Игорь Антонов

Нравственно-правовые критерии уголовно-процессуальной деятельности следователей

© И. А. Антонов, 2003

© Изд-во «Юридический центр Пресс», 2003

Уважаемый читатель!

Вы открыли книгу, входящую в серию работ, объединенных общим названием «Теория и практика уголовного права и уголовного процесса».

Современный этап развития уголовного и уголовно-процессуального законодательства напрямую связан с происходящими в России экономическими и политическими преобразованиями, которые определили необходимость коренного реформирования правовой системы. Действуют новые Уголовный и Уголовно-исполнительный кодексы, с 1 июля 2002 г. вступил в силу Уголовно-процессуальный кодекс РФ.

В этих законах отражена новая система приоритетов, ценностей и понятий, нуждающихся в осмыслении. Появившиеся в последнее время комментарии и учебники по данной тематике при всей их важности для учебного процесса достаточно поверхностны. Стремление познакомить читателя с более широким спектром проблем, с которыми сталкиваются как теоретики, так и практики, и породило замысел на более глубоком уровне осветить современное состояние отраслей криминального цикла. Этой цели и служит предлагаемая серия работ, посвященных актуальным проблемам уголовного права, уголовно-исполнительного права, криминологии, уголовного процесса и криминалистики.

У истоков создания настоящей серии книг стояли преподаватели юридического факультета Санкт-Петербургского государственного университета. Впоследствии к ним присоединились ученые Санкт-Петербургского юридического института Генеральной прокуратуры Российской Федерации, Санкт-Петербургского университета МВД и других вузов России, а также ряд известных криминалистов, обладающих большим опытом научных исследований в области уголовного права, уголовно-исполнительного права, криминологии, уголовного процесса и криминалистики.

В создании серии принимают участие и юристы, сочетающие работу в правоохранительных органах, других сферах юридической практики с научной деятельностью и обладающие не только богатым опытом применения законодательства, но и способностями к научной интерпретации результатов практической деятельности.

С учетом указанных требований формировалась и редакционная коллегия, которая принимает решение о публикации.

Предлагаемая серия основывается на действующем российском законодательстве о противодействии преступности и практике его применения с учетом текущих изменений и перспектив развития. В необходимых случаях авторы обращаются к опыту зарубежного законотворчества и практике борьбы с преступностью, с тем, чтобы представить отечественную систему в соотношении с иными правовыми системами и международным правом.

Подтверждением тому служат вышедшие из печати работы Б. В. Волженкина, В. И. Михайлова, А. В. Федорова, Е. В. Топильской, М. Н. Становского, В. Б. Малинина, Д. В. Ривмана, В. С. Устинова, В. М. Волженкиной, Р. Д. Шарапова, М. Г. Миненка, С. Д. Шестаковой, И. Ю. Михалева, Г. В. Овчинниковой, О. Н. Коршуновой, А. Н. Попова, С. Ф. Милюкова, А. Л. Протопопова, С. А. Алтухова, В. Г. Павлова, Ю. Е. Пудовочкина, И. М. Тяжковой, В. М. Борисенко, А. В. Сапсая, А. А. Майорова, Г. В. Назаренко, А. А. Струковой, С. С. Тихоновой, А. В. Мадьяровой, М. Л. Прохоровой, Л. А. Андреевой, П. Ю. Константинова, И. В. Александрова, Л. С. Аистовой, А. И. Бойко, Л. Ю. Родиной, Т. Б. Дмитриевой, Б. В. Шостаковича, А. И. Рарога, А. А. Сапожкова, В. А. Нерсесяна, Л. В. Головко, Л. Л. Кругликова, А. Д. Назарова, А. Е. Якубова, С. В. Бородина, А. Г. Кибальника, Л. И. Романовой, А. И. Коробеева, Д. А. Шестакова, В. Д. Филимонова и др., в которых анализируются современные проблемы борьбы с преступностью.

Надеемся, что найдем в Вас взыскательного читателя, если Ваша принадлежность к юридико-образовательной или правоприменительной деятельности вызовет интерес к этой серии книг.

Редакционная коллегия

Март 2003 г.

Введение

В современных условиях поиска наиболее рациональных путей реформирования российской правоохранительной системы с целью реальной защиты прав и свобод человека, как высшей ценности общества, с особой остротой встает вопрос о нравственных началах деятельности государственных органов, осуществляющих уголовное судопроизводство. Нравственность является одним из важных способов регуляции правоотношений, складывающихся в такой специфической сфере человеческого бытия, как уголовно-процессуальная деятельность. Так, в соответствии со ст. 6 УПК РФ уголовное судопроизводство имеет своим назначением защиту прав и законных интересов лиц и организаций, потерпевших от преступлений, а также защиту личности от незаконного и необоснованного обвинения, осуждения, ограничения ее прав и свобод. Их решение необходимо осуществлять с учетом исторически сложившихся представлений о праве и нравственности, опираясь на нравственные устои российского общества.

Особое значение нормы общечеловеческой морали приобретают в периоды коренных социально-экономических преобразований общества и государства, когда старые законы уже мешают развитию зарождающихся общественных отношений, а новые еще не приняты; когда меняется ценностная ориентация общества и то, что отвергалось ранее, становится не только приемлемым, но и необходимым; когда происходит резкое обострение криминальной обстановки в стране. Во всех этих случаях одним из главных ориентиров для определения дозволенного являются не только положения законодательных актов, но и нормы нравственности, по которым широкие слои населения сверяют свои намерения и действия. В связи с этим назревает большая потребность в подробном исследовании многообразных проблем этики отечественного уголовного процесса в целом, и уголовно-процессуальной деятельности следователей, в частности.

Исследование теоретических основ нравственности применительно к уголовно-процессуальной деятельности приобретает также особую актуальность в свете обновления российского уголовно-процессуального законодательства. Работа над соответствием норм нового уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации нормам нравственности (нравственно-правовым критериям) имеет принципиальное значение, так как содержание УПК РСФСР не всегда отвечало указанным требованиям. Это подтверждается результатами социологического опроса лиц, осуществляющих предварительное расследование, проведенного автором настоящей работы. 68,2 % респондентов посчитали, что отдельные нормы УПК РСФСР вступают в антагонизм с нравственными нормами, при этом 61,3 % ратовали за то, что уголовно-процессуальный закон должен быть нравственным[1]. Ввиду такого положения дел одной из основных задач судебно-правовой реформы являлось качественное обновление уголовно-процессуального законодательства, и опора в этой работе должна была делаться на нормы общечеловеческой морали. Насколько законодатели учли достижения ученых в области уголовно-процессуального права и потребности правоприменительной практики в сфере уголовно-процессуальной деятельности, показывает УПК Российской Федерации 2001 г. и другие нормативные правовые акты, регламентирующие деятельность органов предварительного расследования, прокуратуры и суда, принятые в последние годы. Соответствуют ли они нравственно-правовым критериям? Соответствует ли работа государственных органов и должностных лиц, осуществляющих производство по уголовным делам, нравственно-правовым критериям уголовно-процессуальной деятельности? На эти вопросы и предстоит ответить сегодня в новых условиях работы по новым законодательным актам, регламентирующим различные сферы общественных отношений и, в частности, область уголовно-процессуальных отношений.

Таким образом, тема нравственно-правовых критериев уголовно-процессуальной деятельности, вопросы определения роли нравственных начал в уголовном судопроизводстве нуждаются в глубоком доктринальном изучении.

Глава 1. Теоретико-методологические основы нравственно-правовых начал уголовно-процессуальной деятельности

§ 1. Нравственно-правовые начала уголовного процесса

Нравственно-правовой аспект проблемы исследования уголовно-процессуальной деятельности требует выявления оснований, по которым возможно свести в воедино два понятия – «право» и «нравственность». Синтез понятий, однако, возможен лишь тогда, когда они имеют единое основание. Определить, действительно ли единство имеет место, какова его истинная природа, каким образом и в каком взаимоотношении развиваются в пределах этого единства различные по сути понятия правового и нравственного становится возможным, на наш взгляд, при подробном рассмотрении исторического пути этого развития. Реальные процессы развития правовых и нравственных отношений в обществе находили свое отражение в этических и правовых учениях в разные исторические эпохи. Учитывая, что данная работа носит отнюдь не историографический, а теоретико-аналитический и прикладной характер, нет необходимости исследовать все существовавшие точки зрения об отношении права и нравственности. В силу этого представляется целесообразным решить указанную проблему обратившись к истории наиболее значительных философских, политических, правовых и этических исследований. Обращение к классическому наследию позволит проследить процесс развития нравственного совершенствования права, в том числе уголовно-процессуального.

Учитывая то, что общеконцептуальные основы науки о праве и нравственности исторически закладывались в основном философами, немаловажное место в нашем анализе займут идеи философии права. Именно философия права выступает тем единым теоретическим полем, на котором произрастают науки о праве и науки о нравственности, и на котором разыгрывается мистерия их взаимодействия. Философия права составляет методологическое и мировоззренческое основание теории права[2]. В целом особенности российского правоведения во многом определялись глубокой и тесной связью с традицией философии права, как русской, так и западной[3]. При этом значительная ориентация была сделана, как представляется, на классические образцы философии права. Платон и Аристотель, Т. Гоббс и Г. Гроций, И. Кант и Г. Гегель составляли тот теоретический источник, из которого черпали свои представления русские правоведы XIX–XX вв. Хотя, конечно, в центре внимания наших соотечественников находились и взгляды более новых западных теоретиков и философов права XIX в. – позитивистов О. Конта, Дж. Ст. Милля, Дж. Остина; основоположника исторической школы права Ф. К. Савиньи, Р. Йеринга и др.[4] Таким образом, происходило слияние русской и западной мысли.

Подобно античной философии права ее преемница – русская философия – имела у своих истоков мысль, в равной мере обращенную и к глубинной сущности бытия, и к проблемам закона, свободы и их роли в истории. Поэтому, когда русская наука о праве стала развиваться в форме систематической академической дисциплины, примерно с начала ХХ в., углубленное философствование с опорой, прежде всего, на немецкие теоретические источники стало ее уделом и характерной чертой[5]. И все-таки историческая культура русского народа имеет свои особенности.

Говоря о своеобразии отечественной философии права, следует выделить определившие данное своеобразие важнейшие черты русской правовой и философско-правовой мысли. Во-первых, это своеобразие формы и стиля изложения в развитии западных идей. Во-вторых, это суть самих идей, которые основывались прежде всего на отношении права и нравственности, свободы и обязанности, материального и духовного. В русской философии права имела большое значение интеллектуальная интуиция, нравственный, социально-правовой опыт личности, а также религиозно-правовой опыт народа[6]. Поэтому остановимся более подробно на изучении трудов философов и правоведов нашего государства XIX – ХХ вв. Конечно, работы современных авторов также будут рассматриваться по мере исследования конкретных вопросов.

Юридическое образование в России традиционно было неотрывным от философского образования. Русский юрист обязан был владеть философской культурой, впитать нравственные принципы жизни своего народа, государства, поскольку юридические отношения в России, как подметил А. С. Хомяков, становились подлинными лишь тогда, когда входили в обычай, создавали его, а часто как раз правовые нормы вырастали из обычая, из уклада жизни[7]. Даже юридический факультет Московского Императорского университета прежде назывался не факультет, а «нравственно-политическое отделение»[8].

Русский исследователь проблемы отношения права и нравственности Э. Ю. Соловьев, отмечал, что эта тема является одной из тех, которые отличают классическую юридическую науку в целом. Причем именно глубокая взаимосвязь морали и права, «морально-этическая ориентация в правоведении» как раз и задают высокий нравственный потенциал классического правоведения, предохраняют его от возможного впадения в формализм. «Знаменательно, – писал Э. Ю. Соловьев, – что тема права в классических концепциях – это всегда тема моральной философии. Сам вопрос о коренном различии права и нравственности (а с конца XVIII столетия он осознается совершенно отчетливо) решается прежде всего как этическая проблема. Именно эта принципиальная морально-этическая ориентация в правоведении обеспечивает, во-первых, максимальную исходную удаленность от юридического позитивизма; во-вторых, – изначальную и безусловную, как бы аксиоматическую соотнесенность понятия права с понятием свободы»[9].

Рассчитывать в правильном аспекте рассмотреть проблему соотношения права и нравственности можно лишь проанализировав классические историко-правовые и философско-правовые учения. Это позволит по-новому взглянуть на многие укоренившиеся стереотипы юридической науки, занять такую позицию в отношении права, человека, нравственных ценностей личности, которая бы вполне соответствовала этапу современного развития российского государства. Все это должно способствовать более детальному изучению уголовно-процессуального права с позиций нравственности.

Как уже отмечалось, проблемам права и нравственности отведено весьма важное место в российской философии права. К ним обращались выдающиеся ученые-правоведы – П. Новгородцев, Е. Трубецкой, Е. Спекторский, Н. Алексеев, И. Ильин и др. «Оба предписания – право и нравственность – исходят из одного корня, из существа человеческой личности, требуют к себе уважения, – писал видный дореволюционный юрист П. Нежданов. – Правом определяются вытекающие отсюда отношения внешней свободы; нравственность касается только внутренних помыслов, но в этом заключается и требование уважения к праву как выражению человеческой личности. Когда согласно с юридическим законом действие внушено не страхом внешнего наказания, а сознанием долга, оно получает нравственный характер»[10]. В этих словах очень ярко выражена позиция по данному вопросу целого ряда выдающихся юристов.

Наличие внутренней взаимосвязи нравственности и права, истоки их различия исследовал один из крупнейших русских правоведов Б. Н. Чичерин. Так, по его мнению, и право, и нравственность указывают на высшую связь лиц в обществе. Из самого этого взаимодействия вытекают совокупные понятия и чувства, интересы и цели, которые ведут к установлению общего порядка[11]. Разница между правом и нравственностью является не количественной, но качественной. Если право – это «свобода, определенная законом», то нравственность – это явление, налагающее на человека одни только обязанности, и не определяющее никаких прав. Подчинение права нравственности равносильно введению ее принудительными мерами, что означает уничтожение и нравственности и права[12].

Во многом соглашаясь с аргументами Б. Н. Чичерина, один из выдающихся теоретиков права России Л. И. Петражицкий описывал нравственность как сферу добровольно принятых обязанностей, вытекающих из чувства любви и благодарности[13]. Петражицкий – создатель оригинальной психологической концепции права. Право, согласно его воззрениям, – это не законодательные нормы, не правовые отношения, не нравственная идея, а психологическое явление, т. е. определенная эмоция, обладающая специфическими признаками. В отличие от других эмоций, данные эмоции императивно определяют наше поведение, а с другой стороны, – они авторитетно отдают другому, предписывают ему как должное то, чего они требуют от нас. Такие эмоции Петражицкий называл императивно-атрибутивными, или нормами права. Они отличаются от норм нравственности, которые, будучи также эмоциями, носят односторонний характер. Предписывая определенное поведение как нравственную обязанность, они не предоставляют никому права требовать их безусловного исполнения.

Особенностью теории Петражицкого стал вывод о том, что в общественной жизни роль права гораздо важнее роли нравственности. По мнению ученого, «только благодаря правовой психике создается прочная координированная система вызываемого правом социального поведения, прочный и точно определенный (социальный) порядок, на которой можно полагаться и рассчитывать в области хозяйственных и иных планов и предприятий»[14]. Нравственность же, считал он, ориентирует человека на личное совершенствование и тем самым не может быть фундаментом социальной дисциплины и хозяйственного, рыночного расчета[15].

На тесной связи между правом и нравственностью акцентировал внимание П. И. Новгородцев, рассматривая в своей теории право с точки зрения применения к нему нравственной оценки. Отстаивая самостоятельное нравственное и духовно-культурное значение права, не сводимое к категориям силы и расчета, естественно-правовая доктрина П. И. Новгородцева утверждала нравственное достоинство человека, наделенного свободой и ответственностью. Поэтому в центре правовой теории автора находилось понятие автономной нравственной личности. Личность, которая есть не средство, а всегда – цель общественного развития, которая соединяется с другими личностями в «свободном универсализме» и тем самым приобретает полную свободу и равенство[16].

П. И. Новгородцев утверждал, что с самого начала своего существования право является не только внешним механическим устроением общества, но также и нравственным ограничением общественных сил, поскольку в праве заключается совместное подчинение их высшему решению и принятие на себя известных обязанностей. Успех действия права в жизни вообще обусловливается тем, насколько оно проникает в сознание членов общества и встречает в них нравственное сочувствие и поддержку. Без этой поддержки право превращается в мертвую букву, лишенную жизненного значения, или в тяжкое бремя, сносимое против воли. С другой стороны, из этой естественной связи права с нравственностью вытекает их постоянное взаимодействие, одним из проявлений которого служит нравственная критика правовых норм[17].

Религиозно-философский подход к трактовке проблем отношения права и нравственности наиболее весомо был представлен в России выдающимся философом конца XIX в. В. С. Соловьевым. Его правовые взгляды были направлены прежде всего против юридического и социологического позитивизма и утверждали неразрывную связь права с религиозно-нравственными ценностями[18].

По его мнению, необходимым условием всякого права является свобода и равенство субъектов (естественное право). Общее формальное определение права как свободы, обусловленной равенством, т. е. равным ограничением, хотя и обозначает собственно юридическую область общественных отношений, все же само по себе не может служить решением в вопросе о связи между правом и нравственностью. Нет такого нравственного отношения, которое не могло бы быть правильно и общепонятно выражено в правовых терминах.

По концепции В. С. Соловьева, в двух терминах «право» и «закон» воплощается существенное единство юридического и нравственного начал. Ибо, что такое право, как не выражение правды и как не содержание закона, а с другой стороны, – то же понятие правды и справедливости предписывается нравственным законом.

Всякая мысль о коренной противоположности и несовместимости нравственного и юридического начал упраздняется, когда говорится о нравственном праве и нравственной обязанности[19].

Идея права, по мысли В. С. Соловьева, неразрывно связана со свободой, которая представляет собой характерный признак личности. Самоограничение свободы и порождает право, ибо означает признание права на свободу другого лица; отрицая свободу другого, нельзя иметь нравственных оснований для утверждения собственной свободы. Следовательно, только равенство в пользовании свободой может быть гарантией самой свободы. Отсюда следует определение Соловьевым права как «свободы, обусловленной равенством», или «синтеза свободы и равенства»[20]. Но право у философа определяется также и справедливостью, которая не тождественна равенству и не носит только формальный характер. Справедливость есть равенство в исполнении должного, что соответствует, по Соловьеву, принципу альтруизма, требующего признавать за другими то же право на жизнь и благополучие, какое признается каждым за самим собой. В этом заключается центральный пункт его теории права, нравственно должное в ней трактуется как необходимый признак права. Поэтому несправедливые законы, идущие вразрез с нравственным понятием добра, не отвечают требованиям права, не являются правовыми законами и подлежат отмене.

В то же время Соловьев проводил четкое отличие права от нравственности. Нравственное требование есть по существу неограниченное и всеобъемлющее, соответствующее идеалу совершенства; правовое требование по существу ограничено, оно требует лишь фактической задержки известных проявлений зла. В этом отношении право есть определенный минимум нравственности. Право требует объективной реализации этого минимума добра или действительного устранения известной доли зла. В этой реализации право допускает принуждение. Исходя из этого, Соловьев выводил общее определение права в его объективном отношении к нравственности: право есть принудительное требование реализации определенного минимального добра или такого порядка, который не допускает известных крайних проявлений зла[21].

Против такого понимания права выступал П. И. Новгородцев, который писал, что право никогда не может проникнуться началами справедливости и любви. Если оно вступает в известных случаях в противоречие с нравственными заветами, то его нельзя назвать нравственными, даже в минимальной степени[22].

Следовательно, противоречия эти существуют не между правом и нравственностью, а между различными состояниями как правового, так и нравственного сознания. Обращаясь к этим концепциям, напрашивается вывод, что право и нравственность следует понимать исходящими из одного источника, определяемого общественным сознанием и требованием разума.

Ряд аргументов в защиту теории этического минимума права выдвинул А. С. Ященко. Материальное определение права, считал он, говорящее о действительном содержании права, может быть дано нравственностью, так как право есть лишь одно из выражений этической деятельности людей, и содержание нравственности определяет собою до известной степени и содержание права[23].

По мнению А. С. Ященко, право никогда не может быть обособлено от нравственности[24]. Право, считает ученый, есть именно принудительно осуществляемый минимум нравственности. Из этого следует, что как правовые, так и нравственные начала в сознании имеют различные состояния (всякое совершенство может быть достигнуто через последовательную работу, через постепенное становление). В этих состояниях есть та же борьба, что и во всех областях общественного существования, борьба между стремлением к сохранению и новым подъемом сознания. В данном случае право исторически прогрессивно приближается к нравственности[25].

Указывая на отличие правовых и нравственных норм[26], И. А. Ильин все же акцентировал внимание, что между ними не порывается и не должна порываться живая связь.

Ученый отмечает, что отношение между правом и моралью может слагаться правильно и неправильно. Правильное отношение между ними существует тогда, когда право, не выходя из своих пределов, согласуется по существу с требованиями морали и является для нее подготовительной ступенью и поддержкою; а мораль, со своей стороны, служа для права высшим мерилом и руководителем, придает правовым велениям то глубокое значение и ту обязательную силу, которая присуща нормам морали[27].

По И. А. Ильину, справедливость требует, чтобы люди вообще обсуждали и рассматривали свои отношения и судили других людей, имея в виду «действительное положение вещей», т. е. не только внешнюю поверхностную видимость отношений и поступков, но их подлинную сущность и нравственное значение. Справедливость требует, чтобы правовые нормы сохраняли в своих требованиях соразмерность действительным свойствам и деяниям людей.

Справедливое право есть право, которое верно разрешает столкновение между естественным неравенством и духовным равенством людей, учитывая первое, но отправляясь всегда от последнего[28].

Правовые нормы, стоящие в согласии с моралью и справедливостью, называются естественным правом (т. е. правом, соответствующим самому «естеству» человека как духовно-нравственного существа). Когда человек имеет дело с такими нормами, то он получает возможность повиноваться им не только за страх, но и за совесть. Тогда оказывается, что каждый человек имеет не только правовую, но и моральную обязанность повиноваться праву, потому что тогда право предписывает во внешнем поведении то самое, что голос совести одобряет как нравственное и справедливое. При таком положении дел право требует от человека как бы известного минимума морального и справедливого поведения, именно – моральной корректности во внешних поступках, и этим оно содействует нравственному воспитанию человека, начиная это воспитание с «внешнего». Тогда и мораль находит в праве могучую и достойную опору, и между обеими сторонами устанавливается живое и творческое взаимодействие. В естественном праве обе стороны соединяются и согласуются: право остается правом, но получает значение моральной верности и становится естественным правом; мораль не вытесняется и не нарушается правом, но руководит его предписаниями и придает ему характер «естественности»[29].

Такого верного соотношения в действительности достигнуть трудно, но оно необходимо. Поэтому сегодня актуальна задача – работать над нравственным совершенствованием права. Чем более гуманны, справедливы и нравственны законы, чем более гуманно и нравственно поведение граждан, тем легче гуманно, нравственно и справедливо действовать сотрудникам правоохранительных органов, тем более гуманной и нравственной будет сама правоохранительная деятельность[30]. В рамках же данного исследования предстоит работа по решению задач приведения уголовно-процессуального законодательства и правоприменительной практики следователей в соответствие с нормами нравственности.

В целом оценку дореволюционной теории права в России можно выразить словами из работы петербургских ученых «Введение в теорию права»: «…для нее были характерны антиэтатизм, уважение к человеческой личности и ее правам (при отсутствии противопоставления права закону), стремление найти правовую формулу для сочетания свободы личности с интересами общественного развития, глубокий уровень философской проработки правовой проблематики»[31].

Обобщая опыт философско-правовой интерпретации соотношения права и нравственности в правоведении России, можно сказать, что теоретически эта проблема была достаточно глубоко осмыслена. При этом главное направление в ее решении составляло признание органической взаимосвязи нравственной и правовой сущности человека и общества. В связи с этим можно сделать вывод: утверждение, что нравственность и право являются единым целым, состоялось. Юридические решения, основанные только на формальном применении «буквы закона» и принятые в отрыве от нравственно-психологического климата в обществе, не могут быть верными и справедливыми. В подавляющем большинстве случаев нормы соблюдаются добровольно, поскольку они соответствуют нравственным представлениям граждан о справедливом и несправедливом. Нарушение всякой правовой нормы рассматривается как безнравственный поступок и влечет за собой, помимо юридической ответственности, и нравственное осуждение. Это должно быть присуще и правоотношениям, складывающимся в сфере уголовного судопроизводства.

Учитывая все вышеизложенное, а также необходимость рассмотрения уголовно-процессуального законодательства и уголовно-процессуальной деятельности с позиций нравственности, следует перейти к синтезу трех понятий: право, нравственность и критерии (греч. Kriterion – средство для суждения) – признак, на основании которого производится оценка, определение или классификация чего-либо; мерило суждения, оценки[32]).

Итак, нравственно-правовые критерии – это нормы, правила поведения, на основании которых дается оценка юридической деятельности людей с точки зрения ее справедливости или несправедливости, с позиций добра и зла, свободы, совести и ответственности, чести и человеческого достоинства. Этими критериями регулируется данная деятельность, с целью приведения ее в соответствие с исторически сложившимися представлениями о праве и нравственности.

При этом нравственность понимается как определенная система социальных норм, регулирующих поведение людей в обществе. Нравственность – это нормы, правила поведения, которыми руководствуются люди и которые служат критериями оценки их поступков с точки зрения добра и зла, достоинства и порока, справедливости и несправедливости и т. д.[33] Право, в свою очередь, – это совокупность признаваемых в данном обществе и обеспеченных официальной защитой нормативов равенства и справедливости, регулирующих борьбу и согласование свободных воль в их взаимоотношении друг с другом[34].

В правовом, демократическом, гражданском обществе единство нравственности и права реализуется в такой закономерности, как возрастание нравственного потенциала права, этических основ законности и правопорядка. Реализация этой закономерности в уголовно-процессуальном праве должно развиваться в направлении его гуманизации и соблюдения естественных прав и свобод человека, обеспечения безопасности и охраны чести и достоинства личности.

Причем нравственность уголовного судопроизводства – это не только нравственная обоснованность уголовно-процессуальных норм, но и этическая безупречность самой деятельности суда, прокурора, следователя и дознавателя по расследованию, рассмотрению и разрешению уголовных дел, поскольку им дано в руки такое орудие борьбы с преступностью, как закон. Нравственность закона, умноженная на нравственные принципы лица, применяющего этот закон, способна породить действительно эффективную правовую политику, по достоинству оцениваемую обществом.

В силу взаимопроникновения нравственных и правовых норм, переплетения нравственных и правовых отношений усвоение норм права и норм нравственности происходит в органичном единстве, которое как раз и должно быть достигнуто в ходе целенаправленного регулирования уголовно-процессуальной деятельности. Данная часть работы предполагает решение вопросов, связанных с обоснованием единства нравственных и правовых норм для последующего его использования в исследовании уголовно-процессуальной деятельности следователей на предмет ее соответствия исторически сложившимся в российском государстве представлениям о праве и нравственности. Первая часть поставленной задачи, на наш взгляд, решена, а для решения второй ее части необходимо раскрыть понятие и содержание уголовно-процессуальной деятельности.

Основанная на законе и направляемая законом деятельность суда, прокурора, следователя, дознавателя образует основное содержание уголовного процесса. Деятельность этих органов государства и должностных лиц имеет определяющее и организующее значение при расследовании и судебном рассмотрении уголовных дел. Они несут ответственность за законное производство по уголовному делу, законность принимаемых решений. При этом нельзя упускать из виду, что в понятие уголовно-процессуальной деятельности входит не только система процессуальных действий, совершаемых органами государства, но и процессуальные действия, совершаемые всеми участвующими в производстве по делу лицами[35].

Авторы работы «Судебная этика» прямо указывают: «Будучи сложной и многогранной, уголовно-процессуальная деятельность предполагает не только действия компетентных органов государства (дознания, следствия, прокуратуры, суда) и их представителей по возбуждению, расследованию, рассмотрению и разрешению уголовных дел, но и совокупность действий, совершаемых в установленном законом порядке всеми участниками уголовного процесса, наделенными соответствующими процессуальными правами и обязанностями»[36].

В литературе существуют и несколько иные определения уголовно-процессуальной деятельности: «Уголовно-процессуальная деятельность, связанная с доказыванием по уголовному делу, заключается в обнаружении, собирании, закреплении, проверке и оценке доказательств, применении соответствующих уголовно-процессуальных норм»[37]. Или в структуре уголовно-процессуальной деятельности выделяют процессуальное доказывание, юридическую оценку фактических обстоятельств дела и логическое доказывание[38].

Несомненно, вопросы нравственности уголовного процесса касаются работы и суда, и прокуратуры, и органов предварительного следствия и дознания. Бесспорно, затрагиваемые нами нравственные аспекты касаются всей уголовно-процессуальной деятельности в целом, в том числе и деятельности лиц, вовлекаемых в сферу уголовного судопроизводства, но в связи с тем, что мы сознательно ограничили нашу работу рамками данной темы, то остановимся более подробно лишь на исследовании деятельности следователей, связанной с доказыванием по уголовному делу.

Сегодня общепринято, что данная деятельность заключается в собирании, проверке и оценке доказательств[39], применении соответствующих уголовно-процессуальных норм, для того, чтобы установить наличие или отсутствие события преступления, лиц, виновных в его совершении, характер и размер вреда, причиненного преступлением, и иные обстоятельства, имеющие значение для дела (ст. 73 УПК РФ). В научной литературе встречается и несколько иное обозначение этапов процесса доказывания, что, тем не менее, не меняет его сути. И прежде чем перейти к раскрытию указанных составных частей, надо отметить некоторые организационно-правовые моменты деятельности следователей.

Согласно п. 41 ст. 5 УПК Российской Федерации (ст. 38 УПК РФ) следователь является должностным лицом, уполномоченным в пределах компетенции, предусмотренной уголовно-процессуальным законом, осуществлять предварительное следствие по уголовному делу. Предварительное следствие производится следователями прокуратуры, следователями органов федеральной службы безопасности, следователями органов внутренних дел и следователями органов налоговой полиции (ст. 151 УПК РФ).

При осуществлении предварительного следствия по уголовному делу следователь уполномочен: возбуждать уголовное дело (с согласия прокурора); принимать уголовное дело к своему производству или направлять его другому следователю или дознавателю; самостоятельно направлять ход расследования, принимать решения о производстве следственных и иных процессуальных действий, за исключением случаев, когда требуется получение судебного решения и (или) санкции прокурора; давать органу дознания обязательные для исполнения письменные поручения о проведении оперативно-розыскных мероприятий, производстве отдельных следственных действий, об исполнении постановлений о задержании, приводе, об аресте, о производстве иных процессуальных действий, а также получать содействие при их осуществлении; осуществлять иные полномочия (ст. 38 УПК РФ).

Кроме того, когда в тексте описывается уголовно-процессуальная деятельность следователя, то следует учитывать деятельность всех лиц, полномочных осуществлять предварительное расследование. Это и прокурор, который уполномочен от имени государства осуществлять уголовное преследование в ходе уголовного судопроизводства (ч. 1 ст. 37 УПК РФ), уполномочен возбуждать уголовное дело и принимать его к своему производству, а также участвовать в производстве предварительного расследования и в необходимых случаях лично производить следственные действия (п. 1, 2 ч. 2 ст. 37 УПК РФ). Это и начальник следственного отдела (согласно п. 18 ст. 5 УПК РФ – должностное лицо, возглавляющее соответствующее следственное подразделение, а также его заместитель), который вправе принять уголовное дело к своему производству и произвести предварительное следствие в полном объеме, обладая при этом полномочиями следователя и (или) руководителя следственной группы (ч. 2 ст. 39 УПК РФ). Это также и органы дознания (согласно п. 24 ст. 5 УПК РФ – государственные органы и должностные лица, уполномоченные в соответствии с уголовно-процессуальным законом осуществлять дознание и другие процессуальные полномочия), на которые возлагается дознание по уголовным делам, по которым производство предварительного следствия необязательно, и выполнение неотложных следственных действий по уголовным делам, по которым производство предварительного следствия обязательно (ч. 2 ст. 40 УПК РФ); и дознаватели (согласно п. 7 ст. 5 УПК РФ – должностные лица органа дознания, правомочные осуществлять предварительное расследование в форме дознания), на которых начальником органа дознания возлагаются полномочия органа дознания (ч. 1 ст. 41 УПК РФ).

Итак, собирание доказательств выражается в совершении субъектами доказывания в пределах их полномочий процессуальных действий, направленных на обнаружение, истребование, получение и закрепление в установленном законом порядке доказательств[40]. Собирание доказательств представляет собой систему действий, направленных на восприятие объективно существующих следов происшедшего события и их процессуальную фиксацию[41].

Согласно ст. 86 УПК Российской Федерации собирание доказательств осуществляется в ходе уголовного судопроизводства дознавателем, следователем, прокурором и судом путем производства следственных и иных процессуальных действий.

В статьях УПК Российской Федерации, посвященных собиранию доказательств (в отличие от ст. 70 УПК РСФСР), прямо не указано, что дознавателю, следователю, прокурору и суду предоставлено право требовать от предприятий, учреждений, организаций, должностных лиц и граждан представления предметов и документов, имеющих значение для дела. Однако следует согласиться с авторами научно-практического комментария к Уголовно-процессуальному кодексу Российской Федерации, которые полагают, что такое право властных субъектов уголовного процесса следует признать (см. ч. 2 ст. 84, ст. 286 УПК РФ). На практике к данному полномочию прибегают чаще всего при формировании такого вида доказательств, как иные документы[42].

Впервые в законе четко указано, что подозреваемый, обвиняемый, а также потерпевший, гражданский истец, гражданский ответчик и их представители вправе собирать и представлять письменные документы и предметы для приобщения их к уголовному делу в качестве доказательств. Отдельно выделено, что защитник вправе собирать доказательства путем получения предметов, документов и иных сведений; опроса лиц с их согласия; истребования справок, характеристик, иных документов от органов государственной власти, органов местного самоуправления, общественных объединений и организаций. При этом названные органы обязаны предоставлять запрашиваемые документы или их копии (ч. 2, 3 ст. 86 УПК РФ).

Участники процесса имеют право ходатайствовать о производстве следственных действий по собиранию доказательств, а также сами представлять доказательства, что является способом реализации участником процесса своего права на участие в доказывании (ст. 46, 47, 53 и др. УПК РФ).

Содержание данных норм еще не свидетельствует о появлении в российском уголовном процессе института параллельного расследования, но их наличие в УПК Российской Федерации говорит о стремлении законодателя привести правоприменительную деятельность в сфере уголовного судопроизводства к мировым стандартам в области соблюдения и обеспечения прав и законных интересов граждан, вовлеченных в производство по уголовным делам, путем предоставления им вышеназванных прав. И несмотря на то, что настоятельной необходимости в формировании данного института в уголовном процессе России нет (в связи с тем, что следователь хотя и отнесен к стороне обвинения, на самом деле выполняет самостоятельную функцию расследования уголовных дел, так как устанавливает обстоятельства, и отягчающие и смягчающие наказание, о чем указывает в обвинительном заключении – ст. 220 УПК РФ), закрепление в УПК Российской Федерации вышеуказанных норм обоснованно и с организационной, и с нравственной точек зрения. Однако они, учитывая появившиеся в последнее время комментарии, подлежат доработке.

Так, по нашему мнению, нельзя согласиться с рабочей группой Генеральной прокуратуры Российской Федерации, которая, отвечая на вопросы прокуроров, появившиеся у них при изучении УПК Российской Федерации, пояснила следующее:

Вопрос: Обязан ли защитник представлять добытые им в стадии предварительного следствия доказательства следователю, и если нет, то каким образом в случае противоречия материалов дела добытым защитой доказательствам суд должен разрешать данную коллизию (при отсутствии института доследования)?

Ответ: В соответствии со ст. 86–88 УПК РФ защитник не обязан представлять добытые им доказательства в стадии предварительного следствия. Их он может представить в суд. Представленные доказательства подлежат проверке в ходе судебного следствия[43].

Вопрос: В п. 2. ч. 3 ст. 86 УПК РФ отмечено, что защитник вправе собирать доказательства путем опроса лиц с их согласия. Какой должна быть форма фиксации таких доказательств – устная, письменная, с применением аудио-, видеозаписи? Обязан ли защитник полученные в соответствии с ч. 3 ст. 86 доказательства передавать для приобщения к уголовному делу?

Ответ: Закон не предусматривает форму фиксации защитником собираемых доказательств. Поэтому форму такой фиксации защитник избирает самостоятельно. Полученные в соответствии с ч. 3 ст. 86 доказательства защитник не обязан передавать для приобщения к материалам уголовного дела[44].

Понятно, что подобные разъяснения коллектива рабочей группы Генеральной прокуратуры Российской Федерации вытекают из самого содержания норм УПК Российской Федерации, принятого в подобной редакции, но при следовании этим рекомендациям будут нарушаться принципы уголовного процесса, не будет достигнуто его назначение, а следовательно, потускнеет и нравственная сущность уголовного судопроизводства.

Подозреваемый (обвиняемый) будет направлять следствие по ложному пути, а защитник, собирая параллельно со следователем доказательства (не передавая их следователю на стадии предварительного расследования для приобщения к материалам уголовного дела) и представляя их непосредственно в суд в ходе судебного следствия, сможет добиться необоснованного прекращения уголовного дела или вынесения оправдательного приговора (при отсутствии института дополнительного расследования). Следователь, не зная дополнительных сведений по уголовному делу, которые известны защитнику, не сможет установить объективную истину; органы предварительного следствия, обязанные защищать общество и государство от преступных посягательств, будут безрезультатно тратить силы и средства. Здесь следует вспомнить и о потерпевшем, который вновь не получит должной сатисфакции за совершенное в отношении его преступление. Таким образом, следователь, который должен быть объективным, исходя из положений ст. 61 УПК Российской Федерации, не может участвовать в производстве по уголовному делу, если он лично, прямо или косвенно заинтересован в исходе данного дела; согласно ч. 1 ст. 73 УПК Российской Федерации – обязан собирать как обвинительные, так и оправдательные доказательства, устанавливать обстоятельства как отягчающие, так и смягчающие наказание, а также обстоятельства, которые могут повлечь за собой освобождение от уголовной ответственности и наказания, оказывается в неравном положении со стороной защиты. Обвиняемый и его защитник знают о доказательствах, изобличающих в совершении преступления с момента предъявления обвинения (ст. 172 УПК РФ), а затем после ознакомления со всеми материалами дела (ст. 215, 217 УПК РФ). Следователь же не знает о доказательствах, опровергающих обвинение. При этом в дальнейшем прокурор не сможет качественно поддерживать обвинение в суде, т. е. вновь нарушается принцип состязательности (ст. 15 УПК РФ), государственный обвинитель оказывается в неравном положении со стороной защиты. Если же нарушаются принципы уголовного процесса, нравственное содержание которых не вызывает сомнения, то снижается и уровень нравственного наполнения уголовно-процессуальной деятельности.

По нашему мнению, для восстановления баланса стороны обвинения и защиты, для предотвращения нарушений принципов уголовного процесса, для нравственного совершенствования уголовно-процессуальной деятельности следует предусмотреть в ст. 86 УПК РФ обязанность защитника представлять следователю доказательства, полученные на стадии предварительного расследования, для приобщения к материалам дела.

Проверка доказательств осуществляется дознавателем, следователем, прокурором, судом путем: 1) сопоставления их с другими доказательствами, уже имеющимися в уголовном деле; 2) установления их источников; 3) получения иных доказательств, подтверждающих или опровергающих проверяемое доказательство (ст. 87 УПК РФ).

Каждое собранное по уголовному делу доказательство подлежит полной и объективной проверке. Сведения, содержащиеся в доказательствах, могут быть положены в основу выводов по делу только после их проверки и всестороннего исследования, что несомненно говорит о нравственной сущности уголовно-процессуальных норм, регламентирующих процесс доказывания, и наполняет саму уголовно-процессуальную деятельность государственных органов и должностных лиц, связанную с доказыванием, нравственным содержанием.

Содержание ст. 87 УПК Российской Федерации обязанность проверки доказательств возлагает на государственные органы, осуществляющие производство по уголовному делу. Однако другие статьи уголовно-процессуального закона убедительно показывают, что важную роль в проверке доказательств могут играть и иные участники уголовного процесса, участвующие в доказывании как со стороны обвинения, так и со стороны защиты. Они могут реализовывать ее путем заявления различного рода ходатайств, связанных с проверкой собранных или собираемых доказательств; постановки вопросов допрашиваемым (свидетелю, потерпевшему, обвиняемому, подозреваемому); внесения в протоколы следственных и судебных действий дополнений, поправок и замечаний; принесения жалоб на действия и решения дознавателя, следователя, прокурора, суда и т. п., что отчетливо показывает нравственную сущность уголовно-процессуальных норм, регламентирующих процесс доказывания.

И, наконец, оценка доказательств представляет собой мыслительную, логическую деятельность дознавателя, следователя, прокурора и суда в целях определения относимости, допустимости, достоверности и достаточности как каждого отдельного доказательства, так и всех их в совокупности (ст. 88 УПК РФ).

Следуя и правовым и нравственным требованиям, государственные органы и должностные лица, осуществляющие уголовно-процессуальную деятельность, вправе признать доказательство недопустимым как по собственной инициативе, так и по ходатайству участников уголовного процесса. При этом, на наш взгляд, рассматривая нравственные основы деятельности государственных органов и должностных лиц, осуществляющих производство по уголовным делам, и исследуя нравственное содержание уголовно-процессуальных норм, необходимо акцентировать внимание на отдельных положениях, не согласующихся с вышеозначенным.

Согласно п. 1 ч. 2 ст. 75 УПК Российской Федерации к недопустимым доказательствам относятся показания подозреваемого, обвиняемого, данные в ходе досудебного производства по уголовному делу в отсутствие защитника, включая случаи отказа от защитника, и не подтвержденные подозреваемым, обвиняемым в суде. Данная норма является несовершенной ни с правовой, ни с нравственной точек зрения. Указанное положение вступает в противоречие с иными нормами уголовно-процессуального закона и тем определением понятия допустимости, которое вытекает из текста уголовно-процессуального закона (ч. 1 ст. 51, ч. 1 ст. 75, ст. 173, ст. 189, ч. 4 ст. 235 УПК РФ). УПК Российской Федерации не устанавливает обязательность участия защитника во всех допросах обвиняемого, поэтому представляется спорным признавать доказательство недопустимым, если при его получении не были нарушены требования закона.

Избыточность п. 1 ч. 2 ст. 75 УПК Российской Федерации проявляется в том, что признание названных показаний недопустимыми влечет лишение их юридической силы, а следовательно, и признание юридической ничтожности всех совершенных в последующем следственных действий и принятых решений с использованием данных доказательств. В результате необходимо будет признать недопустимыми все материалы предварительного расследования, с чем никак нельзя согласиться. Кроме того, при таком положении дел подозреваемые, обвиняемые смогут манипулировать рассматриваемой нормой. Они будут давать заранее подготовленные показания, отказываясь от защитника, а затем отказываясь и от них самих в суде. При этом, на наш взгляд, назначение уголовного судопроизводства не будет достигнуто.

На основании вышеизложенного следует исключить п. 1 ч. 2 ст. 75 из УПК Российской Федерации. Это будет в большей мере соответствовать нравственному содержанию уголовно-процессуальной деятельности.

Поскольку остальных вопросов, связанных с элементами доказательственной деятельности, мы еще коснемся в процессе исследования, то особо хотелось бы отметить сбор доказательств по уголовному делу с помощью оперативно-розыскных мероприятий. Порядок и условия проведения таких действий, а также их виды определены Федеральным законом от 12 августа 1995 г. «Об оперативно-розыскной деятельности»[45].

В связи с рассматриваемыми вопросами собирания, проверки и оценки доказательств на стадии предварительного расследования заслуживает внимания имеющий нравственный характер вопрос использования материалов, полученных в результате оперативно-розыскной деятельности. Этот вопрос достаточно подробно рассмотрела в своей монографии Т. Н. Москалькова[46]. Автор по-новому, широко с этической точки зрения подвергла исследованию проблемы оперативно-розыскной деятельности по сбору доказательств, но в ее работе есть отдельные спорные моменты, на которых стоит остановиться.

Трудно согласиться с автором по поводу соотношения юстиционной и оперативно-розыскной деятельности[47], так как признание самого существования такого противопоставления исключает оперативно-розыскную деятельность из сферы законности, что является не только не точным, но и ошибочным. Двойственный подход к сыску как к недопустимому атрибуту полицейского государства при наличии политической направленности и как к приемлемому средству борьбы с уголовной преступностью не вреден потому, что недопустимость оперативно-розыскной деятельности должна определяться не областью общественных отношений, в которой она применяется, а законностью и нравственностью ее осуществления[48].

Справедливо замечание рецензентов означенной монографии Т. Н. Москальковой, которые указывают следующее. Почему, исследуя благородные цели процесса и гласные средства их достижения, автор не видит во многом таких же целей оперативно-розыскной деятельности, направленной, в конечном итоге, на эффективное разрешение тех же задач, что и гласное уголовное судопроизводство? В силу каких метаморфоз лицо, производящее дознание по уголовному делу, может (и должно) обладать совокупностью определенных морально-этических качеств, позволяющих ему вести уголовный процесс к достижению его цели, а при осуществлении оперативно-розыскных мероприятий тем же лицом оно данные качества должно непременно утратить и непременно стать глубоко безнравственным субъектом указанных действий?[49]

И вообще, указанный Федеральный закон называет оперативно-розыскную деятельность государственной деятельностью (ст. 1), а государственное – априори не может быть безнравственным.

Также нельзя признать справедливым утверждение, что существует неоспоримое правило, по которому если оперативно-розыскные материалы представляют из себя или основываются на сообщениях лиц, сотрудничающих с органами, осуществляющими оперативно-розыскную деятельность на конфиденциальной основе, они не могут расцениваться как источник доказательства, кем бы, как бы и при каких бы обстоятельствах не были зафиксированы данные, содержащиеся в этих сообщениях[50].

В этом отношении необходимо заметить, что в действующем законодательстве такого правила нет. Более того, ст. 11 Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности» не делает никаких исключений в использовании результатов оперативно-розыскной деятельности по источникам их получения, а в ст. 12 того же Закона даже содержится процедура придания гласности сведений о лицах, внедренных в организованные преступные группы, о штатных негласных сотрудниках органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность, а также лицах, оказывающих или оказывавших им содействие на конфиденциальной основе, которая состоит в том, что такой порядок действий «…допускается лишь с их согласия в письменной форме и в случаях, предусмотренных федеральными законами».

Вместе с тем монография Т. Н. Москальковой содержит ряд ценных положений, заслуживающих теоретического развития и практической реализации, особенно в отношении возможности использования в уголовно-процессуальном доказывании предметов и документов, полученных в результате проведения негласных оперативно-розыскных мероприятий, и необходимости дополнения ст. 69 и 70 УПК РСФСР[51], которые, к сожалению, так и не были услышаны законодателем.

В УПК РСФСР совсем не упоминалось об использовании результатов оперативно-розыскной деятельности в уголовно-процессуальном доказывании, поэтому радовало появление в проектах УПК Российской Федерации норм о том, что протоколы оперативно-розыскных действий являются доказательствами по уголовному делу наряду с протоколами следственных и судебных действий (ст. 76), и что материалы, полученные в ходе оперативно-розыскной деятельности, могут быть признаны в качестве доказательств по уголовному делу, если они получены в соответствии с Федеральным законом «Об оперативно-розыскной деятельности», представлены и проверены по правилам, установленным уголовно-процессуальным законом (ст. 78)[52].

Однако законодатели снова с недоверием и отчужденностью отнеслись к оперативно-розыскной деятельности, ее результатам и оперативным сотрудникам, о чем свидетельствует отрицательное содержание уголовно-процессуальной нормы. Согласно ст. 89 УПК Российской Федерации в процессе доказывания запрещается использование результатов оперативно-розыскной деятельности, если они не отвечают требованиям, предъявляемым к доказательствам.

Но несмотря на этот негативный тон проведение оперативно-розыскных мероприятий все же является частью доказывания. В связи с этим на оперативно-розыскной деятельности, в которой также существует немало проблем нравственно-правового характера, необходимо акцентировать внимание еще раз. В этом плане примечательна работа Ю. Н. Егорова «Морально-этические основы оперативно-розыскной деятельности органов внутренних дел»[53]. (Сразу следует отметить, что автор необоснованно сужает рамки работы исследованием оперативно-розыскной деятельности, с позиций нравственности, только в органах внутренних дел. Оперативно-розыскная деятельность, согласно ст. 13 Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности» осуществляется и другими правоохранительными органами Российской Федерации: органами федеральной службы безопасности, федеральными органами налоговой полиции, органами пограничной службы и др. Поэтому говорить о работе Ю. Н. Егорова будем с учетом этих положений.)

Автор справедливо пишет, что специфика регламентирования оперативно-розыскной деятельности органов внутренних дел (ОРД ОВД) ставит во главу угла высокую профессиональную подготовку оперативных работников, которая, прежде всего, должна базироваться на прочных моральных принципах профессиональной этики. ОРД ОВД постоянно ставит перед оперативными работниками проблему морального выбора между добром и злом, так как построение и организация оперативной работы происходит на стыке внешних и внутренних противоречий, которые обусловлены тенденцией повышения общего правосознания оперативных работников. Кроме того, необходимо учитывать и значительное многообразие приемов оперативной работы, вытекающее из необходимости борьбы с изощренными, тщательно маскируемыми преступлениями – все это неизбежно наталкивает на этические оценки, суждения о моральной дозволенности или недопустимости тех или иных конкретных способов решения задач, возникающих в сфере ОРД ОВД, что предопределяет более широкий подход к ее морально-этическим основам.

Регламентирующие оперативно-розыскную деятельность органов внутренних дел ФЗ «Об ОРД», ведомственные нормативные акты не содержат исчерпывающих предписаний поведения оперативных работников и конфидентов в тех или иных ситуациях, поскольку в условиях противоборства оперативного работника и преступника охватить правовым регулированием все нюансы оперативной работы просто невозможно. Поэтому в последние годы внимание ученых и практиков все чаще привлекают проблемы профессиональной оперативно-розыскной этики. Этот интерес не случаен: строгое и неуклонное соблюдение законности в сфере ОРД ОВД, охрана прав и интересов граждан и общества, вопросы профилактики профессиональной деформации сознания оперативных работников в значительной степени зависят от теоретической разработки проблем морально-этических основ ОРД ОВД, профессиональной оперативно-розыскной этики[54].

Однако Ю. Н. Егоров очень упрощает поставленную проблему. Он пишет: «Статья 5 Закона “Об ОРД” содержит прямое запрещение разглашать сведения, которые затрагивают неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну, честь и доброе имя граждан, которые стали известными в процессе проведения оперативно-розыскных мероприятий, без согласия граждан, за исключением случаев, предусмотренных федеральным законом. Эти и другие нормы Федерального закона имеют отношение к нравственным аспектам ОРД и убедительно подтверждают нравственность и гуманность этой деятельности во всех ее проявлениях[55]. Было бы замечательно, если бы одно лишь законодательное закрепление нравственных норм делало гуманной и нравственной ту сферу общественных отношений, которую они регулируют.

И тем более нельзя согласиться с автором по поводу того, что «вряд ли правомерно считать, что нормы морали конкретизируются и (даже) развиваются в ведомственных нормативных актах. ОРД ОВД специфична, поэтому регламентирующие ее ведомственные нормативные акты хотя и изданы во исполнение ФЗ «Об ОРД», в ряде случаев внешне от него отличаются»[56]. К сожалению, Ю. Н. Егоров забыл об иерархии нормативных правовых актов, о происхождении права и соотношении права и нравственности.

И ни в коем случае нельзя забывать о том, что уголовно-процессуальная деятельность и оперативно-розыскная деятельность очень близки. Несмотря на их специфику, уголовно-процессуальная и оперативно-розыскная деятельность тесно связаны между собой прежде всего наличием общей цели – защиты человека и гражданина от преступных посягательств.

Учитывая все вышеизложенное, следует отметить следующее.

На основании принципов и требований нравственности в сфере уголовно-процессуальной деятельности должны вырабатываться и формироваться нравственно допустимые средства реализации назначения уголовного процесса, определяться рамки нравственно допустимого поведения в сфере правоотношений, возникающих в связи с собиранием, проверкой и оценкой доказательств по уголовному делу.

Уголовно-процессуальные нормы и нормы нравственности имеют общую нормативную природу, входят в единую систему социальных норм и являются их разновидностью. Характерными чертами обоих видов норм являются также их историческая, политическая, социальная, экономическая и культурная обусловленность.

Нормы уголовно-процессуального права и оперативно-розыскной деятельности, методика и тактика расследования и раскрытия преступлений и нормы нравственности формируются в рамках одного и того же общества, в силу чего, как правило, не вступают в антагонизм друг с другом. Они являются регулятором существующих общественных отношений в сфере доказывания по уголовному делу, определяют пределы дозволенного и обязательного в процессе собирания, проверки и оценки доказательств.

И, наконец, уголовно-процессуальные нормы и нравственные регуляторы в данной сфере общественных отношений преследуют одни и те же цели и задачи. Они призваны создать условия, организующие основы для расследования уголовного дела на началах справедливости, гуманизма, уважения прав и свобод человека и гражданина, и в силу этого выступают фундаментальными историческими ценностями, направленными на защиту личности и общества от преступных посягательств.

В то же время нельзя забывать, что право все же формально. Не каждая процессуальная норма с очевидностью может быть оценена с нравственных позиций (например, нормы, разъясняющие терминологию, определяющие подследственность, решающие некоторые чисто технические вопросы). Здесь связь правовой нормы с нравственными представлениями является более или менее отдаленной, но она все-таки есть, ибо все эти нормы создают дополнительные условия реализации прав участников процесса.

§ 2. Понятие нравственно-правовых критериев уголовно-процессуальной деятельности и их классификация

Совершенствование правовых основ и системы нормативного регулирования уголовно-процессуальной деятельности на современном этапе сопровождается актуализацией нравственных критериев уголовного судопроизводства, что в полной мере отвечает задачам становления правового государства. И это закономерно, поскольку право не может развиваться вне нравственных категорий гуманизма и социальной справедливости, добра, свободы и ответственности, совести, чести и человеческого достоинства. Право закрепляет не только юридические, но и нравственные ценности и тем самым способствует их утверждению в реальных общественных отношениях. Именно поэтому право и мораль – важнейшие элементы общественной жизни, всегда выступающие в тесном взаимодействии, характер которого определяется единством складывающихся общественных отношений[57].

Общность уголовно-процессуальных и нравственных норм приводит к тому, что часть требований нравственности, регулирующих сферу расследования преступлений, получает нормативно-правовое закрепление. И в этой связи уместно говорить о нравственно-правовых критериях уголовно-процессуальной деятельности.

Нравственно-правовые критерии применительно к уголовно-процессуальной деятельности – это нравственные нормы, правила поведения, на основании которых дается оценка деятельности участников уголовного процесса с точки зрения ее справедливости и гуманизма, добра, свободы и ответственности, совести, чести и человеческого достоинства. Это те критерии, которыми регулируется их деятельность, на которые должны опираться органы и должностные лица при осуществлении производства по уголовному делу, а также лица, вовлекаемые в сферу уголовного судопроизводства.

Ранее в литературе уже делалась попытка описать взаимодействие уголовно-процессуальных и нравственных норм. Например, Н. А. Комарова и Н. А. Сидорова пишут: «Проникновение нравственных принципов и норм в содержание права носит различный характер. И если самым распространенным вариантом является корреспондирование правовых установлений нравственным ценностям, то вторым вариантом взаимодействия правовых и моральных норм является включение в диспозицию уголовно-процессуальных норм нравственных категорий (честь, достоинство, справедливость и др.), сформулированных в форме запретов, предписаний или рекомендаций моделей поведения. Нравственные запреты содержатся в большинстве норм, регулирующих порядок проведения следственных действий, исследования доказательств. Третьим вариантом взаимодействия правовых и моральных норм является трансформация нравственных обязанностей в правовые. Нравственные ценности охраняются законом, моральные требования приобретают силу правового авторитета. Наконец, самый желательный для законодателя вариант имеет место в тех случаях, когда право одновременно отвечает моральным и научным требованиям. Речь идет о нравственных критериях использования достижений науки и техники в сфере уголовного судопроизводства»[58]. Этические требования, которые действуют в сфере уголовно-процессуального доказывания, также могут быть подразделены на: а) не закрепленные в официальных документах; б) получившие признание в документах, не имеющих нормативного характера; в) закрепленные в национальном законодательстве; г) воспринятые международным правом[59].

Основываясь на уже имеющихся классификациях, развивая и дополняя их, автор в зависимости от объекта оценки выделяет два типа нравственно-правовых критериев применительно к уголовно-процессуальной деятельности следователей:

1. Нравственные нормы, опираясь на которые дается оценка уголовно-процессуальной деятельности.

2. Нравственные нормы, опираясь на которые дается оценка личности следователя.

В отношении данных типов, исходя из нормативного закрепления нравственных норм, можно выделить два подтипа:

а) нравственные нормы, реализованные в праве.

В сфере уголовно-процессуальной деятельности следователей их следует классифицировать по видам нормативных документов, в которых они закреплены, и разделить на следующие формы:

1) нравственные нормы, закрепленные в международных документах;

2) нравственные нормы, получившие закрепление в национальном законодательстве Российской Федерации, регулирующем правоохранительную деятельность;

3) нравственные нормы, нашедшие отражение в российских нормативных правовых актах, регулирующих уголовно-процессуальную деятельность следователей.

б) нравственные нормы, не реализованные в праве.

Остановился более подробно на каждой группе нравственно-правовых критериев уголовно-процессуальной деятельности.

Первый подтип нравственно-правовых критериев уголовно-процессуальной деятельности – нравственные нормы, реализованные в праве и его форма – нравственные нормы, закрепленные в международных документах.

Разновидностью данной формы являются нравственные нормы, получившие признание и закрепление на международном уровне.

Среди действующих международно-правовых актов в сфере прав и свобод человека, имеющих непосредственное отношение к уголовному судопроизводству, участником которых является Россия, необходимо назвать Международный пакт о гражданских и политических правах, принятый Генеральной Ассамблеей ООН 16 декабря 1966 г.[60] на основе Всеобщей декларации прав человека от 1948 г.[61]; Декларацию о защите всех лиц от пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения или наказания, принятую Генеральной Ассамблеей ООН 9 декабря 1975 г.; Конвенцию против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания, принятую Генеральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1984 г.[62]; Минимальные стандартные правила обращения с заключенными, принятые Конгрессом ООН по предупреждению преступности и обращению с правонарушителями в 1955 г. и одобренные резолюцией Экономического и Социального совета 18 мая 1957 г.; Кодекс поведения должностных лиц по поддержанию правопорядка, принятый Генеральной Ассамблеей ООН 17 декабря 1979 г.[63]; Декларацию основных принципов правосудия для жертв преступления или злоупотребления властью, принятую Генеральной Ассамблеей ООН 29 ноября 1985 г.[64]; Минимальные стандартные правила ООН, касающиеся отправления правосудия в отношении несовершеннолетних («Пекинские правила»), утвержденные Генеральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1985 г. С учетом же вступления в Совет Европы и присоединения к его Уставу Россия также стала участником Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 г.[65]

Данные, а также иные документы содержат нормы, закрепляющие примат справедливости, беспристрастности, совести и долга. Например, ст. 7 Всеобщей декларации прав человека устанавливает, что все люди равны перед законом и имеют право, без всякого различия, на равную защиту законом. Указанные и другие нормы содержатся в Конвенции против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания. В ней предписывается, что каждое государство-участник обеспечивает, чтобы его компетентные органы проводили быстрое и беспристрастное расследование, когда имеются достаточные основания полагать, что пытка была применена на любой территории, находящейся под его юрисдикцией (ст. 12); предпринимаются меры для обеспечения защиты истца и свидетелей от любых форм плохого обращения и запугивания, в связи с его жалобой или любыми свидетельскими показаниями (ст. 13). Основные принципы, касающиеся роли юристов (1990 г.) предусматривают положение о том, что юристы при всех обстоятельствах сохраняют честь и достоинство, присущие их профессии, как ответственные сотрудники в области отправления правосудия (ст. 12). Эти нормы присутствуют в ст. 5 Мер, гарантирующих защиту тех, кто приговорен к смертной казни 1984 г., ст. 6, 8, 12, 16 Декларации основных принципов правосудия для жертв преступлений и злоупотребления властью 1985 г. и в ряде других документов[66].

Согласно ч. 4 ст. 15 Конституции Российской Федерации общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры России являются составной частью ее правовой системы. В настоящее время нормы международно-правовых актов, предусматривающих основные права человека, в той или иной степени закреплены в Основном Законе страны и уголовно-процессуальном законодательстве. В частности, право на свободу и личную неприкосновенность, право не подвергаться пыткам, право на гуманное обращение и уважение достоинства, присущего человеческой личности, и т. п. (ст. 7, 9, 10 Международного пакта о гражданских и политических правах).

Однако не все нормы международного права о правах человека, затрагиваемых при производстве по уголовному делу, в настоящее время закреплены тем или иным способом в российском уголовно-процессуальном праве. Как поступать при коллизии между требованиями международного договора и закона государства? Подлежат ли непосредственному применению общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры?

И здесь во многом справедливым следует признать высказывание С. Л. Зивса о том, что проблема соотношения международного и внутригосударственного права «монополизирована наукой международного права»[67]. Вместе с тем в настоящее время вопросам применения международно-правовых положений в российской правовой системе уделяют определенное внимание и ученые процессуалисты.

Итак, необходимо отметить, что вышеуказанное конституционное положение открывает путь непосредственному применению положений международного права в сфере прав и свобод человека в различных областях внутригосударственной деятельности, в том числе при производстве по уголовным делам. Однако как сама возможность, так и условия такого применения являются предметом широкой дискуссии в юридической науке. Так, одни ученые являются категорическими противниками прямого действия международного права внутри страны[68], другие исходят из того, что регламентация внутренних отношений международно-правовыми нормами – достаточно частое явление, и не должно быть никаких принципиальных препятствий для прямого действия международных норм во внутригосударственной сфере[69]. При этом наиболее оптимальна позиция третьей группы ученых, полагающих, что включать международные нормы в число непосредственных регуляторов внутригосударственных отношений можно лишь в тех случаях, когда совпадает объект регулирования международного и национального права[70].

«Главный вопрос непосредственной применимости, – считает A. Коллер, – связан с тем, подходит ли норма договора для того, чтобы быть в распоряжении национального пользователя»[71]. И нормы международно-правовых актов, закрепляющие и обеспечивающие права и свободы человека, подходят для этого как нельзя лучше.

«Однако более предпочтительным, – правильно утверждает B. С. Шадрин, – представляется все же традиционный путь, когда норма международного права проходит стадию трансформации в национальное право, а затем обеспечивается национальными юридическими средствами, поскольку непосредственное применение судами и другими органами, ведущими процесс, норм международных договоров, представляет известную сложность»[72]. Кроме того, в России еще не сложились традиции непосредственного применения международных норм и, соответственно, степень осведомленности о них даже профессиональных юристов довольно ограничена[73].

В юридической науке высказываются различные мнения по вопросу о видах и способах трансформации. Так, Е. Т. Усенко исходит из существования двух видов трансформации: генеральной и специальной. Генеральная трансформация заключается в установлении государством в своем внутреннем праве общей нормы, придающей международно-правовым нормам силу внутригосударственного действия. Специальная трансформация заключается в придании государством конкретным нормам международного права силы внутригосударственного действия путем воспроизведения в законе текстуально, либо в виде положений, адаптированных к национальному праву, или путем законодательного выражения согласия на их применение, или иным способом[74].

Похожую позицию занимает С. В. Черниченко, различающий трансформацию автоматическую и не автоматическую, т. е. требующую принятия специального решения. Если законодательство государства предусматривает, что все международные договоры, в которых оно участвует, являются частью его внутреннего права, то нормы любого международного договора, как только он вступает для данного государства в силу, автоматически трансформируются. Если же законодательство требует для придания договору силы закона, это будет уже не автоматическая трансформация[75].

И. И. Лукашук различает прямую и опосредованную трансформацию. «В первом случае правила договора воспроизводятся во внутреннем праве в силу самого акта о ратификации. Нередко эту процедуру называют инкорпорацией, т. е. включением. Договор в целом как бы включается во внутреннее право. Во втором случае на основе договора издается внутренний нормативный акт, с большей или меньшей полнотой воспроизводящий содержание договора»[76].

Ю. А. Тихомиров выделяет три способа трансформации. Во-первых, прямую трансформацию, когда в соответствии с конституцией или законами государства нормы международного права автоматически приобретают силу действующих на территории этого государства. Во-вторых, инкорпорацию, когда нормы международного права, в том числе договорные, непосредственно включаются во внутреннее право. В-третьих, опосредованную трансформацию, когда международно-правовые нормы приобретают силу норм внутреннего права лишь в результате издания законодательным органом специального акта[77].

По мнению Л. Х. Мингазова, внедрение норм международного права во внутригосударственное право означает так называемую имплементацию. Среди способов ее осуществления применительно к уголовно-процессуальному праву ученый выделяет в основном рецепцию, т. е. восприятие внутригосударственным правом нормы международного права без изменения ее содержания, и трансформацию, т. е. совокупность форм и методов преобразования норм международного права в нормы государственного права[78].

Не вдаваясь в дискуссию о способах трансформации и особенностях их содержания, необходимо высказать несогласие с авторами – сторонниками возможности буквально-текстуального автоматического или же в силу ратификации, либо иного способа присоединения, включения положений международно-правовых актов в правовую систему России. И хотя последний путь трансформации неизбежен, наиболее целесообразным является адаптированное преломление в конституционном и отраслевом законодательстве положений международно-правовых актов. Безусловно, только относительно тех международно-правовых правил, которые закрепляют и регламентируют права и свободы человека. Иной подход к трансформации указанных положений может повлечь коллизии международно-правовых и национально-законодательных норм, механизм разрешения которых в настоящее время отсутствует.

Справедливость указанных суждений подтверждает проведенный П. Н. Бирюковым опрос практических работников органов уголовной юстиции, выявивший весьма настороженное их отношение к международному праву. Так, на вопрос: «Если в процессе производимого Вами расследования возникла коллизия между УПК и вступившим в силу международным договором Российской Федерации, что Вы будете применять?», «УПК» – ответили 65 % опрошенных ученым следователей органов внутренних дел, 48 % органов налоговой полиции, 44 % сотрудников прокуратуры, а 16 % опрошенных вообще затруднились с ответом. Такое отношение к международному праву, по мнению П. Н. Бирюкова, имеет в своей основе множество причин, одной из которых является, безусловно, несовершенство уголовно-процессуального закона[79].

Однако прежде чем говорить о восприятии международных стандартов в области прав и свобод человека российской правовой системой и о порядке применения коллизионных норм международного и внутригосударственного права при производстве по уголовным делам, необходимо определиться, где, кем и каким образом эти стандарты сформулированы, т. е. с формой существования, источниками закрепления последних. На первый взгляд, это не вызывает затруднений, поскольку указанное выше положение ч. 4 ст. 15 Конституции Российской Федерации относит к означенным источникам общепризнанные принципы международного права, нормы международного права и международные договоры. Вместе с тем критерии отнесения тех или иных положений к принципам, так же, как и критерии их общепризнанности Конституция Российской Федерации не раскрывает. Не определяет Конституция Российской Федерации и различий между принципом международного права и его нормой. Данная ситуация создает существенные препятствия как на пути приведения национального законодательства в соответствие с международными стандартами, так и при непосредственном использовании указанных стандартов правоприменителем. Таким образом, чисто декларативный характер признания Конституцией Российской Федерации принципов и норм международного права, обладающих признаком общепризнанности, самостоятельными элементами национальной правовой системы вызывает, с одной стороны, разнообразие толкования их сущности, а с другой, – необходимость их конкретизации.

Необходимо отметить, что подавляющим большинством российских ученых-юристов безоговорочно признается такое свойство принципа, как нормативность, т. е. закрепленность в правовой норме. Действительно, только отражение принципа в юридическом акте как источнике права способно обеспечить его общеобязательность и единообразие реализации правоприменителем.

И здесь прав В. Н. Карташов, который утверждает, что юридические идеи и идеалы только тогда становятся принципами права, когда они непосредственно (легально) выражены в нормативных правовых актах или иных формах права[80]. Аналогичного мнения придерживается и В. И. Зажицкий, который пишет: «…Основополагающие идеи, выраженные в законах, становятся правовыми нормами, приобретают государственно-властный характер. Никакие научные идеи, не получившие закрепления в законе, не могут считаться правовыми принципами. Они не могут регулировать правовые действия и правовые отношения»[81].

Сторонник данной позиции П. Н. Бирюков пишет: «…Основные принципы международного права представляют собой основополагающие общепризнанные нормы, обладающие высшей юридической силой… Поскольку основные принципы международного права представляют собой нормы, они существуют в форме определенных источников международного права»[82].

По мнению С. С. Алексеева, нормы международного права в области прав человека обнаруживают свойства норм-принципов, правовые принципы «как бы направляют функционирование права, помогают установить пробелы в праве, необходимость отмены устаревших и принятия новых юридических норм»[83].

В. М. Волженкина также справедливо указывает на то, что «в Конституции Российской Федерации, а вслед за ней во многих законодательных актах употребляется термин “общепризнанные принципы” и “общепризнанные нормы” международного права. Однако существенные отличия между этими понятиями вряд ли можно отыскать»[84].

Необходимо указать, что сторонниками нормативности правового принципа являются не только теоретики права и юристы-международники, но и видные ученые процессуалисты[85].

Помимо этого, Пленум Верховного Суда РФ в п. 5 своего постановления от 31 октября 1995 г. № 8 «О некоторых вопросах применения Конституции Российской Федерации при осуществлении правосудия» хотя и не раскрывает понятия «общепризнанные принципы и нормы международного права», но достаточно категорично указывает на нормативную форму указанных принципов и норм, включенных в правовую систему Российской Федерации: «Судам при осуществлении правосудия надлежит исходить из того, что общепризнанные принципы и нормы международного права, закрепленные в международных пактах, конвенциях и иных документах (в частности, во Всеобщей декларации прав человека, Международном пакте о гражданских и политических правах, Международном пакте об экономических, социальных и культурных правах) …являются в соответствии с ч. 4 ст. 15 Конституции Российской Федерации составной частью ее правовой системы»[86].

Таким образом, исходя из нормативного характера принципа, можно заключить, что принцип и норма международного права суть понятия тождественные.

Вместе с тем ученые обращают внимание на один признак, отличающий норму международного права от принципа. Однако, что немаловажно, в качестве такой отличительной черты отнюдь не называется источник закрепления норм и принципов международного права. В качестве указанного признака, отграничивающего первые от вторых, в литературе выделяется степень их обобщенности.

Так, по мнению А. Н. Талалаева, разница между принципами и нормами заключается лишь в степени их обобщенности и юридической силы. Принципы международного права – это наиболее общие нормы, которые обладают высшей степенью нормативной обобщенности[87]. Будучи сторонницей данной точки зрения, В. М. Волженкина пишет: «Общепризнанные принципы международного права не случайно поставлены Конституцией Российской Федерации в равное положение с общепризнанными нормами международного права, что определяет их равнозначный правовой статус. Этот вывод вытекает также и из концепции формирования норм права. Только наделение юридической силой выводит соответствующее положение в правовую норму, обязательную для исполнения. Идея (принцип) становится нормой права таким же путем. Разделяет их лишь степень обобщенности. Для принципа-нормы обобщенность носит более выраженный характер. Общепризнанным принципам международного права предназначена роль общего механизма реализации международных договоров всех видов. Но и принципы и нормы имеют правовую форму. Такой формой является международный договор»[88]. В «Курсе международного права» принципы международного права также определяются как «нормы, которые носят общий характер», «общие юридические правила». Основные же (общепризнанные) принципы определяются как «исторически обусловленные, основополагающие общепринятые нормы, выражающие главное содержание международного права, его характерные черты и обладающие высшей императивной юридической силой»[89].

Завершая рассмотрение вопроса о соотношении понятий «принцип» и «норма» международного права, необходимо согласится с выводом, сформулированным В. М. Волженкиной: «Поскольку принципы и нормы международного права содержатся в международных договорах Российской Федерации и наряду с договорами отнесены к правовой системе Российской Федерации, то нет необходимости раздельного их упоминания в Конституции Российской Федерации для отнесения к системе права. Поэтому в Конституции вполне можно было бы ограничиться указанием, что в правовую систему страны входят международные договоры Российской Федерации»[90].

Прилагательное «общепризнанные», использованное применительно в принципам и нормам международного права в контексте ч. 4 ст. 15 Конституции Российской Федерации, упоминается в ее нормах еще несколько раз. Так, в преамбуле Конституции Российской Федерации говорится об общепризнанных принципах равноправия и самоопределения народов. В других статьях Конституции Российской Федерации предписывается руководствоваться общепризнанными принципами и нормами международного права: при обеспечении прав и свобод человека и гражданина (ч. 1 ст. 17), при предоставлении политического убежища (ч. 1 ст. 63) и при обеспечении прав коренных малочисленных народов (ст. 69). Однако каких-либо разъяснений о том, какие принципы и нормы необходимо относить к общепризнанным, а какие нет, Конституция Российской Федерации не содержит, что ставит правоприменителя в довольно затруднительное положение и вызывает острейшую научную полемику по данному вопросу.

Очевидно, что понятие «общепризнанные принципы и нормы» имеет исключительно международно-правовую природу, поскольку только в этой системе может идти речь о признании или непризнании тех или иных идей и нормативов различными государствами.

С точки зрения формальной логики ответ на вопрос, какие принципы и нормы необходимо причислить к общепризнанным, не вызывает затруднений. При таком подходе вполне естественным и единственно возможным был бы вывод о том, что общепризнанной норма или принцип могут стать только после их признания всеми без исключения государствами. Любой иной вариант признания не позволял бы считать их таковыми. «Представляется, что общепризнанность принципа международного права, – указывает B. М. Волженкина, – должна означать его фундаментальность, согласие всех стран на исполнение»[91]. Однако мировой практике не известен ни один случай получения согласия на обязательность исполнения какого-либо международно-правового акта всеми государствами мира. В связи с этим доктрина международного права указанную позицию не разделяет, и в ней не существует единого мнения относительно того, в каких случаях и при каких условиях тот или иной принцип или норма становятся общепризнанными.

Так, И. И. Лукашук считает, что поскольку договоров с участием всех или почти всех стран государств не существует, общепризнанные принципы и нормы международного права существуют в форме обычая. При этом обычная норма может стать нормой общего международного права в результате признания ее не всеми, а достаточно представительным большинством государств[92].

В. М. Волженкина указывает, что фактически имеются международно-правовые акты, юридическая сила и обязательность которых признаны большинством государств, что придает им общепризнанный характер[93].

A. Н. Талалаев полагает, что общепризнанные нормы – это такие нормы, которые официально признаны всеми или почти всеми государствами независимо от их социального строя в качестве общеобязательных. Он определяет общепризнанные принципы международного права как наиболее важные общие, общепризнанные, императивные нормы международного права[94].

B. Н. Карташов исходит из того, что общепризнанными принципы права могут стать только в результате признания их в качестве таковых подавляющим большинством государств. Соответственно, только в этом случае их можно отнести к всеобщим, универсальным, исходным нормативно-руководящим началам, имеющим глобальное воздействие на все сферы общественной жизни многих стран мира.

В специальном исследовании, посвященном общепризнанным нормам, выделяют два их отличительных признака: признание государствами различных социально-экономических систем, признание всеми или подавляющим большинством государств[95].

Таким образом, указанные формулировки, характеризующие способы придания общепризнанности принципам и нормам международного права путем их признания «всеми или почти всеми государствами», «большинством государств», «достаточно представительным большинством государств», «подавляющим большинством государств», «всеми или подавляющим большинством государств» свидетельствуют не о чем ином, как об условности и абстрактности юридического термина «общепризнанность». Хотя совершенно неясно, какое количество государств и какие именно отвечают указанным критериям. Кроме того, общепризнанность предполагает и общеобязательность. Следовательно, исходя из вышеозначенных мнений, международно-правовая норма должна становиться обязательной и для тех государств, которые не признали ее для себя таковой. Вместе с тем очевидно, что это противоречит сущности международного права, поскольку ведет к необходимости признания существования надгосударственного субъекта нормотворчества.

«Нет никаких оснований говорить о том, – справедливо утверждает В. А. Толстик, – что общепризнанные принципы и нормы международного права, содержащиеся в иных международно-правовых документах, могут становиться обязательными для государств без их на то согласия»[96]. Указанное мнение подтверждает общее правило, сформулированное в ст. 34 Венской конвенции о праве международных договоров, касающееся третьих государств: «Договор не создает обязательств или прав для третьего государства без его на то согласия».

По мнению видного ученого-процессуалиста В. Т. Томина, справедливо обратившего внимание на то, что законодателю 80-х – начала 90-х годов вообще свойственно пристрастие к декларациям и декларативным формулировкам, использование в законодательстве понятия «общепризнанные нормы» неоперационально и имеет во многом субъективный характер. Далее автор очень образно пишет: «То, что общепризнанно по мнению президента США… абсурдно с позиций президента Ирака… То, что общепризнанно по мнению профессора В. М. Савицкого, неверно с позиций другого профессора – А. Д. Бойкова»[97].

Весьма распространенным в юридической науке является мнение о том, что критерием общепризнанности принципа международного права выступает форма его существования – правовой обычай. Так, И. И. Лукашук считает, что «общепризнанные принципы права не представляют собой какого-то особого источника международного права. Они включаются в международное право и обладают статусом обычных норм в результате признания их как таковых»[98]. Дж. Гинзбургс прямо говорит: «Общепризнанные, т. е. обычные нормы международного права»[99]. А. Н. Талалаев полагает, что общепризнанные нормы права в равной степени имеют своим источником договоры и обычаи»[100]. Сторонником данной позиции является и член Конституционного Суда РФ О. И. Тиунов[101].

Вместе с тем И. И. Лукашук отмечает: «Трудность с применением общепризнанных принципов и норм состоит в том, что их основной формой существования служит обычай. Однако не стоит преувеличивать эту трудность. Как показывает судебная практика других стран, она вполне преодолима»[102]. Безболезненное преодоление «этой трудности» И. И. Лукашук связывает с тем, что общепризнанные принципы и нормы закреплены во многих международных актах, в международных конвенциях, в резолюциях международных организаций и международных конференций. К ним, по мысли ученого, можно отнести Декларацию о принципах международного права, касающихся дружественных отношений и сотрудничества между государствами в соответствии с Уставом ООН, принятую Генеральной Ассамблеей ООН в 1970 г., а также Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (1975 г.)[103]. Отмечая, что единства мнений о сути общепризнанных принципов и норм международного права и конкретного их перечня не имеется, И. И. Лукашук рекомендует правоприменительным органам «прибегать к услугам экспертов», следовать указанию специальных постановлений Пленума Верховного Суда Российской Федерации по вопросам применения этих принципов и норм и в «особых случаях» обращаться в Конституционный Суд. Одновременно ученый предлагает Министерству юстиции Российской Федерации и Министерству внутренних дел Российской Федерации издать сборник актов, содержащих общепризнанные принципы и нормы[104].

А. Н. Талалаев также предлагает применять в Российской Федерации общепризнанные принципы и нормы международного права по опыту ФРГ путем обращения в Конституционный Суд. По его мнению, каждый раз в соответствии со ст. 106 Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации» Конституционный Суд должен давать толкование общепризнанной норме и принципу и определять, создают ли они непосредственные права и обязанности конкретных лиц. Принятые в таких случаях решения предлагается признавать официальными, имеющими обязательную силу для применения на территории всей страны[105].

Вместе с тем И. И. Лукашук, позицию которого по данному вопросу характеризует непоследовательность и противоречивость, указывает: «Не всегда, правда, оценка универсальных конвенций как доказательств существования общепризнанности норм оказывается простым делом. Порой ошибается и Конституционный Суд, в состав которого входят два профессора международного права. Так, Суд не раз ссылался на Международный пакт о социальных и экономических правах как на доказательство соответствующих общепризнанных норм. Между тем, в отличие от Международного пакта о гражданских и политических правах, в нем не участвует большое число государств, многие из которых прямо заявили, что содержащиеся в Пакте нормы не являются общепризнанными»[106].

Здесь необходимо отметить, что выводы и решения, сформулированные в постановлениях Конституционного Суда, приобретают значение правовых прецедентов. Хотя прецедент отвергается как источник права официальной российской правовой доктриной, значение решений Конституционного Суда трудно или даже невозможно расценить иначе, поскольку они являются обязательными не только для правоприменителей, но и для органов законодательной власти. Вместе с тем в настоящее время деятельность Конституционного Суда Российской Федерации вследствие произвольного расширения собственной юрисдикции подвергается справедливой и обоснованной критике. Конституционный Суд Российской Федерации, не являясь законодательным органом, фактически отменяет нормы уголовно-процессуального законодательства, прекращая их действие и применение, подменяя Государственную Думу. Особенно осложняет данную ситуацию невозможность обжалования и опротестования принятых Конституционным Судом Российской Федерации решений. Судебным решениям, таким образом, неправомерно придана юридическая сила, равная положениям Конституции Российской Федерации, что создает конкуренцию базовым конституционным нормам (ст. 4 и ч. 1 ст. 15 Конституции РФ)[107].

Нельзя согласиться с мнением авторов – приверженцев общепризнанности, а соответственно и общеобязательности для исполнения в национальных правовых системах принципов международного права, формой существования которых является обычай. Вместе с тем следует разделить позицию тех ученых, которые так или иначе выступают за нормативную обусловленность признания внутригосударственным правом обязательности исполнения принципов международного права.

Так, от вышеозначенных позиций определенная оригинальность отличает точку зрения В. А. Толстика, по-своему отмечающего дуалистический характер формы существования общепризнанных принципов. Последние, по мнению ученого, существуют как в форме принципов-норм, так и в форме принципов-идей. При этом принципы-нормы являются составной частью системы права (нормативный компонент), а принципы-идеи, не имея непосредственного отношения к нормативной системе, являются составной частью идеологического компонента правовой системы. Формой их существования является правосознание. Российский законодатель обязан использовать принципы-идеи в качестве идеологического источника права на этапе нормотворчества[108]. Вместе с тем автор справедливо утверждает: «В тех случаях, когда общепризнанные принципы и нормы международного права содержатся в международных обычаях, в законодательстве Российской Федерации должна содержаться прямая отсылка, которая в данном случае и будет являться способом выражения согласия на обязательность для Российской Федерации соответствующих принципов и норм[109].

В свою очередь С. Ю. Марочкин признает только договорную форму для существования общепризнанных принципов и норм международного права[110].

Однако более правильной представляется точка зрения В. М. Баранова о том, что до тех пор, пока в Конституции России или в специальном федеральном законе не будет закреплен исчерпывающий перечень «общепризнанных принципов международного права» и не появится дефинитивная юридическая норма о содержании каждого из них, трудно рассчитывать на практическую реализацию ст. 15 Конституции Российской Федерации. Для практикующих российских юристов не менее важно иметь четкое нормативное представление об иерархии международно-правовых регуляторов, о способах преодоления юридических коллизий между общепризнанными принципами международного права, международными договорами России, нормами и обычаями международного права в процессе применения «национальных» правовых норм[111].

Разделяя данное мнение, В. М. Волженкина пишет: «Отсутствие формализованного определения понятия общепризнанных принципов и норм международного права и их перечня в Конституции и иных законодательных документах Российской Федерации создало ситуацию, при которой следственные и судебные органы при расследовании и рассмотрении уголовных дел, вопреки требованиям УПК о едином судопроизводстве по делу, должны искать критерии определения “общепризнанности” какого-то правила, не предусмотренного УПК, при этом применять не конкретную процессуальную норму, являющуюся общеобязательной, а произвольно установленную для данного дела относительно какой-то ситуации, что неминуемо превратит кодифицированную процессуальную форму в прецедентное право. И если уж профессора международного права ошибаются (или хотя бы спорят) в вопросе о признании того или иного положения общепризнанным принципом или нормой, то в каком тяжком положении окажутся рядовые правоприменители – следователи, прокуроры, суд?».[112]

Того же мнения придерживается и З. Д. Еникеев. Он критикует неопределенность в понятии общепризнанности принципов и норм международного права, названных Конституцией частью правовой системы России, и относит таковую к факторам, затрудняющим их применение в уголовном судопроизводстве[113].

Отчасти подтверждает принятую позицию вышеуказанное постановление Пленума Верховного Суда, где достаточно категорично указывается на нормативную форму существования той части общепризнанных принципов и норм международного права, которая включена в российскую правовую систему: «Судам при осуществлении правосудия надлежит исходить из того, что общепризнанные принципы и нормы международного права, закрепленные в международных пактах, конвенциях и иных документах, являются в соответствии с ч. 4 ст. 15 Конституции Российской Федерации составной частью ее правовой системы». Однако В. А. Толстик справедливо обращает внимание на некорректность того, что Пленум Верховного Суда Российской Федерации дает толкование Конституции Российской Федерации, отмечая, что последнее является исключительной прерогативой Конституционного Суда Российской Федерации[114].

Тем не менее, считаем введение прецедентов в уголовное судопроизводство несовместимым с установленной процедурой производства по делу, которая обеспечивает законность и правопорядок в соответствии с требованиями российского уголовного процесса. Согласно ч. 1 ст. 75 УПК Российской Федерации любое нарушение требований закона, т. е. формально установленного порядка производства процессуальных действий, при собирании доказательств влечет юридическую ничтожность последних, недопустимость использования полученных данных в качестве доказательств по уголовному делу. Конституция Российской Федерации не признает такого способа законотворчества и относит принятие уголовно-процессуального законодательства к ведению Российской Федерации и ее законодательного органа – Государственной Думы. Ни суд, пусть даже Конституционный или Верховный, ни прокурор, ни следователь, ни эксперты такими полномочиями не наделены. Они не вправе определять, является ли то или иное положение международного права общепризнанным и, соответственно, входит ли оно в правовую систему России. Предложения о введении в практику Российской Федерации прецедентного права в качестве концептуальной теории, заимствованной из иностранного права с принципиально не совпадающими законодательными и правоприменительными доктринами, губительно для правовой системы России.

В подтверждение этого необходимо отметить чрезвычайную важность положения, закрепленного в ч. 3 ст. 15 Конституции Российской Федерации: «Законы подлежат официальному опубликованию. Неопубликованные законы не применяются. Любые нормативные правовые акты, затрагивающие права, свободы и обязанности человека и гражданина, не могут применяться, если они не опубликованы официально для всеобщего сведения». То есть применению вообще, и в сфере прав, свобод, обязанностей человека и гражданина в частности, подлежит исключительно писаный закон.

Таким образом, «общепризнанные принципы и нормы международного права» ни коим образом не могут служить регулятором внутригосударственных правоотношений, в том числе уголовно-процессуальных, в силу своей неопределенности. Отсутствие установления самого понятия общепризнанности и относимых к нему принципов и норм международного права на законодательном уровне препятствует их применению.

В связи с этим мы присоединяемся к высказыванию В. М. Волженкиной: «Опосредование действия и применения общепризнанных принципов и норм международного права происходит через признание их внутригосударственным законодательством. Это правило установлено международным правом и не противоречит законодательству Российской Федерации. Отсутствие общего понятия общепризнанных принципов и норм международного права лишь усиливает необходимость их конкретизации как на конституционным уровне, так и на уровне отраслевого законодательства. При этом особую важность приобретает признание данных принципов и норм самим государством. Для этого необходимо их четко сформулировать в Конституции, отраслевом законодательстве, включая уголовно-процессуальное. Ситуационные решения Конституционного Суда по вопросу общепризнанности тех или иных положений международного права проблему не снимут, а в строго регламентированном уголовном процессе это приведет к негативным последствиям, разрушению самого уголовного судопроизводства»[115].

Международно-правовые акты в сфере обеспечения прав и свобод личности относятся к категории самоисполнимых для Российской Федерации, поскольку их нормы применимы к отношениям в сфере национального права[116], пригодны для прямого применения в ее системе[117]. Для реализации таких норм нет нужды сноситься с другими государствами и их органами. Более того – указанные нормы, собственно, и предназначены для их применения именно на внутригосударственном уровне, их реализация обеспечивается национальными правовыми, в том числе отраслевыми, и организационными средствами.

Кроме того, ч. 3 ст. 1 УПК Российской Федерации гласит: «Общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью законодательства Российской Федерации, регулирующего уголовное судопроизводство…». Однако использование таких формулировок, как «общепризнанные принципы и нормы» в законе, а тем более в Конституции недопустимо[118].

Таким образом, можно сделать вывод, что принципы международного права носят нормативный характер в силу своего закрепления в международных договорах, пактах, конвенциях, декларациях. То есть юридической формой существования международно-правового принципа служит международный договор. Принципы международного права обладают более высокой степенью общности, нежели просто нормы международного права. Принципы и нормы международного права становятся обязательными для применения в национальной правовой системе только после выражения на то государством соответствующего согласия. В связи с этим раздельное указание на принципы, нормы международного права и международные договоры как на отдельные элементы, структурно входящие в правовую систему России, в ч. 4 ст. 15 Конституции Российской Федерации и в ч. 3 ст. 1 УПК Российской Федерации безотносительно факта присоединения (неприсоединения) к ним России юридически неверно, а потому существенно затрудняет их практическую реализацию.

В связи с этим в ч. 3 ст. 1 УПК Российской Федерации необходимо указать, что «принципы и нормы международного права, закрепленные в международных договорах, участницей которых стала Россия, являются составной частью законодательства Российской Федерации, регулирующего уголовное судопроизводство»[119].

В настоящее время критерием любого закона должно быть признание соответствия его положениям международного права, которые, в свою очередь, все больше и больше отражают общечеловеческие ценности: гуманизм, справедливость, милосердие, уважение естественных прав человека, его гражданских и политических свобод.

Рассматривая нравственные нормы, получившие закрепление в национальном законодательстве Российской Федерации, регулирующем правоохранительную деятельность, к этой форме отнесем всевозможные моральные кодексы, присяги, клятвы и т. п.

Прежде чем перейти к более подробному изучению, стоит указать, что в научной литературе уже делалась попытка их описать[120]. Однако, например, Т. Н. Москалькова моральные кодексы, присяги, клятвы относит к группе нравственных норм, которые содержаться в документах ненормативного характера[121]. С этим трудно согласиться. Ведь данные кодексы и присяги в Российской Федерации закреплены в нормативно-правовых документах, например: текст Присяги сотрудника органов внутренних дел утвержден постановлением Верховного Совета Российской Федерации от 23 декабря 1992 г. № 42021[122]; этим же постановлением утверждено Положение «О службе в органах внутренних дел»; Кодекс чести рядового и начальствующего состава органов внутренних дел Российской Федерации утвержден Приказом МВД России от 19 ноября 1993 г. № 501[123].

Как известно, норма права – признаваемое и обеспечиваемое государством общеобязательное правило, из которого вытекают права и обязанности участников общественных отношений, чьи действия призвано регулировать данное правило в качестве образца, эталона, масштаба поведения[124]. Они по своей структуре включают в себя три элемента (части): диспозицию, гипотезу, санкцию[125]. Под все названные характеристики безусловно подпадают указанные моральные кодексы и присяги. В связи с этим нельзя, на наш взгляд, относить их к группе нравственных норм, которые содержатся в документах ненормативного характера.

Перейдем к непосредственному исследованию моральных кодексов, присяг и клятв, относящихся к деятельности правоохранительных органов. Так как они существуют и в других государствах, проведем их небольшой сравнительный анализ.

Методологической основой и документом, определяющим принципиальные положения, сущностную трактовку международных этических и правовых норм полицейской деонтологии в современных условиях, является принятый ООН «Кодекс поведения должностных лиц по поддержанию правопорядка» (1979 г.)[126], а также принятые ООН в развитие этого документа «Руководящие принципы для эффективного осуществления кодекса» (1989).

Деонтологические требования к поведению и деятельности работников полиции, изложенные в Кодексе, подчеркивают взаимосвязь нравственных и правовых норм в системе социальных установок такой профессиональной группы, как полиция. Здесь заложена главная мысль о специфике социальной роли, статуса, функции работника полиции, которые прямо или косвенно связаны с вторжением в сферу прав человека. Кодекс объединяет нормы, обязывающие работников правоохранительных органов, в первую очередь осуществляющих расследование по уголовному делу, уважать и защищать человеческое достоинство, поддерживать и защищать права человека (ст. 2), сохранять в тайне сведения конфиденциального характера, получаемые в процессе осуществления своей деятельности, если исполнение их обязанностей или требования правосудия не требуют иного (ст. 4), нетерпимо относиться к любому действию, представляющему собой пытку или другие жестокие, бесчеловечные или унижающие достоинство виды обращения (ст. 5) и др[127].

Данный Кодекс в последующие годы был положен в основу ряда деонтологических, профессионально-этических кодексов работников полиции США, ФРГ, Франции и других западноевропейских стран: Морально-этический кодекс полицейского США; Этика полицейского ФРГ; Кодекс деонтологии национальной полиции Франции; Положение об этических принципах полицейской службы Великобритании. Наряду с ними нельзя не вспомнить и об Основных принципах этики полицейской службы, утвержденных 9 мая 1979 г. резолюцией № 690 Парламентской Ассамблеи Совета Европы, которые были приняты в целях улучшения взаимоотношений между полицией и общественностью (ст. 16), избежания взяток и коррупции (ст. 2), предотвращения пыток и других форм антигуманного или унизительного обращения (ст. 3), а также указано, что борьба против преступности и терроризма не может вестись ценой утери великих гражданских свобод (ст. 8) и т. д.[128] Но с большим сожалением приходится констатировать, что сотрудники правоохранительных органов Российской Федерации плохо знают о полицейской деонтологии. Проведенным автором настоящей работы социологическим исследованием установлено, что только 56,2 % лиц, осуществляющих производство по уголовному делу в органах внутренних дел, знают о ней; 30,5 % – не знают совсем, а 13,3 % затруднились ответить[129]. Это является большим пробелом при подготовке указанных лиц к правоприменительной деятельности, который следует непременно восполнять.

В России нравственное поведение должностных лиц, осуществляющих правоохранительную деятельность, также всегда было в центре внимания[130]. Более того, оно рассматривалось и рассматривается в качестве обязательного условия принятия на службу, связанную с правоохранительной деятельностью.

В частности, сотрудник органа внутренних дел, в том числе и осуществляющий производство по уголовным делам, поступая на службу, приносит присягу. В числе добровольно взятых на себя обязательств он клянется уважать и соблюдать права и свободы человека и гражданина. В соответствии со ст. 34 Положения о службе в органах внутренних дел Российской Федерации, утвержденного постановлением Верховного Совета Российской Федерации от 23 декабря 1992 г.[131], в понятие служебной дисциплины входит соблюдение сотрудниками органов внутренних дел порядка и правил при выполнении возложенных на них обязанностей и осуществлении имеющихся у них правомочий, установленных не только законодательством, но и присягой. Более того, совершение проступков, несовместимых с требованиями, предъявляемыми к личным, нравственным качествам сотрудника органов внутренних дел, служит основанием для увольнения (п. «л» ч. 1 ст. 58). То есть профессиональная пригодность сотрудников органов внутренних дел, в том числе осуществляющих уголовно-процессуальную деятельность, напрямую связывается с его нравственными качествами. Подобные положения присутствуют и в нормативных правовых актах, регламентирующих деятельность иных правоохранительных органов.

Присягу, согласно Федерального закона «О прокуратуре Российской Федерации»[132], принимают и лица, впервые назначаемые на должность прокурора или следователя. Они торжественно клянутся активно защищать интересы личности, общества и государства; постоянно совершенствовать свое мастерство, дорожить своей профессиональной честью, быть образцом неподкупности и моральной чистоты и т. д. (ст. 40.4). Также нравственные качества учитываются и при приеме на работу прокуроров и следователей (прокурорами и следователями могут быть граждане… обладающие необходимыми профессиональными и нравственными качествами – ст. 40.1), и при их увольнении (прокурорский работник может быть уволен в случае… нарушения Присяги прокурора, а также совершения проступков, порочащих честь прокурорского работника – ст. 43).

Нравственные требования предъявляются и к работникам суда, и к адвокатам, и к сотрудникам иных правоохранительных органов.

В 1993 г. в России впервые был принят Кодекс чести рядового и начальствующего состава органов внутренних дел Российской Федерации[133] (утвержден приказом МВД России от 19 ноября 1993 г. № 501), который ориентирует работников органов внутренних дел, в том числе осуществляющих деятельность по расследованию преступлений, на соблюдение определенных правил поведения в профессиональной и внеслужебной деятельности. Право на доверие, поддержку граждан, сослуживцев и всего народа сотруднику органов внутренних дел дают его профессиональная честь, личное достоинство, порядочность, признанная окружающими его высокая репутация, заслуженное делами доброе имя. Долг чести сотрудника органов внутренних дел – быть примером в исполнении законов Российской Федерации, уважении и защите личности, человеческого достоинства гражданина (ст. 1), быть верным Присяге, гражданскому и служебному долгу (ст. 2), будучи государственным служащим, наделенным властью, он должен относиться к человеку как к высшей ценности, гуманно, великодушно и милосердно (ст. 3), быть требовательным к себе, принципиальным, правдивым, беспристрастным в решениях, не допуская, чтобы на них влияли какие-либо предубеждения (ст. 6) и т. д.

Подобный Кодекс чести судьи был принят постановлением Совета судей Российской Федерации в октябре 1993 г.[134] Согласно ч. 1 ст. 1 в своей деятельности судья обязан руководствоваться наряду с Конституцией и другими законодательными актами, действующими на территории Российской Федерации, общепринятыми нормами нравственности и правилами поведения, способствовать утверждению в обществе уверенности в справедливости, беспристрастности и независимости суда.

Судья в любой ситуации должен сохранять личное достоинство, заботиться о своей чести, избегать всего, что могло бы причинить ущерб репутации.

За совершение проступка, позорящего честь и достоинство судьи, умалившего авторитет судебной власти квалификационная коллегия судей может прекратить его полномочия в порядке, предусмотренном Законом РФ «О статусе судей в Российской Федерации».

В стадии разработки находится Кодекс адвокатской этики. Мировой практике уже давно известны этические кодексы адвокатов – кодексы, представляющие собой свод этических правил профессионального поведения адвокатов. В США еще в 1908 г. появились Правила профессиональной этики, содержащие 70 параграфов, где был дан достаточно полный перечень установлений по вопросам взаимоотношений с судом и коллегами, добросовестного отношения к обязанностям, честности и откровенности, умеренности в вопросах назначения гонорара[135].

В нашем государстве о Кодексе профессиональной адвокатской этики ранее говорили очень вскользь и осторожно. Так, А. Д. Бойков писал: «Одним из средств воспитательной работы могут рассматриваться присяги и этические кодексы…»[136]. Практические попытки их создания были не вполне удачные. Правила профессиональной этики и достоинства профессии адвоката, принятые в 1985 г. Минской городской коллегией адвокатов и такие же правила, принятые в 1974 г. в Литовской ССР, были лишь неким систематизированным обобщением дисциплинарной практики соответствующих коллегий[137]. Наиболее успешные попытки разработать этический кодекс адвоката были сделаны в последнее время в России (Проект кодекса Гильдии Российских адвокатов и кодекс, предложенный московским адвокатом М. А. Гофштейном)[138]. При разработке этического кодекса профессионального поведения адвоката правильным подходом является выработка общих, основополагающих этических правил, принципов профессионального поведения адвокатов. Задача профессиональной этики: не дать готовые рецепты на все случаи жизни, но научить культуре нравственного мышления, дать надежные ориентиры для решения конкретных ситуаций, влиять на формирование нравственных установок у специалиста в соответствии со специфическими требованиями профессии, объяснение и оценку выработанных адвокатской практикой стереотипов поведения в областях, не урегулированных правом[139]. В этой связи представляется важным определиться именно с основными понятиями Кодекса, выработать главенствующие принципы поведения, составляющие суть адвокатской этики. И как совершенно правильно отмечает М. Ю. Барщевский, таковыми следует признать ЧЕСТНОСТЬ, КОМПЕТЕНТНОСТЬ и ДОБРОСОВЕСТНОСТЬ[140].

Все вышеуказанное должно развиваться и совершенствоваться, ведь общество оценивает деятельность всех правоохранительных органов и органов предварительного расследования в частности прежде всего по законам нравственным. Оно имеет все основания ожидать, что сотрудники правоохранительных органов при любых обстоятельствах будут выполнять свой служебный долг честно и добросовестно, т. е. не только оперативно, эффективно, но и высоконравственно, оберегая честь и достоинство граждан, учитывая нравственные последствия своей деятельности. В связи с этим резко негативно характеризуют лиц, осуществляющих производство по уголовному делу, полученные автором результаты их опроса, которым установлено, что только 81,2 % респондентов знают о существовании деонтологического кодекса в России, и только 56,7 % из них знают его содержание[141].

Третью форму составляют нравственные нормы, нашедшие отражение в российских нормативных правовых актах, регулирующих уголовно-процессуальную деятельность следователей.

В некоторых отраслях права юридические нормы прямо выражают известные нравственные нормы, конкретизируют их в виде нормативных формально определенных юридических предписаний. Своеобразием, спецификой взаимодействия нравственности и права является и то, что некоторые нравственные нормы могут превращаться в правовые, когда они юридически оформляются государственной властью, а правовые нормы все в большей степени наполняются этическим содержанием. Не является исключением в этом отношении и уголовно-процессуальное право.

С большой отчетливостью можно увидеть нравственное содержание в назначении уголовного судопроизводства, в принципах уголовного процесса, в правах его участников и уголовно-процессуальных гарантиях их обеспечения. Гуманизм, уважение к человеку, бережное отношение к его доброму имени и правам – это те нравственные принципы и идеалы, которые определяют существо уголовного судопроизводства, цели и весь строй уголовного процесса, представляющего собой систему гарантий, обеспечивающих надежную охрану прав личности, вовлекаемой в производство по уголовному делу. И такие ценности, как патриотизм, гуманизм, свобода, справедливость выступают в силу этого как принципы нравственно-правовые. Недаром лица, осуществляющие уголовно-процессуальную деятельность, утверждают, что должны руководствоваться в своей работе нравственными принципами. Так ответили 83 % респондентов, участвовавших в социологическом исследовании, и всего 1,5 % выступили против этого[142].

Под принципами уголовного процесса принято понимать основные правовые положения (нормы общего и руководящего значения), определяющие построение всех его стадий, форм и институтов и обеспечивающие выполнение стоящих перед ним задач. Принципы выражают сущность и содержание уголовного процесса, характеризуют самые важные его свойства и качественные черты, предмет и метод процессуального регулирования[143]. На наш взгляд, нет необходимости перечислять и рассматривать все принципы уголовного процесса, но все же нельзя не отметить, что все они имеют глубокую нравственную насыщенность.

Уголовно-процессуальный кодекс России закрепляет нравственный принцип справедливости в статье, определяющей назначение уголовного судопроизводства (уголовное преследование и назначение виновным справедливого наказания в той же мере отвечает назначению уголовного судопроизводства, что и отказ от уголовного преследования невиновных, освобождение их от наказания, реабилитация каждого, кто необоснованно подвергся уголовному преследованию – ст. 6 УПК РФ).

С философско-этических позиций справедливость определяется как «понятие морального сознания, характеризующее меру относительного соответствия различных явлений и поступков моральным ценностям, принятым в данном обществе»[144]. Объектом социальной справедливости выступает прежде всего нравственный смысл общественных отношений в том или ином обществе, а также вид и мера человеческого поведения в общении с людьми и общностями при удовлетворении своих интересов. Поэтому многие авторы отмечают, прежде всего, оценочный характер справедливости[145]. Вместе с тем она является не только философской категорией, но и правовым понятием, поскольку одобряет определенные общественные отношения и соответствующие этим отношениям правила поведения, законы и действия людей.

С точки зрения социальной справедливости важнейшим является достижение оптимального соотношения между всеми социальными ценностями, соответствующего определенному уровню социально-экономического, политического и культурного развития общества и обеспечивающего успешное решение как ближайших, так и перспективных задач развития общества. В силу этой особенности справедливости принадлежит координирующая роль в системе правовых и нравственных принципов. Можно, на наш взгляд, утверждать, что справедливость выступает критерием соответствия требований гуманизма реалиям общественной жизни и выражает конкретно-историческую меру реализации этих требований в социальной практике, одним из институтов которой является уголовное судопроизводство.

Таким образом, справедливость есть главный принцип государственной деятельности, направленной на борьбу с преступностью, в том числе и в первую очередь уголовно-процессуальной деятельности.

Анализ российского уголовно-процессуального законодательства свидетельствует о стремлении нашего общества к построению предварительного расследования на началах справедливости и нравственности. Вместе с тем демократические реформы, существенно расширившие в последние годы права граждан в области уголовного процесса, как ни парадоксально, в ряде случаев привели к обратному эффекту и ослабили гарантии справедливости в данной сфере государственных отношений.

Уже многочисленные дополнения и изменения уголовно-процессуального кодекса РСФСР привели к расбалансированности уголовно-процессуальных функций и правомочий участников уголовного процесса, выступающих на стороне обвинения и защиты, значительному смещению акцентов в сторону усиления процессуальных полномочий и гарантий прав обвиняемого в определенных ситуациях в ущерб правам потерпевшего, в том числе такого его важнейшего конституционного права, как право на доступ к правосудию. Речь идет о значительном расширении процессуальных иммунитетов (депутатского, судейского, прокурорского, иммунитета близких родственников обвиняемого и подозреваемого), ужесточении требований к формированию доказательственной базы (доказательства, полученные с нарушением уголовно-процессуального закона, в том числе по формальному признаку, теряют юридическую силу), расширении полномочий защитника обвиняемого (подозреваемого) и т. д. А УПК Российской Федерации, как мы уже отмечали выше в отношении допустимости доказательств (ст. 75), еще более усиливает эту проблему. Примечательно в этом плане высказывание В. Т. Томина: «Защита законных интересов гражданина и человека в сфере уголовного судопроизводства подменяется защитой “прав и свобод” лица, нарушившего чужие “права и свободы”. Это происходит, по-видимому, по двум причинам: а) вследствие механического перенесения в уголовный процесс (без соответствующей технологии адаптации) международных норм, призванных провозгласить защиту от произвола правительств и спецслужб общегражданского статуса гражданина; б) вследствие политизации процессуальных процедур (о чем убедительно показывает глава 52 УПК РФ). При этом элементарно игнорируется то грустное обстоятельство, что сегодня в России серьезный преступник не нуждается в защите от органов уголовного судопроизводства. Им до него просто не добраться»[146].

В отличие от обвиняемого уровень процессуальных гарантий потерпевшего изменений не претерпел, а с учетом названных нововведений можно сказать, что этот уровень снизился (поскольку весьма проблематичным остается вопрос о привлечении к уголовной ответственности прокурора, судьи или депутата, совершившего преступление, потерпевший в этом случае не получает должной сатисфакции). Потерпевший остается в российском процессе пассивной фигурой. В Уголовно-процессуальном кодексе Российской Федерации так и не нашли отражение положения о праве на справедливую реституцию, которая должна включать возврат собственности или выплату за причиненный вред или ущерб, возмещение расходов, понесенных в результате виктимизации, предоставление услуг и восстановление в правах, финансовые компенсации из государственных источников в тех случаях, когда их невозможно получить в полном объеме от правонарушителя или из других источников, должную, соответствующую международной практике, защиту от запугивания и мести. Кроме того, уголовно-процессуальный закон не предусматривает гарантий прав потерпевшего на бесплатное получение квалифицированной юридической помощи; в сложном положении оказывается потерпевший при отказе государственного обвинителя от обвинения и, как следствие, вынесении оправдательного приговора; не равное положение у потерпевшего и обвиняемого при назначении и производстве судебной экспертизы (потерпевший не может ходатайствовать о привлечении в качестве экспертов указанных им лиц либо о производстве судебной экспертизы в конкретном экспертном учреждении; не может ходатайствовать о внесении в постановление о назначении судебной экспертизы дополнительных вопросов эксперту; не вправе присутствовать при производстве судебной экспертизы и давать объяснения эксперту – ст. 198) и т. п.

В правотворческом аспекте разрешение данных проблем следует вести путем внесения необходимых изменений и дополнений в уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации, каждая норма которого должна быть подвергнута ревизии с позиций ее соответствия международным принципам и стандартам, а также, и в первую очередь, нормам нравственности. Ведь Федеральное Собрание не выполнило просьбу Президента Российской Федерации В. В. Путина (содержащуюся в ежегодном послании Президента Федеральному Собранию) оперативно рассмотреть необходимые изменения в УПК РФ и в закон о введении его в действие до 1 июля 2002 г. – времени вступления в силу УПК РФ[147].

В УПК Российской Федерации следует закрепить основные процессуальные гарантии, удовлетворяющие представлениям о справедливом уголовном процессе.

Не менее важное значение для уголовно-процессуальной деятельности имеет принцип законности (ст. 7 УПК РФ). Вся деятельность органов предварительного расследования основывается на точном соблюдении законов, на неуклонном следовании законам. В их работе недопустимы никакие нарушения закона, нетерпимы какие бы то ни было отступления от закона, обход закона, неподчинение закону[148].

Данным органам и должностным лицам закон предоставляет широкие полномочия для выполнения своих функций, в том числе полномочия применять меры государственного принуждения, что они могут делать только в соответствии с законом, на законном основании и в законных формах.

Согласно ч. 3 ст. 7 УПК РФ нарушение норм уголовно-процессуального закона судом, прокурором, следователем, органом дознания или дознавателем в ходе уголовного судопроизводства влечет за собой признание недопустимыми полученных таким путем доказательств. Определения суда, постановления судьи, прокурора, следователя, дознавателя должны быть законными, обоснованными и мотивированными (ч. 4 ст. 7 УПК РФ).

Соблюдение законности – не только юридическая, но и нравственная обязанность всех граждан и всех должностных лиц. Нарушение законности является правонарушением, но это есть и безнравственный поступок. Реализация, правильное применение законов всегда означает вместе с тем и реализацию нравственных требований, которые в законах выражены, заложены в них. Это утверждение подтверждается результатами опроса лиц, осуществляющих производство по уголовному делу, в ходе которого 61,3 % респондентов отметили, что закон должен быть нравственным[149]. А это значит, что при применении закона необходимо, прежде всего, выяснять и уяснять нравственный его смысл, без чего применение закона может оказаться чисто формальным, а потому неправильным. Неправильным как с нравственной, так и с юридической точек зрения.

Особое место в уголовном процессе занимает принцип свободы оценки доказательств (ст. 17 УПК РФ). Судья, присяжные заседатели, а также прокурор, следователь, дознаватель оценивают доказательства по своему внутреннему убеждению, основанному на совокупности имеющихся в уголовном деле доказательств, руководствуясь при этом законом и совестью.

Анализ законодательства и следственной практики показывает, что оценка доказательств по внутреннему убеждению означает такой порядок, при котором, во-первых, данная оценка производится органом, осуществляющим производство по делу, при отсутствии заранее установленных правил о значении и силе доказательств и, во-вторых, эта оценка завершается выводами и решениями, исключающими сомнение в их правильности.

Нравственное начало предоставления возможности оценки доказательств лицу, осуществляющему производство по делу, означает его свободу, самостоятельность, независимость при оценке доказательств. Внутреннее убеждение исключает всякое внешнее принуждение, и это свойство убеждения оттеняется словом «внутреннее». В этом смысле внутреннее убеждение понимается как самоубеждение, как формирование собственного взгляда на фактические обстоятельства дела.

С этической стороны внутреннее убеждение означает следование голосу совести, расследование дела по совести. Все это придает принципу оценки доказательств по внутреннему убеждению особую значимость.

Закон предоставляет органам следствия и дознания широкие и действенные полномочия для того, чтобы раскрывать совершенные преступления и изобличать преступников. Вместе с тем закон предоставляет лицу, подозреваемому в совершении преступления, а также привлеченному в качестве обвиняемого по уголовному делу, право на защиту[150].

Не случайно ст. 16 УПК РФ, в которой прямо указывается, что подозреваемому и обвиняемому обеспечивается право на защиту, располагается в главе 2, посвященной принципам уголовного процесса. Суд, прокурор, следователь и дознаватель обязаны разъяснить подозреваемому и обвиняемому их права и обеспечить им возможность защищаться всеми не запрещенными законом способами и средствами.

Эти нормы отнюдь не декларативного характера – закон четко формулирует правовой принцип права подозреваемого и обвиняемого на защиту, реализация которого обеспечивается посредством более частных и конкретных процессуальных норм на всем протяжении производства по уголовному делу, на всех стадиях уголовного процесса[151].

С данным принципом тесно связан очень важный, высокогуманный и демократический процессуальный принцип, наполненный глубоким нравственным содержанием – презумпция невиновности.

Общеизвестна формулировка презумпции невиновности: всякий обвиняемый считается невиновным, пока его виновность в совершении преступления не будет доказана в установленном законом порядке и установлена вступившим в законную силу приговором суда (ч. 1 ст. 12 УПК РФ).

Презумпция невиновности, будучи принципом уголовного процесса, вытекает из более широкого, общего принципа – ценности человеческой личности, предполагающего уважение к человеку, к его достоинству, заботу о человеке, охрану его чести. Такое отношение должно действовать и тогда, когда лицу предъявлено обвинение в совершении преступления[152].

Для успешной борьбы с преступлениями закон при наличии определенных оснований предоставляет органу дознания и следователю полномочия ставить определенное лицо в положение обвиняемого, исследовать его действия и поступки, в случае необходимости применять к нему меры принуждения, иногда очень ощутимого характера. Но пока человек не изобличен окончательно и его виновность не установлена приговором суда, для него сохраняются все возможности защиты от предъявленного ему обвинения. Закон сохраняет для него общий статус гражданина и не допускает его зачисление в категорию лиц, виновных в совершении преступлений.

Именно из содержания презумпции невиновности вытекают и в ней находят свое обоснование такие положения, прочно укоренившиеся в науке уголовного процесса и в следственной и судебной практике, как недопустимость возложения обязанности доказывания на обвиняемого (п. 2 ст. 49 Конституции РФ и ч. 2 ст. 16 УПК РФ) и толкование неустранимых сомнений в виновности лица в пользу обвиняемого (п. 3 ст. 49 Конституции РФ и ч. 3 ст. 16 УПК РФ). Кроме того, новый УПК РФ справедливо закрепил четвертое положение, раскрывающее содержание принципа презумпции невиновности – обвинительный приговор не может быть основан на предположениях (ч. 4 ст. 16). Вполне можно утверждать, что данные положения в значительной мере имеют как юридический, так и нравственный характер.

Правового и нравственного содержания остальных принципов уголовного процесса мы еще коснемся в той или иной степени. Сейчас же акцентируем внимание на следующем.

УПК РСФСР закреплял принцип всесторонности, полноты и объективности исследования обстоятельств дела (ст. 20). Этот принцип говорит сам за себя. Объективность и беспристрастность лица, осуществляющего предварительное расследование, способствует лучшему выполнению поставленных перед ним задач, служит одной из гарантий установления истины и является необходимым условием усиления воспитательной роли предварительного расследования, укрепления авторитета следственных органов и органов дознания[153].

Согласно ст. 20 УПК РСФСР следователь и лицо, производящее дознание, обязаны принять все предусмотренные законом меры для всестороннего, полного и объективного исследования обстоятельств дела, выявить как уличающие, так и оправдывающие обвиняемого, а также смягчающие и отягчающие его ответственность обстоятельства. Этот важный принцип уголовного процесса имеет не только процессуальный, но и глубоко нравственный характер.

Несмотря на то, что содержание данной нормы не нашло своего отражения в УПК РФ, принцип всесторонности, полноты и объективности исследования обстоятельств дела объективно существует в сфере уголовного судопроизводства.

Объективный, непредвзятый подход к расследованию любого дела – нравственный долг следователя. Привлечение к уголовной ответственности невиновного или преувеличение его действительной вины, как и оставление преступника безнаказанным, не только противоречит задачам уголовного процесса, но и несовместимо с нормами нравственности, с нашими представлениями о справедливости.

Фактическая возможность использования участниками стадии предварительного расследования своих прав во многом зависит от того, насколько объективно и беспристрастно следователь ведет дело. Следователь не вправе забывать, что односторонность расследования, обвинительный уклон приводят к невосполнимым потерям. Чрезмерное увлечение следователя одной версией, игнорирование не соответствующих ей данных, особенно если эти данные вообще не выясняются и не фиксируются в материалах дела, влечет за собой не только следственные, но и тяжкие судебные ошибки.

Интересы дальнейшего совершенствования предварительного расследования требуют строгого и принципиального осуждения любых проявлений обвинительного уклона. Все это возлагает на следователя огромную ответственность, и юридическую и нравственную, за правильное производство расследования.

К тому же законодатель, исключив из уголовно-процессуального закона вышеуказанный принцип, все же в иных нормах упоминает о нем. Так, в ст. 340 УПК РФ указано, что после произнесения председательствующим напутственного слова присяжным заседателям перед их удалением в совещательную комнату для вынесения вердикта стороны вправе заявить возражения в связи с содержанием напутственного слова по мотивам нарушения принципа объективности и беспристрастности.

Реализация указанных принципов требует от лиц, осуществляющих производство по уголовным делам, неуклонного соблюдения правовых и нравственных норм, следования указаниям нравственного сознания и голосу совести.

Но не только основополагающие принципы уголовного процесса определяют его подлинную человеческую сущность. Более внимательный анализ процессуального законодательства позволяет обнаружить заимствованные им из области нравственности понятия и терминологию, раскрыть которые можно лишь с позиции этической теории.

Выше была рассмотрена в качестве принципа одна из наиболее сложных этических категорий – справедливость.

В уголовном процессе есть и другие случаи обращения к понятиями этической теории, таким, например, как «честь», «достоинство», «уважение» и др. От того, насколько верно понимается содержание данных категорий следователем, во многом зависит законность и обоснованность производства следственных и других процессуальных действий, установление благоприятного нравственного климата во время расследования по уголовному делу. А это, в свою очередь, ведет к успешным результатам в достижении целей уголовного процесса, ограждает участников от необоснованного причинения им морального ущерба.

Обширная область нравственных отношений, которые затрагиваются в процессе доказывания по уголовному делу, связана с такими этическими категориями, как частная жизнь, личная и семейная тайна[154].

Эта сфера наиболее деликатных и психологически уязвимых отношений, основанных на человеческом естестве и непосредственно связанных со свободой личности, не может быть защищена на основе восстановительных правоотношений. Основными средствами такой защиты могут служить максимальная законодательная детализация процедуры применения уголовно-процессуального принуждения, связанного с вторжением в частную жизнь, личную и семейную тайну и жесткие ограничения произвола властей в этой сфере деятельности. Сказанное не исключает, однако, возможности таких законодательных решений, при которых неправомерное вмешательство в частную жизнь, личную и семейную тайну порождало бы компенсационные имущественные правоотношения[155].

С вторжением в частную жизнь человека, в его личную и семейную тайну связаны следующие следственные действия: обыск, выемка, личный обыск, наложение ареста на почтово-телеграфную корреспонденцию и ее выемка, контроль и запись переговоров и др. Именно в силу этого признака решение об их производстве, по общему правилу, требует прокурорского согласия или судебного решения, что усиливает гарантии охраны частной жизни, при осуществлении уголовно-процессуальной деятельности.

Как уже отмечалось, нравственное существо уголовного процесса можно отчетливо увидеть в правах его участников.

Участники уголовного процесса для защиты своих прав и законных интересов при производстве по уголовному делу наделяются необходимыми процессуальными правами. Не случайно «охрана прав и свобод человека и гражданина в уголовном судопроизводстве» указывается в качестве принципа уголовного процесса. Согласно ст. 11 УПК РФ суд, прокурор, следователь, дознаватель обязаны разъяснить подозреваемому, обвиняемому, потерпевшему, гражданскому истцу, гражданскому ответчику, а также другим участникам уголовного судопроизводства их права, обязанности и ответственность и обеспечить возможность осуществления этих прав.

Эффективность осуществления прав личности зависит, кроме того, от профессиональной юридической помощи, оказываемой человеку, с одной стороны, защитником, представителем или законным представителем, а с другой – следователем или дознавателем, в производстве которого находится уголовное дело. Практическое разрешение проблемы реализации прав человека, попавшего в сферу уголовного процесса, находится на стыке нравственности и права. Уголовно-процессуальное законодательство содержит гарантии прав и законных интересов, нормативно регулирует отдельные ситуации. Однако далеко не всегда законодатель расписывает процедуру обеспечения прав участников уголовного процесса. В таких случаях следователю надлежит руководствоваться этическими требованиями.

«Совершенствование процедур защиты прав и свобод индивида – важнейшая и неотложная задача российского государства. Размытость, неопределенность, противоречивость, а то и полное отсутствие юридических правил, обеспечивающих защиту прав граждан, – свидетельство тяжелой правовой ситуации, сложившейся в обществе. Юридические механизмы, действовавшие в бывшем Союзе, разрушены, новые еще не сформированы, а те, которые действуют, крайне несовершенны. В таких условиях права человека и гражданина, сформированные в Конституции России, не имеют процессуально-правовой опоры. А это грозит, как и в прежние времена, превратить эти права в чистую декларацию, оторванную от реалий»[156].

Как отмечается в Концепции судебной реформы в Российской Федерации, подавляющее большинство предлагаемых нововведений в уголовном судопроизводстве направлено именно на обеспечение прав личности[157]. Основной причиной существенного возрастания прав и законных интересов личности в нашем государстве является стремление России к мировым стандартам. В Конституции Российской Федерации прямо указывается, что в России не только признаются, но и гарантируются права и свободы человека и гражданина, согласно общепризнанным принципам и нормам международного права (ст. 17).

Акцент совершенно правильно делается именно на обеспечении прав. Без надлежащего обеспечения они могут остаться просто декларацией, каких, к сожалению, в нашем государстве и без этого достаточно[158]. По некоторым оценкам, существующее состояние обеспечения прав личности в нынешнем уголовном процессе вообще не позволяет считать государство правовым вследствие несоответствия тому, что он должен собой представлять[159]. В правовом государстве, каковым провозгласила себя Россия в Конституции (ст. 2), уголовному процессу полагается быть процессом именно правового государства, где права человека, как и он сам, являются высшей ценностью общества и государства и должны быть обеспечены действительно на высшем уровне с достаточной для этого степенью надежности.

Проблема обеспечения прав человека, установления надежного механизма их реализации находила свое отражение в трудах многих ученых-юристов. Исследование данной проблемы повлекло введение в юридический оборот такой категории, как «гарантии» прав человека, что объясняется самой этимологией слова «гарантия» – ручательство, порука в чем-нибудь, обеспечение[160]. Означенная категория, имеющая исключительно научное происхождение, не использовалась и не используется в отечественных отраслевых и международных нормативных актах о правах человека, что породило разнообразные подходы к ее пониманию – от полного отрицания подобного элемента в праве до детального изучения, определения структуры, классификации, обоснования как необходимого признака любой правовой нормы. Как отмечал Георг Еллинек, «существенным признаком понятия права является, таким образом, не принуждение, а гарантия, одним из видов которой служит принуждение»[161].

Рассмотрение правовых гарантий осуществляется двумя путями: общетеоретическим – как средства реализации правовой нормы, и применительно к правам человека – как механизма реализации естественных прав и свобод человека.

Следуя первым путем, нетрудно заметить, что анализируется в основном юридический механизм. Исходным моментом здесь является то, что уже присутствует юридически значимое, санкционированное государством установление, которое требует претворения в жизнь.

Основополагающим же началом второго подхода служит то, что права человека есть нравственно-юридическая категория, они присутствуют независимо от государства, носят универсальный характер, поэтому уже само их закрепление в нормативном материале является одним из видов их гарантированности. Так, в частности, Б. С. Эбзеев писал: «Личные конституционные права советских граждан, образующие институт личной свободы, иногда называют личными гарантиями…»[162]. Как отмечает Г. Б. Романовский, «при этом как бы выделяют три ступени гарантированности. Низшая ступень – фактическое закрепление, средняя ступень – установление механизма обеспечения на законодательном уровне, создание правовой обусловленности, высшая – прибавляется безотказный процесс исполнения правового предписания»[163]. Согласно этой концепции права человека являются низшим пределом правового пространства, в случае пересечения которого государство скатывается к тоталитарному режиму, к тирании. «Особенности прав человека в том, что “область их жизни” находится на пограничной зоне с правом, на подступах к праву. Они часто конституируются, но реально правовым механизмом не обеспечены. Их закрепление в правовой системе какого-либо государства сразу же возводит непосредственно социальные притязания человека на уровень охраняемых этим государством интересов. Поэтому в чистом виде права человека в любой национальной правовой системе не существуют, хотя по своим первичным социально-политическим характеристикам (как общие предпосылки нормального существования личности) они, конечно, сохраняют свою “реликтовую природу”»[164].

На сегодняшний момент в теории права сложилась классификация гарантий, в соответствии с которой они подразделяются на общие и специальные. При этом к общим гарантиям относят политические (режим демократии, гласности в стране, стабильность гражданского общества, политическая свобода населения, разделение властей), экономические (определенный уровень благосостояния в обществе, сложившиеся производственные отношения, свобода предпринимательства и использования собственного труда), идеологические (мировоззрение личности и общества на понимание добра и зла, уровень культуры, воспитания, совокупность представлений на то или иное общественно значимое явление)[165]. Под специальными гарантиями понимают юридические способы и средства, обеспечивающие конкретные условия и порядок реализации правовой нормы, поэтому в теории права их обычно называют «собственно гарантии реализации»[166].

Между тем права личности реализуются в конкретных общественных отношениях, складывающихся в сфере нормативного регулирования различных отраслей права. Поэтому исследование гарантий обеспечения прав личности осуществлялось в юридической науке не только на теоретико-правовом, но и на сугубо отраслевых уровнях. Так, в науке уголовного процесса исследование обеспечения прав личности в уголовном судопроизводстве естественно связывалось с проблемой специально-отраслевых, уголовно-процессуальных гарантий.

По поводу определения понятия «уголовно-процессуальная гарантия» как юридического термина, его свойств и содержания в разное время высказывались различные мнения.

Как представляется, наиболее правильное суждение по данному вопросу высказал М. С. Строгович: «Процессуальными гарантиями являются те установленные законом средства, при помощи которых участвующие в уголовном процессе граждане могут защищать свои права и интересы»[167]. Именно в таком понимании – как средства обеспечения прав личности, средства прежде всего против осуждения невиновного и применения необоснованного, произвольного процессуального принуждения – понятие процессуальных гарантий используется в теории уголовного процесса зарубежных стран[168].

Позднее М. С. Строгович скорректировал свою позицию и стал рассматривать процессуальные гарантии как установленные законом средства, обеспечивающие правильное осуществление по каждому уголовному делу задач правосудия, среди которых в качестве особого вида выделяются гарантии прав участвующих в уголовном процессе лиц, являющиеся составной частью гарантий правосудия и поэтому не вступающие с ними ни в какие противоречия[169]. Процессуальные гарантии – это прежде всего гарантии правосудия, гарантии достижения судом и органами предварительного расследования стоящих перед ними целей, гарантии осуществления задач уголовного судопроизводства. В таком качестве, по мнению М. С. Строговича, можно говорить о процессуальных гарантиях в широком смысле. Они включают в себя и гарантии прав и интересов участвующих в уголовном судопроизводстве лиц, в том числе гарантии для тех, которые привлекаются к уголовной ответственности; иначе – процессуальные гарантии в узком смысле[170].

Однако ученый не избежал нареканий за такое представление процессуальных гарантий. Критикуя М. С. Строговича за двойственный подход к решению проблемы последних, В. И. Каминская, исходя из безусловного приоритета интересов государства, писала: «…помимо воли автора из его слов напрашивается мысль о противопоставлении гарантий правосудия гарантиям личности»[171]. По ее мнению, государство и граждане всегда имеют в уголовном процессе общий интерес и речь может идти только об уголовно-процессуальных гарантиях правосудия. Выделение же из них особой группы – гарантий личности – не находит ни теоретического ни практического оправдания[172]. Другими авторами гарантии прав личности фактически отождествлялись с гарантиями установления истины по уголовному делу[173], то есть опять-таки по существу с гарантиями правосудия в целом.

Однако с ними трудно согласиться, а потому в вопросе об уголовно-процессуальных гарантиях наиболее правы те авторы, которые обратили внимание на то, что связь между гарантиями правосудия и гарантиями прав личности не является идеальной и их отождествлять просто неуместно. Поскольку в уголовном судопроизводстве между государственными и личными интересами есть расхождения и даже конфликты, для обеспечения интересов личности в необходимых случаях предусматриваются специальные гарантии, польза от которых для интересов государства неочевидна[174].

Я. О. Мотовиловкер правильно увидел суть проблемы соотношения гарантий интересов личности и правосудия в том, что ведущие уголовный процесс государственные органы не могут стремиться к обеспечению справедливого наказания виновного любой ценой, абстрагируясь от общеправовых принципов демократизма и гуманизма[175].

Так, в частности, УПК РФ разрешает лицам, осуществляющим производство по уголовному делу, при производстве обыска вскрывать любые помещения, если владелец отказывается добровольно их открыть, но при этом он обязывает не допускать не вызываемого необходимостью повреждения имущества при производстве обыска и выемки, а также принимать меры к тому, чтобы не были оглашены выявленные обстоятельства частной жизни лица, в помещении которого был произведен обыск, его личная и семейная тайна, а также обстоятельства частной жизни других лиц (ч. 6, 7 ст. 182). Исключительно в интересах личности установлен запрет производить следственный эксперимент, если существует опасность для здоровья участвующих в нем лиц (ст. 181). В указанных и подобных случаях средства обеспечения интересов личности предназначены персонально для нее, хотя с позиций сугубо прагматических для раскрытия преступлений они считаются не нужными.

Таким образом, анализируя гарантии прав личности и гарантии интересов государства в уголовном процессе, важно отметить, что сопоставление указанных видов гарантий, определяемое необходимостью выявить их подлинное соотношение и степень согласования с конституционными и международно-правовыми требованиями, не должно рассматриваться как противопоставление личности государству. Личность и правовое государство не противоположные, враждующие стороны, хотя пределы государственной власти, опирающейся на возможность принуждения и возможность правового вмешательства в сферу прав граждан для достижения целей борьбы с преступностью, в отношении личности должны быть строго и недвусмысленно определены. Признавая приоритет прав личности по отношению к интересам государства, следует ясно понимать, что без государства, без установленных и обеспечиваемых государством юридических процедур эти права не могут быть реализованы[176]. Сильное государство, признающее во взаимоотношениях с личностью ее приоритет на основе верховенства права, способное при необходимости эффективно защитить демократию всеми законными средствами, является гарантом демократического правового положения личности[177].

Как уже отмечалось, действующая Конституция Российской Федерации в 1993 г. впервые провозгласила, что в России – демократическом правовом государстве – человек, его права и свободы являются высшей ценностью (ст. 2). «Правовое государство, – подчеркивается в Документе Копенгагенского Совещания по человеческому измерению СБСЕ (1990 г.), – означает справедливость, основанную на признании и полном принятии высшей ценности человеческой личности»[178].

И здесь И. Л. Петрухин совершенно верно отмечает, что изменение характера взаимоотношений государства и личности приводит к формированию одной из основных черт правового государства, которая может быть раскрыта в совокупности следующих условий: не только граждане несут ответственность перед государством, но и государство отвечает перед гражданами за обеспечение свободы, неприкосновенности личности и личной жизни, за соблюдение всех прав граждан; исключен произвол власти в отношении граждан; обеспечена правовая защита личности[179].

Гарантии прав личности особенно необходимы как средства защиты от такого произвола, чтобы позволить гражданину и в уголовном процессе оставаться личностью, а также исключить возможность существования обвинительного уклона и как следствие – судебно-следственных ошибок в отношении гражданина.

Следует отметить, что в юридической науке нет единого мнения не только по вопросу о направленности и назначении уголовно-процессуальных гарантий. Так, сторонники выделения гарантий прав личности в уголовном судопроизводстве весьма по-разному видят их сущность и содержание. В частности, Э. Ф. Куцова в результате исследования указанных гарантий процесса установила, что ими являются конкретно права и обязанности участников процесса[180]. Другие авторы к ним относят также правовые нормы[181], принципы уголовного процесса[182], процессуальную форму[183] и даже собственно уголовный процесс[184].

Поскольку спор о содержании уголовно-процессуальных гарантий не является самоцелью данной работы, то остановимся на том, что каждая из приведенных выше точек зрения в большей или меньшей степени несет в себе рациональное зерно. Все названное в качестве гарантий по-своему служит или содействует обеспечению прав личности[185]. Поэтому остановимся на мнении Т. Н. Добровольской, которая утверждает, что уголовно-процессуальные гарантии прав участников уголовного судопроизводства – «это установленные нормами уголовно-процессуального закона различные по своему конкретному содержанию средства, в совокупности своей обеспечивающие участвующим в деле лицам возможность реализовать предоставленные им права»[186].

В связи с этим, для того чтобы наиболее полно осветить гарантии прав лиц, вовлекаемых в уголовное судопроизводство, необходимо выяснить, что понимается под понятием «обеспечение» реализации данных прав. И здесь следует присоединиться к мнению B. С. Шадрина, который считает, что обеспечение прав личности носит комплексный характер и охватывает все формы благоприятствования участникам уголовного процесса в осуществлении прав, включая:

– информирование лица об обладании правами и их разъяснение;

– создание необходимых условий для полноценной реализации прав;

– охрану прав от нарушений;

– защиту прав;

– восстановление нарушенных прав[187].

Как уже отмечалось выше, УПК Российской Федерации содержит норму, предписывающую суду, прокурору, следователю, дознавателю разъяснить участникам процесса их права и обеспечить возможность их осуществления (ч. 1 ст. 11). Понятно, что если лицу не сообщено о принадлежащих ему правах и они не разъяснены, то вряд ли можно говорить об их обеспечении. Без знания содержания своих прав их субъект не в состоянии ими распорядиться. Не зря своевременное информирование гражданина, вовлекаемого в уголовный процесс в качестве того или иного участника, о принадлежащих ему правах обычно рассматривается как одна из гарантий прав личности[188], а разъяснение прав – в качестве составной части или элемента их обеспечения[189].

Обеспечение возможности удовлетворения прав предполагает создание условий для реализации в полном объеме любых процессуальных прав. Не случайно УПК Российской Федерации в ч. 1 ст. 11 выделяет разъяснение участвующим в производстве по делу лицам их процессуальных прав и обеспечение возможности осуществления этих прав в элемент уголовно-процессуального принципа «охрана прав и свобод человека и гражданина в уголовном судопроизводстве»:

Охрана прав личности заключается в предупреждении любого возможного нарушения, контроле за их соблюдением и готовности реагировать на возможное нарушение, иными словами – в поддержании состояния беспрепятственного осуществления[190].

Защита в данном случае является деятельностью, осуществляемой при посягательстве на права, их ограничении или возникновении реальной угрозы их нарушения. Применительно к конкретной ситуации или в отношении определенного участника процесса состояние защиты может быть выражено словом «отстаивание»[191]. Удачно заметил по поводу прав личности Н. И. Матузов: «Охраняются они постоянно, а защищаются только тогда, когда нарушаются»[192].

О восстановлении нарушенных прав, в свою очередь, уместно говорить, например, когда органами, осуществляющими уголовно-процессуальную деятельность, принимаются меры к возмещению ущерба, понесенного гражданином в результате уголовного преследования (ст. 133 УПК РФ).

Восстановление прав является формой обеспечения не только процессуальных, но и материальных, в том числе основных прав личности – на свободу и личную неприкосновенность, тайну частной жизни, имущественных прав и др.

Таким образом, следует отметить, что нравственные нормы, реализуемые в области уголовного процесса, не отделяются от процессуальных норм, они включаются в их содержание, являются необходимым составляющим правовых предписаний и требований, определяют нравственный смысл, значение процессуальных норм, указывают этически допустимые способы их реализации. Когда мы говорим о нравственно-правовых критериях уголовно-процессуальной деятельности, мы имеем в виду, что самим процессуальным нормам присущ определенный нравственный характер, нравственный аспект и что способы их реализации могут быть только такие, которые являются и законными, и нравственными.

В практической же, следственной деятельности это означает, что в каждом отдельном случае при расследовании уголовного дела необходимо правильно понять наряду с юридическим содержанием и нравственный характер применяемых правовых норм и искать законные и нравственные пути и средства применения этих норм.

Второй подтип нравственно-правовых критериев уголовно-процессуальной деятельности – нравственные нормы, не реализованные в праве.

К данной группе относятся нравственные нормы, которые действуют в сфере уголовно-процессуальной деятельности и не нашли своего закрепления в официальных документах.

Данные нравственные нормы вбирают в себя самый широкий пласт обычаев и нравов, действующих в сфере уголовного процесса. Они касаются не формальных, но нравственно выдержанных отношений между участниками уголовно-процессуальной деятельности, а также возникающих в связи с осуществлением процессуальных действий на основе внутреннего убеждения и правосознания. Это то, что называют чувством гражданского и профессионального долга, совести, нравственной и правовой культуры.

Не все отношения, в которые органы, осуществляющие предварительное расследование, вынуждены вступать при отправлении своих обязанностей, урегулированы правом. Нравственная регуляция дополняет действие правовых норм там, где и по отношению к чему эти нормы не определены.

Все правовые отношения подлежат нравственной оценке. Но не все отношения, регулируемые нормами нравственности, находят закрепление в праве. Как бы ни был детализирован закон, он всегда оставляет простор для действий и требований нравственности.

Нравственность оказывает воздействие на общественные отношения, складывающиеся в сфере уголовно-процессуальной деятельности. Как относительно самостоятельный вид общественных отношений, они складываются в процессе нравственного общения. Например, качество расследования может зависеть от того, как следователь относится к людям, с которыми он встречается в процессе работы, от его тактичности, вежливости, корректности, выдержки, от умения расположить человека к себе. Грубое отношение, высокомерие, отсутствие у следователя элементарного такта во взаимоотношениях с людьми подавляют у свидетелей и других лиц желание поделиться ценными сведениями, соображениями.

В сфере уголовно-процессуальной деятельности отмечаются многочисленные нравственные отношения, выходящие за пределы правового регулирования[193]. Возникая и развиваясь в уголовном процессе, эти отношения соответствуют целям уголовно-процессуального регулирования, требованиям и дозволениям уголовно-процессуального права, принципам уголовного процесса, точно урегулированному нормами права порядку, содействуют осуществлению его задач. Нельзя не согласиться с В. Г. Даевым в том, что «выведение этих общественных отношений за пределы уголовного процесса, как и поведения их участников, неоправданно так как отрывает от процесса значительные конгломераты явлений, органически связанных с правоприменительной деятельностью»[194].

Сегодняшний день определяет в качестве неурегулированных правом многие отношения участников процесса между собой, а также вопросы методики расследования отдельных видов преступлений и тактики проведения тех или иных следственных действий. В этих сферах действует нравственность, опирающаяся на нравственное и правовое сознание субъекта, подкрепляемое общественным мнением.

Не случайно развитие профессиональной этики юристов началось именно с разработки нравственных оценок и норм взаимоотношений защитника с подзащитным и нравственных критериев проведения следственных действий (допросов, обыска, следственного эксперимента и др.)[195].

С различной быстротой реагируя на изменения, происходящие в жизни общества, нравственность и право на определенных этапах своего развития могут вступать друг с другом в противоречия, обусловленные особенностями процесса формирования норм права и нравственности[196]. Нередко длительная процедура подготовки и принятия законопроекта создает условия для опережения правового сознания нравственным. Неустраненные противоречия приводят к коллизиям правовых и нравственных требований. Однако эти противоречия не носят непримиримого характера, они преодолеваются в рамках единства права и нравственности путем дальнейшего совершенствования законодательства и правоприменительной деятельности.

В устранении коллизий между правом и нравственностью нуждается немало уголовно-процессуальных институтов, однако далеко не все успехи или неудачи практики, если даже они устойчивы и не случайны, можно рассматривать как показатели совершенства или несовершенства уголовно-процессуального закона. В процессе правоприменительной деятельности возможны искажения смысла норм права, ошибки и просчеты, подмена правовых предписаний усмотрениями отдельных должностных лиц. Возможны ситуации, когда та или иная норма вообще не применяется или применяется ограниченно. Поэтому реальная «жизнь» правовой системы – это нечто отличное от правовых нормативов. От того, как следователи понимают задачи права, каков уровень их правосознания, юридической подготовки, нравственно-правовой культуры, а также условия работы, от того, как стимулирован их труд, зависит замысел законодателя.

В свое время это хорошо подметил А. Ф. Кони, который писал: «Как бы не были хороши правила деятельности, они могут потерять свою силу и значение в неопытных или недобросовестных руках»[197].

В связи с этим возникает необходимость дополнительно исследовать второй тип нравственно-правовых критериев уголовно-процессуальной деятельности – нормы, на основании которых дается оценка личности следователя.

Очень важным, может быть даже высшим уровнем взаимодействия права и нравственности является их идеологическое воздействие на сознание юриста, на формирование его профессиональных качеств и установок[198], отражающихся в содержании профессионального долга.

Существенной особенностью долга является то, что человек, осознающий его требования, руководствуется им не по принуждению, а по велению совести, выступающей в качестве средств самоконтроля.

Для личности с развитым нравственным сознанием на первое место выступают факторы нравственного порядка, связанные с общественной репутацией, чувством профессиональной гордости, чести, личного достоинства, совести. Для личности, лишенной этих качеств, требуются другие побудители и средства контроля – те, которые связаны с дисциплинарной (административной) и уголовной ответственностью.

Нравственно воспитанный специалист, для которого чувство долга является важнейшим мотивом поведения, «будет предъявлять к себе гораздо более высокие требования, чем те, которые вообще могут прийти в голову руководящему им администратору»[199].

В осуществлении уголовно-процессуальной деятельности особое значение имеет совесть лица, осуществляющего предварительное расследование. Совесть определяется как чувство или сознание нравственной ответственности человека за свое поведение по отношению к другим людям, обществу, сознание ответственности за судьбы других людей, своего народа, а также оценка своего поведения, своих поступков, суд над своими поступками.

Совесть следователя должна быть на особенно высоком уровне. Она требует высокой степени принципиальности. Никакие ссылки на непреодолимые обстоятельства, никакие соображения целесообразности не могут оправдать сделки с совестью[200].

Уникальность ситуаций, в которых приходится действовать специалисту, требует высокого сознания нравственной ответственности, принципиального определения нравственных позиций, своего отношения к людям или духовным ценностям, оказывающимся в орбите профессиональных интересов. Развитие науки, культуры, возрастание требований к квалифицированности, компетентности специалиста побуждают в наши дни все чаще говорить о профессионализме как о мериле его деловых качеств. Однако само понятие «профессионализм» не будет обеспечено, если ограничить его суммой чисто профессиональных знаний и навыков. Подлинный профессионализм неизбежно включает в себя известную нравственную доминанту, реализующуюся в глубоком понимании специалистом своего профессионального долга, в самом щепетильном отношении к вопросам профессиональной чести, в высокой мере профессиональной ответственности. От того, насколько в человеке слиты чисто профессиональные и нравственные начала, зависят успех дела, цельность личности специалиста, мера его творческого самовыражения, нравственный авторитет[201].

Каковы же нравственные требования, предъявляемые к профессиональному участнику уголовно-процессуальной деятельности – следователю?

На данную тему И. А. Ильин писал: «государственная служба требует большой идеи, чистых рук и жертвенного служения. Вот почему необходимо высказывать, доказывать и жизненно прививать воззрение, что государственная деятельность требует не ловкого проходимца и не хитрящего интригана, но человека с нравственно сильным характером. Она требует высокой волевой, моральной, образовательной и профессиональной квалификации. Это дело совсем не общедоступное, не дилетантское, не уличное»[202].

Следователь должен быть образцом честного служения Родине, строгого соблюдения законов, нравственной чистоты и безукоризненного поведения, чтобы иметь нравственное право применять меры процессуального принуждения, указывать правильное направление поведения и воспитывать.

Для следователя должны быть характерны: гуманный и глубокий человечный индивидуальный подход к людям, забота о человеке и уважительное к нему отношение, сочувствие и доброжелательность, способность видеть в каждом деле не безликий случай, а живого человека с его сложными переживаниями[203].

Крайне важно не подменять строгость жестокостью, сочетать высокий профессионализм с выполнением долга, не переоценивать роли своей профессии и никогда не забывать того, чему она должна служить, неустанно бороться с профессиональным «привыканием» и связанным с ним душевным огрублением. Необходимо накапливать опыт путем выявления, гласного обсуждения, признания и осуждения допущенных ошибок, добираться до корней ошибок и извлекать из них пользу, быть готовым признавать недостаточность своих знаний и постоянно стремиться к их расширению, ценить науку и ее достижения, внедрять эти достижения в свою практическую деятельность.

Эти качества не даны от рождения, их необходимо вырабатывать, постоянно развивать и совершенствовать в процессе самовоспитания. Можно со всей определенностью утверждать, что чем чище нравственный облик лиц, осуществляющих производство по уголовному делу, тем справедливее принимаемые решения, тем выше уровень воспитательного воздействия предварительного расследования.

Раскрытие и расследование преступлений – процесс нередко сложный и длительный. На пути к истине возможны и временные отклонения от цели, и заблуждения, от них не застрахован даже самый лучший следователь.

Обеспечить беспристрастность при проверке выдвинутой версии не всегда легко. Следователь сумеет справиться с этим, если он будет достаточно самокритичен, сможет взять под сомнение, тщательно рассмотреть и проверить любое, еще не вполне выясненное обстоятельство, сколь бы убедительным оно на первый взгляд ни казалось.

Готовность критически и непредвзято проверить правильность своих выводов и предположений и, если нужно, признать и исправить ошибку – важнейший элемент нравственного облика лица, осуществляющего производство по уголовному делу[204].

Затрагивая нравственно-правовые вопросы в деятельности правоохранительных органов, О. Г. Шапиева рассмотрела личность сотрудников органов внутренних дел со стороны их нравственно-правовой социализации[205].

Структуру нравственно-правовой социализации составляют: правовое образование (цель и результат – формирование правосознания), а также нравственно-правовое воспитание и самовоспитание личности, целью и результатом которых является нравственно-правовая культура.

Важным критерием достаточного уровня нравственно-правовой социализации сотрудника правоохранительных органов (и в особенности лица, осуществляющего предварительное расследование по уголовному делу) следует считать способность избирать правомерные варианты собственных поступков, а также совершать активные действия в соответствии с полученными сведениями о государственно-правовых явлениях, способность давать им не только юридическую, но и нравственную оценку[206].

О. Г. Шапиева выделяет три ступени нравственно-правовой социализации. Первая ступень характеризует прежде всего усвоение человеком норм морали в форме императива индивидуального сознания. Право как таковое воспринимается на этом этапе по преимуществу сквозь призму нравственных требований, как моральный императив… Вторая ступень – ступень восприятия нравственным сознанием норм права в форме закона. Следователь должен достичь третьей ступени нравственно-правовой социализации, которую О. Г. Шапиева определяет как высшую ступень развития нравственно-правового сознания. Она имеет место тогда, когда уже право само по себе воспринимается субъектом как нравственная ценность. Ее достижение свидетельствует о наибольшей степени нравственно-правовой социализации личности, поскольку здесь нравственные ценности и нормы права отражаются в сознании человека в теснейшем единстве: они как бы вырастают из одного корня, из того общего, что лежит в основании и нравственных, и правовых отношений[207].

На основании вышеизложенного можно сделать вывод, что на лиц, осуществляющих предварительное расследование по уголовному делу, возлагается большая ответственность. При этом чисто правовая ответственность органически сочетается с ответственностью нравственной. Поэтому следователем может быть только личность с очень высокой степенью нравственно-правовой социализации, с развитым правосознанием, высокой правовой и общей культурой[208], являющаяся настоящим носителем нравственных идеалов своего народа и общечеловеческих ценностей.

§ 3. Общая концепция этики предварительного расследования

Появление новых, более изощренных способов совершения и сокрытия преступлений создает ситуации, когда лица, осуществляющие уголовно-процессуальную деятельность, начинают применять методы, не совместимые с нравственными принципами. Такие методы пагубно влияют на нравственное состояние как органов, осуществляющих данную деятельность, так и общества в целом. И если игнорировать нравственное состояние общества, трудно рассчитывать на успех правовых реформ: они могут просто не состояться.

Нужно ли органам и должностным лицам, осуществляющим предварительное расследование, сверять свои действия с нравственными принципами или в переходный период это непозволительная роскошь, способная ослабить правопорядок и связать им руки в борьбе с преступностью? Может ли обстановка переходного периода позволить при осуществлении уголовно-процессуальной деятельности отойти от норм нравственности?

На первый взгляд, это кажется вполне обоснованным. Ведь рост преступности диктует жесткие методы правоохранительной деятельности, призванные обеспечить правопорядок, стабильность и порядок в обществе. Но результаты социологического исследования, проведенного автором настоящей работы, показывают обратное. 75,4 % лиц, осуществляющих производство по уголовному делу, высказались за необходимость сверять свои действия с нравственными принципами даже в условиях роста преступности[209].

Это очень сложные вопросы, решить которые поможет исследование общей концепции этики предварительного расследования. Для начала следует обратиться к ее истокам, т. е. к понятиям профессиональной и судебной этики.

Стоит отметить, что этим вопросам уделялось значительное внимание в советский период развития прикладной этики, когда формировались фундаментальные основы советского уголовного процесса, уголовного права и т. д. Однако если подвергнуть анализу данную проблематику с учетом коснувшихся ее последствий того времени, становится очевидным, что ее суть в основном сводилась к тому, чтобы использовать научно-практический потенциал этики для обоснования идеологических концепций советского права и уголовно-процессуальной деятельности. Современные условия являются принципиально новым этапом в осознании роли нравственных начал деятельности правоохранительных органов, обусловленных гуманизацией права, повышенным интересом к человеческой личности, признания ее высочайшей ценностью общества и государства. Это обстоятельство нельзя не учитывать при рассмотрении общей концепции этики предварительного расследования.

Профессиональная этика как наука изучает мораль тех работников, чья деятельность носит индивидуализированный, творческий характер. Причем она изучает мораль представителей преимущественно тех профессий, объектами деятельности которых выступают люди[210]. Справедливо указывает А. Д. Бойков, что профессиональная мораль – не только лишь приложение общих понятий о нравственности к той или иной отрасли деятельности, и профессиональная этика не может ограничиться изучением только специфических норм морали, присущих данной профессии. «Она по необходимости, – пишет автор, – должна включать и исследование конкретных условий реализации общеэтических требований, определяющихся своеобразием социальных ролей представителей разных профессий. Наконец, нельзя профессиональную этику сводить к нормативной ее части: в ней, как и в любой этике, остается место для нравственных убеждений, эмоций и других компонентов нравственного сознания»[211].

В целом соглашаясь с А. Д. Бойковым, все же выразим несогласие с термином «профессиональная мораль», которое будет обосновано ниже. Возможность существования профессиональной морали самым решительным образом отвергается рядом ученых, исследующих проблемы судебной этики[212]. Но вместе с тем следует заметить, что вопрос о правомерности существования профессиональной морали положительно разрешен во многих работах[213]. Исследователи данной проблемы утверждают, что всеобщность принципов морали не исключают специальных норм и правил поведения, свойственных лишь представителям определенной профессии[214]. Н. А. Комарова и Н. А. Сидорова, определяют, что о профессиональной морали как о существовании специфических функциональных комплексов нравственных норм, выражающих моральные обязанности субъектов определенной формы деятельности, правомерно говорить в силу того, что любая деятельность, помимо своего основного назначения, имеет нравственный аспект и подлежит моральному регулированию[215]. В рамках данного исследования для правильного понимания сущности судебной этики, забегая вперед, целесообразно указать, что судебная этика изучает применение общих норм нравственности в специфических условиях судебной и следственной деятельности, а вовсе не создает какие-либо особые нравственные нормы для судей, прокуроров, адвокатов, следователей и дознавателей.

Судебная этика – это один из видов профессиональной этики. Каждая профессиональная этика изучает применение общих норм нравственности в специфических условиях данной профессиональной деятельности[216], но она не создает особой нравственности для данной профессии. Поэтому можно говорить о профессиональной этике, но даже условно нельзя говорить о профессиональной морали и профессиональной нравственности.

Основное назначение профессиональной этики состоит в том, что она обеспечивает реализацию общенравственных принципов в условиях профессиональной деятельности людей, способствует успешному осуществлению профессиональных обязанностей. Профессиональная этика помогает специалисту избегать ошибок, выбирать наиболее правильную нравственную линию поведения в различных ситуациях трудовой деятельности. Одним из наиболее характерных видов профессиональной этики, имеющих особую социальную значимость, является профессиональная этика юриста, или иначе – судебная этика. В данном случае речь идет о совокупности конкретизированных общих нравственных принципов, норм применительно к правоохранительной и правоприменительной деятельности юриста.

Вопросам судебной этики посвящено несколько больших монографий[217]. Отдельные этические проблемы уголовного судопроизводства исследуются также в других трудах в контексте иных вопросов[218]. Многочисленные журнальные статьи в основном освещают нравственные начала профессиональной деятельности участников уголовного процесса[219].

Одно из первых определений судебной этики было дано Л. Е. Ароцкером[220]. Он утверждал, что помимо общепризнанных норм морали для судебной деятельности характерны и специфические нравственные нормы. Тезис Л. Е. Ароцкера о существовании специфических норм морали в правовой деятельности подвергся критике. Такая трактовка, по мнению М. С. Строговича, могла бы привести к установлению норм морали, обязательных, к примеру, для следователей, судей и необязательных для других[221]. В своем определении судебной этики Л. Е. Ароцкер указал, что судебная этика охватывает нравственные основы деятельности как судебных, так и следственных работников, а также защитников, экспертов, т. е. всех, кто принимает участие в подготовке к проведению судебного разбирательства. Некоторые авторы придерживаются такого же мнения[222].

Сужая понятие судебной этики, Р. Д. Рахунов определяет ее как «совокупность моральных требований, которым должен отвечать судья…»[223].

Более широко суть судебной этики трактуют И. Д. Перлов и М. С. Строгович. Так, И. Д. Перлов пишет: «Общие требования нравственности, применяемые в специфических условиях судебной, прокурорской, следственной и адвокатской деятельности, составляют содержание судебной этики в широком смысле слова»[224]. Этот же автор подчеркивает, что нет специфических норм морали в судебной деятельности, существует лишь преломление общих норм морали, сформулированных в определенных правилах[225]. М. С. Строгович считает: «Судебная этика – это наука о применении общих норм морали, нравственности в специфических условиях деятельности судей, прокуроров, следователей, адвокатов, об осуществлении нравственных принципов и требований в расследовании и разрешении подведомственных суду уголовных дел»[226].

«Судебная этика, – считает А. Д. Бойков, – может быть определена как разновидность профессиональной этики, предмет которой составляет нравственное содержание существующих правовых (прежде всего процессуальных) норм, а также специфическое действие общеэтических норм в сфере правосудия и особые нормы судебной этики…»[227]. Последнее утверждение, как было указано выше, вызвало серьезную критику. Поэтому впоследствии А. Д. Бойков судебную этику определил как науку «о нравственных началах деятельности по осуществлению правосудия, включающую учение о специфике действия общеэтических норм в этой сфере трудовых отношений, и особых нравственных нормах, рождаемых своеобразием возникающих отношений при отправлении обязанностей судьи, прокурора, следователя, адвоката»[228].

А. Ф. Кони, внесший в дореволюционный период наибольший вклад в прогрессивное развитие судебной этики, рассматривал ее как приложение общих понятий о нравственности к той или другой отрасли, специальной судебной деятельности[229].

Единодушие авторов отмечается в определении судебной этики как разновидности профессиональной этики, частнонаучной этической дисциплины, носящей прикладной характер по отношению к уголовно-процессуальной науке. Но уже определение предмета и задач судебной этики вызывает некоторые разногласия. Так, в предмет судебной этики включаются нравственные требования, предъявляемые лишь к участникам процесса, для которых процессуальная деятельность является не эпизодической, а постоянной, профессиональной, т. е. к судьям, прокурорам, следователям, лицам, производящим дознание[230]. Сторонники другой точки зрения распространяют нравственные начала на деятельность иных участников процесса (в частности, на эксперта)[231]. Неоднозначно решен вопрос о том, нужно ли вводить в предмет судебной этики рассмотрение внеслужебного поведения профессиональных участников судопроизводства.

По поводу этих разногласий следует заметить, что в повышении уровня судебной и следственной работы, профилактической деятельности этих органов заинтересовано все общество, отсюда общественная значимость этики отправления правосудия возрастает. Сфера правоохранительной и правоприменительной деятельности открывает широкие возможности для моральных оценок как самой работы органов расследования, прокуратуры, суда (включая собственную оценку и оценку общественного мнения), так и действий других лиц, так или иначе оказавшихся в орбите деятельности этих органов. Поэтому определенное нравственное значение в уголовном судопроизводстве имеет вопрос о правовых и нравственных обязанностях граждан – участников процессуальных отношений[232]. Это и отношение свидетеля к своему гражданскому долгу, надлежащее заявление гражданами различных ходатайств и жалоб в судебные органы, эффективное осуществление функций специалистов, экспертов, поручителей, залогодателей, активное участие и ответственность общественности в борьбе с правонарушениями и т. д. Важно, чтобы все, а не только профессиональные участники уголовного процесса руководствовались требованиями нравственности. То есть в предмет судебной этики должны включаться нравственные требования, предъявляемые ко всем участникам производства по уголовному делу, а также нравственно-правовые критерии, опираясь на которые должна осуществляться деятельность всех участников уголовного судопроизводства.

Подходя к основной тематике исследования и подводя некоторые итоги вышесказанному, отметим, что включение в судебную этику особенностей реализации общенравственных требований как в области работы суда, так и на досудебных стадиях уголовного процесса, т. е. в области предварительного расследования, представляется оправданным. Исходя из этого, в качестве характерного подвида судебной этики можно назвать этику предварительного расследования, или иначе – следственную этику, в основе которой лежат нравственные требования, предъявляемые к следователю и дознавателю. Вкратце рассмотрев их выше, предстоит расширить затронутую тему и определить место нравственно-правовых критериев в практической деятельности лиц, осуществляющих предварительное расследование.

Нравственные начала в деятельности лица, осуществляющего предварительное расследование, сегодня приобретают особое значение. Следователь, выполняя функцию расследования преступлений, осуществляет публичную деятельность, которая налагает на него большую ответственность перед обществом за результаты выполнения возложенных на следователя полномочий, что требует высоких интеллектуальных и морально-волевых качеств, создает сложные психологические и нравственные перегрузки. Соблюдение этических основ предварительного расследования позволяет следователю осознать и надлежащим образом реализовать свой правовой статус, способствует обеспечению равенства прав участников процесса, и если не исключает полностью, то сводит к минимуму возможность обвинительного уклона при расследовании, а также рассмотрении уголовного дела по существу.

Проанализировав изученный материал, можно выделить ряд основных нравственных требований, предъявляемых к следователю:

а) осознание своего профессионального долга не как чиновничьей необходимости в любой ситуации отстоять свой ведомственный интерес, а как государственную деятельность, характеризующуюся правовыми и нравственными обязанностями не только перед государством и обществом, но и перед отдельными лицами, участвующими в деле;

б) правильная оценка содержания и объема своих полномочий, пределов их действия; умение и способность пользоваться ими в рамках закона и в интересах дела; выбор позиции по делу и средств ее обоснования и отстаивания в соответствии с обстоятельствами дела и нравственно-правовыми критериями;

в) принципиальность в отстаивании своих позиций в отношениях с прокурором, начальником следственного отдела, правильное осознание и осуществление служебных и процессуальных отношений, активность жизненных и профессиональных позиций;

г) объективность и непредвзятость в процессе производства процессуальных действий, в оценке доказательств, по отношению к другим участникам процесса и к суду;

д) убежденность в своих оценках и выводах и в то же время способность критически осмысливать и оценивать свои действия и решения, воспринимать критику со стороны и правильно реагировать на нее, рассматривать прекращение уголовного преследования и прекращение уголовного дела не как чрезвычайное происшествие, а как нормальный результат определенным образом сложившейся процессуальной ситуации;

е) безусловное уважение к закону и его неукоснительное соблюдение, непримиримое отношение к любым его нарушениям;

ж) использование только тех доказательств, которые получены с соблюдением требований закона; принципиальное и объективное отношение к исключению из системы фактических данных недопустимых доказательств;

з) уважение к правам участников процесса, принятие мер к их реализации, установление нормальных взаимоотношений с обвиняемым и защитником;

и) осознание и оценка не только задач уголовного процесса, роли в их осуществлении суда, прокурора и всех участников уголовного судопроизводства, но и путей и средств их достижения, которые зачастую могут быть не менее значимыми, чем цели, которым они служат;

к) взвешенность, точность, тактичность, обоснованность выводов и суждений, справедливость поступков и решений;

л) постоянная забота о поддержании престижа и чести своей профессии, повышение мастерства, умение противостоять нравственно-правовой деформации.

Выполнению всех указанных требований может в значительной степени помочь знание нравственно-правовых критериев уголовно-процессуальной деятельности, а умение применять их в своей профессиональной деятельности скажется на улучшении качественного состояния предварительного расследования, повышении авторитета правоохранительной и правоприменительной деятельности.

Три рода правил, три начала определяют поведение следователя при исполнении им своих служебных обязанностей. Процессуальные нормы указывают, что именно, в каких формах, в каком порядке он должен делать при производстве предварительного расследования. Рекомендации, разрабатываемые криминалистикой, помогают наметить тактическую линию, отыскать приемы и методы, позволяющие наиболее эффективно выполнять стоящие перед предварительным расследованием задачи. Нравственные нормы дают возможность оценить допустимость тех или иных приемов расследования с точки зрения требований этики. Таким образом, процессуальный закон определяет содержание и форму, криминалистика – тактику и методику расследования, а этика – нравственную основу деятельности, поведения лиц, осуществляющих предварительное расследование[233].

Все эти начала тесно связаны между собой. Уяснение нравственного значения процессуальных норм способствует правильному их применению.

Еще в учебных программах дореволюционных правовых учебных заведений роли нравственных начал в деятельности следователя придавалось первостепенное значение. А. Ф. Кони, уделивший много внимания вопросу судебной этики, призывал к тому, чтобы будущим правоведам еще на студенческой скамье прививались высокие нравственные идеалы, с которыми «как с прочным вооружением, как с верным компасом надо войти в жизнь»[234].

Следственную этику, наряду с адвокатской, прокурорской и т. п. нужно рассматривать как специальную часть судебной этики. Ее задача – создание кодекса профессиональной чести следователя как важного инструмента деонтологического регулирования его деятельности, пока еще не решена. Учитывая важность следственной работы, высокую профессиональную и нравственную ответственность следователя было бы целесообразным разработать Кодекс профессиональной чести (этики) следователя по образцу ныне действующих Кодекса этики судьи и Кодекса чести рядового и начальствующего состава органов внутренних дел Российской Федерации. Кодекс чести рядового и начальствующего состава органов внутренних дел Российской Федерации, утвержденный Приказом МВД России от 19 ноября 1993 г. № 501[235], аккумулирует нравственные нормы, обязательные к исполнению работниками органов внутренних дел, в силу принадлежности к выбранной ими профессии. «Он распространяется также, – пишет Т. Н. Москалькова, – на следователей и дознавателей органов внутренних дел»[236]. Но именно в силу того, что он распространяется только на указанных лиц, и должен быть создан отдельный Кодекс профессиональной чести (этики) следователя, поскольку следователи есть еще и в органах прокуратуры, органах налоговой полиции и органах федеральной службы безопасности (ст. 151 УПК РФ). Все они – работники юстиции. На них не распространяется действие Кодекса чести рядового и начальствующего состава органов внутренних дел. В добавление к сказанному напомним, что в настоящее время решается вопрос о создании Следственного комитета при Правительстве Российской Федерации. Когда он будет решен, указанный Кодекс перестанет иметь отношение ко всем следователям.

Необходимость деонтологического регулирования следственной деятельности, научного исследования проблем следственной этики обусловлена теми функциями, которые выполняет нравственное сознание работников юстиции в правоохранительной и правоприменительной деятельности.

Основываясь на вышесказанном, следует сделать вывод, что разработка и принятие Кодекса профессиональной чести (этики) следователя является принципиально важным вопросом на сегодняшний день. Данный Кодекс должен также распространяться на всех лиц, осуществляющих предварительное расследование.

Этот вопрос частично уже был затронут Н. Ш. Сафиным при рассмотрении особенностей допроса несовершеннолетнего подозреваемого[237]. Он пишет: «Этические основы допроса несовершеннолетнего подозреваемого включают в себя совокупность отвечающих требованиям норм морали правил поведения, которые в комплексе могут быть охарактеризованы как кодекс этики поведения следователя…»[238]. К таковым ученый относит девятнадцать правил, среди которых: относись с уважением к чести и достоинству допрашиваемого; в каждом подозреваемом необходимо видеть в первую очередь человека, нуждающегося в твоей помощи, а потом уже вероятного преступника; будь сам высоконравственным человеком, только тогда ты имеешь моральное право требовать того же от других и т. д.[239]

Одна из задач нашего исследования – показать, что предъявляемые к следователю профессиональные и этические требования тесно связаны между собой, а выполнение им нравственных норм во многом определяет успех раскрытия преступлений и расследования уголовных дел. Необходимость для следователя нравственных норм обусловлена прежде всего его процессуальным положением в уголовном судопроизводстве, его полномочиями, пределами его компетенции. С этими нормами связаны некоторые проблемы: взаимоотношение следователя с участниками уголовно-процессуальной деятельности; этика производства отдельных следственных действий; соотношение полномочий следователя и прокуроров, осуществляющих надзор за законностью его деятельности; взаимодействие с органами дознания, сотрудниками оперативно-розыскных служб и с судебными органами. А также нравственно-правовые критерии применения уголовно-процессуального принуждения и проблемы возмещения морального и материального ущерба, причиненного при расследовании уголовного дела.

Вопрос о роли этических начал в деятельности следователя актуализируется в силу ряда особенностей его общения с лицами, вовлекаемыми в производство по уголовному делу, на разных этапах предварительного расследования. Прежде всего это специфичность поводов в общении следователя с обвиняемым, подозреваемым, свидетелем, потерпевшим и другими лицами. В большинстве случаев повод – это совершенное или готовящееся преступление, в связи с чем в основу общения следователя с лицами, его совершившими, изначально заложен конфронтационный характер, где цели общения чаще всего не совпадают, ибо по-разному понимаются участниками уголовного процесса. Отрицательный эмоциональный фон накладывает отпечаток на всю структуру общения следователя с данными лицами при расследовании преступления, поэтому помимо возрастающих требований к уровню профессионального мастерства следователя первостепенное значение приобретают такие сугубо нравственные качества его личности, как гуманность, справедливость, долг, совесть и т. д.

Понимание процесса расследования уголовного дела как процесса борьбы обусловливает проникновение в следственную тактику приемов, в основе которых лежат положения, используемые общей теорией борьбы (агонологией и праксеологией). При этом не учитывается, что общая теория борьбы разрабатывает свои положения без учетов мотивов деятельности и наступающих при этом последствий. Совершенно очевидно, что в сфере уголовно-процессуальной деятельности это может причинить невосполнимый вред. Следователь должен отчетливо осознавать необходимость борьбы с преступностью, а не с лицом, обвиняемым (подозреваемым) в его совершении, эти понятия подменять нельзя.

Считается, что привлечение в уголовно-процессуальные отношения методов конфронтации, борьбы аморально, а в некоторых случаях – наказуемо. Не могут быть нравственно оправданны такого рода приемы, как «введение противоборствующей стороны в заблуждение», «раздробление сил и средств противодействующей стороны», «разжигание конфликта между соучастниками преступления», предупреждение «об угрозе совершения нежелательных для обвиняемого действий», «использование элементов внезапности и неизвестных противодействующей стороне методов и средств», «воздействие на нравственную и эмоциональную сферу подследственного, вызывающая невыгодный для него эффект» и др.[240]

Думается, что с такой позицией можно согласиться, но с некоторыми оговорками. Действительно, продуцировать, разжигать конфронтацию с участниками процесса следователь не должен не только в силу этических причин, но и прежде всего исходя из практических целей достижения истины по делу. Спокойные деловые отношения с обвиняемым (подозреваемым) рациональны и чаще всего экономны в плане психофизических нагрузок. Завоевать доверие и уважение таких лиц с целью осознания ими содеянного, раскаяния и дачи правдивых показаний – главная цель следователя. А если такая тактика не дает результатов, если обвиняемый агрессивен и лжив, упорно настаивает на многократно опровергнутой версии события преступления, если сроки предварительного расследования уже на исходе, то как поступать следователю при таких обстоятельствах? Представляется, что для определения допустимости применения при производстве следственных действий тех или иных тактических приемов, речь о которых шла выше, возникает необходимость решения с позиций нравственности вопроса о соотношении целей расследования и средств их достижения.

Сложность нравственных отношений следователя с участниками уголовного процесса обусловлена также множественностью целей общения, их соподчиненностью и иерархичностью. Эти качества предварительного расследования тоже накладывают особый отпечаток на этический фон общения, определяют высочайшую нравственную ответственность следователя как его инициатора.

Здесь важно отметить еще одну особенность процессуальной деятельности лица, осуществляющего предварительное расследование, влияющую на всю структуру этических аспектов его отношений с другими участниками – это регламентация целей, сроков и способов его работы. Закон достаточно жестко регламентирует производство предварительного расследования. В то же время и правовая оценка поведения в уголовно-процессуальной деятельности – это оценка с позиций соответствия его закону, ибо расследование должно проходить в строгих границах закона. Отступление от него ни по каким мотивам недопустимо, в том числе и по мотивам нравственным. Из этого логично вытекает, что соответствие деятельности следователя требованиям закона однозначно отвечает нормам нравственности. Здесь можно согласиться с утверждением, что «в рамках жесткой правовой регламентации человеческой деятельности, когда закон сужает свободу выбора, поведение диктуется законом. Если же закон предусматривает свободу выбора, то в рамках предоставленной свободы есть возможность выбрать более нравственный вариант поведения»[241]. «Отнюдь не случайно нормы, определяющие порядок избрания мер пресечения и других мер принудительного характера, – пишет А. М. Ларин, – устанавливают право, но не обязанность следователя выполнить эти действия… Закон оставляет за следователем выбор между той или иной нормой, между тем или иным процессуальным средством. И производя этот выбор, следует исходить не только из юридических, но и из моральных оснований, руководствуясь принципом гуманизма»[242].

Поэтому негативным моментом являются еще существующие в практической работе следователей факты, когда руководители подразделений дают указания проводить специальные проверки каждого факта применения подписки о невыезде (в поисках получения взятки), желая, чтобы каждый подозреваемый (обвиняемый) был заключен под стражу.

Направляя деятельность следственных и судебных органов на установление истины по уголовному делу, нравственность вместе с тем оценивает средства, при помощи которых эта цель может быть достигнута, способствуя устранению из уголовного процесса всего, что могло бы затруднить установление истины, направить действия лиц, осуществляющих судопроизводство, по ложному пути. Так, ст. 75 УПК РФ устанавливает, что не могут служить доказательствами показания потерпевшего, свидетеля, который не может указать источник своей осведомленности.

Формализация взаимоотношений участников уголовного процесса в ходе предварительного расследования, как правило, носит ограничивающий, часто принудительный характер. Это, несомненно, вносит значительные сложности в сам процесс производства по уголовному делу. Специфичность нравственного состояния следователя и других участников процесса – это повышенное нервное напряжение в связи с высокой ответственностью за конечный результат.

Стремление совершенствовать в этическом плане предварительное расследование неизбежно заставляет обращаться к нравственно-правовым критериям для реализации тех или иных процессуальных действий. Попытки с этических позиций подойти к разрешению правовых коллизий, ориентируясь при этом на нравственные ценности, дает значительный выигрыш в социальном плане.

Отношение лица, осуществляющего предварительное расследование, к обвиняемому (подозреваемому), его защитнику, потерпевшему и другим лицам определяется, главным образом, требованием объективного и беспристрастного подхода к расследованию уголовного дела.

Пока не окончено расследование, утверждение о том, что обвиняемый совершил то или иное преступление и что в результате этого потерпевшему причинен определенный ущерб, остается лишь предварительным. Оно еще подлежит тщательной, всесторонней проверке, которая и составляет основное содержание расследования на этом этапе. Чтобы обеспечить соблюдение прав и законных интересов обвиняемого и потерпевшего, правильное разрешение дела следователь должен избегать какой бы то ни было предвзятости, предубеждения, преждевременной уверенности в бесспорности своих выводов. Одно из важнейших процессуальных и вместе с тем нравственных требований состоит в том, что следователь не должен относиться к обвиняемому и тем более к подозреваемому как к лицу, виновность которого уже установлена достоверно. Как бы не был следователь субъективно уверен в виновности привлекаемого к ответственности лица, вплоть до окончания расследования, он обязан руководствоваться презумпцией невиновности.

Особый такт и терпение требуются во взаимоотношениях с обвиняемым и его защитником, особенно когда обвиняемый отрицает свою виновность в предъявляемом ему обвинении, выдвигая алиби или ходатайствуя о вызове дополнительных свидетелей, истребовании и приобщении к уголовному делу каких-либо доказательств и т. д. Известно, что некоторые обвиняемые и их защитники, видя отрицательное отношение к ходатайствам, оставляют имеющиеся у них аргументы до судебного разбирательства по делу и тем самым добиваются вынесения судом оправдательного приговора при отсутствии института возвращения судом уголовного дела на дополнительное расследование. Не случайно УПК Российской Федерации говорит об обязательном рассмотрении и разрешении ходатайства непосредственно после его заявления (ст. 121). Согласно ст. 122 УПК Российской Федерации об удовлетворении ходатайства либо о полном или частичном отказе в его удовлетворении следователь выносит постановление, которое доводится до сведения лица, заявившего ходатайство. Решение по ходатайству может быть обжаловано.

При рассмотрении ходатайств, заявляемых подозреваемым, обвиняемым, его защитником, потерпевшим или иными участниками уголовного процесса, от следователя требуется объективность, внимание и уважение к ходатайствующему. Следователь вправе изложить свой отказ в категоричной форме, однако будет лучше, если отказ в удовлетворении ходатайства будет изложен в корректном, уважительном тоне, а мотивы отказа убедят заявителя в справедливости принятого следователем решения. «Тактичность, понимание сложного психологического состояния собеседников, – пишет В. И. Калиниченко, – предельное внимание к ним гарантируют веру в следователя, в справедливость и законность всех последующих действий и решений. В подобной ситуации через общение со следователем происходит нравственное воспитание человека, определяется его правильное отношение к происшедшему. И, в конечном счете, в немалой степени способствует успеху расследования»[243].

По отношению к обвиняемым, содержащимся под стражей, очень желательно проявлять заботу, но, конечно, в разумных пределах. Недопустимо, когда следователь месяцами не проявляет интереса к подследственному, и тот находится в неведении относительно своей дальнейшей судьбы и ничего не знает о своих родных и близких. В отношении последних следователь сталкивается с новыми трудностями этического плана после применения назначенной меры пресечения к обвиняемому. В. И. Калиниченко описывает эту проблему следующим образом. На этом этапе обвиняемый и его родственники нередко воспринимают следователя как лицо, причинившее вред их семье, поскольку именно он избрал самую строгую меру пресечения. Все его действия расцениваются под таким углом зрения. Это психологически объяснимо и обязывает следователя проявлять сдержанность, понимание, корректность. Это укрепит веру в беспристрастность и объективность[244].

Во взаимоотношениях с защитником следователю не следует идти у него на поводу и преступать закон, как это иногда бывает, когда по одному из дел следователь, поддавшись уговорам адвоката и вступив с ним в сговор, за вознаграждение уничтожал либо передавал заинтересованным лицам документы, имеющие доказательственное значение[245].

Служебный и нравственный долг требует от следователя строгого соблюдения прав и законных интересов потерпевшего. Разумеется, следователь не всегда может признать правильными и положить в основу обвинения показания потерпевшего, не всегда может согласиться с его требованиями. Но при всех обстоятельствах лицу, которому преступлением причинен моральный, физический или имущественный ущерб, должна быть предоставлена полная возможность использовать права, предусмотренные законом для защиты его интересов. Этого требует справедливость. Поэтому не только с процессуальной, но и с этической точки зрения недопустимы еще встречающиеся случаи, когда следователь не выносил своевременно постановления о признании лица потерпевшим, не знакомил потерпевшего с материалами дела, не принимал необходимых мер к обеспечению возмещения причиненного преступлением ущерба. Еще имеют место на практике факты оставления без внимания предоставленных потерпевшим доказательств и их ходатайств, хотя активное участие потерпевшего в доказывании во многих случаях может помочь следственным органам в расследовании преступлений и изобличении виновных. Еще М. С. Строгович указывал, какой общественный резонанс вызывают встречающиеся в практике факты, когда из-за несвоевременного начала расследования, пассивности и безынициативности следователя, игнорирования им доводов и ходатайств потерпевшего преступление остается нераскрытым, известные потерпевшему преступники полностью не разоблачаются и остаются безнаказанными[246].

Особо следует отметить, что следователь, которому не свойственно чувство сострадания к потерпевшему, особенно находящемуся в трудной ситуации в результате совершенного преступления, вряд ли соответствует по своим внутренним качествам занимаемой должности. И в то же время сострадание, проявляемое следователем к потерпевшему, не должно мешать стремлению установить истину по уголовному делу. Нельзя допускать, чтобы судьбу обвиняемого решал не следователь, а потерпевший. Нельзя забывать, что показания потерпевшего не имеют заранее установленной силы и требуют столь же объективной оценки, как и другие доказательства (ст. 88 УПК РФ).

Особое место среди участников процесса занимают эксперты. Они лично не заинтересованы в исходе расследования, но наделены полномочиями по исследованию в области науки, техники и ремесла. Их деятельность определяется перечнем вопросов, поставленных следователем. Поэтому от следователя требуется юридическая и стилистическая грамотность постановлений о назначении экспертизы, четкая, исключающая двусмысленность формулировка вопросов. В случае же несогласия следователя с заключением эксперта (это чаще всего происходит, когда заключение не отвечает версии следователя) ему необходимо понять аргументацию эксперта, изучив не только результат, но и ход научных исследований. И только после этого можно назначать повторную, дополнительную или комиссионную экспертизу. Аналогично строятся отношения следователя и со специалистами.

Роль следователя в обеспечении нравственных принципов уголовного процесса (нравственно-правовых критериев уголовно-процессуальной деятельности) ярко проявляется во взаимоотношениях с другими участниками предварительного расследования и оперативными работниками. Поэтому следователю необходимо сформировать для себя принципы продуктивного с ними взаимодействия. Эти принципы напрямую связаны с этическими нормами: уважать труд сотрудников этих органов, ценить оказываемую ими помощь и в связи с этим не перелагать на их плечи выполнение тех процессуальных действий, которые следователь способен выполнить сам, а также тщательно продумывать содержание отдаваемых им поручений в соответствии со ст. 38 УПК Российской Федерации. Из следственной практики надо исключить те факты, когда следователь дает поручения формального характера и к тому же не интересуется ходом и результатами выполнения этих поручений. Для них указания и поручения следователя обязательны. Но это не означает, что следователь может переложить большую часть работы на данных лиц. Такое поведение было бы и нарушением норм уголовно-процессуального закона, и норм нравственности. Не менее опасна и утрата следователем роли организатора расследования, что не только отрицательно сказывается на эффективности самой работы, но и принижает его нравственно.

Соблюдение лицами, осуществляющими предварительное расследование, нравственных требований в их работе во многом зависит от прокуроров, надзирающих за законностью их деятельности[247]. Исходя из процессуального положения следователя (ст. 38 УПК РФ) строится порядок его взаимоотношений с прокурором. Самое простое и одновременно самое главное требование в их совместной деятельности – это уважение друг к другу. Это в равной степени необходимо и следователю, и прокурору. Например, когда следователь использует свое право обжаловать указания прокурора вышестоящему прокурору (ч. 3 ст. 38 УПК РФ), это не должно вызывать к нему неприязненного отношения со стороны прокурора.

К сожалению, в среде следователей еще бытует представление, согласно которому отдельные права и обязанности прокурора якобы только мешают быстроте и оперативности в их работе. В то же время такие следователи в подавляющем большинстве случаев не обжалуют кажущиеся им неправильными действия непосредственно надзирающего за их деятельностью прокурора вышестоящему прокурору часто из-за нежелания или даже боязни испортить с ними отношения. Такие взаимоотношения между следователем и прокурором являются беспринципными и явно противоречат нравственным нормам, нравственно-правовым критериям уголовно-процессуальной деятельности. Следователь должен всегда исходить из того, что надзор прокурора за расследованием является конкретным профессиональным руководством и помощью, что он не только не направлен на лишение его, следователя, процессуальной самостоятельности и авторитета, а напротив, способствует обеспечению законности и необходим для улучшения качественного состояния предварительного расследования.

Обозначенные выше проблемы этики производства отдельных следственных действий и нравственно-правовых критериев применения процессуального принуждения в ходе производства расследования будут рассмотрены в дальнейшем.

Исследуя общую концепцию этики предварительного расследования, нельзя не затронуть и еще одного очень важного вопроса. В сложном сплетении человеческих отношений, столкновении индивидуальных и общественных интересов отражаются коллизии различных нравственных ценностей. Предпринимая то или иное действие, следователь часто встает перед необходимостью предпочесть одну ценность другой, принести что-то в жертву более высокой цели[248].

При явной несоразмерности ущемляемого и достигаемого блага выбор не составляет труда, но далеко не всегда их сопоставление и сравнительная оценка дают общепризнанный и очевидный результат. Все зависит от иерархии ценностей, от места, занимаемого ценностью в общественном и индивидуальном сознании следователя. Несоответствие индивидуальных нравственных воззрений следователя общественным идеалам и общепринятой оценке ценностей приводит к практическим действиям, нарушающим такие интересы личности или общества, которые в данном случае нужно было бы сохранить даже в ущерб другим. Постоянное решение вопросов типа «что важней» требует четкого осознания следователем всей системы нравственных ценностей, затрагиваемых уголовным процессом, а также нравственно-правовых критериев уголовно-процессуальной деятельности. В этом, вероятно, главный смысл следственной этики.

Но и всем вышеперечисленным роль профессиональной следственной этики не исчерпывается. Особые нравственные требования распространяются далеко за пределы служебной деятельности следователя. Следователь постоянно находится на виду. В быту он привлекает к себе обостренное внимание окружающих именно как следователь. Будучи скомпрометирован в бытовой сфере, он утрачивает и деловое доверие. Обязанный служить образцом поведения, следователь не вправе забывать о престиже своей профессии и об авторитете власти, представителем которой он является. Поэтому личная жизнь следователя имеет специфические ограничения, отличается более строгими рамками, обеспечивающими ему необходимую нравственную свободу в служебной деятельности. Запреты и предписания такого рода непосредственно не регулируют профессиональную деятельность, но тесно связаны с ней, в результате чего являются частью в следственной этики.

Итак, нравственные требования, предъявляемые к лицам, осуществляющим предварительное расследование, входят в предмет судебной этики, которая является разновидностью профессиональной этики, частнонаучной этической дисциплины, носящей прикладной характер по отношению к уголовно-процессуальной науке. В ее предмет стоит включить и нравственно-правовые критерии, базируясь на которых должна осуществляться деятельность всех участников уголовного судопроизводства.

Исследовать уголовно-процессуальную деятельность в нравственном аспекте следует опираясь на характерный подвид судебной этики – этику предварительного расследования или иначе – следственную этику. Исходя из содержания следственной этики следует решить задачу по разработке, созданию и внедрению в правоприменительную деятельность Кодекса профессиональной этики (чести) следователя – важного инструмента деонтологического регулирования его деятельности, который должен распространяться на всех лиц, осуществляющих предварительное расследование.

Как уже отмечалось, назначение уголовного судопроизводства (ст. 6 УПК РФ) насыщено высоким нравственным содержанием, поскольку реализация стоящих перед уголовно-процессуальной деятельностью задач положительно сказывается во всех сферах экономических и духовных отношений личности, общества и государства. Можно с уверенностью сказать, что нравственно-правовые основы, лежащие у истоков целей и задач уголовного процесса, в полной мере отвечают задачам социально-экономического развития российского государства на современном этапе, и в этом смысле ее ценность неоспорима.

Однако для обоснования надежной этической оценки уголовно-процессуальной деятельности констатация этого факта оказывается недостаточной, поэтому доводы о высокой нравственности уголовного судопроизводства следует дополнить необходимыми доказательствами по всем основным направлениям деятельности следователя (применительно к теме работы), а именно – раскрыть нравственную допустимость применения мер уголовно-процессуального принуждения и определить нравственные начала производства отдельных следственных действий.

Глава 2. Применение нравственно-правовых критериев уголовно-процессуальной деятельности в работе следователей

§ 1. Нравственно-правовые критерии допустимости применения мер уголовно-процессуального принуждения

В последние годы в различного рода публикациях описывается проблема правовой и нравственной несостоятельности правоохранительной деятельности вообще и уголовно-процессуальной деятельности в частности, которая якобы является источником массовых нарушений законности, о допускаемых в этой деятельности не совсем нравственно чистоплотных приемах. Идет процесс формирования отрицательного отношения как к самому государственно-правовому институту – уголовно-процессуальной деятельности, так и к сотрудникам, осуществляющим производство по уголовным делам. При этом, видимо, забывается, что предупреждение преступлений, их быстрое раскрытие, расследование, рассмотрение и разрешение уголовных дел по существу – это те виды государственной деятельности, с помощью которых обеспечивается защита жизни, здоровья, прав и свобод личности, собственности, безопасности общества и государства от преступных посягательств. С этой точки зрения цели и задачи уголовно-процессуальной деятельности в сфере охраны правопорядка и обеспечения законности насыщены глубоким нравственным содержанием. Их реализация положительно сказывается во всех сферах общественных отношений и строится на общепризнанных взглядах, представлениях о добре, зле и социальной справедливости.

Вместе с тем лица, критикующие уголовно-процессуальную деятельность, предпринимают попытки отыскать нравственное содержание в каждом следственном и процессуальном действии, в каждом тактическом приеме, в каждой методической рекомендации.

Поэтому не случайно, что отношение к нравственной стороне уголовного судопроизводства является неоднозначным. Представляется, что сомнения относительно соответствия уголовно-процессуальной деятельности принципам нравственности основаны на неверном подходе к моральной стороне мер уголовно-процессуального принуждения и отдельных следственных действий, что является следствием слабой научной разработанности нравственно-правовых основ уголовного процесса.

Принятие уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации является новым этапом в осмыслении современных нравственных начал деятельности государственных органов и должностных лиц, осуществляющих производство по уголовным делам.

При рассмотрении общих этических основ предварительного расследования неоднократно затрагивался вопрос о допустимости и границах применения мер процессуального принуждения. С одной стороны, очевидно, что использование этих средств в ходе расследования преступлений и рассмотрения уголовного дела по существу вызвано объективными обстоятельствами. Без применения мер правового, процессуального принуждения часто невозможно эффективно бороться с лицами, совершившими преступления, а также другими участниками уголовно-процессуальной деятельности, не желающими добросовестно выполнять возложенные на них законом обязанности. С другой стороны, так же очевидно, что эти меры ущемляют личную свободу граждан, пусть даже подозреваемых в совершении преступления. Сам по себе факт ограничения личной свободы граждан, взятый вне социальных условий, не может быть признан положительным. Но всякая оценка дается не абстрактным, а конкретным явлениям. Конкретно исторический подход признает вмешательство в личную жизнь граждан, ограничение их свободы как в принципе негативное, но в то же время допускает возможность и даже необходимость такого вмешательства в нравственных целях – для охраны личных интересов или интересов других граждан, общества, государства от преступных посягательств на них. Конституция Российской Федерации предусматривает, что права и свободы человека и гражданина могут быть ограничены федеральным законом только в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства (ч. 3 ст. 55). Но при этом Конституция Российской Федерации имеет высшую юридическую силу и прямое действие. Законы и иные правовые акты, принимаемые в Российской Федерации, не должны противоречить Конституции Российской Федерации (ч. 1 ст. 15 Конституции РФ).

Таким образом, речь должна идти не о возможности применения мер процессуального принуждения в принципе, а о том, какова мера и допустимость их применения в каждом отдельном случае.

Оценивая поведение и поступки человека, разные авторы нередко прибегают к многообразной терминологии, например, называют их этически, морально оправданными[249]. По существу данного вопроса считаем, что применительно к тематике применения мер процессуального принуждения надлежит пользоваться термином «нравственная допустимость». На первый взгляд они тождественны и в них вкладывается один и тот же смысл, но на самом деле между ними есть существенные различия. Достаточно ясно дал разграничения этих понятий А. В. Опалев[250], который писал, что нравственная оправданность носит в большей степени субъективный характер. Она предполагает, что оправдываются аморальные, выходящие за рамки нормы поступки или поведение, на совершение которых человека вынудили обстоятельства. Нравственная допустимость, напротив, опирается на объективные основания. Она исходит из того, что совершен поступок, который укладывается в рамки нравственности, но вследствие действия объективных обстоятельств не является идеальным с точки зрения критерия морали. Когда мы говорим о нравственной допустимости поступка или поведения, то, не отрицая его «нежелательного» характера, тем не менее признаем его нравственным[251]. Так, идеальным вариантом было бы отказаться от мер принуждения, но такой отказ станет безнравственным по отношению к законопослушным гражданам, так как создаст для них опасность стать жертвой преступлений, поскольку открывает простор преступной деятельности лицам, склонным к совершению правонарушений. Вот почему в вопросе применения мер процессуального принуждения предпочтение отдается использованию этих мер как наиболее гуманному и справедливому выходу. При более низком уровне преступности планка нравственной допустимости должна подниматься, при этом должно быть меньше возможностей для использования органами предварительного расследования этих мер.

«Нравственная оправданность, – пишет А. В. Опалев, – не позволяет дать разграничение нравственных и безнравственных поступков, ибо если что-то оправдывается, то уже как бы предполагается, что оправдывается безнравственное, поскольку нравственное поведение не имеет смысла оправдывать. Нравственная допустимость, напротив, устанавливает предел, границу, за которой начинается безнравственное. Критерием для определения этого предела являются не субъективные, а совокупность объективных условий»[252]. При разграничении автор учитывает и психологический аспект. В отличие от оправданности нравственная допустимость основывается на понимании того, что в данных условиях именно такое поведение является единственно возможным, т. е. в наибольшей степени отвечает требованиям нравственности, позволяет человеку обрести уверенность в правильности своих действий и в то же время не дает ему возможности преступить черту, отделяющую допустимое поведение от недопустимого[253].

В своей работе следователь должен соизмеряться с конкретными условиями и возможностями той или иной реальной ситуации, в которой сотрудник выполняет служебную задачу и которая показывает нижнюю границу, перейдя которую, принятое решение становится однозначно безнравственным, какой бы служебной или социальной целесообразностью оно ни оправдывалось. Его действия должны соответствовать определенным критериям, среди которых: наименьший ущерб, наиболее благоприятные нравственные последствия, соблюдение интересов наибольшего круга людей, соблюдение принципа разумной достаточности используемых средств. Лица, осуществляющие предварительное расследование, нередко работают на границе нравственного и безнравственного, поэтому им следует постоянно воспитывать в себе умение нравственного мышления, нравственного анализа ситуации для того, чтобы в каждом нетипичном случае, когда отсутствуют заданные стереотипы поведения, определять соответствие своих действий вышеуказанным критериям, для того, чтобы они оставались в границах нравственной допустимости. Эта способность, иными словами нравственная культура, нравственная воспитанность следователя должна быть его профессиональным качеством, позволяющим ему осуществлять свою деятельность таким образом, чтобы в ней профессиональный интерес не утратил нравственные ориентиры, не выходил за пределы гуманистических ценностей, соответствовал бы общественному нравственному идеалу, но в то же время не был бы и ущемлен в угоду абстрактно, и тем более ложно понимаемым нравственным ценностям и нормам. То есть следователь должен всегда совершать поступки и принимать решения, основываясь на нравственно-правовых критериях уголовно-процессуальной деятельности.

В общих чертах определив допустимость применения мер принуждения стоит все же обратить внимание на то обстоятельство, что в механизме уголовно-процессуального регулирования важное место занимает сочетание принуждения и убеждения[254]. Эти категории определяют как движущие силы, мотивирующие поведение человека в соответствии с требованиями нормы права[255]. Уголовно-процессуальное право опирается прежде всего на сознательное и добросовестное отношение адресатов к соответствующим правовым требованиям и дозволениям. «Нормы права, – как указывают Н. А. Комарова и Н. А. Сидорова, – одним лишь фактом своего существования воздействуют на личность адресатов, способствуют формированию у них осознанной потребности поступать соответственно нормативным требованиям и дозволениям»[256]. Те же авторы утверждают, что убеждение в уголовном процессе имеет различное содержание. Это прежде всего деятельность по формированию убеждений, процесс склонения кого-либо к определенному взгляду, поступку, т. е. определенное средство воздействия. Но убеждение может быть рассмотрено и как результат этого воздействия, т. е. конкретное мнение, воззрение. Наконец, убеждение определяет отношение человека к своим знаниям, решениям и действиям, т. е. состояние уверенности, убежденности[257].

В деле удовлетворения убеждений важное значение принадлежит нравственным факторам, так как нравственность имеет ярко выраженную эмоциональную окраску. Вследствие осуждения эмоциональные интересы активизируются и вызывают у человека определенные переживания, а в связи с этим утверждаются его убеждения. К таким убеждениям следует отнести понимание общественной необходимости и справедливости существующего права, уяснение значения неприкосновенности правопорядка и законности и вместе с тем сознание того, что соблюдение каждой юридической нормы есть нравственный долг, нарушение же ее – деяние общественно опасное. Сильное влияние на формирование и утверждение правовых убеждений граждан оказывает правосознание, правовые убеждения поддерживаются нравственным сознанием общества, немаловажное значение при этом имеют нравственно-правовые критерии.

Уголовно-процессуальный закон возлагает на органы предварительного расследования реализацию задач уголовного судопроизводства. Эффективность их деятельности в этом направлении во многом обеспечивается законным, обоснованным и нравственно допустимым применением мер процессуального принуждения.

Зачастую процессуальные обязанности граждане выполняют добровольно и добросовестно. Но нередки случаи, когда отдельные лица не выполняют возложенные на них процессуальные обязанности, всячески противодействуют органам расследования, осуществляющим производство по уголовным делам, например, уничтожают вещественные доказательства, скрывают похищенное имущество, запугивают или подговаривают очевидцев не давать показания, скрываются и т. п. В целях пресечения, предупреждения и нейтрализации такого противодействия органы расследования должны проводить разъяснительную и воспитательную работу, убеждать их в необходимости добросовестного выполнения гражданского долга перед органами уголовного судопроизводства, а при отсутствии положительных результатов от проводимых мероприятий, а также убеждения государство наделяет их правом применять к несознательным участникам уголовного процесса меры государственного принуждения, в том числе связанные с ограничением личной свободы.

Меры государственного принуждения как составная часть государственных функций призваны обеспечить реализацию норм права[258]. Учитывая, что государственное принуждение связано с существенными ограничениями установленных Конституцией Российской Федерацией прав и свобод человека и гражданина, в уголовном процессе оно допустимо лишь в строго установленных законом случаях, при соблюдении соответствующих гарантий законности, обоснованности и нравственной допустимости их применения. Н. А. Комарова и Н. А. Сидорова по данному вопросу поясняют: «В связи с тем, что любая из этих мер неизбежно сопряжена с ограничением прав и интересов граждан, законодатель строго определяет случаи, когда они допускаются, устанавливает объем и пределы этих мер, строго регламентирует основания их применения. Ни одна из статей уголовно-процессуального закона, содержащая указание на возможность применения мер процессуального принуждения, не носит императивного характера»[259]. «Отсюда не случайно нормы, определяющие порядок избрания меры пресечения, привода и других мер принудительного характера, – пишет А. М. Ларин, – устанавливают право, но не обязанность следователя выполнить эти действия… Закон оставляет за следователем выбор между той или иной нормой, между тем или иным процессуальным средством. И, производя этот выбор, следует исходить не только из юридических, но и моральных санкций…»[260]. Такой выбор А. В. Опалев правильно назвал «моральным выбором»[261].

Меры государственного принуждения, применяемые в уголовно-процессуальной деятельности, именуются мерами процессуального принуждения. В литературе широко и многопланово рассмотрены признаки, характеризующие сущность уголовно-процессуального принуждения[262], поэтому не имеет смысла на них останавливаться.

Основное назначение мер уголовно-процессуального принуждения – обеспечить оптимальные условия для доказывания и достижения по уголовным делам истины, а также в том, чтобы создать благоприятные условия для реализации и других задач уголовного процесса, вплоть до решения профилактических задач при расследовании и судебном рассмотрении уголовных дел. «Юридическая природа мер процессуального принуждения характеризуется тем, что это не уголовно-правовые санкции, связанные с признанием лица виновным в совершении преступления. Они, в отличие от санкций в уголовном праве, призваны обеспечить нормальную уголовно-процессуальную деятельность», – высказывает свое мнение В. В. Смирнов[263]. «…В определенных случаях пресекать совершение преступлений, способствовать обеспечению исполнения приговора, а также возмещению материального ущерба, причиненного преступлением, и возможной конфискации имущества», – продолжает В. А. Михайлов[264].

С учетом выполняемых целей и задач уголовного процесса все меры процессуального принуждения могут быть классифицированы на пять групп. Первую группу составляют меры уголовно-процессуального принуждения, направленные на предупреждение и пресечение преступной деятельности обвиняемых (подозреваемых); вторую – меры, обеспечивающие процесс собирания, проверки и оценки доказательств, установления истины по уголовному делу; третью – меры, обеспечивающие процесс расследования, судебного разбирательства и участия в нем обвиняемого; четвертую – меры, способствующие обеспечению исполнения приговора; пятую – меры, направленные на обеспечение возмещения материального ущерба, причиненного преступлением, и возможной конфискации имущества[265]. Существуют и другие варианты классификации[266].

Таким образом, цели, достигаемые в уголовном процессе с помощью уголовно-процессуального принуждения, многообразны. Однако при этом следует предостеречь от абсолютизации, от преувеличения роли и возможностей процессуального принуждения в достижении целей судопроизводства по уголовным делам. Процессуальное принуждение не единственное в уголовном процессе, а одно из многочисленных средств в достижении по делу истины, в профилактике, пресечении преступлений и в решении иных целей. Поэтому, говоря об уголовно-процессуальном принуждении, следует иметь в виду, что оно используется при достижении целей уголовного судопроизводства не само по себе, а в сочетании с другими процессуальными мерами.

Выше было определено, что в данном исследовании будет рассмотрена уголовно-процессуальная деятельность следователей, связанная с доказыванием по уголовному делу, которая заключается в собирании, проверке и оценке доказательств, применении соответствующих уголовно-процессуальных норм. В этой связи нас более других интересует вторая группа мер уголовно-процессуального принуждения, выделенная И. Л. Петрухиным, которая как раз включает меры, обеспечивающие процесс собирания, проверки и оценки доказательств. При этом наибольшего внимания с позиций данной работы заслуживают меры процессуального принуждения, которые применяются при производстве процессуальных действий, особенно сильно вторгающихся в сферу прав, свобод и законных интересов граждан, а также меры, которые не нашли однозначного решения в уголовно-процессуальной литературе с позиции их нравственной допустимости, поскольку имеют много проблемных аспектов нравственно-правового характера. Ввиду отсутствия необходимости раскрывать все процессуальные действия, связанные с мерами принуждения, имеет смысл остановить свой выбор на самых проблемных и спорных из них как с правовой, так и с нравственной точек зрения, соотнося их с нравственно-правовыми критериями уголовно-процессуальной деятельности. В связи с тем, что соблюдению этических норм при производстве следственных действий посвящен отдельный параграф настоящей работы, в рамках данного параграфа остановимся на задержании лица, подозреваемого в совершении преступления, и на применении отдельных мер пресечения.

Прежде чем перейти к отдельному их обсуждению, надлежит отметить, что все они остро затрагивают права, свободы и интересы лиц, вовлеченных в сферу уголовно-процессуальной деятельности, и связаны с применением в большинстве случаев или возможностью применения принудительных мер.

Дополнительное нравственное обоснование имеет применение уголовно-процессуального принуждения к подозреваемому и обвиняемому, чья виновность впоследствии получает подтверждение вступившим в законную силу приговором суда. Лицо, совершившее преступление, само провоцирует уголовный процесс, само навлекает на себя уголовное преследование, само своими противоправными действиями вызывает необходимость органов и должностных лиц совершать действия, которые повлекут для обвиняемого тяготы и лишения, вызванные уголовно-процессуальным принуждением[267]. При реабилитации же невинно осужденного или привлеченного к уголовной ответственности законодательством предусмотрены компенсационные и восстановительные меры.

Диаметрально противоположный вид имеет проблема применения мер принуждения, когда речь заходит о потерпевших, свидетелях и других лицах, которые не совершали противоправных действий, уголовному преследованию не подвергаются, а тяготы и лишения ни в коей мере не окупаются их ответственностью, поскольку оснований для такой ответственности объективно не существует. Обосновать данный вид уголовно-процессуального принуждения попыталась Т. Н. Москалькова: «Единственным, но в высшей степени прочным моральным оправданием тех тягот и лишений, которые несут свидетели, потерпевшие и третьи лица вследствие применения к ним законного принуждения при уголовно-процессуальном доказывании, служит безукоризненная моральная чистота и высота самой общественно полезной цели, которой это доказывание подчинено – установлению истины по каждому уголовному делу…»[268]. «Каждое принуждение, – дополняет автор, – представляет своего рода гражданское жертвоприношение указанным целям, вызываемое необходимостью в тех случаях, когда названные лица добровольно не исполняют свой долг перед государством»[269]. В целом с этим нельзя не согласиться, но нужно отметить, что Т. Н. Москалькова использует термин «моральная оправданность», применение которого уже было подвергнуто критике выше. Более правильно говорить не о «прочном моральном оправдании», а о «прочном обосновании нравственной допустимости».

Ко второй группе мер уголовно-процессуального принуждения, способствующих собиранию, проверке и оценке доказательств, относятся задержание, которое содействует установлению и закреплению доказательств по горячим следам преступления, заключение под стражу, домашний арест и другие меры пресечения. Данные меры наиболее сильно вторгаются в сферу прав и свобод личности, поэтому основания, порядок и условия их применения подробно регламентируются в международном законодательстве, Конституции РФ и отраслевом законодательстве. Мерам пресечения посвящено много научных трудов, в которых авторы довольно четко и глубоко затрагивают проблемы как правового, так и нравственного характера[270]. В связи с этим не будем детально рассматривать их все, а лишь остановим свое внимание на тех, которые являются новыми для уголовного процесса Российской Федерации (домашний арест), либо, как нам представляется, недостаточно детально и четко регламентированы УПК Российской Федерации, из-за чего их применение в практической деятельности при производстве по уголовным делам затруднено и с правовой и с нравственной стороны.

Решение вопросов этой тематики приблизит работу правоохранительных органов к соответствию нравственно-правовым критериям уголовно-процессуальной деятельности. Их рассмотрение следует начать с акцентирования внимания на вопросе процессуального задержания, показав серьезность и важность рассматриваемой темы нравственности работы лица, осуществляющего уголовно-процессуальную деятельность.

Орган дознания, следователь или прокурор вправе задержать лицо по подозрению в совершении преступления, за которое может быть назначено наказание в виде лишения свободы (ст. 91 УПК РФ). Наконец-то российский законодатель учел международный опыт и нормы собственной Конституции (ст. 22) и закрепил в УПК России срок задержания 48 часов. И в ст. 22 Конституции России и в ч. 1 ст. 10 УПК РФ дословно указано, что до судебного решения лицо не может быть подвергнуто задержанию на срок более 48 часов. По истечении 48 часов с момента задержания подозреваемый подлежит освобождению, если в отношении его не была избрана мера пресечения в виде заключения под стражу (ст. 94 УПК РФ). Однако, на наш взгляд, данная норма носит половинчатый характер по отношению к эффективному качественному соблюдению, гарантированию прав и свобод человека и гражданина в Российской Федерации и не в полной мере согласуется с нравственно-правовыми критериями уголовно-процессуальной деятельности. И вот почему.

При необходимости избрания в качестве меры пресечения заключения под стражу прокурор, а также следователь и дознаватель с согласия прокурора возбуждают перед судом соответствующее ходатайство. Постановление о возбуждении ходатайства и материалы, подтверждающие обоснованность ходатайства, предоставляются судье не позднее чем за 8 часов до истечения срока задержания (ч. 3 ст. 108 УПК РФ). Рассмотрев ходатайство, судья выносит постановление об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу, об отказе в удовлетворении ходатайства либо об отложении принятия решения по ходатайству стороны на срок не более чем 72 часа для представления ею дополнительных доказательств обоснованности задержания. В этом случае судья указывает в постановлении дату и время, до которых он продлевает срок задержания (ч. 6 ст. 108 УПК РФ).

Таким образом, теперь срок задержания в случае, когда суд откладывает принятие решения о применении меры пресечения заключения под стражу, может насчитывать 120 часов (пять суток). Данная норма нуждается в значительной корректировке или отмене с точки зрения ее соответствия самому Уголовно-процессуальному кодексу России, а именно ст. 6 – назначению уголовного судопроизводства. В настоящем виде такая норма ни коим образом не соответствует нравственно-правовым критериям уголовно-процессуальной деятельности.

Конечно, российский законодатель при принятии УПК РФ не нарушил Конституционную норму и нормы международных нормативных правовых актов, в которых указывается о задержании на 48 часов до судебного решения.

Однако суд – не панацея от всех бед.

На наш взгляд, следует изменить и редакцию ст. 22 Конституции России и ст. 10 УПК Российской Федерации, касающиеся задержания, исключив из них слова «до судебного решения». Вообще задержание, осуществляемое в рамках уголовного преследования, как один из видов мер уголовно-процессуального принуждения, не может превышать 48 часов.

Наиболее верно это указывается в п. 11 ст. 5 УПК Российской Федерации «Основные понятия, используемые в настоящем Кодексе»: задержание подозреваемого – мера процессуального принуждения, применяемая органом дознания, дознавателем, следователем или прокурором на срок не более 48 часов с момента фактического задержания лица по подозрению в совершении преступления. Ни о каком судебном решении при этом речь не идет. В пользу такого решения свидетельствует еще и следующее.

В УПК Российской Федерации законодатель изложил таким образом нормы о задержании лица, подозреваемого в совершении преступления, что можно предположить о возможности его осуществления до возбуждения уголовного дела.

Так, согласно ч. 2 ст. 46 УПК Российской Федерации, подозреваемый должен быть допрошен не позднее 24 часов либо с момента вынесения постановления о возбуждении уголовного дела, за исключением случаев, когда место нахождения подозреваемого не установлено, либо с момента его фактического задержания.

Таким образом, можно заключить, что во втором случае законодатель предусмотрел возможность осуществления допроса подозреваемого после его задержания, до возбуждения уголовного дела.

Кроме того, согласно ст. 76 УПК Российской Федерации «Показания подозреваемого», показания подозреваемого – это сведения, сообщенные им на допросе, произведенном в ходе досудебного производства. В то время как показания обвиняемого – это сведения, сообщенные им на допросе, проведенном в ходе досудебного производства по уголовному делу или в суде. Что также подтверждает вышеуказанное.

Для сравнения – в ст. 76 УПК РСФСР указывалось, что подозреваемый вправе дать показания по поводу обстоятельств, послуживших основанием для его задержания или заключения под стражу, а равно по поводу иных известных ему обстоятельств по делу (т. е. задержание могло осуществляться по возбужденному уголовному делу и допрос подозреваемого касался именно обстоятельств этого дела).

На основании вышеизложенного, не вдаваясь во все тонкости того, что же подразумевали законодатели, составляя нормы УПК Российской Федерации, касающиеся задержания подозреваемого, именно в такой редакции, хотелось бы только еще раз акцентировать внимание на необходимости соответствия норм уголовно-процессуального закона нравственно-правовым критериям. В связи с чем задержание подозреваемого, а следовательно его уголовное преследование, применение к нему мер уголовно-процессуального принуждения, не может осуществляться на срок более 48 часов и не может применяться до возбуждения уголовного дела.

И тем не менее, не все так уж плохо. Учеными и законотворцами проделана большая работа по преобразованию российского уголовного процесса в сторону качественного (правозащитного) улучшения его содержания. Устранены многочисленные пробелы в сфере обеспечения прав и законных интересов лиц, вовлекаемых в производство по уголовным делам. Так, касаемо процессуального задержания подозреваемого в совершении преступления хотелось бы отметить следующее.

УПК РСФСР содержал ст. 98, которая называлась «Меры попечения о детях и охраны имущества заключенного под стражу». Невооруженным глазом видно, что даже название статьи носит половинчатый характер. Неужели заботиться о детях, остающихся без присмотра, нужно только при заключении лица под стражу, а несовершеннолетние, находящиеся на попечении задержанного лица, смогут сами о себе позаботиться («конечно, всего лишь 48 (или 120) часов»)? и т. д.

Статья 160 УПК Российской Федерации – «Меры попечения о детях, об иждивенцах подозреваемого или обвиняемого и меры по обеспечению сохранности его имущества» восполняет имевшийся пробел, таким образом наполняя нравственным содержанием и нормы уголовно-процессуального законодательства и практическую деятельность лиц, осуществляющих производство по уголовным делам. Если у подозреваемого или обвиняемого, задержанного или заключенного под стражу, остались без присмотра и помощи несовершеннолетние дети, другие иждивенцы, а также престарелые родители, нуждающиеся в постороннем уходе, то следователь, дознаватель принимает меры по их передаче на попечение близких родственников, родственников или других лиц либо помещению в соответствующие детские и социальные учреждения. Кроме того, следователь, дознаватель принимает меры по обеспечению сохранности имущества и жилища подозреваемого или обвиняемого задержанного или заключенного под стражу. Такая редакция статьи выглядит более предпочтительной, раз уж мы провозгласили правозащитное назначение уголовного судопроизводства.

С тех же позиций совершенно справедливо перенесение нормы об уведомлении о задержании подозреваемого одного из близких родственников из Федерального закона «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений» в УПК Российской Федерации. Так, согласно ст. 96 УПК Российской Федерации дознаватель, следователь или прокурор не позднее 12 часов (вместо безликого «незамедлительно») с момента задержания подозреваемого уведомляет кого-либо из близких родственников, а при их отсутствии – других родственников или предоставляет возможность такого уведомления самому подозреваемому.

Однако в ч. 4 этой же статьи указывается, что при необходимости сохранения в интересах предварительного расследования в тайне факта задержания уведомление с санкции прокурора может не производиться. Такая формулировка на первый взгляд противоречит назначению уголовного судопроизводства – защите личности от незаконного и необоснованного обвинения, осуждения, ограничения ее прав и свобод. Но с другой стороны, данная норма соответствует нравственно-правовым критериям уголовно-процессуальной деятельности, так как она направлена на быстрое и полное раскрытие преступлений и качественное расследование уголовных дел, на достижение благородной цели – защиту личности, общества и государства от преступных посягательств.

Наиболее близкой к задержанию мерой уголовно-процессуального принуждения является заключение под стражу в качестве меры пресечения.

Заключение под стражу является самой строгой мерой пресечения в российском уголовном процессе, так как наиболее сильно вторгается в сферу конституционных прав и свобод личности. В связи с этим следовало наиболее тщательно прорабатывать уголовно-процессуальные нормы, касающиеся ее применения.

Длительное, иногда месяцами, а иногда и годами необоснованное пребывание человека под стражей помимо острейших переживаний нравственного характера почти всегда сопряжено для него и с огромными физическими страданиями, являющимися следствием не выдерживающих никакой критики условий содержания в следственных изоляторах. Общеизвестно, что в СИЗО Министерства юстиции Российской Федерации не обеспечивается даже элементарный жизненный уровень, необходимый для поддержания здоровья. Большинство следственных изоляторов размещены в зданиях дореволюционной постройки, требующих незамедлительного ремонта и реконструкции. Число содержащихся в камерах как правило в несколько раз превышает санитарные нормы, арестованные вынуждены спать по очереди, на полу, часто без постельных принадлежностей. Все это ведет к конфликтам, сопровождающимся драками и получением увечий. Перенаселенность камер, естественно, приводит к антисанитарии, в результате чего в СИЗО свирепствуют инфекционные заболевания. На очень низком уровне находятся также питание и медицинское обслуживание заключенных и т. п.[271]

В связи с этим необходимо по возможности ограничить применение заключения под стражу в качестве меры пресечения и обеспечить наибольший контроль за ее применением. С этой точки зрения предусмотренное законодателем получение судебного решения для применения заключения под стражу (ч. 1 ст. 108 УПК РФ) является положительным моментом с позиций гарантирования соблюдения прав и законных интересов лиц, вовлекаемых в производство по уголовным делам.

В то же время удаление нормы, обязывающей продлевать срок содержания под стражей свыше двух месяцев – до трех, и введение сразу шестимесячного срока облегчает работу лиц, осуществляющих производство по уголовным делам, снижая уровень бумажной волокиты и организационно затягивающих моментов.

Заслуживает одобрения с точки зрения обеспечения прав и свобод личности норма УПК Российской Федерации (УПК РСФСР такой нормы не содержит), раскрывающая обстоятельства, при наличии которых в исключительных случаях заключение под стражу может быть избрано в качестве меры пресечения в отношении подозреваемого или обвиняемого в совершении преступления, за которое предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок до двух лет. (По общим правилам заключение под стражу применяется в отношении подозреваемого или обвиняемого в совершении преступлений, за которые уголовным законом предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок свыше двух лет.) К таким обстоятельствам относятся:

1) подозреваемый или обвиняемый не имеет постоянного места жительства на территории Российской Федерации;

2) его личность не установлена;

3) им нарушена ранее избранная мера пресечения;

4) он скрылся от органов предварительного расследования или от суда.

Дополнительными гарантиями обеспечения прав и законных интересов лиц, вовлекаемых в сферу уголовно-процессуальной деятельности, являются еще и сроки, предусмотренные для принятия процессуальных решений при избрании и применении меры пресечения в виде заключения под стражу.

И тем не менее с позиций наибольшего обеспечения прав и свобод граждан, с точки зрения соответствия нравственно-правовым критериям уголовно-процессуальной деятельности, нормы уголовно-процессуального закона, касающиеся применения заключения под стражу в виде меры пресечения, следовало бы частично пересмотреть.

Так, в частности, согласно ст. 109 УПК Российской Федерации срок содержания под стражей может быть продлен в исключительных случаях в отношении лиц, обвиняемых в совершении особо тяжких преступлений, до 18 месяцев. Дальнейшее продление срока не допускается. Обвиняемый, содержащийся под стражей подлежит немедленному освобождению, за исключением случая, когда обвиняемый и его защитник знакомятся с материалами уголовного дела и судья примет решение о продлении срока содержания под стражей до момента окончания ознакомления обвиняемого и его защитника с материалами уголовного дела и направления прокурором уголовного дела в суд. При этом УПК Российской Федерации не предусматривает ограничение данного срока.

На наш взгляд, следует вернуть норму Федерального закона от 31 декабря 1996 г. № 163-ФЗ, согласно которой судья продлевал срок содержания под стражей до момента окончания ознакомления обвиняемого и его защитника с материалами дела и направления прокурором дела в суд не более чем на шесть месяцев. А также норму, содержавшуюся в ч. 6 ст. 201 УПК РСФСР: «…если обвиняемый и его защитник явно затягивают ознакомление с материалами дела, то следователь вправе своим мотивированным постановлением, утверждаемым прокурором, установить определенный срок для ознакомления с материалами дела».

Кроме того, следуя в направлении судебно-правовой реформы в смысле лишения судебной власти обвинительных черт, необходимо лишить суд возможности по собственной инициативе решать вопрос об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу, если он возникает в суде. Если такой вопрос возникает в суде, то решение об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу суд должен принимать по ходатайству стороны.

Несомненным плюсом УПК Российской Федерации является появление в списке мер пресечения домашнего ареста, который избирается в отношении подозреваемого или обвиняемого по решению суда при наличии оснований для избрания заключения под стражу, но с учетом его возраста, состояния здоровья, семейного положения и других обстоятельств (ст. 107). Это яркое проявление гуманизма, когда лицо, к которому может быть применена самая строгая мера пресечения – заключение под стражу, остается на свободе.

Ограничения, которым подвергается лицо при избрании домашнего ареста, сводятся к ограничениям в свободе передвижения, а также к запрету:

1) общаться с определенными лицами;

2) получать и отправлять корреспонденцию;

3) вести переговоры с использованием любых средств связи.

Однако настоящая статья осталась недоработанной законодателем. Неясно, кому поручается осуществление надзора за соблюдением установленных ограничений. Непонятно, каким образом следить за соблюдением ограничений, т. е., какие методы и средства использовать при этом, учитывая техническое развитие и компьютеризацию, а также, сколько их понадобится. Не будут ли соответствующие органы при осуществлении надзора вторгаться в сферу конституционных прав и свобод других лиц (например, проживающих совместно с обвиняемым, ведь на них также распространится часть ограничений) и т. д. Все эти проблемы приведут к тому, что данная мера пресечения не будет избираться. А значит лица, которые могли бы находиться на свободе, будут содержаться под стражей.

Что касается остальных мер пресечения, предусмотренных УПК Российской Федерации, то их следует применять по возможности чаще, нежели вышеописанные, чтобы как можно меньше вторгаться в сферу конституционных прав и свобод человека, вовлекаемого в производство по уголовным делам.

Итак, наиболее ярко нравственные начала уголовно-процессуальной деятельности проявляются при применении мер процессуального принуждения. Нравственно-правовые критерии допустимости применения мер уголовно-процессуального принуждения устанавливают предел, границу, за которой начинается безнравственное. Определяющими этого предела являются не субъективные, а совокупность объективных условий. Среди них основным обязательным условием осуществления принуждения является запрещение унижать человеческое достоинство, а также применение уголовно-процессуального принуждения только в случаях, если другими средствами и методами невозможно решить задачи уголовного судопроизводства.

Деятельность лиц, осуществляющих производство по уголовному делу, должна соответствовать определенным критериям, среди которых – наименьший ущерб, наиболее благоприятные нравственные последствия, соблюдение интересов наибольшего круга людей, соблюдение принципа разумной достаточности используемых средств.

§ 2. Соблюдение этических норм при производстве отдельных следственных действий

Значение следственных действий при расследовании уголовного дела велико. И именно при производстве следственных действий наблюдается наиболее частое вторжение в сферу конституционных прав и свобод человека и гражданина. В связи с этим вопросы профессиональной этики, судебной этики работников, включенных в уголовно-процессуальную деятельность, на стадии предварительного расследования приобретают особую актуальность.

Следственная этика, как мы уже отмечали, – это раздел судебной этики, который рассматривает вопросы о применении действующих в обществе норм нравственности к специфической деятельности по расследованию уголовных дел. Она призвана способствовать назначению уголовного судопроизводства в общем, и определению допустимости с нравственных позиций тактических приемов производства следственных действий в частности. На ее положениях и следует основываться при исследовании затронутой тематики данного параграфа, не забывая при этом о разработанных нравственно-правовых критериях уголовно-процессуальной деятельности, которые необходимо соблюдать в ходе выполнения определенных тактических приемов и тактических комбинаций.

Под тактикой следственных действий обычно понимается система научных положений и разрабатываемых на их основе соответствующих средств (тактических рекомендаций, тактических приемов, тактических операций) допустимого и рационального собирания, использования и исследования доказательственной информации следователем при производстве отдельных следственных действий в условиях потенциального или реального, непосредственного или опосредованного противодействия со стороны лиц, преимущественно не заинтересованных в установлении истины при расследовании преступлений[272].

Следственная тактика основывается на нормах уголовно-процессуального закона, которые определяют содержание тактических приемов, их направленность на установление истины по делу[273]. Наряду с правовыми нормами, положениями криминалистики, психологии, логики и других наук в реальную основу, на которой происходит конструирование и практическое осуществление тактических приемов, включаются и нормы нравственности, и применение приемов должно базироваться на нравственно-правовых критериях уголовно-процессуальной деятельности.

Значение следственной тактики сложно переоценить. В работе лица, осуществляющего предварительное расследование, бывают случаи следственных ошибок. Большая их часть завершается вынесением следователем незаконных и необоснованных процессуальных решений, таких, как о привлечении лица в качестве обвиняемого, о приостановлении дела, о его прекращении и т. п. «Но, – как отмечает О. Я. Баев, – подобные решения лишь процессуальный итог всей предыдущей работы следователя, “верхушка айсберга”, основную, подводную часть которого, к тому же далеко не всегда находящую себе отражение в материалах уголовного дела, составляют тактические ошибки следователя в мыслительной и практической познавательной деятельности (в частности, при выдвижении и проверке версий, оценке доказательств) и ошибки при производстве отдельных следственных действий как таковых в целом, так и с учетом вида, разновидности и конкретных обстоятельств расследуемого преступления»[274]. Вот почему разрабатываемая процессуалистами и криминалистами следственная тактика должна быть направлена, прежде всего, на предотвращение ошибок следователя в мыслительной и практической деятельности и при производстве отдельных следственных действий. И как видится, изучение тактики следственных действий невозможно или по крайней мере нецелесообразно без осмысления нравственных основ тактических приемов проведения следственных действий и нравственно-правовых критериев их допустимости.

Закрепленный в законе порядок производства следственных и иных процессуальных действий имеет нравственную основу уже в силу того, что он подчинен цели расследования для защиты прав и законных интересов лиц и организаций, потерпевших от преступлений. В российском Уголовно-процессуальном кодексе содержится ряд конкретных норм, направленных на защиту таких важнейших нравственных ценностей личности, как честь и достоинство, личная и семейная тайна, частная жизнь граждан. Так, закон обязывает следователя принимать меры к тому, чтобы не были оглашены выявленные при производстве обыска обстоятельства частной жизни лица, в помещении которого был произведен обыск, его личная и семейная тайна, а также обстоятельства частной жизни других лиц (ч. 6 ст. 182 УПК РФ), не допускать применения насилия, угроз и иных незаконных мер, а равно создание опасности для жизни и здоровья участвующих в следственном действии лиц (ч. 4 ст. 164 УПК РФ). Производство следственного действия в ночное время не допускается, за исключением случаев, не терпящих отлагательств (ч. 3 ст. 164 УПК РФ). Производство следственного эксперимента допускается, если не создается опасность для здоровья участвующих в нем лиц (ст. 181 УПК РФ) и т. п.

Рассматривая приведенные нормы, носящие отчетливо выраженный нравственный характер, нужно отметить, что по четкому смыслу закона они подлежат применению лишь при выполнении тех следственных действий, производство которых они регулируют. Однако следственная практика свидетельствует о необходимости руководствоваться изложенными правилами при производстве всех следственных действий. Например, обстоятельства частной жизни, в частности интимного характера могут быть разглашены не только при производстве обыска, но и при выемке и при допросе, осмотре места происшествия, проверке показаний на месте и т. д.

Ранее И. Е. Быховский и Н. А. Захарченко предлагали повысить регулятивное свойство нравственных запретов и распространить их на все следственные действия: «При производстве следственных действий не допускается унижения достоинства и чести участвующих в нем лиц, не должно создаваться опасности для их здоровья. Нельзя производить действия, нарушающие общественную безопасность и нормы нравственности, а также действия, которые могут нанести существенный ущерб государственному, общественному имуществу и личному имуществу граждан. Следователь обязан принимать меры к тому, чтобы при производстве следственных действий не оглашались обстоятельства интимной жизни. Если производство следственного действия сопровождается обнажением лица, то при этом должны присутствовать понятые того же пола. Следователь не может присутствовать при следственных действиях, связанных с обнажением лица другого пола. Не допускается производство следственных действий в ночное время, кроме случаев, не терпящих отлагательств. Запрещается домогаться показаний обвиняемого или иных лиц путем насилия, угроз, издевательства над личностью допрашиваемого или иных незаконных мер»[275]. В целом не расходясь с мнением данных авторов, Д. П. Котов дополняет: «Все следственные действия и тактические приемы уголовного судопроизводства с нравственной точки зрения удовлетворяют следующим требованиям: строжайшему соблюдению буквы и духа уголовно-процессуального закона; требований культуры судопроизводства; объективности; принципиальности; отсутствие тенденциозности, предвзятости, недоверия, подозрительности, обвинительного уклона и т. д.»[276].

Возникает пожелание целесообразности включения в проект Уголовно-процессуального кодекса России единой нормы об уважении чести и достоинства личности и охране тайн частной жизни граждан при производстве по уголовному делу, место которой должно быть в Общей части Кодекса вместе с законоположениями, формулирующими принципы уголовного процесса, поскольку очевидна тесная связь подобной нормы с презумпцией невиновности, законностью, правом на защиту и т. п.[277]

В рамках проводимой судебной реформы были подготовлены проекты нового Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, в которых в числе основных принципов уголовного судопроизводства указывается положение, закрепляющее право на уважение нравственных ценностей личности. В одном из них данный принцип назван «Уважение чести и достоинства личности» (ст. 10)[278], в другом – «Уважение достоинства личности» (ст. 10)[279], в третьем – «Уважение прав, свобод и достоинства личности» (ст. 18)[280]. Наиболее соответствующим гуманистическому развитию уголовного судопроизводства представляется название «Уважение чести и достоинства», поскольку осуществление процессуальных действий должно не допускать не только унижение достоинства, но и умаление чести.

Именно в такой редакции можно прочитать название ст. 9 УПК Российской Федерации – «Уважение чести и достоинства личности». Согласно ее содержания, в ходе уголовного судопроизводства запрещаются осуществление действий и принятие решений, унижающих честь участника уголовного судопроизводства, а также обращение, унижающее его человеческое достоинство либо создающее опасность для его жизни и здоровья. Никто из участников уголовного судопроизводства не может подвергаться насилию, пыткам, другому жестокому или унижающему человеческое достоинство обращению.

Принятие обозначенной общей нормы позволило целенаправленно ориентировать следователя, дознавателя, прокурора и судью на определенное поведение, а законодателя – на необходимость установления конкретных специальных гарантий соблюдения этой нормы при производстве отдельных следственных действий. Это придало бы более отчетливый нравственный оттенок нормам уголовно-процессуального закона.

В обоснование принятия и закрепления в статьях Уголовно-процессуального кодекса данной нормы можно привести уроки нашей истории. Характеризуя порядок и образ действий полиции по производству дознания, И. Я. Фойницкий писал, что закон избегает регламентировать его с точностью «для того именно, чтобы не стеснить полицию в этой деятельности, по существу своему требующей быстроты и целесообразности соответственно с видоизменяющимися обстоятельствами»[281]. Полиция широко пользовалась отсутствием правил, стесняющих ее деятельность при производстве дознания, и нередко злоупотребляла предоставленной ей свободой. Так, товарищ прокурора Казанского окружного суда С. А. Гисси свидетельствовал: «Из дел, проходивших через наши руки, а главным образом из частных сведений, нам хорошо известно, к каким хитростям и уловкам прибегают разные полицейские власти, желая добиться во что бы то ни стало сознание обвиняемого: уговоры, угрозы, обещания прощения, подслушивание разговоров подозреваемого с подосланными к нему людьми, а иногда и более неблаговидные меры пускают в ход, чтобы добиться этой цели…»[282]. Современное предварительное расследование еще не полностью избавилось от названных и иных пороков. Об этом ярко свидетельствуют публикации, например, такого рода: «Игорь К., придя домой, обнаружил труп своего брата, о чем сразу сообщил в 137-е отделение милиции. Сотрудники милиции задержали Игоря К., его друзей и мать, доставив последнюю в ночной сорочке в отделение. Целые сутки дознаватели и следователи тщательно раскрывали преступление. Задержанным не давали ни пить, ни есть, ни спать и постоянно били. Одному “свидетелю” повредили барабанную перепонку, другому разбили голову, третьему отбили почки и т. д.»[283]. В связи с этим необходима детальная регламентация нравственных основ производства отдельных следственных действий.

Весьма положительным моментом УПК Российской Федерации является выделение отдельной статьи (164) – «Общие правила производства следственных действий». В содержание данной статьи входят нормы, не допускающие производство следственного действия в ночное время (ч. 3 ст. 164), запрещающие при производстве следственных действий применение насилия, угроз и иных незаконных мер, а равно создание опасности для жизни и здоровья участвующих в них лиц (ч. 4 ст. 164) и др.

Итак, рассмотрев основные процессуальные вопросы, связанные с производством отдельных следственных действий, надлежит перейти к тактическим (тактико-криминалистическим) аспектам данной проблемы.

Следственная тактика носит творческий характер, как справедливо заметил А. Ф. Кони, каким бы полным ни был Уголовно-процессуальный кодекс, регулирующий порядок производства следственных действий, он «не может заключать в себе наставлений о житейских приемах этих действий»[284]. Поэтому следственная этика призвана дать практическим работникам научно обоснованные предложения, рекомендации, представляющие собой систему, построенную на базе основных принципов с учетом их тесной взаимосвязи. Правильному применению этих рекомендаций будет способствовать знание нравственно-правовых критериев уголовно-процессуальной деятельности.

Относительно тактических приемов заслуживает внимания точка зрения И. Е. Быховского, который, определяя их допустимость и правомерность, перечисляет правовые и нравственные запреты, исключающие возможность использования тактических приемов. По его мнению, тактический прием не должен:

– унижать честь и достоинство участников процесса;

– влиять на позицию невиновного, способствуя признанию им несуществующей вины;

– оправдывать само содержание преступления или преуменьшать его общественную опасность;

– способствовать оговору невиновных или обвинению виновных в большем объеме, чем это отвечает их действительной вине;

– основываться на неосведомленности обвиняемого или иных лиц в вопросах уголовного права и процесса;

– способствовать развитию у обвиняемого или иных лиц низменных побуждений и чувств, даче ими ложных показаний, совершению иных аморальных поступков;

– основываться на сообщении следователем заведомо ложных сведений;

– подрывать авторитет органов прокуратуры, МВД, суда[285].

Нравственные критерии допустимости тактических приемов доказывания неоднократно подвергались глубоким и всесторонним исследованиям[286]. Остро дискуссионным остается вопрос о допустимости так называемых «следственных хитростей», «психологических ловушек». Так, например, М. С. Строгович считает, что концепция «следственных хитростей» и «психологических ловушек» противоречит принципам и задачам уголовного судопроизводства[287]. По мнению И. Ф. Пантелеева, эти приемы противоречат общим психологическим закономерностям, не согласуются с требованием уголовно-процессуального закона и нормами нравственности[288].

Преобладающее в настоящее время мнение о допустимости и правомерности названных приемов при расследовании преступлений диктуется практикой борьбы с преступностью и ее потребностями[289]. Вместе с тем для процессуальной науки неприемлемо допущение в следственную и судебную практику любых тактических средств, применение которых дает положительный (в тактическом плане) результат, несмотря на то, что при этом существенно нарушаются уголовно-процессуальный закон, законные права и интересы участников того или иного процессуального действия. Необходима разработка таких рекомендаций, которые будучи научно обоснованными, полезными и приемлемыми с точки зрения потребностей практики, отвечали бы требованиям законности, уровню культуры и правосознания граждан[290].

При объяснении полярности взглядов по поводу допустимости использования указанных приемов следует прежде всего отметить, что термины «следственные хитрости», «психологические ловушки» представляются не вполне удачными, хотя они часто употребляются в литературе и имеют свои определения. Так, О. Я. Баев под «следственными хитростями» понимает приемы, с помощью которых «предпринимаются попытки выяснить действительное информационное состояние контрагента, и в случае установления нахождения его в состоянии желания скрыть или исказить информацию перевести лицо в состояние выдачи искомой объективной информации или готовности к этому»[291]. «Сущность исследуемых приемов, – пишет О. Я. Баев, – сводится к воздействию на допрашиваемого путем маневрирования следователем имеющейся в его распоряжении информацией с целью свободного и осознанного изменения допрашиваемым своего отношения к предмету следственной ситуации и самого поведения в ней»[292]. Под «следственной хитростью» понимается совокупность приемов, «рассчитанных на то, что лица, желающие противодействовать расследованию, могут вопреки своим намерениям выдать существенную для дела информацию»[293]. Существо «следственной хитрости» состоит в «умелом маневрировании информацией, и следователю не может быть поставлено в упрек как обман или ложь то обстоятельство, что заинтересованные лица при применении „следственных хитростей“ ошибаются…»[294]

Критикуя позицию М. С. Строговича и И. Ф. Пантелеева, сторонники подобных «тактических комбинаций»[295] отмечают, что авторы переоценивают отдельные научные термины, которые применяют А. Р. Ратинов и А. В. Дулов, а в некоторых случаях, осуждая их за отклонение от требований нравственности и закона в рекомендациях по тактике допроса, впадают в крайность[296]. Дело в том, что в понятие «хитрость» и «ловушка» авторы вкладывают разное содержание, одни отождествляют их с обманом, другие – с изобретательностью, искусностью. Такая двусмысленность в толковании терминов затрудняет их применение, уменьшает их пригодность. Поэтому имеет смысл согласиться с мнением А. П. Дербенева, предлагающего пользоваться понятием «психологический прием»[297].

Применение следователем тактических приемов, думается, должно быть ограничено законом и этическими нормами. В данном случае желательно исходить из того, что основными условиями допустимости приема, которые необходимы для признания воздействия правомерным, будут являться: 1) их законность, которую следует понимать как соответствие или непротиворечие приема требованиям закона; 2) избирательность воздействия, т. е. направленность воздействия лишь на определенных лиц и нейтральность по отношению к остальным; 3) их нравственность, т. е. соответствие нравственным принципам общества и нравственно-правовым критериям уголовно-процессуальной деятельности.

В литературе для классификации приемов применяются различные основания: характер ситуации допроса, виды психологического воздействия, этапы допроса, цели применения приемов и т. д. Соответственно предлагаются различные варианты классификации. А. Р. Ратинов предложил классификацию следственных хитростей из десяти групп[298]; другие авторы, придерживаясь в целом той же концепции, объединяют их в четыре более крупные группы[299]. Некоторые авторы пытаются выделить две основные группы «следственных хитростей». В основу выделения они кладут характер использования (маневрирования) следователем имеющейся у него информации[300].

Сколько бы групп не было выделено, отметим лишь, что психологическая ловушка является допустимым тактическим приемом, поскольку: а) обладает свойством изобретательного воздействия (а это одно из основных условий допустимости применения тактических средств); б) ловушка не является западней, т. е. предполагается, что у допрашиваемого есть возможность обойти как саму ловушку, переиграв следователя в рефлексии, так и ее последствия; в) конечной целью применения психологической ловушки не является получение подсознательно просочившейся информации – цель достигается тогда, когда лицо, осознав, что выдало следователю «лишнее», попадает в ситуацию рассогласованности модели реальных и выдуманных обстоятельств преступления.

Однако нельзя забывать, что неумелое применение многих приемов стоит на грани допустимости, так как таит в себе множество «подводных камней», которые сразу же могут сделать деятельность следователя безнравственной. Они отчетливо показаны в работах различных авторов[301], поэтому не будем останавливаться на более подробном их исследовании.

Завершая дискуссию о тактических приемах, «следственных хитростях» и «психологических ловушках», обратимся к выдающемуся криминалисту Российской Федерации – Р. С. Белкину. В «Курсе криминалистики» он пишет, что сейчас трудно сказать, кто первым употребил в криминалистической литературе эти термины, но уже с середины 60-х годов XX в. они вызвали широкую дискуссию[302]. И. Д. Перлов, возражая против термина «следственная хитрость», говорил, что допрос надо вести умно, а не хитро. Р. С. Белкин считает, что приемы, носящие название «следственные хитрости», не содержат хитрости в общеупотребительном смысле слова. Столь же неточен и неудачен термин «психологическая ловушка», поскольку имеет ярко выраженный привкус обмана, коварства, вероломства. Кроме того, этот прием (комбинация приемов) является скорее тактическим, нежели психологическим[303]. Вместо двух названных терминов Р. С. Белкин применяет понятие «тактическая комбинация», обозначающее определенное сочетание тактических приемов или следственных действий, преследующих цель решения конкретной задачи расследования, и обусловленное этой целью и следственной ситуацией[304]. Хотя понятие «тактическая комбинация» очень широкое, все же представляется возможным остановиться именно на нем, определяя производство тактических приемов, во избежание кривотолков, которые уже десятилетия сопровождают понятия «следственные хитрости» и «психологические ловушки».

Отдельно следует решить некоторые вопросы, связанные с группой следственных действий, при которых обязательно участие понятых.

Вопрос присутствия понятых при проведении следственных действий затронул в своих работах В. Т. Томин[305] и частично другие авторы[306]. В соответствии со ст. 170 УПК Российской Федерации при производстве осмотра, следственного эксперимента, обыска, а также других следственных действий в случаях, предусмотренных законом, вызываются понятые, числом не менее двух. Согласно той же норме, понятые обязаны удостоверить факт производства следственного действия, его ход и результаты.

По мнению В. Т. Томина, «институт понятых в современном уголовном процессе – это очевидное проявление презумпции виновности следователя, презумпции, весьма характерной для современной начальнической, прокурорской, судебной практики, ее политических детерминант»[307]. Автор предлагает взглянуть на институт понятых со стороны защиты частной жизни гражданина, сбережения его личной и семейной тайны. Он считает, что этот уголовно-процессуальный институт совершенно не учитывает указанных интересов личности. Его творцы и комментаторы в большинстве своем просто не задумываются об охране законных интересов (о защите личной и семейной тайны) тех лиц, в отношении которых проводятся следственные действия с участием понятых. По велению закона при обысках и осмотрах, подчас в следственном эксперименте в частный дом, в супружескую спальню привлекаются совсем посторонние люди или еще хуже – соседи[308].

Ни УПК РСФСР, ни действующий уголовно-процессуальный закон Российской Федерации не знает институт отвода понятых. В соответствии с ним следователь вправе удовлетворить ходатайство хозяина дома о производстве обыска или осмотра в присутствии взятых у него понятых. Да в реальных ситуациях это сделать трудно, а подчас и невозможно. И, конечно, следователь не может, несмотря не то что на ходатайство, а на мольбы хозяина дома провести названные следственные действия в отсутствии понятых[309].

Согласно ст. 60 УПК Российской Федерации для того, чтобы остановить утечку информации об увиденном во время следственного действия, понятым запрещается разглашать данные предварительного расследования. За разглашение данных предварительного расследования понятой несет ответственность в соответствии со ст. 310 УК Российской Федерации. Характер редакции этой статьи свидетельствует, что законодатель заботился не о неприкосновенности частной жизни, а об интересах следствия. Вряд ли можно будет привлечь к ответственности за разглашения данных следствия бывшую понятую, которая станет рассказывать знакомым, что хозяйка дома, в котором производился обыск, неряха. Практика убедительно показывает, что данная норма неэффективна. Но даже если предположить, что понятые будут «держать язык за зубами», само ощущение человека, что его личные и семейные тайны знают другие, создает у него ощущение дискомфортности, неуверенности[310]. Такое положение, на наш взгляд, противоречит нравственным основам уголовного процесса и нравственно-правовым критериям уголовно-процессуальной деятельности.

«Так что функционирование института понятых в процессе перестройки уголовного судопроизводства нуждается в деловом анализе и преобразовании», – пишет В. Т. Томин[311]. С ним соглашается и В. М. Волженкина, указывая, что институт понятых в настоящий момент является тормозом в отправлении правосудия и создает препятствия для установления истины по делу[312]. Но, видимо, профессиональное общественное мнение сегодня еще не готово к радикальному решению вопроса: отказу от института понятых как условия законности следственных действий.

В ч. 3 ст. 170 УПК Российской Федерации указывается, что в труднодоступной местности, при отсутствии надлежащих средств сообщения, а также в случаях, если производство следственного действия связано с опасностью для жизни и здоровья людей, следственные действия могут производиться без участия понятых, о чем в протоколе следственного действия делается соответствующая запись. Законодателю следовало бы более тщательно относиться к достижениям науки.

В своих работах В. Т. Томин определяет направление преобразований, считаясь с которыми, в Уголовно-процессуальный кодекс могут быть внесены нормы, которые предусматривали бы возможность проведения следственного действия без участия понятых в случаях, когда в следственном действии участвует адвокат; когда приискание таковых затруднительно или невозможно, а промедление с производством следственного действия может привести к утрате следов преступления или породить опасность для людей; аналогично в случаях: участия в следственном действии прокурора, двух или более сотрудников правоохранительных органов; если осуществляется сплошная видеозапись следственного действия; если об этом ходатайствует лицо, в отношении которого производится следственное действие, в частности, освидетельствуемый потерпевший, лицо, у которого производится обыск и т. п.[313]

Данные вопросы нельзя было не затронуть по причине их проблемности в рамках рассматриваемой нами темы с точки зрения нравственности. Теперь же предстоит тщательно исследовать особенности производства отдельных следственных действий, касаясь не всех, а только имеющих наибольшее количество проблемных моментов как на теоретическом уровне, так и в практическом применении, которые привлекли наше внимание и могут быть интересны читателю.

Рассмотрение этических основ производства отдельных следственных действий хотелось бы начать с допроса.

Допрос. Сущность допроса состоит в получении от допрашиваемого сведений о событии преступления, лицах, его совершивших, характере и размере ущерба, причинах и условиях, подтолкнувших к преступлению и способствовавших его совершению, о других обстоятельствах, имеющих значение для дела[314]. Некоторые нравственные нормы, касающиеся допроса, закреплены в ныне действующем Уголовно-процессуальном кодексе Российской Федерации. Запрещается задавать допрашиваемому наводящие вопросы (ч. 2 ст. 189). Допрос не может длиться непрерывно более 4-х часов, продолжение же допроса допускается после перерыва не менее чем на один час для отдыха и принятия пищи, причем общая продолжительность допроса в течение дня не должна превышать 8 часов (ч. 2, 3 ст. 187).

Большим продвижением в направлении укрепления нравственных начал уголовного процесса явилось значительное расширение в отечественном законодательстве рамок свидетельского иммунитета, под которым принято понимать совокупность нормативно закрепленных правил, освобождающих некоторые категории свидетелей и потерпевших от предусмотренной законом обязанности давать показания по делу, а также освобождающих любого допрашиваемого от обязанности свидетельствовать против самого себя и близких родственников[315].

Допрос свидетелей и потерпевших существенно отличается от допроса подозреваемого и обвиняемого. Если для первых дать правдивые показания – обязанность, невыполнение которой влечет наступление уголовной ответственности (ст. 308 УК РФ) (за исключением случаев, перечисленных выше), то для подозреваемых и обвиняемых дача показаний по делу – право. Это отличие хорошо показал в своих работах М. С. Строгович[316], и возвращаться к этому вновь нет необходимости. Хотелось бы лишь отметить, как автор подходит к решению проблемы «любым способом получить показания обвиняемого и подозреваемого», которая актуальна, к сожалению, и сегодня. Он пишет: «При всех условиях обвинение должно быть доказано настолько прочно, твердо, достоверно, чтобы любое изменение обвиняемым своей позиции не могло его поколебать. И это – требование как законности, так и нравственности. Понимание, трактовка показаний обвиняемого как рядового доказательства, не имеющего преимуществ перед другими доказательствами, служит ключом к разрешению вопросов об этических условиях, моральных предписаниях, соблюдаемых при допросе обвиняемого»[317]. Если лица, осуществляющие предварительное расследование, а также оперативные работники будут таким образом понимать обозначенную проблему, то есть уверенность, что уменьшится число нарушений.

При попытке выяснить механизм причинения морального ущерба при производстве допроса, сталкиваешься с выводом, что ущерб чаще всего наступает при применении тактических приемов, не соответствующих нормам нравственности (нравственно-правовым критериям уголовно-процессуальной деятельности), разного понимания лицами, осуществляющими допрос, расплывчатых формулировок норм уголовно-процессуального закона. Согласно ч. 2 ст. 189 УПК РФ задавать наводящие допросы запрещается. В остальном следователь свободен при выборе тактики допроса.

Общую характеристику тактических приемов с нравственных позиций проведения данного следственного действия дает коллектив авторов в книге «Судебная этика. Некоторые проблемы нравственных начал советского уголовного процесса»[318]. Авторы анализируют приемы допроса обвиняемого, ранее предложенные Л. Б. Филоновым и В. И. Давыдовым[319] и интерпретированные Л. И. Ароцкером для допроса подсудимого[320]. «Описанные приемы допроса обвиняемого и подсудимого, – пишут авторы, – при умелом и осторожном их использовании не несут в себе ни психологического насилия, ни лжи, ни обмана, а потому представляются вполне допустимыми в деятельности следователя и суда. Однако в недобросовестных руках они могут привести к нарушению нравственных принципов. Поэтому задача судебной этики состоит в том, чтобы развивать нравственные критерии тактики допроса»[321]. Для решения поставленной задачи на сегодняшнем этапе развития вопросов обозначенного направления автор настоящего исследования предлагает при проведении допроса, да и вообще всех следственных действий, пользоваться разработанными в данной работе нравственно-правовыми критериями уголовно-процессуальной деятельности.

В практической деятельности лица, осуществляющие предварительное расследование, нередко применяют повторные допросы без достаточных на то оснований. Учитывая сильную эмоциональную нагрузку, связанную с вызовом на допрос, и другие издержки нравственного и материального плана, которые несет допрашиваемый, к повторным допросам следует относиться с большой осторожностью. Ведь глубоко безнравственные серии допросов нередко приводят к озлобленности, враждебности в отношении допрашиваемого, а возможен и более страшный исход – самооговор. Устав 1864 г. предусматривал, что к повторению допросов судебный следователь не должен прибегать без особой к тому надобности (ст. 412). В связи с этим положительной оценки заслуживает ч. 4 ст. 173 УПК Российской Федерации, согласно которой повторный допрос обвиняемого по тому же обвинению в случае его отказа от дачи показаний на первом допросе может проводиться только по просьбе самого обвиняемого.

Много серьезных трудностей нравственного плана встречается при допросе несовершеннолетних. Отдельные статьи УПК РСФСР, которые определяли порядок производства по делам несовершеннолетних, уже содержали отдельные нравственные нормы. К ним можно отнести, например, то, что в допросе несовершеннолетнего обвиняемого, не достигшего 16-летнего возраста, по усмотрению следователя либо по ходатайству защитника мог участвовать педагог (ст. 397). При работе над проектом нового УПК Российской Федерации правотворцы еще более совершенствуют нормы, предусматривающие соблюдение прав ребенка. Так, в ст. 476 проекта УПК Российской Федерации предусматривалось участие в допросе несовершеннолетнего обвиняемого педагога или психолога, и данное обстоятельство уже обязательно. Согласно УПК Российской Федерации 2001 г. допрос потерпевшего или свидетеля в возрасте до четырнадцати лет, а по усмотрению следователя и допрос потерпевшего и свидетеля в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет проводятся с участием педагога. При допросе несовершеннолетнего потерпевшего или свидетеля вправе присутствовать его законный представитель (ч. 1 ст. 191). Согласно ч. 3 ст. 425 УПК Российской Федерации в допросе несовершеннолетнего подозреваемого, обвиняемого, не достигшего возраста шестнадцати лет либо достигшего этого возраста, но страдающего психическим расстройством или отстающего в психическом развитии, участие педагога или психолога обязательно.

В аспекте обеспечения прав ребенка необходимо, на наш взгляд, чтобы в нормы УПК Российской Федерации было включено положение об участии в допросе несовершеннолетнего педагога и психолога или психиатра, независимо от усмотрения следователя, определив последним их процессуальный статус. Данное требование будет более соответствовать нравственно-правовым критериям уголовно-процессуальной деятельности, как и то, что согласно ч. 1 ст. 425 УПК Российской Федерации допрос несовершеннолетнего подозреваемого, обвиняемого не может продолжаться без перерыва более 2 часов, а в общей сложности более 4 часов в день. Действие данной нормы следует распространить и на допрос несовершеннолетнего свидетеля и потерпевшего.

Уголовно-процессуальный закон регламентирует основное правило допроса, но вместе с тем не определяет, какие тактические приемы могут быть использованы при получении показаний. Понятно, что они постоянно варьируются в зависимости от обстоятельств дела, характера собранных данных, личности допрашиваемого. Но с другой стороны, именно в силу того, что тактика допроса свободна от законодательных ограничений, возможность причинения морального вреда значительно возрастает. В литературе применительно к психологическому воздействию на допрашиваемого высказана мысль, что правомерным считается любой тактический прием, если он не направлен на вымогательство показаний[322]. Представляется, что данное утверждение можно признать справедливым только при абсолютном, категоричном утверждении, что применяемые при этом приемы являются безупречными с нравственных позиций. В рассуждение сего желательно ввести в уголовно-процессуальный закон норму о тактике допроса, которая должна основываться на требованиях нравственности. Это могло бы облегчить работникам следствия и дознания выбор правильной линии поведения, оградить их от ошибок и неосновательного причинения нравственного ущерба допрашиваемым.

Помимо правовых положений, определяющих порядок и условия допроса, важную роль играют и этически выдержанные правила поведения. Доброжелательность, сдержанность, уважение следователем достоинства допрашиваемого, отсутствие какого бы то ни было насилия над общечеловеческими и нравственными ценностями – обязательные атрибуты следственной этики, которые способствуют установлению необходимого психологического контакта. А так как закономерности психологии и нравственные нормы в равной степени должны учитываться при установлении контакта, то Ю. В. Наумкин предлагает говорить не о психологическом, как это принято, а о нравственно-психологическом контакте, направленном на создание благоприятной обстановки допроса[323].

Тема нравственных особенностей производства допроса представляется наиболее серьезной, поэтому ей было уделено так много внимания. Не умаляя значение других следственных действий ни с правовой, ни с тактической, ни с этической точек зрения остановимся на них менее детально, тем более, что отдельные аспекты их производства достаточно хорошо представлены читателю в указанных ранее работах.

Обыск и выемка. Производство обыска, которое состоит в обследовании помещений и иных мест, а также лиц в целях обнаружения и изъятия орудий преступления, предметов, документов и ценностей, которые могут иметь значение для дела (посредством обыска может быть также обнаружено имущество в обеспечение возмещения причиненного преступлением материального ущерба и возможного применения судом конфискации имущества; при проведении обыска подлежат изъятию обнаруженные предметы, запрещенные к обращению; обыск может быть проведен в целях обнаружения разыскиваемых лиц и трупов – ст. 182 УПК РФ), а также производство выемки, которое состоит в изъятии у граждан определенных предметов и документов, имеющих значение для уголовного дела, если точно известно, где и у кого они находятся (ст. 183 УПК РФ), сопряжено с ограничением одного из основных конституционных прав граждан – права на неприкосновенность жилища (ст. 25 Конституции РФ), а вместе с тем и права граждан на неприкосновенность частной жизни, на личную и семейную тайну.

В связи с этим положительной оценки заслуживают следующие положения уголовно-процессуального закона Российской Федерации, которые обеспечивают уважение прав, свобод и законных интересов личности при проведении обыска и выемки:

– обыск (выемка) может быть произведен только после возбуждения уголовного дела. Проведение обыска до возбуждения уголовного дела Верховный Суд Российской Федерации расценивает как нарушение уголовно-процессуального закона, вызывающее потерю доказательственного значения полученных данных[324];

– требование проводить обыск только при наличии достаточных данных полагать, что в каком-либо месте или у какого-либо лица могут находиться объекты, имеющие значение для дела, по мотивированному постановлению следователя (ч. 1, 2 ст. 182 УПК РФ). Фактические данные должны содержаться в процессуальных документах, фиксирующих сведения, полученные из установленных законом источников;

– до начала обыска (выемки) следователь предлагает добровольно выдать подлежащие изъятию предметы, документы и ценности, которые могут иметь значение для уголовного дела. Если они выданы добровольно и нет оснований опасаться их сокрытия, то следователь вправе не производить обыск (ч. 5 ст. 182, ч. 5 ст. 183 УПК РФ);

– обыск (выемка) в жилище производится на основании судебного решения (ч. 3 ст. 182 УПК РФ). В связи с различным пониманием на практике термина «жилище» справедливо его раскрытие в п. 10 ст. 5 УПК РФ (жилище – индивидуальный жилой дом с входящими в него жилыми и нежилыми помещениями, жилое помещение независимо от формы собственности, входящее в жилищный фонд и используемое для постоянного или временного проживания, а равно иное помещение или строение, не входящее в жилищный фонд, но используемое для временного проживания). В отступление от общих правил, в исключительных случаях, когда производство обыска и выемки в жилище (а также осмотра жилища и личного обыска) не терпит отлагательства, указанные следственные действия могут быть произведены на основании постановления следователя без получения судебного решения. В этом случае следователь в течение 24 часов с момента начала производства следственного действия уведомляет судью и прокурора о его проведении. К уведомлению прилагаются копии постановления о производстве следственного действия и протокола следственного действия для проверки законности решения о его производстве. Получив уведомление, судья проверяет законность произведенного следственного действия и выносит постановление о его законности или незаконности. В случае если судья признает произведенное следственное действие незаконным, все доказательства, полученные в ходе такого следственного действия, признаются недопустимыми в соответствии со ст. 75 УПК РФ (ч. 5 ст. 165 УПК РФ);

– следователь обязан принять меры к тому, чтобы не были оглашены выявленные в ходе обыска (выемки) обстоятельства частной жизни лица, в помещении которого был произведен обыск, его личная и семейная тайна, а также обстоятельства частной жизни других лиц (ч. 7 ст. 182 УПК РФ);

– следователь обязан не допускать не вызываемого необходимостью повреждения имущества при производстве обыска (ч. 6 ст. 182 УПК РФ);

– следователь вправе произвести выемку предметов и документов, содержащих государственную или иную охраняемую федеральным законом тайну, только с санкции прокурора (ч. 3 ст. 183 УПК РФ);

– выемка документов, содержащих информацию о вкладах и счетах граждан в банках и иных кредитных организациях, производится только на основании судебного решения (ч. 4 ст. 183 УПК РФ).

Затронув тему обыска, желательно сказать и о личном обыске (ст. 184 УПК РФ). Процедура личного обыска, как правило, вызывает страдания, стыд, чувство унижения. По этой причине, помимо того, что данное следственное действие может производиться только лицом одного пола с обыскиваемым и в присутствии понятых того же пола (ч. 3 ст. 184 УПК РФ), «при производстве личного обыска должны быть обеспечены безопасность и здоровье обыскиваемого, а также его личное достоинство»[325]. Соответственно ч. 3 ст. 184 УПК Российской Федерации установлено, что при проведении личного обыска не только лицо, которое проводит обыск, и понятые, но также и специалисты, участвующие в данном следственном действии, должны быть с обыскиваемым лицом одного пола.

При этом особую остроту эта нравственно-психологическая проблема приобретает в тех случаях, когда меры уголовно-процессуального принуждения применяются к лицам, заведомо не имеющим отношение к совершению преступления. Как известно, личному обыску может быть подвергнуто любое лицо, находящееся в помещении или ином месте, в котором производится обыск, при наличии достаточных оснований полагать, что оно скрывает при себе предметы или документы, которые могут иметь значение для уголовного дела. Нередко личные обыски проводятся у родственников, близких, друзей обвиняемого (подозреваемого). Вследствие чего при проведении личного обыска следователь должен создать все условия, которые бы не усугубили нравственные страдания обыскиваемого.

Получение образцов для сравнительного исследования (ст. 202 УПК РФ). Моральный ущерб, причиняемый при получении образцов для сравнительного исследования, связан с широко распространенными представлениями об унижении достоинства самим фактом изъятия образцов и связанными с этим медицинскими манипуляциями[326]. Данное действие воспринимается гражданами как нечто обидное и унизительное, с чем нельзя не считаться.

По закону следователь вправе получить у подозреваемого или обвиняемого образцы почерка и любые иные образцы, необходимые для сравнительного исследования. У потерпевшего или свидетеля допускается изъятие образцов почерка и иных образцов только при необходимости проверить, не оставлены ли указанными лицами следы в определенном месте или на вещественных доказательствах. Статья 202 УПК Российской Федерации не содержит понятия и исчерпывающего перечня образцов, изымаемых для сравнительного исследования. В ст. 9 Федерального закона «О государственной судебно-экспертной деятельности в Российской Федерации» установлено, что образцы для сравнительного исследования – это объекты, отображающие свойства или особенности человека, животного, трупа, предмета, материала или вещества, а также другие образцы, необходимые эксперту для проведения исследований и дачи заключения.

С учетом этого в следственной и судебно-экспертной практике общепризнано, что к таковым относятся: образцы почерка, отпечатков пальцев рук, ступней, крови, слюны, спермы и других биологических выделений человека, образцы волос, микрообъектов одежды и головных уборов, слепки зубов и следы обуви, а также образцы следов инструментов, пишущих машинок, принтеров, красок и лакокрасочных покрытий и другие объекты, изымаемые в качестве сравнительного материала для проведения экспертного исследования[327].

О получении образцов, необходимых для сравнительного исследования, следователь выносит постановление, которое обязательно для исполнения лицами, в отношении которых оно вынесено. Решение об изъятии образцов для сравнительного исследования должно приниматься следователем с учетом конституционных гарантий прав и свобод человека и гражданина. Именно поэтому при получении образцов для сравнительного исследования не должны применяться методы, опасные для жизни и здоровья человека или унижающие его честь и достоинство (ч. 2 ст. 202 УПК РФ).

В настоящее время производство рассматриваемого следственного действия возложено на следователя, а в необходимых случаях оно может проводиться с участием специалиста либо лица, которому поручается проведение судебной экспертизы (ч. 1, 3–4 ст. 202 УПК РФ). Однако присутствие следователя при получении в качестве образцов продуктов жизнедеятельности организма, как правило, вызывает чувство стыда, и потому может причинить моральный вред личности. «В таких случаях, – советует Т. Н. Москалькова, – следователю должно быть предоставлено право поручить получение образцов для сравнительного исследования медицинскому работнику, как это предусмотрено в отношении экспертизы»[328].

Положительной оценки с нравственной точки зрения заслуживает законодательная новелла (ч. 8 ст. 193 УПК РФ), согласно которой в целях обеспечения безопасности опознающего предъявление лица для опознания по решению следователя может быть проведено в условиях, исключающих визуальное наблюдение опознающего опознаваемым.

Освидетельствование. Следующее следственное действие – освидетельствование (ст. 179 УПК РФ) не случайно рассматривается нами в последнюю очередь, поскольку именно освидетельствование показывает нам со всей отчетливостью, что еще не решены все проблемы должной взаимосвязи правовых и нравственных отношений в уголовном процессе.

Тема процессуального принуждения при освидетельствовании в отношении свидетелей и потерпевших, о его нравственной допустимости оказалась одной из самых дискуссионных в теории отечественного уголовно-процессуального права.

Согласно ч. 1 ст. 179 УПК Российской Федерации для обнаружения на теле человека особых примет, следов преступления, телесных повреждений, выявления состояния опьянения или иных свойств и признаков, имеющих значение для уголовного дела, если для этого не требуется производство судебной экспертизы, может быть произведено освидетельствование подозреваемого, обвиняемого, потерпевшего, а также свидетеля с его согласия, за исключением случаев, когда освидетельствование необходимо для оценки достоверности его показаний. Таким образом, отмеченная норма указывает только на право следователя произвести освидетельствование данных лиц, не предусматривает возможность их отказа, за исключением ограниченного права свидетеля.

Здесь значительный вес получило мнение М. С. Строговича, что потерпевшие и свидетели, помимо их воли, принудительно не могут быть подвергнуты освидетельствованию, так как закон заботится не только об установлении истины, но и о том, чтобы она достигалась средствами, не ущемляющими законные интересы личности[329]. С ним согласилось много процессуалистов[330]. Следует со вниманием отнестись к словам В. И. Каминской: «Правосудие не может мириться с тем, что даже ради раскрытия преступления можно допускать такую оскорбляющую человеческое достоинство меру, как принудительная психиатрическая экспертиза по отношению к гражданину, совершенно не причастному к преступлению (поскольку он не является ни подозреваемым, ни обвиняемым). То же следует сказать и о принудительном освидетельствовании таких лиц»[331].

Автор данного исследования только частично соглашается с доводами за принудительное освидетельствование свидетелей и потерпевших, приведенными Т. Н. Москальковой[332], а также с тезисами других авторов, высказывающихся категорично против принудительного освидетельствования свидетелей и потерпевших. О какой же мере согласия идет речь?

Принудительное освидетельствование потерпевших и свидетелей может иметь место лишь в тех случаях, когда отказ от освидетельствования делает невозможным правовую оценку деяния и ставит под угрозу раскрытие преступления. Однако освидетельствование, сопряженное с принудительным обнажением тех частей тела потерпевшего, свидетеля, которые обычно скрываются под одеждой (особенно по делам о половых преступлениях), недопустимо во всех случаях. Данное положение должно найти свое отражение в нормах уголовно-процессуального закона.

В качестве аргументов против принудительного освидетельствования свидетелей и потерпевших приводятся следующие. Насильственное совершение названных действий представляет собой нарушение телесной неприкосновенности, являющейся частью неприкосновенности личности, гарантируемой Конституцией Российской Федерации. Ограничение неприкосновенности личности путем допущения в известных случаях насильственных мер должно быть установлено законом и вытекать из необходимости борьбы с преступностью[333]. Принуждение в отношении потерпевших и свидетелей невозможно, а в отношении потерпевшего, в силу возложенных на следователя особых забот по охране его прав и законных интересов, является не только незаконной, но и морально недопустимой мерой[334].

Наиболее обстоятельно эта точка зрения обосновывается следующими соображениями. Освидетельствование, связанное с обнажением тела человека, «причиняет ущерб чувству стыдливости», которое нужно уважать, тем более, что потерпевший уже и так пострадал от преступления. В качестве наглядного примера недопустимости физического принуждения автор этой точки зрения утверждает: «Нельзя, в частности, допустить, чтобы женщину, возражающую против осмотра ее тела и оказывающую физическое сопротивление следователю, понятым, врачам, все-таки насильственно обнажили, доставили на гинекологическое кресло и подвергли принудительному освидетельствованию или экспертизе. Такие ситуации… абсолютно неприемлемы»[335]. В добавление к этому можно указать, что применение принуждения в подобных ситуациях не только недопустимо, но и практически невозможно в силу того, что фактические действия здесь проводит не следователь, а врач, которому приходится преодолевать сопротивление освидетельствуемого. Последний, скорее всего, сочтет для себя невозможным применить силу для того, чтобы выполнить поручение следователя. Врачебная этика, которая делает обязательным для врача получение согласия у пациента на производство операции, не допускает подобных медицинских манипуляций без добровольного согласия[336].

Другим аргументом в пользу недопустимости применения физического воздействия к указанным участникам уголовного процесса является то, что названные лица уголовному преследованию не подвергаются. «А потому, – утверждает С. Г. Любичев, – принуждение по отношению к лицу, заведомо не причастному к преступлению, каким является свидетель, а тем более по отношению к потерпевшему, которому уже причинен вред преступлением, не может быть оправдано задачами борьбы с преступностью, ибо эти задачи могут быть успешно решены лишь при неуклонном соблюдении прав и законных интересов граждан»[337].

Отрицая все эти доводы, Т. Н. Москалькова максимально крупным планом ставит вопрос, который, на ее взгляд, нуждается в теоретическом, а соответственно и в законодательном решении: «Допустимо ли физическое воздействие, чтобы преодолеть сопротивление свидетеля и потерпевшего для реализации любого законного предписания, выраженного в постановлении о производстве соответствующего следственного действия, в чем бы это сопротивление ни выражалось и чем бы оно ни мотивировалось»[338].

С такой широкой постановкой вопроса нельзя согласиться ни с точки зрения объединения и отказа разделять все следственные действия, ни с точки зрения отказа различать степень сопротивления и его мотивировку. Защищая стержневую идею государственного принуждения для достижения истины по уголовному делу, автор заблуждается в попытке слить воедино, указав на отсутствие разницы в применении уголовно-процессуального принуждения, такие процессуальные действия, как привод на допрос, личный обыск или освидетельствование[339]. Разница здесь очевидна.

Указывая на сомнительность усиленного акцента на чувстве стыдливости, которое испытывает освидетельствуемый в связи с обнажением его тела, автор пишет, что законодатель не может нормативно учитывать эти присущие самым различным людям психологические нюансы и ставить процесс уголовно-процессуального доказывания в зависимость от них[340]. Автор этих слов, очевидно, забыла, что Основной закон Российской Федерации – Конституция отдает приоритет правам, свободам и законным интересам личности, что достоинство личности охраняется государством и ничто не может быть основанием для его умаления (ст. 21).

Т. Н. Москалькова отодвигает на второй план то обстоятельство, что освидетельствование вопреки воле потерпевшего или свидетеля связано с причинением им серьезной моральной травмы[341]. Вследствие половых преступлений жертвы насилия могут терять способность к деторождению из-за физиологических проблем, как результат – могут появиться психосоматические проблемы после пережитого (неспособность вступать в половые отношения и т. п.). И эти проблемы нравственного и психологического характера предлагается усугубить, прибегнув к принудительному освидетельствованию после пережитой травмы.

Описанных осложнений можно избежать, если освидетельствование проводится по инициативе или с согласия освидетельствуемого. Тем более, что по данным исследований, проведенных В. М. Корнуковым, только 7 % опрошенных следователей сообщили о встречавшихся в их практике случаях отказа или уклонения лиц от освидетельствования[342]. Так неужели для достижения нереальной цели раскрытия всех совершенных преступлений[343], в которой, кстати сказать, больше всех заинтересован сам потерпевший, следует усугублять нанесенную психологическую и моральную травму 7 % лиц, отказавшимся от освидетельствования.

Автор настоящей работы считает, что отказ от проведения принудительного освидетельствования в описываемом случае не нанесет серьезного ущерба принципу публичности уголовного процесса, и это будет в большей степени соответствовать нравственно-правовым критериям уголовно-процессуальной деятельности. Это подтверждают и результаты опроса лиц, осуществляющих предварительное расследование. 36,8 % респондентов считают, что принудительное освидетельствование не отвечает требованиям охраны прав и законных интересов личности и нормам нравственности, 42,5 % затруднились ответить и лишь 20,5 % выступают за принудительное освидетельствование; при этом из последних только 14,2 % согласны с его проведением в отношении потерпевших и свидетелей, 43,2 % – против таких действий и 42,6 % затруднились ответить на этот вопрос[344].

Автор работы «Этика уголовно-процессуального доказывания» приводит еще один аргумент в пользу принудительного освидетельствования свидетелей и потерпевших. Устанавливая повышенные меры защиты моральных интересов потерпевших (свидетелей), принижается роль и значение защиты интересов обвиняемого (подозреваемого). Таким образом, нарушается баланс прав сторон уголовно-процессуального доказывания, который является необходимым условием и гарантией справедливого расследования уголовного дела и разрешения его в суде. Обвиняемый лишается возможности получить, к примеру, ценнейшее доказательство, подтверждающее его невиновность, а стало быть, реализовать свое право на защиту. Не исключено, что потерпевший (потерпевшая) оговаривают, пусть даже неумышленно, обвиняемого (подозреваемого), утверждая, что именно он нанес побои, ограбил, изнасиловал, оставив при этом на теле жертвы следы насилия. При отсутствии свидетелей совершенного противоправного деяния, а также других веских доказательств, с помощью которых можно подтвердить или опровергнуть показания потерпевшего (потерпевшей), следствие может зайти в тупик или пойти по неверному пути, подвергая уголовному преследованию невиновного человека, либо, инкриминируя ему преступление более тяжкое, чем тот совершил на самом деле[345].

В своих утверждениях автор расширяет границы исследуемого, прибавляя побои и ограбление. При данных обстоятельствах освидетельствование может быть проведено без обнажения частей тела, обычно скрываемых под одеждой, против чего мы не возражаем. При изнасиловании (половом преступлении) без этого не обойтись, поэтому мы выступаем против принудительного проведения данного процессуального действия. Доводы Т. Н. Москальковой при этом не являются убедительными. Во-первых, освидетельствованию и получению образцов для сравнительного исследования будет подвергнут обвиняемый (подозреваемый), то есть часть доказательственной базы уже будет собрана. Во-вторых, может быть проведено освидетельствование потерпевших (свидетелей) без обнажения частей тела, обычно скрываемых под одеждой. В-третьих, если отсутствуют любые другие доказательства причастности обвиняемого (подозреваемого) к совершению изнасилования, кроме показаний потерпевшей, а она отказывается от освидетельствования, то обвиняемому нечего опасаться, оснований для продолжения уголовного преследования не будет. При таком положении пусть потерпевшая сама решает, освидетельствоваться и подтвердить выдвинутое обвинение либо отказаться от дальнейшего уголовного преследования. Лицо, осуществляющее предварительное расследование, в таком случае должно разъяснить все указанные моменты, объяснить, что органы государства не смогут восстановить справедливость, преступник не будет наказан, останется на свободе и сможет продолжить свою противоправную деятельность, в том числе в отношении нее. Эти доводы, как правило, действуют убедительно.

Кроме приведенных суждений, заслуживает внимания мнение Г. Пичкаловой: «В нравственном аспекте такие понятия, как честь и достоинство неотделимы от понятия личности, неприкосновенности – права, закрепленного Конституцией СССР. Введение санкции прокурора на принудительное освидетельствование будет гарантией от необоснованного, с моральной точки зрения, унижения достоинства потерпевшего. Обращение к прокурору за санкцией на проведение принудительного освидетельствования обяжет следователя более глубоко продумать и взвесить все обстоятельства дела и тщательно в них разобраться. Важно это будет и для потерпевшего, который будет знать, что освидетельствование производится с санкции прокурора, осуществляющего высший надзор за законностью»[346].

Подводя некоторые итоги вышесказанному, дадим окончательную оценку. Принудительное освидетельствование потерпевших и свидетелей может иметь место лишь в тех случаях, когда отказ от освидетельствования делает невозможным правовую оценку деяния и ставит под угрозу раскрытие преступления, при этом обязательны получение санкции прокурора и допрос прокурором освидетельствуемого. Однако освидетельствование, сопряженное с принудительным обнажением тех частей тела потерпевшего, свидетеля, которые обычно скрываются под одеждой (особенно по делам о половых преступлениях), недопустимо во всех случаях. Данное положение должно найти свое отражение в нормах уголовно-процессуального закона.

Рассматривая данные проблемы, следует иметь в виду, что те или иные действия участников процесса, отношения, возникающие между ними, могут внешне соответствовать закону, процессуальным нормам и в то же время противоречить нравственным принципам. Речь идет не о противоречиях между правом и нравственностью, а именно о том, что действия участников процесса иногда являются аморальными, несмотря на то, что они формально согласованы с правовой нормой, полностью соответствующей нравственным принципам. Происходит это потому, что правовая и нравственная оценка тех или иных действий не всегда могут совпадать. Это касается оценки и процессуальных действий участников уголовного процесса. Нравственная оценка процессуальных действий зависит не только от их внешнего соответствия той или иной процессуальной норме, но и от мотивов, по которым они совершаются, от формы их выражения. Мотивы и форма процессуальных действий, как и их содержание, должны соответствовать нравственным началам, нравственно-правовым критериям уголовно-процессуальной деятельности. Это определяет особый аспект и особое значение нравственных начал судопроизводства.

В теме этических основ производства следственных действий есть много разных проблем. Те из них, которые, с нашей точки зрения, представляют наибольший интерес, были рассмотрены выше. Следователю и дознавателю постоянно приходится решать сложные задачи. И успех их решения во многом зависит от тех нравственно-психологических позиций, которые занимает сотрудник органов внутренних дел. Строгое соблюдение этических норм при производстве следственных действий, знание и умение базироваться в своей практической деятельности на нравственно-правовых критериях уголовно-процессуальной деятельности способствует сужению возможности допущения ошибок, осуществлению воспитательных задач и повышению авторитета лица, осуществляющего предварительное расследование.

Итак, применение лицом, осуществляющим производство по уголовному делу, тактических приемов должно быть ограничено законом и этическими нормами. При этом желательно исходить из того, что основными условиями допустимости приемов, которые необходимы для признания воздействия правомерным, будут являться их законность, избирательность воздействия, нравственность. Уважение чести и достоинства при производстве следственных действий, охрана иных нравственных интересов личности, как и другие основополагающие начала уголовно-процессуальной деятельности, служат нравственно-правовыми критериями и индикатором общественного одобрения действий при производстве по уголовному делу.

§ 3. Нравственно-правовая деформация личности следователей и пути ее преодоления

Большим препятствием на пути создания правового государства в России является беззаконие, укрепившийся правовой нигилизм, низкая правовая культура и растущая преступность. Еще более обостряется эта проблема, когда правонарушения совершают сами стражи правопорядка. Здесь следует отметить, что мы учитываем и свой опыт работы в подразделениях органов внутренних дел, осуществляющих предварительное расследование, поэтому более целесообразно, на наш взгляд, рассмотреть вопросы настоящего параграфа применимо к уголовно-процессуальной деятельности в органах внутренних дел.

Как показывает реальность, отдельные сотрудники органов внутренних дел не только не исполняют свои служебные обязанности, но и сами становятся на путь совершения преступлений. Настораживает устойчивый рост в течение последних лет количества преступлений, совершенных сотрудниками органов внутренних дел, а также преступлений с их участием.

По последним сведениям о состоянии работы с кадрами органов внутренних дел, только в Санкт-Петербурге и Ленинградской области наказано в дисциплинарном порядке в 2000 г. – 5776 сотрудников, в 2001 г. – 5797, за январь – июль 2002 г. – уже 2289; работниками допущено 397 случаев нарушения законности в 2000 г. и 339 в 2001 г., а за январь – июль 2002 г. – уже 289; привлечено к уголовной ответственности в 2000 г. – 92 сотрудника, в 2001 г. – 124, за январь – июль 2002 г. – 61; из них осуждено 18, 15 и 3 соответственно[347].

При раскрытии и расследовании преступлений широкое распространение получили нарушения прав подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений, несоблюдение процессуальных гарантий. В 1999 г. из-за нарушений законности и некачественного расследования возвращены на дополнительное расследование 6,5 % уголовных дел[348]. Сократилось количество лиц, в отношении которых уголовное преследование прекращено по реабилитирующим основаниям (с 2400 до 2020 человек) и необоснованно содержащихся под стражей (с 1189 до 1115), однако вопросы соблюдения законности продолжают сохранять остроту. В отдельных регионах Российской Федерации значительно возросло число граждан, в отношении которых производство расследования прекращено по реабилитирующим основаниям, а также число обвиняемых, освобожденных из-под стражи по реабилитирующим основаниям[349].

В 1999 г. прокурорами возбуждено 55 уголовных дел в отношении следственных работников по фактам получения взяток (за АППГ – 49 дел). Помимо уголовных дел о взятках органами прокуратуры возбуждены дела о совершении следователями иных преступлений: 5 – за служебный подлог, 3 – за халатность, 7 – за превышение должностных полномочий, 13 – за злоупотребление должностными полномочиями. Так, прокуратурой Сахалинской области возбуждено уголовное дело в отношении начальника отдела следственной части следственного управления при УВД Сахалинской области капитана юстиции Син Дон Гира по ч. 1 ст. 285 УК РФ, который, расследуя два уголовных дела, сфальсифицировал и подменил документы о принятии залога. В результате незаконно присвоил 30 тыс. рублей и 8 тыс. долларов США[350].

Одной из причин указанных явлений по праву признается недостаточность подбора кадров в органы внутренних дел, а также поспешность и неразборчивость. Так, 25 октября 1999 г. сотрудниками ФСБ задержана с поличным при получении взятки в сумме 1000 рублей за избрание меры пресечения, не связанной с арестом, следователь следственного отдела при Каширском УВД Московской области младший лейтенант юстиции Л. А. Николаева, состоящая в должности следователя менее 2-х месяцев[351]. Достаточно четко описал эту проблему В. Т. Томин: «Когда на работу в правоохранительные органы приходят кандидаты, не отвечающие по своим личным качествам необходимым требованиям, то отрицательные последствия этого не ограничиваются тем, что из этих кандидатов получаются плохие работники. Сама возможность существования плохих работников резко снижает общий уровень подготовленности соответствующих аппаратов. Хорошие работники становятся хуже. Уменьшаются стимулы для предъявления себе высоких требований»[352]. Возможные последствия мы уже описали, но это сухая область цифр, не дающая четкого представления простым гражданам о негативных моментах работы сотрудников органов внутренних дел, осуществляющих предварительное расследование. Более реально о них покажут примеры из практической деятельности. Иногда всплывают ужасающие картины. Например, в отношении оперуполномоченного уголовного розыска было возбуждено уголовное дело по ч. 1 ст. 170, ч. 2 ст. 171, ст. 120, ст. 15 ст. 121 УК РСФСР за действия в отношении несовершеннолетнего свидетеля. У органов предварительного расследования была скудная доказательственная база в отношении наркоторговца. Помочь мог только несовершеннолетний свидетель, но он отказывался давать показания. В целях получения изобличающих показаний оперуполномоченный не скупился в подборе средств. Он пристегивал несовершеннолетнего на длительное время наручниками к батарее, делал «ласточку», бил, в общем, совершал действия, которые принято относить к пыткам. На вопрос: «Зачем он все это совершал?», оперуполномоченный ответил, что для изобличения лиц, совершающих тяжкие преступления, распространяющих смерть, можно иногда пренебречь правами и интересами отдельных лиц. По результатам рассмотрения дела суд вынес обвинительный приговор[353]. К сожалению, подобные случаи не единичны. О них широко пишут в газетах, журналах, книгах[354]. Именно по этим фактам население оценивает работу органов внутренних дел.

В ходе начавшегося в последние годы глубокого реформирования органов внутренних дел обнаружилось их явное несоответствие новым нравственно-правовым реалиям. В период перехода к рынку общество неспособно обеспечить реализацию прав граждан, и это приводит к коррупции, появлению теневой экономики, росту преступности. Естественно, что органы внутренних дел не могут оставаться в стороне от проблем социальной жизни. Общественные противоречия влияют на сознание сотрудников, создают психологическое напряжение, изменяют стиль взаимоотношений, являющихся причинами отклонений в нравственно-правовом поведении. О подобных отклонениях написано много работ[355].

В работе «Профилактика девиантного поведения сотрудников органов внутренних дел в сфере профессиональной деятельности» коллектив авторов под девиантным поведением понимает «поведение, отклоняющееся от нравственных и правовых норм»[356]. Нравственно-правовая девиация в поведении есть выражение общественных, межличностных и внутриличностных противоречий. Говоря непосредственно о нравственно-правовых отклонениях в поведении, авторы отмечают, что они столь же разнообразны, сколь и сами нравственно-правовые нормы[357].

При всем разнообразии последствий негативных нравственноправовых отклонений их суть одна – вред, причиняемый интересам общества и коллектива, которые установили и используют соответствующую систему нормативного регулирования. Негативное с точки зрения нравственности и права поведение также отрицательно влияет на развитие личности, препятствует поступательному движению общества. Нравственное и правовое отклонение не сводится, в принципе, к одному поступку. Нередко оно представляет собой систему поступков: деятельность, линию поведения человека, его образ жизни.

Отклонение от нравственно-правовой нормы – понятие более сложное и многоплановое, чем, например, понятие правонарушения[358], которое, как правило, относится к единичному случаю – конкретному поступку (реже – к серии точно определенных действий). При отклонении же от нравственно-правовой нормы речь идет о самых разнообразных формах поведения (деятельности), по разным параметрам, не укладывающихся в действующие стандарты[359].

Что касается профессиональной деформации сотрудника органов внутренних дел, то она представляет собой рассогласования, нарушения в структуре его личности, отдельных качеств, возникающие в результате негативных особенностей содержания, организации и условий служебной деятельности. Это порождает искаженное, «перевернутое» понимание его цели, задач и особенно – средств их достижения[360].

Практика и специальные исследования деятельности служебных коллективов органов внутренних дел убедительно показывают неизбежность отклонений от нравственно-правовых норм в поведении сотрудников. Причем от нравственно-правовой девиации не защищают ни гуманизация отношений, ни организационная дисциплина, ни один из стилей руководства коллективом. Поэтому приходится констатировать, что разнообразные отклонения от нравственных и правовых норм являются непременным спутником любой развивающейся системы[361]. Не исключением здесь являются и сотрудники органов внутренних дел, осуществляющие уголовно-процессуальную деятельность.

Уголовно-процессуальная деятельность часто связана с большими умственными и эмоциональными перегрузками, с необходимостью принимать быстрые решения, с определенной опасностью, с повышенной ответственностью и т. д. Все это может приводить к эмоциональному перенапряжению, стрессу, мешающему целенаправленно осуществлять уголовно-процессуальную деятельность. Предварительное расследование зачастую сопровождается значительными трудностями познавательного характера. Иногда лица, осуществляющие производство по делу, на пути к цели, например, раскрытию преступления, сталкиваются с препятствиями, которые для них реально непреодолимы или воспринимаются ими как таковые. В подобных случаях возможно возникновение фрустрации, т. е. сложного мотивационно-эмоционального состояния, являющегося результатом продолжительного блокирования целенаправленного поведения.

Важными факторами, предотвращающими возникновение стрессов и фрустраций, вырабатывающими устойчивость (толерантность) к ним, как раз и являются чувство долга, ответственности и другие нравственные качества следователей и дознавателей, описанные автором данного исследования в предыдущей главе. Эти качества, наконец, предупреждают появление профессиональной деформации личности сотрудников, осуществляющих предварительное расследование.

Факторы уголовно-процессуальной деятельности, которые могут приводить к профессиональной деформации, уже описывались в литературе[362]. Профессиям следователя и дознавателя присущи широкие властные полномочия. Они необходимы для пресечения преступной деятельности. Но неумение пользоваться такими полномочиями и элементами принуждения может привести к злоупотреблению властью, и приводит, судя по статистике.

Детальная правовая регламентация профессиональной деятельности содействует выработке у следователей волевых качеств, аккуратности, честности, корректности и т. д. Однако нормативный характер деятельности может привести и к привычке действовать по шаблону, прикрываясь при этом той или иной статьей уголовно-процессуального закона, инструкцией или даже распоряжением вышестоящего лица. Все это может породить и такой вид личностной деформации, как равнодушие к людям, их судьбам, переживаниям и интересам. Наконец, действия по шаблону порождают отказ от элементов творчества в уголовно-процессуальной деятельности, что неизбежно приводит к формализму в оценке явлений действительности. «Вследствие же этого, – указывает Д. П. Котов, – могут появиться косность и рутина, вытекающие из самого факта ежедневного профессионального выполнения одних и тех же функций»[363].

Осуществление уголовного судопроизводства, и прежде всего следственная деятельность, предполагает такую черту личности, как решительность, но если у лица, осуществляющего производство по делу, снижены самоконтроль и самокритичность, то решительность может деформироваться в чрезмерную веру в себя, в безошибочность своих решений, обусловленную переоценкой своего профессионального опыта.

Каждодневно исследуя личность подозреваемых и обвиняемых, обстоятельства совершенных преступлений, следователи, естественно, заостряют на них внимание. Это может развить не только скептицизм, но и подозрительность в отношении всех и каждого. «Подозрительность, не имеющая ничего общего с такой профессионально важной чертой, как бдительность, – самый опасный вид деформации личности следователя, – считает Д. П. Котов[364]. Она неизбежно приводит к предвзятости, тенденциозности, к обвинительному уклону в уголовно-процессуальной деятельности. В сочетании с безаппеляционностью, уверенностью в непогрешимости своих суждений и оценок, с необоснованной верой в профессиональную проницательность, профессиональный опыт, подозрительность может приводить к грубым ошибкам в правосудии, иногда даже к самой страшной – осуждению невиновных.

Имеющиеся в следственной деятельности дефицит времени, перегрузки в работе, а также неумение планировать свое рабочее время могут привести к суете, расхлябанности, недисциплинированности, волоките в расследовании уголовных дел. Возможный дефицит времени и перегрузки в работе могут привести и к так называемому «правовому нигилизму», когда лица, осуществляющие предварительное расследование, начинают считать некоторые уголовно-процессуальные формы обременительной формальностью и не выполняют их[365].

Огромный вред осуществлению уголовно-процессуальной деятельности может принести карьеризм. Желая выслужиться любой ценой, карьерист за счет общественных интересов, судеб и интересов отдельных людей может искусственно «раздуть» какое-либо уголовное дело, сделав его «громким», либо, наоборот, «свернуть» дело в угоду кому-либо.

Правильное понимание корпоративности способствует улучшению профессиональной деятельности. Однако ложное ее понимание, как правило, выступает в качестве условия профессиональной деформации личности. Ложная корпоративность приводит к защите интересов корпорации, к защите «чести мундира» в ущерб общественным интересам.

Коллектив авторов в работе «Профессиональная этика сотрудников правоохранительных органов» разработал основные ступени своеобразной «лестницы падения» сотрудника и коллектива органов внутренних дел от положительного морально-психологического климата в служебном коллективе до преступных деяний членов коллектива[366]. Факторы-показатели различных состояний коллектива и его сотрудников автор настоящего исследования применил к органам и лицам, осуществляющим уголовно-процессуальную деятельность. Социологическое исследование показало, что среди факторов-показателей положительного морально-психологического климата в служебном коллективе, характеризующих его высокую нравственную культуру и, следовательно, высокий нравственный потенциал, в коллективах сотрудников органов внутренних дел, осуществляющих уголовно-процессуальную деятельность, присутствуют такие, как чувство групповой сплоченности и взаимоподдержки – его отметили 54,4 % респондентов; открытое обсуждение решений руководства – 45,8 %; доброжелательное отношение руководства к сотрудникам – 29,4 %; высокий уровень профессиональной подготовки сотрудников – 28,1 %. Менее распространена помощь руководству со стороны неформальных лидеров, ее отметили только 20,5 % респондентов, хорошее психологическое и физическое состояние персонала – 19,6 %, разумно-целесообразное руководство и контроль – 16,7 %. Практически отсутствует публичное одобрение успешно выполненных служебных задач и добросовестного выполнения служебных обязанностей, его отметили лишь 14,1 % респондентов.[367]

Если же в коллективе начинается снижение уровня нравственной культуры, то в нем создаются благоприятные условия для его последующей профессионально-нравственной деформации, которые также можно охарактеризовать через факторы-показатели морально-психологического климата в служебном коллективе. К сожалению, эти факторы отмечаются лицами, осуществляющими производство по делу, как присутствующие в их коллективах. 50,3 % респондентов отметили наличие скрытой критики условий труда; 36,8 % – равнодушное отношение к эстетическому оформлению условий труда; 35 % – неточное выполнение указаний руководства; 26,3 % – скрытую критику указаний руководства и др.[368]

Появление факторов-показателей негативного морально-психологического климата вызывает серьезную тревогу. Если не обращать на них должного внимания и не принимать соответствующих мер к их ликвидации, то начинается профессионально-нравственная деформация сначала отдельных членов служебного коллектива, а затем и всего коллектива в целом. Среди выделенных показателей[369], которые характеризуют деформацию, респонденты отметили как имеющие распространение в их коллективе следующие: злоупотребление властью – 51,8 %; усталость от выполнения служебных обязанностей, порождающая равнодушие к интересам службы – 37,5 %; бытовое разложение, пьянство – 33,1 %; формально-бюрократические методы руководства – 23,1 %; психологически конфликтная обстановка в коллективе – 20,1 %; халатное отношение к функциональным обязанностям – 17,9 %; атмосфера круговой поруки – 17,7 % и др[370].

Как видно, в коллективах сотрудников, осуществляющих уголовно-процессуальную деятельность, имеются факторы-показатели профессионально-нравственной деформации, которые свидетельствуют, что служебный коллектив серьезно болен и требует радикального лечения. В лучшем случае это ведет к снижению служебных показателей, увеличению количества жалоб, к внеплановым инспекторским проверкам и, как правило, к смене руководства коллектива (сменяемость руководителей следствия – 21,3 %, перемещение на нижестоящие должности – 13,6 %, по отрицательным основаниям – 2,2 %[371]), к потере коллективом авторитета и к пристальному вниманию к коллективу высшего руководства, которое, как известно, не делает службу более легкой. В худшем же случае это ведет к тому, что данные факторы являются питательной средой и предпосылкой нарушений законности и преступных деяний.

Социологическое исследование, проведенное автором настоящей работы, отчетливо показывает, что негативные последствия не заставляют себя долго ждать. На вопрос: «Были ли у Вас случаи нарушения норм уголовно-процессуального кодекса?», 2,1 % респондентов ответили, что очень часто, 15 % – часто, 50,1 % – редко. Из лиц, осуществляющих производство по делу, 7,9 % иногда применяют незаконный арест; 8,2 % иногда допускают незаконное привлечение к уголовной ответственности; 10,5 % редко незаконно задерживают по подозрению в совершении преступления; часто незаконно проводят обыск, выемку 4,3 %, редко – 13,8 %; редко приостанавливают незаконно предварительное следствие, дознание 4,1 %; 15,8 % иногда незаконно прекращают уголовные дела; незаконные методы ведения следствия используют редко 19,4 %; 1 % часто необоснованно отказывают в возбуждении уголовного дела, редко – 26,1 %; иногда нарушают сроки производства дознания, следствия и содержания под стражей 4,6 %; часто ущемляют права участников уголовного процесса 2,05 %, иногда – 44,3 % и др. 8, 1 % опрошенных сообщили, что в их практике бывают ошибки при составлении обвинительного заключения. У 2,4 % были случаи направления дела на дополнительное расследование; 21,3 % вспомнили случаи «развала» дела в суде[372].

Существование всех этих явлений большинство респондентов объясняют противоречивостью и несовершенством правовой базы – 73,1 %, 13,4 % – «давлением извне», 11 % признаются, что недобросовестно относятся к своим обязанностям, а 2,4 % – что плохо знают законы[373].

Исследование показало, что основными мотивами правонарушений, совершаемых лицами, осуществляющими предварительное расследование, являются: сотрудник чаще всего руководствуется целью изобличить и наказать преступника, забывая при этом, что «для достижения цели не все средства хороши», на это указали 51,7 % респондентов; то, что сотрудником движет неправильно понятое чувство долга и интересов службы, отметили 39,3 %; сотрудником движет стремление максимально использовать свои властные полномочия, власть над людьми – 8,9 %[374].

Очень важно, рассмотрев эти показатели, отметить высказывание В. Т. Томина: «…если ведомственные интересы массовидно вступают в противоречие с нравственностью, то через какое-то время профессиональная нравственность деформируется. Нравственность не выдерживает столкновения с выгодой»[375]. Этого допустить нельзя ни в коем случае.

Знание и учет вышеприведенных факторов и показателей имеет исключительно важное значение для руководителей органов и лиц, осуществляющих производство по делу, работников кадрового аппарата и сотрудников, осуществляющих воспитательную работу с личным составом. Для нейтрализации и профилактики негативных факторов нравственной деформации и преступной деградации служебного коллектива необходимо также знать и учитывать основные причины появления этих факторов, «которые, – как отмечает Г. В. Дубов, – конечно, в конкретном проявлении зависят от действий отдельных членов служебного коллектива, но в своей служебной основе имеют объективно существующие причины, порождаемые как спецификой службы (внутренние причины), так и определенными условиями общественной жизни (внешние причины)»[376].

Автор данного исследования изучил эти причины применительно к уголовно-процессуальной деятельности сотрудников органов внутренних дел и мнение лиц, осуществляющих производство по делу: в каком соотношении влияют эти причины на них и коллектив. Вот результаты. Внутренние причины нравственной деформации: негативный пример руководства отметили 10 % респондентов; перегруженность работой – 67,2 %; наличие «потолка» (предельного звания по должности) – 41,8 %; низкая нравственная воспитанность коллектива – 37,2 %; низкая правовая культура коллектива, правовой нигилизм – 45,8 %; низкий уровень воспитательной работы – 53,4 %; негативное «воспитательное» воздействие преступной среды – 19,6 %; изолированность, ограничение общения с культурной средой – 47 %; неудовлетворенность материальной оплатой и другими формами материального стимулирования труда – 70,8 %; неудовлетворенность условиями труда – 65,8 %; несоответствие уровня квалификации занимаемой должности – 6,3 %; конспиративность служебной деятельности (отсутствие общественного контроля) – 12,5 %. Внешние причины нравственной деформации: социальную нестабильность указали 32,9 % респондентов; кризис социальных, идейных, нравственных идеалов – 71,7 %; коррумпированность чиновничества, сотрудников управленческих аппаратов – 52,2 %; правовой беспредел в обществе, «война» законов, расхождение в толковании законов, неисполнение законов – 58,6 %; низкая социально-правовая защищенность сотрудников органов внутренних дел – 84,8 %; негативное освещение правоохранительной деятельности в СМИ, произведениях литературы и искусства – 35,6 %; низкий социальный престиж – 42 %; выполнение сотрудниками несвойственных им функций – 6,7 %[377].

Во время анкетирования было установлено то обстоятельство, что среди причин нераскрытия преступлений и неустановления лиц, их совершивших, не последнее место респонденты уделяют сложившейся практике регулирования учета преступлений, ее указали 24,8 %[378]. На самом деле количество раскрытых преступлений является основным критерием оценки эффективности работы правоохранительных органов. Если в подразделении низкий процент раскрываемости преступлений, то, как следствие, руководство и сотрудники получают взыскания. Чтобы этого избежать, работники находят выход – укрытие от регистрации и учета преступлений, особенно тех, которые вероятнее всего останутся нераскрытыми, т. е., так называемых «глухарей». А ведь это, как мы уже отмечали, является последствием нравственной деформации. Такое положение – следствие слабой разработанности критериев оценки эффективности работы, чрезмерный акцент на показатель раскрытия преступлений.

Отдельные авторы делали попытку предотвратить такое положение вещей, предлагая отказаться от показателя динамики преступности как критерия эффективности правоохранительной деятельности, заменив его другим критерием – полнотой выявления преступлений. Нужно также перестать фетишизировать критерий раскрываемости, заменив его конкретным анализом объема и качества работы по раскрытию преступлений[379]. Примечательно здесь высказывание С. В. Степашина в средствах массовой информации о том, что если в том же райотделе увеличивается число обращений граждан, значит, милиции больше доверяют, надеются, а преступников не боятся.

Наиболее полно попытался определить сущность, характер эффективности работы правоохранительных органов и критерии ее оценки Ю. Е. Аврутин[380]. Он отметил, что деятельность этих органов по своей природе является деятельностью социальной. В силу этого ее эффективность должна оцениваться с помощью социальных норм, действующих в обществе[381]. Ю. Е. Аврутин также пишет, что именно социальные нормы являются и каналами передачи требований субъекта оценки к содержанию, формам и методам деятельности, и мерой выполнения функций, при которой система достигает объективной цели. Оценивая, например, эффективность раскрытия преступлений, мало зафиксировать сам факт увеличения количества раскрытых преступлений. Не менее важно установить, как была организована работа по раскрытию преступлений (организационный критерий), сколько времени, сил и средств затрачено (экономический критерий), обеспечено ли соблюдение законности при регистрации заявлений о преступлениях и в ходе работы по их раскрытию (правовой критерий), не нарушались ли права граждан (правовой, нравственный, моральный, этический критерий). При таком комплексном подходе к пониманию и применению критериев эффективности мы в полной мере можем использовать их функциональные возможности в характеристике социальной деятельности[382].

В приведенной работе автор также дает определение эффективности, которое, на его взгляд, представляет собой специфическое системное состояние деятельности правоохранительных органов, характеризующее общие принципы, содержание, организацию, формы, методы, средства, личностный стиль и результаты ее осуществления, его – состояния – соответствие потребностям общества в обеспечении правопорядка и законности, закрепленным посредством конкретных критериев, содержащихся в социальных (правовых, нравственных, моральных, этических, экономических, организационных) и технических нормах[383]. Данное определение, на наш взгляд, наиболее полно согласуется с содержанием настоящего исследования. Уголовно-процессуальная деятельность следователей, ее эффективность должна оцениваться именно с социальных позиций, при помощи нравственно-правовых критериев, со стороны соответствия ее общепринятым нравственным нормам, устоявшимся нравственным принципам.

Исходя из этого, оценивать работу органов предварительного расследования должно население, и одним из критериев оценки эффективности их деятельности необходимо сделать степень удовлетворенности населения этой работой. Так, например, в США эффективность деятельности полиции в качестве одного из основных критериев включает степень удовлетворенности населения деятельностью местного полицейского органа и может отличаться от общенациональных оценок[384].

Несколько упрощая проблему оценки эффективности работы полицейских агентств, Р. Д. Свон указывает, что она сводится к трем основным параметрам: законность действий полиции, устойчивая связь с населением, должная активность в поддержании порядка, предотвращении и пресечении его нарушений. Каждый из этих параметров находится под жестким контролем прессы, которая немедленно доводит до общественности любые ставшие известными ей факты ненадлежащей работы полиции.

Достаточно активно в контроле за работой полиции и население. Жалобы на работу полиции, адресованные как непосредственно в агентство, так и в суд, руководство полицейских департаментов рассматривает не как помеху в работе, а как действенное средство выявления нерадивых или неквалифицированных сотрудников для принятия к ним соответствующих воспитательных, образовательных или дисциплинарных мер.

Регулярность связи с населением – один из важнейших критериев эффективности работы офицера полиции[385].

Данную практику, На наш взгляд, следует перенять у западной полиции для оценки эффективности правоохранительной и, в частности, уголовно-процессуальной деятельности. Лица, осуществляющие предварительное расследование, должны, наконец, повернуться лицом к населению, ведь на сегодняшний день, как показывают социологические исследования, население недовольно обращением в органы внутренних дел (в частности, к следователям): из-за нерешенности вопроса – 42 %; из-за волокиты в решении вопроса – 34,2 %; из-за грубого отношения сотрудников – 19,8 %; из-за необоснованного отказа в решении вопроса – 18 %; из-за мздоимства и взяточничества – 3 %[386]. Население считает правоохранительные органы коррумпированными, погрязшими во взяточничестве. Это обстоятельство крайне негативно влияет на авторитет правоохранительных органов в целом, и на престиж органов предварительного расследования в частности. Эти органы должны быть, кроме всего прочего, социально воспринятыми, опирающимися на широкие слои населения и институты гражданского общества.

Правильно мнение Ю. Е. Аврутина о том, что новая миссия российской милиции (а по нашему мнению, правоохранительных органов в целом) должна отражать гуманистически ориентированные, базирующиеся на международном законодательстве о правах человека потребности российского общества в вопросах обеспечения правопорядка и законности; быть ориентированной на качественное, высокопрофессиональное и высокоморальное обслуживание всего населения как своих клиентов независимо от того, почему конкретный гражданин стал «клиентом» системы; определять формы и методы повседневной работы, профессиональную этику и профессиональную мораль, кадровую политику, т. е. отбор только людей определенного типа, готовых – после соответствующего обучения – к реализации сформулированной миссии[387]. При этом автор пишет: «…общая целевая ориентация процесса развития и совершенствования деятельности органов внутренних дел, повышения ее эффективности заключается в превращении функционирования органов внутренних дел в социально одобряемую, осуществляемую в соответствии с нормами права, морали и нравственности деятельность, обеспечивающую надежную защиту личности, общества и государства от преступных и иных посягательств»[388].

Это целиком и полностью и, прежде всего, относится к деятельности органов предварительного расследования, которая должна соответствовать нравственно-правовым критериям уголовно-процессуальной деятельности.

Решению указанных вопросов, а также вопросов, связанных с профессиональной деформацией личности лиц, осуществляющих предварительное расследование, будет способствовать надлежащая кадровая политика, включающая отбор кандидатов и работу с личным составом, его обучение и воспитание. Для сравнения, основными принципами формирования полицейских агентств в США являются следующие: 1) граждане, которым доверено исполнение правоохранительных обязанностей, должны пройти тщательный отбор в соответствии с личностными качествами и получить квалифицированную профессиональную подготовку; 2) соблюдение ими этических норм[389].

Процесс кадрового наполнения органов предварительного расследования должен соответствовать тому типу социальной ориентации и социальной организации правоохранительной системы, который будет избран в качестве модели ее развития и совершенствования, исходя из очевидной необходимости социализации деятельности органов, осуществляющих производство по делу, развития творческой и деловой активности личного состава, его инициативности, соблюдения нравственных норм, повышения профессионализма.

Нравственно-правовая девиация сотрудников является следствием нарушения особых общественных отношений, выраженных в конкретных социально-этических требованиях и нормах, поэтому ее профилактика возможна в рамках целенаправленной педагогической системы, построенной на основе учета условий профессиональной деятельности и личностных качеств сотрудников[390].

Целям профилактики профессиональной, нравственной деформации служит прежде всего нравственно-правовое воспитание. К этой теме обращались многие авторы[391], но все же отметим основные моменты, так как это касается второго типа нравственно-правовых критериев уголовно-процессуальной деятельности – норм, на основании которых дается оценка личности лица, осуществляющего производство по уголовному делу.

Профилактическая функция нравственно-правового воспитания ориентирована на ликвидацию субъективных факторов антиобщественного поведения лиц, осуществляющих предварительное расследование. Однако, устраняя или нейтрализуя эти причины, нравственно-правовое воспитание тем самым в определенной мере косвенно парализует и действие причин объективных. Следовательно, профилактическая функция, с одной стороны, отражает роль нравственно-правового воспитания как одного из важнейших методов укрепления законности и правопорядка в общесоциальном масштабе, с другой – выполняет гуманную миссию, состоящую в том, чтобы, формируя передовое сознание лиц, осуществляющих производство по делу, содействовать духовно-нравственному развитию личности[392], прививать следователям и дознавателям осознанную привычку правильно соотносить свои цели, планы, поведение и деятельность с коренными интересами общества, способствовать решению жизненных конфликтов и коллизий на основе уважения к закону. Достижение профилактической функции нравственно-правового воспитания исключает необходимость применения юридических санкций, неизбежно связанных с ущемлением интересов, благ и даже свободы личности.

Сообразно своей сущности, нравственно-правовое воспитание решает многие задачи. Это воспитание у лиц, осуществляющих производство по уголовным делам, целеустремленности, внутренней потребности и привычки во всем руководствоваться нравственно-правовыми идеалами и принципами нравственности, нравственно-правовыми критериями уголовно-процессуальной деятельности. Воспитание у лиц, осуществляющих предварительное расследование, нравственной чистоты, таких качеств, как честность, принципиальность, самостоятельность, инициативность, ответственность за порученное дело и иных, которые мы уже рассматривали выше. Воспитание личного мужества, самообладания, умение поступаться в необходимых случаях интересами личности ради интересов коллектива, общества. Воспитание глубокой правовой культуры[393], нравственной культуры, стремление усвоить основное содержание норм нравственности и права. Формирование нравственно-профессиональных качеств, глубокого понимания долга специалиста и осознания личного участия в формировании новых межличностных отношений и воспитании человека демократического общества.

Нравственно-правовое воспитание лиц, осуществляющих предварительное расследование, включает в себя две составные части: образование, которое предусматривает овладение следователями общей теории права и нравственности, и обучение, т. е. совокупность методов воздействия на лиц, осуществляющих производство по делу, способствующих превращению нравственных и правовых знаний в устойчивые навыки и умения нравственно-правового поведения, в нравственно-правовые качества личности.

При этом нельзя забывать о самовоспитании, которое играет важную роль в формировании облика лица, осуществляющего уголовно-процессуальную деятельность. Без самовоспитания невозможно глубокое освоение в сознании нравственных и правовых убеждений[394]. Нравственно-правовое самовоспитание представляет собой сознательную работу лиц, осуществляющих предварительное расследование, направленную на формирование и совершенствование у себя, в соответствии с личными и общественными потребностями, сложившимися идеалами, положительных и устранение отрицательных качеств личности. Сливаясь в единый процесс, нравственно-правовое воспитание и самовоспитание усиливают друг друга, помогая лицам, осуществляющим производство по делу, быстрее приобрести именно те качества, которые необходимы для успешного выполнения профессиональных обязанностей, и перевести требования служебной деятельности в личные убеждения, что является основой соответствия личности следователя и выполняемой им работы нравственно-правовым критериям уголовно-процессуальной деятельности.

Итак, нравственные проблемы в сфере раскрытия и расследования преступлений усугубляются, если нарушения закона допускают сами стражи правопорядка.

В ходе реформирования правоохранительных органов обнаружилось их явное несоответствие новым нравственно-правовым реалиям. Общественные противоречия влияют на сознание сотрудников, создают психологическое напряжение, изменяют стиль взаимоотношений, являющихся причинами отклонений в нравственно-правовом поведении. Решению вопросов, связанных с профессиональной деформацией личности сотрудников, осуществляющих предварительное расследование, будет способствовать надлежащая кадровая политика, включающая отбор кандидатов, работу с личным составом, его обучение и воспитание и, прежде всего, нравственно-правовое воспитание. Необходимо повышать уровень нравственно-правовой культуры сотрудников, осуществляющих производство по уголовному делу, и уровень нравственно-правовой социализации личности. Это будет способствовать приближению личных качеств следователей и выполняемой ими работы к соответствию нравственно-правовым критериям уголовно-процессуальной деятельности.

Заключение

Прошло десять лет с начала судебно-правовой реформы. Сегодня можно уже подвести некоторые ее итоги и рассмотреть перспективы ее дальнейшего развития. В рамках проведения судебно-правовой реформы автора настоящего исследования наиболее интересовала сфера уголовно-процессуальной деятельности следователей, прежде всего в нравственном аспекте.

Главные положения исследования заключаются в следующем:

Уголовно-процессуальные нормы и нормы нравственности имеют общую нормативную природу, входят в единую систему социальных норм и являются их разновидностью. Их общность позволяет говорить о единых нравственно-правовых критериях в отношении уголовно-процессуальной деятельности.

Нравственно-правовые критерии применительно к уголовно-процессуальной деятельности – это нравственные нормы, правила поведения, на основании которых дается оценка деятельности участников уголовного процесса с точки зрения ее справедливости и гуманизма, добра, свободы и ответственности, совести, чести и человеческого достоинства. Это те критерии, которыми регулируется их деятельность, на которые должны опираться органы и должностные лица при осуществлении производства по уголовному делу, а также лица, вовлекаемые в сферу уголовного судопроизводства.

Нравственно-правовые критерии уголовно-процессуальной деятельности применительно к работе следователей в зависимости от объекта оценки можно классифицировать на следующие типы:

1. Нравственные нормы, опираясь на которые, дается оценка уголовно-процессуальной деятельности.

2. Нравственные нормы, опираясь на которые, дается оценка личности следователя.

В отношении данных типов, исходя из нормативного закрепления нравственных норм, следует определить два подтипа:

а) нравственные нормы, реализованные в праве.

В сфере уголовно-процессуальной деятельности следователей их следует классифицировать по видам нормативных документов, в которых они закреплены, на три формы:

1) нравственные нормы, закрепленные в международных документах;

2) нравственные нормы, получившие закрепление в национальном законодательстве Российской Федерации, регулирующем правоохранительную деятельность;

3) нравственные нормы, нашедшие отражение в российских нормативных правовых актах, регулирующих уголовно-процессуальную деятельность следователей.

б) нравственные нормы, не реализованные в праве.

Описанные нравственно-правовые критерии уголовно-процессуальной деятельности необходимо использовать для суждения (греч. kriterion – средство для суждения) о деятельности следователей и дознавателей. Отталкиваясь от них, следует оценивать практическую деятельность органов предварительного расследования на предмет ее нравственного содержания, соответствия исторически сложившимся в нашем государстве представлениям о праве и нравственности.

Наиболее ярко нравственные начала уголовно-процессуальной деятельности проявляются при применении мер процессуального принуждения. Нравственно-правовые критерии допустимости применения мер уголовно-процессуального принуждения устанавливают предел, границу, за которой начинается безнравственное. Определяющими этого предела являются не субъективные, а совокупность объективных условий. Среди них основным обязательным условием осуществления принуждения является запрещение унижать человеческое достоинство, а также применение уголовно-процессуального принуждения только в случае, если другими средствами и методами невозможно решить задачи уголовного судопроизводства.

Деятельность лиц, осуществляющих производство по уголовному делу, должна соответствовать определенным критериям, среди которых: наименьший ущерб, наиболее благоприятные нравственные последствия, соблюдение интересов наибольшего круга людей, соблюдение принципа разумной достаточности используемых средств.

С осуществлением предварительного расследования неизбежно связано производство отдельных следственных действий, в ходе которых имеет место вторжение в сферу прав и свобод личности. В связи с этим вопросы следственной тактики следует решать в рамках этики предварительного расследования (следственной этики).

Опираясь на разработанные в исследовании нравственно-правовые критерии уголовно-процессуальной деятельности, автор определяет допустимость с нравственных позиций тактических приемов производства следственных действий. Применение лицом, осуществляющим производство по уголовному делу, тактических приемов должно быть ограничено законом и этическими нормами. При этом желательно исходить из того, что основными условиями допустимости приема, которые необходимы для признания воздействия правомерными, будут являться их: 1) законность; 2) избирательность воздействия; 3) нравственность.

Наряду с правовыми нормами, положениями криминалистики, логики, психологии и других наук в реальную основу, на которой происходит конструирование и практическое осуществление тактических приемов, включаются и нормы нравственности, и применение приемов должно базироваться на нравственно-правовых критериях уголовно-процессуальной деятельности. Уважение чести и достоинства при производстве следственных действий, охрана иных нравственных интересов личности, как и другие основополагающие начала уголовного процесса, служат нравственно-правовыми критериями и индикатором общественного одобрения действий при производстве по уголовному делу.

Нравственные проблемы в сфере раскрытия и расследования преступлений усугубляются, если нарушения закона допускают сами стражи правопорядка. В ходе реформирования правоохранительных органов обнаружилось их явное несоответствие новым нравственно-правовым реалиям. Общественные противоречия влияют на сознание сотрудников, создают психологическое напряжение, изменяют стиль взаимоотношений, являющихся причинами отклонений в нравственно-правовом поведении. Профессиональная деформация сотрудников правоохранительных органов представляет собой рассогласования, нарушения в структуре его личности, отдельных качеств, возникающих в результате негативных особенностей содержания, организации и условий служебной деятельности. В уголовном судопроизводстве это порождает искаженное понимание его целей и особенно средств их достижения.

Решению вопросов, связанных с профессиональной деформацией личности сотрудников, осуществляющих предварительное расследование будет способствовать надлежащая кадровая политика в правоохранительных органах, включающая отбор кандидатов, работу с личным составом, его обучение и воспитание и, прежде всего, нравственно-правовое воспитание. Необходимо повышать уровень нравственно-правовой культуры сотрудников, осуществляющих производство по уголовному делу, и уровень нравственно-правовой социализации личности. Это будет способствовать приближению личных качеств следователей и дознавателей и выполняемой ими работы к соответствию нравственно-правовым критериям уголовно-процессуальной деятельности.

И в завершение работы хочется привести выдержку из произведения классика:

«– Ну и глупо же ты устроен! – воскликнул юноша, обращаясь к стулу. – Все у тебя косо, все криво.

Плетеный стул слегка улыбнулся и осторожно сказал:

– Это называется перспективой, молодой человек»[395].

Так и наше уголовно-процессуальное законодательство – не идеально, имеет много недостатков, недоработок, но если есть люди, которые умеют их находить и различать, то это – перспектива дальнейшего развития и совершенствования российского уголовно-процессуального законодательства и уголовно-процессуального права.

Учитывая сложность и непреходящую значимость поднятых в работе вопросов, нельзя претендовать на их окончательное решение, хотя предмет исследования ни в коей мере не исчерпан, все же толчок к дальнейшему его исследованию дан.

Литература

1. Всеобщая декларация прав человека. Принята и провозглашена Генеральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1948 г. // СССР и международное сотрудничество в области прав человека. М., 1989.

2. Декларация прав и свобод человека и гражданина. Принята Верховным Советом РСФСР 22 ноября 1991 г. // Ведомости Съезда народных депутатов РСФСР и Верховного Совета РСФСР. 1991. № 52. Ст. 1865.

3. Европейская конвенция о защите прав человека и основных свобод. Принята 4 ноября 1950 г. // Права человека: Сб. универсальных и региональных международных документов / Сост. Л. Н. Шестаков. М., 1990.

4. Европейская конвенция по предупреждению пыток и бесчеловечного или унижающего человеческое достоинство обращения или наказания // РГ. 1995. 5 апр.

5. Абрамкин В. Ф. Поиски выхода. Преступность, уголовная политика, места заключения в постсоветском пространстве. М., 1996.

6. Александров А. И. Уголовно-процессуальная политика в России в условиях реформирования государства: история и современность. СПб., 1998.

7. Алексеев Н. Н. Основы философии права. СПб., 1999.

8. Алексеев Н. С. Очерк развития науки советского уголовного процесса / Под ред. Н. С. Алексеева, В. Г. Даева, Л. Д. Кокорева. Воронеж, 1980.

9. Алтухов С. А. Преступления сотрудников милиции (понятие, виды и особенности профилактики). СПб., 2001.

10. Антонов И. А., Кутуев Э. К. Заключение под стражу и содержание под стражей: состояние, проблемы, перспективы / Под общ. ред. В. П. Сальникова. СПб., 2001.

11. Ароцкер Л. Е. Тактика и этика судебного допроса. М., 1969.

12. Асташенков В. Г., Асташенкова Э. П. Методологические основы профессиональной этики следователя // Вопросы уголовного процесса: Межвузовский науч. сб. Вып. № 3. Саратов, 1984.

13. Барщевский М. Ю. Адвокатская этика. М., 2000.

14. Безносов С. П. Теоретические основы изучения профессиональной деформации личности. СПб., 1995.

15. Бойков А. Д. Взаимодействие права и морали в уголовном судопроизводстве // Вопросы борьбы с преступностью. Вып. 40. М., 1984.

16. Бойков А. Д. Этика профессиональной защиты по уголовным делам. М., 1978.

17. Бурданова В. С. Криминалистическое обеспечение всесторонности, полноты и объективности исследования обстоятельств дела. СПб., 1994.

18. Васильев В. В., Усманов У. А. Практическое руководство следователя. М., 1999.

19. Возгрин И. А., Сальников В. П. Комплексное исследование актуальных проблем этики уголовно-процессуального доказывания // Следователь. 1997. № 2.

20. Возгрин И. А., Сальников В. П. Уголовно-процессуальное доказывание: проблемы этики // Правовые и организационные вопросы совершенствования деятельности органов внутренних дел: Сб. трудов. Вып. 4. СПб., 1995.

21. Волженкина В. М. Европейская конвенция о защите прав человека и российский уголовный процесс: Сер. «Современные стандарты в уголовном праве и уголовном процессе» / Науч. ред. Б. В. Волженкин. СПб., 1998.

22. Горский Г. Ф., Кокорев Л. Д., Котов Д. П. Судебная этика. Некоторые проблемы нравственных начал советского уголовного процесса. Воронеж, 1973.

23. Егоров Ю. Н. Морально-этические основы оперативно-розыскной деятельности органов внутренних дел: Учеб. пособие. Иркутск, 2002.

24. Закомлистов А. Ф. Судебная этика. СПб., 2002.

25. Законность и нравственность в правоприменительной деятельности следственных органов МВД СССР. Волгоград, 1984.

26. Зархин Ю., Ратинов А. Следственная этика // Соц. законность. 1970. № 10.

27. Иванов В. И., Сальников В. П., Янгол Н. Г. Роль правовой культуры в повышении эффективности правоприменительной деятельности следователя // Проблемы применения правовых норм на предварительном следствии. Волгоград, 1982.

28. Ильин И. А. Собр. соч.: В 10 т. М., 1993.

29. Ильина Л. В., Похмелкин В. А. Пределы нравственной допустимости уголовно-процессуального принуждения // Правовое принуждение в борьбе с преступностью. М., 1989.

30. Карпец И. И. Уголовное право и этика. М., 1985.

31. Кокорев Л. Д., Котов Д. П. Этика уголовного процесса: Учеб. пособие. Воронеж, 1993.

32. Комарова Н. А., Сидорова Н. А. Судебная этика. СПб., 1993.

33. Комиссаров В. Следственная этика и вопросы тактики обыска // Соц. законность. 1984. № 4.

34. Комиссаров В. И. Научные, правовые и нравственные основы следственной тактики. Саратов, 1980.

35. Комиссаров В. И. О нравственных аспектах предварительного расследования преступлений // Государство и право. 1992. № 11.

36. Кони А. Ф. Избранные труды и речи / Сост. И. В. Потапчук. Тула, 2000.

37. Концепция судебной реформы Российской Федерации / Сост. С. А. Пашин. М., 1992.

38. Котов Д. П. Вопросы судебной этики. М., 1976.

39. Кузнецов Э. В. Философия права в России. М., 1989.

40. Кукушин В. М. Твоя профессиональная этика. М., 1994.

41. Куцова Э. Ф. Гарантии прав личности в советском уголовном процессе (предмет, цель, содержание). М., 1973.

42. Лебедев В. М. Судебная защита свободы и личной неприкосновенности граждан на предварительном следствии: Учеб. пособие. М., 2001.

43. Леоненко В. В. Профессиональная этика участников уголовного судопроизводства. Киев, 1981.

44. Лукашева Е. А. Право, мораль, личность. М., 1986.

45. Лысенко В. В., Сальников В. П. Нравственно-правовые проблемы деятельности полиции дореволюционной России. СПб., 1996.

46. Любичев С. Г. Этические основы следственной тактики. М., 1980.

47. Михайлов В. А. Меры пресечения в российском уголовном процессе. М., 1996.

48. Москалькова Т. Н. Этика уголовно-процессуального доказывания (стадия предварительного расследования). М., 1996.

49. Нерсесянц В. С. Философия права: Учебник для вузов. М., 1999.

50. Новгородцев П. И. Введение в философию права: Кризис современного правосознания. М., 1996.

51. Олейников В. С., Шаранов Ю. А., Поярков С. Ю., Северенков И. В. Профилактика девиантного поведения сотрудников органов внутренних дел в сфере профессиональной деятельности: Учеб. пособие. СПб., 1997.

52. Петражицкий Л. И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. Т. 1. СПб., 1907.

53. Петрухин И. Л. Неприкосновенность личности и принуждение в уголовном процессе / Отв. ред. И. Б. Михайловская. М., 1989.

54. Петрушин А. Всегда быть этичным (об этике следователя) // Соц. законность. 1984. № 3.

55. Права человека и политическое реформирование (юридические, этические, социально-психологические аспекты) / Отв. ред. Е. А. Лукашева. М., 1997.

56. Правоохранительные органы Российской Федерации: Сб. нормативных актов. 2-е изд. М., 1999.

57. Проблемы судебной этики / Под ред. М. С. Строговича. М., 1974.

58. Профессиональная этика сотрудников правоохранительных органов. Учеб. пособие / Под ред. А. В. Опалева и Г. В. Дубова. М., 1997.

59. Результаты социологического опроса сотрудников органов внутренних дел, осуществляющих предварительное расследование (нравственное содержание уголовно-процессуальной деятельности). Информационный бюллетень № 10. Сост. И. А. Антонов / Под общ. ред. В. П. Сальникова и К. Т. Ростова. СПб., 2000.

60. Русская философия права: философия веры и нравственности // Антология. СПб., 1997.

61. Саг Г. Е., Скомпельский Ю. Н. Этические основы некоторых первоначальных следственных действий // Труды Киевской ВШ МВД СССР. Вып. 8. 1974.

62. Свон Р. Д. Эффективность правоохранительной деятельности и ее кадровое обеспечение в США и России: Науч. издание / Под общ. ред. В. П. Сальникова. СПб., 2000.

63. Соловьев Э. Ю. И. Кант: взаимодополнительность морали и права. М., 1992.

64. Тенедиев П. Ю. Следственная этика // Следователь. 1995. № 4.

65. Томин В. Т. Острые углы уголовного судопроизводства. М., 1991.

66. Трубецкой Е. Н. Энциклопедия права. СПб., 1998.

67. Трубочкина В. В. Нравственные начала в деятельности следователя // Российская юстиция. 1997. № 1.

68. Федоров В. П. Убеждение и правоохранительная деятельность. СПб., 1994.

69. Чичерин Б. Н. Избранные труды (подготовка текста, составление, вступительная статья и комментарий А. В. Полякова, Е. В. Тимошиной). СПб., 1997.

70. Элькинд П. С. Цели и средства их достижения в советском уголовно-процессуальном праве. Л., 1976.

Приложения

Кодекс поведения должностных лиц по поддержанию правопорядка

(принят Резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН 34/169 от 17 декабря 1979 г.)

Статья 1

Должностные лица по поддержанию правопорядка постоянно выполняют возложенные на них законом обязанности, служа общине и защищая всех лиц от противоправных актов в соответствии с высокой степенью ответственности, требуемой их профессией.

Комментарий:

a) Термин «должностные лица по поддержанию правопорядка» включает всех назначаемых или избираемых должностных лиц, связанных с применением права, которые обладают полицейскими полномочиями, особенно полномочиями на задержание правонарушителей.

b) В этих странах, где полицейские полномочия осуществляются представителями военных властей в форменной или гражданской одежде или силами государственной безопасности, определение понятия «должностные лица по поддержанию правопорядка» охватывает сотрудников таких служб.

c) Имеется в виду, что служба обществу включает в себя, в частности, оказание услуг и помощи тем членам общины, которые по личным экономическим, социальным или другим причинам чрезвычайного характера нуждаются в немедленной помощи.

d) Имеется в виду, что это положение не только охватывает все насильственные, грабительские или вредные акты, но и распространяется на все виды запрещений, установленных в соответствии с уголовными законами. Оно распространяется также на поведение лиц, неспособных нести уголовную ответственность.

Статья 2

При выполнении своих обязанностей должностные лица по поддержанию правопорядка уважают и защищают человеческое достоинство и поддерживают и защищают права человека по отношению ко всем лицам.

Комментарий:

a) Указанные права человека устанавливаются и защищаются национальным и международным правом. К соответствующим международным документам относятся Всеобщая декларация прав человека, Международный пакт о гражданских и политических правах, Декларация Организации Объединенных Наций о ликвидации всех форм расовой дискриминации, Международная конвенция о ликвидации всех форм расовой дискриминации, Международная конвенция о пресечении преступления апартеида и наказании за него, Конвенция о предупреждении преступления геноцида и наказании за него, Минимальные стандартные правила обращения с заключенными и Венская конвенция о консульских сношениях.

b) В национальных комментариях к этому положению должны указываться региональные или национальные положения, устанавливающие и защищающие эти права.

Статья 3

Должностные лица по поддержанию правопорядка могут применять силу только в случае крайней необходимости и в той мере, в какой это требуется для выполнения их обязанностей.

Комментарий:

a) В этом положении подчеркивается, что применение силы должностными лицами по поддержанию правопорядка должно носить исключительный характер; хотя оно подразумевает, что должностные лица по поддержанию правопорядка могут быть уполномочены на применение силы, какая является разумно необходимой при данных обстоятельствах, в целях предупреждения преступления или при проведении правомерного задержания правонарушителей или подозреваемых правонарушителей, или при оказании помощи при таком задержании не может применяться сила, превышающая необходимые для этих целей пределы.

b) Национальное законодательство, как правило, ограничивает применение силы должностными лицами по поддержанию правопорядка в соответствии с принципом пропорциональности. Это следует понимать таким образом, что при толковании этого положения должны уважаться эти национальные принципы пропорциональности. Это положение ни в коем случае не толкуется таким образом, будто оно уполномочивает на применение такой силы, какая является несоразмерной законной цели, которую нужно достичь.

c) Применение огнестрельного оружия считается крайней мерой. Следует приложить все усилия к тому, чтобы исключить применение огнестрельного оружия, особенно против детей. Как правило, огнестрельное оружие не должно применяться, за исключением случаев, когда подозреваемый правонарушитель оказывает вооруженное сопротивление или иным образом ставит под угрозу жизнь других и когда другие меры, имеющие менее исключительный характер, недостаточны для осуждения или задержания подозреваемого правонарушителя.

О каждом случае применения огнестрельного оружия должно быть незамедлительно сообщено компетентным властям.

Статья 4

Сведения конфиденциального характера, получаемые должностными лицами по поддержанию правопорядка, сохраняются в тайне, если исполнение обязанностей или требования правосудия не требует иного.

Комментарий:

По характеру своих обязанностей должностные лица по поддержанию правопорядка получают информацию, которая может относиться к личной жизни других лиц или потенциально повредить интересам таких лиц и особенно их репутации. Следует проявлять большую осторожность при сохранении и использовании такой информации, которая разглашается только при исполнении обязанностей или в целях правосудия. Любое разглашение такой информации в других целях является полностью неправомерным.

Статья 5

Ни одно должностное лицо по поддержанию правопорядка не может осуществлять, подстрекать или терпимо относиться к любому действию, представляющему собой пытку или другие жестокие, бесчеловечные или унижающие достоинство виды обращения и наказания, и ни одно должностное лицо по поддержанию правопорядка не может ссылаться на распоряжения вышестоящих лиц или такие исключительные обстоятельства, как состояние войны или угроза войны, угроза национальной безопасности, внутреннюю политическую нестабильность или любое другое чрезвычайное положение для оправдания пыток или других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания.

Комментарий:

a) Этот запрет вытекает из принятой Генеральной Ассамблеей Декларации о защите всех лиц от пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания, согласно которой:

«(такое действие является) оскорблением человеческого достоинства и осуждается как нарушение целей Устава Организации Объединенных Наций и нарушение прав человека и основных свобод, провозглашенных во Всеобщей декларации прав человека (и других международных документах, касающихся прав человека)».

b) Декларация определяет пытку следующим образом:

«…пытка означает любое действие, посредством которого человеку намеренно причиняется сильная боль или страдание, физическое или умственное, со стороны официального лица или по его подстрекательству с целью получения от него или от третьего лица информации или признаний, наказания его за действия, которые он совершил, или в совершении которых подозревается, или запугивания его или других лиц. В это толкование не включается боль или страдание, возникающие только из-за законного лишения свободы, ввиду состояния, присущего этому, или вследствие этого, в той степени, насколько это совместимо с Минимальными стандартными правилами обращения с заключенными».

c) Выражение «жестокие, бесчеловечные или унижающие достоинство виды обращения и наказания» не было определено Генеральной Ассамблеей, но его следует истолковывать таким образом, чтобы предоставлялась, по возможности, наиболее широкая защита от злоупотреблений как физического, так и психологического характера.

Статья 6

Должностные лица по поддержанию правопорядка обеспечивают полную охрану здоровья задержанных ими лиц и, в частности, принимают немедленные меры по обеспечению оказания медицинской помощи в случае необходимости.

Комментарий:

a) «Медицинская помощь», под которой подразумеваются услуги, оказываемые любым медицинским персоналом, включая врачей-практиков, имеющих надлежащее удостоверение, и медицинский вспомогательный персонал, оказывается в случае необходимости или в ответ на просьбу.

b) Поскольку медицинский персонал обычно придан деятельности по поддержанию правопорядка, должностные лица по поддержанию правопорядка должны учитывать внесение этого персонала, когда они рекомендуют оказание задержанному лицу соответствующей медицинской помощи через или в консультации с медицинским персоналом, не участвующим в деятельности по поддержанию правопорядка.

c) Понимается, что должностные лица по поддержанию правопорядка обеспечивают оказание медицинской помощи жертвам правонарушений или несчастных случаев, происходящих в ходе правонарушений.

Статья 7

Должностные лица по поддержанию правопорядка не совершают какие-либо акты коррупции. Они также всемерно препятствуют любым таким актам и борются с ними.

Комментарий:

a) Любой акт коррупции, как и любое другое злоупотребление властью, несовместим со служебным статусом должностного лица по поддержанию правопорядка. К любому должностному лицу по поддержанию правопорядка, совершившему акт коррупции, закон должен применяться в полной мере, поскольку правительства не могут ожидать от граждан соблюдения ими правопорядка, если они не могут или не хотят обеспечивать соблюдение законности их собственными должностными лицами и в рамках их собственных учреждений.

b) Хотя понятие коррупции должно определяться в соответствии с национальным правом, следует понимать, что оно охватывает совершение или несовершение какого-либо действия при исполнении обязанностей или по причине этих обязанностей в результате требуемых или принятых подарков, обещаний или стимулов или их незаконное получение всякий раз, когда имеет место такое действие или бездействие.

c) Выражение «акт коррупции», о котором говорилось выше, следует понимать как охватывающее попытку подкупа.

Статья 8

Должностные лица по поддержанию правопорядка уважают закон и настоящий Кодекс. Используя все свои возможности, они также предотвращают и всемерно препятствуют всем нарушениям таковых.

Должностные лица по поддержанию правопорядка, имеющие основания полагать, что нарушение настоящего Кодекса имело место или будет иметь место, сообщают о случившемся вышестоящим инстанциям и, в случае необходимости, другим соответствующим инстанциям или органам, обладающим полномочиями по надзору или правовому контролю.

Комментарий:

a) Настоящий Кодекс соблюдается во всех случаях, когда он включается в национальное законодательство или практику. Если законодательство или практика предусматривают более строгие положения, чем положения настоящего Кодекса, соблюдаются первые.

b) Настоящая статья направлена на сохранение равновесия между, с одной стороны, необходимостью внутренней дисциплины в учреждении, от которого в большой степени зависит общественная безопасность, и, с другой стороны, необходимостью борьбы с нарушениями основных прав человека. Должностные лица по поддержанию правопорядка сообщают о нарушениях по инстанциям и предпринимают иные правовые действия за пределами инстанций лишь в том случае, когда все остальные возможности отсутствуют или неэффективны. Понимается, что должностные лица по поддержанию правопорядка не подвергаются административным или иным мерам наказания из-за того, что они сообщили об имевшем место нарушении настоящего Кодекса или о возможности такового.

c) Понятие «соответствующие инстанции или органы, обладающие полномочиями по надзору или правовому контролю» включает любое учреждение или орган, существующий на основании национального права как в рамках учреждения по поддержанию порядка, так и независимо от него, со статутными, обычными или другими полномочиями рассматривать жалобы и претензии, возникающие в связи с нарушениями в сфере действия настоящего Кодекса.

d) В ряде стран средства массовой информации могут рассматриваться как учреждения, выполняющие функции по рассмотрению жалоб, подобные описанным в подпункте c, выше. Поэтому должностные лица по поддержанию правопорядка могут обоснованно, в качестве крайней меры и в соответствии с законами и обычаями своих собственных стран, а также с положениями статьи 4 настоящего Кодекса обратить на эти нарушения внимание общественности через средства массовой информации.

e) Должностные лица по поддержанию правопорядка, соблюдающие положения настоящего Кодекса, заслуживают уважения, полной поддержки и сотрудничества со стороны общества и учреждения по поддержанию правопорядка, в котором они служат, а также лиц, занятых поддержанием правопорядка.

Основные принципы, касающиеся роли юристов

(приняты восьмым Конгрессом ООН по предупреждению преступности и обращению с правонарушителями Гавана, 27 августа – 7 сентября 1990 г.)

Восьмой Конгресс Организации Объединенных Наций по предупреждению преступности и обращению с правонарушителями, ссылаясь на Миланский план действий, принятый на основе консенсуса седьмым Конгрессом Организации Объединенных Наций по предупреждению преступности и обращению с правонарушителями и одобренный Генеральной Ассамблеей в ее резолюции 40/32 от 29 ноября 1985 года, ссылаясь также на резолюцию 18 седьмого Конгресса, в которой Конгресс рекомендует государствам-членам обеспечить защиту практикующих юристов от неправомерных ограничений и давления при выполнении ими своих функций, с удовлетворением отмечая работу, проделанную во исполнение резолюции 18 седьмого Конгресса Комитетом по предупреждению преступности и борьбе с ней, Межрегиональным подготовительным совещанием к восьмому Конгрессу Организации Объединенных Наций по предупреждению преступности и обращению с правонарушителями по нормам и руководящим принципам Организации Объединенных Наций в области предупреждения преступности и уголовного правосудия и их выполнению и первоочередным задачам в отношении установления новых норм, и региональными подготовительными совещаниями к восьмому Конгрессу,

1. принимает Основные принципы, касающиеся роли юристов, содержащиеся в приложении к настоящей резолюции;

2. рекомендует Основные принципы для принятия решений и осуществления на национальном, региональном и межрегиональном уровнях с учетом политических, экономических, социальных и культурных условий и традиций каждой страны;

3. предлагает государствам-членам учитывать и соблюдать Основные принципы в рамках их национального законодательства и практики;

4. предлагает также государствам-членам довести Основные принципы до сведения юристов, судей, работников органов исполнительной власти и законодательной власти и населения в целом;

5. предлагает далее государствам-членам информировать Генерального секретаря каждые пять лет начиная с 1992 года о ходе осуществления Основных принципов, в том числе об их распространении, их включении во внутреннее законодательство, практику, процедуры и политику, о проблемах, возникающих в связи с их осуществлением на национальном уровне, и помощи, которая, возможно, требуется со стороны международного сообщества, и просит Генерального секретаря представить соответствующий доклад девятому Конгрессу Организации Объединенных Наций по предупреждению преступности и обращению с правонарушителями;

6. призывает все правительства поощрять на национальном и региональном уровнях семинары и учебные курсы, посвященные роли юристов и соблюдению равенства условий доступа к профессии юриста;

7. настоятельно призывает региональные комиссии, региональные и межрегиональные учреждения, занимающиеся вопросами предупреждения преступности и уголовного правосудия, специализированные учреждения и другие органы системы Организации Объединенных Наций, другие заинтересованные межправительственные организации при Экономическом и Социальном Совете принять активное участие в осуществлении основных принципов и информировать Генерального секретаря о проделанной работе по распространению и осуществлению Основных принципов и о степени их осуществления и просит Генерального секретаря включить настоящую информацию в его доклад девятому Конгрессу;

8. призывает Комитет по предупреждению преступности и борьбе с ней рассмотреть в первоочередном порядке вопрос о путях и средствах обеспечения эффективного осуществления настоящей резолюции;

9. просит Генерального секретаря:

a) принять, в случае необходимости, меры по доведению настоящей резолюции до сведения правительств и всех заинтересованных органов Организации Объединенных Наций и обеспечить как можно более широкое распространение Основных принципов;

b) включить Основные принципы в следующий выпуск издания Организации Объединенных Наций под названием «Права человека: Сборник международных документов»;

c) предоставлять правительствам по их просьбе услуги экспертов и региональных и межрегиональных консультантов для оказания помощи в осуществлении Основных принципов и представить девятому Конгрессу доклад о фактически предоставленной технической помощи и подготовке;

d) представить Комитету по предупреждению преступности и борьбе с ней на его двенадцатой сессии доклад о мерах, принятых по осуществлению настоящих Основных принципов.

Приложение

Основные принципы, касающиеся роли юристов

Принимая во внимание, что народы мира заявляют в Уставе Организации Объединенных Наций, в частности, о своей решимости создать условия, при которых может соблюдаться справедливость, и провозглашают в качестве одной из своих целей осуществление международного сотрудничества в обеспечении и развитии уважения прав человека и основных свобод без различия расы, пола, языка и религии, принимая во внимание, что во Всеобщей декларации прав человека зафиксированы принципы равенства перед законом, презумпция невиновности, право на то, чтобы дело было рассмотрено гласно и с соблюдением всех требований справедливости независимым и беспристрастным судом, и все необходимые гарантии для защиты любого человека, обвиняемого в совершении преступления, принимая во внимание, что в Международном пакте о гражданских и политических правах также провозглашается право быть судимым без неоправданной задержки и право на справедливое и публичное разбирательство дела компетентным, независимым и беспристрастным судом, созданным на основании закона, принимая во внимание, что в Международном пакте об экономических, социальных и культурных правах напоминается об обязанности государств согласно Уставу Организации Объединенных Наций способствовать всеобщему уважению и соблюдению прав и свобод человека, принимая во внимание, что в Своде принципов защиты всех лиц, подвергаемых задержанию или заключению в какой бы то ни было форме, предусматривается, что задержанное лицо имеет право использовать помощь юрисконсультанта, обращаться и консультироваться с ним, принимая во внимание, что в Стандартных минимальных правилах обращения с заключенными, в частности, рекомендуется обеспечивать подследственным заключенным юридическую помощь и конфиденциальное обращение с адвокатом, принимая во внимание, что в Мерах, гарантирующих защиту прав тех, кто приговорен к смертной казни, подтверждается право каждого подозреваемого или обвиняемого в совершении преступления, за которое может быть вынесен смертный приговор, на соответствующую правовую помощь на всех стадиях судопроизводства в соответствии со статьей 14 Международного пакта о гражданских и политических правах, принимая во внимание, что в Декларации основных принципов правосудия для жертв преступлений и злоупотреблений властью рекомендуются меры, которые следует принимать на международном и национальном уровнях для облегчения жертвам преступлений доступа к правосудию и справедливому обращению, реституции, компенсации и помощи, принимая во внимание, что для обеспечения надлежащей защиты прав и основных свобод человека, пользоваться которыми должны все люди, независимо от того, являются ли эти права экономическими, социальными и культурными или гражданскими и политическими, необходимо, чтобы все люди действительно имели доступ к юридическим услугам, предоставляемым независимыми профессиональными юристами, принимая во внимание, что профессиональным ассоциациям юристов отводится основополагающая роль в обеспечении соблюдения профессиональных норм и этики в защите своих членов от преследования и неправомерных ограничений и посягательств, в предоставлении юридических услуг всем нуждающимся и в сотрудничестве с правительственными и другими учреждениями в содействии осуществлению целей правосудия и в отстаивании государственных интересов, приведенные ниже Основные принципы, касающиеся роли юристов, сформулированные для оказания помощи государствам-членам в осуществлении их задачи развития и обеспечения надлежащей роли юристов, должны соблюдаться и учитываться правительствами в рамках их национального законодательства и практики и должны быть доведены до внимания юристов, а также других лиц, таких, как судьи, обвинители, представители исполнительных и законодательных органов и населения в целом. Эти принципы, при необходимости, также применяются к лицам, которые выполняют функции юристов, не имея официального статуса таковых.

Доступ к юристам и юридическим услугам

1. Каждый человек имеет право обратиться к любому юристу за помощью для защиты и отстаивания его прав и защиты его на всех стадиях уголовного разбирательства.

2. Правительство обеспечивает эффективные процедуры и гибкие механизмы эффективного и равного доступа к юристам для всех лиц, находящихся на их территории и попадающих под юрисдикцию, без какого-либо различия, такого, как дискриминация по признаку расы, цвета кожи, этнического происхождения, пола, языка, религии, политических или иных убеждений, национального или социального происхождения, имущественного, сословного, экономического или иного положения.

3. Правительства обеспечивают предоставление достаточных финансовых и иных средств для оказания юридических услуг бедным и, в случае необходимости, другим лицам, находящимся в неблагоприятном положении. Профессиональные ассоциации юристов сотрудничают в организации и обеспечении услуг, средств и других ресурсов.

4. Правительства и профессиональные ассоциации юристов содействуют осуществлению программ по информированию людей об их правах и обязанностях в соответствии с законом и о важной роли юристов в защите их основных свобод. Особое внимание следует уделять оказанию помощи бедным и другим лицам, находящимся в неблагоприятном положении, с тем, чтобы они могли отстаивать свои права и, когда это необходимо, обращаться за помощью к юристам.

Специальные гарантии в вопросах уголовного правосудия

5. Правительства обеспечивают, чтобы компетентные власти немедленно информировали каждого человека о его праве пользоваться помощью юриста по своему выбору при аресте или задержании либо при обвинении его в совершении уголовного преступления.

6. Во всех случаях, когда того требуют интересы правосудия, каждый такой человек, не имеющий юриста, имеет право на помощь юриста, опыт и компетентность которого соответствуют характеру правонарушения, назначенного в целях предоставления ему эффективной юридической помощи бесплатно, если у него нет достаточных средств для оплаты услуг юриста.

7. Кроме того, правительства обеспечивают, чтобы все арестованные или задержанные лица, независимо от того, предъявлено ли им обвинение в совершении уголовного преступления или нет, получали немедленный доступ к юристу и в любом случае не позднее, чем через сорок восемь часов с момента ареста или задержания.

8. Всем арестованным, задержанным или заключенным в тюрьму лицам предоставляются надлежащие возможности, время и условия для посещения юристом, сношения и консультации с ним без задержки, вмешательства или цензуры и с соблюдением полной конфиденциальности.

Такие консультации могут проводиться в присутствии должностных лиц по поддержанию правопорядка, но без возможности быть услышанными ими.

Квалификация и подготовка кадров

9. Правительства, профессиональные ассоциации юристов и учебные заведения обеспечивают надлежащую квалификацию и подготовку юристов и знание ими профессиональных идеалов и моральных обязанностей, а также прав человека и основных свобод, признанных национальным и международным правом.

10. Правительства, профессиональные ассоциации юристов и учебные заведения обеспечивают отсутствие дискриминации в ущерб какому-либо лицу в отношении начала или продолжения профессиональной юридической практики по признаку расы, цвета кожи, пола, этнического происхождения, религии, политических или иных взглядов, национального или социального происхождения, имущественного, сословного, экономического или иного положения, за исключением того, что требование, согласно которому адвокат должен являться гражданином соответствующей страны, не рассматривается как дискриминационное.

11. В странах, где существуют группы, общины и регионы, потребности которых в юридических услугах не обеспечивают, особенно там, где такие группы обладают своеобразной культурой, традициями или языком или становились жертвами дискриминации в прошлом, правительства, профессиональные ассоциации юристов и учебные заведения должны принять особые меры к тому, чтобы предоставить возможности кандидатам от этих групп получить доступ к профессии юриста и обеспечить, чтобы они получили образование, соответствующее потребностям их групп.

Функции и обязанности

12. Юристы при всех обстоятельствах сохраняют честь и достоинство, присущие их профессии, как ответственные сотрудники в области отправления правосудия.

13. По отношению к своим клиентам юристы выполняют следующие функции:

a) консультирование клиентов в отношении их юридических прав и обязанностей и работы правовой системы в той мере, в какой это касается юридических прав и обязанностей клиентов;

b) оказание клиентам помощи любыми доступными средствами и принятие законодательных мер для защиты их или их интересов;

c) оказание, в случае необходимости, помощи клиентам в судах, трибуналах или административных органах.

14. Защищая права своих клиентов и отстаивая интересы правосудия, юристы должны содействовать защите прав человека и основных свобод, признанных национальным и международным правом, и во всех случаях действовать независимо и добросовестно в соответствии с законом и признанными нормами и профессиональной этикой юриста.

15. Юристы всегда строго соблюдают интересы своих клиентов.

Гарантии в отношении выполнения юристами своих обязанностей

16. Правительства обеспечивают, чтобы юристы:

а) могли выполнять все свои профессиональные обязанности в обстановке, свободной от угроз, препятствий, запугивания или неоправданного вмешательства;

b) могли совершать поездки и беспрепятственно консультироваться со своими клиентами внутри страны и за ее пределами;

c) не подвергались судебному преследованию и судебным, административным, экономическим или другим санкциям за любые действия, совершенные в соответствии с признанными профессиональными обязанностями, нормами и этикой, а также угрозами такого преследования и санкций.

17. В тех случаях, когда возникает угроза безопасности юристов в результате выполнения ими своих функций, власти обеспечивают им надлежащую защиту.

18. Юристы не отождествляются со своими клиентами или интересами своих клиентов в результате выполнения ими своих функций.

19. Ни один суд или административный орган, в котором признается право на адвоката, не отказывается признавать права юриста отстаивать в суде интересы своего клиента, за исключением тех случаев, когда юристу было отказано в праве выполнять свои профессиональные обязанности в соответствии с национальным правом и практикой и в соответствии с настоящими принципами.

20. Юристы пользуются гражданским и уголовным иммунитетом в отношении соответствующих заявлений, сделанных добросовестно в виде письменных представлений в суд или устных выступлений в суде или ходе выполнения ими своих профессиональных обязанностей в суде, трибунале или другом юридическом или административном органе.

21. Компетентные органы обязаны обеспечивать юристам достаточно заблаговременный доступ к надлежащей информации, досье и документам, находящимся в их распоряжении или под их контролем, с тем, чтобы юристы имели возможность оказывать эффективную юридическую помощь своим клиентам. Такой доступ должен обеспечиваться как только в этом появляется необходимость.

22. Правительства признают и обеспечивают конфиденциальный характер любых сношений и консультаций между юристами и их клиентами в рамках их профессиональных отношений.

Свобода убеждений и ассоциаций

23. Юристы, как и другие граждане, имеют право на свободу выражения мнения, убеждений и собраний. В частности, они имеют право принимать участие в общественных дискуссиях по вопросам, касающимся права, отправления правосудия и поощрения и защиты прав человека, и быть членами местных, национальных или международных организаций или создавать их и принимать участие в их заседаниях, не подвергаясь ограничению своей профессиональной деятельности вследствие своих законных действий или членства в законной организации. Осуществляя эти права, юристы в своих действиях всегда руководствуются правом и признанными нормами и профессиональной этикой юриста.

Профессиональные ассоциации юристов

24. Юристы имеют право создавать и являться членами самостоятельных профессиональных ассоциаций, представляющих их интересы, способствующих их непрерывному образованию и подготовке и защищающих их профессиональные интересы. Исполнительный орган профессиональных организаций избирается ее членами и выполняет свои функции без вмешательства извне.

25. Профессиональные ассоциации юристов сотрудничают с правительствами с целью обеспечить, чтобы все лица имели реальный и равный доступ к юридическому обслуживанию и чтобы юристы имели возможность без неправомерного вмешательства консультировать и оказывать помощь клиентам в соответствии с законом и признанными профессиональными стандартами и этическими нормами.

Дисциплинарные меры

26. Юристы через свои соответствующие органы или законодательные органы разрабатывают в соответствии с национальным законодательством и обычаями и признанными международными стандартами и нормами кодексы профессионального поведения юристов.

27. Обвинения или жалобы в отношении юристов, выступающих в своем профессиональном качестве, подлежат скорейшему и объективному рассмотрению в соответствии с надлежащей процедурой. Юристы имеют право на справедливое разбирательство дела, включая право на помощь юриста по своему выбору.

28. Дисциплинарные меры в отношении юристов рассматриваются беспристрастным дисциплинарным комитетом, создаваемым юристами, в независимом органе, предусмотренном законом, или в суде и подлежат независимому судебному контролю.

29. Все дисциплинарные меры определяются в соответствии с кодексом профессионального поведения и другими признанными стандартами и профессиональной этикой юриста и в свете настоящих принципов.

Кодекс чести рядового и начальствующего состава органов внутренних дел Российской Федерации

Гражданин Российской Федерации, избравший профессию сотрудника органов внутренних дел, возлагает на себя ответственную обязанность следовать требованиям Присяги, служебного долга, дорожить честью представителя государственной власти, соблюдать высоконравственные нормы поведения.

Право на доверие и поддержку граждан, сослуживцев и всего народа дают сотруднику органов внутренних дел его профессиональная честь, личное достоинство, порядочность, признанная окружающими его высокая репутация, заслуженное делами доброе имя.

В службе и повседневной жизни рядовой и начальствующий состав органов внутренних дел России руководствуется следующими нравственными обязательствами и этическими нормами настоящего Кодекса чести:

§ 1. Долг чести сотрудника органов внутренних дел – быть примером в исполнении законов Российской Федерации, уважении и защите личности, человеческого достоинства гражданина, независимо от его происхождения, национальности, социального статуса, политических, религиозных или мировоззренческих убеждений в соответствии с Конституцией, Международными правовыми нормами и общечеловеческими принципами морали.

Сотрудник органов внутренних дел не должен допускать влияния любых политических взглядов на свои действия.

§ 2. Быть верным Присяге, гражданскому и служебному долгу, глубоко осознавать свою личную ответственность за защиту жизни, здоровья, прав и свобод граждан, собственности, интересов общества и государства от преступных посягательств.

Всегда помнить, что общие усилия и результаты работы многих сотрудников подразделений, органа внутренних дел и всей правоохранительной системы могут быть ослаблены бездействием, аморальным поступком или отступлением от Присяги даже одного нерадивого сотрудника.

§ 3. Сотрудник органов внутренних дел, будучи государственным служащим, наделенным властью, должен относиться к человеку как к высшей ценности, гуманно, великодушно и милосердно. Вежливое и предупредительное обхождение с гражданами не является проявлением слабости и вполне совместимо с твердостью.

Самоотверженно и неуклонно всеми правовыми мерами оберегать невинных от беззакония и обмана, слабых от запугивания, мирных от насилия и беспорядка, в экстремальной обстановке не оставлять беззащитными женщин, стариков и детей, больных и инвалидов, не допускать попустительства злу и безнаказанности.

§ 4. Помнить старинное российское правило: «Честь – в службе!».

Честно и добросовестно выполнять должностные обязанности на любом порученном участке, эффективно и профессионально действовать по раскрытию и расследованию преступлений, охране общественного порядка.

Проявлять твердость, профессионально-нравственную устойчивость и непримиримость в борьбе с преступностью.

Делом отстаивать честь и авторитет своего подразделения, а также находить взаимопонимание с сотрудниками других служб, уважая их профессиональное достоинство.

§ 5. Использовать предоставленные государством правомочия разумно, строго в рамках закона. Уметь уважать права и тех, кто оступился или по злому умыслу совершил преступление. Не терять самообладание и достоинство при вынужденном и правомерном применении физической силы и специальных средств, когда переговоры или убеждения оказались неэффективными.

§ 6. Быть требовательным к себе, принципиальным, правдивым, беспристрастным в решениях, не допуская, чтобы на них влияли какие-либо предубеждения, враждебные или дружеские чувства.

Быть постоянно готовым бескорыстно прийти на помощь тем, кто в ней нуждается, но никогда не принимать подношений за действия в качестве должностного лица, не допускать злоупотреблений служебным положением, фактов коррупции, всемерно препятствовать таким явлениям и бороться с ними, как с подрывающими авторитет органов внутренних дел в глазах народа.

§ 7. Быть мужественным и смелым, не останавливаться перед лицом опасности в обстановке, требующей спасения жизни людей, пресечения угрожающего людям преступления, ликвидации последствий аварии, стихийного бедствия. Трусость и малодушие в таких ситуациях исключены для сотрудника органов внутренних дел.

§ 8. Постоянно помнить, что пользу людям может принести только умелый сотрудник органов внутренних дел, совершенствовать свою деловую квалификацию, профессиональную подготовку, стремиться быть всесторонне развитым, высокообразованным, в работе грамотно использовать отечественный и зарубежный опыт охраны правопорядка. Передавать свои знания и накопленные многими поколениями традиции служебного мастерства молодым сотрудникам, как зеницу ока хранить личное оружие, удостоверение личности, оберегать от разглашения профессиональные секреты, служебную и государственную тайну.

§ 9. Считать своим моральным долгом высокую организованность, дисциплинированность, исполнительность, проявлять в работе инициативу, правильно и с достоинством воспринимать критику и замечания сослуживцев, начальников, старших по возрасту и званию, а также граждан, уметь своевременно признавать допущенные ошибки, искренне и в тактичной форме принести извинения, загладить свою вину, а не искать ложного самооправдания.

С честью и достоинством носить форменную одежду, заботиться о своем внешнем виде, быть всегда подтянутым и аккуратным. Всем своим поведением подавать пример высокой порядочности и тактичного обращения с окружающими как на службе, так и в семье и в быту.

§ 10. Овладевать достижениями общечеловеческой культуры, духовным богатством и традициями народов России.

Помнить – народ верит и надеется, что сотрудник органов внутренних дел, выполняя задачи охраны правопорядка, оберегает не только права, жизнь, здоровье людей, но и культурное наследие общества.

§ 11. Хранить и приумножать лучшие служебные традиции сотрудников МВД России: патриотизм, товарищество и взаимопомощь, мужество и бескорыстие, благородство и самопожертвование, чуткость к людским нуждам и горю, верность долгу, мастерство и профессионализм.

Долг чести руководящих кадров – умело сочетать твердость управления, требовательность и сохранение хорошей морально-психологической атмосферы во вверенном подразделении, формировать нравственную культуру сотрудников, заботиться о подчиненных, обеспечивать их социально-правовую защиту, окружать вниманием ветеранов, семьи работников, погибших на службе.

§ 12. Высокая честь – заслужить право гордиться своей профессией, достойно носить звание сотрудника органов внутренних дел Российской Федерации.

Присяга сотрудника органов внутренних дел Российской Федерации

Я,_________________, поступив на службу в органы внутренних дел,

присягаю на верность народам Российской Федерации.

Клянусь соблюдать Конституцию и законы Российской Федерации, уважать и соблюдать права и свободы человека и гражданина, добросовестно выполнять приказы начальников и возложенные на меня служебные обязанности.

Клянусь достойно переносить связанные со службой в органах внутренних дел трудности, быть честным, мужественным, бдительным сотрудником, хранить государственную и служебную тайну.

Клянусь, не щадя своей жизни, охранять установленный Конституцией и законами Российской Федерации правовой порядок.

Если же я нарушу принятую мной Присягу, то готов нести ответственность, установленную законами Российской Федерации.

Служа Закону – служу народу!

Присяга прокурора (следователя)

Посвящая себя служению Закону, торжественно клянусь:

свято соблюдать Конституцию Российской Федерации, законы и международные обязательства Российской Федерации, не допуская малейшего от них отступления;

непримиримо бороться с любыми нарушениями закона, кто бы их ни совершил, добиваться высокой эффективности прокурорского надзора и предварительного следствия;

активно защищать интересы личности, общества и государства;

чутко и внимательно относиться к предложениям, заявлениям и жалобам граждан, соблюдать объективность и справедливость при решении судеб людей;

строго хранить государственную и иную, охраняемую законом тайну;

постоянно совершенствовать свое мастерство, дорожить своей профессиональной честью, быть образцом неподкупности, моральной чистоты, скромности, свято беречь и приумножать лучшие традиции прокуратуры.

Сознаю, что нарушение Присяги несовместимо с дальнейшим пребыванием в органах прокуратуры.

Кодекс чести судьи Российской Федерации

Настоящий Кодекс устанавливает правила поведения судьи в профессиональной и внеслужебной деятельности, обязательные для каждого судьи Российской Федерации, независимо от занимаемой должности, а также для судей, находящихся в отставке, но сохранивших звание судьи и принадлежность к судейскому сообществу.

Статья 1. Общие требования, предъявляемые к судье

1. В своей деятельности судья обязан руководствоваться наряду с Конституцией и другими законодательными актами, действующими на территории Российской Федерации, общепринятыми нормами нравственности и правилами поведения, способствовать утверждению в обществе уверенности в справедливости, беспристрастности и независимости суда.

2. Выполнение обязанностей по осуществлению правосудия должно иметь для судьи приоритетное значение над иными занятиями.

3. Судья должен избегать всего, что могло бы умалить авторитет судебной власти. Он не вправе причинять ущерб престижу своей профессии в угоду личным интересам или интересам других лиц.

4. Судья в любой ситуации должен сохранять личное достоинство, заботиться о своей чести, избегать всего, что могло бы причинить ущерб репутации и поставить под сомнение его объективность и независимость при осуществлении правосудия.

Статья 2. Правила осуществления профессиональной деятельности судьи

1. Судья обязан быть беспристрастным, не допуская влияния на свою профессиональную деятельность кого бы то ни было, в том числе своих родственников, друзей и знакомых.

2. Судья при принятии им решения по делу должен быть свободным от приверженности одной из сторон, от влияния общественного мнения, от опасений перед критикой его деятельности.

3. Судья обязан поддерживать свою квалификацию на высоком уровне, необходимом для надлежащего исполнения обязанностей по осуществлению правосудия.

4. Судья должен проявлять терпение, вежливость, тактичность и уважение к участникам судебного разбирательства и другим лицам, с которыми он общается при исполнении служебных обязанностей. Этого же судья должен требовать от работников аппарата суда.

5. Судья обязан хранить профессиональную тайну в отношении информации, полученной в ходе исполнения своих обязанностей.

Судья не вправе делать публичных заявлений, комментариев, выступлений в прессе по делам, находящимся в производстве суда до вступления в силу постановлений, принятых по ним. Судья не вправе публично вне рамок профессиональной деятельности подвергать сомнению постановления судов, вступивших в законную силу, и действия своих коллег.

6. Судья должен с уважением и пониманием относиться к стремлению средств массовой информации освещать деятельность суда и оказывать им необходимое содействие, если это не будет мешать проведению судебного процесса или использоваться для оказания воздействия на суд.

7. Судья должен добросовестно исполнять свои профессиональные обязанности и принимать все необходимые меры для своевременного рассмотрения дел и материалов.

Статья 3. Внеслужебная деятельность судьи

1. Внеслужебная деятельность судьи не должна вызывать сомнений в его объективности, справедливости и неподкупности.

2. Судья вправе заниматься любым видом деятельности, если это не противоречит требованиям Закона РФ «О статусе судей в РФ» и настоящего Кодекса.

3. Судья может участвовать в общественной деятельности, если она не наносит ущерб авторитету суда и надлежащему исполнению судьей своих профессиональных обязанностей.

4. Судья может участвовать в публичных заседаниях или контактировать иным образом с органами законодательной и исполнительной власти или их должностными лицами по вопросам, касающимся права, правовой системы или отправления правосудия, если при подобных контактах не оказывается давление на судью в связи с выполнением им своих профессиональных обязанностей и не возникает сомнений в его объективности.

5. Судья не вправе принадлежать к политическим партиям и движениям, поддерживать их материально или иным способом, а также публично выражать свои политические взгляды, участвовать в шествиях и демонстрациях, имеющих политический характер, или в других политических акциях.

6. Судья должен избегать любых личных связей, которые могут причинить ущерб репутации, затронуть его честь и достоинство.

7. Судья должен воздерживаться от финансовых и деловых связей, которые способны нарушить его беспристрастность, помешать ему должным образом исполнять свои обязанности.

Статья 4. Ответственность судьи за нарушение требований настоящего Кодекса

1. За совершение должностного или иного проступка судья несет ответственность в соответствии с действующим законодательством при соблюдении установленных гарантий его неприкосновенности.

2. Нарушение требований Кодекса чести судьи рассматривается квалификационными коллегиями судей. При этом учитываются все обстоятельства совершенного проступка, его тяжесть и ущерб, причиненный авторитету судебной власти.

3. За совершение проступка, позорящего честь и достоинство судьи, умалившего авторитет судебной власти, его полномочия квалификационная коллегия судей может прекратить в порядке, предусмотренном Законом Российской Федерации «О статусе судей в Российской Федерации».

Примечание. Поступком, позорящим честь и достоинство судьи, признается такое действие или бездействие, которое хотя и не является преступным, но по своему характеру несовместимо с высоким званием судьи.

Присяга судьи

Торжественно клянусь честно и добросовестно исполнять свои обязанности, осуществлять правосудие, подчиняясь только закону, быть беспристрастным и справедливым, как велят мне долг судьи и моя совесть.

Присяга адвоката

Торжественно клянусь честно и добросовестно исполнять обязанности адвоката, защищать права, свободы и интересы доверителей, руководствуясь Конституцией Российской Федерации, законом и кодексом профессиональной этики адвоката.

Приложение к уставу гильдии российских адвокатов

ПРАВИЛА ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ЭТИКИ РОССИЙСКОГО АДВОКАТА

Настоящие правила, исходя из необходимости утверждения в правовом обществе принципов искренности, уважения, доброты, человеколюбия и сострадания, определяют поведение адвоката при исполнении им профессиональных обязанностей по защите прав и свобод человека и гражданина, предусмотренных Конституцией Российской Федерации, другими законами и общепризнанными нормами международного права, а также при оказании самоокупаемости юридической помощи лицам, в ней нуждающимся.

Раздел 1. Общие положения

Ст. 1. Понятие «адвокат».

Адвокат в России – лицо, являющееся гражданином Российской Федерации, имеющее высшее юридическое образование, стаж юридической работы не менее двух лет, сдавшее квалификационный экзамен, принявшее присягу адвоката и зачисленное в члены коллегии адвокатов.

Основанием допуска юриста к профессиональной адвокатской деятельности после сдачи им квалификационного экзамена и принятия присяги является соответствующее постановление Президиума коллегии адвокатов.

Задачей адвоката является оказание квалифицированной юридической помощи физическим и юридическим лицам, в том числе защита их прав и законных интересов в конституционном, арбитражном, административном, гражданском и уголовном процессах.

Ст. 2. Понятие «коллегии адвокатов».

Коллегии адвокатов являются негосударственными, независимыми самоуправляемыми некоммерческими организациями профессинальных юристов, добровольно объединившихся в целях оказания квалифицированной юридической помощи физическим и юридическим лицам, как правило, на возмездных началах.

Ст. 3. Понятие «поведение адвоката».

Поведение адвоката – это совокупность поступков адвоката, имеющих нравственное значение, поскольку они могут быть подвергнуты моральной оценке.

Ст. 4. Понятие «адвокатская деятельность».

Деятельность адвоката состоит в оказании квалифицированной юридической помощи физическим и юридическим лицам, к которой относятся:

– консультирование и разъяснения, устные и письменные справки по юридическим вопросам;

– составление заявлений, жалоб, завещаний, исков и других документов правового характера;

– осуществление защиты прав и законных интересов физических и юридических лиц в конституционном, арбитражном, административном, гражданском и уголовном процессах;

– участие в подготовке проектов нормативных правовых актов и осуществление юридической экспертизы в соответствии правовых актов законодательству Российской Федерации.

Ст. 5. Понятие «адвокатская тайна».

Адвокатской тайной является сам факт обращения к адвокату, сведения о содержании его бесед, устных и письменных консультаций, переговоров с клиентом и иная информация, относящаяся к осуществлению адвокатской деятельности.

Ст. 6. Основа правового и морального регулирования деятельности адвоката Гильдии российских адвокатов.

Основу правового и морального регулирования деятельности адвоката Российской Федерации составляет Конституция Российской Федерации, общепризнанные принципы и нормы международного права, Закон Российской Федерации «Об адвокатуре Российской Федерации», Общий кодекс правил для адвокатов стран Европейского Сообщества, Устав Гильдии российских адвокатов и настоящие Правила.

Ст. 7. Принципы оказания юридической помощи адвокатом физическим и юридическим лицам.

Юридическая помощь адвоката физическим и юридическим лицам оказывается на следующих принципах:

– доступности;

– добросовестности;

– профессионализма;

– конфиденциальности;

– законности;

– приоритетности предоставления юридической помощи на льготных условиях несовершеннолетним, беременным женщинам, инвалидам и другим лицам, нуждающимся в такой помощи и оказавшимся в трудной жизненной ситуации.

Ст. 8. Сущность правил профессиональной этики.

Правила профессиональной этики предполагают добровольное их выполнение теми, на кого они распространяются, с целью обеспечения исполнения адвокатом своих обязанностей так, как это принято в любом цивилизованном обществе. Несоблюдение адвокатом этих норм наказывается вплоть до применения к нему дисциплинарных санкций.

Ст. 9. Присяга адвоката.

Торжественно клянусь выполнять обязанности адвоката добросовестно и в соответствии с требованиями закона, мужественно защищать права и свободы человека, хранить адвокатскую тайну, руководствоваться в своем поведении принципами права, уважения и человечности.

Раздел 2. Основные нормы этики адвоката

Ст. 10. Принципы поведения адвоката в отношениях с клиентами и коллегами по работе.

Поведение адвоката в отношениях с клиентами и коллегами по работе основывается на принципах доверия и личной порядочности.

Ст. 11. Осуществление адвокатом профессиональных функций, повышение квалификации и взаимоотношения с коллегами по работе.

11.1. Адвокат осуществляет свою профессиональную деятельность независимо от каких-либо влияний, руководствуясь собственным признанием и профессиональным долгом. При этом он сообразует свои действия с интересами клиентов, не противоречащими закону.

11.2. Адвокат проявляет добросовестное отношение к труду, обязательность и пунктуальность, обеспечивает оптимальную организацию своего труда.

11.3. Адвокат систематически повышает уровень профессиональных знаний, изучает новое законодательство, научную и практическую литературу, анализирует судебную практику.

11.4. Адвокат относится к своим коллегам в духе уважения, доверия и сотрудничества, поддерживает благоприятный нравственно-психологический климат в адвокатском сообществе. Адвокат оказывает коллегам, по их просьбе, консультационную помощь.

11.5. Адвокат обязан проявлять скромность и самокритичность в рекламе своей адвокатской деятельности. Адвокат не имеет права, ссылаясь на свою деловую репутацию, принижать достоинство и авторитет других адвокатов.

Ст. 12. Отношения адвоката с клиентами.

12.1. Руководствуясь нормами законодательства и настоящими Правилами адвокат всегда обязан действовать в интересах клиента, которые для него всегда превалируют перед его собственными, и коллег-адвокатов.

12.2. Адвокат признает право клиента на свободный выбор адвоката. Недопустимо навязывание клиенту своих услуг.

12.3. Адвокат не должен допускать конфликта интересов своих клиентов и потому не вправе принимать поручения, если представление интересов одного клиента находится в противоречии с интересами других клиентов или его собственными интересами.

12.4. Адвокат принимает поручение по делу, в котором ранее принимал участие другой адвокат, только после того, как уведомили его об этом.

12.5. При обращении клиента с просьбой о ведении дела в его интересах совместно с другим адвокатом, прежде чем дать согласие, адвокат должен согласовать этот вопрос с указанным адвокатом.

12.6. Адвокат не должен принимать поручения, если не уверен в своей компетентности в вопросах применения соответствующего законодательства.

12.7. Адвокат высказывает клиенту беспристрастное мнение о вероятном исходе дела, намекать не особые отношения с представителями судебной власти. Адвокат информирует клиента о материалах дела, чтобы тот смог принять обдуманные решения по защите своих интересов.

Адвокат, помимо ведения дела, оказывает клиенту иную юридическую помощь и, в частности, разъясняет правовое значение возникающих проблем. Советы адвоката не должны выходить за рамки закона.

12.8. Адвокат пунктуален и проявляет разумную оперативность в отношениях с клиентами, всемерно избегает какого-либо затягивания дела.

12.9. Адвокат обязан соблюдать адвокатскую тайну, проявлять конфиденциальность в отношении сведений, полученных от клиента, содержание которых стало ему известно благодаря исполнению адвокатом профессиональных обязанностей. Он обеспечивает высокие стандарты доверия в отношениях с клиентами. Адвокат не может использовать в личных целях полученную от клиента информацию. Адвокат сохраняет конфиденциальность и после завершения дела.

12.10. Адвокат назначает разумный гонорар за свою работу, учитывая при этом следующие обстоятельства:

– сложность дела;

– необходимые затраты времени (длительность процесса или соответствующих консультаций) и вероятность того, что согласие вести данное дело заставит адвоката отказаться от ведения других дел;

– материальное положение клиента;

– традиции (гонорар, обычно выплачиваемый в данном регионе за подобную юридическую помощь);

– опыт и собственную юридическую репутацию;

– необходимость проведения исследований с участием оплачиваемых специалистов.

Адвокат не должен злоупотреблять гонорарным соглашением, основанным на почасовой оплате, используя процедуры, требующие много времени.

Ст. 13. Отношения адвоката с клиентом, предъявляющим незаконные требования.

Адвокат обязан отказаться от помощи клиенту, требования которого противоречат закону или когда для защиты своих интересов он требует использовать незаконные средства и способы, а также отказаться от ведения дела в тех случаях, когда клиент для отстаивания своих интересов предлагает использовать нравственно сомнительные средства, а поддерживание позиции клиента другими способами и средствами невозможно.

Ст. 14. Отношения адвоката с подзащитным.

Адвокат не имеет права заранее гарантировать полное удовлетворение требований клиента, не вправе изменять позицию защиты, которую он согласовал с клиентом, и признавать доказанной вину подзащитного, если последний ее не признает.

14.1. Адвокату следует проявлять повышенное внимание к подзащитному, который находится под стражей, помня, что арестованный пребывает в состоянии не только социальной, но и физической изоляции, лишен обычной обстановки, связей, изменен его привычный уклад жизни. К этому следует добавить нравственные и физические страдания, связанные с лишением свободы. Адвокату следует трезво оценивать свои профессиональные возможности по конкретному делу, и в случае, если он не способен провести защиту на должном уровне, он обязан поставить об этом клиента в известность.

Ст. 15. Отношения адвоката с органами следствия и администрацией мест предварительного заключения и содержания задержанных.

Адвокат, участвуя в предварительном следствии, обязан вести себя так, чтобы его ходатайства, заявления, вопросы не подрывали авторитет правоохранительных органов, не дискредитировали коллег и не унижали достоинства участников уголовного процесса.

15.1. В случае, если при рассмотрении дела проявляется тенденциозность, ущемляющая права обвиняемого, адвокат обязан пресекать эти нарушения закона всеми предусмотренными законом средствами.

15.2. При осуществлении защиты на следствии адвокат должен быть непримиримым к любым незаконным методам принуждения и принимать все возможные меры для предотвращения следственных ошибок.

15.3. При посещении мест содержания под стражей подзащитного адвокат обязан соблюдать законодательство, регулирующее порядок и условия общения с лицами, находящимися под стражей.

Адвокат не имеет права передавать подзащитному, который находится под стражей, записки, вещи, продукты, иные запрещенные предметы, равно как и от него другим лицам.

При любых обстоятельствах адвокат обязан требовать предоставления свидания наедине с подзащитным без ограничения их числа и времени.

Ст. 16. Отношения адвоката с судом и участниками процесса.

В качестве участника судебного процесса при рассмотрении арбитражных, административных, гражданских и уголовных дел адвокат призван содействовать суду в вынесении законного и обоснованного, соответственно, постановления, решения и приговора. С этой целью адвокат принимает активное участие в судебном разбирательстве, исследовании доказательства, излагает суду свои доводы, опираясь на проверенные в судебном заседании факты и материалы дела.

16.1. Адвокат в суде должен беспрекословно подчиняться распоряжениям председательствующего, соблюдать установленный порядок судебного заседания.

Каждое действие адвоката в суде, каждое произнесенное им слово должно быть обдуманно, взвешенно, аргументировано.

16.2. Предупреждение, вынесенное адвокату судом, откладывание дела слушанием по вине адвоката, определение суда о неправильных действиях адвоката в суде с сообщением в Президиум коллегии адвокатов рассматривается последним как грубое нарушение адвокатом процессуальных норм и правил профессиональной этики и влечет за собой дисциплинарную ответственность.

16.3. К грубым нарушениям процессуальных норм и профессиональной этики относятся и факты неявки адвоката в суд без уважительной причины, и систематические опоздания на судебные заседания, в которых дела должны были слушаться с его участием.

16.4. Недопустимы пререкания адвоката с судом, непозволительны оскорбления или нетактичные высказывания в адрес участников процесса.

Ст. 17. Гарантии соблюдения правил профессиональной этики российского адвоката.

Соблюдение этических правил гарантируется совокупностью организационных мер и корпоративных мер, установленных настоящими Правилами и Уставом Гильдии российских адвокатов.

17.1. Допускается прием в члены адвокатских объединений лишь тех юристов, которые обладают необходимыми профессиональными знаниями и опытом, а также известны другим членам адвокатского объединения с положительной стороны, что должно отражаться в соответствующих рекомендациях.

Рекомендующие несут ответственность за достоверность рекомендаций и поведение рекомендованного ими адвоката.

17.2. Вновь принятые адвокаты должны быть ознакомлены с настоящими Правилами, обязаны изучить их и следовать данным нормам в практической деятельности.

Ст. 18. Дисциплинарные проступки адвоката и ответственность за их нарушение.

Нарушение присяги, неисполнение или ненадлежащее исполнение адвокатом возложенных на него профессиональных обязанностей, действия адвоката, порочащие и подрывающие авторитет адвоката и престиж коллегии адвокатов, являются дисциплинарными проступками и влекут за собой применение мер дисциплинарного и морального воздействия.

Ст. 19. Порядок применения дисциплинарных взысканий.

Адвокаты могут быть привлечены к дисциплинарной ответственности за нарушение требований настоящих Правил.

Дисциплинарные взыскания применяются Президиумом коллегии адвокатов по представлению заведующего юридической консультацией непосредственно за обнаружением проступка, но не позднее одного месяца со дня его обнаружения, не считая времени, предусмотренного Уставом Гильдии российских адвокатов.

Взыскание не может быть наложено позднее шести месяцев со дня совершения проступка.

Для исключения адвоката из членов коллегии адвокатов требуется единогласное голосование не менее 2/3 членов Президиума коллегии адвокатов.

За незначительное нарушение этических норм, предусмотренных настоящими Правилами, адвокат может быть предупрежден заведующим юридической консультацией и ему может быть указано на неправильное его поведение. При наложении дисциплинарного взыскания должны учитываться тяжесть совершенного проступка, обстоятельства, при которых он был совершен, предшествующая работа и поведение адвоката.

Ст. 20. Обязательство адвоката по исполнению требований настоящего кодекса.

Правила профессиональной этики российского адвоката изучил и обязуюсь их неукоснительно исполнять.

Правила профессиональной этики членов межрегиональной коллегии адвокатов помощи предпринимателям и гражданам

Новое не копирует старое, но почти всегда вбирает в себя знания и опыт прошлых лет.

1. Общие положения

1.1. Профессиональная деятельность адвокатов призвана обеспечить конституционное право граждан на получение квалифицированной юридической помощи, а также оказание юридической помощи организациям.

Защита гарантированных Конституцией Российской Федерации прав и свобод человека и гражданина, содействие устранению нарушений закона и укреплению правопорядка являются профессиональной обязанностью и высоким нравственным долгом адвоката.

1.2. Деятельность адвоката по защите конституционных прав и охраняемых законом интересов граждан и организаций регламентируется законодательными нормами, определяющими процессуальные полномочия адвокатов, а также регулирующими организацию адвокатуры и труда адвокатов.

1.3. При оказании юридической помощи адвокат должен руководствоваться также установившимися нормами профессиональной этики и выработанными практикой правилами адвокатской профессии, целью которых является содействие наилучшей защите прав и охраняемых законом интересов физических и юридических лиц.

Гарантами соблюдения адвокатами требований закона и правил адвокатской этики являются органы адвокатского самоуправления.

1.4. В профессиональной деятельности адвокат независим. Свои основанные на законе решения по поводу средств и способов выполнения профессионального поручения адвокат принимает самостоятельно, не допуская влияния третьих лиц и организаций любого ранга и статуса, включая и органы адвокатского самоуправления, и не поступаясь принципами профессионального долга.

Решения и действия адвоката должны быть, безусловно, согласованы с доверителями и подзащитными. Противоречащие закону требования клиентов не могут быть приняты адвокатом к исполнению и, в соответствующих случаях, служат основанием к расторжению соглашения о выполнении поручения.

1.5. Адвокат обязан соблюдать профессиональную тайну, предметом которой являются сам факт обращения к адвокату, сведения о содержании его бесед с клиентом и иная информация, касающаяся оказания юридической помощи.

Адвокат, как и предписывает закон, не вправе давать свидетельские показания об обстоятельствах, которые стали ему известны в связи с исполнением профессиональных обязанностей. Он обязан хранить тайну и после того, как договорные отношения между ним и клиентом закончились.

1.6. Адвокат не вправе использовать в личных целях информацию, полученную от клиента, без его согласия. Недопустимо приобретение в какой бы то ни было форме адвокатом имущества, представляющего предмет данного спора, или прав на него.

1.7. Адвокат обязан беречь и приумножать престиж профессии. Поведение, порочащее звание адвоката, подрывает общественное доверие к институту адвокатуры и несовместимо с адвокатским статусом.

2. Взаимоотношения адвоката с клиентом

2.1. Взаимоотношения адвоката с лицом, которому он оказывает юридическую помощь, должны основываться на доверии.

Доверие достигается честностью и правдивостью адвоката. Он не вправе давать каких-либо гарантий или заверений в успешном разрешении дела и порождать надежды клиента с помощью ссылок на свой опыт или особые отношения с представителями властных структур.

Необходимым правилом являются точность и пунктуальность адвоката.

2.2. Надлежащее выполнение профессионального поручения возможно лишь при условии добросовестного отношения со стороны адвоката. Это требование включает в себя должную организацию труда, исключение спешки и поверхностности, активность в судебном процессе, принципиальность и настойчивость в отстаивании избранной позиции, полное использование процессуальных возможностей, включая предусмотренное законом право обжалования неблагоприятных решений. Адвокат обязан оказывать доверителю и подзащитному иную юридическую помощь: разъяснение правового значения возникающих проблем, ознакомление с документами и т. п.

2.3. Принимая поручение, адвокат должен быть уверен в своей компетентности в вопросах существа дела. Выполняя поручение, адвокат обязан принять все зависящие от него меры к наиболее полному уяснению всех специальных вопросов дела, знакомству с судебной практикой и соответствующей литературой, привлекая в надлежащих случаях заключения специалистов и прибегая по мере необходимости к консультациям с коллегами, соблюдая при этом правила конфиденциальности.

2.4. Адвокат не вправе принять поручение по гражданскому делу, если притязания клиента не защищаются законом. Выяснив характер правоотношений и наличие правовых оснований для выполнения такого поручения, адвокат должен сообщить клиенту свое мнение относительно необходимых доказательств и перспектив судебного разбирательства.

2.5. Адвокат не должен принимать поручение на ведение гражданского дела, когда:

– обнаруживается отсутствие фактов, необходимых для обоснования требований или возражений доверителя;

– обоснование требований или возражение не может быть подтверждено доказательствами, допущенными законом для данных правоотношений;

– правовая позиция адвоката противоречит позиции клиента;

– у адвоката имеются личные неприязненные отношения с другой стороной, возникшие в результате конфликта.

2.6. Принимая решение о невозможности выполнения поручения, адвокат обязан поставить об этом в известность клиента заблаговременно, чтобы тот имел возможность обратиться к другому адвокату.

2.7. Поручение на ведение уголовного дела принимается по просьбе любого лица. Если подзащитный не согласен с тем, чтобы это лицо заключало соглашение на ведение его дела, такое соглашение должно быть расторгнуто.

2.8. Адвокат не вправе принять поручение на ведение дела в следующих случаях:

– если в расследовании дела или в его рассмотрении участвует лицо, с которым адвокат находится в родственных отношениях;

– если адвокат ранее участвовал в этом деле в качестве судьи, следователя, прокурора, общественного обвинителя, дознавателя, эксперта, переводчика, свидетеля, понятого, потерпевшего, гражданского истца или ответчика, а также секретаря судебного заседания;

– если адвокат ранее оказывал в какой-либо форме юридическую помощь лицу, интересы которого противоречат интересам обратившегося;

– если адвокат является родственником потерпевшего или гражданского истца в уголовном деле или же другой стороны в гражданском деле;

– если адвокату известно, что по делу является свидетелем его родственник или он сам может быть вызван в качестве свидетеля по делу;

– если адвокату заранее известно, что он не может участвовать в деле в силу занятости по другим делам (командировка, отпуск или длительность данного процесса).

2.9. Адвокат, выполняющий поручение по обязательному назначению, должен разъяснить своему подзащитному о наличии у него права пригласить адвоката по соглашению. В то же время адвокат не вправе рекомендовать подзащитному, отрицающему свою вину, ходатайствовать о замене адвоката ввиду убеждения данного адвоката в виновности обвиняемого. Такая рекомендация означает скрытый отказ от принятой на себя защиты, запрещенный законом.

2.10. Адвокат обязан поддерживать и обосновать позицию обвиняемого, не признающего свою вину. Он не вправе занять иную позицию. Признание виновности подзащитного при данных обстоятельствах является грубым нарушением права на защиту.

2.11. Адвокат вправе разойтись с позицией подзащитного, заняв независимую позицию, если обвиняемый признает свою вину, но это признание не подкрепляется другими доказательствами, и материалы дела свидетельствуют о необоснованности обвинения.

2.12. В случае, когда признание виновности было вызвано незаконным воздействием на обвиняемого, адвокат-защитник обязан принять зависящие от него меры к установлению этого обстоятельства, не превращаясь, как правило, в обвинителя.

2.13. Адвокат не вправе отказать в просьбе об обжаловании приговора. Это правило не распространяется на несовершеннолетних и лиц, страдающих физическими или психическими недостатками.

2.14. Гонорар по соглашению должен назначаться в разумных пределах.

При этом должны учитываться:

– объем и сложность дела;

– длительность процесса или время, затраченное на консультации клиента;

– материальное положение клиента;

– необходимость проведения исследований с привлечением специалистов.

3. Отношения с судом и участниками процесса

3.1. Осуществляя защиту и представительства в суде, адвокат обязан быть в опрятной одежде и не допускать небрежного отношения к своему внешнему виду.

3.2. Участвуя в судебном разбирательстве, адвокат обязан строго соблюдать правила, установленные процессуальным законом. Обязательным требованием к адвокату является соблюдение необходимого уважения к суду.

Возражая в установленном законом порядке против действий председательствующего, если они ущемляют право на защиту или право сторон в гражданском процессе, адвокат обязан соблюдать сдержанность и такт.

3.3. Участвуя в стадии предварительного расследования, адвокат должен согласовывать свои действия с должностным лицом, ведущим расследование. Представляя доказательства, адвокат должен проявлять необходимую требовательность к их достоверности, не нарушая, правил о допустимости доказательств. Это никак не ограничивает прав адвоката по собиранию фактических данных, могущих иметь значение для дела.

Свои возражения против неправильных действий следователя или работника дознания адвокат обязан облекать в форму, предусмотренную законом. Недопустимо умаление чести и достоинства должностных лиц предварительного следствия.

3.4. Участвуя в допросе, адвокат не должен ставить наводящих или не относящихся к делу вопросов и задавать вопросы, задевающие честь и достоинство потерпевших и свидетелей.

3.5. При свидании с лицами, находящимися под стражей, адвокат обязан соблюдать правила мест заключения.

3.6. Как участник судебных прений, адвокат должен уважительно относиться к своим оппонентам.

Его доводы должны быть основаны на анализе материалов дела, исследованных судом. Из судебной речи должны быть исключены личные наблюдения адвоката, которые могут рассматриваться как свидетельские показания.

4. Отношения с коллегами по профессии

4.1. Адвокат обязан уважительно относиться к коллегам, поддерживать нормальный нравственно-психологический климат в адвокатском коллективе, оказывать в необходимых случаях консультативную помощь коллегам, внимательно относиться к работе начинающих адвокатов, помогая им своими знаниями и опытом.

4.2. В беседах с клиентами, а также в правовых документах адвокат не должен допускать бестактных высказываний в отношении других адвокатов.

4.3. Принимая поручение по делу, в котором уже принимал участие (хотя бы и в консультативном порядке) другой адвокат, адвокату следует избрать надлежащую форму уведомления его о своем участии в деле.

4.4. Адвокат не вправе общаться с противной стороной по гражданскому делу без участия адвоката, представляющего интересы этой стороны.

5. Заключительные положения

Правила являются обязательными для адвокатов и стажеров. Их нарушение может повлечь дисциплинарную ответственность.

Соблюдение правил должно помочь адвокату выполнять свои профессиональные обязанности достойно, честно, компетентно, эффективно и способствовать повышению престижа российской адвокатуры.

Антонов Игорь Алексеевич кандидат юридических наук

Доцент кафедры уголовного процесса Санкт-Петербургского университета МВД России, капитан милиции. Десять лет работает в органах внутренних дел. В 1997 г. окончил Калининградскую высшую школу МВД России.

В 2000 г. успешно защитил диссертацию на тему «Уголовно-процессуальная деятельность следователей органов внутренних дел: нравственно-правовые критерии ее оценки». В течение нескольких лет читает курс «Уголовно-процессуальное право (уголовный процесс)» и спецкурсы: «Предварительное следствие» и «Дознание в органах внутренних дел» в Санкт-Петербургском университете МВД России и других вузах г. Санкт-Петербурга.

Область научных интересов – философия права, судебная этика, теория права и государства, уголовный процесс и криминалистика.

Автор научных статей и книг, в числе которых работы: «Заключение под стражу и содержание под стражей: состояние, проблемы, перспективы» (2001), «Неприкосновенность частной жизни в сфере уголовного судопроизводства» (2003).

Примечания

1

Результаты социологического опроса сотрудников органов внутренних дел, осуществляющих предварительное расследование (нравственное содержание уголовно-процессуальной деятельности). Информационный бюллетень № 10. Сост. И. А. Антонов / Под общ. ред. В. П. Сальникова и К. Т. Ростова. СПб., 2000. С. 23.

2

Альбов А. П. Нравственно-правовые проблемы в русской и немецкой философии права (историко-правовой анализ): Автореф. дис. … докт. юрид. наук. СПб., 1999. С. 128.

3

Альбов А. П. Нравственно-правовые проблемы в русской и немецкой философии права (историко-правовой анализ): Автореф. дис. … докт. юрид. наук. СПб., 1999. С. 115–131.

4

Луковская Д. И., Гуцериев Х. С., Козлов В. А., Поляков А. В. Введение в теорию права (историко-методологический аспект). СПб., 1996. С. 14–17.

5

Альбов А. П. Нравственно-правовые проблемы в русской и немецкой философии права (историко-правовой анализ). С. 117–118.

6

Альбов А. П. Нравственно-правовые проблемы в русской и немецкой философии права (историко-правовой анализ). С. 130.

7

Отрывок из письма А. С. Хомякова см.: Нольде Б. Е. Юрий Самарин и его время. Париж, 1978. С. 53.

8

Беляев И. Д. История русского законодательства. СПб., 1999. С. 3.

9

Соловьев Э. Ю. И. Кант: взаимодополнительность морали и права. М., 1992. С. 3–4.

10

Нежданов П. Нравственность. М., 1898. С. 5–20.

11

Чичерин Б. Н. Философия права. М., 1900. С. 223–228.

12

Чичерин Б. Н. 1) Собственность и государство. Т. 1. С. 34. 2) Философия права. С. 34.

13

Луковская Д. И., Гуцериев Х. С., Козлов В. А., Поляков А. В. Введение в теорию права (теоретико-методологический аспект). С. 20; Кузнецов Э. В., Сальников В. П. Правовая теория Л. И. Петражицкого и современные проблемы правовой культуры // Методологические проблемы воспитательной и кадровой работы в ОВД и ВВ: Сб. науч. трудов. СПб., 1991. С. 43–53.

14

Петражицкий Л. И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. СПб., 1907. Т. 1. С. 185.

15

Петражицкий Л. И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. СПб., 1907. Т. 1. С. 148.

16

Новгородцев П. И. Введение в философию права: кризис современного правосознания. М., 1996.

17

Новгородцев П. И. Историческая школа юристов, ее происхождение и судьба. М., 1896. С. 7–8.

18

Луковская Д. И., Гуцериев Х. С., Козлов В. А., Поляков А. В. Введение в теорию права (историко-методологический аспект). С. 25.

19

Соловьев В. С. Право и нравственность. Очерки из прикладной этики. СПб., 1899. С. 1–28.

20

Соловьев В. С. Право и нравственность. Очерки из прикладной этики. СПб., 1899. С. 1–28.

21

Соловьев В. С. 1) Право и нравственность. Очерки из прикладной этики. С. 1–28; 2) Оправдание добра, нравственная философия. Соч.: В 2 т. М., 1990. Т. 1. С. 126.

22

Новгородцев П. И. Право и нравственность. М., 1900. С. 46.

23

Ященко А. Теория федерализма. Юрьев, 1912. С. 116–118.

24

Альбов А. П., Масленников Д. В. Право как выражение правды и справедливости (научное наследие русского правоведа А. С. Ященко) // Вестник СПб. ун-та МВД России. 1999. № 3. С. 137–142.

25

Альбов А. П., Масленников Д. В. Право как выражение правды и справедливости (научное наследие русского правоведа А. С. Ященко) // Вестник СПб. ун-та МВД России. 1999. № 3. С. 119.

26

Ильин И. А. Собр. соч.: В 10 т. М., 1993. Т. 4. С. 76.

27

Ильин И. А. Собр. соч.: В 10 т. М., 1993. Т. 4. С. 77.

28

Ильин И. А. Собр. соч.: В 10 т. М., 1993. Т. 4. С. 77–80.

29

Ильин И. А. Собр. соч.: В 10 т. М., 1993. Т. 4. С. 80–81.

30

Федоров В. П. Человек и правоохранительная деятельность (философско-правовой аспект): Автореф. дис… докт. юрид. наук. СПб., 1996. С. 331.

31

Луковская Д. И., Гуцериев X. С., Козлов В. А., Поляков А. В. Введение в теорию права (историко-методологический аспект). С. 29–31.

32

БСЭ. 3-е изд. М., 1973. Т. 13. С. 450.

33

Проблемы судебной этики / Под ред. М. С. Строговича. М., 1974. С. 7.

34

Общая теория права и государства: Учебник / Под ред. В. В. Лазарева. М., 1994. С. 29.

35

Уголовный процесс: Учебник для вузов / Под общ. ред. П. А. Лупинской. М., 1995. С. 6.

36

Комарова Н. А., Сидорова Н. А. Судебная этика. СПб., 1993. С.21.

37

Москалькова Т. Н. Этика уголовно-процессуального доказывания (стадия предварительного расследования). М., 1996. С. 7.

38

Шестакова С. Д. Проблемы состязательности в российском уголовном процессе: Автореф. дис. … канд. юрид. наук. СПб., 1998. С. 133.

39

Уголовный процесс: Учебник для вузов / Под общ. ред. П. А. Лупинской. С. 152–155.

40

Уголовный процесс: Учебник для вузов / Под общ. ред. П. А. Лупинской. С. 153.

41

Рохлин В. И., Осипкин В. Н. Доказательства. Сер. «Современные стандарты в уголовном праве и уголовном процессе» / Науч. ред. Б. В. Волженкин. СПб., 1998. С. 8–19.

42

Научно-практический комментарий к Уголовно-процессуальному кодексу Российской Федерации / Под общ. ред. В. М. Лебедева. М., 2002. С. 201.

43

200 ответов на вопросы, поступившие от прокуроров субъектов Российской Федерации, управлений Генеральной прокуратуры Российской Федерации в федеральных округах по применению нового уголовно-процессуального законодательства // Рабочая группа Генеральной прокуратуры Российской Федерации. М., 2002. Февраль. С. 11.

44

200 ответов на вопросы, поступившие от прокуроров субъектов Российской Федерации, управлений Генеральной прокуратуры Российской Федерации в федеральных округах по применению нового уголовно-процессуального законодательства // Рабочая группа Генеральной прокуратуры Российской Федерации. М., 2002. Февраль. С. 11.

45

СЗ РФ. 1995. № 33. Ст. 6135.

46

Москалькова Т. Н. Этика уголовно-процессуального доказывания (стадия предварительного расследования). С. 72–85.

47

Москалькова Т. Н. Этика уголовно-процессуального доказывания (стадия предварительного расследования). С. 72–73.

48

Возгрин И. А., Сальников В. П. Комплексное исследование актуальных проблем этики уголовно-процессуального доказывания // Следователь. 1997. № 2. С. 69–71.

49

Баранов В. М., Ковтун Н. Н. Нравственность и уголовный процесс // Российская правовая система и международное право: современные проблемы взаимодействия. Н. Новгород, 1998. С. 227.

50

Возгрин И. А., Сальников В. П. Комплексное исследование актуальных проблем этики уголовно-процессуального доказывания. С. 80.

51

Возгрин И. А., Сальников В. П. Комплексное исследование актуальных проблем этики уголовно-процессуального доказывания. С. 83–85.

52

Проект Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации // Юридический вестник. 1995. № 31; Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации. Проект // НИИ проблем укрепления законности и правопорядка при Генеральной прокуратуре России. М., 1994; Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации. Проект // ГПУ Президента России. М., 1994.

53

Егоров Ю. Н. Морально-этические основы оперативно-розыскной деятельности органов внутренних дел: Учеб. пособие. Иркутск, 2002.

54

Егоров Ю. Н. Морально-этические основы оперативно-розыскной деятельности органов внутренних дел: Учеб. пособие. Иркутск, 2002. С. 4–5.

55

Егоров Ю. Н. Морально-этические основы оперативно-розыскной деятельности органов внутренних дел: Учеб. пособие. Иркутск, 2002. С. 8–9.

56

Егоров Ю. Н. Морально-этические основы оперативно-розыскной деятельности органов внутренних дел: Учеб. пособие. Иркутск, 2002. С. 9.

57

Лукашов В. А. О некоторых морально-этических аспектах оперативно-розыскной деятельности // Законность, оперативно-розыскная деятельность и уголовный процесс. Материалы межд. науч. – практич. конф. 9–10 апр. 1998 г. Ч. 1 / Под ред. О. М. Латышева, В. П. Сальникова. СПб., 1998. С. 3.

58

Комарова Н. А., Сидорова Н. А. Судебная этика. С. 10–14.

59

Москалькова Т. Н. Этика уголовно-процессуального доказывания (стадия предварительного расследования). С. 10–11.

60

Права человека. Основные международные документы / Под. ред. Н. В. Глазуновой. М., 1989. С. 35–60.

61

Права человека. Основные международные документы / Под. ред. Н. В. Глазуновой. М., 1989. С. 134–142.

62

Российская газета. 1995. 5 апр.

63

СССР и международное сотрудничество в области прав человека: Документы и материалы. М., 1989. С. 499–504.

64

Права человека и судопроизводство: Собрание международных документов. М., 1989. С. 229–233.

65

Права человека: Сб. универсальных и региональных международных документов / Сост. Л. Н. Шестаков. М., 1990. С. 85–117.

66

Международные соглашения и рекомендации Организации Объединенных Наций в области защиты прав человека и борьбы с преступностью. Сб. международных документов. Вып. 1. М., 1989. С. 112–115.

67

Зивс С. Л. Источники советского права. М., 1981. С. 221.

68

См., напр.: Cronauer H. Der internationale Vertrag im Spannungsfeld zwischen Verfassung und Volkerrecht. Munchen, 1986. S. 132; Черниченко С. В. Объективные границы международного права и внутренняя компетенция государства // Советский ежегодник международного права. М., 1984. С. 90.

69

См., напр.: Игнатенко Г. В. 1) Международное и советское право: проблемы взаимодействия правовых систем // Сов. государство и право. 1985. № 1; 2) Применение норм международного права в российской правовой системе // Правовая реформа России: проблемы теории и практики. Екатеринбург, 1996; Марочкин С. Ю. 1) Соотношение юридической силы норм международного права и внутригосударственного права в правовой системе Российской Федерации // Российский юридический журнал. 1997. № 2; 2) Действие норм международного права в правовой системе Российской Федерации. Тюмень, 1998.

70

Курс международного права: В 7 т. М., 1989. Т. I. С. 299.

71

Koller A. Die unmittelbare Anwendbarkeit volkerrechtlicher Vertrage und des EWG-Vertrags im innerstaatlichen Bereich. Bern, 1971. S. 119.

72

Шадрин В. С. Обеспечение прав личности при расследовании преступлений. М., 2000. С. 21.

73

Международные нормы и правоприменительная практика в области прав и свобод человека. М., 1993. С. 22.

74

Усенко Е. Т. Соотношение и взаимодействие международного и национального права и российская Конституция // Московский журнал международного права. 1995. № 2. С. 17.

75

Черниченко С. В. Международное право: современные теоретические проблемы. М., 1993. С. 132.

76

Лукашук И. И. Нормы международного права в правовой системе России: Учебно-практическое пособие. М., 1997. С. 12.

77

Тихомиров Ю. А. Курс сравнительного правоведения. М., 1994. С. 235.

78

Мингазов Л. Х. Эффективность норм международного права. Казань, 1990. С. 189.

79

Бирюков П. Н. Нормы международного уголовно-процессуального права в правовой системе Российской Федерации. Воронеж, 2000. С. 46.

80

Карташов В. Н. Принципы права // Теория государства и права: Учебник / Под ред. В. К. Бабаева. М., 1999. С. 222.

81

Зажицкий В. И. Правовые принципы в законодаительстве Российской Федерации // Государство и право. 1996. № 11. С. 92.

82

Бирюков П. Н. Международное право: Учеб. пособие. М., 1998. С. 16.

83

Алексеев С. С. Структура советского права. М., 1975. С. 88.

84

Волженкина В. М. Нормы международного права в российском уголовном процессе. СПб., 2001. С. 59.

85

Добровольская Т. Н. Принципы советского уголовного процесса. М., 1971 С. 9; Советский уголовный процесс / Под ред. Д. С. Карева. М., 1975. С. 48; Алексеев Н. С., Даев В. Г., Кокорев Л. Д. Очерк развития науки советского уголовного процесса. Воронеж, 1980. С. 38.

86

Постановление № 8 Пленума Верховного Суда РФ от 31 октября 1995 г. «О некоторых вопросах применения судами Конституции Российской Федерации при осуществлении правосудия // Бюллетень ВС РФ. 1996. № 1; Сборник постановлений Пленумов Верховных Судов СССР и РСФСР (Российской Федерации) по уголовным делам. М., 1999. С. 493.

87

Талалаев А. Н. Общепризнанные принципы и нормы международного права (конституционное закрепление термина) // Вестник Московского университета. Сер. 11: «Право». 1997. № 3. С. 69.

88

Волженкина В. М. Нормы международного права в российском уголовном процессе. С. 60.

89

Курс международного права: В 7 т. М., 1989. Т. 2. С. 5.

90

Волженкина В. М. Нормы международного права в российском уголовном процессе. С. 61.

91

Волженкина В. М. Нормы международного права в российском уголовном процессе. С. 53.

92

Лукашук И. И. Нормы международного права в правовой системе России: Учебно-практическое пособие. С. 9.

93

Волженкина В. М. Нормы международного права в российском уголовном процессе. С. 53.

94

Талалаев А. Н. Соотношение международного и внутригосударственного права в Конституции Российской Федерации // Журнал международного права. 1994. № 4.

C. 5.

95

Общепризнанные нормы в современном международном праве. Киев, 1984. С. 25.

96

Толстик В. А. Иерархия российского и международного права. М., 2001. С. 15.

97

Томин В. Т. Уголовный процесс России рубежа XX–XXI веков: аспекты взаимодействия с международным правом // Российская правовая система и международное право: современные проблемы взаимодействия / Под ред. В. М. Баранова. Н. Новгород, 1998. Ч. 2. С. 3–11.

98

Лукашук И. И. Нормы международного права в правовой системе России: Учебно-практическое пособие. С. 9.

99

Гинзбургс Дж. Соотношение международного и внутригосударственного права в СССР и в России // Государство и право. 1994. № 3. С. 111.

100

Талалаев А. Н. Соотношение международного и внутригосударственного права в СССР и Конституции Российской Федерации. 1994. № 4. С. 7.

101

Тиунов О. И. Непосредственное применение Конституции и международного права в практике Конституционного Суда // Правовая реформа в России: проблемы теории и практики: Материалы Всероссийской науч. – практич. конф. (18–19 апр. 1996 г.). Екатеринбург, 1996. С. 24.

102

Лукашук И. И. Нормы международного права в правовой системе России: Учебно-практическое пособие. С. 52.

103

18–19 апр. 1996 г.). Екатеринбург, 1996. С. 10.

104

18–19 апр. 1996 г.). Екатеринбург, 1996. С. 52, 53.

105

Талалаев А. Н. Общепризнанные принципы и нормы международного права (конституционное закрепление термина). С. 67.

106

Лукашук И. И. Нормы международного права в правовой системе России: Учебно-практическое пособие. С. 53.

107

Ефимычев С. П., Ефимычев П. С. Уголовно-процессуальное законодательство и решения Конституционного Суда РФ // Российский юридический журнал. 2000. № 1. С. 26.

108

Толстик В. А. Иерархия российского и международного права. С. 22–23.

109

Толстик В. А. Иерархия российского и международного права. С. 23.

110

Марочкин С. Ю. Действие норм международного права в правовой системе Российской Федерации. Тюмень, 1998. С. 54.

111

Баранов В. М. Теория права в контексте проблем взаимодействия международного и российского права // Российская правовая система и международное право: современные проблемы взаимодействия / Под ред. В. М. Баранова. Н. Новгород, 1998. Ч. I. С. 56.

112

Волженкина В. М. Нормы международного права в российском уголовном процессе. С. 64.

113

Еникеев З. Д. К вопросу о конституционных основах развития уголовно-процессуального закона России // Российский юридический журнал. 1999. № 2. С. 7.

114

Толстик В. А. Иерархия российского и международного права. С. 21.

115

Волженкина В. М. Нормы международного права в российском уголовном процессе. С. 67.

116

Марочкин С. Ю. Действие норм международного права в правовой системе Российской Федерации. С. 158.

117

Лукашук И. И. Международное право в судах государств. СПб., 1993. С. 132.

118

Захарова Т. П., Ковтун Н. Н. Действующие источники уголовно-процессуального права: Учеб. пособие. Н. Новгород, 1998. С. 15.

119

Стригалев Д. К. Неприкосновенность частной жизни как международно-правовой и конституционный принцип деятельности органов предварительного следствия системы МВД: Автореф. дис. … канд. юрид. наук. СПб., 2002. С. 66.

120

Москалькова Т. Н. Этика уголовно-процессуального доказывания (стадия предварительного расследования). С. 11–12.

121

Москалькова Т. Н. Этика уголовно-процессуального доказывания (стадия предварительного расследования). С. 11.

122

Ведомости Съезда народных депутатов Российской Федерации и Верховного Совета Российской Федерации. 1993. № 2. Ст. 70.

123

Милиция. 1994. № 5. С. 19–20.

124

Общая теория права и государства: Учебник / Под ред. В. В. Лазарева. С. 118–119.

125

Общая теория права и государства: Учебник / Под ред. В. В. Лазарева. С. 119.

126

Кодекс поведения должностных лиц по поддержанию правопорядка // СССР и международное сотрудничество в области прав человека: Документы и материалы. М., 1989. С. 499–504.

127

Международная защита прав и свобод человека // Сб. документов. М., 1989. С. 319–325.

128

Профессиональная этика сотрудников правоохранительных органов: Учеб. пособие / Под ред. А. В. Опалева и Г. В. Дубова. М., 1997. С. 303–308.

129

Результаты социологического опроса сотрудников органов внутренних дел, осуществляющих предварительное расследование (нравственное содержание уголовно-процессуальной деятельности). Информационный бюллетень № 10. Сост. И. А. Антонов / Под общ. ред. В. П. Сальникова и К. Т. Ростова. СПб., 2000. С. 24.

130

См., напр.: Гуцериев Х. С., Сальников В. П., Федоров В. П., Худяк А. И. Правовая и духовная культура сотрудников правоохранительных органов. СПб., 1995; Рохлин В. И. Избранное: Статьи. СПб., 2001.

131

Ведомости Съезда народных депутатов Российской Федерации и Верховного Совета Российской Федерации 1993. № 2. Ст. 70.

132

Федеральный закон «О прокуратуре Российской Федерации» в ред. ФЗ от 10.02.99 № 31-ФЗ.

133

Милиция. 1994. № 5. С. 19–20.

134

Российская юстиция. 1993. № 3.

135

Ватман Д. П. Адвокатская этика. М., 1977. С. 27.

136

Бойков А. Д. Нравственные основы судебной защиты. М., 1978. С. 28.

137

Барщевский М. Ю. Адвокатская этика. М., 2000. С. 24.

138

Доп. см.: Барщевский М. Ю. Адвокатская этика. С. 174–312.

139

Бойков А. Д. Нравственные основы судебной защиты. С. 25.

140

Барщевский М. Ю. Адвокатская этика. С. 31.

141

Результаты социологического опроса сотрудников органов внутренних дел, осуществляющих предварительное расследование (нравственное содержание уголовно-процессуальной деятельности). Информационный бюллетень № 10. Сост. И. А. Антонов / Под общ. ред. В. П. Сальникова и К. Т. Ростова. С. 24.

142

Результаты социологического опроса сотрудников органов внутренних дел, осуществляющих предварительное расследование (нравственное содержание уголовно-процессуальной деятельности). Информационный бюллетень № 10. Сост. И. А. Антонов / Под общ. ред. В. П. Сальникова и К. Т. Ростова. С. 23.

143

Уголовный процесс: Учебник для вузов / Под общ. ред. П. А. Лупинской. С. 88.

144

Бербешкина З. А. Справедливость как социально-философская категория. М., 1996. С. 110.

145

См., напр.: Келина С. Г., Кудрявцев В. Н. Принципы советского уголовного права. М., 1998. С.134; Чхиквадзе В. Социальная справедливость – принцип советского права // Соц. законность. 1997. № 1. С. 24.

146

Томин В. Т. Уголовный процесс России рубежа ХХ-XXI веков: аспекты взаимодействия с международным правом // Российская правовая система и международное право: современные проблемы взаимодействия. С. 4.

147

Российская газета. 2002. 19 апр.

148

Доп. см.: Возгрин И. А., Сальников В. П. Новое информационное обеспечение правоохранительной деятельности органов внутренних дел. СПб., 2000. С. 24–25.

149

Результаты социологического опроса сотрудников органов внутренних дел, осуществляющих предварительное расследование (нравственное содержание уголовно-процессуальной деятельности). Информационный бюллетень № 10. Сост. И. А. Антонов / Под общ. ред. В. П. Сальникова и К. Т. Ростова. С. 23.

150

Проблемы судебной этики / Под ред. М. С. Строговича. С. 69.

151

Проблемы судебной этики / Под ред. М. С. Строговича. С. 69.

152

Проблемы судебной этики / Под ред. М. С. Строговича. С. 73.

153

Доп. см.: Бурданова В. С. Криминалистические проблемы обеспечения всесторонности, полноты и объективности расследования преступлений: Автореф. дис. … докт. юрид. наук. М., 1992.

154

Москалькова Т. Н. Этика уголовно-процессуального доказывания (стадия предварительного расследования). С. 24–28.

155

Москалькова Т. Н. Этика уголовно-процессуального доказывания (стадия предварительного расследования). С. 24.

156

Конституция РФ и совершенствование механизмов защиты прав человека. М., 1994. С. 9 (цит. по: Романовский Г. Б. Право на неприкосновенность частной жизни. М., 2001. С. 187–188).

157

Концепция судебной реформы в Российской Федерации. М., 1992. С. 86.

158

См., напр.: Томин В. Т. Острые углы уголовного судопроизводства. М., 1991. С. 18–21, 26.

159

Мизулина Е. Б. Независимость суда не есть еще гарантия правосудия // Государство и право. 1992. № 4. С. 60.

160

Ожегов С. И. Словарь русского языка. М., 1985. С. 110.

161

Еллинек Г. Общее учение о государстве. СПб., 1908. С. 396.

162

Эбзеев Б. С. Советское государство и права человека: Конституционные вопросы. Саратов, 1986. С. 112.

163

Романовский Г. Б. Право на неприкосновенность частной жизни. С. 185–186.

164

Шайкенов Н. А. Правовое обеспечение интересов личности. Свердловск, 1990. С. 162.

165

Романовский Г. Б. Право на неприкосновенность частной жизни. С. 187.

166

Патюлин В. А. Государство и личность в СССР. М., 1974. С. 233.

167

Строгович М. С. Природа советского уголовного процесса и принцип состязательности. М., 1939. С. 83.

168

Боботов С. В. Правосудие во Франции. М., 1994. С. 26.

169

Строгович М. С. Курс советского уголовного процесса. М., 1968. Т. 1. С. 56–58.

170

Проблемы судебной этики / Под ред. М. С. Строговича. С. 60.

171

Каминская В. И. В чем значение процессуальных гарантий в советском уголовном процессе // Сов. государство и право. 1950. № 5. С. 48.

172

Каминская В. И. В чем значение процессуальных гарантий в советском уголовном процессе // Сов. государство и право. 1950. № 5. С. 54.

173

Здриковский В. А. К понятию гарантий объективности уголовно-процессуального исследования // Материалы конференции по итогам научно-исследовательской работы. Свердловск, 1968. С. 187; Мартынчик Е. Г., Радьков В. П., Юрченко В. Е. Охрана прав и законных интересов личности в уголовном судопроизводстве. Кишинев, 1982. С. 81.

174

Кокорев Л. Д., Лукашевич В. З. Процессуальные гарантии прав и законных интересов личности в уголовном судопроизводстве // Вестник Ленинградского университета. 1977. № 11. Экономика, философия, право. Вып. 2. С. 110.

175

Мотовиловкер Я. О. Основной вопрос уголовного дела и его компоненты. Воронеж, 1994. С. 55.

176

Лукашева Е. А. Эффективность юридических механизмов защиты прав человека: политические, экономические, социально-психологические аспекты // Конституция Российской Федерации и совершенствование механизмов защиты прав человека. М., 1994. С. 20.

177

Ростовщиков И. В. Реализация прав личности и деятельность органов внутренних дел. Волгоград, 1996. С. 26.

178

Советское государство и право. 1990. № 11. С. 94.

179

Петрухин И. Л. Неприкосновенность личности и принуждение в уголовном процессе. М., 1989. С. 4.

180

Куцова Э. Ф. Гарантии прав личности в уголовном процессе. М., 1973. С. 127.

181

См., напр.: Цыкин А. Л. Право на защиту в советском уголовном процессе. Саратов, 1959. С. 21–22.

182

См., напр.: Полянский Н. Н. Вопросы теории уголовного процесса. М., С. 203.

183

См., напр.: Рахунов Р. Д. Участники уголовно-процессуальной деятельности. М., 1961. С. 3.

184

См., напр.: Кондратов П. Е. Гарантии интересов обвиняемого как фактор, определяющий формирование и осуществление советской уголовной политики // Гарантии прав личности в социалистическом уголовном праве и процессе. Ярославль, 1981.

C. 65.

185

Шадрин В. С. Обеспечение прав личности при расследовании преступлений. С. 42.

186

Добровольская Т. Н. Гарантии прав граждан в уголовном судопроизводстве // Сов. государство и право. 1980. № 2. С. 133.

187

Шадрин В. С. Обеспечение прав личности при расследовании преступлений. Волгоград, 1997. С. 40.

188

Куцова Э. Ф. Гарантии прав личности в уголовном процессе. С. 131.

189

Ларин А. М. Расследование по уголовному делу: процессуальные функции. М., 1986. С. 61; Уголовный процесс: Учебник для вузов // Под общ. ред. П. А. Лупинской. С. 40.

190

Шадрин В. С. Обеспечение прав личности при расследовании преступлений. С. 42.

191

Ларин А. М. Расследование по уголовному делу: процессуальные функции. С. 25.

192

Матузов Н. И. Правовая система и личность. Саратов, 1987. С. 131.

193

См., напр.: Элькинд П. С. Цели и средства их достижения в советском уголовно-процессуальном праве. Л., 1976. С. 8–9; Кокорев Л. Д. Участники правосудия по уголовным делам. Воронеж, 1971. С. 43–45.

194

Даев В. Г. Взаимосвязь уголовного права и процесса. Л., 1982. С. 11.

195

Нравственные аспекты взаимоотношений адвоката и подзащитного см.: Полянский Н. Н. Правда и ложь в уголовной защите. М., 1927; Бойков А. Д. Этика профессиональной защиты по уголовным делам. М., 1978. Нравственные аспекты тактических приемов проведения процессуальных действий см.: Горский Г. Ф., Кокорев Л. Д., Котов Д. П. Судебная этика. Некоторые проблемы нравственных начал советского уголовного процесса. Воронеж, 1973. С. 96–146; Проблемы судебной этики / Под ред. М. С. Строговича. С. 153–155, 202–210.

196

Гринберг Л. Г. Взаимодействие морали и права в социалистическом обществе. М., 1975. С. 42; Волкогонов Д. А. Моральные конфликты и способы их разрешения. М., 1974. С. 7.

197

Кони А. Ф. Из воспоминаний и заметок судьи. СПб., 1905. С. 12.

198

Доп. см.: Кикоть В. Я. Проблемы управления и пути развития профессиональной подготовки слушателей вузов МВД России. СПб., 1997. С. 48.

199

Винер Н. Наука и общество. Вопросы философии. 1961. № 7. С. 121.

200

Доп. см.: Профессиональная этика сотрудников правоохранительных органов: Учеб. пособие / Под ред. А. В. Опалева и Г. В. Дубова. М., 1997. С. 48–62.

201

Доп. см.: Числов А. И. Профессионализм и деятельность сотрудников милиции. Науч. издание / Под ред. В. П. Сальникова. СПб., 1999.

202

Ильин И. А. Собр. соч.: В 10 т. Т. 7. М., 1998. С. 492.

203

Доп. см.: Сальников В. П. Правовая культура сотрудников органов внутренних дел. Учеб. пособие. Л., 1988.

204

Доп. см.: Профессиональная этика сотрудников правоохранительных органов: Учеб. пособие / Под ред. А. В. Опалева и Г. В. Дубова. С. 260–286.

205

Шапиева О. Г. Нравственно-правовая социализация личности. Автореф. дис. … докт. юрид. наук. СПб., 1997. С. 34.

206

Шапиева О. Г. Нравственно-правовая социализация личности. Автореф. дис. … докт. юрид. наук. СПб., 1997. С. 8–9.

207

Шапиева О. Г. Нравственно-правовая социализация личности. Автореф. дис. … докт. юрид. наук. СПб., 1997. С. 17–18.

208

Доп. см.: Правосознание и правовая культура сотрудников органов внутренних дел: Учеб. пособие. Л., 1981.

209

Результаты социологического опроса сотрудников органов внутренних дел, осуществляющих предварительное расследование (нравственное содержание уголовно-процессуальной деятельности). Информационный бюллетень № 10. Сост. И. А. Антонов / Под общ. ред. В. П. Сальникова и К. Т. Ростова. С. 24.

210

Леоненко В. В. Профессиональная этика участников уголовного судопроизводства. Киев, 1981. С. 20.

211

Бойков А. Д. Этика профессиональной защиты по уголовным делам. М., 1978. С. 26.

212

См., напр.: Перлов И. Д. Судебная этика // Советское государство и право. 1970. № 12. С. 104; Проблемы судебной этики / Под ред. М. С. Строговича. С. 13–20.

213

См., напр.: Архангельский Л. М. Курс лекций по марксистско-ленинской этике. М., 1974; Боровский М. И. Детерминизм и нравственное поведение личности. Минск, 1974; Анисимов С. Ф. Мораль и поведение. М., 1979; Юшманова Н. Е. Роль морали в гармоничном развитии личности. М., 1982; Бакштановский В. И. Научное управление нравственными процессами и этико-прикладные исследования. Новосибирск, 1980. С. 58–61 и др.

214

Ароцкер Л. Е. Тактика и этика судебного допроса. М., 1969. С. 10; Ратинов А., Зархин Ю. Следственная этика // Социалистическая законность. 1970. № 10. С. 37; Бойков А. Д. Что такое судебная этика? // Советская юстиция. 1971. № 1. С. 7–9; Горский Г. Ф., Кокорев Л. Д., Котов Д. П. Судебная этика. Некоторые проблемы нравственных начал советского уголовного процесса. С. 13–15.

215

Комарова Н. А., Сидорова Н. А. Судебная этика. 1993. С. 67.

216

Попов В. Д. Этика государственной службы. М., 1970.

217

Горский Г. Ф., Кокорев Л. Д., Котов Д. П. Судебная этика. Некоторые проблемы нравственных начал советского уголовного процесса. Воронеж, 1973; Проблемы судебной этики / Под ред. М. С. Строговича. М., 1974; Комарова Н. А., Сидорова Н. А. Судебная этика, СПб., 1993.

218

Любичев С. Г. Этические основы следственной тактики. М., 1980; Комиссаров В. И. Научные, правовые и нравственные основы следственной тактики. Саратов, 1980; Цыпкин А. Л. Очерк советского уголовного судопроизводства. Саратов, 1975. С. 67–96; Киселев Я. С. Этика адвоката. Л., 1974; Бойков А. Д. Этика профессиональной защиты по уголовным делам. М., 1978; Порубов Н. И. Научные основы допроса на предварительном следствии. Минск, 1978. С. 18–30; Волкодаев Н. Ф. Правовая культура судебного процесса. М., 1980; Москалькова Т. Н. Этика уголовно-процессуального доказывания (стадия предварительного расследования). М., 1996.

219

Мотовиловкер Я. О. О правовых и этических основах взаимоотношений прокурора и суда в судебном разбирательстве // Правовая культура в юридической практике / Под ред. А. Д. Бойкова. М., 1977. С.92–106; Яковлев В. И. Об этике судебного эксперта // Вопросы теории судебной экспертизы. 1977. № 31. С. 23–27; Тенедиев П. Ю. Следственная этика: проблемы и перспективы развития // Следователь: теория и практика деятельности. 1995. № 4. С. 3–8; Возгрин И. А., Сальников В. П. Комплексное исследование актуальных проблем этики уголовно-процессуального доказывания // Следователь. М., 1997. № 2. С. 69–71 и др.

220

Ароцкер Л. Е. Судебная этика // Соц. законность. М., 1968. № 9. С. 32.

221

Проблемы судебной этики / Под ред. М. С. Строговича. С. 14–15.

222

Горский Г. Ф., Кокорев Л. Д., Котов Д. П. Судебная этика. Некоторые проблемы нравственных начал советского уголовного процесса. С. 10.

223

Рахунов Р. Д. Радянское право. 1970. № 1. С. 41.

224

Перлов И. Д. Судебная этика // Советское государство и право. 1970. № 12. С. 104.

225

Перлов И. Д. Судебная этика // Советское государство и право. 1970. № 12. С. 104.

226

Проблемы судебной этики / Под ред. М. С. Строговича. С. 13.

227

Бойков А. Д. Что такое судебная этика? // Советская юстиция. 1971. № 1. С. 7.

228

Бойков А. Д. Этика профессиональной защиты по уголовным делам. 1978. С. 2.

229

Кони А. Ф. Собр. соч: В 8 т. М., 1967. Т. 4. С. 59.

230

См., напр.: Перлов И. Д. Судебная этика // Советское государство и право. 1970. № 12. С. 104; Проблемы судебной этики / Под ред. М. С. Строговича. С. 13.

231

Ароцкер Л. Е. Тактика и этика судебного допроса. С. 10.

232

Комарова Н. А., Сидорова Н. А. Судебная этика. С. 65.

233

Проблемы судебной этики / Под ред. М. С. Строговича. С. 153.

234

Кони А. Ф. Собр. соч: В 8 т. Т. 4. С. 68.

235

Милиция. 1994. № 5. С. 19–20.

236

Москалькова Т. Н. Этика уголовно-процессуального доказывания (стадия предварительного расследования). С. 45.

237

Сафин Н. Ш. Допрос несовершеннолетнего в советском уголовном судопроизводстве (процессуальный и криминалистический аспекты). Казань. 1990.

238

Сафин Н. Ш. Допрос несовершеннолетнего в советском уголовном судопроизводстве (процессуальный и криминалистический аспекты). Казань. 1990. С. 77.

239

Сафин Н. Ш. Допрос несовершеннолетнего в советском уголовном судопроизводстве (процессуальный и криминалистический аспекты). Казань. 1990. С. 77–78.

240

Наумкин Ю. В. Профессиональная этика сотрудников правоохранительных органов: Учеб. пособие / Под ред. А. В. Опалева и Г. В. Дубова. М., 1997. С. 201.

241

Ветрова Г. Н. Закон и нравственность в уголовном судопроизводстве // Вестник Московского университета. 1996. № 1. С. 52.

242

Ларин А. М. Повышение эффективности расследования // Сов. государство и право. 1972. № 3. С. 111.

243

Калиниченко В. И. Об этике отношений следователя с обвиняемым и потерпевшим // Российская юстиция. 1997. № 1. С. 38.

244

Калиниченко В. И. Об этике отношений следователя с обвиняемым и потерпевшим // Российская юстиция. 1997. № 1. С. 39.

245

Архив городского суда г. Санкт-Петербурга. Арх. угол. дело № 2-79/98.

246

Проблемы судебной этики / Под ред. М. С. Строговича. С. 162.

247

Доп. см.: Рохлин В. И. Прокурорский надзор за соблюдением законности при осуществлении оперативно-розыскной деятельности // Законность, ОРД и уголовный процесс: Материалы межд. науч. – практич. конф. 9–10 апр. 1998 г. Ч. 1. СПб., 1998. С. 29–35.

248

Проблемы судебной этики / Под ред. М. С. Строговича. С. 21–26.

249

Москалькова Т. Н. Этика уголовно-процессуального доказывания (стадия предварительного расследования). С. 40–41.

250

Опалев А. В. Профессиональная этика сотрудников правоохранительных органов: Учеб. пособие. М., 1997. С. 140–148.

251

Опалев А. В. Профессиональная этика сотрудников правоохранительных органов: Учеб. пособие. М., 1997. С. 140–141.

252

Опалев А. В. Профессиональная этика сотрудников правоохранительных органов: Учеб. пособие. М., 1997. С. 143.

253

Опалев А. В. Профессиональная этика сотрудников правоохранительных органов: Учеб. пособие. М., 1997. С. 145.

254

Доп. см.: Сальников В. П., Федоров В. П. Убеждение и принуждение в деятельности органов внутренних дел: Пособие. Л., 1989.

255

Ребане И. А. Убеждение и принуждение в деле борьбы с посягательствами на советский правопорядок: Автореф. дис. … докт. юрид. наук. М., 1968. С. 5.

256

Комарова Н. А., Сидорова Н. А. Судебная этика. С. 43.

257

Комарова Н. А., Сидорова Н. А. Судебная этика. С. 46.

258

Михайлов В. А. Меры пресечения в российском уголовном процессе. М., 1996. С. 6.

259

Комарова Н. А., Сидорова Н. А. Судебная этика. С. 44.

260

Ларин А. М. Расследование по уголовному делу. Планирование и организация. М., 1970. С. 70.

261

Опалев А. В. Профессиональная этика сотрудников правоохранительных органов: Учеб. пособие. С. 124–128.

262

См., напр.: Ахпанов А. Н. Меры процессуального принуждения: социальная ценность, терия и практика применения: Учеб. пособие. Караганда, 1989. С. 3–19; Курс советского уголовного процесса: Общая часть / Под ред. А. Д. Бойкова и И. И. Карпеца. М., 1989.

263

Смирнов В. В. Арест как мера пресечения, применяемая следователем органов внутренних дел. Хабаровск, 1987. С. 5.

264

Михайлов В. А. Меры пресечения в российском уголовном процессе. С. 8.

265

Петрухин И. Л. Свобода личности и уголовно-процессуальное принуждение. Общая концепция. Неприкосновенность личности / Отв. ред. И. Б. Михайловская. М., 1985. С. 3.

266

См., напр.: Ахпанов А. Н. Меры процессуального принуждения: социальная ценность, теория и практика применения: Учеб. пособие. С. 21.

267

Доп. см.: Москалькова Т. Н. Этика уголовно-процессуального доказывания (стадия предварительного расследования). С. 39–40.

268

Доп. см.: Москалькова Т. Н. Этика уголовно-процессуального доказывания (стадия предварительного расследования). С. 40.

269

Москалькова Т. Н. Нравственные основы уголовного процесса (стадия предварительного расследования): Автореф. дис. … докт. юрид. наук. М., 1997. С. 25.

270

См., напр.: Михайлов В. А. Меры пресечения в российском уголовном процессе. М., 1996; Волженкина В. М. Европейская конвенция и защита прав человека и российский уголовный процесс: Серия «Современные стандарты в уголовном праве и процессе» / Науч. ред. Б. В. Волженкин. СПб., 1998; Москалькова Т. Н. Этика уголовно-процессуального доказывания (стадия предварительного расследования). С. 35–40, 97–115; Поиски выхода. Преступность, уголовная политика, места содержания под стражей в постсоветском пространстве. М., 1996.

271

Поиски выхода. Преступность, уголовная политика, места содержания под стражей в постсоветском пространстве. С. 82.

272

Баев О. Я. Тактика следственных действий: Учеб. пособие. Воронеж, 1995. С. 4.

273

Наумкин Ю. В. Профессиональная этика сотрудников правоохранительных органов: Учеб. пособие / Под ред. А. В. Опалева и Г. В. Дубова. С. 205.

274

Баев О. Я. Тактика следственных действий: Учеб. пособие. С. 7.

275

Быховский И. Е., Захарченко Н. А. Этика проведения следственных действий // Соц. законность. 1973. № 11. С. 11–12.

276

Котов Д. П. Вопросы судебной этики. М., 1976. С. 47–48.

277

Доп. см.: Москалькова Т. Н. Этика уголовно-процессуального доказывания (стадия предварительного расследования). С. 41.

278

Проект Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации // Юридический вестник. 1995. № 31.

279

Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации. Проект // НИИ проблем укрепления законности и правопорядка при Генеральной прокуратуре России. М., 1994.

280

Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации. Проект // ГПУ Президента России. М., 1994.

281

Фойницкий И. Я. Курс уголовного судопроизводства. Т. 2. СПб., 1910. С. 362–363.

282

Гисси С. А., Соколовский Д. А. Дознание, его цели и способы производства. Казань, 1878. С.39.

283

Доп. см.: Гликин М. Милиция и беспредел. Сер.: «Человек и закон». М., 1998. С. 195–198.

284

Кони А. Ф. Собр. соч.: В 2 т. Т. 1: Из записок судебного следователя. М., 1966. С. 409.

285

Быховский И. Е. Процессуальные и тактические вопросы системы следственных действий: Автореф. дис… докт. юрид. наук. М., 1975. С. 219–220.

286

Ароцкер Л. Е. Тактика и этика судебного допроса. С. 42–52; Горский Г. Ф., Кокорев Л. Д., Котов Д. П. Судебная этика. Некоторые проблемы нравственных начал советского уголовного процесса. С. 98–113; Проблемы судебной этики / Под ред. М. С. Строговича. М., 1974. С. 16–20; Комиссаров В. И. Научные, правовые и нравственные основы следственной тактики. С. 67; Ратинов А. Р. Судебная психология для следователей. М., 1967. С. 168–170; Дулов А. В. Судебная психология. 2-е изд. Минск, 1975. С. 320–321; Белкин Р. С. Курс советской криминалистики. Т. 3. М., 1979. С. 83, 137–138; Баев О. Я. Конфликты в деятельности следователя. Воронеж, 1981. С. 133–154.

287

Строгович М. С. Судебная этика, ее предмет и сущность // Проблемы судебной этики. М., 1974. С. 20.

288

Пантелеев И. Ф. Некоторые вопросы расследования преступлений // Труды ВЮЗИ. Вып. 29. М., 1973. С. 218.

289

Комарова Н. А., Сидорова Н. А. Судебная этика. С. 127.

290

Коновалова Е. Нравственные начала советского судопроизводства // Соц. законность. 1984. № 5. С. 34–35.

291

Баев О. Я. Конфликты в деятельности следователя. С. 138.

292

Баев О. Я. Тактика следственных действий. С. 132.

293

Ларин А. М. От следственной версии к истине. М., 1976. С. 171.

294

Ларин А. М. Расследование по уголовному делу. Планирование и организация. С. 50.

295

Белкин Р. С. Курс совтской криминалистики. Т. 3. С. 83–86.

296

См., напр.: Порубов Н. И. Научные способы допроса на предварительном следствии. Минск, 1978. С. 71.

297

Дербенев А. П. О психологических приемах допроса на предварительном следствии // Правоведение. 1981. № 1. С. 88.

298

Ратинов А. Р. Судебная психология для следователей. С. 159–160.

299

Баев О. Я. Тактика следственных действий. С. 138–148.

300

Сенцов И. А., Яковлев А. С. «Следственные хитрости» в криминалистической тактике // Сб. науч. трудов. Вып. 1. Студенты в правовой науке. Воронеж, 1998. С. 150–161.

301

Горский Г. Ф., Кокорев Л. Д., Котов Д. П. Судебная этика. Некоторые проблемы нравственных начал советского уголовного процесса. С. 101; Васильев А. Н., Корнеева Л. М. Тактика допроса при расследовании преступлений. М., 1970. С. 151.

302

Белкин Р. С. Курс криминалистики. М., 1997. Т. 3. С. 203.

303

Белкин Р. С. Курс криминалистики. М., 1997. Т. 3. С. 204–205.

304

Белкин Р. С. Курс криминалистики. М., 1997. Т. 3. С. 210.

305

Томин В. Т. 1) Острые углы уголовного судопроизводства. С. 194–195;

2) О противоречиях между правом граждан и общества на информацию об уголовном судопроизводстве и правом на защиту неприкосновенности частной жизни // Сб. науч. статей. Юридическая техника и проблемы дифференциации ответственности в уголовном праве и процессе. Ярославль, 1999. С. 110–122.

306

См., напр.: Волженкина В. М. Европейская конвенция о защите прав человека и российский уголовный процесс: Серия «Современные стандарты в уголовном праве и уголовном процессе» / Науч. ред. Б. В. Волженкин. СПб., 1998. С. 24.

307

Томин В. Т. О противоречиях между правом граждан и общества на информацию об уголовном судопроизводстве и правом на защиту неприкосновенности частной жизни. С. 116.

308

Томин В. Т. О противоречиях между правом граждан и общества на информацию об уголовном судопроизводстве и правом на защиту неприкосновенности частной жизни. С. 116.

309

Томин В. Т. О противоречиях между правом граждан и общества на информацию об уголовном судопроизводстве и правом на защиту неприкосновенности частной жизни. С. 116.

310

Томин В. Т. О противоречиях между правом граждан и общества на информацию об уголовном судопроизводстве и правом на защиту неприкосновенности частной жизни. С. 116.

311

Томин В. Т. Острые углы уголовного судопроизводства. С. 194.

312

Волженкина В. М. Европейская конвенция о защите прав человека и российский уголовный процесс. С. 24.

313

Волженкина В. М. Европейская конвенция о защите прав человека и российский уголовный процесс. С. 195.

314

Доп. см.: Ефимычев С. П., Кулагин С. П., Ямпольский А. Е. Допрос. Волгоград, 1978; Баев О. Я. Тактика следственных действий: Учеб. пособие. С. 93–97 и др.

315

Москалькова Т. Н. Этика уголовно-процессуального доказывания (стадия предварительного расследования). С. 46.

316

Проблемы судебной этики / Под ред. М. С. Строговича. С. 122–142.

317

Проблемы судебной этики / Под ред. М. С. Строговича. С. 126.

318

Горский Г. Ф., Кокорев Л. Д., Котов Д. П. Судебная этика. Некоторые проблемы нравственных начал советского уголовного процесса. С. 96–116.

319

Давыдов В. И., Филонов Л. Б. Психологические приемы допроса обвиняемого // Вопросы психологии. 1966. № 6.

320

Ароцкер Л. Е. Тактика и этика судебного допроса. С. 42–43.

321

Горский Г. Ф., Кокорев Л. Д., Котов Д. П. Судебная этика. Некоторые проблемы нравственных начал советского уголовного процесса. С. 110.

322

Антонян Ю. М., Еникеев М. И., Эминов В. Е. Психология преступника и расследование преступлений. М., 1996. С. 251.

323

Наумкин Ю. В. Профессиональная этика сотрудников правоохранительных органов: Учеб. пособие / Под ред. А. В. Опалева и Г. В. Дубова. С. 206.

324

ВБС РСФСР. 1989. № 1. С. 9–10.

325

Научно-практический комментарий к УПК РФ // Под общ. ред. В. М. Лебедева; науч. ред. В. П. Божьев. М., 2002. С. 366.

326

См., напр.: Петрухин И. Л. Свобода личности и уголовно-процессуальное принуждение. М., 1995. С. 186.

327

Научно-практический комментарий к УПК РФ // Под общ. ред. В. М. Лебедева. С. 404.

328

Москалькова Т. Н. Этика уголовно-процессуального доказывания (стадия предварительного расследования). С. 68.

329

Строгович М. С. Курс советского уголовного процесса. М., 1968. Т. 2. С. 126.

330

См., напр.: Зинатулин З. З. Уголовно-процессуальное принуждение и его эффективность. Казань, 1981. С. 110; Петрухин И. Л. 1) Неприкосновенность личности // Конституционные основы правосудия в СССР / Под ред. В. М. Савицкого. М., 1981. С. 334–335; 2) Свобода личности и уголовно-процессуальное принуждение. М., 1985. С. 140–141; Советский уголовный процесс: Учебник / Под ред. Л. М. Корнеевой и др. М., 1980. С. 267 и др.

331

Каминская В. И. Охрана прав и законных интересов граждан в уголовно-процессуальном праве // Сов. государство и право. М., 1968. № 10. С. 32.

332

Москалькова Т. Н. Этика уголовно-процессуального доказывания (стадия предварительного расследования). С. 62–68.

333

Комарова Н. А., Сидорова Н. А. Судебная этика. С. 60.

334

Зинатуллин З. З. Уголовно-процессуальное принуждение и его эффективность. С. 52.

335

Петрухин И. Л. Свобода личности и уголовно-процессуальное принуждение. С. 141.

336

Основы Законодательства СССР и союзных республик о здравоохранении (ст. 35) // Ведомости Верховного Совета СССР. 1971. № 13. Ст. 1567.

337

Любичев С. Г. Этические основы следственной тактики. М., 1980. С. 57.

338

Москалькова Т. Н. Этика уголовно-процессуального доказывания (стадия предварительного расследования). С. 64.

339

Москалькова Т. Н. Этика уголовно-процессуального доказывания (стадия предварительного расследования). С. 65.

340

Москалькова Т. Н. Этика уголовно-процессуального доказывания (стадия предварительного расследования). С. 65.

341

Москалькова Т. Н. Этика уголовно-процессуального доказывания (стадия предварительного расследования). С. 66.

342

Корнуков В. М. Меры процессуального принуждения в уголовном судопроизводстве. Саратов, 1978. С. 99.

343

Томин В. Т. Острые углы уголовного судопроизводства. С. 26.

344

Результаты социологического опроса сотрудников органов внутренних дел, осуществляющих предварительное расследование (нравственное содержание уголовно-процессуальной деятельности). Информационный бюллетень № 10. Сост. И. А. Антонов / Под общ. ред. В. П. Сальникова и К. Т. Ростова. С. 26.

345

Москалькова Т. Н. Этика уголовно-процессуального доказывания (стадия предварительного расследования). С. 65–66.

346

Пичкалова Г. Нравственный аспект принудительного освидетельствования потерпевших // Соц. законность. 1976. № 3. С. 63–64.

347

Сведения о состоянии преступности в Санкт-Петербурге и Ленинградской области за январь – декабрь 2001 г. СПб., 2002. С. 50; Сведения о состоянии преступности в Санкт-Петербурге и Ленинградской области за январь – июль 2002 г. СПб., 2002. С. 51.

348

Отчет о состоянии и результатах работы органов предварительного следствия в 1999 г. Следственный комитет МВД России. Таблица основных показателей. М., 2000.

349

Сведения о состоянии преступности в Санкт-Петербурге и Ленинградской области за январь – декабрь 2001 г. СПб., 2002. С. 50; Сведения о состоянии преступности в Санкт-Петербурге и Ленинградской области за январь – июль 2002 г. СПб., 2002. С. 15.

350

Сведения о состоянии преступности в Санкт-Петербурге и Ленинградской области за январь – декабрь 2001 г. СПб., 2002. С. 50; Сведения о состоянии преступности в Санкт-Петербурге и Ленинградской области за январь – июль 2002 г. СПб., 2002. С. 16–17.

351

Сведения о состоянии преступности в Санкт-Петербурге и Ленинградской области за январь – декабрь 2001 г. СПб., 2002. С. 50; Сведения о состоянии преступности в Санкт-Петербурге и Ленинградской области за январь – июль 2002 г. СПб., 2002. С. 16.

352

Томин В. Т. Острые углы уголовного судопроизводства. С. 36.

353

Архив городского суда г. Санкт-Петербурга. Арх. угол. дело № 2–7/97.

354

См., напр.: Гликин М. А. Милиция и беспредел. Сер.: «Человек и закон». М., 1998.

355

См., напр.: Безносов С. П. Теоретические основы изучения профессиональной деформации личности. СПб., 1995; Горский Г. Ф. и др. Судебная этика. Некоторые проблемы нравственных начал советского уголовного процесса. Воронеж, 1973; Котов Д. П. Вопросы судебной этики. С. 25–34; Леоненко В. В. Профессиональная этика участников уголовного судопроизводства. С. 36–57; Олейников В. С., Шарапов Ю. А., Поярков С. Ю., Северенков И. В. Профилактика девиантного поведения сотрудников органов внутренних дел в сфере профессиональной деятельности: Учеб. пособие. СПб., 1997; Профессиональная этика сотрудников правоохранительных органов. Учеб. пособие / Под ред. А. В. Опалева и Г. В. Дубова. С. 178–187; Томин В. Т. Острые углы уголовного судопроизводства. С. 31–39.

356

Олейников В. С., Шарапов Ю. А., Поярков С. Ю., Северенков И. В. Профилактика девиантного поведения сотрудников органов внутренних дел в сфере профессиональной деятельности. С. 5.

357

Олейников В. С., Шарапов Ю. А., Поярков С. Ю., Северенков И. В. Профилактика девиантного поведения сотрудников органов внутренних дел в сфере профессиональной деятельности. С. 5.

358

Северенков И. В. Структура и сущность нравственно-правовой девиации в поведении сотрудников ОВД // Социально-правовые и психологические основы деятельности ОВД и ВВ МВД России: проблемы теории и практики. Материалы межд. науч. – практич. конф. СПб., 20–21 марта 1997 г. / Под общ. ред. О. М. Латышева, В. П. Сальникова, СПб., 1997. С. 4–6.

359

Олейников B. C., Шарапов Ю. А., Поярков С. Ю., Северенков И. В. Профилактика девиантного поведения сотрудников органов внутренних дел в сфере профессиональной деятельности. С. 10.

360

Олейников B. C., Шарапов Ю. А., Поярков С. Ю., Северенков И. В. Профилактика девиантного поведения сотрудников органов внутренних дел в сфере профессиональной деятельности. С. 10.

361

Гуцериев X. С., Сальников В. П., Хальзов В. И., Шарапов Ю. А. Акмеологические основы конфликтологии. СПб., 1994.

362

См., напр.: Горский Г. Ф., Кокорев Л. Д., Котов Д. П. Судебная этика. Некоторые проблемы нравственных начал советского уголовного процесса. Воронеж, 1973; Котов Д. П. Вопросы судебной этики. С. 29–33; Леоненко В. В. Профессиональная этика участников уголовного судопроизводства. С. 41–50 и др.

363

Котов Д. П. Вопросы судебной этики. С. 30.

364

Котов Д. П. Вопросы судебной этики. С. 30.

365

Доп. см.: Томин В. Т. Острые углы уголовного судопроизводства. С. 76–81.

366

Профессиональная этика сотрудников органов внутренних дел: Учеб. пособие / Под ред. А. В. Опалева и Г. В. Дубова. С. 181–186.

367

Результаты социологического опроса сотрудников органов внутренних дел, осуществляющих предварительное расследование (нравственное содержание уголовно-процессуальной деятельности). Информационный бюллетень № 10. Сост. И. А. Антонов / Под общ. ред. В. П. Сальникова и К. Т. Ростова. С. 29–30.

368

Результаты социологического опроса сотрудников органов внутренних дел, осуществляющих предварительное расследование (нравственное содержание уголовно-процессуальной деятельности). Информационный бюллетень № 10. Сост. И. А. Антонов / Под общ. ред. В. П. Сальникова и К. Т. Ростова. С. 29–30.

369

Профессиональная этика сотрудников органов внутренних дел. Учеб. пособие / Под ред. А. В. Опалева и Г. В. Дубова. С. 183–184.

370

Результаты социологического опроса сотрудников органов внутренних дел, осуществляющих предварительное расследование (нравственное содержание уголовно-процессуальной деятельности). Информационный бюллетень № 10. Сост. И. А. Антонов / Под общ. ред. В. П. Сальникова и К. Т. Ростова. С. 30.

371

Состояние работы с кадрами органов внутренних дел Российской Федерации за 1997 г. ГУК МВД России, М., 1998. С. 40.

372

Результаты социологического опроса сотрудников органов внутренних дел, осуществляющих предварительное расследование (нравственное содержание уголовно-процессуальной деятельности). Информационный бюллетень № 10. Сост. И. А. Антонов / Под общ. ред. В. П. Сальникова и К. Т. Ростова. С. 27–28.

373

Результаты социологического опроса сотрудников органов внутренних дел, осуществляющих предварительное расследование (нравственное содержание уголовно-процессуальной деятельности). Информационный бюллетень № 10. Сост. И. А. Антонов / Под общ. ред. В. П. Сальникова и К. Т. Ростова. С. 27.

374

Результаты социологического опроса сотрудников органов внутренних дел, осуществляющих предварительное расследование (нравственное содержание уголовно-процессуальной деятельности). Информационный бюллетень № 10. Сост. И. А. Антонов / Под общ. ред. В. П. Сальникова и К. Т. Ростова. С. 29.

375

Томин В. Т. Острые углы уголовного судопроизводства. С. 12.

376

Профессиональная этика сотрудников органов внутренних дел / Под ред. А. В. Опалева и Г. В. Дубова. С. 185.

377

Результаты социологического опроса сотрудников органов внутренних дел, осуществляющих предварительное расследование (нравственное содержание уголовно-процессуальной деятельности). Информационный бюллетень № 10. Сост. И. А. Антонов / Под общ. ред. В. П. Сальникова и К. Т. Ростова. С. 30–31.

378

Результаты социологического опроса сотрудников органов внутренних дел, осуществляющих предварительное расследование (нравственное содержание уголовно-процессуальной деятельности). Информационный бюллетень № 10. Сост. И. А. Антонов / Под общ. ред. В. П. Сальникова и К. Т. Ростова. С. 28.

379

Бабаев М. М., Блувштейн Ю. Д. Бюрократизм в правоохранительной деятельности: истоки и пути преодоления // Сов. государство и право. 1990. № 9. С. 60–66.

380

Аврутин Ю. Е. Эффективность деятельности органов внутренних дел (опыт системного исследования). СПб., 1998.

381

Аврутин Ю. Е. Эффективность деятельности органов внутренних дел (опыт системного исследования). СПб., 1998. С. 389.

382

Аврутин Ю. Е. Эффективность деятельности органов внутренних дел (опыт системного исследования). СПб., 1998. С. 389.

383

Аврутин Ю. Е. Эффективность деятельности органов внутренних дел (опыт системного исследования). СПб., 1998. С. 389.

384

Свон Р. Д. Эффективность правоохранительной деятельности и ее кадровое обеспечение в США и России. Науч. издание / Под общ. ред. В. П. Сальникова. СПб., 2000. С. 55.

385

Свон Р. Д. Эффективность правоохранительной деятельности и ее кадровое обеспечение в США и России. Науч. издание / Под общ. ред. В. П. Сальникова. СПб., 2000. С. 79–80.

386

Аврутин Ю. Е. Эффективность деятельности органов внутренних дел (опыт системного исследования). С. 73.

387

Аврутин Ю. Е. Эффективность деятельности органов внутренних дел (опыт системного исследования). С. 293.

388

Аврутин Ю. Е. Эффективность деятельности органов внутренних дел (опыт системного исследования). С. 304.

389

Свон Р. Д. Эффективность правоохранительной деятельности и ее кадровое обеспечение в США и России. С. 98.

390

Северенков И. В. Профилактика нравственно-правовой девиации в поведении сотрудников органов внутренних дел: Автореф. дис. … канд. пед. наук. СПб., 1997.С. 5.

391

См., напр.: Гуцериев Х. С., Сальников В. П., Федоров В. П., Худяк А. И. Правовая и духовная культура сотрудников правоохранительных органов. СПб., 1995; Лойт Х. Х., Шамаров В. М. Основы воспитательной работы в органах внутренних дел: Учеб. пособие. М., 1998. С. 40–55; Правосознание и правовая культура сотрудников органов внутренних дел: Учеб. пособие. Л., 1981; Профессиональная этика правоохранительных органов: Учеб. пособие / Под ред. А. В. Опалева и Г. В. Дубова. М., 1997; Олейников В. С. Нравственно-правовая система воспитания сотрудника органов внутренних дел // Актуальные проблемы правоохранительной деятельности органов внутренних дел. Сборник научных трудов. Вып. 1 / Под общ. ред. С. Ф. Зыбина. СПб., 1993. С. 42–52; Олейников В. С., Щеглов А. В. Педагогические основы нравственно-правового воспитания в органах внутренних дел // Актуальные проблемы правоохранительной деятельности органов внутренних дел: Сб. науч. трудов. Вып. 1 / Под общ. ред. С. Ф. Зыбина. СПб., 1993. С. 94–100 и др.

392

Подр. см.: Гуцериев Х. С., Сальников В. П., Федоров В. П., Худяк А. И. Правовая и духовная культура сотрудников правоохранительных органов. СПб., 1995.

393

Подр. см.: Арсентьева А. Г. Нравственно-правовая культура и ее формирование у сотрудников органов внутренних дел: Автореф. дис. … канд. юрид. наук. СПб., 1996. С. 12–13; Сальников В. П. Правовая культура и поведение советских граждан (вопросы теории). Л., 1980; Правосознание и правовая культура сотрудников органов внутренних дел: Учеб. пособие. Л., 1981. Правовая культура сотрудников органов внутренних дел. Л., 1988. С. 42–43 и др.

394

Подр. см.: Профессиональная этика сотрудников правоохранительных органов. Учеб. пособие / Под ред. А. В. Опалева и Г. В. Дубова. С. 276–286.

395

Гессе Г. Собр. соч.: В 4 т. Т. 3. СПб., 1994. С. 483.

Content

Игорь Антонов
Нравственно-правовые критерии уголовно-процессуальной деятельности следователей

Уважаемый читатель!

Введение

Глава 1. Теоретико-методологические основы нравственно-правовых начал уголовно-процессуальной деятельности

§ 1. Нравственно-правовые начала уголовного процесса

§ 2. Понятие нравственно-правовых критериев уголовно-процессуальной деятельности и их классификация

§ 3. Общая концепция этики предварительного расследования

Глава 2. Применение нравственно-правовых критериев уголовно-процессуальной деятельности в работе следователей

§ 1. Нравственно-правовые критерии допустимости применения мер уголовно-процессуального принуждения

§ 2. Соблюдение этических норм при производстве отдельных следственных действий

§ 3. Нравственно-правовая деформация личности следователей и пути ее преодоления

Заключение

Литература

Приложения

Кодекс поведения должностных лиц по поддержанию правопорядка

Основные принципы, касающиеся роли юристов

Кодекс чести рядового и начальствующего состава органов внутренних дел Российской Федерации

Присяга сотрудника органов внутренних дел Российской Федерации

Присяга прокурора (следователя)

Кодекс чести судьи Российской Федерации

Присяга судьи

Присяга адвоката

Приложение к уставу гильдии российских адвокатов

Правила профессиональной этики членов межрегиональной коллегии адвокатов помощи предпринимателям и гражданам

Примечания