоножкина и др. Обзор судебной практики Верховного Суда РФ за 1 квартал 2002 г. (по уголовным делам) // Бюллетень Верховного Суда РФ. 2002. № 11. С. 15.

166

См.: Обзор кассационной практики Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ за 2004 г. // Бюллетень Верховного Суда РФ. 2005. № 8. С. 29.

167

См.: Познышев С. В. Основные начала науки уголовного права. Общая часть уголовного права. М., 1912. С. 402.

168

См.: Курс уголовного права: Учебник для вузов / Под ред. Н. Ф. Кузнецовой, И. М. Тяжковой. Общая часть. Т. 1: Учение о преступлении. М., 2001. С. 392.

169

См.: Постановление Президиума Верховного Суда РФ № 516-П06 по делу Н.

170

См.: Бавсун М., Вишнякова Н. Проблемы квалификации убийства, сопряженного с другими преступлениями // Уголовное право. 2004. № 4. С. 9.

171

См.: Павлов А. С. Убийство, сопряженное с изнасилованием // Российский следователь. 2007. № 1. С. 17–18.

172

См.: Соколов-Митрич Д. Ненависть в России. Ненависть № 2: социальная // Известия. 2006. 29 апреля.

173

См.: Малков В. П. Множественность преступлений: сущность, виды, правовое значение. Казань, 2006. С. 131–132.

174

См.: Попов А. Н. О совершенствовании закона об ответственности за вновь совершенное убийство // Законодательство. 2003. № 2. С. 74.

175

См.: Уголовный кодекс Японии. Владивосток, 2000.

176

См.: Уголовный кодекс Турции. СПб., 2003. С. 282.

177

См.: Уголовный кодекс Испании / Под ред. Н. Ф. Кузнецовой и Ф. М. Решетникова. М., 1998. С. 19.

178

См.: Бытко Ю. И., Бытко С. Ю. Сборник нормативных актов по уголовному праву России X–XX веков. Саратов, 2006. С. 21.

179

См.: Борзенков Г. Н. Отзыв официального оппонента на диссертацию «Эвтаназия как социально-правовое явление (уголовно-правовые проблемы)», представленную Капинус О. С. на соискание ученой степени докт. юрид. наук (специальность 12.00.08) // Уголовное право. 2007. № 2. С. 141–144.

180

Мор Т. Золотая книга, столь же полезная, как и забавная, о наилучшем устройстве государства и новом острове Утопия. М.—Л., 1935. С. 156.

181

См.: Лебедева Р. Н. Деонтология в медицине / Под ред. Б. В. Петровского. М., 1988. Т. 1. С. 280–281.

182

См.: Большой юридический словарь / Под ред. А. Я. Сухарева, В. Е. Крутских. М., 2002. С. 685.

183

См.: Карпец И. И. Уголовное право и этика. М., 1985. С. 156–160.

184

См.: Иванюшкин Ю. А. Медицинская этика и деонтология. М., 1983. С. 52–53.

185

См.: Бородин С. В., Глушков В. А. Убийство из сострадания // Общественные науки и современность. 1992. № 4. С. 144–145.

186

См.: Сборник официальных документов ассоциации врачей России / Под ред. В. Н. Уранова. М., 1995. С. 38.

187

См.: Чинклер Л., Брок Д., Каплан А. На грани жизни и смерти (Краткий очерк развития биоэнергетики в США). М., 1989. С. 33.

188

Коротких Р. В. Вопросы международной этики в международных и медицинских документах // Советское здравоохранение. 1982. № 2. С. 65.

189

http://www.requiem.ru/news/2004/06/08

190

Шопенгауэр А. Афоризмы житейской мудрости. СПб., 1990. С. 113.

191

См.: Лебедева Н. Смерть по собственному желанию // Российская газета. 2006.

1 декабря.

192

http://www.facts.Kiev.Ua.mау2002

193

http://www.Rambler.ru/db/news

194

Гельман 3. Эвтаназия: «За» и «Против» // Российская газета. 2005. 30 сентября.

195

http://www.Mednovosti.ru/news/2004/09/09

196

http://www.for-ua.com/news/2005/01/29

197

См.: Уголовный кодекс ФРГ. М., 2000.

198

Уголовный кодекс Республики Польша. Минск, 1998.

199

См.: Уголовный кодекс Дании. СПб., 2001.

200

См.: Уголовный кодекс Азербайджанской республики. СПб., 2001.

201

См.: Уголовный кодекс Грузии. СПб., 2001.

202

См.: Таганцев Н. С. Русское уголовное право: Лекции. Часть общая. Т. 1. М., 1994. С. 184.

203

См.: Сумачев А. В. Публичность и диспозитивность в уголовном праве. М., 2003. С. 122–123; Сумачев А. В. Согласие лица на причинение вреда в системе обстоятельств, исключающих преступность деяния. Тюмень, 2006. С. 31.

204

См.: Таганцев Н. С. Русское уголовное право: Лекции. Часть общая. Т. 1. М., 1994. С. 184.

205

См.: Жижиленко А. А. Преступления против личности. М.—Л., 1927. С. 12.

206

См.: Ведомости Съезда народных депутатов Российской Федерации и Верховного Совета Российской Федерации. 1993. № 33. Ст. 1318.

207

См.: Дюркгейм Э. Самоубийство. Социологический этюд. М., 1994. С. 327.

208

См.: Бородин С. В., Глушков В. А. Убийство из сострадания // Общественные науки и современность. 1992. № 4. С. 144–145; Деонтология в медицине в 2 томах. Общая деонтология / Под ред. Б. В. Петровского. Т. 2. М., 1988. С. 282.

209

См.: Меньчиков Г. П. Основы антропологии: традиции и новации. Казань, 2006. С. 193–194.

210

См.: Хариас С. Православие и биоэтика // Человек. 1994. № 2.

211

http://www.Pravoslavie.ru

212

Гельман 3. Эвтаназия: «За» и «Против» // Российская газета. 2005. 30 сентября.

213

http://www.mednovosti.ru/news/2002/03/24

214

Гельман 3. Эвтаназия: «За» и «Против» // Российская газета. 2005. 30 сентября.

215

См.: Мулерова К. Эвтаназия или право на легкую смерть // Помоги себе сам. 2000. № 7. С. 3.

216

Фут Ф. Эвтаназия // Философские науки. 1990. № 6. С. 69.

217

Новгородцев П. И. Право на достойное человеческое существование // Русская философия собственности. XVIII–XX вв. СПб., 1993. С. 185.

218

См.: Малеина М. Н. Уйти достойно // Человек. 1993. № 2. С. 48.

219

См.: Бердяев Н. О самоубийстве. М., 1992. С. 6.

220

См.: Островская И. В. Медицинская этика: Сборник документов. М., 2001. С. 48–49.

221

См.: Дмитриев Ю. А., Шленева Е. В. Право человека в РФ на осуществление эвтаназии // Государство и право. 2000. № 11. С. 58–59.

222

См.: Кони А. Ф. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 4: Нравственные начала в уголовном процессе. М., 1967. С. 50.

223

См.: Малеин Н. С. Гражданский закон и права личности в СССР. М., 1981. С. 84.

224

См.: Дмитриев Ю. А. Шленева Е. В. Право человека в РФ на осуществление эвтаназии // Государство и право. 2000. № 11. С. 53.

225

См.: Милард Д. Э. Эвтаназия: дебаты в Британии // Социальная и клиническая психиатрия. 1996. № 4. С. 108.

226

См.: Фут Ф. Эвтаназия // Философские науки. 1990. № 6. С. 79.

227

См.: Малиновский А. Имеет ли человек право на смерть // Российская юстиция. 2002. № 8. С. 55; Гельман 3. Эвтаназия: «За» и «против» // Российская газета. 2005. 30 сентября.

228

См.: Трегубое Л., Вагин Ю. Эстетика самоубийств. Пермь, 1993. С. 28.

229

См.: Воронин А. Н. Уголовная ответственность за убийство из сострадания // Российский юридический журнал. 2000. № 4. С. 77.

230

См.: Бровкина М. Помощники смерти // Российская газета. 2004. 16 декабря.

231

См.: Мукашев М. Ш., Набиев В. В. Современное состояние Кыргызской Республики по вопросам эвтаназии и ряду других проблем // Государство и право. 1999. № 10. С. 113.

232

См.: Собрание узаконений РСФСР. 1922. № 15. Ст. 153.

233

См.: Собрание узаконений РСФСР. 1926. № 80. Ст. 600.

234

См.: Шаргородский М. Д. Преступления против жизни и здоровья. М., 1948. С. 83.

235

См.: Белогриц-Котляревский. Учебник русского права. Киев – СПб. – Харьков, 1903. С. 358–359.

236

См.: Российское законодательство X–XX веков / Под ред. О. И. Чистякова. Т. 6: Законодательство первой половины XIX века. М., 1987. С. 174–309.

237

См.: Волкова Т. Правовая защита права на жизнь новорожденного // Законность. 2004. № 4. С. 10.

238

См.: Соловьева Н. Психотравмирующая ситуация: значение для квалификации детоубийств // Законность. 2006. № 8. С. 11.

239

См.: Рожай детей – спасай Россию! // Комсомольская правда. 2004. 29 октября.

240

См.: Петрова С. Е. Некоторые вопросы квалификации убийства матерью новорожденного ребенка (ст. 106 УК РФ) в аспекте системности уголовного права // Системность в уголовном праве (материалы II Российского конгресса уголовного права 31 мая 2007 г. МГУ им. М. В. Ломоносова. Юридический факультет). М., 2007. С. 313.

241

См.: Малыш остался на обочине // Советская Чувашия. 2007. 28 февраля.

242

См.: http://www.gazeta.ru/2005/08/02/oa

243

См.: Красиков А. Н. Уголовно-правовая охрана прав и свобод человека в России. Саратов, 1996. С. 46–47.

244

См.: Семейный кодекс РФ. М., 1998.

245

См.: Иванов Н. Г. Убийство суррогатной матерью новорожденного ребенка // Российская юстиция. 2005. № 12. С. 17.

246

Ситковская О. Д. Аффект. Криминально-психологическое исследование. М., 2001. С. 34.

247

См.: Судебная психиатрия. М., 1954. С. 99.

248

См.: Побегайло Э. Ф. Нерадостный юбилей // Российская юстиция. 2006. № 6. С. 4–5.

249

См.: http://www.Point.ru/story/daily/1247

250

См.: Архив Ленинского районного суда г. Чебоксары за 2004 г. Дело № 161286-2004.

251

См.: Право на смертную казнь / Под ред. А. В. Малько. М., 2004. С. 128.

252

См.: http://www.gks.ra/free_doc/2006/b06_13/04-27.him

253

См.: Российское законодательство X–XX вв. Т. 4: Законодательство периода становления абсолютизма / Под ред. О. И. Чистякова. М., 1986. С. 355–358.

254

См.: Кони А. Ф. Самоубийство в законе и жизни // Собр. соч.: В 8 т. М., 1967. Т. 4. С. 461.

255

См.: Сборник Узаконений РСФСР. 1922. № 15. Ст. 153.

256

См.: Бородин С. В. Преступления против жизни. СПб., 2003. С. 23.

257

См.: Уголовный кодекс Франции. СПб., 2002.

258

См.: Гаухман Л. Д. Объект преступления: Лекция. М., 1992. С. 19; Расторопов С. В. Объект преступлений против здоровья // Уголовное право. 2004. № 1. С. 43–45.

259

См.: Устав (Конституция) Всемирной организации здравоохранения // ВОЗ: Основные документы. 40-е изд. Женева, 1995. С. 5.

260

См.: Загородников Н. И. Преступления против здоровья. М., 1969. С. 16.

261

См.: Авдеев М. И. Судебно-медицинская экспертиза живых лиц. Руководство для судмедэкспертов и врачей других специальностей. М., 1968. С. 130.

262

См.: Кузнецов А. В. Уголовно-правовая охрана интересов личности в СССР. М., 1969. С. 92.

263

См.: Костякова С. М. Динамика умышленного причинения легкого вреда здоровью человека // Закон и право. 2005. № 12. С. 34.

264

См.: Россия в цифрах 2006. Краткий статистический сборник. М., 2006. С. 146.

265

Данные ГИЦ МВД РФ.

266

См.: Иванцова Н. В. Насилие против личности в уголовном законодательстве (проблемы теории). Чебоксары, 2003. С. 53.

267

См.: Уголовный кодекс Испании / Под ред. Н. Ф. Кузнецовой и Ф. М. Решетникова. М., 1998. С. 55–56.

268

См.: Дубовец П. А. Ответственность за телесные повреждения по советскому уголовному праву. М., 1964. С. 7–8; Слуцкий И. И. Советское уголовное право. М., 1940. С. 128.

269

См.: Гребенкин Ф. Б. Психическое насилие в российском и зарубежном уголовном законодательстве. Киров, 2004.

270

См.: Сердюк Л. В. Насилие: криминологическое и уголовно-правовое исследование. М., 2002. С. 19.

271

См.: Гримак Л. П. «Следственный гипноз» и права человека // Государство и право. 1997. № 4. С. 46.

272

Уголовное уложение 22.03.1903 г., с мотивами, извлеченными из объяснительной записки редакционной комиссии. СПб., 1904. С. 642.

273

См.: Иванцова Н. В. Четыре правила законодательной техники от профессора М. Д. Шаргородского // Российское уголовное право: традиции, современность, будущее: Материалы научной конференции, посвященной памяти профессора М. Д. Шаргородского / Под ред. Н. М. Кропачева, проф. Б. В. Волженкина. СПб., 2005.

274

См.: Сердюк Л. В. Психическое насилие как предмет уголовно-правовой оценки: Автореф. дис…. канд. юрид. наук. М., 1979. С. 5.

275

См.: Селье Г. Некоторые аспекты учения о стрессе // Природа 1970. № 1. С. 36–37.

276

См.: Сердюк Л. О понятии насилия в уголовном праве // Уголовное право. 2004. № 1. С. 51–52.

277

Уголовный кодекс Франции. СПб., 2002.

278

См.: Реоли К. Кто такие колдуны? // Наука и религия. 1964. № 12. С. 34.

279

См.: Шарапов А., Коновалов А. Понятие вреда здоровью в условиях правовой дезориентации судебно-медицинской экспертизы живых лиц // Уголовное право. 2007. № 1.С. 127–128.

280

См.: Векленко В., Галюкова М. Уголовно-правовой анализ понятия «вред здоровью» // Уголовное право. 2007. № 1. С. 10.

281

Расторопов С. В. Преступления против здоровья человека // Законодательство. 2004. № 2. С. 67; Расторопов С. В. Признаки, характеризующие объективную сторону преступлений против здоровья человека // Закон и право. 2005. № 7. С. 38.

282

См.: Галюкова М. И. Уголовно-правовые аспекты совершенствования законодательства о причинении вреда здоровью человека // Закон и право. 2007. № 3. С. 28.

283

См.: Иванов П. И. Психология. М., 1959. С. 276.

284

См.: Карева А. Классификация умышленного причинения вреда здоровью как основание систематизации комплексов частно-методических рекомендаций // Закон и право. 2006. № 7. С. 55.

285

См.: Никифоров А. С. Ответственность за телесные повреждения по советскому уголовному праву. М., 1959. С. 15.

286

См.: Бюллетень Министерства юстиции РФ. 2001. № 10.

287

См.: Бюллетень Министерства юстиции СССР. 1979. № 1–2.

288

См.: Шишов Е., Сердюков А. Определение степени тяжести вреда здоровью при расследовании посягательств на личность // Уголовное право. 2006. № 4. С. 129.

289

См.: Большая медицинская энциклопедия. 3-е изд. / Под ред. Б. В. Петровского. Т. 18. М., 1982. С. 417.

290

См.: Колкутин В. В. и др. Судебно-медицинские экспертизы живых лиц. М., 2004. С. 3.

291

См.: Красиков А. Н. Уголовно-правовая охрана прав и свобод человека в России. Саратов, 1996. С. 61.

292

См.: Коновалов В. С. Уголовная ответственность за причинение легкого вреда здоровью: Дис… канд. юрид. наук. Ростов н/Д, 2002. С. 62.

293

См.: Волков В. Н. Судебная психиатрия: Учебник. М., 1998. С. 283.

294

См.: Словарь практического психолога / Сост. С. Ю. Головин. Минск, 2003. С. 734.

295

См.: Пионтковский А. А., Меньшагин В. Д. Курс советского уголовного права. Особенная часть. Т. 1. 1955. С. 578.

296

См.: Шаргородский М. Д. Ответственность за преступления против личности. Л., 1953. С. 53.

297

См.: Ной И. С. Критерии умышленного тяжкого телесного повреждения без отягчающих обстоятельств по УК РСФСР. Саратов, 1959. С. 69–72; Дубовец П. А. Ответственность за телесные повреждения по советскому уголовному праву. М., 1964. С. 72–73.

298

См.: Векленко В., Галюкова М. Психическое расстройство как признак причинения вреда здоровью // Уголовное право. 2005. № 2. С. 22–23.

299

См.: Международная классификация болезней (10 пересмотр). Класс V. Классификация психических и поведенческих расстройств. Симферополь, 1998. С. 11.

300

Лохвицкий А. Курс русского уголовного права. СПб., 1867. С. 545–546.

301

См.: Загородников Н. И. Преступления против здоровья. М., 1969. С. 80.

302

См.: Сарыев Б. Ответственность за преступления против жизни и здоровья. Ашхабад, 1973. С. 157–158.

303

См.: Шаргородский М. Д. Преступления против жизни и здоровья. М., 1948. С. 329.

304

См.: Юшков Ю. Обезображение лица как признак тяжкого телесного повреждения // Социалистическая законность. 1971. № 7. С. 62–63.

305

См.: Галюкова М. И. Причинение вреда здоровью: уголовно-правовое понятие и критерии // Закон и право. 2005. № 3. С. 29.

306

См.: Гуревич Л. И. Борьба с телесными повреждениями по советскому уголовному праву: Автореф. дис… канд. юрид. наук. М., 1950. С. 8–9.

307

См.: Федоров М. И. К вопросу об оценке тяжести телесных повреждений. Ученые записки Пермского ун-та. Т. 2. Вып. 4. Кн. 2. Пермь, 1957. С. 198.

308

См.: Пионтковский А. А., Меньшагин В. Д. Курс советского уголовного права. Особенная часть. Т. 1. М., 1955. С. 578.

309

См.: Дубовец П. А. Ответственность за телесные повреждения по советскому уголовному праву. М., 1964. С. 73–74.

310

См.: Голубое И. И., Григорович Е. В. Уголовная ответственность при использовании искусственных методов репродукции // Юрист. 1999. № 11. С. 30.

311

См.: Загородников Н. И. Преступления против здоровья. М., 1969. С. 109–110.

312

См.: Краткая медицинская энциклопедия / Под ред. Б. В. Петровского. М., 1989. С. 173.

313

См.: Ирасек А. Хирургия боли. Прага, 1963. С. 13.

314

См.: Что делать, если муж не дает носить мини-юбку? // Комсомольская правда. 2005. 18 июня.

315

См.: Тартаковский А. Д. Некоторые вопросы характеристики истязаний по советскому уголовному праву // Теория и практика борьбы с правонарушениями. Душанбе, 1980. Вып. 1. С. 35.

316

См.: Шарапов Р. Д. Физическое насилие в уголовном праве. СПб., 2001. С. 121.

317

См.: Векленко В., Галюкова М. Истязание и пытка: уголовно-правовой анализ // Уголовное право. 2007. № 4. С. 16.

318

См.: Будякова Т. Индивидуальные особенности потерпевшего как критерий степени нравственных и физических страданий // Российская юстиция. 2003. № 2. С. 16.

319

См.: Даль В. И. Толковый словарь русского языка. Современная версия. М., 2000. С. 551.

320

См.: Конвенция против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания // Российская юстиция. 1995. № 4.

321

См.: Постановление Пленума Верховного Суда РСФСР от 25 сентября 1979 г. № 4 «О практике рассмотрения судами жалоб и дел о преступлениях, предусмотренных ст. 112, ч. 1 ст. 130 и ст. 131 УК РСФСР» // Сборник постановлений Пленумов Верховных Судов СССР и РСФСР (Российской Федерации) по уголовным делам. М., 1999. С. 375–380.

322

См.: Кабанов П. Н. О понятии истязания в уголовном законодательстве России // «Черные дыры» в Российском законодательстве. 2006. № 2. С. 93.

323

См.: Гребенкин Ф. Объективные элементы ст. 119 УК РФ // Уголовное право. 2004. № 12. С. 18–19.

324

См.: Бойцов А. И. Преступления против собственности. СПб., 2002. С. 440.

325

См.: Таганцев Н. С. О преступлениях против жизни. СПб., 1870. Т. 1. С. 21–24.

326

См.: Рогов В. А. Проблемы истории русского уголовного права (XV – сер. XVII вв.): Автореф. дис… д-ра юрид. наук. М., 1999. С. 26–27.

327

См.: Загородников Н. И. Преступления против здоровья. М., 1969. С. 114–115.

328

См.: Карпухин В. Г. Половые расстройства у мужчин // Здоровье. 1972. № 5. С. 21.

329

См.: Сарыев Б. Ответственность за преступления против жизни и здоровья. Ашхабад, 1973. С. 180–181.

330

См.: Дубовец П. А. Ответственность за телесные повреждения по уголовному праву. М., 1964. С. 118; Улицкий С. Уголовная ответственность за распространение венерических заболеваний // Советская юстиция. 1973. № 5. С. 23.

331

Данные Судебного департамента РФ по Чувашской республике.

332

См.: Блувштейн Ю. Д. Личность преступника как предмет криминологического исследования // Вопросы борьбы с преступностью. Вып. 13. М., 1971. С. 3.

333

См.: ВИЧ-инфекция и кожа: Учебник / Под ред. О. Л. Иванова. М., 2002. С. 394–396.

334

См.: Панченко П. Н. Особенности законодательной техники в уголовном праве // Законотворческая техника современной России: Состояние, проблемы, совершенствование: Сборник статей: В 2 т. / Под ред. В. М. Баранова. Н. Новгород, 2001. Т. 2. С. 199.

335

См.: Постановление Пленума Верховного Суда СССР от 8 октября 1973 г. «О судебной практике по делам о заражении венерической болезнью» // Сборник постановлений Пленумов Верховных Судов СССР и РСФСР (Российской Федерации). М., 1999. С. 96.

336

См.: Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР. 1917–1952. М., 1953. С. 133.

337

См.: Панкратов В. В. Добровольное согласие на заражение ВИЧ-инфекцией // Журнал российского права. 2005. № 5. С. 45–51.

338

Цит. по: Сидоренко Э. Заражение ВИЧ-инфекцией: вопросы уголовно-правовой оценки // Уголовное право. 2007. № 1. С. 57.

339

См.: Познышев С. В. Основные начала науки уголовного права. Общая часть. СПб., 1907. С. 160.

340

См.: Михайлов В. И. Согласие лица как обстоятельство, исключающее преступность деяния // Законодательство. 2002. № 3. С. 12.

341

См.: Сидоренко Э. Заражение ВИЧ-инфекцией: вопросы уголовно-правовой оценки // Уголовное право. 2007. № 1. С. 59.

342

См.: Сидоренко Э. Заражение ВИЧ-инфекцией: вопросы уголовно-правовой оценки // Уголовное право. 2007. № 1. С. 55.

343

См.: Собрание законодательства РФ. 2001. № 26. Ст. 2581.

344

См.: Денисова А. В., Малков В. П. Уголовно-правовые рассогласования: отраслевой и межотраслевой аспекты. Казань, 2006. С. 115.

345

См.: Право на смертную казнь / Под ред. А. В. Малько. М., 2004. С. 126.

346

См.: Российский статистический ежегодник. М., 1999. С. 175.

347

См.: Российский статистический ежегодник. М., 2006. С. 288.

348

Конституция Российской Федерации. М., 1993. С. 9.

349

Латыпова Э. Ю. Некоторые аспекты производства аборта // Актуальные проблемы теории и практики применения российского законодательства. Сб. материалов Всероссийской научно-практической конференции 22–24 апреля 2005 г. Чебоксары, 2005.

350

См.: Шаргородский М. Д. Преступления против жизни и здоровья. М., 1948. С. 216–222.

351

См.: Силуянова И. В. Этика врачевания: современная медицина и православие. М., 2001. С. 103.

352

См.: Основы социальной концепции Русской Православной Церкви. М., 2001. С. 90.

353

См.: Латыпова Э. Ю. Некоторые аспекты производства аборта // Актуальные проблемы теории и практики применения российского законодательства. Сб. материалов Всероссийской научно практической конференции 22–24 апреля 2005 г. Чебоксары, 2005.

354

См.: Ведомости съезда народных депутатов РФ и Верховного Совета РФ. 1993. № 33. Ст. 1318.

355

См.: Собрание законодательства РФ. 2003. № 33. Ст. 3275.

356

См.: Сердюков М. Г. Последствия незаконного производства аборта. М., 1983.

357

См.: Судебная медицина. М., 1996. С. 145–146.

358

См.: Архив Московского районного суда г. Чебоксары за 1997 г. Дело № 1-223-77.

359

См.: Зильбер А. П. Этика и закон в медицине критических состояний // Этюды критической медицины. Т. 4. Петрозаводск, 1998. С. 429.

360

См.: Архив Московского районного суда г. Чебоксары за 1976 г. Дело № 1-207-76.

361

Мендельсон Г. А. Ответственность за производство незаконного аборта по советскому уголовному праву. М., 1971. С. 34.

362

См.: Панкратов В. Проблемы установления уголовной ответственности за незаконное производство аборта // Уголовное право. 2001. № 3. С. 40–42.

363

См.: Ведомости Верховного Совета РСФСР. 1960. № 40. Ст. 591.

364

Данные ГИЦ МВД РФ.

365

См.: Тимошенко И., Чумакова К. Искусственное прерывание беременности: перечень социальных показаний сужен, но станет ли меньше абортов? // Российская юстиция. 2004. № 4. С. 65.

366

См., напр.: Лозанович Л. А. Незаконное производство аборта: уголовно-правовой и криминологический аспекты. Ставрополь, 2004. С. 4.

367

См.: Шаргородский М. Д. Преступления против жизни и здоровья. М., 1948. С. 218.

368

См.: Чучалин А. Наши идеи находят поддержку // Медицинская газета. 2000. 7 апреля.

369

См.: Шаргородский М. Д. Преступления против жизни и здоровья. М., 1948. С. 220.

370

Эпштейн Т. Д. Источники врачебных ошибок и пути их устранения // Казанский медицинский журнал. 1935. № 7. С. 810.

371

См.: Блинов А. Г. Уголовно-правовая охрана прав пациента. Саратов, 2004. С. 84.

372

См.: Бертенсон И. В. Об ответственности врачей за неявку по приглашению к больному. СПб., 1886. С. 7.

373

См.: Малеина М. Н. Человек и медицина в современном праве. М., 1995. С. 38.

374

См.: Огарков И. Ф. Врачебные правонарушения и уголовная ответственность за них. М., 1966. С. 15.

375

См.: Никитина И. О. Исторический опыт в борьбе с преступлениями, совершаемыми медицинскими работниками при выполнении профессиональных обязанностей // Следователь. 2006. № 7. С. 59.

376

Акопов В. И. Медицинское право в вопросах и ответах. М., 2000. С. 145.

377

См.: Битеев В., Мазин П., Пономарев Г. Крайняя необходимость и обоснованный риск в медицинских отношениях // Уголовное право. 2001. № 1. С. 23.

378

См.: Битеев В., Мазин П., Пономарев Г. Крайняя необходимость и обоснованный риск в медицинских отношениях // Уголовное право. 2001. № 1. С. 23.

379

См.: Мыц Я. Неоказание помощи больному // Законность. 2006. № 11. С. 35–36.

380

См.: Нуркаева Т. Преступления против свободы и личной неприкосновенности и их место в системе Особенной части УК РФ // Уголовное право. 2003. № 2. С. 55.

381

См.: Колычева Е. И. Холопство и крепостничество (конец XV–XVIII вв.). М., 1971. С. 224–225.

382

См.: Фойницкий И. Я. Курс уголовного права. Часть Особенная. 3-е изд. СПб., 1900. С. 84–86.

383

См.: Таганцев Н. С. Уголовное уложение 22 марта 1903 г. СПб., 1904. С. 669–674.

384

Данные ГИЦ МВД РФ.

385

См.: http://www.top.rbc.ra/index.shtml?/news/incidents/2007/03/16/16053154

386

См.: Обзор судебной практики Верховного Суда РФ за II квартал 2000 г. // Бюллетень Верховного Суда РФ. 2001. № 1. С. 10–11.

387

См.: Бриллиантов В. Похищение человека или захват заложника? // Российская юстиция. 1999. № 9. С. 43.

388

См.: Зубкова В. И., Тяжкова И. М. Ответственность за похищение человека по уголовному законодательству России // Вестник Московского ун-та. Сер. 11. Право. 1996. № 2. С. 54.

389

См.: Нуркаева Т. Преступления против свободы и неприкосновенности личности // Российская юстиция. 2002. № 8. С. 40–41.

390

См.: Ковалев А. П. Криминологические особенности незаконного лишения свободы как преступного посягательства на личность // Закон и право. 2006. № 5. С. 44.

391

См.: Бюллетень Верховного Суда РФ. 1999. № 7. С. 12.

392

См.: Бюллетень Верховного Суда РФ. 2000. № 3. С. 21.

393

См.: Скобликов П. Критерии добровольности освобождения похищенного и заложника // Законность. 2002. № 7. С. 15.

394

См.: Ковалев А. П. Незаконное лишение свободы. Проблемы совершенствования законодательства // Закон и право. 2005. № 3. С. 42.

395

См.: Оганян Р. Э. Похищение человека: исторические и правовые проблемы. М., 2001. С. 25.

396

См.: Гаухман Л., Максимов С., Сауляк С. Об ответственности за захват заложников и похищение человека // Законность. 1994. № 10. С. 44.

397

См.: Нуркаева Т. Преступления против свободы и неприкосновенности личности // Российская юстиция. 2002. № 8. С. 41.

398

См.: Галенская Л. Н. Международная борьба с преступностью. М., 1972. С. 27–28.

399

Международное публичное право: Сб. документов. Т. 1. М., 1996. С. 470–483.

400

См.: Федеральный закон от 26 апреля 2004 г. № 26-ФЗ «О ратификации Конвенции Организации Объединенных Наций против транснациональной организованной преступности и дополняющих ее Протокола против незаконного ввоза мигрантов по суше, морю и воздуху и Протокола о предупреждении и пресечении торговли людьми, особенно женщинами и детьми, и наказании за нее» // Собрание законодательства РФ. 2004. № 18. Ст. 1684.

401

См.: Международно-правовые основы борьбы с незаконной миграцией и торговлей людьми: Сб. документов / Сост. В. С. Овчинский. М., 2004. С. 13.

402

См.: Криминогенная ситуация в России на рубеже XXI века / Под ред. А. И. Гурова. М., 2000. С. 37.

403

См.: http://www.mvdinform.ru/news/8167/?print

404

См.: Ожегов С. И. Словарь русского языка. М., 2005. С. 632.

405

См.: Алихаджиева И. С. Недостатки законодательной регламентации уголовно-правовой борьбы с торговлей людьми // Уголовное право. 2006. № 5. С. 4; Она же. О системности норм УК РФ (на примере ст. 127-1 «Торговля людьми») // Системность в уголовном праве (материалы II Российского конгресса уголовного права 31 мая – 1 июня 2007 г. МГУ им. М. В. Ломоносова. Юридический факультет. М., 2007. С. 28–30.

406

См.: Словарь русского языка / Под ред. С. И. Ожегова. М., 1987. С. 64.

407

См.: Алихаджиева И. С. О повышении эффективности нормы УК РФ об ответственности за торговлю людьми // «Черные дыры» в Российском законодательстве. 2006. № 1.С. 314.

408

См.: Дмитриев О. Уголовно-правовая охрана торговли несовершеннолетними // Уголовное право. 2002. № 3. С. 14.

409

См.: Кибальник А., Соломоненко И. Новые преступления против личной свободы // Российская юстиция. 2004. № 4. С. 45.

410

Фойницкий И. Я. Курс русского уголовного права. Часть особенная. Посягательства на личность и имущество. СПб., 1890. С. 98.

411

См.: Международные акты о правах человека: Сб. документов. М., 2000. С. 504.

412

См.: Санкт-Петербургские ведомости. 2000. 13 января.

413

См.: http://www.mvdinform.ru/news/8167/?print

414

См., напр.: Жинкин А. А. Уголовная ответственность за преступления, связанные с торговлей людьми, обращением в рабство и использованием рабского труда в международном праве и законодательстве иностранных государств. Краснодар, 2004.

415

См.: Ведомости Съезда народных депутатов РСФСР и Верховного Совета РСФСР. 1992. № 33. Ст. 1913.

416

См.: Тяжкова И. Незаконное помещение в психиатрический стационар // Уголовное право. 2002. № 3. С. 52–53.

417

См.: Уголовное право. Особенная часть / Под ред. Т. И. Ваулина, П. А. Волостнова, М. И. Ковалева и др. М., 1998. С. 109; Курс уголовного права: В 5 т. Т. 3: Особенная часть. М., 2002. С. 223.

418

См.: Ожегов С. И. Словарь русского языка. М., 1953. С. 50.

419

См.: Аргунова Ю. Н. Ответственность за незаконное помещение в психиатрическую больницу // Независимый психиатрический журнал. 1994. № 3. С. 37–38; Уголовное право России: В 2 т. Т. 2: Особенная часть / Под ред. А. Н. Игнатова, Ю. А. Красикова. М., 1998. С. 120.

420

См.: Уголовное право. Особенная часть / Под ред. Т. И. Ваулина, П. А. Волостнова, М. И. Ковалева и др. М., 1998. С. 114.

421

См.: Всеобщая Декларация прав человека. Принята и провозглашена Генеральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1948 г. // Сборник документов. М., 1998.

422

См.: Власов А. А. Проблемы судебной защиты чести, достоинства и деловой репутации. М., 2000. С. 7.

423

См.: Нуркаева Т., Щербаков С. Уголовно-правовая охрана чести и достоинства личности // Российская юстиция. 2002. № 2. С. 50.

424

См.: Блюмкин В. А. О чести и достоинстве советского человека. М., 1974. С. 26–30.

425

См.: Пионтковский А. А. Преступления против личности. М., 1938. С. 120.

426

См.: Стремякова И. Р. Честь и достоинство – категории марксисткой этики. М., 1964. С. 137.

427

См.: Нуркаева Т. Н. Уголовно-правовая охрана личных (гражданских) прав и свобод человека (вопросы теории и практики): Автореф. дис… д-ра юрид. наук. М., 2006. С. 21; Она же. Личные (гражданские) права и свободы человека и их охрана уголовно-правовыми средствами. СПб., 2003. С. 42–43.

428

См.: Толковый словарь русского языка С. И. Ожегова и Н. Ю. Шведова. М., 2000. С. 177, 882.

429

См.: Игнатов А. Н., Красиков Ю. А. Курс российского уголовного права. Т. 2: Особенная часть. М., 2002. С. 123; Лесняк В. В. Защита чести, достоинства и деловой репутации в гражданском законодательстве России // Юрист. 1999. № 1. С. 52.

430

См.: Шишкин А. Ф. О личном достоинстве и чести советского человека // Вопросы философии. 1962. № 4. С. 119.

431

См.: Белявский А. В. Во имя чести. М., 1988. С. 61.

432

См.: Придворов Н. А. Правовые и философские вопросы субъективного права на честь и достоинство // Советское государство и право. 1968. № 3. С. 97.

433

См.: Шишкин А. Ф. О личном достоинстве и чести советского человека // Вопросы философии. 1962. № 4. С. 113.

434

См.: Шиллер Ф. О грации и достоинстве. Соч. Т. 6. М., 1950. С. 165.

435

См.: Кант И. Сочинения: В 6 т. Т. 3: Основы метафизики нравственности. М., 1964. С. 276–277.

436

См.: Блюмкин В. А. О чести и достоинстве советского человека. М., 1974. С. 4.

437

Бердяев Н. А. О назначении человека. Опыт парадоксальной этики. М., 1993. С. 179.

438

См.: Ореховский А. И. О гражданственности и чести. М., 1975. С. 6–7.

439

См.: Блюмкин В. А. О чести и достоинстве советского человека. М., 1974. С. 30.

440

См.: Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. 16-е изд… СПб., 1912.

441

См.: Макаренко А. С. Педагогические сочинения. М.—Л., 1948. С. 59.

442

См.: Белявский А. В. Во имя чести. М., 1988. С. 10–11.

443

Толковый словарь русского языка / Под ред. В. М. Волина и Д. Н. Ушакова. Т. 3. М.-Л., 1939. С. 1344.

444

Даль В. Толковый словарь живого русского языка. Т. 4. М., 1982. С. 93.

445

Таганцев Н. С. Комментарий к Уставу о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, 1885 г. СПб., 1902. С. 245.

446

См.: Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 24 февраля 2005 г. № 3 «О судебной практике по делам о защите чести и достоинства граждан, а также деловой репутации граждан и юридических лиц» // Российская газета. 2005. 15 марта.

447

См.: Ткачевский Ю. М. Уголовная ответственность за клевету // Законодательство. 1999. № 11. С. 60–67.

448

См.: Рудый Н. К. Уголовно-правовая характеристика клеветы // Российский судья. 2002. № 8. С. 39.

449

См.: Наумов А. В. Уголовное право. Общая часть: Курс лекций. М., 1996. С. 201–203.

450

См.: Уголовное право. Общая часть / Под ред. Н. И. Ветрова, Ю. И. Ляпунова. М., 1997. С. 242.

451

См.: Хоштария А. Г. Понятие и критерии последствий клеветы, причинивших вред здоровью потерпевшего // Вопросы совершенствования уголовно-правовых норм на современном этапе. Свердловск, 1986. С. 43–44.

452

См.: Китаев Н. Магия и право: мифы и действительность // Российская юстиция. 2001. № 12. С. 60.

453

См.: Акопов В. И. Судебная медицина в вопросах и ответах: Справочник-пособие для юристов и врачей. Ростов н/Д, 1998. С. 68–69.

454

См.: Советская кардиология (Ежегодные публикации об исследованиях советских авторов). М., 1983. С. 11.

455

См.: Рудинский Ф. М. Жизнь и здоровье советского человека как объект конституционной охраны // Советское государство и право. 1979. № 1. С. 9—10.

456

См.: Мархотин В. И. Честь и достоинство советского гражданина. Ростов, 1978. С. 52–53.

457

См.: Нуркаева Т. Н. Личные (гражданские) права и свободы человека и их охрана уголовно-правовыми средствами: вопросы теории и практики. СПб., 2003. С. 164.

458

См.: Потапенко С. В. Личное мнение как привилегия от иска, о диффамации в средствах массовой информации // Журнал российского права. 2002. № 5. С. 72.

459

Пурщванидзе Б. В. Охрана чести и достоинства личности в советском уголовном праве: Автореф. дис… д-ра юрид. наук. М., 1956. С. 10.

460

См.: Духовской М. В. Понятие клеветы, как преступления против частных лиц по русскому праву // Временник Демидовского лицея. Ярославль, 1873. С. 230–231.

461

См.: Малеин Н. С. Тенденции развития гражданского права // Советское государство и право. 1978. № 1. С. 42.

462

См.: Розин Н. Н. Оскорбление чести. Томск, 1907. С. 168.

463

См.: Белогриц-Котляревский. Очерки курса русского уголовного права. Общая и особенная часть: Лекции. Киев – Харьков, 1896. С. 377.

464

См.: Власов А. А. Проблемы судебной защиты чести, достоинства и деловой репутации. М., 2000. С. 132.

465

Шопенгауэр А. Афоризмы житейской мудрости. М., 1990. С. 64.

466

См.: Курс советского уголовного права / Под ред. А. А. Пионтковского. М., 1970. Т. 1. С. 665.

467

См.: Трайнин А., Меньшагин В., Вышинская 3. Комментарий к УК РСФСР. М., 1944. С. 206.

468

См.: Ной И. С. Охрана чести и достоинства личности в советском уголовном праве. Саратов, 1959. С. 63.

469

См.: Комментарий к Уголовному кодексу РФ / Под ред. В. М. Лебедева и Ю. И. Скуратова. М., 2002. С. 327.

470

См.: Ткачевский Ю. М. Уголовная ответственность за оскорбление // Законодательство. 2000. № 1. С. 70.

471

См.: Курс советского уголовного права / Под ред. А. А. Пионтковского. Т. 5. М., 1971. С. 192.

472

См.: Мархотин В. И. Честь и достоинство советского гражданина. Ростов, 1978. С. 49.

473

См.: Курс советского уголовного права / Под ред. А. А. Пионтковского. Т. 5. М., 1971. С. 192.

474

См.: Сборник постановлений пленумов Верховных Судов СССР и РСФСР (Российской Федерации) по уголовным делам. М., 1999. С. 375–380.

475

См.: Марогулова И. Л. Защита чести и достоинства личности. М., 1998. С. 71.

476

См.: Ткачевский Ю. М. Уголовная ответственность за оскорбление // Законодательство. 2000. № 1. С. 72–73.

477

См.: Ной И. С. Охрана чести и достоинства личности в советском уголовном праве. Саратов, 1959. С. 17.

478

См.: Попов А. Н. Преступления против личности при смягчающих обстоятельствах. СПб., 2001. С. 121.

479

См.: Советская юстиция. 1939. № 17. С. 10–11.

480

См.: Дьяченко А., Колоскова И. Насильственные преступления против личности в странах Содружества Независимых Государств в 2000–2004 гг. // Уголовное право. 2006. № 1.С. 98.

481

См.: Россия в цифрах 2006. Краткий статистический сборник. М., 2006. С. 146.

482

Данные ГИЦ МВД РФ.

483

См.: Люблинский П. И. Преступления в области половых отношений. М.—Л., 1925. С. 31.

484

См.: Люблинский П. И. Преступления в области половых отношений. М.—Л., 1925. С. 5.

485

См.: Телленбах С. О новом уголовном кодексе Турции // Уголовное право. 2006. № 2. С. 76.

486

См.: Могачев М. И. Серийные изнасилования. М., 2003. С. 88.

487

См.: Агафонов А. Половая свобода и половая неприкосновенность личности как объект уголовно-правовой охраны // Уголовное право. 2006. № 6. С. 5.

488

См.: Могачев М. И. Серийные изнасилования. М., 2003. С. 90.

489

Уголовный кодекс Франции. СПб., 2002.

490

См.: Авдеев М. И. Судебно-медицинская экспертиза живых лиц. Руководство для судмедэкспертов и врачей других специальностей. М., 1968. С. 287.

491

См.: Игнатов А. Н. Ответственность за насильственное совершение действий сексуального характера // Советская юстиция. 1991. № 12. С. 10.

492

См.: Дьяченко А. П. Уголовно-правовая охрана в сфере сексуальных отношений: Учеб. пособие. М., 1995. С. 33–34.

493

См.: Озова Н. А. Насильственные действия сексуального характера. М., 2006.

494

Российское законодательство X–XX вв. / Под ред. О. И. Чистякова. Т. 4: Законодательство периода становления абсолютизма. М., 1986. С. 350.

495

Российское законодательство X–XX вв. / Под ред. О. И. Чистякова. Т. 4: Законодательство периода становления абсолютизма. М., 1986. С. 358–359.

496

См.: Собрание Узаконений РСФСР. 1922. № 15. Ст. 153.

497

См.: Сташис В. В., Бажанов М. И. Уголовно-правовая охрана личности. Харьков, 1976. С. 198.

498

См.: Свод законов Перикла // Хрестоматия по истории Древнего мира. Т. 2. М., 1987. С. 140–141.

499

См.: История Древнего мира. Т. 2. М., 1991. С. 296.

500

См.: Хрестоматия по истории средних веков. Т. 2. М., 1964. С. 420–425.

501

См.: Беккариа Ч. О преступлении и наказании. М., 1939. С. 223.

502

См.: Кибальник А. Насильственные действия сексуального характера // Российская юстиция. 2001. № 8. С. 65.

503

См.: Комментарий к Уголовному кодексу РФ / Под ред. Н. Ф. Кузнецовой. М., 1998. С. 304.

504

См.: Уголовное право. Особенная часть / Под ред. Л. Д. Гаухмана, С. В. Максимова. Т. 1. М., 1999. С. 121; Комментарий к Уголовному кодексу РФ / Под ред. А. В. Наумова. М., 1996. С. 368.

505

См.: Могачев М. И. Серийные изнасилования. М., 2003. С. 100.

506

См.: Кругликов Л. Л. Межотраслевая дифференциация ответственности за экономические преступления и некоторые вопросы законодательной техники // Межотраслевая дифференциация ответственности за правонарушения в сфере экономики: Материалы Международной научно-практической Интернет-конференции (17 октября 2006 г.).

507

См.: Могачев М. И. Серийные изнасилования. М., 2003. С. 104.

508

См.: Игнатов А. И., Дьяченко А. П. О квалификации изнасилования // Вестник Верховного Суда СССР. 1991. № 5. С. 30.

509

См.: Алан Баррет // Комсомольская правда. 2006. 20–27 июля.

510

См.: Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под ред. Л. Л. Кругликова. М., 2005. С. 368–369.

511

См.: Международные акты о правах человека: Сб. документов. М., 2000. С. 307.

512

См.: Конева М. Усилить уголовную ответственность за ненасильственные действия гомосексуального характера // Российская юстиция. 2003. № 3. С. 59.

513

См.: Семенова Л. Отчим очень сексуально озабочен // Советская Чувашия. 2006. 3 ноября.

514

См.: http://www.Lenta.ru

515

См.: Игнатов А. Н. Уголовный закон охраняет права несовершеннолетних. М., 1971. С. 50–52.

516

См.: http://www.Kp.ru

517

Конева М. А. Проблемы отграничения насильственных действий сексуального характера от смежных составов // Российский следователь. 2003. № 1. С. 34.

518

См.: Козулин А. И. Об источниках прав человека // Государство и право. 1994. № 5. С. 14.

519

См.: Теория государства и права/ Под ред. В. К. Бабаева. М., 2003. С. 171–176.

520

См.: Права человека: Учебник для вузов / Под ред. Е. А. Лукашевой. М., 2000. С. 131–132.

521

См.: Керимов Д. А., Мальцев Т. В. Политика – дело каждого. М., 1986. С. 22.

522

См.: Комментарий к Конституции РФ / Под ред Л. А. Окунькова. М., 2002. С. 131.

523

См.: Права человека. Учебник для вузов / Под ред. Е. А. Лукашевой. М., 2000. С. 132–133.

524

См.: Ведомости Съезда народных депутатов РФ и Верховного Совета РФ. 1992. № 7. Ст. 300.

525

См.: Гордон Л. А. Социально-экономические права человека: своеобразие, особенности, значение для России // Общественные науки и современность. 1997. № 3. С. 5–14.

526

См.: Вольдман Ю. Защита прав и свобод в сфере труда в УК // Российская юстиция. 2000. № 4. С. 35.

527

См.: СССР и международное сотрудничество в области прав человека. М., 1989. С. 280–292.

528

См.: Демидов Ю. Н. Уголовная ответственность за нарушение национального и расового равноправия // Государство и право. 1994. № 7. С. 99.

529

Данные ГИЦ МВД России.

530

Ожегов С. И. Словарь русского языка. М., 1989. С. 289.

531

См.: Нуркаева Т., Диваева И. Некоторые проблемы уголовно-правовой охраны права человека на частную (личную) жизнь // Уголовное право. 2004. № 1. С. 41.

532

См.: Диваева И. Р., Нуркаева Т. Н. Уголовно-правовая охрана права на неприкосновенность частной (личной) жизни человека в России. Уфа, 2006. С. 9.

533

См.: Красиков А. Н. Уголовно-правовая охрана политических, гражданских и иных конституционных прав и свобод человека и гражданина в России. Саратов, 2000. С. 37–38.

534

См.: Романовский Г. Б. Право на неприкосновенность частной жизни. М., 2001. С. 72.

535

См.: Законы уголовные: Уложение о наказаниях уголовных и исправительных. СПб., 1910. С. 314.

536

См.: Нуркаева Т. Н. Личные (гражданские) права и свободы человека и их охрана уголовно-правовыми средствами: вопросы теории и практики. СПб., 2003. С. 165–166.

537

См.: Всеобщая Декларация прав человека. Принята и провозглашена Генеральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1948 г.: Сб. документов. М., 1998.

538

См.: Собрание законодательства РФ. 1995. № 33. Ст. 3349.

539

См.: Собрание законодательства РФ. 1995. № 15. Ст. 1269.

540

См.: Данные ГИЦ МВД РФ.

541

См.: Калашникова Е. Е. Частная жизнь – объект уголовно-правовой охраны // Труды Московской государственной юридической академии. 1999. № 4. С. 114–115.

542

См.: Мачковский Л. Г. Охрана права на тайну сообщений в уголовном законодательстве России и зарубежных стран // Журнал российского права. 2003. № 4. С. 88–89.

543

Данные ГИЦ МВД РФ.

544

См.: Карапетян А. К. Уголовно-правовая защита права неприкосновенности жилища // Российский следователь. 2002. № 11. С. 38.

545

См.: Рудинский Ф. М. Неприкосновенность жилища как правовой институт // Советское государство и право. 1976. № 8. С. 28.

546

См.: Всеобщая Декларация прав человека. Принята и провозглашена Генеральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1948 г.: Сб. документов. М., 1998.

547

Конституция Российской Федерации. М., 1993. С. 11.

548

См.: Нуркаева Т. Н. Личные (гражданские) права и свободы человека и их охрана уголовно-правовыми средствами: вопросы теории и практики. СПб., 2003. С. 212.

549

См.: Архив Верховного суда Республики Башкортостан за 2001 г. Дело № 2-28.

550

См.: Аникина Н. Ю. Понятие «жилище» в составе преступления, предусмотренном в статье 139 УК РФ // «Черные дыры» в Российском законодательстве. 2006. № 2. С. 81–82.

551

См.: Диваева И. Р., Нуркаева Т. Н. Уголовно-правовая охрана права на неприкосновенность частной (личной) жизни человека в России. Уфа, 2006. С. 76.

552

См.: Бюллетень Верховного Суда РСФСР. 1986. № 2. С. 14.

553

См.: Европейский Суд по правам человека. Избранные решения. М., 2000. Т. 1. С. 768–773.

554

См.: Лапупина Н. Н. Уголовно-правовая охрана свободы человека в России: век XIX–XXI // «Черные дыры» в Российском законодательстве. 2007. № 2. С. 165–166.

555

См.: Мачковский Л. Неправомерный отказ в предоставлении информации // Законность. 2002. № 9. С. 27–28.

556

См.: Вешняков А. А. Уголовная ответственность за нарушение порядка проведения выборов с использованием ГАС «Выборы» // Российский следователь. 2007. № 2 С. 11.

557

См.: Князев С. Д. Уголовная ответственность за нарушение избирательных прав и права на участие в референдуме // Журнал российского права. 2001. № 2. С. 29.

558

См.: Брайнин М. С., Квелидзе С. А. Уголовно-правовая охрана безопасности труда в СССР. М., 1977. С. 7.

559

См.: Федеральный закон от 17 июля 1999 г. № 181-ФЗ «Об основах охраны труда в Российской Федерации» // Собрание законодательства РФ. 1999. 19 июля. № 29. Ст. 3702.

560

См.: Беляева И. М. Охрана безопасных условий труда в системе норм уголовного права // Системность в уголовном праве (материалы II Российского конгресса уголовного права 31 мая – 1 июня 2007 г. МГУ им. М. В. Ломоносова. Юридический факультет. М., 2007. С. 55.

561

См.: Лановенко И. П., Чангули Г. И. Уголовно-правовая охрана трудовых прав граждан. Киев, 1989. С. 104.

562

См.: Сборник постановлений Пленумов Верховных Судов СССР и РСФСР (Российской Федерации) по уголовным делам. М., 1999. С. 472.

563

См.: Грошев А., Смык О. Квалификация нарушения правил охраны труда несколькими лицами // Уголовное право. 2006. № 1. С. 30–31.

564

См.: Бубон К. В. Уголовно-правовые средства охраны труда // Юридический мир. 2003. № 4. С. 53.

565

См.: http://www.kremlin.ru

566

См.: Мачковский Л. Г. Охрана личных, политических и трудовых прав в уголовном законодательстве России и зарубежных государств. М., 2004. С. 176–177.

567

См.: Ведомости Верховного Совета РСФСР. 1960. № 40. Ст. 591.

568

См.: Федеральный закон от 15 марта 1999 г. «О дополнении Уголовного кодекса Российской Федерации статьей 145.1» // Собрание законодательства РФ. 1999. № 11. Ст. 1255.

569

См.: Мальцев В. В. Проблемы законотворчества: Об изменениях и дополнениях, внесенных в УК РФ // Законотворческая техника современной России: состояние, проблемы, совершенствование: Сб. статей: В 2 т. / Под ред. В. М. Баранова. Н. Новгород, 2001. Т. 2. С. 262.

570

См.: Информационное письмо Генеральной прокуратуры РФ от 30 марта 2001 г. № 36-15-01 «О практике применения законодательства по защите интеллектуальной собственности, состоянии прокурорского надзора и мерах по усилению борьбы с пиратством в аудиовизуальной сфере».

571

См.: Закон РФ от 9 июля 1993 г. № 5351-1 «Об авторском праве и смежных правах» // Ведомости Съезда народных депутатов Российской Федерации и Верховного Совета Российской Федерации. 1993. № 32. Ст. 1242.

572

См.: Сергеев А. П. Право интеллектуальной собственности в Российской Федерации. М., 1996. С. 36–37.

573

См.: Тулубьева И. Ответственность за нарушение авторских и смежных прав по Уголовному кодексу РФ // Интеллектуальная собственность. 2000. № 3. С. 54.

574

См.: Кузнецов К. В. Некоторые проблемы определения крупного ущерба как признака объективной стороны нарушения авторских и смежных прав // Российская юстиция. 2006. № 9. С. 43.

575

Данные ГИЦ МВД РФ.

576

См.: Мачковский Л. Г. Интеллектуальная собственность: уголовно-правовая охрана // Законодательство. 2005. № 11. С. 67.

577

См.: Комментарий к Уголовному кодексу РФ / Под ред. В. М. Лебедева, Ю. И. Скуратова. М., 2002. С. 355.

578

См.: Научно-практический комментарий к УК РФ. Н. Новгород, 1996. Т. 1. С. 370.

579

См.: Лапин С. Дела о нарушении авторских прав // Законность. 1998. № 1. С. 19.

580

См.: Галузин А. Уголовно-правовая защита авторских и смежных прав // Законность. 2001. № 5. С. 23–24.

581

См.: Лопашенко Н. А. Проблемы борьбы с экономической преступностью, законодательный аспект. Закономерности преступности, стратегии борьбы и закон / Под ред. А. И. Долговой. М., 2001. С. 261.

582

См.: Ананьева Е. В., Гусев О. Б., Завидов Б. Д. Защита авторских и смежных прав по законодательству России: научно-практическое пособие для работников правоохранительных органов и правообладателей. М., 2001. С. 128.

583

См.: Комментарий к Уголовному кодексу РФ / Под ред. А. В. Наумова. М., 1996. С. 373.

584

См.: Трунцевский Ю. В. Государственная политика противодействия интеллектуальному пиратству в России // Юрист. 2002. № 11. С. 54.

585

См.: Истомин А. Ф. Уголовно-правовая защита интеллектуальной собственности // Журнал российского права. 2002. № 8. С. 90; Глухова Г. Уголовная ответственность за нарушение авторских и смежных прав // Законность. 2003. № 10. С. 32.

586

См.: Волков В. М., Подольный Н. А. Проблемы толкования статьи 146 УК РФ // Российская юстиция. 2005. № 11. С. 23–24.

587

См.: Наумов А. Хищение интеллектуальной собственности // Уголовное право. 2004. № 4. С. 39–40.

588

См.: Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 26 апреля 2007 г. № 14 «О практике рассмотрения судами уголовных дел о нарушении авторских, смежных, изобретательских и патентных прав, а также о незаконном использовании товарного знака» // Российская газета. 2007. 5 мая.

589

См.: Нуркаева Т. Уголовно-правовая охрана права на свободу совести и религии // Уголовное право. 2002. № 4. С. 27.

590

См.: Ведомости Съезда народных депутатов Российской Федерации и Верховного Совета Российской Федерации. 1991. № 52. Ст. 1865.

591

См.: Конституция РФ. М., 1993.

592

См.: Собрание законодательства Российской Федерации. 2004. № 25. Ст. 2485.

593

См.: Федеральный закон от 24 июля 1998 г. «Об основных гарантиях прав ребенка в РФ» // Собрание законодательства РФ. 1998. № 31. Ст. 3802.

594

См.: Российское законодательство X–XX веков. Т. 1: Законодательство Древней Руси / Под ред. О. И. Чистякова. М., 1984. С. 149–159.

595

См.: Российское законодательство X–XX веков. Т. 1: Законодательство Древней Руси / Под ред. О. И. Чистякова. М., 1984. С. 163–173.

596

См.: Российское законодательство X–XX веков. Т. 3: Акты земских соборов / Под ред. О. И. Чистякова. М., 1985. С. 248–433.

597

См.: Российское законодательство X–XX веков. Т. 3: Акты земских соборов / Под ред. О. И. Чистякова. М., 1985. С. 253.

598

См.: Российское законодательство X–XX веков. Т. 4: Законодательство периода становления абсолютизма / Под ред. О. И. Чистякова. М., 1986. С. 360–384.

599

См.: Уголовное уложение, высочайше утвержденное 22 марта 1903 г. СПб., 1912. С. 153, 187–190.

600

См.: Права человека: Сб. универсальных и региональных международных документов. М., 1990. С. 31–55.

601

См.: Чумакова Т. Е. Семья, мораль, право. Минск, 1974. С. 84.

602

См.: Собрание законодательства РФ. 2006. № 21. Ст. 2262.

603

См.: Собрание законодательства Чувашской республики. 2006. № 11. Ст. 755.

604

См.: Послание Президента РФ Федеральному Собранию РФ от 26 апреля 2007 г. // Российская газета. 2007. 27 апреля.

605

См.: Сборник универсальных и региональных международных документов. М., 1997. С. 14–17.

606

См.: Россия в цифрах. 2007: Крат. стат. сб. М., 2007. С. 83.

607

Туктарова И. Н. Уголовно-правовая охрана несовершеннолетних: Дис… канд. юрид. наук. Саратов, 2000. С. 39.

608

См.: Багун Э. А. Преступления против жизни и здоровья сквозь призму семейного насилия // «Черные дыры» в Российском законодательстве. 2007. № 2. С. 383.

609

См.: Пономарев П., Ильяшенко А. Уголовно-правовые средства защиты интересов семьи: зарубежный опыт // Уголовное право. 2002. № 4. С. 34.

610

См.: Уголовный кодекс Франции. СПб., 2002. С. 98.

611

См.: Пономарев П., Ильяшенко А. Проблемы совершенствования норм общей части УК, влияющих на ответственность за насилие в семье // Уголовное право. 2003. № 3. С. 48.

612

См.: Пономарев П., Ильяшенко А. Проблемы совершенствования норм общей части УК, влияющих на ответственность за насилие в семье // Уголовное право. 2003. № 3. С. 48.

613

См.: Кауфман М. Об уголовном праве в его либертарно-юридическом понимании // Уголовное право. 2005. № 5. С. 25.

614

Права ребенка. Основные международные документы. М., 1992. С. 41.

615

Семейный кодекс РФ. М., 1998.

616

См.: Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях. М, 2006.

617

Данные ГИЦ МВД РФ.

618

См.: Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 14 февраля 2000 г. «О судебной практике по делам о преступлениях несовершеннолетних» // Российская газета. 2002. 14 марта.

619

См.: Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 11 января 2007 г. № 2 «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания» // Российская газета. 2007. 24 января.

620

См.: Комментарий к Уголовному кодексу РФ / Под ред. С. И. Никулина. М., 2000. С. 446.

621

См.: Заливадняя Е., Сперанский К. Уточнить статью об ответственности за вовлечение несовершеннолетнего в совершение преступления // Российская юстиция 2002. № 12. С. 57.

622

См.: Обзор кассационной практики судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ за 2000 г. // Бюллетень Верховного Суда РФ. 2001. № 7. С. 24.

623

См.: Чучаев А. И., Палий В. В. Вовлечение в совершение преступления: спорные вопросы трактовки // Российский следователь. 2006. № 9. С. 20–21.

624

См.: Боровиков В. Ответственность за вовлечение несовершеннолетних в потребление средств, влекущих одурманивание // Советская юстиция. 1991. № 8. С. 9.

625

См.: Смитиенко В. Н. Уголовно-правовая охрана здоровья населения в СССР. Киев, 1989. С. 104.

626

См.: Комментарий к Уголовному кодексу РФ / Под ред. В. М. Лебедева. М., 2004. С. 404.

627

См.: Малков В. П. Понятие систематичности в уголовном законодательстве // Советская юстиция. 1970. № 1. С. 21–22; Он же. Множественность преступлений и ее формы по советскому уголовному праву. Казань, 1982. С. 66.

628

См.: Ветров Н. И. Охрана интересов семьи уголовно-правовыми средствами. М., 1990. С. 51.

629

См.: Пудовочкин Ю. Уголовная ответственность за подмену ребенка // Уголовное право. 2001. № 3. С. 43.

630

Данные ГИЦ МВД РФ.

631

См.: Чучаев А., Рожнов А. Нарушение тайны усыновления // Законность. 2002. № 3. С. 15.

632

См.: Диваева И. Р., Нуркаева Т. Н. Уголовно-правовая охрана права на неприкосновенность частной (личной) жизни человека в России. Уфа, 2006. С. 90.

633

См.: Дьяченко А., Цымбал Е. Актуальные проблемы защиты детей от жестокого обращения в современной России // Уголовное право. 1999. № 4. С. 75.

634

Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 27 мая 1998 г. «О применении судами законодательства при разрешении споров, связанных с воспитанием детей» // Бюллетень Верховного Суда Российской Федерации. 1998. № 7. С. 11.

635

См.: Боровиков В. Б. Ответственность за неисполнение обязанностей по воспитанию несовершеннолетнего (ст. 156 УК РФ) // Российский судья. 2005. № 2. С. 31.

636

Антонян Ю. М. Жестокость в нашей жизни. М., 1995. С. 25.

637

См.: Кон И. С. Ребенок и общество. М., 1988. С. 216–217.

638

Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI–XVII столетиях. Исторические монографии и исследования. Т. 19. СПб., 1887. С. 155.

639

См.: Захаръева И. Я. Причины насилия в подростковой среде // Духовное состояние общества и проблемы насилия / Под ред. Е. А. Ворон. СПб., 2004. С. 49.

640

См.: Антонян Ю. М. Современная российская насильственная преступность // Насильственная преступность: новые угрозы: Сб. науч. тр. М., 2004. С. 10–11.

641

Архив Марпосадского районного суда Чувашской республики за 2001 г. Дело № 1-55-2001.

642

Архив Моргаушского районного суда Чувашской республики за 2001 г. Дело № 1-16-2001.

643

См.: Современный горожанин. 2003. № 26. 1–7 октября.

644

Данные Судебного департамента РФ по Чувашской республике.

645

Данные прокуратуры Чувашской республики.

646

Данные ГИЦ МВД РФ.

647

Семенова Л. Отец измывался над дочерью, а мать его выгораживала // Советская Чувашия. 2005. 8 сентября.

648

См.: Силанов К. С. Жестокое обращение с детьми необходимо криминализировать // Закон и право. 2006. № 3. С. 13.

649

См.: Смагина Л. Учительница воспитывала детей… указкой // Советская Чувашия. 2003. 22 мая.

650

См.: Семенова Л. Отец кормил малышку… солью // Советская Чувашия. 2005. 8 апреля.

651

См.: «Надежда» // Аргументы и факты. 2005. № 24.

652

См.: Гуль Н. В. Уголовная ответственность за неисполнение обязанностей по воспитанию несовершеннолетнего // Журнал российского права. 2005. № 3. С. 161.

653

См.: Пудовочкин Ю. Е. Ответственность за преступления против несовершеннолетних по российскому уголовному праву. М., 2002. С. 185–186.

654

См.: Нечаева А. М. Россия и ее дети (ребенок, закон, государство). М., 2000. С. 222–230.

655

См.: Ильяшенко А. Н. Общая характеристика преступников, совершивших насилие в семье // Российский следователь. 2002. № 11. С. 27.

656

См.: Берковиц Л. Агрессия. Причины, последствия и контроль. СПб., 2001. С. 307.

657

См.: Антонян Ю. М. Преступность среди женщин. М., 1992. С. 179.

658

См.: Парышев А. И. Правовое регулирование уплаты средств на содержание детей и нетрудоспособных родителей // Российский следователь. 2004. № 12. С. 17.

659

См.: Комментарий к Уголовному кодексу РФ / Под ред. В. М. Лебедева, Ю. И. Скуратова. М., 2002. С. 369.

Content

Сергей Тасаков
Нравственные основы норм уголовного права о преступлениях против личности

Введение

Глава 1. Право и нравственность как регуляторы социального поведения

§ 1. Понятие нравственности и морали. Философские и социально-политические основы

§ 2. Соотношение норм нравственности и права как регуляторов социального поведения

Глава 2. Нравственное содержание норм уголовного права о преступлениях против жизни и здоровья человека

§ 1. Нравственные основы уголовно-правовых норм о преступлениях против жизни

§ 2. Нравственные основы уголовно-правовых норм о преступлениях против здоровья

Глава 3. Нравственные основы норм уголовного права о преступлениях против свободы, чести и достоинства личности

§ 1. Нравственные основы норм уголовного права о преступлениях против свободы

§ 2. Нравственные основы норм уголовного права о преступлениях против чести и достоинства личности

Глава 4. Нравственные основы норм уголовного права о преступлениях против половой неприкосновенности и половой свободы

§ 1. Нравственные основы преступлений против половой свободы личности

§ 2. Нравственные основы норм уголовного права о преступлениях против половой неприкосновенности

Глава 5. Нравственные основы уголовного права о преступлениях против конституционных прав и свобод человека и гражданина

§ 1. Понятие и система конституционных прав и свобод человека и гражданина

§ 2. Нравственные основы норм уголовного права о преступлениях против конституционных прав и свобод

Глава 6. Нравственные основы уголовно-правовых норм о преступлениях против семьи и несовершеннолетних

§ 1. Понятие и система преступлений против семьи и несовершеннолетних по УК РФ

§ 2. Нравственные основы норм уголовного права о преступлениях против семьи и несовершеннолетних

Заключение

Об авторе

Примечания