Александр Бушков

Сибирь и сибиряки. Тайны русских конкистадоров

© Бушков А.А., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Пролог. Тайна имени

Думается мне, рассказ об истории Сибири и сибиряках следует начать с одной из тех многочисленных исторических загадок, которые навсегда останутся неразгаданными. Разве что будет изобретена машина времени или хотя бы некое устройство, позволяющее если не попадать в прошлое, то хотя бы слышать его и видеть.

Откуда произошло само это название – Сибирь?

Точного объяснения, которое нельзя было бы опровергнуть, нет. Только разнообразные версии. Рассмотрим пару-тройку из тех, которые ученый мир считает самыми убедительными (просто-напросто из-за отсутствия более убедительных).

Версия первая: название «Сибирь» произошло от монгольского слова «шибир», означающего «лесная чащоба». Слово такое в монгольском языке есть. Однако против этой версии работают весьма существенные обстоятельства, основанные на тогдашних реалиях. В Сибири были – и до сих пор есть – монголоязычные народы, и довольно многочисленные: буряты и калмыки. Однако сами монголы после распада Золотой Орды в Сибири ни малейшей роли не играли и ни малейшим влиянием не пользовались (впрочем, и во времена Чингисхана с Батыем, вопреки устоявшемуся убеждению, главную роль играли не монголы, а тюрки. Даже название якобы «монгольской» столицы не монгольское, а стопроцентно тюркское – Каракорум). Пятьсот-шестьсот лет назад никакой единой Монголии не существовало вовсе – лишь некоторое количество больших и маленьких, абсолютно независимых друг от друга княжеств. Одним с грехом пополам кое-как удавалось свою независимость отстоять (частенько хаживая на соседей грабительскими набегами), другие попали под власть правившей в Китае маньчжурской династии. И те и другие уже были слишком слабы для того, чтобы ходить в «заграничные» походы (говоря проще, устраивать набеги ради добычи). Уточню еще: предки бурятов, даром что монголоязычные, своих «братьев по языку» откровенно ненавидели: за то, что те, будучи еще в силе, частенько совершали на бурятские земли грабительские набеги (жили тогдашние буряты небедно, и поживиться было чем).

Большинство населения Сибири составляли многочисленные тюркские племена, которые потом русские именовали по-разному: сибирские татары, енисейские киргизы, кыштымы и так далее. Для этих племен и народностей (порой весьма не слабых) монголы были никто и звать их никак. Точно так же не питали ни малейшего уважения к монголам народы тунгусоязычные (эвенки и эвены, вогулы-остяки). Одним словом, кто бы в этих условиях выбрал для названия своего огромного края слово из языка монголов, которых повсюду ни в грош не ставили? Можно ли представить, чтобы Россия, став империей, стала именоваться не «Российской» империей, а «Рязанской» или «Тверской»? Или в 1871 году, когда сложилось единое германское государство, его назвали не Германией, а по имени какого-нибудь третьестепенного княжества наподобие Лимбурга, которое пешком можно было обойти за полдня? Так что «монгольский след» выглядит крайне сомнительно.

Согласно второй версии, Сибирь получила свое название от племени сабиров (они же савиры и сипыры), обитавших неподалеку от реки Иртыш. С одной стороны, версия выглядит достаточно логичной и убедительной. С другой же… Сабиры были не настолько сильным и влиятельным народом, чтобы именно в их в честь назвали всю Сибирь. Так что и эта версия особого доверия не внушает.

Остается третья гипотеза, по которой Сибирь названа по имени города Сибир, или Сибирь, более известного под именем Искер, Аскер, Кашлык, – столицы сибирских ханов на протяжении долгого времени. На первый взгляд выглядит логично и убедительно. Достаточно примеров, когда государство именовалось по названию своей столицы: Московское и Казанское царства, великое герцогство Тосканское, несколько итальянских и германских княжеств. Однако этому категорически противоречит хронология. Единое, обширное и сильное Сибирское ханство окончательно сформировалось только в первом десятилетии XVI века, меж тем уже на знаменитой Каталонской карте 1375 года земли за Уралом именуются «Себур» – впрочем, полагают, что каталонцы это название и не сами придумали, а позаимствовали его у арабских и персидских географов, пользовавшихся этим словом еще раньше. На Руси слово «Сибирь» впервые появляется в московской летописи 1408 года, где пишется о гибели в бою хана Золотой Орды Тохтамыша: «Тохтамыш убит в Сибирской земле близ Тюмени». И наконец, на не менее знаменитой карте мира венецианского картографа, ученого монаха Фра Мауро (1385–1459) опять-таки к востоку от Урала имеется надпись Sibir.

Все прочие версии выглядят еще более неубедительно, а потому и рассматривать их не стоит. Одним словом, происхождение названия «Сибирь», очень похоже, так и останется навсегда загадкой. С географическими названиями так бывает частенько, вряд ли когда-нибудь удастся установить точно, откуда пошло название «Африка» – есть несколько версий, но опять-таки среди них не имеется достаточно убедительной. Да и по поводу названия «Америка» есть разные версии, противоречащие официальной, по которой огромный континент почему-то был назван в честь не самого выдающегося картографа своего времени Америго Веспуччи…

Глава 1. Нужно провести разведку боем…

Урал и Сибирь привлекали внимание русских с давних времен – там были не только меха, но и серебро (его в немалых количествах завозили в обмен на пушнину торговавшие с местными племенами арабские и персидские купцы). Хватало и весьма ценившегося как на Руси, так и в Европе «рыбьего зуба» – то есть моржовых (есть версия, еще и мамонтовых) клыков. Так что очень быстро в очередной раз сработал обычай, свойственный человечеству с давних времен: если какая-то земля чем-то богата, найдется немало охотников этими богатствами завладеть (причем мнением местного населения как-то было не принято интересоваться, в особенности если оно было слабее пришельцев).

Первыми зажгли пронырливые новгородцы – еще в XI веке, когда не только Московского княжества не существовало, но и самой Москвы еще в проекте не было. Новгородские воеводы принудили к выплате дани жителей Печорского края, а потом двинулись на Югру – область по обе стороны Северного Урала, где обитали предки нынешних манси, хантов и ненцев. Ну а следом за военными дружинами, как это бывало во все времена и на всех континентах, двинулись купцы – уже не грести примитивно все, что не прибито и не приколочено, а относительно цивилизованно торговать. Они даже объединились в особую, выражаясь современным языком, корпорацию под названием «Югорщина». Прибыль была нешуточная: то самое серебро (в виде массивных изделий вроде блюд, чаш и тому подобной посуды), «рыбий зуб», шкурки соболей, горностаев, куниц и песцов. Именно из-за жирной прибыли порой возникала нешуточная конкуренция меж представителями «частного бизнеса» и новгородскими властями, принимавшая порой крайне интересные формы. Новгородские летописцы прилежно зафиксировали трагикомический случай, произошедший в 1193 году. Новгородские власти послали в Югру воеводу с дружиной – собирать дань. Однако дружину эту атаковал, разбил и заставил бежать восвояси отряд, наполовину состоявший из югорских аборигенов, а наполовину – из… новгородских же купцов из корпорации «Югорщина». Что любопытно, «Югорщине» это сошло с рук – крупным корпорациям многие «шалости» сходили с рук…

В конце концов Новгород прочно подчинил себе в качестве данников не только Печорский край, но и Пермский. С Югрой дело обстояло чуточку похуже. Народец там был себе на уме: на словах выражал полный решпект, а на деле дань платил нерегулярно, да вдобавок то и дело норовил повоевать с «сюзереном». И в конце концов к середине XV века полностью вышел из подчинения Новгороду.

А Новгороду к тому времени крепенько поплохело и по другим причинам. Усилившиеся ростовские князья уже в 1218 году построили на главном пути в Югру своеобразный «блокпост» – город Устюг (впоследствии – Великий Устюг), где сидели свои князья помельче, вассалы Ростова. И начали без всякой дипломатии то перекрывать новгородцам дорогу в Югорщину, то (что было гораздо выгоднее) перехватывать на обратном пути загруженных мехами дружинников и купцов. Убивать, в общем, не убивали, но при любой возможности… ну, скажем так, конфисковывали меха до последнего хвоста и отправляли в Ростов, а чуть позже, когда Устюг вошел в состав Московского княжества, – уже в Москву. Новгородцы, как легко догадаться, тоже были не ангелами и с ценной добычей так просто не расставались. Так что в тех местах несколько десятилетий шла самая настоящая война: то новгородцы все же прорывались домой с добычей (при возможности еще и легонько погромив Устюг), то устюжане их побеждали и отбирали «меховую казну», заявляя, что у них, мол, целее будет. Одним словом, скуки не было…

В дальнейшем Новгороду поплохело еще больше. Чем больше сил набирало крепнущее Московское княжество, тем яростнее становилась борьба меж Москвой и Новгородом. Ставкой были уже не меха и прочее добро, а независимость Новгорода. Начались настоящие сражения, завершившиеся знаменитым боем на реке Шелони (1471 год), когда новгородцы потерпели сокрушительное поражение. После чего, как легко догадаться, московский великий князь Иван III непринужденно отобрал у них все приуральские и зауральские владения – как любой победитель в схожей ситуации. А еще через семь лет присоединил Новгородчину к Московскому княжеству. Кое-какое внутреннее самоуправление Новгород сохранил – но поток мехов и прочих ценностей теперь полностью уходил в Москву, которая уже всерьез заинтересовалась не только мехами, но и землями. Иван III, человек большого ума и немалой хитрости («дипломат наш дон Тамэо, да и политик изрядный»), мастерски использовал сложившуюся к тому времени ситуацию.

Сибирского ханства еще не было – существовало лишь гораздо меньшее по размерам Тюменское, где правил хан Ибак. Тюмень и Казань насмерть грызлись за спорные сибирские территории, примыкавшие к Уралу. Когда-то они были казанскими, но потом хан Ибак решил, что эти земли как-то больше исторически тяготеют к Тюмени, – и занял их без особых боев. Казань осерчала: по ее мнению, земли эти исторически тяготели как раз к Казани, до которой оттуда гораздо ближе, чем до располагавшейся где-то у черта на куличках Тюмени. Ну, понятно, началась война – с переменным успехом.

Иван III, поразмыслив, объявил себя горячим сторонником Казани – и за Урал двинулись московские войска. Русские дружины разбили войска нескольких местных князей, заставили их принести «шерть» (аналог европейской вассальной присяги) и выплачивать отныне «ясак» (дань мехами). Заняли немалые территории на Каме и прочно там обосновались. Напоследок Иван установил дипломатические отношения с ханом Ибаком, вынужденным признать и русские завоевания, и право Москвы брать дань с новых вассалов. Хану хватало головной боли в виде Казани, не хотелось связываться еще и с русскими…

Казань от этой комбинации не получила ни малейшей выгоды. Так что читатель, думаю, со мной согласится: Иван III был человеком умным и оборотистым. Изящно все это было проделано.

После этого Московское княжество около девяноста лет не делало попыток проникнуть в Сибирь далее. Установилось некое равновесие: москвитяне старательно собирали дань с вассальных князьков и племен, построили несколько острогов (тогда это слово означало не тюрьму, а укрепление). Русские купцы (главным образом поморы, которых не пугали сибирские морозы) прямо-таки хлынули в Сибирь, добираясь даже до Иртыша и Тюмени. У местного населения большим спросом пользовались в первую очередь русские железные изделия (котлы, топоры, ножи, наконечники стрел и т. д.), за которые они охотно расплачивались мехами. Разведка боем закончилась, возникла некая стабильность, нарушавшаяся порой татарскими грабительскими набегами и мелкими стычками…

Глава 2. Дела сибирские

Тем временем в Сибири происходили крайне интересные и весьма существенные изменения. Татарский князь Мамет из сильного и влиятельного рода Тайбугинов решил, что достоин чего-то большего, нежели быть «просто» князем, пусть и сильным.

Вообще-то подобные планы строили многие честолюбцы, и не только в Сибири. Другое дело, что далеко не каждому удавалось претворить мечты в жизнь. Мамету удалось. Собрав серьезное войско, он вторгся в Тюменское ханство. В 1495 году в одном из сражений хан Ибак был убит. Ни наследников, ни мало-мальски авторитетных преемников не нашлось, Мамет, как и мечталось, из князя стал ханом и занялся самым настоящим государственным строительством.

О нем известно очень мало, но человек, судя по всему, был незаурядный. В относительно короткие сроки он объединил в новое, уже именовавшееся Сибирским, ханство со столицей в том самом Искере и татарские улусы, и разнообразные племена. Новое государство размерами значительно превосходило Тюменское: на севере его границей был берег Северного Ледовитого океана, на западе – Урал, на востоке – Обь, а на юге – Казахское ханство. Кроме того, Мамет создал стройную систему государственного управления – с главным визирем («карачей») и отлаженным аппаратом сборщиков ежегодной дани.

Более всего Сибирское ханство напоминало средневековую Европу – разве что термины были другие, а во всем остальном чертовски похоже. Выше всех стояла татарская знать, своеобразные герцоги – мурзы и беки, владевшие крупными улусами. Чуть пониже, на манер европейских графов, располагались князьки (если точнее, попросту племенные вожди). Обязанностей у них было две: следить, чтобы «простонародье» исправно платило подати, главным образом пушниной, и ходить со своими дружинами на войну, если хану будет благоугодно ее затеять. На войну все отправлялись охотно, без малейшего принуждения: «герцоги» и «графы», во-первых, получали за участие часть добычи, а во-вторых, захваченных пленников превращали в рабов и либо продавали, либо использовали в своих владениях. Рабство в Сибирском ханстве имело большое распространение. Что ничуть не противоречит его сравнению с феодальной Европой – там тоже в раннее Средневековье рабство существовало самым преспокойным образом, например, в Англии и в Италии.

Во всем остальном мурзы, беки и князьки пользовались совершеннейшей свободой, подобно европейским феодалам: хан в их «внутренние дела» не вмешивался, как и европейские короли в определенный период. А потому вся вышеперечисленная знать то и дело воевала друг с другом – вернее, совершала друг на друга грабительские набеги, опять-таки еще и для захвата рабов. Как писали чуть позже русские первопроходцы, «род на род войною ходят и дерутся». Хан на это коловращение жизни смотрел философски: пусть воюют, коли охота, лишь бы дань вовремя собирали и государственной измены не задумали. С русскими Мамет старался не связываться: еще и оттого, что интересы Московского царства и Сибирского ханства, в общем, не сталкивались, и меж их тогдашними границами лежала своего рода «нейтральная полоса», достаточно обширная.

В середине XVI века по другую, не сибирскую сторону Уральского хребта тоже стали происходить интересные события с самыми серьезными последствиями…

Продвижение русских в глубь Сибири и создание надежной «базы» за Уралом тормозилось в первую очередь тем, что путь через Северный Урал был крайне трудным, особенно зимой. И ничего нельзя было поделать: южнее лежали владения Казанского ханства. Казанцы отнюдь не склонны были предоставлять русским «транзит» в Сибирь. Дело было не в каких-то там религиозных разногласиях – в том столетии на такие вещи не обращали особого внимания. Бал в который раз правила экономика: казанские купцы торговать умели, и сибирские меха крайне интересовали их самих. Перепродавать – с превеликим удовольствием. Но пропускать конкурентов в собственные «места грибные и рыбные» – шалишь…

Положение в 1552 году изменилось резко. Войско молодого царя Ивана Грозного (кстати, наполовину состоявшее из «служилых татар», из которых далеко не все приняли православие) после ожесточеннейшего штурма, длившегося почти весь день, заняло Казань. К титулам Ивана добавился «царь Казанский». А главное, теперь перед русскими открылись гораздо более удобные и легкие пути в Сибирь – по реке Каме и ее притокам, близко подходившим к западным притокам Тобола (откуда, между прочим, не так уж и далеко до Искера).

А три года спустя к Ивану Грозному явились послы ханов-соправителей Сибирского ханства, братьев Едигера и Бекбулата. Сначала они поздравили царя со взятием Казани и успешными действиями русских войск в Астраханском ханстве. А потом объявили, что Едигер с Бекбулатом хотят принести Ивану шерть и платить дань, и немаленькую – по шкурке соболя с жителя в год.

Новость, конечно, была приятная – но обрушилась как гром с ясного неба. Решительно непонятно было, отчего огромное и отнюдь не слабое Сибирское ханство вдруг без малейшего принуждения, добровольно и с песней собралось стать вассалом московского царя.

Однако русские очень быстро выяснили, в чем тут дело. Братья-ханы пошли на это не от хорошей жизни. Им позарез требовался сильный покровитель, поскольку надвинулись крайне серьезные неприятности, такие, что братья, пожалуй, могли и голов лишиться…

В Бухаре обитал очередной честолюбец средних лет по имени Кучум. Происхождения он был самого что ни на есть благородного: сын бухарского хана Муртазы (по тогдашним русским источникам – еще и внук хана Ибака), а главное – Чингизид, то есть потомок Чингисхана. Чингизиды пользовались особым уважением не только в тюркском мире, но и на Руси, где стояли наравне с Рюриковичами и Гедиминовичами.

Однако есть старая русская пословица: «Хороша честь, когда нечего есть». Благороднейшее по тогдашним меркам происхождение не давало означенному Кучуму никаких, выражаясь современным языком, карьерных перспектив. Папа Муртаза был еще не стар и крепок, так что бухарский трон (или что там у них было?) освободиться естественным образом должен был не скоро. А больше определить себя было вроде бы и некуда. Генеалогическим древом, даже самым кряжистым и развесистым, сыт не будешь. Одним словом, Кучум оказался в положении персонажа русских романов XIX века, именовавшегося «молодой человек без места». Как выражаются нынче в Интернете – пичалька…

От безнадежности, бывает, ум у человека обостряется. Поразмыслив и оглядевшись, Кучум за несколько сотен лет до известного современного рок-ансамбля возопил: «Пора на север!»

На севере лежало Сибирское ханство, где правили братья Тайбугины. Не особенно долго думая, Кучум пришел к выводу, что Тайбугины против Чингизидов – все равно что плотник супротив столяра. То ли кое-какие денежки у него все же водились, то ли помог папа. Кучум собрал довольно сильное войско из узбекских, ногайских и башкирских отморозков, всегда готовых подраться с кем угодно за хорошую плату и долю в добыче, вторгся в пределы Сибирского ханства и всерьез принялся теснить Едигера с Бекбулатом. Вот они и бросились искать помощи в Москву…

Однако, несмотря на серьезную угрозу в лице Кучума, братья вели себя, мягко говоря, странновато. Ежегодная дань (с чем согласились ханские послы) должна была составлять 30 000 соболей. Однако ханский посол привез в Москву всего 700 шкурок – за что осерчавший Грозный велел бросить его в тюрьму, крикнув вслед, что договоры положено соблюдать. Кроме того, поступили сведения, что ханские послы занизили количество населения, чтобы платить поменьше. Посол Грозного потребовал провести точную перепись населения, но ханы ему согласия на это не дали. Чуть погодя Едигер прислал Грозному письмо, где подтверждал присягу, присовокупив к посланию лишь тысячу соболей – что опять-таки договору не соответствовало. Так что Грозный, видя такие фокусы, войска против Кучума посылать не торопился.

Скупость, вполне возможно, братьев-ханов и сгубила. В 1563 году Кучум разгромил их войска, обоих взял в плен и распорядился тут же прикончить. А потом как человек предусмотрительный распорядился вырезать всех Тайбугинов, имевших, как сказали бы в Европе, права на престол, – во избежание будущих сложностей. Ну его головорезы всех и прикончили. Правда, упустили одного-единственного – молодого сына Бекбулата Сейдяка, сумевшего как-то ускользнуть и укрывшегося где-то в Средней Азии.

Однако мы, пожалуй что, забежали вперед. Следует вернуться на несколько лет назад и подробно рассказать об одном интереснейшем персонаже не только XVI века – всей русской истории. Поскольку именно он сыграл огромную роль в последующих событиях и его без преувеличения можно назвать инициатором завоевания Сибири.

Когда со взятием Казани открылся удобный путь в Сибирь, по нему устремились не только охотники за мехами…

Глава 3. Человек, который многое смог

Многие морские путешествия европейцев, в том числе и самые известные, вошедшие в историю, были совершены отнюдь не ради поиска новых колоний и даже не ради золота. Причины были гораздо прозаичнее. И кругосветное путешествие Магеллана (собственно, Магеллан погиб где-то на середине маршрута, и дальше корабли вел его штурман Эль Кано), и гораздо менее знаменитые, но многочисленные плавания европейских капитанов вокруг Африки в Юго-Восточную Азию имеют побудительной причиной исключительно поиск пряностей. Потребность в них была огромная, вызванная не каким-то особенным гурманством, а самыми что ни на есть житейскими причинами. В теплом (а в Южной Европе – и жарком) климате мясо портилось очень быстро, и пряности были необходимы, чтобы отбивать душок: перец, корица, гвоздика и прочее.

Очень долго пряности шли в Европу с Востока через Византию. Однако в 1452 году ее захватили турки. Нет, они и не подумали перекрывать для Европы поток пряностей, наоборот – стали их в Европе продавать. Вот только ушлые турецкие купцы (а когда это купец был не ушлым?), видя, что стали монополистами, задрали цены так безбожно, что для очень и очень многих они стали неподъемными. А мясо портилось быстро… Вот и пришлось европейцам самостоятельно пускаться на поиски пряностей. Возить их кораблями за тридевять морей все равно оказалось дешевле, чем платить туркам. Из примерно двухсот пятидесяти членов экспедиции Магеллана живыми вернулись только восемнадцать, на одном корабле из трех, отправившихся в неведомое. Но если отбросить эмоции и рассматривать чисто коммерческую сторону дела, пряностей они привезли столько, что этот груз не только окупил все расходы по экспедиции (в том числе стоимость двух погибших кораблей), но и принес значительную прибыль. Вскоре по тому же маршруту двинулись уже десятки кораблей. Турки, лишившиеся солидной выручки, злились и наверняка говорили разные турецкие нехорошие слова, но не могли ничего поделать и ничему помешать…

Примерно так же, как в Европе с пряностями, в России дело обстояло с солью – прямо-таки стратегическим товаром. Без многих вещей человек может обойтись без всякого ущерба для себя, но, как гласит старая русская пословица, без соли не проживешь. В самом прямом смысле: человек, не получая с пищей достаточного количества соли, может не только серьезно заболеть, но и умереть. Кроме того, очень долго единственным способом сохранять мясо, птицу, рыбу и овощи была засолка. В 1648 году именно повышение налога на соль вызвало нешуточный мятеж, который историки так и именуют – «Соляной бунт». Народные волнения начались в Москве, потом перекинулись в Устюг, Соликамск, Воронеж, Козлов, Курск и многие другие города (кстати, схожие «соляные бунты» нередкостью были и в Европе).

Одним словом, спрос на соль был огромный – а вот предложение отставало. На Руси времен Ивана Грозного было мало соляных промыслов, недостаточно, чтобы обеспечить рынок полностью. Дело тут не в русской нерасторопности, а в том, что количество соляных месторождений было крайне ограниченным. Нехватку восполняли импортом – соль в больших количествах везли европейские купцы. Вот только вели они себя подобно туркам: прекрасно зная, что покупатель никуда не денется, цены они заламывали если не грабительские, то близкие к таковым.

(Маленькое отступление не по теме: вы когда-нибудь обращали внимание, что многие детские лекарства в аптеках стоят ох как подороже взрослых? Тот же циничный расчет: иной для себя и не купит дорогое лекарство, но вот на детском здоровье экономить не станет никто…)

Меж русскими и европейскими соляными промыслами есть существеннейшая разница. В Европе добывали каменную соль. Она залегала в земле пластами, как уголь, и добывали ее в точности как уголь – кирками и лопатами, копая шахты.

На Руси того времени соляные месторождения существовали исключительно в виде «рассолов» – озер, где вода содержала большое количество соли. Естественно, и технология добычи была совершенно другой: воду кипятили в особых корытах, выпаривая соль. Технология нехитрая, а вот само производство – вреднейшее для здоровья: соляные пары разъедали кожу, вызывали обширные язвы, вредно действовали на глаза (в XVIII веке неисправных должников в виде наказания отправляли именно на соляные промыслы, что было немногим лучше каторги).

Так вот, еще лет за сто до Ивана Грозного, в середине XV века, некий купец Калинников обнаружил в Сибири, на Каме и ее притоках, многочисленные и богатые «рассолы». Однако разрабатывать их тогда не было никакой возможности – и дорога по Северному Уралу, как уже говорилось, была адским неудобьем, и контролировать те места у русских пока что не хватало сил. Однако люди заинтересованные об открытии Калинникова никогда не забывали – хороший предприниматель смотрит далеко вперед. И как только после завоевания Казанского царства открылся удобный путь в Сибирь, по нему, ни на шаг не отставая от скупщиков пушнины, двинулись опытные солепромышленники, прекрасно понимавшие, что при надлежащей постановке дела прибыли от соли можно получить немногим меньше, чем от мехов. На Каме и ее притоках, особенно на Чусовой, появились многочисленные соляные варницы. Занимались этим прибыльным ремеслом многие, но их потонувшие в безвестности имена знакомы сейчас лишь узкому кругу специалистов. Кроме одного-единственного…

Фамилия ему – Строганов. В крещении, по святцам – Иоанникий. В просторечии, в обиходе – Аникей. Или Аника, как любил называть его отец. (Я, выбрав среднее, в дальнейшем буду именовать его Аникеем. – А. Б.).

Историки XVIII века, частенько склонные к фантазерству, производили род Строгановых от некоего «выехавшего из Орды» татарского мурзы. Увы, дореволюционные исследователи не раз меланхолично отмечали, что русская геральдика, точнее, та ее часть, где речь идет о генеалогиях, полна откровенного «баснословия». Битком набита «выходцами» из Орды, из «Прусских земель» и других европейских государств. Вот только письменных доказательств практически никогда не имелось – одни только устные свидетельства далеких потомков «выходцев».

Вообще-то всевозможные «выходцы» – не есть сплошной вымысел. Случалось, приезжали. Один яркий и интересный пример: в конце XVII века защитой русского Албазинского острога на Амуре командовал донской казак с исконно русским именем Афанасий и абсолютно нерусской фамилией Бейтон. Казак этот был чистокровнейшим шотландцем, приехавшим на Русь в поисках удачи: Шотландия была страной бедной, и ее жители массами ехали «на континент» – не приключений ради, попросту для того, чтобы заработать на достойную жизнь, главным образом мечом – мирными ремеслами иммигранты владели плохо, а вот военным делом – весьма сноровисто.

Однако на каждого реального оставшегося в старинных документах «выходца» приходилась целая орава несомненно вымышленных. Не стоит кивать на русскую специфику – в заграницах обстояло в точности так же. Отчего-то по всей Европе считалось крайне гламурным, как сказали бы мы сегодня, вести свой род не от соотечественников, а от заезжих иностранцев. Долго держалась эта мода…

Короче говоря, полную ясность внесли только русские историки XIX века, старательно разыскавшие в архивах документы старинных времен. Было неопровержимо доказано: никакого такого мурзы не было и в помине, Строгановы происходят из Новгорода, из тамошних зажиточных горожан. Первый упомянутый в писаной истории Строганов, Спиридон, жил еще при Дмитрии Донском.

Едва начав самостоятельную взрослую жизнь, Аникей занялся соляным промыслом: сначала в Сольвычегодске (неподалеку от Чернигова), потом в Пермском крае. С хлеба на квас не перебивался, но и состояния не сколотил. И только перебравшись на Каму, развернулся по-настоящему, так, что поневоле испытываешь некое почтительное удивление: настолько широко размахнулся человек…

Места, где обосновался Строганов (и еще несколько «солеваров»), по аналогии с американским Диким Западом вполне можно назвать русским Диким Востоком. Юридически эти земли принадлежали Московскому царству, но там не имелось ни единого чиновника, ни единого стрельца. Ни администрации, ни войск. Так что селились там самые отчаянные, как две капли воды похожие на двужильных американских фермеров, у которых порой даже старушкам-бабушкам приходилось отстреливаться от налетавших краснокожих. Свои «индейцы» имелись и близ Камы: Дикий Восток граничил с владениями мансийских князьков, знавших толк в лихих грабительских налетах и обожавших это увлекательное и выгодное занятие. Скуки не было…

Поначалу Аникей был лишь одним из доброй дюжины солепромышленников. Однако со временем посредством не силовых методов, а хорошо продуманных комбинаций разорил всех конкурентов, скупил их промыслы и стал монополистом на поставку камской соли в Москву. Чуть позже стал монополистом в квадрате: занялся скупкой мехов у соседей-«инородцев», единолично отправляя на Русь шкурки соболя и белки, которые в тогдашнем русском экспорте играли примерно ту же роль, что нынче нефть.

Это на Руси белка считалась столь же третьеразрядным товаром, как капуста или дрова. Не особенно и зажиточные крестьяне ходили в беличьих шапках, а их жены – в беличьих шубейках. В Европе обстояло совершенно иначе. Не то что собольим, но даже и беличьим мехом обшивать одежду, подбивать беличьими шкурками зимние плащи имели право только благородные дворяне, церковные иерархи, верхушка богатейших купцов и банкиров. Народу попроще это прямо запрещалось писаными королевскими указами.

Кроме мехов и соли, Аникей занялся еще и добычей жемчуга – на тамошних реках обнаружились россыпи раковин-жемчужниц. В конце концов он стал полновластным хозяином на территории, не уступавшей размерами среднему европейскому государству. Не подлежит сомнению, что это был человек большого ума, неукротимой энергии, с железным характером. Другой просто не добился бы такого положения.

От тех времен до нас дошла любопытная история. Однажды Аникей на речном суденышке отправил в Москву пятьдесят тысяч рублей золотом – и в попутчики на его кораблик напросился местный купец, отправлявшийся по торговым делам в столицу с десятью тысячами рублей, опять-таки золотом. На реке Чусовой суденышко перехватили разбойнички тамошнего «авторитета» Васьки Кривого. Кого-то убили, кого-то поколотили, Дмитриева отпустили живым, но обобрали до нитки – и уж конечно, прихватили строгановское золото…

Уже через день сундуки со строгановским золотом обнаружились у крыльца дома Аникея (больше напоминавшего дворец) в построенном им городке Орле. К золоту прилагалось письмо от Васьки Кривого, написанное довольно безграмотно, но со всем душевным пылом. Кривой всячески извинялся и просил прощения: знай он, чье это золото, и близко бы не подошел (Дмитриеву, кстати, ни копеечки не вернули, отчего он страшно обижался и посылал Грозному челобитные, жалобы на разбойников).

Даже если это одна из баек (а их об Аникее сочинено было немало и при его жизни, и после его кончины), она прекрасно иллюстрирует репутацию Строганова в тех местах, где закон – тайга, а прокурор – медведь. Примерно такой она и была – так что даже воры-разбойнички предпочитали с ним не связываться.

Есть и другая история. Любимая дочь Строганова влюбилась в заезжего казака и бежала с ним. Строгановские молодцы парочку перехватили, Аникей в ярости приказал дочку утопить, что и было исполнено. Неизвестно, правда, не очередная ли это байка. Документы того времени и тех мест сохранились далеко не все, неизвестно вообще, была ли у Аникея дочь, но эта история опять-таки служит иллюстрацией к характеру Аникея. Мог и утопить, такой человек – мог…

В русском человеке сплошь и рядом причудливым образом переплетаются самые разные качества. Поэтому просто необходимо упомянуть, что Аникей много жертвовал на церкви и переписку церковных книг (что до изобретения книгопечатания стоило недешево). Еще в Сольвычегодске на свои деньги открыл и содержал мастерскую иконописи, куда собрал лучших московских и новгородских «худогов». Вот это уже никак не байка – именно из этой мастерской взяла начало знаменитая впоследствии «строгановская школа иконописи», иконы «строгановского письма» особенно ценились.

Как писал классик детской литературы, «и все хорошо, да что-то нехорошо…». Помянутые мансийские князьки повадились незваными заявляться в гости с дружескими визитами, после которых исчезало немало добра. Поживиться было чем: меха, соль, жемчуг, железо (Аникей, помимо прочего, добывал железную руду и выплавлял железо). Железо можно было выгодно продать в Сибири тем же бурятам: они давно уже освоили кузнечное дело, изготовляли котлы для варки еды, боевое и охотничье оружие, принадлежности конской сбруи и прочие необходимые в хозяйстве вещи. Руду добывали и железо плавили они сами, но вряд ли отказались бы от «готового продукта». Дошло до того, что людям Строганова пришлось оставить один из городков, самый близкий к границе.

«Ответка» не заставила себя ждать. Строганов получил от Грозного уникальную привилегию. В первый и последний раз в русской истории частное лицо, промышленник и купец, получило право возвести несколько собственных крепостей (пусть и невеликих размером) и поставить там гарнизоны из своих людей с ружьями и пушками (и ружья, и пушки изготовляли здесь же, на месте, из добываемого Строгановым железа). Болтали, что эта привилегия была получена за крупные взятки московским боярам. Может быть. А может быть, и нет – в Москве прекрасно понимали значение строгановских владений как русского укрепленного форпоста на сибирской границе.

Вот только вскоре надвинулась напасть почище мансийских князьков-грабителей. Ситуация полностью соответствовала строчке из довоенной советской песни: «На границе тучи ходят хмуро…» Проще говоря, следовало ожидать уже не набегов мелких отрядов, а вторжения на пограничные русские земли войск «хана тюменского и сибирского» Кучума…

Поначалу Кучум сидел смирнехонько, усердно притворяясь белым пушистым зайчиком, отправил даже в Москву посольство с тысячей соболей дани – послы передали, что готовы соблюдать договор, заключенный еще Едигером и Бекбулатом. А потом принял у себя в Искере царского посла Третьяка Чубукова и, глядя честнейшими глазами, пообещал исправно выплачивать дань и подписать «клятвенную грамоту», по которой становился вассалом Москвы.

Тем временем его тайные посланцы шныряли по русским пограничным землям, подбивая к восстанию черемисов, башкир и хантов, которым обещали всяческую поддержку от хана, чуть ли не Луну с неба. Те поверили и восстание подняли – правда, согласно старым сибирским обычаям оно свелось к тому, что «восставшие» разграбили торговые караваны на Каме и убили 87 русских купцов (число погибших известно точно из сохранившихся документов). Никакой поддержки от Кучума мятежники не получили, а потому, когда русские стянули туда кое-какие вооруженные отряды, быстренько унялись и покаялись, обещая больше так не делать, – и вообще их, скудных умишком, совратил на злое дело прохвост Кучум, с него и спрос…

Забавно, но до сих пор находятся авторы, которые именуют и это «восстание», и грабительские налеты мансийских князьков на строгановские владения «национально-освободительной борьбой коренного населения против русских колонизаторов». Ну что поделать, русский интеллигент – это не профессия, а диагноз.

Годом позже, в 1573 году, обернулось еще хуже. Через Уральские горы перевалило уже настоящее войско во главе с племянником Кучума Маметкулом. Еще один яркий представитель национально-освободительного движения, ага… Вся «борьба с колонизаторами» свелась к тому, что Маметкулово воинство дочиста разграбило на Чусовой и русские селения, и селения, где жила часть манси, принявшая русское подданство. И с теми и с другими поступали одинаково: мужчин убивали, женщин и детей угоняли в плен. Вдобавок по дороге Маметкуловы борцы с колониализмом перехватили посольство того самого Третьяка Чубукова, на сей раз ехавшего не к Кучуму, а в Казахскую орду. Убили всех, до последнего человека. Вообще-то Чингизиду Маметкулу следовало бы помнить, что Яса, свод законов Чингисхана, одним из самых тяжких и непрощаемых преступлений считает как раз убийство посла. Но Маметкул, не исключено, успокаивал свою с совесть тем, что посольство ехало не к Кучуму, а к казахам…

Потом маметкуловцы спалили дочиста строгановское поселение в местах под названием Тахчеи. И попытались поднять на бунт обитавших в тех местах хантов. Однако те как-то уже сжились с русскими и бунтовать отказались, за что Маметкул велел убить их князя.

И собирался двинуться дальше. Однако Грозный стал в лихорадочном темпе собирать в Поволжье ополчение – дворянскую конницу. А к Строгановым прибыло не менее тысячи нанятых ими волжских казаков. Узнав об этом, Маметкул быстренько убрался обратно в Сибирь – он приходил грабить, а не воевать.

И у Строгановых, и в Москве стало ясно, что дело на этом не кончится, что налет Маметкула – только начало. Нужно было срочно что-то предпринимать…

Самого Аникея к тому времени уже не было в живых – на склоне лет он отошел от дел, постригся в монахи, в монастыре и умер. Его владения унаследовали трое Строгановых-младших: Семен, Максим и Никита. Некоторые современные авторы именуют «сыновьями» Аникея всех трех. Однако дореволюционные энциклопедические словари единодушны: сыном Аникея был только Семен, а Максим Яковлевич и Никита Григорьевич – племянники Семена.

В общем, нужно было что-то делать, как-то разбираться с Кучумом. Регулярных войск Грозный послать не мог, у него попросту не было нужных «резервов»: продолжалась долгая и кровопролитная Ливонская война, отнимавшая чуть ли не все силы и средства Московского царства.

Судя по всему, Строгановы-младшие не уступали хваткой и решимостью покойному Аникею. Выход они нашли незатейливый, но эффективный: наняли одну из тогдашних «частных военных компаний», то есть дружину волжских казаков под предводительством атамана Ермака Тимофеевича. Одной из самых загадочных фигур русской истории, заслуживающей подробного рассказа.

Глава 4. Конкистадор в русском стиле

В первую очередь возникает вопрос: а как звали Ермака Тимофеевича?

Вопрос этот лишен и тени юмора. Дело в том, что имя знаменитого атамана дошло до нас в нескольких вариантах. Не только «Ермак», но и «Токмак». В 1780 году простой тобольский ямщик Иван Леонтьевич Черепанов на основании большей частью не дошедших до нас старых источников составил летопись, впоследствии без затей так и названную историками Черепановской. Вот такие были в Сибири ямщики – в свободное от основной работы время еще и летописи писали…

Так вот, Черепанов именует Ермака «Василий Тимофеевич Оленин». Позже выяснилось, что эти сведения он почерпнул из гораздо более раннего анонимного «Сказания Сибирской земли».

Полной ясности это, увы, не внесло. Отношение к «Сказанию» еще с конца XIX века остается сложным. Часть историков полагают его подлинным документом XVII века, часть – подделкой, и довольно неискусной. Мириться спорщики определенно не собираются. (К слову, существует еще парочка имен Ермака, гораздо менее известных.)

Вовсе уж фантастический разнобой царит в отношении второго вопроса: где родился Ермак? Вот тут уж вариантов… На Дону. В строгановских владениях на Чусовой. Под Ярославлем. В маленьком городке на Северной Двине. В Вологодской губернии. Где-то на Волге. И я еще не все перечислил…

Некоторые считают Ермака обрусевшим ордынцем. Единственным аргументом служит то, что имен Ермак и Токмак нет в православных святцах. Против этой версии есть весьма существенные возражения. Во-первых, в нескольких старинных летописях так прямо и указывается: Ермак – это прозвище. Имени такого нет, а вот само слово, представьте себе, русское, диалектное. В одних русских областях оно означает артельный котел для варки пищи, в других – мельничный жернов. «Токмак», несмотря на свое вроде бы стопроцентно тюркское звучание, – опять-таки русское диалектное словечко. «Токмач» – это деревянная «баба» для трамбовки земли. «Токмачить» означает еще «бить, колотить кулаком». Так могли прозвать человека, часто и успешно участвовавшего в кулачных боях. Наконец, есть гипотеза, что Ермак – это сокращение от имени Ермолай, и, следовательно, родился Ермак как раз в день святого мученика Ермолая, то есть 26 июля по старому стилю.

Во-вторых, к вопросу об «обрусевшем ордынце». Те, кто выдвигает такую версию, основываясь лишь на том, что имени Ермак нет в святцах, определенно слабо знакомы с русской историей. Вопрос об именах – не Ермака, а вообще – достаточно интересный, чтобы рассмотреть его подробно.

Со стародавних времен, буквально начиная с крещения Руси, повелось, что человек носил два имени. Одно крестильное, то есть данное при крещении, второе – мирское, как раз и употреблявшееся в обиходе (и даже в самых что ни на есть важных официальных документах). Это отголосок еще языческих времен, когда считалось, что злой колдун, зная подлинное имя человека, получает над ним некую власть и может причинить нешуточный вред. А потому не раз случалось даже и в XIX веке, что крестильное имя человек скрывал не только от окружающих, но и от родных и близких, и они его узнавали только после смерти родственника, когда полагалось читать поминальные молитвы с упоминанием «настоящего», крестильного имени… Исторический факт.

Мирские имена могли быть самыми причудливыми, о чем сохранилось множество свидетельств в старинных летописях. Жили-поживали люди, звавшиеся Шуба, Суббота, Дорога, Медведь, Кот, Комар. Новгородский рыбак, звавшийся Линь, судя по всему, обладал нешуточным чувством юмора: своим сыновьям он дал мирские имена Ёрш, Судак, Сом и Окунь. Один из воевод князя Владимира Крестителя всю жизнь преспокойно именовал себя Волчий Хвост, а его крестильного имени мы никогда уже не узнаем, в дошедших до нас летописях оно не упоминается (а может, и упоминается, но его не связывают с Волчьим Хвостом). Кстати, и имя самого князя Владимира – тоже мирское. В крещении он – Василий.

Попадаются и более экзотические примеры. В новгородских летописях значится не только горожанин Чёрт, но и «поп Упырь Лихой» – а уж поп, безусловно, просто обязан был быть крещеным, однако и он, как видим, предпочитал зваться мирским именем (Бог весть, почему выбрал именно такое). В документах XII и XVII веков отыщутся еще три священника с мирскими именами Лихач, Угрюм и Шумило.

В Разрядной книге, серьезнейшем государственном документе Московского царства (в нее на протяжении полутора сотен лет заносились имена командующих полками), воевода Иван Пронский упоминается еще и с мирским именем Турунтай.

Один из русских князей времен отца Ивана Грозного, великого князя Василия, носил мирское имя Стрига, что вовсе уж интересно. В славянской мифологии стрига (по-польски «стшига») – персонаж крайне жутковатый: кровососущий упырь, мертвец, вылезающий по ночам из могилы. Остается только ломать голову: что должен был наворотить князь, чтобы его звали (и поминали в документах) Вурдалак Такой-то?

Так что Ермак может оказаться всего-навсего мирским именем, а крестильное – и в самом деле то ли Василий, то ли Ермолай. Но всё это, повторяю, так и останется версиями.

Непроницаемым туманом окутана и биография Ермака. Более-менее достоверными сведениями можно считать те, согласно которым Ермак с молодых лет был волжским казаком. А вот все остальное – опять-таки разнобой версий и гипотез.

Некоторые считают, что Ермак в свое время разбойничал на Волге. Выглядит это довольно правдоподобно. Кто только в то время на Волге не разбойничал: разномастные ордынцы, казаки, русские жители приволжских сел, вовсе уж непонятно кто, неизвестно откуда взявшийся. (В свое время, кстати, на Волге немало попиратствовали и новгородцы, с одинаковым усердием выжигавшие и грабившие не только татарские, но и русские города. Зная это, не стоит удивляться, что московские великие князья крепенько недолюбливали Новгород, частенько ходили на него войной и в конце концов завоевали.)

Однако волжские разбои Ермака – опять-таки не более чем домыслы. Имеется, правда, вполне себе официальный документ – московская летопись, составленная по указанию отца царя Михаила Федоровича патриарха Филарета (до пострижения – Федора). Написана она через пятьдесят лет после гибели Ермака, и там открытым текстом повествуется, что Ермак во главе отряда волжских казаков ограбил на Волге бухарский торговый караван, а потом, вовсе уж разойдясь, – и персидское посольство, после чего был объявлен в тогдашний федеральный розыск, потому и был вынужден убраться подальше от властей, к Строгановым на Каму.

Убойное доказательство, казалось бы? Не спешите. Сохранились документы Посольского приказа (тогдашнего Министерства иностранных дел), из которых недвусмысленно явствует, что ограбление персидского посольства на Волге и в самом деле имело место, но случилось через три года после гибели Ермака в Сибири. За что суровый патриарх настолько невзлюбил давным-давно умершего атамана, что велел сфальсифицировать историю, остается только гадать…

Одним словом, никаких достоверных сведений об участии Ермака в волжских разбоях не существует. Вот касаемо его есаула, Ивана Кольцо, то есть помощника, пришедшего вместе с Ермаком на Каму, достоверные сведения как раз имеются. Означенный Ванюха, не размениваясь на мелочи, собрал немаленькую ватагу и захватил на Волге направлявшегося в Москву ногайского посла, 300 человек его свиты, а также ехавших с посольством купцов. Отобрал у купцов все товары, у посольских – немало мехов, предназначавшихся в подарок Грозному, а потом решил всех перерезать. Сопровождавший посольство русский дипломат Пелепелицын смиренно просил Ивана пощадить хотя бы посла и купцов. Ему оставалось лишь просить: у него самого не было ни единого стрельца, а у Ивана Кольцо – несколько сотен казаков. Иван увещеваниям внял и посла пощадил, а заодно и 30 человек из его свиты (главным образом богатых мурз, за которых рассчитывал получить выкуп), но всех остальных, в том числе и купцов, велел все же «зарезати», что и было немедленно исполнено привыкшими и не к такому казаками. Узнав об этаких новостях дипломатической жизни, Иван Грозный не на шутку рассвирепел и велел ловить «вора Ваньку» по всему царству-государству – уж безусловно, не для того, чтобы попотчевать пряниками (в те времена вором называли не просто вора, звавшегося «тать», а государственного преступника). Зная, что с Грозным шутки плохи, Ваня вместе со сподвижниками бежал на Яик, а оттуда на Каму, где и стал правой рукой Ермака в сибирском походе. Такой вот сподвижник в исторических свершениях. Ну что ж, европейские конкистадоры и прочие первопроходцы точно так же были мало похожи на выпускников консерватории, и у многих за душой хватало всякого, почище, чем у нашего Ванюхи. Один характерный пример: живший в начале XVIII века член британского Королевского научного общества, автор нескольких серьезных трудов по океанографии Дампьер по основной профессии был пиратом и немало порезвился в Карибском море и прилегающих водах. Испанцы старательно искали и ловили ученого-океанографа, чтобы повесить, но как-то обошлось…

Предполагают (но только «предполагают»!), что Ермак участвовал во взятии Казани и действиях русских войск в Астрахани. «Возможно» (опять-таки не более чем «возможно»), Ермак участвовал в знаменитом сражении у деревни Молодь, в 45 верстах от Москвы. Летом 1572 года русское войско, в составе которого были донские и волжские казаки, в открытом поле вдребезги разгромило конницу Крымской орды, Большой и Малой ногайских орд. Доказательств – никаких. Только предположение, что Ермак и там мог быть…

Зато участие Ермака в Ливонской войне задокументировано предельно точно. Участвовал в ней атаман во второй ее половине, когда старинные рыцарские ордена окончательно рухнули, быстренько перекрасившись в светские княжества, наступил полный хаос, и все дрались со всеми: ливонские немцы, русские, поляки, шведы, бунтующие против немцев предки нынешних латышей и эстонцев. Словом, очень похоже на нынешнюю Украину – разве что порядка в Ливонии было все же побольше…

Ермак воевал вовсе не в Прибалтике, где Ливония и располагалась, если кто запамятовал. В рамках, так сказать, Ливонской войны польский король Стефан Баторий выступил походом на Псков, в то время сильную пограничную крепость, взятие которой открыло бы полякам кратчайший путь в Ливонию.

Русские отряды воеводы Хворостинина двинулись к занятой поляками Могилевской крепости, чтобы ударом во фланг задержать продвижение королевской армии к Пскову. Происходившие там события довольно интересны, но к главной теме этой книги не относятся, поэтому говорить о них мы не будем. Речь о другом.

В польских архивах сохранилась переписка меж польскими военачальниками и Баторием. В том числе и обстоятельный рапорт военного коменданта Могилева пана Стравинского. Комендант подробно описывает сложившуюся обстановку, перечисляет русских военачальников, действующих близ Могилева. Среди них значится «Ермак Тимофеевич, атаман казацкий». Речь, несомненно, идет о нашем герое – совпадение по всем трем позициям: имя, отчество, должность. Просто-таки нереально предположить, чтобы оказалось два казацких атамана по имени-отчеству Ермак Тимофеевич. Теория вероятностей не допускает.

Переписка эта была переведена на русский и опубликована в одном из научных журналов еще в 1867 году. Строго говоря, рапорт пана Стравинского – единственное достоверное письменное свидетельство об одном из эпизодов жизни Ермака в досибирский период. В остальном же… Как выразилась героиня одного знаменитого в свое время детективного романа:

– Итак: Господин Никто. Национальность – без национальности.

Ну, предположим, определение «Господин Никто» к атаману никак не может быть отнесено. Рапорт Стравинского недвусмысленно свидетельствует: да, Ермак, да, Тимофеевич. А вот в национальности, если стремиться к въедливой точности, нельзя быть уверенным точно, опять-таки из-за отсутствия точных данных. В конце концов, «Тимофеевичем» мог быть и сын крещеного ордынца – а их на Руси жило и служило немало. А уж среди казаков кого только не было… Разве что негров – хотя парочка, учитывая реалии того времени, могла и затесаться. Ну, скажем, сбежав с турецкой галеры. Людей в те времена носило по самым причудливым маршрутам. Просто пример – судьба одного англичанина, впоследствии ставшего видной фигурой в освоении англичанами американских колоний. Из-за лютого безденежья отправился «на континент» воевать за любого, кто хорошо заплатит. В конце концов оказался в немецком отряде, действовавшем против турок. Попал к туркам в плен, из плена сбежал, и, возвращаясь в Европу кружным сухопутьем, какое-то время прожил среди запорожских казаков. Кстати, в XVIII веке русского купца Василия Баранщикова судьба швыряла по белу свету еще замысловатее, но, к великому сожалению, он не имеет отношения к нашей теме, а жаль – история преинтереснейшая…

Вернемся к Ермаку. Итак, он со своими есаулами и казаками поступил на службу к Строгановым…

Глава 5. Особенности национальных походов

В «Семенов день», 1 сентября 1582 года, отряд Ермака выступил в поход. По одним сведениям, у него было 800 казаков, по другим – около 600 (большинство историков считают правильным второе). Плыли на стругах – небольших речных суденышках, ходивших и под парусом, и на веслах (такой струг во всех деталях изображен на знаменитой картине Сурикова «Степан Разин»). Каждый струг вмещал человек 30 и был вооружен пушками – небольшими, длиной примерно в полметра. В Европе их называли фальконетами, на Руси соколами (русские, не мудрствуя, попросту перевели европейское название; «фалькон» – это и есть «сокол», соответственно «фальконет» означает что-то вроде «соколенка»). Пушечки были невеликие, но на небольшой дистанции, стреляя «дробом» (как на Руси называли картечь), могли нанести противнику немалый урон.

После нескольких стычек с местными (именно стычек, не заслуживающих названия «бой») казаки всего за два месяца преодолели немалое расстояние до реки Тобол. Там они для начала и в виде приветствия («Вы нас не звали, а мы уже пришли!») разгромили становище Карачи – великого визиря Кучума. Потом двинулись к столице Искеру.

Только теперь Кучум осознал всю серьезность угрозы. Собрал и двинул к Искеру немалое войско, значительно превосходившее казаков числом, – татарскую конницу и пешее ополчение из хантов и манси. Командовать было поручено уже знакомому читателю Маметкулу – неплохому военачальнику.

Поначалу казаки, видя столь значительное превосходство противника, «пришли в смущение». Срочно был собран казачий круг, обсуждавший один-единственный насущнейший вопрос: уходить или драться?

Позже летописцы XVII века приписали сторонникам сражения крайне цветистые речи, где немало говорилось о Боге, чести и прочих благородных поводах. Вероятнее всего, все это сочинено задним числом, как не раз случалось в мировой истории. Гораздо более убедительными выглядят слова Ермака, приведенные одним из первых сибирских историков Ремезовым, жившим в конце XVII – начале XVIII столетия. Ермак упомянул, что стыдно было бы возвращаться «со срамом», но основной упор сделал на менее романтические обстоятельства. Отступать, собственно, было попросту некуда. Стояла поздняя осень, реки вот-вот должно было сковать льдом (он уже появился на Иртыше), продовольствия осталось мало, не было удобного места, где можно перезимовать. Оставалось либо драться, либо погибать от голода и холода, а до Камы было слишком далеко…

Решено было драться. Обе стороны не могли использовать свои главные преимущества. Казаки из-за льда на Иртыше не могли маневрировать вдоль берега на стругах, перебрасывать военную силу к слабым участкам татарской обороны (татары поначалу устроили «засеку», этакую баррикаду из срубленных деревьев, за которой и засели). В свою очередь, из-за глубокого снега татары не могли использовать свой коронный прием, не раз приносивший им победу: атаку массой конницы на полном галопе (позже, когда казаки воевали уже исключительно в конном строю, они переняли этот стародавний татарский прием, назвав его «лавой», и до появления пулеметов применяли успешно).

Казаки высадились на берег. Маметкул бросил против них пеших хантов и манси – но те после ружейных залпов разбежались. Татары не питали особого страха перед огнестрельным оружием (о причинах – чуть позже). Однако вскоре Маметкул был ранен ружейной пулей, и серьезно. Упал с коня, едва не попал в плен, но татары его отбили, унесли в лодку и, кое-как пробившись сквозь льдины, уплыли.

Как случалось не раз и в более ранние, и в гораздо более поздние времена, войско, оставшись без командования, пришло в замешательство. Кучум наблюдал за боем с горы поблизости, но встать во главе войска вместо Маметкула и не пытался – явно не чувствуя в себе полководческих талантов. Он поспешил ускакать со свитой и охраной, переправился на другой берег Иртыша и ушел подальше на юг, в Ишимские степи.

Видя такое дело, татары сломались окончательно. Неорганизованное отступление как-то незаметно и быстро превратилось в паническое бегство – как случалось и в войнах XX столетия. Казаки, уже не встречая ни малейшего сопротивления, вошли в опустевший Искер, где взяли немало мехов и оружия, а заодно прихватили случившиеся поблизости табуны ногайских лошадей.

Это был конец. Сибирское ханство рухнуло. Что бы ни происходило дальше, какие бы бои ни случались, какие бы потери русские ни несли, ни Кучуму, ни «претендентам на престол» (о них тоже попозже) так никогда больше и не удалось восстановить «центральную власть» в Сибири. Она обрушилась, как пьяный в лужу.

Очень быстро, оценив обстановку, в Искер к Ермаку вереницей двинулись с пушниной и продовольствием посланцы окрестных племен и народностей: ханты, манси, татары нескольких местных мурз. Ермак брал со всех шерть, клятву верности московскому царю и обещание регулярно платить ясак. Подозреваю, только теперь до Ермака дошло, что они, собственно говоря, утворили. Поначалу речь шла только о том, чтобы нанести Кучуму парочку серьезных ударов, чтобы его джигиты не совались с грабительскими набегами. А получилось так, что казаки неожиданно для себя обрушили Сибирское ханство. Ну, как выразился в подобной ситуации герой знаменитой кинокомедии: «Что поделать? Не назад же отдавать?»

Глупо было бы думать, что Кучум и оправившийся от раны Маметкул сдадутся просто так. Не те мальчики были. Они стали собирать новое войско, благо с немаленькими силами вернулся старший сын и наследник Кучума Алей, во все время Ермаковых походов (вот парадокс!) успешно разбойничавший в Пермском крае. Людей он там потерял немало, но привез богатую добычу и пригнал немало пленных. Татары приободрились… К Искеру двинулось их немаленькое войско, превосходившее по численности то, каким Маметкул располагал в прошлом сражении.

Узнав об этом, Ермак не стал «запираться» в осаде, а выступил навстречу. Сражение, длившееся весь день, было кровопролитным и жестоким, за кем останется победа, долго нельзя было понять. Маметкул, наученный горьким опытом, на сей раз держался в отдалении, чтобы второй раз не попасть под пули, но руководил умело.

К вечеру татары побежали, и поле боя осталось за Ермаком. Это было второе, самое крупное сражение на всем протяжении Ермакова похода – и последнее. Что бы ни происходило дальше, оно уже не заслуживало названия «сражения» или «битвы» – многочисленные «бои местного значения», и не более того…

Тем временем в Москве кипел яростью на Ермака государь Иоанн Васильевич Грозный. К Строгановым уже примчались гонцы со строжайшим царским повелением: поход немедленно прекратить, Ермака из Сибири вернуть. (Строгановы, правда, с видом простачков развели руками: да где ж теперь Ермака искать?)

Причины для царского гнева были серьезные: в Москве по старой памяти считали Сибирское ханство сильным в военном отношении и всерьез опасались большой войны, которая, по мнению Грозного и его бояр, могла бы начаться как «ответка» на поход Ермака. Чуть ли не все силы и средства Московского царства поглощала затянувшаяся Ливонская война, так что «на два фронта» русские воевать были категорически неспособны.

Грозный бушевал, обещая снести головы всем и каждому – от Ермака до последнего казачишки (а впустую он такими обещаниями никогда не бросался). Палачи, видя такое дело, начали точить орудия производства…

Но тут в Москву прибыли посланцы Ермака – 27 казаков. И, низко поклонившись Грозному, сообщили: никакого такого Сибирского ханства, собственно говоря, уже и не существует, Кучум болтается неизвестно где, войсками не располагает и «высокой договаривающейся стороной» считаться более не может, клятву верности московскому царю уже принесло немалое количество татарских мурз и племенных вождей, готовых платить дань. В доказательство предъявили 2400 отборных соболиных шкурок, 50 бобров и 20 чернобурых лисиц.

Доказательства выглядели крайне убедительно. Иван Грозный, человек большого государственного ума, тут же понял, что следует развернуться на сто восемьдесят градусов. Теперь гневаться на казаков было как-то даже и неудобно, не говоря уж о том, чтобы кого-то казнить. Посланцев Ермака Грозный наградил деньгами и тканями, всем остававшимся в Сибири казакам назначил немалое жалованье. Более того, Иван Кольцо получил полную амнистию за прежние художества – как и все остальные, за кем имелись какие-то вины перед царем.

Впоследствии народные предания изрядно царские милости преувеличили. Легенды гласили, что царь будто бы при личной встрече пожаловал Ермака шубой со своего плеча (другие уточняли: еще и двумя кольчугами с золотыми орлами, которые Ермак с тех пор постоянно носил одну поверх другой). В реальности Ермак с Грозным никогда не встречался, и нет никаких письменных известий о присылке ему шубы либо кольчуг. Однако народный фольклор практически во всех странах всегда стремится как можно более красиво и романтично «раскудрявить» исторические события…

Ермак тем временем продолжал приводить к присяге улусы и племена (многие мурзы и князьки опять-таки являлись сами). Вскоре Кучум лишился своего лучшего военачальника Маметкула. Пикантность в том, что Маметкула сдали свои. При дворе Кучума (как и при любом другом) издавна плелись потаенные интриги, сановники пытались усилить свою власть и влияние. Высокому положению Маметкула при Кучуме завидовали многие высокопоставленные мурзы – воинскими талантами Маметкула они не обладали, но стать поближе к трону ужасно хотелось. Один из таких мурз, ведавший сбором налогов по всему ханству (но в связи с резкими переменами оставшийся не у дел), как раз и настучал Ермаку, что Маметкул кочует всего в сотне верст от Искера с горсточкой людей.

Ермак послал полсотни казаков, и те без особого труда взяли Маметкула в плен. Ермак принял его со всем почетом и уважением, убеждал перейти на русскую службу и в конце концов отправил под конвоем в Москву. Самое занятное, что Маметкул и в самом деле стал потом известным русским воеводой. Впрочем, не он первый, не он последний. Обычное дело в феодальные времена. Европа это уже проходила: французские рыцари поступали на службу к германским князьям, немецкие – на службу к французским королям, сербские отряды в составе турецкой армии разбили немецко-австрийских крестоносцев. Изменой все это не считалось нисколечко: вассал просто-напросто поменял сюзерена, на что имел полное право. Понятие «национальное государство» возникло только при кардинале Ришелье (некоторые полагают, что именно Ришелье его и сформулировал). Эта тенденция дожила до времен наполеоновских войн: французский генерал Жомини, будучи в отставке, перешел на русскую службу. Как военачальник он себя ничем особенным не проявил, но был неплохим военным теоретиком своего времени и администратором (именно он основал в Петербурге Академию Генерального штаба). И наоборот: известный впоследствии писатель Фаддей (Тадеуш) Булгарин, будучи отставным офицером русской армии, поступил на службу к французам, в польские части маршала Понятовского. Ни Жомини, ни Булгарин не считались «изменниками»: они не из рядов действующей армии дезертировали к противнику, оба были в отставке, так что имели право…

Весной 1584 года Иван Грозный умер – но запущенный им механизм уже невозможно было остановить. Летом этого года на соединение с Ермаком двинулись уже регулярные войска – отряд из 300 стрельцов под командой князя Семена Волховского (князь выполнял распоряжение Грозного, поскольку после его смерти не получил нового приказа, отменявшего бы предыдущий). Машина завертелась…

Причины, по которым казаки Ермака (горсточка по сравнению со способным держать оружие населением Сибирского ханства) так быстро и легко обрушили ханство, прекрасно известны и никакой загадки не представляют.

Существует распространенное заблуждение, что все дело в огнестрельном оружии казаков. Якобы местное население столь панически боялось «огненного боя», что при первых выстрелах в ужасе разбегалось.

Вообще-то такое порой случалось – но с самыми отсталыми сибирскими племенами вроде хантов или манси. Татар «огнестрелом» было не запугать. Как выражался Шариков: «У самих револьверы найдутся». Сохранились свидетельства, что царевич Алей, отправившись усмирять очередной непокорный улус, вез с собой пушки. Раздобытые, несомненно, в Бухаре – там давно уже освоили и литье орудий, и их боевое применение. Бухарские пушки именовались «тюфенг». Это настолько похоже на русское первоначальное наименование крепостных орудий, «тюфяк», что не остается никаких сомнений: кто-то у кого-то термин заимствовал. Но кто у кого, русские ли у бухарцев, бухарцы ли у русских, уже не установить.

Причины падения Кучума совсем в другом. Большинство населения Сибирского ханства, от иных мурз до простого народа, Кучума откровенно ненавидело. Он был чужой, захватчик, узурпатор. Вдобавок увеличивший налоги – а когда и где это любили? Свою роль сыграла и религиозная рознь. Кучум был мусульманином. Вскоре после взятия им власти по его призыву из Бухары приехали муллы и улемы и начали, как бы это показеннее выразиться, форсированными темпами вести исламизацию Сибирского ханства. Некоторые мурзы быстренько приняли мусульманство – наверняка исключительно, как говорили в старину, в видах карьеры. Другие (и уж тем более «широкие народные массы») предпочитали хранить верность старым языческим богам, что им отнюдь не прибавило любви к Кучуму, вдобавок ко всему посягавшему еще на веру предков.

Так что после прихода казаков большая часть и мурз с беками, и князьков, и простонародья соблюдала нейтралитет, не без легкого житейского цинизма наблюдая, чья возьмет. Будь у Кучума по-настоящему массовая поддержка населения, казаков попросту задавили бы числом, несмотря на их ружья и пушки. Самый крутой современный спецназовец, вооруженный до зубов и владеющий зубодробительными приемами рукопашной, не победит ни за что, если на него навалятся человек двести с кольями, твердо решившие не отступать, несмотря на потери. Часть нападающих он, конечно, перестреляет и вырубит левой пяткой, но оставшиеся его непременно ухайдакают кольями…

Кстати, особых преимуществ огнестрельное оружие не давало. Чтобы зарядить тогдашнее ружье и выстрелить, возиться приходилось долго: сначала засыпать порох в дуло, потом забить туда пулю, насыпать пороха на полку, нажать курок, чтобы горящий фитиль зажег на полке порох, а уж от него воспламенился тот, что в стволе… Представили? Хороший лучник за это время мог выпустить как минимум десяток стрел – причем стрела била даже подальше, чем пуля. Ничего удивительного, что во французской армии отряды лучников сохранялись еще в XVI веке, а во время войн с Наполеоном отряды башкирской и калмыцкой конницы в составе русской армии, вооруженные только луками, довольно успешно действовали против французской кавалерии. Даже к середине XIX века американцы, вооруженные однозарядными ружьями и пистолетами, сплошь и рядом проигрывали индейцам: огнестрельное оружие, конечно, стало более продвинутым, чем во времена Ермака, но все равно, пока бледнолицый свой огнестрел перезаряжал, краснокожий успевал в него выпустить не одну стрелу. Оттого-то именно в США и стали впервые применяться в широких масштабах шестизарядные револьверы и магазинные винчестеры – жизнь заставила…

Между прочим, практически по тем же причинам (разве что религиозного фактора не имелось) горсточке испанских конкистадоров удалось так легко и быстро обрушить обширные и на первый взгляд могучие государства ацтеков и майя. Мушкеты и лошади давали перевес очень недолгое время: довольно быстро у индейцев появились и свои ружья, и свои лошади. Дело в том, что иные испанские любители вовсе уж вольной жизни преспокойно бежали к индейцам – а порой и лошадей с собой уводили, и оружейных дел мастера среди них имелись.

Но главная причина не в этом. Большинство индейских племен, населявших оба государства, не добровольно в него вошли, а были покорены военной силой и присоединены насильственно. С них драли немаленькие налоги, эксплуатировали прямо-таки по-колонизаторски, да вдобавок в немалом количестве забирали людей для человеческих жертвоприношений. Любые мятежи подавлялись крайне жестоко. Так что большая часть населения «центральную власть» тихо ненавидела. И, едва они увидели в пришельцах серьезную силу, стали переходить на их сторону. Количество союзных испанцам индейских отрядов насчитывало десятки тысяч человек. Вот и рухнули в одночасье державы ацтеков и майя. Как гласит старая пословица, взять штыком власть легко, а вот усидеть на штыках трудно…

Вернемся к Ермаку, для которого настали нелучшие времена. Кучум так и болтался неведомо где, не в силах организовать мало-мальски серьезное сопротивление – но этим занялся поминавшийся уже Карача, то бишь великий визирь. Разнеся в свое время его становище, казаки весьма неосмотрительно оставили его в живых – а может, его попросту не было дома, вот и уцелел. Судя по его действиям, человек был умный, энергичный и весьма коварный…

Притворившись белым и пушистым, он демонстративно отшатнулся от Кучума. В те времена еще не был сочинен «жестокий» цыганский романс «Все сметено могучим ураганом, теперь мы будем мирно кочевать…». Иначе Карача, есть у меня сильные подозрения, распевал бы его под окнами Ермака во всю глотку.

Он действительно какое-то время мирно кочевал неподалеку от Оби со своим многочисленным родом, джигитами, слугами и рабами, «все это время искусно притворяясь порядочным человеком». А потом показал свое истинное мурло…

Отправил Ермаку слезную жалобу на обижающих его головорезов из Казахской орды и попросил военной помощи как верный данник Московского царства. На подобные просьбы, чтобы сохранять симпатии местного населения, казаки реагировали моментально, «ясачных» защищали всерьез. Ермак послал к Караче атамана Ивана Кольцо с сорока казаками. Карача закатил для них роскошный пир – а ночью его джигиты перерезали спящих русских всех до единого. Потом убили атамана Якова Михайлова, с небольшим числом людей отправленного Ермаком выяснить, почему от Ивана долго нет вестей. Было вырезано еще несколько небольших казачьих отрядов, расположившихся вдали от Искера.

Вслед за тем отряды Карачи перекрыли все дороги, по которым в Искер везли продовольствие. Начался голод и болезни, умерло немало людей, в том числе и князь Волховский. Ермак, чуя неладное и урезав рационы до предела, запретил казакам и стрельцам покидать Искер. Казаки его послушались, а вот стрельцы – далеко не все. Небольшими отрядами они ушли искать продовольствие. Никто из них не вернулся: одних перебили люди Карачи, другие заблудились в окрестных лесах и замерзли (зима стояла суровая).

Карача не унимался. Весной следующего года он с отрядами татар и хантов осадил Искер. Просидев в осаде две недели, казаки вышли из Искера и атаковали лагерь Карачи, перебили немало его людей, в том числе и двух его сыновей (сам он все же ухитрился сбежать).

Партия вроде бы была выиграна. Карача с кучкой приближенных бежал подальше от этих мест, его воинство разбежалось по своим селениям, запрятало оружие подальше и притворилось, будто ничего и не было. Наладилась поставка съестных припасов в Искер в достаточном количестве. Однако у Ермака осталось менее трехсот человек…

Через несколько недель в Искере появились бухарские купцы и сообщили, что с юга, по реке Вагай, плыл большой торговый караван – но зловредный Кучум, засевший в тех местах, перекрыл им дорогу, стремясь полностью прервать всякую торговлю меж Средней Азией и русскими.

На такие новости следовало реагировать немедленно. На сей счет имелись недвусмысленные указания Москвы: чтобы развивать нарождавшуюся сибирскую экономику, иностранным купцам разрешалось торговать и с русскими, и с местными народами беспошлинно. А казакам (как впоследствии воеводам) предписывалось «береженье и ласку к ним держати великую, и обиды и насильства б никакого не было, чтоб им впредь повадно было со всякими товарами приезжати». Русские не собирались ограничиваться сбором дани – стремились наладить полноценную мирную жизнь.

Ермак примерно с сотней казаков отправился на стругах вверх по Иртышу, к Вагаю. Он еще не знал, что уходит в свой последний поход, что его заманивают в ловушку. Практически все сибирские летописцы сходятся на том, что «бухарские купцы» были подосланы Кучумом, чтобы выманить Ермака из Искера, а никакого каравана не было и в помине…

Поначалу Ермаку везло, как не раз прежде. Он разбил два отряда, попавшихся на пути, – людей Карачи и Кучума. Потом казаки остановились на ночлег неподалеку от устья впадавшего в Иртыш Вагая.

А ночью на спящих навалились Кучумовы татары. К сожалению, казачьи часовые, судя по всему, задремали, полагая, что в такую погоду врага опасаться не стоит – ночь стояла темная, шел проливной дождь. Однако татары все же напали – есть подозрения, выбрав именно такую погоду, темную дождливую ночь, оттого что сил у них было маловато.

Началась схватка, в которой погиб и Ермак. Рассказывали (и до сих пор иные пишут), что славный атаман утонул в Иртыше – якобы его потянули на дно те самые царские подарки: две надетых одна поверх другой тяжелых кольчуги. Однако это очередная красивая легенда. И потому, что никаких кольчуг не было, и потому, что Ермак, по воспоминаниям казаков, был убит копьем в горло – в общем, по чистой случайности, каких на войне бывает немало, мог и уцелеть…

Находились долбодятлы, которые объясняли «разгром» казачьего отряда тем, что казаки якобы перепились вмертвую. Те, кто это писал, явно разбирались в истории не больше, чем самое любимое на Украине животное в иных тропических фруктах. Не было никакого «разгрома». Будь казаки пьяными, их вырезали бы всех до одного. Между тем известно совершенно точно: казаков на берегу Иртыша в ту ночь было около сотни – а погибло из них всего восемь. Как только они проснулись и стали защищаться всерьез, татары предпочли смыться.

Еще лет сорок назад историки обнаружили в архивах церковную поминальную книгу первой половины XVII века. Там содержался и «синодик» – список погибших в Сибири казаков Ермака. О последнем бое атамана на берегу Иртыша там написано подробно, и убитые перечислены поименно: «…кровь свою пролита Яков, Роман, два Петра, Михаил, Иван, Иван и Ермак». Синодик, точно известно, составлен в 20-е годы XVII века по воспоминаниям доживавших век в Сибири ветеранов отряда Ермака. Восемь убитых из сотни – это никакой не разгром…

После гибели Ермака в Искере собрался войсковой круг, в котором участвовали и казаки принявшего команду после смерти Ермака атамана Матвея Мещеряка, и стрельцы московского воеводы Ивана Глухова. Большинством голосов было принято решение: уходить за Урал. Русских осталось слишком мало, а «немирных» татар поблизости отиралось слишком много.

Отряд уплыл на стругах, потом уже пешком перевалил через Уральский хребет, или Камень, как его долго называли, – и благополучно добрался до родных мест.

Вполне возможно, они остались бы в Искере, узнав, что в Сибирь для поддержки отправлен отряд воеводы Ивана Мансурова, и серьезный – 700 стрельцов с несколькими пушками. Но никто этого не знал, с Мансуровым Глухов и Мещеряк попросту разминулись на обратном пути – Сибирь большая…

В Азии новости разносятся быстро. Как только стало известно о гибели Ермака и уходе русских за Камень, на территории теперь уже бывшего Сибирского ханства начался развеселый бардак, больше всего напоминающий известный анекдот о немцах, партизанах и леснике…

Кучум где-то болтался и на политической арене маячить не спешил, должно быть, не без оснований подозревая, что его репутация упала ниже плинтуса и слушаться его не будут. Зато откуда-то, как чертик из коробочки, выпрыгнул тот самый царевич Алей, старший сын и наследник. С небольшим отрядом он в два счета занял Искер. Считать это славной победой нет ни малейших оснований. Скорее уж происшедшее крайне напоминает одну из самых известных песен Высоцкого:

Объявился всем на страх вертопрах.

Добрым молодцем он был,

бабку-ведьму подпоил,

ратный подвиг совершил – дом спалил…

А здесь даже не пришлось никого поить и ничего жечь. Искер стоял пустой, ворота нараспашку – заходи кто хочешь. Вот Алей и зашел. После чего провозгласил себя ханом сибирским и тюменским.

Политической сенсации не получилось: к новому хану все, от знати до «черного народа», отнеслись совершенно наплевательски. Никто не спешил изъявлять почтение, платить налоги, вступать в Алеево войско. Гораздо интереснее было и дальше воевать друг с другом – добыча, меха, рабы… Алей печально сидел в Искере, как жаба на пеньке, бормоча: «Чингизид я или кто?» Особую пикантность ситуации придавало то, что его родной папенька, носивший тот же титул, обретался неподалеку, но Алея это, похоже, нисколечко не волновало – надо полагать, парень был без комплексов и сыновнего почтения к родителю не испытывал.

Тут объявился «политэмигрант» Сейдяк Бекбулатович, набравший в той же Бухаре отряд искателей приключений – то есть, называя вещи своими именами, очередную разбойничью бандочку, готовую идти за добычей куда угодно. Приговаривая «Тайбугин я или кто?», он принялся штурмовать Искер. И довольно быстро Алея оттуда вышиб. После чего… Правильно, провозгласил себя ханом сибирским и тюменским. Дело оборачивалось вовсе уж пикантно: на сравнительно небольшой территории одновременно пребывали сразу три хана сибирских и тюменских, Кучум, Алей и Сейдяк, причем все трое – самопровозглашенные. Скуки не было…

Самым авторитетным из троих оказался все же Сейдяк – в глазах очень и очень многих, что ни говори, представитель законной династии. Многие мурзы приняли его сторону, в том числе и умевший держать нос по ветру кучумовский Карача. Правда, взять под контроль все прежние земли Сибирского ханства Сейдяку все же не удалось.

Тут до этих мест наконец добрался воевода Мансуров – и узнал, что русские отсюда ушли. Увидев на берегу значительно превосходившее числом его отряд Сейдяково войско, Мансуров благоразумно решил в бой пока что не ввязываться и повернул свои струги назад, попытавшись догнать уплывавших из Сибири Глухова и Мещеряка.

Однако они успели уплыть слишком далеко. Подступала зима, реки вот-вот должно было сковать льдом, и Мансуров понял, что по воде он обратно не выберется. Продовольствия, зимней одежды и плотницкого инструмента у воеводы было в достатке – а потому он решил зазимовать здесь. А дальше видно будет.

Близ устья Иртыша его стрельцы в два счета срубили острог, названный Обским городком (при тогдашних технологиях – дело нехитрое, работы всего-то дней на несколько). Что примечательно, это был первый русский острог за Уралом.

Очень быстро объявилось довольно большое войско из остяков, хантов и манси – и с ходу кинулось на штурм с непонятным ожесточением. Приступ следовал за приступом, Мансуров отбивал их весь день. Пушечный и пищальный огонь косил нападавших, но они напирали, пренебрегая потерями.

Мансуров, человек здесь новый, местных реалий не знал совершенно, а потому понятия не имел, где его угораздило обосноваться…

Это было Белогорье, главное языческое святилище Западной Сибири, почитавшееся многими окрестными племенами. У остяков, хантов и манси с незапамятных времен существовало поверье: кто владеет Белогорьем – тот владеет всем краем. Вот они и взъярились…

Назавтра военные действия возобновились, но уже качественно иным способом. Осаждающие решили пустить в ход Вундерваффе, то есть чудо-оружие. Они приволокли огромного «белогорского шайтана» – деревянного идола, главную «священную реликвию» тех мест, предмет особого почитания. Установили его неподалеку от острога. Завопили и забренчали своими причиндалами шаманы. Осаждающие, простодушные дети природы, всерьез полагали, что их главное божество, рассердившись на дерзких пришельцев, забросает их молниями или устроит что-то другое, не менее убойное…

Увы, идол вступать в бой не торопился. Торчал себе и торчал, где поставили. Зато в бой вступил Мансуров. По какому-то наитию он велел своим пушкарям лупить не по противнику, а по идолу, наверняка подозревая, что в его появлении есть какой-то скрытый смысл, непонятный ему пока, но важный.

Пушкари у него были опытные и быстренько разнесли идола в дрова. После чего осаждающие, к немалому удивлению осажденных, дружно сложили оружие и отправили в острог парламентеров. Те заявили: все здесь присутствующие – и их племена, за которые они ручаются, – готовы принести клятву верности вождю пришельцев и платить ему дань.

С точки зрения языческой психологии тут не было ничего странного или удивительного. Наоборот, обычное дело. Разрушенный идол восстановлению не подлежал, поскольку показал себя слабым и никчемным, – и тут же лишился всякого почета и уважения. Был, если можно так выразиться, разжалован из богов в простые дрова. Боги пришельцев оказались сильнее, значит, следовало покориться: кто владеет Белогорьем, тот владеет всем краем…

Слово местные сдержали и дань стали платить регулярно. Более того, на сторону русских перешел самый могущественный в тех местах «князь» Лугой, контролировавший довольно обширные территории. Современные исследователи полагают, что языческое простодушие тут ни при чем: любой правитель, пусть даже довольно отсталого племени, просто обязан быть толковым политиком – иначе свергнут к чертовой матери, а то и зарежут. Лугой отправился в Москву (куда добирался полгода), в Посольском приказе подтвердил клятву верности, а взамен получил крайне важный для него документ – охранную грамоту, царским именем защищавшую «князя» и его владения от каких бы то ни было посягательств русских служилых людей. Таковых в Сибири было пока что раз-два и обчелся, но Лугой явно смотрел далеко вперед и понимал, что русские – это всерьез и надолго. Сегодня стоит один острог, а скоро их будет двадцать. Какое там языческое простодушие…

А Мансуров, когда настала весна, вернулся на Русь, полагая свою задачу выполненной: его посылали на усиление отряда Ермака, но такового в Сибири больше не было, а приказа на «длительное оседание» у воеводы не было. Построенный им острог был первым русским острогом в Сибири, но первым русским городом за Уралом так и не стал – приходившие потом воеводы использовали его еще восемь лет, а потом окончательно забросили, когда неподалеку был заложен город Сургут. Первый русский город в Сибири появился год спустя, когда воеводы Сукин и Мясной поставили Тюменский острог, ставший впоследствии городом Тюменью.

А еще через год в Сибири появился «лесник» – стрелецкий голова (был такой воинский чин) Данила Чулков, самым решительным образом изменивший политическую ситуацию в Сибири…

Штурмовать Искер, где сидел Сейдяк, ему заранее запретили. Поэтому Чулков какое-то время старательно притворялся, что занят исключительно мирным строительством. Он и в самом деле построил километрах в двадцати от Искера острог, названный Тобольским и ставший впоследствии городом Тобольском, столицей русской Сибири в XVII–XVIII столетиях. Одновременно Чулков присматривался и приглядывался к окружающему и окружающим, изучая ситуацию…

Подходящий момент настал примерно через год. Неподалеку от Тобольска в сопровождении нескольких сотен джигитов охотились довольно важные персоны: Сейдяк (старавшийся поддерживать с русскими более-менее мирные отношения), уже отлично нам знакомый Карача (давно переметнувшийся к Сейдяку), и с ними – султан Ураз-Мухамед, племянник хана Казахской орды.

Чулков пригласил сановных гостей на званый пир. Правда, в Тобольский острог он согласился впустить только сотню джигитов, а почетным гостям предложил снять оружие перед тем, как сядут за стол, – мол, таков уж русский обычай.

Гости вошли. Им приятно улыбались сидевшие за столом атаман Мещеряк и еще несколько старых «ермаковцев». Сейдяк и султан отнеслись к этому равнодушно (они вообще раньше с «ермаковцами» не встречались и в лицо их не знали), а вот Карачу наверняка прошиб холодный пот – у него-то как раз были с Мещеряком и прочими казаками старые счеты, ему могли припомнить и вероломное убийство Ивана Кольцо, и прочие художества…

Дальше было совсем просто. Казаки и стрельцы в два счета повязали дорогих гостей и перебили заехавших с ними в острог татар. Потом набросились на тех, кто оставался за воротами, и разнесли их в пух и прах (правда, в бою погиб атаман Мещеряк). Обитавшие в Искере татары, узнав об этаких политических новостях и опасаясь неприятностей и на свою голову, на всякий случай разбежались кто куда – и Искер был заброшен навсегда. Таким нехитрым ходом с политической шахматной доски убрали пусть и не ферзя, но и не пешку – единственного из трех ханов сибирских и тюменских, который хоть что-то из себя представлял (двое других, папа с сыном, болтавшиеся где-то по степям и буеракам, никакой угрозы не представляли). Сил у Сейдяка было не так уж и много, но, сидя в Искере, он, говоря современным языком, обладал некоторой легитимностью – а русских такое положение дел уже не устраивало…

Карача с тех пор выпадает из писаной истории – зная недоброе отношение к нему казаков, можно предполагать, что старый прохвост попросту не дожил до окончания банкета. Зато Сейдяка, а заодно и султана под конвоем отослали в Москву. Там они не цепями гремели в сырой темнице – получили земли, деньги и чины и были определены на русскую службу. Старая традиция Москвы в обращении со знатными ордынскими пленниками. Все они получали немаленькие «пожалования» и делали неплохую карьеру на русской службе (если принимали крещение, могли подняться вовсе уж высоко). Что характерно, служили они верой и правдой, измены или предательства с их стороны история ни разу не зафиксировала – феодализм, как и было сказано…

Кроме того, немало знатных вельмож из Казани, Астрахани и Крыма добровольно «выезжали» на службу к великим князьям Московским. Причины были самые житейские: несмотря на знатность, особенной фортуны им на исторической родине ждать не приходилось. Одного из них, астраханского царевича Шигалея, отец Ивана Грозного Василий III даже протолкнул на должность казанского хана – понятно, для того, чтобы тот вел прорусскую политику. Шигалей оправдывал доверие, как мог, – а будучи свергнут с престола «крымской» партией, был военачальником у Ивана Грозного, ходил походом на Казань (наверняка мстительно ухмыляясь).

Несколькими десятилетиями ранее великий князь Василий II Темный вел ожесточенную борьбу за московский престол с соперником Дмитрием Шемякой. В нескольких сражениях на стороне Василия дрался еще один «выехавший» – царевич Касим. За заслуги в конце концов Касим награду получил нешуточную: целое государство, пусть и небольшенькое. «Под него» Василий создал в своих владениях вассальное Касимовское царство (на левом берегу Оки). Просуществовало оно более двухсот лет, и все это время касимовские татары Руси служили верой и правдой (именно касимовским царем закончил дни Шигалей).

С другой стороны, в более ранние времена и русские князья, не видевшие на родине ни малейших карьерных перспектив, «выезжали» на службу в Золотую Орду, где порой занимали немаленькие посты (самый яркий пример – князь Федор Красный). Ни на Руси, ни в татарских ордах «выехавших» на службу за границу не считали ни изменниками, ни предателями – люди имели право.

А теперь немного конспирологии – для любителей. Впрочем, вполне может оказаться, что это и не конспирология вовсе, а суровая историческая реальность…

Всем известна история завоевания Сибири, выглядящая, в общем, незатейливо: татары-грабители не на шутку достали сугубо частных лиц, предпринимателей с образованием юридического лица Строгановых, те опять-таки частным образом наняли известного главу частной военной компании Ермака и отправили в Сибирь – с известными последствиями. Вроде бы просто, как дважды два. Однако есть серьезные основания полагать, что реальная история обстояла гораздо сложнее и интереснее, а только что изложенное выше – официальная версия, заброшенная в широкие массы, русские и иностранные, людьми Ивана Грозного. Как более благолепная. И такие пиар-вбросы, и информационную войну уже в те времена неплохо освоили и на Руси, и на Западе.

Начну издалека. В детстве и в подростковом возрасте я любил читать книги, написанные журналистами-международниками из АПН (было такое Агентство печати «Новости», рассылавшее корреспондентов по всему свету). Особенно мне нравились книги о далеких экзотических странах вроде Цейлона (так тогда именовалась нынешняя Шри-Ланка). Написаны они были, нужно отметить, интересно и отнюдь не бездарно.

А во времена разгула перестройки и в девяностые вереницей пошли другие книги тех же самых журналистов, описывавшие то, чем они втихомолку занимались параллельно с журналистикой. Разведчики, ага, все при воинских званиях.

Еще в советские времена получил широкое распространение термин «искусствоведы в штатском» – так называли людей вроде бы мирных и безобидных профессий, у которых в дальнем уголке шкафа за цивильными пиджачками висел мундир с офицерскими погонами. Впрочем, иногда его не было: повышение в воинских званиях (особенно во внешней разведке) осуществлялось только на бумаге, а мундир так никогда и не бывал пошит. Разумеется, это не советская придумка: подобных «искусствоведов в штатском» всегда хватало во многих странах. Пожалуй, больше всего – в Англии, хотя и о других державах можно рассказать немало интересного…

Так вот, при вдумчивом изучении истории быстро обнаруживается, что Строгановы были не только промышленниками и купцами, но и натуральнейшими «искусствоведами в штатском». До самой отмены Иваном Грозным опричнины среди опричников числились и Аникей Строганов, и трое Строгановых-младших. А это уже крайне интересно. «Для почета» в опричнину не записывали никого и никогда. Все до единого опричники были приставлены к каким-то серьезным делам: военным и гражданским, спецслужбистским, внутриполитическому сыску. Все они были особо доверенными людьми Грозного, приносившими особую присягу на верность.

Вот и выходит, что Строгановы – не только предприниматели, но и «госслужащие», причем самой крутой тогдашней конторы. С учетом этой информации совершенно в другом свете предстает та самая уникальная привилегия, данная царем, – право заводить крепости и ставить в них свои гарнизоны с пушками. Получается, что она была дана не «частным лицам», а «искусствоведам в штатском», занимавшимся потаенной пограничной службой и организацией продвижения русских за Урал.

Точно так же и Ермак Тимофеевич при вдумчивом рассмотрении предстает не таким уж частным лицом и «вольным» казаком. В Москве, в Оружейной палате, хранится несколько его подлинных знамен. Особый интерес представляет одно из них: синее, с широкой красной каймой, расшитой затейливыми узорами и по углам – розетками в виде цветов. Узоры и цветы, в общем, неинтересны. А вот кое-что другое…

В центре на синем фоне нашиты две фигуры из белого холста – стоящие на задних лапах единорог и лев, в точности такие, что поддерживают щит с гербом Великобритании.

Никакого «английского следа» тут искать не следует. Это русские государственные символы! Как и в Англии, лев и единорог («инрог») с давних времен использовались в русской геральдике. Лев олицетворял собой силу и могущество, единорог был символом благоразумия, чистоты и строгости нравов. Их можно увидеть и на монетах Московского государства, причем золотых, и на государственных печатях. Сохранился трон Ивана Грозного, где пониже двуглавого орла прикреплены лев и «инрог».

Так что «вольный» казак Ермак, якобы обычный наемник на купеческой службе, отправился в сибирский поход под знаменем с московской государственной символикой. Казаки, конечно, были народом своевольным, но вряд ли кто-то из них осмелился бы самовольно изготовить такое знамя – за подобные штучки в те времена можно было быстро лишиться головы. Отсюда вытекает вполне убедительная версия: за походом Ермака в Сибирь стояло государство в лице Ивана Грозного. Расклад простой: при неудаче или в случае серьезных осложнений с сибирскими татарами всегда можно откреститься, свалив вину на выходки «частных лиц». А знамя… Ну что – знамя? Казаки – известные своевольники, мало ли что им в голову взбредет…

Тактика, прекрасно известная давно и повсеместно. На море ее в те же времена успешно применяли англичане, опоздавшие к разделу богатых золотом американских земель меж Испанией и Португалией. Официально Англия войны против Испании не вела, Боже упаси, англичане – сугубые джентльмены и международное право соблюдают. Однако по Атлантике и прибрежным американским водам в немалом количестве плавали совершенно частные лица, пираты родом из Англии. Перехватывали испанские «золотые караваны», которые везли в метрополию золото, серебро, драгоценные камни – а позже, объединяясь в неслабые бригады с пушками, нападали на богатые испанские прибрежные города и грабили их дочиста.

В ответ на жалобы испанских дипломатов официальные лица в Лондоне разводили руками и с сокрушенным видом объясняли, что это озоруют для своей собственной выгоды преступные элементы, с которыми у британской короны нет никакой возможности справиться. Если благородные доны их изловят и перевешают, правительство Ее Величества будет это только приветствовать – ведь чернят репутацию Англии, ироды-самовольщики…

Испанцы все понимали, но доказать ничего не могли. Меж тем как-то так получалось, что значительная часть золота и самоцветов оседала в подвалах Тауэра (игравшего роль не только главной государственной тюрьмы для важнейших преступников, но и королевской сокровищницы). Иные «джентльмены удачи» получали потом звания адмиралов английского флота. Один из них завершил свою карьеру губернатором английской Ямайки. Другой и того пуще – получив титул, стал основателем и поныне существующего герцогского рода. Некоторые, правда, попадали за решетку либо на виселицу – но исключительно те, кто мало отстегивал «крыше» в лице британских монархов или недостаточно гибко колебался в соответствии с текущей политической линией (примеры – позже).

Гораздо раньше ту же тактику освоили новгородцы. Их лихих ушкуйников, грабивших на Волге всех подряд, без различия на мусульман и православных, снаряжали в походы за долю в добыче богатые новгородские бояре и купцы. А командовали ими сплошь и рядом новгородские воеводы, на какое-то время, понимаешь, ушедшие в отпуск со службы. В ответ на все протесты ордынских ханов и русских князей новгородские официальные лица разводили руками и с сокрушенным видом объясняли: это «балуют робяты молодые», с которыми у новгородских властей нет никакой возможности справиться. Новгородские пираты обнаглели до того, что создали самую настоящую русскую Тортугу – город Хлынов (на месте которого располагается нынешняя Вятка). Чтобы разгромить это флибустьерское гнездо, на время оставили распри и объединили усилия московский великий князь и казанский хан, отправив к Хлынову объединенное войско…

Кстати, атаман Иван Кольцо за два года до того, как ограбил ногайское посольство, воевал против тех же самых ногайцев, нанеся им несколько чувствительных поражений. Воевал, как установлено историками, при тайной поддержке и подстрекательстве Москвы, для которой ногайские орды представляли нешуточную угрозу. Ну а потом времена изменились и потребовался уже мирный договор с ногайцами – однако Ванюха, в политических тонкостях и дипломатических играх разбиравшийся плохо, при виде старых неприятелей не смог удержать руки в карманах.

Точно так же в Англии угодит за решетку, а потом и на плаху знаменитый пират (по совместительству еще поэт и автор философских трактатов) Уолтер Рэли. За прежние заслуги он получил от английской королевы титул лорда, но потом, в точности как Иван Кольцо, не учел нюансов выписывавшей сложные зигзаги международной политики. Текущий момент требовал от британской короны поддерживать мирные отношения с испанцами – а Рэли как раз в это время испанцев по старой памяти погромил и пограбил…

Не знаю, что из него за философ, а вот поэтом он был талантливым, о чем легко судить по русским переводам его стихов. Не угодно ли?

Три вещи есть, не знающие горя,

Пока судьба их вместе не свела.

Но некий день их застигает в сборе,

И в этот день им не уйти от зла.

Те вещи: роща, поросль, подросток.

Из леса в бревнах виселиц мосты.

Из конопли веревки для захлесток.

Повеса ж и подросток – это ты.

Вот так. Стихотворение послано сыну из тюрьмы…

Вернемся к московско-казацким делам. Почти на всем протяжении XVII века Романовы использовали ту же тактику. Нормально донские казаки числились (и были) независимыми. И частенько воевали с крымскими татарами и засевшими там же турками. Из Москвы к ним без лишней огласки регулярно отправляли деньги и хлеб, порох и свинец. Турки и татары всё понимали, но доказать ничего не могли. В ответ на все жалобы их послов в Москве разводили руками и сокрушенно отвечали: донские казаки – «народец воровской», никому не подчиняются, а уж тем более московскому царю, и у Москвы нет никакой возможности с ними справиться. Вот ежели турки с татарами их сами переловят и перевешают – милости просим, сделайте такое одолжение, самим поперек горла стоят…

Одним словом, учитывая все вышеизложенное, вовсе даже и не конспирологией выглядит версия, по которой Ермак и его дружина – «вежливые люди» Иоанна Васильевича Грозного. Однако даже после серьезных успехов Москва предпочла не афишировать свою роль в событиях – и «широкой общественности» была предъявлена другая (причем достаточно убедительная) версия. Ну а Ермак Тимофеевич по заслугам стал героем русского фольклора. Причем народная фантазия, ничем не стесненная, разгулялась настолько, что появились былины, в которых Ермак живет и совершает многочисленные подвиги во времена… князя Владимира Красно Солнышко и Ильи Муромца.

Глава 6. Хождение встречь солнцу

Испанское завоевание Америки именовалось Конкиста – что, собственно говоря, и переводится на русский как «завоевание». Продвижение граждан новорожденных США на запад – «фронтир», а также «подвижная граница». Походы русских на восток в те времена получили название «хождение встречь солнцу» (если точнее – «хожение», так это слово тогда произносилось и писалось). Русские отряды двигались навстречу восходящему солнцу (кстати, по-польски «восток» так и будет – «восход», «запад», соответственно – «закат», север – «полночь», а юг – «полдень». По-моему, красиво и образно).

Запущенный однажды механизм работал исправно. Русских уже было не остановить – ни у кого из обитателей Сибири не нашлось бы сил и возможностей. Игру еще со времен Мансурова вела держава. Подробно описывать события, случившиеся после падения Искера, не стоит: за некоторыми исключениями, они выглядят довольно скучновато. В кратком изложении: царские воеводы с отрядами стрельцов, казаков и «служилых людей» методично и целеустремленно продвигались все дальше и дальше на восток, ставили многочисленные остроги (большинство из которых становилось потом городами), «объясачивали» местное население – иногда мирным путем, иногда, что греха таить, военным. Довольно быстро вдобавок ко всем имевшимся появилась еще одна головная боль – англичане, народец пронырливый и вездесущий. Они еще в 1553 году открыли морской путь в Архангельск (знаменитое плавание капитана Ченслера, автора весьма объективных записок о России, заслуженно считающихся до сих пор ценным историческим источником). А в 1583 году английская королева Елизавета отправила Грозному личное послание, в котором, как сказали бы в Одессе, просила сущих пустяков: всего-то навсего предоставить английским купцам монополию на торговлю в портовых городах Русского Севера и разрешить им посылать корабли в устья сибирских рек.

В Москве прекрасно понимали, что кроется за второй просьбой: англичане получили бы прямой выход на сибирские племена, добывавшие пушнину. Русским оно надо? Иван Грозный, пристукнув в пол своим знаменитым посохом, велел написать ответную грамоту, в которой были такие строки: «А о реке Оби, да о Изленде реке (Енисей. – А. Б.), да о Печере реке о тех урочищах им отказать».

Британцы не унялись – не те ребята. За Урал стали проникать агенты английских торговцев мехами. Их старательно отлавливали и вышибали за пределы Московского царства, на мой взгляд, проявляя излишний гуманизм: думается мне, если бы повесили публично пару-тройку таких молодчиков, другие поостереглись бы лезть в Сибирь…

Русские продвигались все дальше. Но еще довольно долго то там, то сям мелко пакостил неугомонный Кучум. Серьезной угрозы он никогда больше не представлял, но стал чем-то вроде назойливой мухи и надоел хуже горькой редьки как русским, так и сибирским татарам и местным племенам. Происходившее напоминало бесконечную песню табунщика: время от времени Кучуму удавалось собрать несколько сотен джигитов, он нападал на русские остроги послабее, русские его разбивали, Кучум бежал, через какое-то время, отсидевшись в глуши, собирал новый отряд, и все повторялось сначала…

Так тянулось годами. Кучум, простите за выражение, стал как чирей на заднице – болезнь не смертельная, но хлопот причиняет немало. Несколько раз его находили русские парламентеры и по-хорошему предлагали бросить дурить. Обещали даже, что отдадут ему Искер и официально признают его право именоваться ханом сибирским и тюменским – при том непременном условии, что он принесет московскому царю клятву верности. Однако склочный старикан всякий раз, гордо подбоченясь, отвечал: только незалежность и никак иначе! Хай живе вильна Сибирь! (Имейся тогда бандеровцы, они бы его обожали как непримиримого борца с «москальским игом».)

Как гласит русская пословица, не все коту Масленица, придет и Великий пост… В конце концов Кучум окончательно заигрался – стал жечь татарские селения и убивать тех татар, что согласились платить русским ясак. Местное население на него не на шутку обозлилось – и к русским воеводам, отправлявшимся на поиски Кучума (ловля Кучума за эти годы стала прямо-таки видом спорта), совершенно добровольно присоединялись конные отряды татар, в первую очередь тобольских – там Кучум более всего наследил. Дошло до того, что Кучум не мог собрать и пары десятков способных воевать сподвижников. Видя, что карта бита, старый пакостник наконец-то сломался. Отрекся от титула в пользу Алея и с кучкой уже не воинов, а просто слуг канул в полную неизвестность.

Именно так. Точных сведений о судьбе всеми брошенного и никому уже не нужного Кучума никогда не доискаться. Более-менее известно время его смерти: весна 1601 года (а может, чуть раньше, а может, чуть позже, есть разные версии). Обстоятельства его кончины опять-таки покрыты мраком. По самой распространенной версии, его зарезал кто-то, не хотевший портить отношения с русскими: то ли ногайцы, то ли калмыки, то ли бухарцы. По менее распространенной, брошенный уже абсолютно всеми и ослепший отставной хан помер своей смертью где-то в совершеннейшей глуши. Согласно очередной русской пословице, жил грешно и умер смешно…

Потрепанное знамя «национально-освободительной борьбы» валялось на пыльной обочине недолго – его быстро подхватили последний имевшийся в наличии «сибирский хан» Алей и два его младших брата. Некоторое время эта троица, как наскипидаренная, металась по Сибири, тщетно пытаясь организовать хоть какое-то подобие джихада, добиралась даже до башкир, уговаривая их взбунтоваться.

Однако ситуация изменилась бесповоротно. Русским давным-давно добровольно сдались и мать царевича Маметкула (должно быть, прослышав, что сына на Москве не обижают, наоборот), и знатные родственники Кучума, и влиятельные мурзы, чутко уловившие текущий момент и желавшие сохранить свои улусы. Башкиры бунтовать отказались и Кучумовичей без церемоний выставили. Прочее местное население тоже не горело желанием подниматься на «священную войну»: очень многие успели уяснить, что русские пришли всерьез и насовсем и нужно как-то с ними уживаться.

Кучумовичам пришлось еще хуже, чем батьке Кучуму в последние годы его путаной жизни. Батьке, по крайней мере, удавалось время от времени собрать несколько сотен готовых партизанить воинов. Был случай, когда против «партизан» пришлось посылать довольно серьезный отряд князя Андрея Елецкого: полторы тысячи казаков, стрельцов и взятых на службу польско-литовских пленных, четыреста татар и башкир из Уфы и Казани, пятьсот пятьдесят сибирских татар. Эти золотые для «партизан» времена ушли безвозвратно. Те микроскопические мятежи, которые Кучумовичам все же удавалось поднять, быстро гасились уже не сотнями, а несколькими «десятнями» стрельцов. А там татары, остяки и вогулы начали попросту отлавливать Кучумовичей и сдавать новым властям. Первым попался Алей (после чего сибирские ханы в Сибири полностью перевелись), а за ним и оба младших. Как водится, на Руси им пожаловали денег и земель и взяли на службу. Бывшие «моджахеды» служили исправно. Один из сыновей Алея был даже назначен позже касимовским царем (именно что назначен – Касимовским царством Москва вертела как хотела). Еще какое-то время пытались дергаться уже молодые кучумовы внуки, но это обернулось сущей комедией. Кого-то из них сцапали и сдали местные, кто-то сам сдался русским, видя, что каши не сваришь.

Некоторое затишье в деятельности русских наступило в период Смутного времени. После недолгого правления и убийства первого Лжедмитрия на Руси все воевали со всеми, в точности как татарские мурзы и племенные князьки после падения Кучума. Разве что ставки были повыше – трон Московского царства. Замаешься перечислять игроков… Польско-литовское королевское войско, пришедшее с четкой задачей: посадить на московский трон королевича Владислава (коему, как это ни прискорбно для нашего национального самолюбия, присягнуло некоторое количество московских бояр). Шведы – сначала их пригласили за деньги воевать против поляков, но они, видя всеобщий хаос, вознамерились оттяпать себе «Кемску волост». Ополчение Пожарского и Кузьмы Минина, намеревавшееся восстановить «закон и порядок» (правда, одно время Пожарский, будучи довольно знатен родом, сам пытался пролезть в цари, но как-то не сложилось). Немаленькая армия атамана Болотникова, в которой, вопреки иным утверждениям, состояли не только крестьяне, но и отряды дворянской конницы. (Болотников так и остался во многом загадочной фигурой, чего он от жизни хотел и к чему стремился, выяснить в точности так и не удалось.) Не столь уж и слабые казачьи отряды, всерьез собравшиеся посадить на трон своего атамана Заруцкого. Войска второго Лжедмитрия. Войска поцарствовавшего как-то мимоходом князя Василия Шуйского, промелькнувшего в русской истории, словно несущийся по полю заяц.

Все это – лишь главные участники Смуты. Кроме них, по стране шаталось множество уже чисто разбойничьих шаек, никому не подчинявшихся и заботившихся исключительно о добыче, не строивших наполеоновских планов касаемо московского трона – польско-литовские отряды пана Лисовского (большинству из этого воинства попросту нельзя было возвращаться в Польшу, где их за разные противозаконные художества ждали кого решетка, кого и плаха), «воровские» казаки, ватаги русских «шишей» – главным образом состоявшие из крестьян, которые от всеобщей неразберихи (вдобавок лишившись домов и нажитого добра) остервенели и подались в разбойники. Были еще отряды третьего и четвертого Лжедмитриев, а также вовсе уж микроскопические «войска» мелких самозванцев. Их по Руси болталось десятка полтора: каждый именовал себя «царевичем». Большинство из них выдавало себя за сыновей царя Федора Иоанновича (умершего, на минуточку, бездетным), но попадались и «сын» Ивана Грозного, и его «внук». Были и те, что не могли четко определить, кто они такие: «царевич», и все тут. Клементий, Савелий, Мартын, Ерошка…

Естественно, что в таких условиях всерьез заниматься Сибирью и посылать туда новые отряды было попросту некому. Однако воеводы, стрелецкие начальники и казацкие атаманы, даже не получая никакой помощи и поддержки из метрополии, продолжали начатое своими силами и средствами. На протяжении Смутного времени воеводы Писемский и Тырков поставили Томский острог (впоследствии, как нетрудно догадаться, город Томск), а казачий атаман Павлов – Абинский острог (сейчас городок Абагур). Мало того, именно в это время русские продвинулись восточнее, к горам, известным теперь как Кузнецкое Алатау. И горы, и возникший впоследствии Кузнецкий острог, основа будущего Новокузнецка, получили свое название от местных племен – шорцев, которых русские называли «кузнецами» из-за того, что шорцы, как и буряты, умели выплавлять железо и изготавливать оружие, доспехи, бытовые предметы вроде котлов и прочего. Шорцы, кстати, были одним из тех племен, из которых позже сложился хакасский народ.

Понемногу Смуту удалось пригасить. Нескольких самозваных «царевичей», чтобы не создавали нездоровой конкуренции, прикончил второй Лжедмитрий – а потом его самого убили касимовские татары. Остальные два Лжедмитрия и уцелевшие «царевичи» сами разбежались кто куда, видя, что им не климатит. Армию Болотникова разбили, самого его сослали в глухомань, где выкололи глаза, а чуть позже без церемоний утопили в проруби. Поляков выгнали из Кремля. (Вторичное «увы».) Кремль поляки не штурмом взяли, их туда впустило очередное «временное правительство» из семи бояр, присягнувших Владиславу, но чуть позже оказавшихся записными русскими патриотами. Чуть погодя выгнали и из России. Шведов (правда, большую часть их ограниченного контингента составляли не шведы, а немцы, французы, финны и вездесущие шотландцы, в XVII веке нанимавшиеся военными гастарбайтерами к любому, кто брал) выгнали тоже. Атамана Заруцкого разбили и, чтобы не лез со своим кувшинным рылом в цари, показательно посадили на кол при большом стечении народа (в те незатейливые времена и на Руси, и особенно в Европе публичные казни служили чуть ли не единственным развлечением для широких масс – за отсутствием других). Атаман, понятно, орал как резаный, зрители аплодировали, бояре, пользуясь случаем, пускали пропаганду: мол, царский престол – вещь крайне серьезная, и если к нему будет тянуть лапы загребущие всякая шантрапа… Короче, стоять-бояться! И не бунтовать, сукины дети, а то деревьев у нас много, и кольев можно в два счета наделать немерено… Пропаганда, подкрепленная такой вот наглядной агитацией, имела успех в массах.

Лисовского с его братвой вышибли за границу (он ухитрился избежать виселицы, к которой был приговорен дома, какое-то время грабил венгров, потом подался на службу к императору Священной Римской империи – шла Тридцатилетняя война, и народ с военным опытом был нарасхват, на службу зачисляли всех поголовно, не интересуясь анкетой и биографией. Лисовский ухитрился помереть своей смертью – что при его образе жизни было нешуточным достижением).

Разбойников прищемили крепко. Казаки, запорожские и волжские, подались по домам, «шишей» кого похватали и перевешали, кого разогнали. Царем был избран молодой Михаил Романов. Правда, первые годы царством фактически правил его отец, патриарх Филарет – пользуясь словами Стругацких, «могучий ум при слабом государе». Какое-то время в официальных документах так и писали: «государь царь и государь патриарх». Человек был весьма умный, с железным характером. Полное спокойствие в Московском царстве, извините за невольный каламбур, воцарилось по очень существенной причине: было объявлено нечто вроде всеобщей амнистии. Дело в том, что довольно многие получили от обоих Лжедмитриев и поместья, и дворянство, и даже боярские титулы. Естественно, никто не хотел лишаться ни земель, ни титулов. Вздумай новая власть устроить всеобщий передел, началась бы новая смута, долгая и кровавая. Поэтому поступили не без здорового житейского цинизма: договорились считать – пусть все остается как было, кто что получил, тот тем и владеет (в таком исходе был заинтересован кровно и сам Филарет – поскольку из песни слов не выкинешь, патриархом всея Руси стал законным образом только в 1619 году, а до того был митрополитом Ростовским, каковое звание получил от первого Лжедмитрия).

Очень быстро нашлись время и силы для дальнейшего освоения Сибири. Интерес тут был чисто экономический: в иные годы последующих времен доход от экспорта сибирских мехов составлял на менее трети, а то и побольше, всех доходов казны. Именно благодаря сибирскому «мягкому золоту», или «мягкой рухляди», как в то время вполне уважительно звались меха, Московское царство и «восстановилось» в короткие сроки после опустошительной Смуты.

«Встречь солнцу» двинулись новые русские отряды. Одновременно начались плавания русских по Северному Ледовитому океану – куда корабли (не такие уж и большие, именовавшиеся «кочи») попадали по Енисею. Еще в 1940 году экспедиция Линника обнаружила на острове Фаддея (находящемся недалеко от берегов Таймыра) два медных котла, топор, ножницы, бусины, колокольчик, сгнившие меха, монеты, чеканенные на Руси в 1533–1613 годах. В марте следующего года тот же Линник (чисто случайно, отправившись на материк за топливом) обнаружил остатки небольшой деревянной избушки с печью из каменных плит, такие же, как на острове Фаддея, котлы и монеты, компас, солнечные часы, остатки лодки и рядом – два человеческих скелета. Судя по тому, что они так и остались непогребенными, хоронить было просто некому…

Это стало нешуточной сенсацией в научном мире и помогло наконец найти ответ на кое-какие, долгое время остававшиеся загадкой вопросы. О плаваниях русских мореходов XVII века даже тогда было известно очень мало, разве что о самых известных вроде путешествия Семена Дежнева, первым прошедшего тот пролив, что впоследствии стал именоваться Беринговым, – за сто лет до Беринга, в 1648 году. Экспедиция Беринга, продолжавшаяся десять лет, по полному праву именуется еще Великой Северной экспедицией (1733–1743). Предприятие и в самом деле было грандиозное: несколько немаленьких кораблей, десять лейтенантов военного флота, пять профессоров и академиков, кроме матросов, еще геодезисты, иеромонахи, художники, рудознатцы – общим количеством пятьсот человек. Корабли Беринга обследовали, описали и нанесли на карты все северное морское побережье от Архангельска до Берингова пролива, вышли в Тихий океан, где открыли несколько островов, подплывали к Аляске. Однако задолго до Беринга появились русские карты, на которых тот же Таймыр был обозначен довольно точно. До находок Линника объяснения этому не было.

Но мы, кажется, забежали вперед…

Русские шли и шли «встречь солнцу». В 1619 году был основан Енисейский острог (сейчас – Енисейск, в двухстах с лишним километрах севернее Красноярска), в 1628 году – Красноярский (будущий Красноярск). Уже в 1639 году томский казачий десятник (по другим сведениям, и вовсе рядовой казак) Иван Москвитин с небольшим отрядом вышел к тихоокеанскому побережью, построил небольшой кораблик, плавал по морю и открыл Шантарские острова.

ВСЁ! Пределы Сибири были достигнуты. Именно Сибири. Вплоть до самого конца XIX века Сибирью именовались все территории за Уралом, от Камня до Тихого океана. Да вдобавок административно в состав Сибири входили и обширные земли в Средней Азии (ныне – территория Казахстана). Только в первые годы царствования Николая II было проведено «размежевание»: в отдельные административные единицы выделили среднеазиатские территории, Сибирью теперь стали земли от Уральского хребта до Байкала, появилось понятие «Да́льний Восток», на территории которого создали несколько отдельных губерний – как и в Забайкалье (Даурия).

Оставались, можно сказать, дела второстепенные, уже не связанные с крупными географическими открытиями: русские стали осваивать Приамурье и Камчатку, где получили кое-какую информацию об Аляске. Больше всего хлопот было с чукчами – ничуть не похожими на комических персонажей современных анекдотов. Тогдашние чукчи были умелыми и опасными бойцами. Полностью контроль над Чукоткой русским удалось установить только в первой трети XIX века – а до того они, несмотря на огнестрельное оружие, понесли от чукчей несколько серьезных поражений. История Забайкалья, Приамурья, Камчатки и Чукотки – тема интереснейшая, но она потребовала бы отдельной книги, а то и двух. Поэтому рамки нашего повествования будут ограничены нынешними пределами Сибири – от Урала до Байкала.

Однако прежде чем продолжать рассказ о Сибири и сибиряках, следует, думается мне, окончательно прояснить вопрос, достаточно важный: чем было занятие русскими Сибири?

Некоторые полагают – чистой воды завоеванием. Эта точка зрения получила развитие во времена угара перестройки, не к ночи будь помянута, когда изрядно поубавившаяся ныне числом, обнищавшая и притихшая «российская интеллигенция» являла собой многочисленную и горластую ораву, нужно признать, какое-то время имевшую сильное влияние на умы (коего, слава Богу, нынче лишилась). Именно тогда иные персонажи (которым бы стать объектом пристального внимания медиков) во всю глотку вопили о «завоевании», необходимости для русских «покаяться» перед коренными народами Сибири, которых «русские колонизаторы» не одно столетие безжалостно угнетали. Бывало и почище: в свое время не в уютной палате психдиспансера, а в многотиражных газетах оглашалась очередная «сверхценная идея» – русским, изволите ли видеть, следует немедленно уйти из Хакасии, оставив ее «коренному населению». Было такое, помню… Я, конечно, не психиатр, но признать эту идею шизофренической может и непрофессионал. Достаточно ознакомиться с сухими статистическими данными: в то время хакасы составляли только двенадцать процентов населения тогдашней Хакасской автономной области. Все остальное население было славянским. В нынешней Республике Хакасия процент хакасов повысился, но ненамного…

Итак, безусловно, схватки, бои, а то и самые настоящие сражения с местным населением по мере продвижения русских «встречь солнцу» и в самом деле случались. Отрицать это смешно и глупо. Однако сопротивление местных народов и племен, в общем, не имело ничего общего с «национально-освободительной борьбой», о которой я все время пишу в чисто ироническом ключе, имея на то веские причины. Поводы были сплошь и рядом совсем другими. О них я подробнее расскажу чуть позже, а пока что – парочка интересных примеров.

Как-то так вышло, что самым яростным и непримиримым «борцом с колонизаторами» оказался не «местный», а человек в Сибири пришлый – хан Кучум, с приходом русских лишившийся и своего «трона», который добыл агрессией и убийством законных правителей, и немалых доходов. Что ему оставалось? Браться за оружие и драться с «колонизаторами» до последнего издыхания…

Серьезные бои в свое время пришлось выдержать и с якутами – они уже освоили и добычу железа из руды, и кузнечное дело, так что на русские отряды неслась в атаку конница в железных доспехах, и даже кони у них были защищены железными пластинами, словно у европейских средневековых рыцарей. Однако не стоит думать, будто якуты защищали свои исконные земли. «Исконными» они не были ни при какой погоде. В те времена якуты в местах своего нынешнего обитания обосновались буквально несколько десятилетий назад, придя с востока и потеснив на запад прежних хозяев этих мест, эвенков и эвенов. Которые, не подлежит сомнению, в прошлом сами кого-то вытеснили.

Такие дела. Между прочим, эвенки затаили обиду всерьез и надолго. Даже сегодня, доведись вам разговаривать с ними о якутах, наслушаетесь немало нецензурщины. Память у азиатов долгая. В эвенкийском фольклоре немало отведено места притчам и сказкам, в которых якуты выступают в роли исключительно отрицательных супостатов. Хитрый, коварный и корыстолюбивый якут (эвенкийский «жидомасон») только тем и занят, что всячески облапошивает и обжуливает чистых душою, простодушных эвенков, живущих в гармонии с природой. Так-то…

С другой стороны, неправы и те, кто умиленно толкует, будто продвижение русских в Сибирь было исключительно мирным «освоением»: ни одна пищаль не выпалила, ни одна стрела не сорвалась с тетивы, местные встречали гостей хлебом-солью, песнями-плясками и ковшами браги. Обе крайности нисколько не согласуются с суровой исторической правдой. Где-то и в самом деле происходили довольно кровопролитные бои – а где-то в русское подданство переходили абсолютно добровольно, никого не приходилось пугать даже перочинным ножиком.

Причины насквозь житейские. Вот вам «князь» Тоян, обитавший у реки Томи. Едва поблизости появились русские, Тоян не просто запросился в русское подданство – самолично съездил с челобитной в Москву (что по тем временам было нешуточным путешествием). Потом помог русским поставить Томский острог, вообще сотрудничал так активно, что как персона крайне дружественная с немалыми заслугами перед новой властью был полностью освобожден от ясака.

Мотивы такого поведения лежат на поверхности. «Подданных» обоего пола и всех возрастов у Тояна было человек триста, не больше. Гораздо более сильные соседи «князя» не раз били-грабили – и в конце концов могли «разъяснить» по полной программе. Как только появились русские, Тоян моментально оценил ситуацию – и отныне мог показывать всем соседям язык, пребывая под защитой русских пищалей и сабель. Человек был наделен немалой житейской практичностью…

Другой пример, не менее многозначительный. Татарские племена, обитавшие в окрестностях острога Красный Яр, давно уже платили дань не только другим племенам, известным как «енисейские киргизы», но и джунгарскому хану. Дань составляла десять соболей с человека в год и десятую часть скота, опять-таки ежегодно. Кроме того, данники обязаны были по первому требованию снабжать ханских людей подводами, продуктами и проводниками, в качестве загонщиков участвовать в ханских охотах, ходить на войну, когда хану вздумается повоевать с соседями (а такое желание ему приходило в голову довольно часто). Мало того: время от времени джунгары вместе с енисейскими киргизами устраивали на своих данников набеги, брали что захочется и сколько захочется, угоняли в рабство, убивали. В фольклоре живших столь невесело племен сохранились упоминания о таких грабежах с добавлением: «Кровь по коленам коней текла».

Тут пришли русские и предложили свой вариант налоговых ставок: одна шкурка с человека в год. И все. Взамен – защита от любого грабителя. Я даже не буду упоминать, какой выбор сделали местные – думаю, и так ясно…

Будь возмущение против пришельцев массовым, всеобщим, а войны – долгими, «бледнолицых» попросту победили бы числом. Уже в 1693 году местные племена, обитавшие в степях близ озера Семискуль в Западной Сибири, до последнего человека перебили отряд дворянина Василия Шульгина, у которого было несколько сотен стрельцов…

Противник часто попадался серьезный. Не только якуты, но и буряты воевали верхом, в железных доспехах – и подраться любили, отточив воинское мастерство в многочисленных набегах на соседей. По донесениям казаков в Москву, буряты порой посылали им вызов на бой: «звали де их, служивых людей, к себе биться». Просто так, из молодецкой удали. Как сказал Портос: «Я дерусь просто потому, что дерусь».

Эвенки, давно уже мирно кочующие по потаенным местам со своими оленями, в XVII веке на нынешних походили мало. У них была конница, дравшаяся в железных и костяных доспехах, были хорошие лучники. Имелось свое, национальное, довольно жутковатое орудие – пальма. Сейчас она, гораздо более короткая, используется главным образом вместо топора, а когда-то… Древко в человеческий рост, к которому прикреплено нечто вроде широкого, отменно наточенного ножа длиной поболее полуметра. В умелых руках – оружие смертоносное, пригодное, в отличие от тяжеленных стрелецких бердышей, для нанесения как колющих, так и рубящих ударов. Мне приходилось держать в руках и бердыш XVII века (уже без древка), и пальму гораздо более позднего производства, но сработанную по стандартам боевого оружия XVII века. Так что их боевые качества могу оценивать не теоретически.

Безусловно, не стоит иронизировать над костяными панцирями и шлемами. Сработанные на совесть из толстых пластин кости (или распиленных конских копыт), они служили неплохой зашитой от тогдашнего холодного оружия, особенно от стрел – ну разве что стрела угодит в щель меж пластинами. Между прочим, у многих народностей стрелы были отравленными. Никаких хитрых зелий варить для этого не следовало, обходились незатейливыми, но эффективными подручными средствами. Наиболее распространенный способ был прост: рыбу клали на солнышке, чтобы сгнила и полуразложилась. Перед походом эту неаппетитную падаль крошили на куски и клали их в берестяные коробочки, которые привязывали к поясу: своеобразные подсумки. Непосредственно перед боем наконечники стрел как следует вымазывали в этой вонючей гадости. При попадании яда в человеческий организм заражение крови или гангрена были гарантированы.

Казаки и стрельцы, у которых со средствами защиты обстояло не лучшим образом, при первой возможности старались обзавестись трофейными «куяками» – якутскими, бурятскими и эвенкийскими кожаными или суконными кафтанами с нашитыми на них железными пластинами. Однако столь же усердно добывали при первой возможности и «куяки костяные», а уж тем более пальмы.

Одним словом, у русских хватало в Сибири серьезных и хорошо вооруженных врагов. Однако со временем с большинством из них удалось наладить мирные отношения – не столько применением военной силы, сколько благодаря вполне мирным экономическим причинам.

Торговать с русскими оказалось гораздо выгоднее, чем воевать. Страшным дефицитом для местного населения были зерно, мука и все, что производилось из железа. «Бухарские купцы» (как тогда скопом именовали всех торговых людей из Средней Азии, Китая и Индии) покрыть этот дефицит не могли – зато это в состоянии были сделать русские. Сам собой встал жизненно важный вопрос: если перерезать русских поголовно, кто будет привозить товары?

Так что началась активная торговля. Денег в виде монет у местного населения не водилось, зато имелись меха, тогдашняя твердая валюта. Русские железные изделия охотно покупали (точнее, выменивали на меха) и те, кто имел свои рудники, плавильные печи и кузницы: котлы, ножи и прочие изделия, необходимые в хозяйстве, оказалось, дешевле покупать у русских, чем производить самим.

Со временем местные пристрастились и к чаю, который русские в немалых количествах стали завозить из Китая. А там и к табаку. Курение табака – привычка, безусловно, вредная (ханжески отметил автор, загасив в пепельнице очередной окурок), но крайне прилипчивая. Искоренить ее полностью не удавалось никому и никогда, ни в одной стране, какие бы суровые меры ни применялись. Были времена, когда при царе Алексее Михайловиче применялись серьезные наказания за курение, вплоть до смертной казни – однако курильщиков это не останавливало, тем более в Сибири, где крепкой власти очень долго не было.

(Вот кстати. До сих пор – редко, к счастью – попадаются авторы, которые на полном серьезе пишут, что русские в XVII веке будто бы пили табачный настой. Чушь совершеннейшая. Я сам, понятно, этаким питьем в жизни не грешил и не знаю ни одного человека, который бы его отпробовал. И так ясно, что на вкус этакий напиток был бы омерзительным, причем не давал ни малейшего опьяняющего действия. В чем тут дело? Да попросту невеликие знатоки истории, наткнувшись в старинных текстах на выражение «пить табак», искренне верили, что речь и в самом деле идет о питье. Вот и недрогнувшей рукой выводили байки про табачный настой. Меж тем «пить табак» как раз и означало курить. Гораздо позже иные оборотистые элементы для крепости добавляли в самогон табак – естественно, не в тот, что пили сами, а в тот, которым торговали, – но это уже другая история…)

Кроме торговли, огромную роль в налаживании мирных отношений сыграло другое. Когда в Сибири довольно быстро вслед за казаками, рыбаками и охотниками появились русские крестьяне, «севшие» на землю, от них очень быстро переняли и хлебопашество, и огородничество якуты, буряты и предки нынешних хакасов. Для последних, начавших ставить свои деревни-аалы, и оседлая жизнь, и земледелие были возвращением к истокам. В Средневековье у них было сильное государство. В знаменитом Минусинском музее сейчас можно увидеть рисунок – археологическую реконструкцию дворца. Огромная и красивая резиденция правителя-кагана давала сто очков вперед тогдашним западноевропейским рыцарским и королевским замкам, да и русским кремлям тоже. Жители каганата были оседлыми: они выплавляли железо и сеяли зерно. Создали обширную сеть оросительных каналов, семьсот лет пребывавшую в запустении, но все же сохранившуюся настолько хорошо, что уже в годы Советской власти, восстановив ее в прежнем виде, использовали для орошения полей сибирские колхозники. Только нашествие Чингисхана превратило жителей государства в кочевников-скотоводов – каковыми часть их потомков и осталась (собственно, полукочевниками – они тоже строили деревни), а часть занялась хлебопашеством. К тому же местные переняли и многие русские старинные обряды: разбрасывали по полям яичную скорлупу (считалось, что урожай от этого будет выше) и при уборке хлеба оставляли на поле так называемые «зажинки» – пучки колосьев. Кроме того, местные переняли от русских и их методы содержания скота – частенько теперь большую часть года содержавшегося в стойлах, где скотину кормили накошенным сеном (тоже перенято у русских). Все это резко снизило военную активность местных народностей: во все времена и во всех странах крестьянина, прочно сидящего на земле, на войну можно вытащить только суровой мобилизацией – и очень трудно увести в грабительский набег.

По каким-то загадочным особенностям национального характера на землю так никогда не сели ни эвенки, ни родственные им эвены. Какое-то время они оставались серьезным противником русских. Именно они в 1635 году сожгли Охотский острожек и докучали так, что немногочисленный казачий отряд вынужден был уйти восвояси, отписав в Москву: «Жить-де на Охоте от иноземцев не под силу». Кстати, иные народы сами ставили самые настоящие укрепленные остроги, которые русским приходилось брать по всем правилам тогдашнего военного искусства: возводя осадные башни, откуда можно было простреливать всю территорию укрепления, катя перед собой при штурме деревянные щиты на колесиках и т. д. Правда, со временем и эвенки, и эвены воинственный дух как-то незаметно утратили, от коневодства отказались полностью – и стали кочевниками-оленеводами, уже совершенно мирными.

Поговорим теперь о преинтереснейшей вещи под названием «сибирский характер», безусловно, существующей в реальности.

Глава 7. Жизнь на грешной земле. Сибиряки

Еще в прошлом столетии один сибирский поэт написал:

Не обижай сибиряка –

ведь у него в кармане нож,

и он на русского похож,

как барс похож на барсука…

Ну, предположим, насчет барса и барсука – все же поэтическое преувеличение, пижонство или, выражаясь более современным жаргоном, понты (поэт был известен как изрядный приколист). Однако зафиксировано и в самом деле имевшее место резкое различие меж «русским» и «сибирским» характерами. Примерно такое же, как меж жителями первых тринадцати штатов, положивших начало США (территории благоустроенные, спокойные, располагавшие всеми прелестями тогдашней цивилизации), и обитателями «подвижной границы», и по нужде не ходившими без револьвера или винчестера. Тут, разумеется, не понты, а вполне разумная предосторожность: мог неожиданно нагрянуть и зверь (в американских лесах тогда обитало немало медведей, их и сейчас в глуши достаточно), а то еще хуже, «немирные», как выразились бы в Сибири, индейцы. Краснокожие любили и пограбить фермы дочиста, и снять с владельцев скальпы, и не торопясь, со вкусом изнасиловать их жен и дочек – сплошь и рядом не в ответ на «коварство бледнолицых», а согласно традициям, по которым ходили в лихие набеги не только на белых, но и друг на друга, в точности как сибирские народы. (Кстати, интересная подробность – в Новгороде долго существовала традиция, прямо-таки повторявшая в точности обычаи иных кавказских народов. Каждый юноша просто обязан был поучаствовать хотя бы в одном походе ушкуйников. Без этого он не считался полноценным мужчиной – и земляки не уважали, и девки отказывали. С этим обычаем покончила только Москва, согласно старой поговорке вломившая новгородской вольности ума через задние ворота.)

Довольно быстро, еще в XVI веке, вслед за «воинскими людьми» двинулись и «гражданские», в первую очередь промышленники – так тогда называли не тех, кто оборудовал заводы и рудники, а тех, кто промышлял зверя, в первую очередь пушного. Разумеется, это были не одиночки – одиночки в сибирских условиях имели сто шансов из ста пропасть без вести. Промышленники объединялись в артели – от десяти до сорока и более человек, со строгой дисциплиной, выборным главой, пользовавшимся непререкаемым авторитетом. Иначе было просто не выжить. «Промышляли» главным образом соболя, иногда чернобурую лису – менее ценный мех не окупал расходов (это в следующем столетии взялись и за белку). В отличие от «коренных», стрелявших соболей исключительно из луков, русские использовали сети (ими окружали дерево, на котором замечали соболя) или «кулемы» – ловушки с приманкой, где неосмотрительного обладателя ценной шкурки до смерти прихлопывало тяжелой доской. Порой действовали и «по иноземческому обычаю»: с помощью уже тогда появившихся обученных собак выискивали сидевшего на дереве соболя и били его из луков (так, чтобы не попортить шкурку, каковую изрядно попортила бы тогдашняя ружейная пуля, а дробь появилась гораздо позже). Промысел начинали осенью и заканчивали весной – потом артель, на время охоты разделявшаяся на охотников-одиночек, собиралась в полном составе, шкурки выделывали, разбирали по сортам и связывали «сороками»: «Лучший зверь к лучшему, середний к середнему, а худой к худому». Отдельно хранили соболей «высшего качества».

Промысел этот напоминал игру в рулетку – можно было и остаться ни с чем, можно было и обогатиться. Кому как повезет. Зато при удаче прибыль могла выйти не просто хорошая – прямо-таки сказочная. Среди множества сохранившихся старых сибирских документов есть и «торговое соглашение», по которому атаман Семен Дежнев, тот самый знаменитый первопроходец, собираясь поехать в Москву, купил у «промышленного человека» тринадцать собольих шкурок, заплатив за каждую по алтыну. Алтын – это три копейки серебром, в те времена вполне достаточная сумма, чтобы пропитаться день. Таковы были внутренние сибирские цены – а вот по ту сторону Хребта соболиная шкурка уже стоила, в зависимости от качества, от 20 до 200 рублей. Во времена расцвета соболиной охоты средняя добыча на одного охотника за сезон составляла от 50 до 250 шкурок. Таким образом, даже если считать, что охотничья добыча не превышала «нижнюю планку», а шкурки были третьесортные, можно было «наварить» не менее тысячи рублей, для тех времен деньги очень приличные.

Доходы резко упали только к концу XVII века – тогда и понятия не имели о термине «экологическое равновесие». Соболя изрядно повыбили, так что, по подсчетам историков, более половины промышленников оставались с пустыми руками. Когда власти спохватились, вышел даже царский указ о запрете охоты на соболя – однако полностью он не выполнялся, охота продолжалась и в XX столетии – вот только масштабы и доходы были уже далеко не прежние. А впрочем, за шкурку алтайской чернобурой лисицы высокого качества и во второй половине XIX века платили 150–200 рублей, опять-таки деньги серьезные.

Быстро началась и охота на «мясную» дичь, в том числе птицу – не для собственного употребления, а на продажу. В сибирских острогах, понемногу становившихся городами, торговали медвежатиной и олениной, зайчатиной, разнообразной птицей. Тех же рябчиков, в Сибири стоивших сущие копейки за дюжину, возами отправляли зимой в Россию, где в хороших ресторанах они уже считались деликатесом и обходились клиентам недешево. Такое положение сохранялось до самой революции.

На втором месте после промышленников стояли рыбаки, опять-таки объединявшиеся в артели. Тогдашние рыбные богатства сибирских рек были прямо-таки сказочными, причем долго на первом месте стояли лишь самые ценные породы – севрюга, стерлядь, осетр, семга, нельма, горбуша (еще лет сорок назад на Таймыре щуку и налима просто-напросто не считали за рыбу – и, если они попадались на крючок, выбрасывали обратно в воду). Торговали рыбой не только поштучно и ведрами – бочонками и целыми возами. Соленая, сушеная, вяленая, по неизвестному в России сибирскому методу сваренная в рыбьем жире. Попавший в Сибирь во второй половине XVII века иностранный путешественник, немало поездивший по белу свету, писал, что таких рыбных рынков он не видел ни в одной стране. Рыбы было столько, что при недостатке хлеба лепешки пекли из толченой сухой рыбы и икры. Ну и, разумеется, по «зимнику» рыбу высших сортов возами и караванами отправляли в Россию.

Как водится, очень скоро нахлынули купцы, привозившие всевозможные железные изделия, разнообразные продукты, готовую одежду и обувь, дорогие и дешевые ткани, мыло, оружие, украшения, в том числе имевшие несколько десятков лет большой спрос у местного населения хрустальные и бисерные бусы. Иконы, книги, топоры, воск и писчую бумагу… Всего не перечислишь. Прибыль торговых людей составляла в XVII веке от 25 до 400 процентов.

И наконец, довольно скоро появились и хлеборобы – зерно в Сибири, как уже говорилось, долго было дефицитом, а пригодных для земледелия мест имелось немало.

Вся вышеперечисленная публика (а также военный народ) очень долго жила, как стали говорить в конце прошлого века, не по закону, а по понятиям. В точности как американцы, осваивавшие Дикий Запад. Проистекало это, и в Сибири, и в Штатах, не от тяги к непослушанию, а оттого, что на огромных территориях просто-напросто не существовало ни государственных чиновников, ни законов, ни сил правопорядка – а там, где они в зачатке имелись, были настолько слабыми, что полагаться на них не следовало. Все жизненные коллизии приходилось решать собственными силами. В России роль узды играл не только сильный государственный аппарат, но и власть помещиков, а вот в Сибири крепостного права не знали никогда. К тому же значительную часть осваивавших Сибирь составляли поморы с Русского Севера, опять-таки не знавшие ни помещиков, ни крепостного права (позже именно они и составят подавляющее большинство русского населения Аляски и Калифорнии). Все это, вместе взятое, и привело к тому, что достаточно быстро выработался сибирский характер – дерзкий, вольнолюбивый, когда не спешили «ломать шапку» перед любыми властями и во всем полагались только на себя – как и американцы, чихавшие на «этих парней из Вашингтона».

Уже в сороковых годах XIX века история зафиксировала крайне интересный случай, прекрасно иллюстрирующий сибирские нравы. Недавно назначенный (переведенный из России) губернатор Енисейской губернии (нынешнего Красноярского края) отправился с инспекционной поездкой осматривать вверенные ему территории. В одном из городов он заговорил с местными жителями, с их точки зрения, непозволительно хамски, как привык в России. Типа: «Как стоите, быдло? Шапки снять!» Реакция горожан была моментальной и жесткой. Обошлось без крови, но казакам из губернаторского эскорта чувствительно начистили морду лица и искупали в протекавшей тут же реке. Самого губернатора пальцем не тронули, вполне возможно, из уважения к занимаемому посту – но изрядно повертели у него перед носом кулаками и простыми русскими словами растолковали, что тут ему не Россия и базар следует фильтровать. В России подобные выходки непременно кончились бы посылкой воинской команды и всеобщей поркой, а вот сибирякам совершенно сошло с рук. Губернатор не стал предпринимать ответных мер и в высшие инстанции жалобы не посылал – видимо, понял, куда попал, и в дальнейшем держался уже иначе, пальцев не гнул и базар фильтровал…

Изучая сибирскую историю, приходишь к выводу, что огромную роль в формировании сибирского характера сыграл как раз XVII век, веселое и бурное время, когда большей частью «по понятиям» здесь жили и низы, и верхи, то бишь немногочисленные власть имущие.

От Урала до Байкала еще существовало некое подобие государственного аппарата – по городам сели воеводы, в теории располагавшие всей полнотой власти, а на практике не имевшие технической возможности ее употребить. За Байкалом и того не было буквально до конца века – а потому для описания тамошней обстановки сам собой на язык наворачивается термин «махновщина», отнюдь не притянутый за уши…

Атаманы-первопроходцы в тех краях не только воевали с местными, порой отнюдь не горевшими желанием становиться чьими-то подданными и налогоплательщиками, но частенько схватывались меж собой ради выяснения самого насущного вопроса: кто именно будет «крышевать» те народы, которые удалось «объясачить»? Хорошо еще, что такие драки происходили без применения холодного и огнестрельного оружия, все ограничивалось доброй дракой на кулаках, чем «стрелки» XVII века выгодно отличались от тех, каких хватало в наши «лихие девяностые». Однако атаманы-первопроходцы, чьи имена сейчас значатся на географических картах и с уважением поминаются в научных трудах и энциклопедиях, вели себя как заправские рэкетиры: время было такое, нравы незатейливые…

Семен Дежнев со товарищи нагрянул в места, где уже собирал ясак атаман Власьев, и потребовал долю. Ему не без резона ответили, что не намерены делиться со шпаной, пришедшей на готовенькое. Начался веселый кулачный бой. Обладавшие немалым численным преимуществом власьевцы дежневцев без особого труда победили, загнали на их суденышки и посоветовали убираться подобру-поздорову. Потом Дежнев и Власьев как-то помирились, пошли собирать ясак вместе. Однако нагрянул главный забайкальский «отморозок» Михаил Стадухин и, опять-таки пользуясь численным превосходством, одолел тех и других, отобрав у них меха до последнего «хвоста». Жаловаться было некуда и некому – да «правильный пацан» жаловаться и не будет. В конце концов, потенциальных налогоплательщиков, не охваченных отеческой заботой атаманов-молодцов, оставалось еще немало, можно наверстать упущенное в другом месте…

На Амуре дела обстояли еще веселее. Атаман Хабаров не только собирал ясак с местных дауров, но еще и брал заложников – вернее, главным образом заложниц, с которыми обходился незатейливо, как и следует ждать от изголодавшегося по женскому полу здорового мужика. Дауры отчего-то очень обижались и несколько раз пытались Хабарова прикончить, но это им так и не удалось. Зато часть его отряда решила довести вольности до логического конца: бравые парни сбежали на трех суденышках, быстренько срубили в неосвоенных местах острожек и принялись было собирать ясак с окрестных гиляков (сейчас известных под именем нивхов). Гиляки кряхтели, но платили. Решив восстановить дисциплину «подручными средствами», Хабаров с оставшимися у него людьми нагрянул туда, где обосновались беглецы, обстрелял острожек из имевшихся у него «соколов», взял штурмом и велел всех дезертиров безжалостно драть батогами.

Ну а попутно все вышеназванные и многие другие предводители казачьих отрядов совершали географические открытия, и нешуточные. Говорю это без малейшей иронии. Дежнев первым из русских прошел пролив, отделяющий Азию от Америки (правда, историки подозревают, что у него были предшественники, но надежных следов так и не удалось отыскать). Михаил Стадухин первым из русских обследовал побережье Охотского моря (еще безымянного) и залив, впоследствии названный именем Шелихова – путешественника уже XVIII века. Его брат Тарас первым проложил водный путь по Лене вдоль побережья Северного Ледовитого океана на Колыму. Василий Поярков первым достиг устья Амура и изучил Приамурье.

В одном из романов Валентин Пикуль задал вопрос, который и сам наверняка полагал чисто риторическим: «Чего же искали эти неприкаянные старатели? Неужели только удачи, мгновенной и ослепительной, как ночной выстрел в лицо?» Правда, речь в романе шла не о казаках-первопроходцах, но вопрос в полной мере относится и к ним, суть дела от этого не меняется…

Ответ прост: никто из тех, о чьих порой неприглядных поступках рассказано выше, ни малейшей личной корысти не преследовал. Ни один человек. Дежнев исправно сдал в казну не только все меха, но и драгоценный «рыбий зуб», добытые им самолично моржовые клыки (в XVII веке, помимо прочих занятий, русские промышляли моржей). Точно так же поступил и Хабаров. Михаил Стадухин, на минуточку, все меха, собранные им с «ясачных» и отнятые у других атаманов, опять-таки отослал в Москву, не оставив себе ни единой шкурки. Точно так же поступали и все остальные «служилые люди».

Ни малейшей личной корысти. Совсем даже наоборот. Как писал по другому поводу поэт Роберт Рождественский: «Но никто из нас на этом деле не разбогател, не купил дворцов и замков, миллионов не припас…» Никто из первопроходцев должным образом не был вознагражден за свои порой нечеловеческие усилия в открытии новых земель и присоединении их к Московскому царству и добыче для государственной казны немалого количества мехов…

Пожалуй, более-менее щедро наградили Хабарова: царь пожаловал ему звание «сына боярского» (это именно звание, означавшее не отпрыска боярина, а чин) и несколько деревушек, но не во владение, а «в кормление» (то есть право получать с этих деревень пожизненный доход). Другие не получили и этого. Михайлу Стадухина в конце концов убили колымские юкагиры, которым весьма не нравилась его налоговая политика. Атамана Владимира Атласова, первым из русских исследовавшего Камчатку и Курильские острова, зарезал по бытовым причинам один из людей его отряда. Тарас Стадухин, бывший «атаманом» неофициальным, получил чин казачьего атамана. И всё. Дежнев девятнадцать лет (1641–1660) рвал жилы, вообще не получая ни жалованья, ни причитавшегося служилым людям хлебного и соляного довольствия, все это ему выплатили и выдали только на двадцатом году царской службы. Да и потом не платили. Последние годы жизни Дежнев провел в Москве, долго выбивая из дьяков Сибирского приказа свое законное жалованье, всего-то сто рублей. Иван Москвитин, первым из русских вышедший к Тихому океану, получил довольно скромное звание казачьего пятидесятника, его люди – кто два рубля, кто целых пять, кто кусок сукна на кафтан. С другими обстояло примерно так же.

Мало того: письменные отчеты Дежнева так и остались неизвестными в Москве – они (слава богу, сохранившиеся) лет девяносто провалялись в пыльных архивах Якутского острога, пока их не отыскал прилежный немец Миллер, русский академик, совершивший длительную экспедицию по Сибири. Многие карты, составленные другими атаманами, и их «отписки» (как тогда именовались отчеты и донесения) вообще пропали бесследно, наверняка съеденные мышами, а то пущенные на растопку. Остались только смутные упоминания, что чертежи и отчеты были…

Имена некоторых позже появились на географических картах: мыс Дежнева, остров Атласова, названные в честь Хабарова город Хабаровск и дальневосточная железнодорожная станция Ерофей Павлович – однако сами первопроходцы этого уже не узнали. Да и вряд ли, узнай каким-то чудом, возгордились бы. Их вело что-то совершенно другое, отнюдь не жажда богатства и почета. Как писал (опять-таки по другому поводу) уже американский писатель О. Генри: «Не мы выбираем дорогу. То, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу».

Именно так обстояло и с русскими первопроходцами. Что-то, засевшее в глубинах души, заставляло их выбирать именно такую дорогу – нечеловеческие труды без всякой надежды не то что на богатство и почести, но и годами не получая ни копейки жалованья. Хабаров, будучи уже по меркам того времени вполне обеспеченным человеком, не хотел праздно обитать в достатке в своих деревеньках – стал подавать прошения «на высочайшее имя» о позволении ему вновь поступить на службу и отправиться на Амур. И в том и в другом царь ему отказал…

В XVIII столетии будет примерно так же: путешественники либо погибнут, как Беринг и Прончищев, либо получат довольно скромное вознаграждение. Да и в XIX веке положившие немало трудов на изучение «белых пятен» русские путешественники будут (наверняка без всяких обид с их стороны) довольствоваться чисто моральным поощрением. Подзабытый ныне Иван Черский получит золотую медаль Русского географического общества, а впоследствии его именем назовут описанный им дотошно горный хребет. Воля ваша, этого как-то и маловато. Черский двадцать два года провел в экспедициях, изучая Сибирь. Уже будучи смертельно больным, принял предложение Академии наук отправиться в очередную, за полярный круг, где и умер.

Почетные приставки к фамилиям, не приносившие никаких материальных благ, получили Муравьев и Семенов. Чем они занимались, пояснений, думаю, не требует: приставки звучат как «Амурский» и «Тян-Шанский» (только они двое удостоились такого за гражданские заслуги, до того подобные приставки к фамилии получали исключительно русские военачальники: Румянцев-Задунайский, Дибич-Забалканский…).

Во многих отношениях походы испанских конкистадоров и русских землепроходцев – прямо-таки зеркальное отражение. Во многих. Примерно так, как с Хабаровым и Дежневым, дело обстояло со знаменитым конкистадором Эрнаном Кортесом, покорившим для испанской короны невероятно богатую золотом Мексику, царство ацтеков. Человек был сложный, опять-таки непохожий на расхожий образ алчного завоевателя, озабоченного лишь тем, как набить себе карманы золотом. Пожалуй, многие русские атаманы, положившие немало трудов на «хождение встречь солнцу» (тот же снаряжавший экспедиции на собственные деньги Баранов, не получивший не только вознаграждения, но и компенсации расходов от казны), охотно подписались бы под письмом Кортеса испанскому королю: «Провел я сорок лет, недосыпая и недоедая во все дни. Я жил, не расставаясь с мечом, я подвергал мою жизнь тысяче опасностей, я отдал состояние мое и жизнь мою служению Господу, дабы привести в овчарню овец, не ведающих Святого Престола вдали от нашего полушария. Я возвеличил имя моего короля, прирастил его владение, приведя под скипетр его обширные королевства чужеземных народов, покоренных мною, моими усилиями и на мои средства, без чьей-либо помощи. Напротив, вынужден был я преодолевать препятствия и преграды, возводимые завистниками, сосущими кровь мою, покуда их не разорвет, подобно насытившейся пиявке».

Были там и такие строки, опять-таки прекрасно понятые бы русскими атаманами: «Дороже и сложнее защищаться от ваших тиунов, чем завоевывать землю врагов. По крайней мере, мои тяготы и труды доставили мне одно удовлетворение – удовлетворение исполненного долга, без которого я не знал бы покоя в старости».

Письмо это – вернее, прошение – было вызвано к жизни крайне серьезными и неприглядными событиями. Кортес во время своих походов (из песни слова не выкинешь) собрал кое-какое состояние, а за заслуги перед короной получил титул маркиза, специально «под него» учрежденное звание «Генерал-капитан Новой Испании и Южного моря», немалые земельные пожалования в Америке. Казалось бы, чего еще желать человеку, происходившему из захудалого, едва ли не нищего дворянского рода? Доживать остаток дней в роскоши и покое, благо годы по меркам того времени довольно-таки пожилые…

То, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу… Кортес за свой счет снарядил корабли и поплыл на сей раз туда, где заведомо не было богатых золотом царств, вообще никакой добычи. Именно он открыл Калифорнию и дал ей название: «Калида форнакс», что по-латыни означает «раскаленная печь» (климат там и в самом деле жаркий даже для солнечной Испании). Впоследствии для простоты не владеющие латинским сократили эти слова до более простого «Калифорния».

Мало того. Он добился от Рима особого папского указа, по которому инквизиция полностью прекращала работать против мексиканских индейцев. Два года спустя, поддержанный доминиканскими и францисканскими монахами, добился издания новых королевских законов, которые запрещали отныне обращать индейцев в рабство, а тех, что уже в рабстве состояли, перевести на положение прикрепленных к земле вассалов (в таком положении находились тогда испанские крестьяне). И наконец, пробил земельные законы, по которым владеть землями в Мексике мог только тот, кто сам там живет и ведет какое-то хозяйство.

Вот тут за него и взялись. Земельные законы крепенько ударили по крупным земельным спекулянтам, и не собиравшимся оседать на мексиканских землях и вести там хозяйство. Начали они, потом подключились и другие недоброжелатели. В конце концов мексиканские поместья Кортеса и его тамошние судоверфи испанская корона попросту конфисковала. Самого Кортеса обязали жить в Испании и Америку более не посещать. Тогда он и написал королю цитировавшееся прошение. Прося совсем немногого – вернуть конфискованное и разрешить плавать в Америку.

Прошение не то что не удовлетворили – оно просто-напросто не попало к королю. Где-то в бюрократических коридорах его перехватил не особенно и крупный чиновник (один из помянутых Кортесом «тиунов») и своей волей наложил резолюцию: «Отвечать нет оснований». В завещании Кортес просил основать в его бывших поместьях женский монастырь и университет, «дабы Новая Испания имела собственных мужей ученых». Завещание проигнорировали, а вдобавок сам король (явно с чьей-то подачи) запретил только что вышедшую биографию Кортеса. За все, что он сделал для Испании, корона отплатила черной неблагодарностью. Разница только в том, что московские власти никаким репрессиям своих первопроходцев не подвергали, но за все их труды отделывались грошовым вознаграждением…

Теперь самое время вспомнить строчки Владимира Маяковского, ныне полузабытого и, насколько я знаю, исключенного из школьных программ по литературе. Меж тем, по моему личному убеждению, это был один из крупнейших русских поэтов XX века (ну, изрядную часть своей жизни – советских, но разве в том суть?).

Слава,

слава,

слава героям!

Впрочем,

им довольно воздали дани.

Теперь поговорим о дряни…

Речь пойдет именно что о дряни – о злоупотреблениях, махинациях и прочих грязных делишках сибирских воевод. Как часто в истории криминала случается, там немало интересных фактов, заслуживающих рассмотрения.

Русские воеводы испокон веку путали свой карман с государственным – особенно те, кто управлял на отдаленных территориях, куда добираться нужно месяцами. Сие – не русское изобретение и не только русская привычка: тогдашние заграничные коллеги воевод вели себя в точности так же. Разве что с учетом национальных особенностей. Скажем, испанские губернаторы в американских владениях короны изобрели свой способ набивать карман – с учетом специфики места и времени. Испанские владения, как уже писалось, часто подвергались пиратским набегам англичан, грабивших прибрежные небедные города дочиста.

Точнее, почти дочиста. Изобретательные губернаторы в отчетах об очередном нападении изрядно завышали количество утраченных денег и всякого добра. Куда уходила «разница», объяснять, я думаю, не стоит. Самое занятное, что эти махинации обнаружились только в XX веке, когда дотошный историк, роясь в архивах, сравнил размер убытков, указанный в губернаторских отчетах, с грузоподъемностью пиратских кораблей. Понадобились не столь уж сложные арифметические подсчеты, чтобы быстренько доказать: пиратские корабли, окажись они нагружены добычей в указанных губернаторами размерах, пошли бы ко дну, жалобно булькнув, еще в портах. Вот только прошло добрых триста пятьдесят лет, и все губернаторы-лихоимцы пребывали в местах, недоступных юстиции и прессе…

Своя специфика была в Африке. Тамошние прохвосты, облеченные немалой властью на местах, применяли свой творческий метод. В то время стала широко распространяться работорговля. Оборотистые прохиндеи крали негров целыми партиями, продавали на сторону, а в заморскую град-столицу с честными глазами отписывали: очередной караван невольников, которым предстояло отправиться в американские колонии, перехватили по дороге жуткие дикие людоеды – и, несомненно, сожрали всех до последнего человека. Самое забавное, что какое-то время такие отмазки прокатывали. Вообще-то людоедство в Африке было не так уж и широко распространено, гораздо больший размах оно (и в XX веке) приняло на Новой Гвинее и других близлежащих островах (почитайте или перечитайте Джека Лондона). Однако Африка лет триста пятьдесят назад была изучена крайне плохо (еще в начале XX века кое-кто всерьез верил в россказни о деревьях-людоедах из африканской глуши), так что сходили с рук любые сказочки.

Однако со временем то ли центральные власти сами догадались, что их вульгарно дурачат, то ли кто-то исполнил гражданский долг и настучал. Начались серьезные ревизии, и доходный бизнес поневоле пришлось свернуть…

На Руси воеводы испокон веков с простодушным цинизмом считали, что подведомственные им области даны «в кормление». И «кормились» вовсю, при любой возможности путая свой карман с государственным. Резко поплохело им только при Иване Грозном – ломая через колено боярскую вольницу, он предпринял ряд весьма толковых мер, в том числе создал систему «сдержек и противовесов», ограничивших воеводский произвол и казнокрадство. Согласно особому царскому указу, все жители того или иного региона на общих собраниях (где участвовали и крестьяне, в те времена отнюдь не бесправные) выбирали доверенных лиц, а те контролировали работу воевод и имели право сообщать о любом компромате непосредственно царю. С воеводами, препятствовавшими выборным или пытавшимися их как-то притеснять, Грозный разбирался быстро и жестко.

Самоуправство и коррупцию воевод это изрядно поубавило. Вот только эта система так никогда и не была введена в Сибири – ни малейшего контроля за тамошними воеводами просто-напросто не существовало. К тому же у воевод имелись возможности для получения неправедных доходов, не существовавшие в России, – опять-таки своя специфика.

Главных источников дохода имелось два. Именно воеводы выдавали «лицензии» на добычу пушного зверя, рыбную ловлю, вообще на любой промысел. Естественно, за редчайшими исключениями, не было прекраснодушных идеалистов, выписывавших бы «лицензии» бесплатно. Второй распространенный способ – долго, порой годами и годами не выплачивать «служилым людям» жалованье, не выдавать причитавшиеся им зерно и соль. Были возможности и для других интересных махинаций, например, с ясаком, часть которого (как легко понять, лучшая) в «закрома Родины» не попадала, а улетучивалась неизвестно куда – вернее, очень даже известно. Эта практика сохранилась, кстати, и в XX веке – ясак с «инородцев» брали вплоть до революции, а контроля над выезжавшим его собирать чиновным народом практически не было. Ситуация подробно и достоверно описана в романе В. Пикуля «Богатство».

Одним словом, воеводы резвились на всю катушку, благо до центральной власти было немногим ближе, чем до Луны, и любая ревизия добиралась бы месяцами – за это время можно и привести в порядок отчетность, и изобразить полное благолепие в делах. А можно еще и занести соболишек дьякам Сибирского приказа – там тоже сидели не бессребреники.

Хватало всякого. Даже на фоне повальной коррупции резко выделялась парочка томских воевод, Матвей Ржевский и Семен Бартенев. Эти ребята лихоимствовали так, что заняли бы первое место во всесибирском конкурсе вороватых воевод, вздумай его кто-нибудь проводить. Уникальные были экземпляры. Тогдашний томский летописец назвал их – «заворуи». Действительно, заворовались так, что оторопь берет.

«Лицензии», конечно. И «задержки зарплаты», из-за которых тридцать казаков из составлявшей томский гарнизон сотни «от тех насильств утекли неведомо куды», спасаясь от голодной смерти. Это не преувеличение – зафиксированы случаи голодной смерти в Томске среди служилых людей.

В конце концов не выдержал даже многолетний сообщник воевод подьячий Кирилл Федоров. Сохранилось подробное описание событий: «Тот Кирилка без шапки на улицу выскочил и орал, и вопил, и в сполошной колокол бил, и являл на Семена да Матвея государево дело, де они Матвей да Семен служилым людям царскова денежнова и хлебнова жалованья не дают, а морят их голодом, а сами де тою государевою казною владеют и торгуют, и называл их ворами, де от их воровства ясашные земли отложились и люди в городе умирали».

Не выдержавший беспредела «Кирилка», собственно говоря, объявил «государево слово и дело» – это означало, что выкрикивавшему такое известно об особо тяжких государственных преступлениях и его надлежит немедленно доставить к властям. В России это исправно работало – а вот в Сибири существовало только в теории. Потому что самым главным начальством были как раз «Матвей да Семен». Каковые быстренько прибежали, когда на колокольный звон сбежался народ, и как-то убедили собравшихся, что Кирилка допился до белой горячки. Кому-то в таких случаях видятся чертики и прочие ужасы, а вот Кирилке – вороватые воеводы.

Обошлось. Хотя и в самом деле налицо было государственное преступление – воровство воевод и впрямь привело к тому, что некоторые «ясашные» племена «отложились». Ничего удивительного – воеводы частенько грабили их подчистую, отбирая не только меха и продукты вроде рыбы и масла, но даже домашних собак (как я ни ломал голову, так и не смог догадаться, зачем им понадобились домашние дворняги).

Чуть позже очередная проделка воевод привела уже к нешуточному кровопролитию. Не так уж и далеко от Томска обитал довольно сильный и влиятельный татарский «князь» Номчин. Прежде он не раз нападал на русские поселения, но в конце концов решил с этим завязать и перейти в русское подданство. На дипломатические переговоры он почему-то отправил не кого-то из приближенных, а собственную супругу (возможно, женщина была умная и деловитая, так что могла справиться и с посольской миссией).

Миссия провалилась, еще не начавшись. Узрев на «княгине» роскошную соболью шубу (наверняка из шкурок высшего качества – как-никак «элита»!), Семен да Матвей позабыли обо всем на свете. В переговоры вступать не стали, шубу с «княгини» быстренько содрали и выпроводили со двора едва ли не взашей. Номчин, как и любой на его месте, обиделся всерьез и вновь стал нападать на русских, начались бои, пролилась кровь…

Воеводам и это сошло с рук. Семен да Матвей настолько увлеклись и привыкли к совершеннейшей безнаказанности, что дочиста ограбили ехавшее в Москву через Томск посольство калмыцкого хана, как тогда полагалось, везшее царю «поминки», то есть недешевые подарки. Вот тут уж в Москве осерчали и грохнули кулаком по столу. Вот только кончилось тем, что Матвея да Семена всего-навсего освободили от занимаемых должностей, чем и ограничились. Надо полагать, наверх было занесено немало.

Но дело было не только в воеводах. Увы, «облико морале» возвращавшихся в Россию с собранным ясаком и «отписками» о географических открытиях был невысок. Привыкнув в Сибири к вольной жизни, не стесненной никакими законами и регламентами, они, перевалив Хребет, оттягивались на всю катушку. Так, что царь издал особый указ, которым под страхом самых суровых наказаний строжайше запрещал «возвращенцам» «воровати» по городам и селам, гуливанить в кабаках и играть на деньги в какие бы то ни было азартные игры. На пустом месте такие указы, исходящие с самого верха, не появляются – надо полагать, явление приняло самые широкие масштабы…

Доводя дело до логического конца, устроили самый натуральный контрольно-пропускной пункт – в городе Верхотурье, расположенном так удачно, что его не объехать окольными путями, направляясь что в Россию, что из России. Воеводой там посадили человека порядочного и к злоупотреблениям не склонного, Ивана Толстоухова – и он самым тщательным образом обыскивал поклажу едущих из Сибири служилых людей, а потом учинял долгие допросы, выясняя, как они обзавелись деньгами, мехами и прочим добром – честно или «какой-либо неправдою»? Особенно придирчиво он шмонал и допрашивал отработавших свое воевод – репутация у них вообще была ниже плинтуса…

Есть старая поговорка: «Суровость российских законов смягчается повсеместным их неисполнением». Чуточку ее перефразировав, можно сочинить другую: воеводский произвол ограничивали народные бунты. Далеко не все, подобно тем тридцати томским стрельцам, сбегали от сложностей жизни «неведомо куды». Вольнолюбивый сибирский характер и здесь проявлял себя в полной мере. В 1626 году зарвавшегося и заворовавшегося енисейского воеводу Ошанина тамошние народные массы критиковали всерьез: сначала безжалостно драли за бороду, потом всерьез собирались убить – ну всех достал! Воевода спасся только тем, что целовал крест, обещая больше так не делать. Отходчивые сибиряки его простили. После столь активной «критики снизу» воевода и в самом деле присмирел и уж тем более не стал жаловаться наверх, прекрасно понимая, что места тут глухие, тайга густая, Енисей глубокий, а народ решительный…

Схожих примеров в истории Сибири попадается немало. Самый примечательный – когда в 1695 году в Красном Яре (собственно, уже пусть и невеликом, но городке Красноярске) грянул очередной бунт против зарвавшегося местного воеводы. За бороду его не драли и не били – вывели на берег, усадили в лодку и посоветовали плыть куда глаза глядят и никогда не возвращаться – иначе пришибут к чертовой матери. И отпихнули лодку от берега – посмотреть на отбытие воеводы собралось практически все население, поскольку такие развлечения случаются не каждый день.

Неизвестно, дали ли воеводе весла. Даже если нет, он наверняка остался в живых: было лето, в двухстах с лишним верстах ниже по течению стоял Енисейск, и уж воевода постарался бы привлечь внимание тамошних жителей, вопя во всю глотку: «Рятуйте, православные!» Как бы там ни было, больше он в Красноярск не вернулся, проявив благоразумие: прекрасно понимал, что жители приведут угрозу в действие. И в дальнейшем как-то выпал из писаной истории. Что интересно, Красноярск после этого пять лет прожил без всякого начальства, организовав самоуправление, – именно столько времени потребовалось, чтобы столица узнала о происшедшем, раскачалась и прислала нового воеводу. Сибирь, господа мои… Ни малейшей анархии за эти пять лет полного безвластия не наблюдалось – выборное самоуправление пользовалось авторитетом, порядок наладило, а у жителей хватало житейских забот, чтобы не ударяться в анархию. Кстати, с прибытием нового воеводы никаких репрессий не последовало – хотя в России бунтовщики, изгнавшие воеводу, получили бы по полной программе…

На Амуре, в Верхоленском остроге, тамошний воевода Обухов вообще расстался с жизнью. Правда, история довольно курьезная и в чем-то романтическая, не имевшая ничего общего с народным бунтом против воеводского произвола и лихоимства. Даже если таковые имели место (наверняка имели), история гораздо интереснее…

В Верхоленском остроге обитал Никифор Черниговский, в бумагах того времени именуемый «поляком» – однако, судя по имени и то ли фамилии, то ли прозвищу, родом явно с Украины. Во время очередной польско-русской войны воевал на польской стороне, попал в плен и был сослан на Амур, как тогда водилось (о чем подробнее попозже), в качестве вольного поселенца, записанного в служилые люди.

Никифор и воевода ухлестывали за некоей местной красоткой (не исключено, не русской, а из «ясашных инородцев», русских женщин тогда в Сибири было очень мало, так что часто русские не просто крутили романы с местными красавицами, но и женились на них самым законным образом (к слову, Семен Дежнев был женат дважды, и оба раза на принявших православие якутках).

Как часто в таких случаях бывает, ни один из соперников не соглашался добровольно отойти в сторону. В конце концов ухажеры взялись выяснять отношения на кулаках. Никифор явно был поздоровее и покрепче – дуэль кончилась тем, что он молодецким ударом отправил воеводу на тот свет.

И остался на свободе: попросту не было никого, кто имел бы законное право его повязать и посадить. Жители острога философски пожали плечами: дело житейское, ну вот так вот воеводе не свезло, никто его за шиворот не тащил, сам ввязался в драку… Однако Никифор понимал, что вечно так продолжаться не может: рано или поздно известие о случившемся доползет до Москвы, воевода как-никак лицо официальное, и то, что в «дуэли» он участвовал добровольно, вряд ли послужит смягчающим обстоятельством.

И потому, пораскинув мозгами, быстро отыскал выход. Собрал ватагу удальцов, отправился с ними еще дальше на восток, в места, русскими не освоенные совершенно, отыскал какие-то племена, в российском подданстве еще не состоявшие, собрал огромный ясак, поехал с ним в Москву, где чистосердечно во всем признался.

Расчет оказался верным. Поначалу царь Алексей Михайлович осерчал и собирался Никифора казнить. Но, будучи человеком умным, остыл и рассудил со здоровым цинизмом государственного деятеля: нового воеводу подыскать нетрудно, кандидатов набежит несметно, только свистни. А вот Никифор себя отлично проявил, приводя к присяге инородцев и собирая ясак, такие специалисты на дороге не валяются. В итоге Никифор получил не только полное прощение, но и был назначен воеводой в Албазинский острог на Амуре. Место это никак нельзя назвать теплым, собственно говоря, Албазина и не существовало – еще восемь лет назад его спалили нагрянувшие в немалом количестве части регулярной китайской армии. Китайцы сами были большие мастера собирать ясак с обитавших в тех местах племен и появлению неизвестно откуда взявшихся конкурентов отнюдь не обрадовались.

Никифор и в самом деле оказался, говоря современным языком, эффективным менеджером. Албазин он отстроил заново, привлек туда немало русских переселенцев, так что в тех местах появились не только деревни, но и православный монастырь. История эта прекрасно иллюстрирует и методы освоения Сибири, и отношение к воеводам…

Среди которых, к слову, встречались не одни только «заворуи», озабоченные лишь собственным карманом. Яков Хрипунов, долго прослужив воеводой в Енисейске, мог бы вернуться в Россию и жить там в достатке. Однако, выйдя в отставку, он поступил совершенно иначе: будучи искусным рудознатцем (где он это искусство постиг, осталось неизвестным), собрал отряд и отправился в Забайкалье – ходили разговоры, что там есть богатые месторождения серебра. Естественно, Хрипунов старался не для себя, а для державы. Назад он не вернулся и серебряных залежей не открыл – умер где-то неподалеку от устья реки Илим, в глуши, от могилы не осталось и следа…

Иван Толстоухов, отслужив свое воеводой в Верхотурье, подобно Кортесу или атаману Баранову снарядил за свой счет три кораблика-коча и уплыл по Енисею к океану, собираясь исследовать берега и устье Колымы. Экспедиция пропала без вести, несомненно, погибли все до одного. Где это случилось, так и останется неизвестным. У тамошних морских берегов сгинуло немало русских мореходов. Некоторых впоследствии удавалось опознать – как было в случае, когда рядом со скелетами отыскались два ножа, на рукоятках которых были вырезаны имена владельцев. Иные так и останутся безымянными: лет пятьдесят назад на побережье Таймыра чисто случайно обнаружили большой деревянный крест на чьей-то могиле. Судя по тому, что крест сгнил совершенно, поставили его очень давно. Кто там похоронен, уже не установить. Иные, подобно экспедиции Толстоухова, канули в совершеннейшую безвестность…

Специфические методы освоения Сибири давали себя знать и в последующем, «осьмнадцатом» столетии. Яркий пример – судьба первого главы российской полиции, генерал-полицмейстера А. М. Девьера, которого, как уже писалось в одной из предыдущих книг, исключительно на почве личной неприязни законопатил в ссылку всесильный Меншиков – а заодно и ближайшего помощника Девьера, Скорнякова-Писарева.

Оба не под замком сидели, какое-то время жили в поселке под Охотском. Кадровый голод в Сибири был страшный – и случилось так, что не нашлось подходящей кандидатуры на освободившуюся должность сборщика ясака. Местные власти, не особенно и ломая голову, извлекли из поселка Скорнякова-Писарева и назначили на вакантное место в Охотск. Тем, что он был ссыльным, никто и не думал заморачиваться – людей катастрофически не хватает, а в двух шагах от Охотска сидит без дела человек, когда-то занимавший солидную управленческую должность в Санкт-Петербурге…

Ситуация сложилась интересная: с юридической точки зрения оставаясь лишенным всех прав ссыльным, Скорняков-Писарев около девяти лет был сборщиком ясака в тех местах. По нынешним меркам – глава областной, а то и краевой налоговой службы. Москва (вернее, уже Санкт-Петербург) на это никак не отреагировала – возможно, туда и не сообщали, по соображениям чисто практическим: чего доброго, столица, узнав об этаких кадровых новшествах, прикажет вернуть ссыльного в прежнее положение (как тогда выражались, «в первобытное состояние»), и Охотск вновь останется без подысканного с таким трудом сборщика ясака…

Потом служба Скорнякова-Писарева оборвалась по причинам для Сибири самым что ни на есть обычным (да и не только для Сибири) – оказалось, что сей персонаж страшно заворовался, не выдержав соблазнов в виде то и дело возникавшей перед глазами груды мехов. Крепко выматерившись, власти вспомнили о самом Девьере. Точно так же оставаясь бесправным ссыльным, он по прямому поручению воеводы арестовал Скорнякова-Писарева, засадил под замок и занял его место – да вдобавок был назначен управляющим того поселка, где отбывал ссылку. Столицу, очень похоже, и на сей раз не поставили в известность, рассудив, что на месте обстановку знают лучше…

Другой пример, несколько иного характера.

Жил в свое время в России человек незаурядный – Федор Иванович Соймонов. По главной профессии – флотский офицер, но много занимался и географическими исследованиями: одним из первых составил карты Каспийского и Белого морей, переводил книги по математике и навигации. Вот только ему потом крепко не повезло в жизни: оказался припутанным к так называемому «делу Волынского».

Дело в свое время было громкое, да и впоследствии аукалось. Находились люди, пиарившие Волынского как «борца с немецким засильем», якобы и казненного за попытку свергнуть «немецкую клику» при дворе императрицы Анны Иоанновны.

На самом деле побуждения у этого персонажа были гораздо более шкурные. Волынский, человек крайне несимпатичный – нахальный, злой, скандальный (и люто казнокрадствовавший в бытность его астраханским, а потом и казанским губернатором), просто-напросто, занимая не столь уж низкие должности при дворе, возмечтал подняться еще выше. И стал копать под всесильного фаворита Анны Бирона и крупного государственного деятеля, обрусевшего немца Остермана.

Не получилось. Казнокрадом он был, можно сказать, талантливым (не раз искусно ускользал от ревизий и проверок), а вот интриганом оказался никудышным. Бирон с Остерманом были те еще ребята: палец в рот не клади – голову откусят. Особенно Остерман, начавший службу в России еще в 1704 году. О планах Волынского они узнали заранее и нанесли удар первыми.

Не только в России, но и в Европе в подобных случаях считалось гораздо более приличным истинные мотивы угодивших в лапы правосудия субъектов скрывать и шить им политику. Вот Волынскому и пришили, изобразив его заговорщиком, намеревавшимся едва ли не свергнуть императрицу и самому сесть на трон. Поскольку настоящий политический заговор никак не может состоять из одного-единственного человека, для пущей убедительности подмели нескольких знакомых Волынского, чья вина заключалась только в том, что они в застолье последними словами крыли Бирона – не они одни из многих, кто так держался. Однако далеко не все материли Бирона за столом у Волынского, а заговору требовалась массовость. Вот и арестовали приятелей Волынского, в том числе и Соймонова. Волынскому отрубили голову, остальных отправили по каторгам и ссылкам, в том числе и Соймонова, которого согласно тогдашним нравам били кнутом и вырезали ему ноздри. Впрочем, в сибирской ссылке он провел неполных два года, пришедшая к власти Елизавета Петровна его освободила.

Так вот, лет через пятнадцать после «реабилитации» стали подыскивать нового губернатора Сибири (каковой тогда, напоминаю, считались все земли за Уралом, а вдобавок Акмолинская и Семиреченская области в Средней Азии, ныне входящие в состав Казахстана). После некоторых раздумий кто-то предложил кандидатуру Соймонова, имевшего нешуточные военные и гражданские заслуги. Елизавета кандидатуру утвердила.

Шесть лет Сибирью управлял бывший сибирский ссыльный с вырезанными ноздрями – что абсолютно никого не смущало. На такие вещи тогда смотрели философски: судьбы многих и многих выписывали самые причудливые зигзаги, сегодня человек в немалых чинах-орденах, а завтра его гонят в далекую ссылку, и наоборот.

Однако истории Скорнякова-Писарева, Девьера и Соймонова – лишь отголоски XVII века, когда сплошь и рядом карьерные падения и взлеты оказывались вовсе уж феерическими.

Жителям острога Красный Яр, а впоследствии города Красноярска и поселившимся в его окрестностях русским крестьянам жилось беспокойно. Едва ли не каждый год татары и джунгары устраивали грабительские набеги, так что пахать, сеять и жать отправлялись, вооружившись чем могли. Несколько раз случались серьезные осады – и татары, и джунгары старательно пытались русских либо вышибить подальше, либо перерезать. Причины, как и во многих подобных случаях, были чисто житейские: нападавшие стремились восстановить свою власть над «инородцами», платившими теперь дань не им, а русским.

Пожалуй, самая опасная и масштабная осада приключилась в 1679 году. Красноярск плотным кольцом обложило многочисленное войско, вокруг городка горели деревни и села, далеко не все обитатели которых успели укрыться за бревенчатыми стенами.

Все были готовы драться в осаде до последнего, ничего другого просто не оставалось: татары и джунгары, доведись им взять город, немало народу вырезали бы, а оставшихся в живых угнали в качестве рабов. Имелся и порох, и пушки, и пушкари. Одна беда: не было только опытного командира, а без него люди, даже неплохо вооруженные пищалями и пушками, остаются неорганизованной толпой…

Тут кто-то вспомнил, что «военспец», собственно говоря, имеется. В красноярской тюрьме (Красноярск к тому времени как цивилизованный город располагал своей тюрьмой) давненько уж содержится за решеткой очередной ссыльный, украинский полковник Василий Многогрешный, в противоположность многим своим собратьям по несчастью с самого начала угодивший в «крытку». Полковник проходил по политическому делу: обвинен был в том, что считал Переяславскую раду, присоединившую Украину к России, крупной политической ошибкой и совещался с друзьями-приятелями, как бы эту ошибку исправить.

Насколько это соответствовало истине, в точности неизвестно. Могло оказаться и правдой. Даже если так, красноярцев сейчас нисколечко не волновали далекие украинские дела. Главное, многие знали, что полковник – опытный вояка, каковой сейчас нужен был до зарезу. Не обращая внимания на растерявшуюся «гражданскую» администрацию, жители поспешили к тюрьме, выломали двери, освободили полковника и обрисовали ему сложившуюся ситуацию.

Многогрешный наверняка понимал, что в случае взятия города и ему придется несладко: в рабство предпочитают угонять молодых и сильных, а его, человека в годах, без затей прирежут. Он возглавил оборону города, взялся лично руководить действиями пушкарей – указывал, куда расставить пушки, куда стрелять, сам наводил на цель. Штурм был отбит, джунгарско-татарская конница, понеся немалые потери, отхлынула в свои степи. Это был последний штурм Красноярска.

На троне тогда сидел восемнадцатилетний царь Федор Алексеевич, по молодости лет плохо разбиравшийся в серьезных государственных делах. Однако у него, несомненно, были умные советники, знавшие тонкости освоения Сибири и обладавшие тем самым здоровым цинизмом. Василия Многогрешного за безусловные заслуги не просто амнистировали – произвели в «сыны боярские» и зачислили на военную службу там же, в Красноярске – с солидным жалованьем. И не прогадали – в 1692 году именно Многогрешный возглавил поход против очередных «немирных» татар, вновь нагрянувших с набегом. Отряд у него по тогдашним меркам был сильный: 750 человек казаков и стрельцов, добровольцев из горожан, крестьян и «ясашных инородцев», которым постоянные грабительские набеги с юга тоже надоели хуже горькой редьки. Многогрешный, встретив противника, качественно и быстро его разгромил.

Время текло, как ему и положено. Наступил XVIII век, пышно наименованный в Европе Веком Просвещения (просвещение и в самом деле распространилось широко, но сплошь и рядом последствия оказывались самыми печальными – вроде Великой французской революции, по кровопролитию превосходившей нашу Гражданскую). Как пели в одной известной русской оперетте – «Понемногу меняется мода…».

Мода изменилась резко. Петр I повелел всем сбрить бороды и усы, переодеться в «немецкое» платье да вдобавок ввел массу иностранных терминов, где только возможно (хорошо хоть, крестьян оставил в покое – но за ношение бороды учредили для купцов и прочих «отсталых» горожан немаленький налог).

Судя по тому, что нам известно, Петр искренне полагал: стоит обрезать бороды, надеть европейскую одежду и начать с грехом пополам болтать по-французски, автоматически настанет повсеместное улучшение нравов, многие пороки исчезнут сами собой, в общем, наступит благорастворение воздуха, и все будет «как на Западе» (во время перестройки о том же самом орали невежественные российские интеллигенты, всерьез полагавшие, что довольно будет переименования председателей горсоветов в мэры и «введения» капитализма, чтобы наступила райская жизнь, «как на Западе»).

Петр, к сожалению, не учел весьма существенного обстоятельства: человеческая натура остается неизменной, во что человека ни наряжай. В конце-то концов, когда во второй половине XIX века в Европу вернулась и широко распространилась мода на бороды, французские чиновники и депутаты парламента, вполне себе бородатые, отметились во взятках и денежных аферах, какие порой в России и не снились…

В 1721 году в Петербурге при большом стечении народа, под барабанный бой был повешен на видном месте (в целях наглядной агитации) князь Голицын. Десять лет прослужив губернатором Сибири, он заворовался так, что терпеть это не стало никакой возможности. Насколько мне известно, князь оказался единственным из сибирских воевод и губернаторов, понесшим реальное, да еще столь суровое, наказание. И до него, и после отделывались увольнением с должности либо вовсе уж детским наказанием: переводом на другое место, не столь хлебное и располагавшееся поближе к центральной власти…

Преемников Голицына, как легко догадаться, подобная наглядная агитация ничуть не испугала и жить честно не заставила. В Европе давно было подмечено: количество карманных краж резко подскакивало среди толпы, собравшейся поглазеть, как вешают очередного преступника, в том числе и карманников…

Как писал (пусть и по другому поводу и о другом времени) знаменитый гусар-поэт Денис Давыдов: «Век был бурный, буйный век…» Да уж…

В том самом веселом и буйном XVIII столетии, в первой его половине, отмечен интересный факт, к лихоимству отношения не имевший, зато прекрасно иллюстрировавший сибирскую вольность нравов. Иркутский губернатор на полном серьезе собрался воевать со своим коллегой из Енисейской губернии. То ли помрачение ума от водки, то ли просто крыша поехала, то ли очередной всплеск сибирского вольнолюбия. Впрочем, даже для Сибири это было чересчур: тамошние воеводы предшествующего столетия все же друг с другом не воевали – разве что на «Диком Востоке», как описывалось выше, частенько били друг другу морды казачьи атаманы. В России того времени и вовсе уж дурной фантазией были бы известия о том, что казанский губернатор собрался воевать с астраханским. А вот в Сибири никто особенно и не удивился: мало ли что бывает…

Самое интересное в том, что намерениями дело не ограничилось – нет уж, господа мои, чем бы сибирский народ ни занимался, он в это занятие вкладывает всю душу и немало сил… Собрав некоторое количество вооруженных подчиненных и прихватив пушку, губернатор сущим Наполеоном браво выступил на запад. Правда, Наполеона из него не получилось: век на дворе, как-никак, стоял уже не семнадцатый. Навстречу выступила регулярная воинская часть, губернаторскую рать быстренько остановили, окружили, разоружили, надавали по шеям и настрого велели разбежаться по домам и сидеть там тише мыши. Несостоявшегося Наполеона в старых добрых традициях всего-навсего уволили в отставку. Врачей не вызывали.

При Александре I в Сибири губернаторствовал И. Б. Пестель, отец знаменитого декабриста (гораздо менее известного как завзятый казнокрад) Павла Пестеля. К слову, единственного из декабристов, кто был привлечен к суду не только «по политике», но еще и по уголовному делу. Пестель-старший вошел в историю не оттого, что казнокрадствовал и сшибал неправедные доходы (кого этим удивишь, тем более в Сибири?), а потому, что стал первым и остался единственным, кто управлял вверенным ему регионом, так сказать, дистанционно. Сам он, любитель светской жизни и комфорта, безвыездно жил в Петербурге, а управление передоверил иркутскому губернатору Трескину. Нетрудно представить, как в таких условиях развернулся Трескин, старательно и вовремя отстегивавший Пестелю долю.

Сохранился то ли анекдот, то ли быль. Однажды император Александр обедал у себя во дворце с несколькими высокопоставленными сановниками. Присутствовал и Пестель. Как-то, глянув в окно, император спросил князя Меншикова:

– А что это там на березе чернеется?

Князь, известный острослов, сокрушенно развел руками:

– Глазами слабоват, ваше величество. Лучше бы вам Пестеля спросить. У него взор столь острый, что он, сидя в Петербурге, прекрасно видит отсюда, что делается у него в Сибири…

Гораздо позже, во второй половине XIX века, сибиряк С. С. Шашков (человек с университетским образованием) с горечью напишет: «История сибирской администрации – это длинная повесть о страданиях края. Сибирь не знала крепостного права, но она знала административное бесправие».

Именно так и обстояло дело. Обязательно нужно уточнить, что злоупотреблениям способствовала опять-таки специфическая административная система. Уж не знаю, какая «умная» голова ее учредила, но жизнь казнокрадам и взяточникам она несказанно облегчила.

Дело в следующем. Всякий губернатор располагал своей администрацией, именовавшейся «губернское правление». Вот только в России губернские правления были подчинены губернатору, а в Сибири – нет. Там у правления имелся свой председатель, отнюдь не склонный ломать шапку перед губернатором. В официальном документе 1840 года отмечалось: «Губернатор был надзирателем порядка в присутственных местах; но все чиновники, к надзору ему определенные, не состояли в его ведомстве и даже за ним самим надзирали».

Как писалось в том же документе, в работе хозяйственного управления губернатор мог принимать «одно только случайное участие». Думаю, читатель легко представит, как могут развернуться вороватые хозяйственники, когда всякий надзор и контроль за ними отсутствуют…

Немалую власть на местах забрали не только исправники, невысокого звания чиновники, но даже волостные писаря. В России последние числились ниже плинтуса, довольствовались медными копейками, серебряной мелочью, в лучшем случае рублем – а вот в Сибири стали персонами с немаленьким доходом.

Положение немного улучшилось с учреждением при Николае I Отдельного корпуса жандармов. Вся территория Российской империи была разделена на жандармские округа и управления – появился и Сибирский жандармский округ с центром в Тобольске, а потом в Омске. Возглавлявшие округа и отделения офицеры полномочия имели немалые и умели наладить широкую сеть информаторов. До самой революции жандармский корпус так и остался, смело можно говорить, единственным некоррумпированным государственным учреждением. Эти ребята взяток не брали ни у кого и никогда, при любой погоде. Кое-какие грешки за жандармами водились – иные шустрые парни порой сами устраивали «подпольную типографию», чтобы потом ее «накрыть» и получить очередную звездочку либо орденок. Однако даже самые заядлые враги жандармов, разномастные революционеры и либералы-интеллигенты, обвинявшие противника во всех смертных грехах (порой совершенно безосновательно в пытках и изнасилованиях), никогда не смогли зацепиться за случаи взяток. Ну вот не брали жандармы на лапу, и все тут…

Первое время борьба с «излишествами нехорошими разными» шла серьезная. С подачи жандармов было вскрыто немало случаев вопиющих злоупотреблений и откровенного произвола чиновников, причем речь шла отнюдь не о мелкой рыбешке. Отчеты жандармы, подчинявшиеся только своему столичному начальству, писали, «невзирая на лица», присматривали за всеми, от мелкой сошки до губернаторов.

Однако постепенно жандармский напор откровенно ослаб, а «критическая направленность» отчетов заметно сгладилась. Отнюдь не по недостатку энергии или желания. Просто-напросто жандармы оказались в положении иного честного шерифа из американских вестернов, при всей отваге не способного справиться с созданной «плохими парнями» системой. На этот счет тоже давно имеются русские пословицы: «Один в поле не воин», «Плетью обуха не перешибешь».

Так и здесь. Жандармы столкнулись с разветвленной и могучей Системой – перед которой иногда отступал даже Николай I с его суровостью характера, энергией и решительностью. Коренным образом ситуацию не смогли переломить ни жандармы, ни наделенные немалыми полномочиями сенатские ревизии. Сибирские чиновники, как их «братья по классу» в России, успешно и с фантазией отбивали атаки. На скамью подсудимых отправлялись лишь мелкие лихоимцы, из тех, кому особенно не свезло, – а персоны повыше, в первую очередь губернаторы, по-прежнему отделывались отставкой… Все: и русские, и «инородцы» – кряхтели, но платили. В бурятском языке даже появились специальные термины для обозначения разных видов взятки: побор в тысячу рублей назывался в переводе на русский «одно целое число», в сотню – «большая бумага». А сама взятка в соответствии со старыми традициями называлась совершенно по-русски: «иделга», то есть… «кормление».

Ну а поскольку человеческая натура, повторюсь, везде одинакова, свою долю неправедных доходов урывала и «инородческая» знать. Это и в самом деле была знать, сохранившая свои прежние титулы, порой наследственные, обладавшая немалой властью над соплеменниками и немалыми привилегиями от властей – вплоть до получения личного дворянства…

В рассказе о сибирской специфике никак нельзя обойти стороной «женский вопрос», всегда и везде имевший большое значение, поскольку нормальный мужик, к какой бы нации и религии он ни принадлежал, без женщины долго прожить как-то не способен. И имеется в виду вовсе не «шатанье по девкам» – большинство тех самых нормальных мужиков (пусть порой и погуливавших при возможности) все же стремится обзавестись законной женой и детьми. Особенно это касается крестьян, опять-таки любой нации и религии. Крестьянское хозяйство просто-напросто не в состоянии полноценно вести холостяк, или, как выражались русские, «бобыль». Жизненно необходимы и спутница жизни, взявшая бы на себя домашние заботы, и дети, особенно сыновья, – подмога и опора.

С русскими невестами долгое время было сложно, то есть порой – никак. А потому русские очень часто вступали в законный брак с девушками из местных, среди которых попадалось и немало настоящих красоток (что автор, прожив всю жизнь в Сибири, смело может подтвердить личными наблюдениями). Нужно было лишь соблюсти одно непременное условие: девушка должна перейти в православие. Переходили часто, без всякого сопротивления. Женщинам в любой точке земного шара, во все времена гораздо больше, чем мужчинам, был присущ житейский прагматизм. Если появляется возможность опереться на крепкое и надежное мужское плечо, женщина особенно религией не заморачивается: какая разница – идолу поклоняться или в церковь ходить? Главное, жизнь устроилась.

И здесь поведение русских в Сибири как две капли воды напоминает нравы осевших в американских колониях испанцев и португальцев. Это английские поселенцы в Северной Америке, только себя и признававшие настоящими людьми, ограничивались тем, что путались с краснокожими девицами легкого поведения (каковые очень быстро появились в немалом количестве). Серьезные романы белых с индейскими красавицами можно пересчитать по пальцам, а уж о законных браках и вовсе не слышно было.

У испанцев все обстояло совершенно иначе. Они, в том числе и благородные дворяне-идальго, часто законным образом вступали в брак с индианками, особенно если те принадлежали к индейской знати. Конечно, и здесь невеста обязана была принимать крещение. Знаменитый в Новой Испании книжник, летописец и поэт начала XVII века Гарсиласо де ла Вега – как раз сын испанского дворянина и крещеной индианки из знатного рода. Другие примеры слишком многочисленны, чтобы их приводить.

Совершеннейшее сходство – и в отношении к местному населению вообще. Английские протестанты с самого начала считали индейцев не людьми, а этакими животными, по чистому недоразумению населявшими плодородные земли, которыми пристало владеть лишь белому человеку. О чем откровенно говорили и писали порой толстые книги. О политкорректности и толерантности они в те времена слыхом не слыхивали – а каким-то чудом услышав, долго хохотали бы, скорбно качая головами в адрес высказавшего такие идеи собеседника – ну конечно же, скорбного умом.

Русские, как уже говорилось, к «инородцам» относились совершенно иначе. Местная знать сохраняла титулы и привилегии, даже и оставаясь при вере предков, – и даже получала дворянство. Порой заходило вовсе уж далеко: не русские ассимилировали местных, а сами порой из-за малочисленности растворялись среди местных, как сахар в горячем чае. Такое отмечено на Камчатке и в Якутии. А уж считать местных «животными» русским и в голову бы не пришло.

Совершенно так же держались и испанцы в своих американских колониях. Они не просто законным образом женились на местных красавицах. Любой индеец достаточно знатного рода, стоило ему креститься, прямо-таки автоматически получал дворянскую приставку к новому имени «де» и звание дона. Работал один из основополагающих принципов феодализма: какая разница, что новоявленный дворянин – индеец? Главное, он принадлежит к знатному, а то и королевскому роду. За таких краснокожих донов часто отдавали замуж дочерей довольно знатные испанские дворяне – которые из спеси отказали бы иному чистокровному идальго, если он беден как церковная мышь и никакого положения в обществе не занимает.

В результате в Латинской Америке появилось немалое число креолов – креолами называли как чистокровных испанских колонистов, потомков тех, кто приплыл сюда из Старого Света, так и потомков от испано-индейских браков. В португальских владениях заключение браков с индианками и уж тем более выдача за индейцев дочерей, в общем, не имели места, но все объяснялось не религиозными или иными предрассудками, а попросту тем, что тамошние индейцы были другими. Государства у них никогда не имелось (а индейская знать испанских владений как раз сформировалась в двух государствах, ацтеков и майя), обитавшие в южноамериканских джунглях индейские племена, что греха таить, стояли на низкой ступени развития, пребывая практически в каменном веке, да и женщины у них (признаем потихоньку сей факт ввиду отсутствия в опасной близости сторонников политкорректности) были большей частью страшны, как смертный грех.

Зато португальцы не так уж редко заключали законные браки с негритянками, которых в той же Бразилии хватало. В тех местах не редкость мулаты, потомки браков меж белыми и черными – как и в тех районах США, что когда-то принадлежали французам, которым и в их американских, и в африканских, и в прочих колониях расизм был не присущ.

(Впрочем, и русские вступали в брачные отношения с представительницами далеко не всех сибирских народов.)

Отдельный разговор – служба, гражданская и военная.

Очень быстро в русских официальных бумагах стали упоминаться не только «ясашные» инородцы, но и «служилые». Поступая на службу к русским, они порой и не меняли веры, но пользовались теми же правами, что и русские «служилые люди». А часто и крестились. Порой, когда встречаешь оставшиеся в истории благодаря каким-то заслугам имя и фамилию, казалось бы, чисто русские, при ближайшем рассмотрении выясняешь, что речь идет о принявшем православие инородце. Один пример: во второй половине XVIII века первую карту Аляски, пусть и очень приблизительную, составил казак гарнизона Анадырского острога Николай Дауркин. По происхождению – чистокровный чукча. Правда, вся слава первооткрывателя досталась Сарычеву (хотя и немало поработавшему в географических экспедициях в Тихом океане). Причина – не в национальности Дауркина, а в его социальном происхождении. Он был рядовым казаком, а Сарычев – офицером, «его благородием», белой костью. Простолюдинам по чину не полагалось отмечаться в истории. Что характерно, подобное отношение к Дауркину сохранилось и у советских историков, часто свысока именовавших его «толмачом» – то есть простым переводчиком, пребывавшим на десятых ролях при дворянах и офицерах… Хотя именно Дауркин вместе с казачьим сотником Кобелевым совершил первое документированное плавание русских на Аляску (лето 1791 года). Оба отплыли даже не на маленьком суденышке – на простой чукотской байдаре, гребной лодке, куда могли поместиться только вдвоем, обследовали аляскинское побережье и несколько островов. Их отчет Сарычеву был прекрасно известен, но в своем отчете он о нем умолчал напрочь – то ли офицерская спесь тому причиной, то ли просто зависть оттого, что он оказался вторым…

Вернемся к главной теме. Точно так же, как у русских с инородцами, было у португальцев с неграми в Бразилии. Там хватало и чернокожих рабов, но немало было свободных негров. Они не только занимались в городах разнообразными ремеслами и торговлей – служили в территориальных войсках, порой не только солдатами, но и офицерами, участвовали в изучавших джунгли португальских экспедициях в роли не простых носильщиков, а полноправных членов «бандейрас», как эти экспедиции, иногда насчитывавшие несколько сот человек, именовались.

Еще одно отступление – поскольку речь идет о географических открытиях. Довольно часто эти «бандейрас» в несколько сотен участников пропадали в джунглях, никто не возвращался. Воинственные индейцы тут ни при чем, причина более прозаическая – голод. Как показал испанский и португальский опыт, группа максимум человек в двадцать-тридцать способна выжить даже в самых экстремальных условиях, с грехом пополам добывая себе пропитание (хотя порой и приходилось с лютой голодухи варить и есть собственные кожаные пояса и сапоги). А вот отряд в несколько сотен человек самим своим появлением распугает в окрестностях всю пригодную в пищу живность и при особенном невезении очень быстро погибнет от голодной смерти до последнего человека…

Еще одна деталь, крайне сближающая русских в Сибири с испанцами и португальцами в Южной Америке (а также и с англосаксами в Северной) – появление городов-«призраков», запустевших либо пришедших в крайний упадок, а то и брошенных навсегда. В Европе и на Руси такого с давних времен просто-напросто не случалось, а вот в обеих Америках и в Сибири…

Самый любопытный пример – бразильский. Уже во второй половине XIX века огромную роль в мировой экономике играл каучук, после не особенно сложной обработки становившийся резиной, находившей самое разнообразное применение – от детских игрушек и мячиков до непромокаемой одежды, медицинского инвентаря (а впоследствии и автомобильных шин). А также, простите за пикантную, но интересную подробность – для производства презервативов и фаллоимитаторов (каковые, если кто не знал, появились уже в начале XX столетия и продавались совершенно легально – не только в аптеках, но и наложенным платежом, с рекламой во вполне респектабельных газетах и соответствующими иллюстрациями).

Синтетический каучук впервые получили только в 1923 году – кстати, сделал это советский ученый, и именно в СССР началось его промышленное производство. До этого употреблялся исключительно каучук природный – попросту затвердевшая смола дерева под названием гевея. Потребность в каучуке была огромная, а росла гевея в одном-единственном месте на земном шаре – в Бразилии. Так что бразильцы долго, как бывает со всеми монополистами, гребли деньги лопатой – при полнейшем отсутствии конкурентов дело нехитрое. Во времена «каучукового бума» горячие бразильские парни оттягивались на всю катушку. Рядом с многочисленными плантациями гевеи на пустом месте возникали города – и какие! Застроенные роскошными каменными особняками, точными мраморными копиями самых знаменитых европейских оперных театров, куда, как нынче у нас на корпоративы с превеликой охотой наперегонки несутся эстрадные группы, певцы и певицы, ездили европейские звезды оперы с мировым именем – гонорары им платили баснословные. Роскошествовали бразильцы по полной программе – куда там разгулявшимся сибирским и калифорнийским золотоискателям, чья фантазия не заходила дальше пьянок, а в Сибири еще и бархатных портянок длиной в несколько аршин (аршин = 71 см). По большому счету, все это была мелкая художественная самодеятельность. Вроде развлечений получивших жалованье за сезон ковбоев, которые обожали ворваться верхом в какой-нибудь салун и от души пострелять из револьверов по рядам бутылок со спиртным за спиной кабатчика. Кабатчик в таких случаях привычно прятался под стойкой, не высказывая никакого возмущения – ковбои потом аккуратно расплачивались за ущерб. Более того, отдельные ушлые экземпляры, прослышав заранее о предстоящем визите ковбоев, извлекали приличный доход еще и из того, что разливали по бутылкам подкрашенную воду – кто бы проверял?

Дети малые, честное слово. Бразильцы, малость ошалевшие от легких денег, развлекались гораздо круче, строя шикарные города…

Вот только потом лафа отошла, сладкая жизнь кончилась. История преинтереснейшая, и читатель, думаю, будет не в обиде, что мы чуточку отклоняемся от главной темы.

Само собой разумеется, бразильцы не были растяпами и принимали прямо-таки драконовские меры, чтобы сохранить свое монопольное положение, приносившее несметные доходы. Самым тяжким в Бразилии преступлением считалась попытка вывезти из страны семена гевеи – их можно было вырастить в других местах, где климат похож на бразильский. Всех покидавших Бразилию, своих и иностранцев, таможенники трясли так, как сейчас не проверяют пассажиров в аэропортах. В каждом крупном порту стояли рядком виселицы, на которых без суда и следствия быстренько вздергивали всех, у кого обнаруживали семена гевеи. Кто бы заморачивался гуманизмом и судопроизводством, когда в игре крутились бешеные деньги…

Однажды в Бразилии объявился английский ученый – безобиднейший человек, раззява и растяпа, как две капли воды похожий на Высокого Блондина из знаменитых французских кинокомедий. Ну совершеннейший ботаник в прямом и переносном смысле, зацикленный на своей науке. Человек не от мира сего.

Довольно долго он странствовал по бразильским джунглям, собрал огромные гербарии, коллекции птичьих и зверячьих чучел – и в конце концов собрался уезжать. Научный багаж тащила на корабль целая процессия носильщиков. Наука наукой, но изначально подозрительные таможенники и багаж ученого обследовали со всем прилежанием. Запрещенного к вывозу не нашли, и англичанин, помахав с палубы платком провожающим, уплыл восвояси.

Довольно быстро бразильцы взвыли, как кот, которому прищемили хвост дверью. Было от чего… «Растяпа и раззява», как оказалось, работал на одну из тех не склонных к публичности государственных контор, что частенько располагаются в зданиях без вывесок (или с какими-нибудь безобидными вроде общества кролиководов) – о чем из присущей ему скромности бразильцам как-то не рассказал.

Замечу – по части конспирации англичане, так уж исторически сложилось, долго шли впереди планеты всей. Еще во второй половине XX века британские официальные лица делали публичные заявления, в которых заверяли с честными глазами: у Великобритании попросту нет ни разведки, ни контрразведки – хотя и то и другое завели первыми в Европе, еще в XVI веке. «Контрразведкой, дамы и господа, успешно занимается полиция, точнее, Скотленд-Ярд».

Даже когда под давлением неопровержимых фактов пришлось признать, что и разведка, и контрразведка в Британии вообще-то имеются, лорды и джентльмены еще долго продолжали играть в конспирацию. Если фамилии директора ЦРУ, председателя КГБ или глав французских секретных служб можно было, не напрягаясь, прочитать в газете, имена персонажей, возглавляющих помянутые британские конторы, держались в секрете, их обозначали лишь одной заглавной буквой, да и то придуманной от фонаря. Только в самом начале семидесятых годов прошлого столетия пронырливые британские журналисты опубликовали несколько фамилий, до которых в конце концов докопались (впрочем, не исключено, что им эту информацию слила парламентская оппозиция – хотя она в Англии крайне респектабельная, но устраивать мелкие подлянки находящимся у власти конкурентам умеет и любит). Одним словом, конспирация накрылась медным тазом.

Короче говоря, бразильские таможенники лопухнулись. Растяпа-ботаник, над которым подсмеивались все, включая уличных мальчишек, ухитрился хорошенько спрятать в крокодильем чучеле изрядное количество семян гевеи. Нельзя не относиться к нему с некоторым уважением – ради интересов родной страны человек всерьез рисковал жизнью, найди у него таможня семена – вздернули бы без лишних проволочек.

Дальше было совсем просто. Часть семян в пути погибла, но осталось достаточно, чтобы заняться экспериментами на широкую ногу. В некоторых своих колониях, где климат более всего был близок к бразильскому, англичане эти семена высадили. Семена прижились, дали всходы, довольно быстро у англичан (а впоследствии не только у них) появились плантации гевеи, уже имевшие промышленное значение. Каучук можно было собирать в достаточных для рынка количествах. Технология, кстати, несложная, крайне напоминающая нашу добычу березового сока: на стволах гевеи рабочие делают надрезы, а потом собирают вытекшую и загустевшую на воздухе смолу – это и есть каучук.

Роскошные города с беломраморными особняками, дворцами и оперными театрами в конце концов были полностью покинуты резко обедневшими жителями и заброшены, поглощены джунглями…

Точно так же в США оказались покинутыми немало городков – правда, в отличие от бразильских, отнюдь не шикарных: дощатые строения, две-три улицы. Причины опять-таки в экономике: истощились рудники, прекратились лесозаготовки, потому что леса свели под корень, железная дорога прошла далеко в стороне, и коловращение жизни переместилось туда… Многие городки-«призраки», из тех, что были построены добротно, сохранились до нашего времени – владельцы земли, на которых они стоят, выставляют их на продажу, и спрос имеется.

В Сибири ни разу не случалось, чтобы города бросали все жители, до последнего человека. Однако два города чем-то напоминают заокеанских «призраков», потому что из многолюдных, богатых и оживленных превратились в сонное захолустье, – Енисейск и Кяхта. Даже многим сибирякам сейчас эти названия ни о чем не говорят, тем более живущим к западу от Урала, но когда-то города процветали…

Кяхта, расположенная на тогдашней русско-китайской границе, примерно сто пятьдесят лет заслуженно считалась столицей сибирской торговли с заграницей. Была главным местом в торговле с Китаем. У торговли, правда, была своя специфика – очень долго имел место самый натуральный товарообмен, в точности такой, как до появления денег. Впрочем, обе стороны это вполне устраивало. Порядки такие были введены еще московскими царями – чтобы предотвратить утечку за рубеж в больших количествах золотой и серебряной русской монеты.

Русские расплачивались мехами, выделанными кожами и тканями от сукна до полотна. Взамен получали чай (к которому русские очень быстро пристрастились, да и инородцы тоже), шелк и фарфор. Значительная часть китайских товаров продавалась уже за деньги не только в России, но и уходила в Европу. Так что Кяхта стала еще и ключевым пунктом в торговле меж Китаем, Россией и Западной Европой. В денежном выражении в конце XVIII века товарооборот составлял 5 миллионов рублей – для того времени сумма впечатляющая.

Именно там в 1727 году был ратифицирован подписанный в Нерчинске крайне важный русско-китайский договор о торговле и границах, так и названный Кяхтинским. Договор уточнял границы, устанавливал порядок отношений пограничных властей России и Китая, вводил еще три пункта русско-китайской торговли. По нему был разрешен раз в три года приезд русских торговых караванов в Пекин, а русская православная миссия в Китае получила статус неофициального дипломатического представительства.

Как и другие подобные места, Кяхта процветала. Жизнь била ключом. Многочисленные купцы строились основательно и надолго, возводя не деревянные дома, а солидные кирпичные хоромы. Лавок имелось несчитано. Кяхтинская церковь очень долго была самой большой в Сибири. Естественно, вслед за торговым народом во множестве появились всевозможные ремесленники и мастера тогдашнего «бытового обслуживания».

С конца XVIII века основным товаром стал чай, но это по-прежнему приносило солидные прибыли. Шелка и фарфор никак не отнесешь к «товарам повседневного спроса» – а вот чай привыкшие к нему люди пьют каждый день. Новый всплеск торговой активности случился после 1855 года, когда правительство разрешило русским купцам оплачивать от трети до половины стоимости товаров золотой монетой.

Однако потом наступили скверные времена. Первым звоночком стал перевод в 1861 году таможни из Кяхты в Иркутск. Лучшие и самые дорогие сорта чая стали доставлять морем в Одессу – так стало экономически выгоднее. Кяхта долго не сдавалась. Стала главным поставщиком плиточного и зеленого чая – товара гораздо более дешевого, зато пользовавшегося массовым спросом у народа попроще. В иные годы оборот составлял до 30 миллионов рублей, что опять-таки весьма солидно.

К концу XIX столетия и эта статья дохода пресеклась. С достройкой Великого Сибирского пути стало выгоднее вывозить даже дешевые сорта чая по железной дороге. Сухопутная торговля с Китаем шла теперь через шесть монгольских городков. Мало-мальски серьезные купцы туда и перебазировались, а с ними и многие ремесленники и мастера, в чьих услугах теперь не нуждались. К началу XX века товарооборот сократился раз в шесть, Кяхта окончательно перестала играть сколько-нибудь важную роль в международной торговле, форменным образом почти обезлюдела и пришла в упадок. Сегодня Кяхта – захолустный райцентр в Бурятии, далеко от железной дороги…

Примерно так же обстояло дело и с Енисейском. До середины XIX века Красноярск оставался тихим и малолюдным захолустьем, рядовым уездным городом (уезд примерно соответствует нынешнему району). Самым крупным городом Енисейской губернии и ее торговым центром был Енисейск.

Причины опять-таки чисто экономические. Дело даже не в том, что Енисейск долго был и центром золотодобычи в Сибири. Именно через него проходил главный тракт, связывавший Россию с Забайкальем и Приамурьем. Где торговые пути – там и товары, где товары – там и купцы. Ну а возле торгового народа, как уже говорилось, кормится немало ремесленников и мастеров, ямщиков и трактирщиков. В Енисейске долго проводились крупные ярмарки, как раз на торговых путях и возникающие. Город процветал.

Однако потом окончательно установился Московский тракт, тот самый главный путь за Байкал. Теперь маршрут пролегал так: Тюмень – Омск – Томск – Красноярск – Иркутск – Чита…

Оставшись в стороне от Московского тракта, Енисейск в считаные годы потерял прежнее значение. Поток разнообразных товаров теперь шел мимо него – отчего быстро прекратились ярмарки, купцы прямо-таки автоматически переселялись в Красноярск, а вместе с ними и владельцы тогдашних «транспортных фирм», то есть люди, занимавшиеся грузоперевозками. Во времена, когда на Тюмень не проложили еще железных дорог, а на реках еще не появились грузовые пароходы, единственным транспортным средством оставались возы, а зимой – сани.

Бизнес был серьезный, практически не оставлявший места одиночкам-ямщикам, работавшим бы только на себя. Довольно скоро появились даже не артели – именно крупные транспортные фирмы, около десятка, отправлявшие обозы в десятки возов или саней. Извозом вдоль Московского тракта занималось примерно сто тысяч человек в год.

К тому же золотодобыча возле Енисейска не прекратилась вовсе, но изрядно сократилась – главные месторождения были выработаны. Центр сибирской золотопромышленности переместился на Ленские прииски (те места в то время входили в состав Якутской области).

Одним словом, чаши весов поменялись местами: Енисейск хирел, а Красноярск процветал. В конце концов именно он стал губернским городом – то есть столицей губернии (правда, так и именовавшейся по старинке Енисейской до самой революции). Что опять-таки служило процветанию города.

Сегодняшний Енисейск, рядовой сибирский районный центр, производит странноватое впечатление. Посреди частной застройки и пятиэтажек-«хрущевок» там и сям возвышаются огромные, ничуть не соответствующие нынешнему количеству населения и облику рядового райцентра церкви, бывшие купеческие особняки, лабазы, то есть склады. Все это было построено во времена процветания, добротно и качественно – и большей частью сохранилось. Одно время, как в других местах, пытались разбирать старые постройки на кирпич, но ничего не получилось: каменщики былых времен работали на совесть, кладка получалась почти несокрушимой. Даже когда в ход пускали взрывчатку, старинные здания по кирпичику не разлетались – взрывы выламывали кладку огромными глыбами, возиться с которыми ломами и кирками было вовсе уж мартышкиным трудом. В общем, «городом-призраком» Енисейск не стал, но сочетание типичного райцентра с величавыми кирпичными громадинами у свежего человека впечатление оставляет своеобразное…

Ненадолго вернемся к сибирским вороватым воеводам – буквально вчера удалось раздобыть не попавшие прежде на глаза источники, ставшие интересным дополнением к уже рассказанному.

Лихая парочка томских «заворуев», Матвей да Семен, помимо прочих художеств, еще и обращала в холопов «ясашных инородцев», а потом беззастенчиво их продавала – можно быть стопроцентно уверенным, тем же татарским князькам или приезжим покупателям с юга, где рабство все еще имело широкое распространение. Русским такие покупки (да и продажи) прямо запрещались тогдашними законами (крепостными крестьянами начнут торговать, как скотом или калачами, многие десятилетия спустя). Ничего удивительного, что иные племена «отложились» от российского подданства – в рабство никому не хотелось, а угодить туда мог любой, неосторожно попавшийся на дороге «заворуям»…

Князь Матвей Гагарин – не «выдвиженец» Петра, а матерый волчище сибирского лихоимства. Службу в Сибири начал еще при царе Алексее Михайловиче (правившем в 1645–1676 годах), при его преемниках продвигался все выше и выше, пока не занял по указу Петра самый высший за Уралом пост – губернатора всея Сибири. И развернулся на славу. В классических мафиозных традициях выстроил систему, по которой нижестоящие регулярно отстегивали вышестоящим, цепочка доходила до него самого, а уж он заносил столичным чиновникам приличные денежки за «крышу». Его блудливая правая рученька, иркутский воевода Ракутин вовсе уж беспредельничал. «Матвей да Семен» один-единственный раз грабанули калмыцкое посольство – зато Ракутин, собрав ватагу молодцев без комплексов, не раз нападал на идущие из Китая богатые купеческие караваны и грабил их до нитки. Естественно, исправно платил немалую долю «боссу».

История разоблачения Гагарина и его банды во многом как две капли воды похожа на итальянские кинобоевики о борьбе с мафией. С тем отличием, что фильмы сплошь и рядом кончаются победой мафии над отважным полицейским комиссаром или прокурором. (Отчего злые языки болтают, что как раз мафия их втихомолку и финансировала – чтобы создать себе имидж самой крутой силы, с которой бесполезно бодаться.) А в Сибири обстояло наоборот. По заведенному Петром обычаю приехавшая «ревизионная комиссия» состояла сплошь из гвардейцев, причем большей частью даже не из офицеров, а сержантов и рядовых. Такие уж веселые порядочки Петр завел: при нем, бывало, гвардейский сержант открыто приглядывал за фельдмаршалом и давал ему указания, а на заседаниях Правительствующего Сената в качестве «смотрящего» сидел и вовсе рядовой гвардеец – но наделенный нешуточными полномочиями, позволявшими ему «строить» господ сенаторов, как душе будет угодно…

Гвардейцы бухгалтерскими навыками не владели, но этого и не требовалось. Как и многие на его месте, за долгие годы безнаказанности Гагарин привык не прятать концы в воду. Не обязательно быть бухгалтером, чтобы быстро усмотреть: налицо весьма значительная разница меж суммами, которые Гагарин собирал в виде причитавшихся казне налогов и пошлин, и теми, о которых он отчитывался перед столицей.

Гораздо хуже обстояло дело со свидетелями. Словно в итальянских фильмах, они всерьез опасались гагаринско-ракутинской мафии: комиссия приехала и уехала, а им здесь жить… К тому же все знали, что Ракутин частенько наказывал кнутом и плетьми, заковывал в кандалы и за неимением тюрьмы держал под арестом в своей канцелярии. На все это он не имел никакого законного права – развлекался, надо полагать, для души. Пришлось в конце концов применить нестандартный метод: народ под барабанный бой собрали на площади, на видное место вышел глава комиссии и, перекрестившись на все четыре стороны света, поклялся Христом-Богом, дворянской честью и офицерским словом: при любом раскладе Гагарин в Сибирь никогда и ни за что не вернется. Тогда только свидетели, боязливо озираясь, потянулись к канцелярии. Ракутина, кстати, повесили в Петербурге вместе с Гагариным.

История знаменитого красноярского бунта 1695 года оказалась еще интереснее, чем виделась поначалу. Москва раскачивалась не так уж долго: за эти пять лет безвластия трижды отправляла в Красноярск новых воевод, и всякий раз жители, собравшись на сход, по каким-то своим причинам отвергали новое начальство. Двое кандидатов, так и не став воеводами, смирнехонько уехали, не исключено, зная о судьбе прежнего воеводы, отправленного идиллически плыть в лодочке по широкому Енисею. Третий то ли этого не знал, то ли оказался особо упрямым и гонористым и не понял, куда попал: он с несколькими сторонниками (или приехавшими с ним спутниками) забаррикадировался в чьем-то доме и стал кричать в окно, что никуда он не уедет – он персона легитимная, назначенная федеральным Центром. И все такое прочее. Горожане, не вступая в дискуссию, быстренько выломали двери и вторично попросили уехать подобру-поздорову, прозрачно намекая, что третьего приглашения может и не последовать. Воевода, начав уже соображать, что тут ему не Россия, решил более судьбу не искушать, собрался и уехал. Ни в одном случае репрессий не последовало: Красноярск года до 1715-го был главным опорным пунктом в войне с налетавшими с юга джунгарами и татарами, так что не следовало злить жителей и как бы то ни было ущемлять. Москва прислала четвертого воеводу – вот его общим голосованием приняли.

Закончить можно на юмористической ноте – чтобы немного отвлечься от повествования о вещах самых неприглядных: казнокрадстве, войнах и откровенном разбое власть имущих.

Речь пойдет о предмете, который можно назвать «медвежьим вопросом».

Россияне, живущие к западу от Урала, давненько уже посмеиваются над иностранцами, до сих пор полагающими, что в России по улицам преспокойно расхаживают медведи. Совершенно по Задорнову: «Ну, тупы-ые!» Юмор в том, что те же самые россияне порой искренне верят, что в Сибири как раз и шатаются по улицам дикие медведи, и сибиряки в совсем недавние времена, а то буквально позавчера, сталкивались с удивленно-сочувственными вопросами вроде:

– Как вы там живете?

– А что такое? – в свою очередь, удивлялись сибиряки.

– Ну все же знают, что у вас там медведи по улицам ходят…

Кто-то пытался это опровергать – а вот люди с особенным чувством юмора порой преподносили в ответ увлекательнейшие побасенки, принимавшиеся россиянами за чистую правду.

Есть в русском языке выражение «развесистая клюква», правда, в последнее время чуть подзабытое. Означает оно самое беспардонное вранье, причем по большей части проистекающее от незнания предмета. Считается, что оно появилось после издания на русском книги знаменитого романиста Александра Дюма о его поездке в Россию. Почетного гостя принимали со всем радушием, кормили не только неизвестным во Франции шашлыком, но и яствами более экзотическими даже для большинства россиян: калмыцкий хан потчевал начиненной черепахами лошадиной головой и сырой кониной с зеленым луком. Русская водка писателю не понравилась (французы пили главным образом вино, гораздо реже – коньяк. Это американцев с англичанами, привыкших к напиткам покрепче, водкой не удивить), зато все перечисленные блюда он уписывал за обе щеки, в том числе и сырую конину (именно во французской кулинарии присутствует весьма популярное блюдо «тартар» – сырой мясной фарш с соусами и пряностями). Вдобавок создатель «Трех мушкетеров» стал на Кавказе свидетелем нападения диких горцев на русский караван. Только гораздо позже всплыло наружу, что это зрелище, чтобы сделать гостю приятное, устроили жандармы, а все до одного участники «налета» были переодетыми казаками. Так вот, говорят, что именно Дюма написал, будто однажды обедал с русскими под раскидистым клюквенным деревом. Сам я, каюсь, этой книги не читал – но, согласно старой пословице, правда, не русской, а древнеримской, если это и неправда, то хорошо придумано. Достоверно известно, что иные иностранцы, путешествовавшие по России, покупались на розыгрыши и почище, а то и по собственному почину писали такую развесистую клюкву…

В общем, у иных сибиряков хватает чувства юмора, чтобы не опровергать уверенность иных россиян в существовании диких медведей, запросто шатающихся по улицам сибирских городов, – наоборот, их поддерживают и расцвечивают увлекательными подробностями, в том числе и якобы из собственного жизненного опыта. Россияне частенько ведутся…

(В советские времена иные одесские шутники, оказавшись в местах, достаточно далеких от Одессы-мамы, плели убедительные байки о жутких контрабандистах, которые под покровом ночи везут морем в Одессу всевозможный левый товар, а таможенников и просто случайных свидетелей безжалостно режут или топят в море. Многие, знаете ли, верили…)

В свое время один мой хороший знакомый добился благосклонности юной московской красавицы в значительной степени еще и потому, что преподнес ей немало историй из своей полной опасностей жизни в Сибири. В первую очередь – о злых медведях-людоедах, поджидающих, честное слово, едва ли не за каждым углом. В его изложении каждый рабочий день начинался так: прежде чем выйти из подъезда, он всякий раз сначала осторожно приоткрывает дверь, выглядывает и зорко осматривается, держа пистолет наготове, – коварный медведь может запросто залечь в засаду за мусорными баками, поджидая неосторожного прохожего. Да и к машине приходится идти с оглядкой, сжимая пистолет в кармане, – в глухих закоулках меж гаражами шансы напороться на медведя еще больше…

Красавица слушала все это с квадратными глазами и внимала с восторженным ужасом. Судя по описанию, она вовсе не была глупенькой блондинкой из анекдотов – знаю по собственному опыту, что на подобные байки ведутся и люди постарше, с немалым жизненным опытом, а то и учеными степенями. Нужно добавить: машина с гаражом у «отважного сибиряка» вообще-то имелась, но оружия он в жизни в руках не держал, поскольку в армии не служил и охотой не увлекался. Да и обитал не где-нибудь, а в миллионном городе, к тому же расположенном в безлесной местности, где до ближайшей тайги нужно пару часов добираться на машине. Но кто бы за Уралом в таких тонкостях разбирался? Хорошо еще, что роман не кончился законным браком – иначе молодая жена, приехав на историческую родину супруга, быстро бы поняла, как ее дурачили…

На самом деле появления на улицах города медведей не упоминают ни старинные хроники, ни более поздние авторы, вплоть до нашего времени. В отдаленные деревни медведи, случалось, забредали, но вот в городах их как-то не видели.

Мне известен один-единственный случай. Буквально несколько лет назад в одном из коттеджных поселков под Красноярском на несколько дней возник откровенный переполох: в окрестностях объявился медведь, о чем рассказывали вполне надежные очевидцы, не похожие на сумасшедших или допившихся до белой горячки.

Немного не о сибирской, а чисто красноярской специфике. Вообще-то медведю просто неоткуда было взяться. Красноярск лежит на обоих берегах Енисея. На правом, где расположен знаменитый заповедник «Столбы», тайга подступает едва ли не к городской окраине. Места довольно глухие и отнюдь не безобидные: именно там не так уж и давно насмерть замерзла заблудившаяся и отставшая от группы студентка – при температуре в ноль градусов. Это не анекдот, а реальный случай. Бедолажка была местная, родилась и выросла в Красноярске, но, так уж на ее несчастье сложилось, в тайге оказалась впервые в жизни – и вместо того, чтобы, не останавливаясь, двигаться (что наверняка спасло бы ей жизнь), с темнотой присела вздремнуть под деревом, да так и не проснулась…

Вот в тех местах медведей встречают частенько. Правда, в город они все же никогда не заходили: медведь – зверь умнейший и ни за что не полезет туда, где многолюдно и шумно, да вдобавок ездят многочисленные машины…

А вот помянутый поселок находится на левом берегу. Кое-какая тайга там имеется, но не такая уж большая, и зверя крупнее белки там давно уже не водится. Меж нею и по-настоящему глухой тайгой – обширный безлесный район с многочисленными деревнями, заводами, железной дорогой, аэропортом и прочими признаками цивилизации. Так что медведю вроде бы неоткуда было взяться, но очевидцы, видевшие его своими глазами, казались заслуживающими доверия.

В отличие от некоторых рублевских, где автору доводилось бывать, поселок этот стеной окружен не был: располагался на месте бывшего совхоза и представлял собой довольно причудливую смесь «новорусских» особняков и гораздо более скромных домов бывших крестьян. Да и протянулся он довольно узкой полосой километров едва ли не на десять. В силу природных условий: с одной стороны – Енисей, с другой – высокие, поросшие лесом сопки. А впрочем, стену наподобие той, что окружает иные рублевские поселки, медведь перемахнет, не особенно и напрягаясь – зверь серьезный, между прочим, лошадь на скаку догоняет…

Одним словом, в поселке паника не началась, но некоторый переполох имел место. Повсюду спустили с цепей собак, что вообще-то было бессмысленно: медведя не боятся исключительно натасканные на зверя охотничьи лайки, да и то не каждая. Все прочие, от болонок до кавказских овчарок, при появлении поблизости «хозяина тайги» с поджатыми хвостами уползают в конуру и старательно притворяются, будто их тут нет вовсе. Все, у кого имелись охотничьи ружья или карабины, их быстренько достали, зарядили и ночью держали под рукой. Особенно отчаянные из тех, кто помоложе, с темнотой ходили группами по улицам, повесив на плечо аргументы и факты. Приезжали опытные охотники с теми самыми «зверовыми» лайками. В окрестностях поселка ездили экипажи патрульно-постовой службы с вооруженными автоматами милиционерами.

В конце концов медведя все же обнаружили. Вот только оказался он не взрослым зверем, а примерно полугодовалым медвежонком, отощавшим от голода и насмерть перепуганным. Медведица своих детенышей до достижения ими определенного возраста не бросает ни за что и никогда, яростно защищая не только от реальных опасностей, но и от объявившихся поблизости посторонних. Без автомата придется тяжеловато: чтобы положить из ружья нападающую медведицу, нужны изрядное хладнокровие и удача. Нужно попасть в сердце, под лопатку, а это не так просто, когда медведь атакует на четырех лапах, по своей привычке низко склонив голову, – лобная кость у него такая толстая, что ружейные пули порой от нее рикошетят. Поэтому опытный таежник, увидев пусть и крохотного медвежонка, улепетывает оттуда со всех ног – сам медвежонок милый, пушистый и неопасный, но где-то поблизости ходит мамаша, далеко от потомства не уходящая…

Специалисты полагали, что медвежонок каким-то образом лишился матери – и побрел куда глаза глядят, ухитрившись как-то пересечь тот самый немаленький урбанизированный район. По их мнению, самое вероятное объяснение. Нужно отметить, что полугодовалый медвежонок, особенно заморенный необычными для его возраста странствиями в одиночку, габаритами не очень и отличается от овчарки средних размеров. Однако его поначалу увидели чистой воды горожане и, поскольку у страха, как известно, глаза велики, приняли за страшного взрослого медведя.

Пересекшиеся наконец со зверенышем милиционеры прекрасно разобрались, с кем имеют дело, и на поражение стрелять не стали. Грозно покрикивая и замахиваясь автоматами, как дубинами, прижали его к случившемуся поблизости забору – испуганный бедолага и не думал кусаться. Позвонили в зоопарк, оттуда быстренько приехали опытные люди и увезли медвежонка к себе – не помню уж, то ли ампулой с усыпляющим пальнули, то ли сетку накинули, в любом случае повязали быстро и качественно. Смеху было немало.

Так что ничего удивительного нет в том, что обитающие западнее Урала до сих пор частенько ведутся на байки о страшных медведях на городских улицах. Коли уж коренные сибиряки, но прожившие всю жизнь среди многоэтажек, асфальта и потока машин, порой, как нынче выражаются, крупно лажаются…

Два реальных и забавных случая из собственной жизни. Пошел я как-то в лес за грибами, благо означенный лес вплотную подступал к микрорайону. Прихватил с собой и кавказца, коему было месяцев девять от роду, чтобы погулял вволю. Я собирал грибы, кавказец весело носился поблизости – и до полусмерти напугал случайного грибника, искренне принявшего его за страшного медведя. Каковых в наших местах, несмотря на наличие леса, пришлось бы искать днем с огнем – коренной сибиряк, но исконный горожанин, ага…

Случай второй. Пришлось мне как-то везти трехмесячного кавказца из Москвы по воздуху. Едва он, в наморднике и на поводке, вошел в самолет, стюардесса с любопытством спросила:

– А куда это вы медвежонка везете?

Уши кавказцам, за редчайшими исключениями, в раннем возрасте обрезают под корень – так что морда и в самом деле чуточку смахивает на медвежью. Однако роскошный пышный хвост (который у медведя нужно искать с лупой) всегда остается при нем. И наличествовал в обоих случаях. Кстати, стюардесса была не москвичкой, а моей землячкой – самолет принадлежал нашей местной авиакомпании. Однако девушка, судя по всему, в зоопарк в жизни не ходила.

Рассказывали мне геологи и такой случай. Остановились они как-то в маленькой деревушке посреди тайги. Естественно, уличного освещения там в жизни не имелось. Один из рабочих (снова коренной сибиряк, но чистейшей воды горожанин) как-то ночью в кромешной темноте возвращался в дом, где расположилась бригада. Возвращался с дружеских посиделок за жбаном браги, так что путь его был зигзагообразен. Не по своей воле оказавшись у забора, он споткнулся и рухнул на что-то большое, живое, мохнатое. В дом он примчался с выпученными от ужаса глазами, вопя:

– Медведь, там медведь!

Прибыв на новое место, наличие или отсутствие зверья геологи у местных жителей выясняют моментально – чтобы знать, в каких условиях жить и работать. Так и там. Достоверно было выяснено, что медведей поблизости отродясь не бывало. Однако мало ли что… Трезвая часть бригады, прихватив карабины и фонарики, двинулась к тому месту, которое указывал прячущийся за спины индивидуум.

Там обнаружили корову, недоуменно уставившуюся на свет фонариков. В подобных глухих местах, где зверей опасаться нечего, коровы частенько ложатся поспать под хозяйским забором. Вообще-то коровы вовсе не мохнатые – но так уж человеку с пьяных глаз почудилось…

Глава 8. Слышен звон кандальный…

Осваивая свои колонии, разные страны применяли и разные методы, изрядно порой друг от друга отличавшиеся.

Пожалуй, проще всего оказалось испанцам. У них как раз имелся немаленький кадровый резерв, который можно было с превеликим облегчением сплавить за океан, потому что дома от него житья не было. Тогда как раз закончилась Реконкиста – семисотлетнее отвоевание захваченного когда-то африканскими маврами почти целиком Иберийского полуострова. Большинство войск были за ненадобностью распущены, не у дел моментально оказалась масса народу, не знавшая никакого ремесла, кроме военного, – иные им только и занимались всю сознательную жизнь. Пока они браво расхаживали с оружием, пока мавры не были окончательно разбиты, к ним прислушивались, им платили деньги (да и насчет военной добычи по законам того времени при оборотистости можно было промыслить). Но теперь…

Жалованья больше не платили, грабить оставалось разве что своих – а за этим зорко присматривала специально организованная стража. Добавлялись к этому и социальные причины. Люди с оружием на поясе, привыкшие к вольной жизни, ни за что не хотели вновь опускаться в низы общества, возвращаться в крестьяне и ремесленники, которым любой благородный дон мимоходом заедет в ухо без всяких для себя последствий, а крестьян еще и заставит работать на себя как вассалов (в бессмертном романе Сервантеса Санча Панса – именно что вассал славного идальго Дон Кихота, оттого и был вынужден, бросив дом-хозяйство, тащиться за хозяином за тридевять земель в поисках лично ему совершенно ненужных зачарованных красавиц).

Вдобавок и сами благородные доны очень часто не имели ни кола ни двора – а дворянская спесь им не позволяла заниматься «презренными» ремеслами (однако не мешала сбиваться по большим городам в шайки и промышлять всевозможными аферами, а то и уличными грабежами).

Одним словом, криминальная обстановка зашкаливала. Тут, как нельзя более кстати, разнеслась весть, что за морем-океаном испанские капитаны открыли новые земли, и богатейшие. Это уже были не только слухи: кто-то своими глазами видел пышные караваны первопроходцев, везущих королю золото и серебро, кто-то видел, как швыряют в кабаках иноземное золото приплывшие из-за моря, частенько потрепанной одежкой не отличавшиеся от зевак. Слухи распространялись, множились, безбожно приукрашиваясь…

Кто-то, конечно, остался по старинке разбойничать по большим дорогам, лесам и городам. Но очень многие в поисках удачи сломя голову кинулись за моря – и кое-кому в самом деле удавалось разбогатеть, и не на протяжении одного столетия. Края и в самом деле были богатейшие – и драгоценными металлами, и пушным зверем, и ценными породами деревьев, и дичью…

Франции везло гораздо меньше. Вроде бы и монархия не менее самодержавная, чем в Испании, но вот поди ж ты… Словно какой-то рок вмешивался то и дело. Хотя виной всему, если без мистики, не рок, а попросту старинный уклад жизни. Знакомый нам по тем же «Трем мушкетерам». Широкого освоения новых земель как-то не получилось. В первую очередь из-за облеченных властью в Париже и тех, кто управлял в колониях, – а это были сплошь благороднейшие дворяне. Одно время, отправляя поселенцев в Канаду, упор делали на священников и монахинь. Дело, конечно, богоугодное, но и служители Божьи не годились для земледелия и ремесел (да и потомства давать не могли по вполне понятной причине).

(А вот испанские монахи, иезуиты и францисканцы, руки пачкать как раз не боялись – и создали в Южной Америке с помощью крещеных индейцев крупные сельскохозяйственные поселения, едва ли не целое государство.)

Французы ссылали в ту же Канаду на вольное поселение всевозможных мелких преступников и гулящих девиц – но и от этого контингента трудно было ожидать дельной работы. Появились, конечно, и там охотники, земледельцы, ремесленники и купцы, но держали их в ежовых рукавицах. Когда в Канаде поселенцы попытались создать хотя бы жалкое подобие местного самоуправления (очень трудно решать каждый пустяк через заокеанскую метрополию), мгновенно вмешался губернатор и все пресек в корне. Не по самодурству характера, а выполняя инструкции «центра»: в колониях следует обойтись без всяких вольностей и самодеятельности, решать что бы то ни было может только король и те благородные господа, коих он соизволит назначить управленцами. Наконец, иным смельчакам-путешественникам просто-напросто запрещали уходить в те или иные районы, необжитые и неосвоенные – мало ли какие опасные мысли им вдруг в голову придут в отдалении от власти? Именно из-за малочисленности населения своих колоний и крайней забюрократизированной тамошней жизни Франция в конце концов лишилась в пользу Англии своих американских колоний. Хотя в XIX веке в Англии обитало не более 8 миллионов жителей, а во Франции – 19.

Англия восполняла «кадровый голод» всеми средствами, какие только могла придумать. Добровольное переселение поощрялось, но гораздо больший размах приняла принудительная поездка за океан за казенный счет. В ссылку отправляли и участников всевозможных мятежей (в Англии XVII–XVIII веков – дело нередкое), и нищих с бродягами (существовал длиннейший, подробно разработанный список подпадавших «под статью» категорий).

В американских колониях их всех преспокойнейшим образом продавали, и они оказывались на положении форменных рабов, как минимум на семь лет. Хозяин мог их избить, пытать, убить, не понеся за это сплошь и рядом даже символического наказания. Более того: от хозяина зависело, останется ли человек рабом или уйдет на волю после окончания этих семи лет. Если хозяин с честнейшими глазами заявлял судье, что означенный работник – лодырь, скандалист, а то и мелкий воришка, то бедняге продлевали срок. Надевали железные ошейники, о сбежавших без всякой политкорректности и толерантности писали в газетах: «Сбежал белый раб, приметы такие-то, поймавшему – вознаграждение…» Последние такие газетные объявления отмечены перед самой Американской революцией…

В бумагах английского суда того времени сохранился многозначительный пример. Преступнику, приговоренному за что-то тяжелое к смертной казни, предложили заменить виселицу на пожизненные работы в американских колониях. Приговоренный, не особенно и раздумывая, отказался. Можно себе представить, каким адом была работа на плантациях и каково обращение хозяев с белыми рабами, если некоторые предпочитали плантациям виселицу…

Примерно то же самое происходило и в Австралии. Туда отправляли в кандалах порой вовсе уж за мелкую кражу, за какую в европейских странах посадили бы на месяц-другой (а в России выдрали плетьми и выставили на все четыре стороны). А случалось, и за попытку создать профсоюз (1834 год) – в тогдашней Англии деяние уголовно наказуемое. В Австралии ссыльных точно так же за небольшие деньги продавали вольным фермерам, практически в рабство. Они порой так и работали – в кандалах, под постоянной угрозой кнута.

Но и это еще не все. Не какие-то одинокие извращенцы, а многочисленные и хорошо организованные шайки усердно отлавливали на улицах детей – как легко догадаться, из семей самых что ни на есть бедняков, которые в суде правды ни за что не найдут. Детям приходилось еще хуже: их в Америке «отдавали в услужение» или «учиться мастерству» – и затягивалось порой это рабство гораздо дольше, чем у взрослых. Точное количество этих несчастных детей так никогда и не подсчитал ни один историк, но по косвенным данным (и похвальбе кого-то из «ловцов», не скрывавших своего предосудительного занятия), их были тысячи и тысячи…

Ссылке в Сибирь буквально столько же времени, сколько и освоению русскими Сибири. Еще в 1586 году в Тобольске учредили Разбойный приказ, отправлявший за Урал преступников, беглых крестьян и участников всевозможных народных мятежей вроде знаменитых Соляного и Медного бунтов. Но это где-то даже была и самодеятельность – очень уж мало подлежавших ссылке попадалось. Да и русских в Сибири по пальцам можно было пересчитать. Так что быстро заработала та самая сибирская специфика. Во-первых, при тогдашнем сибирском малолюдстве чересчур накладно было бы строить для сосланных особые тюрьмы и отвлекать людей для их охраны. Во-вторых, не менее накладно было бы кормить заключенных за казенный счет, притом что работать они не работали бы.

Поэтому с самого начала установилась своя система. В самом начале в Сибирь ссылали чем-то провинившихся казаков и стрельцов. В Сибири их автоматически зачисляли в особую категорию «служилых людей» – на военную службу с денежным, соляным и хлебным довольствием. Ограничение на них налагалось одно-единственное: запрет покидать место поселения.

Очень рано в Сибирь потек немалый поток военнопленных – еще во времена Ливонской войны и особенно после окончания Смутного времени. За Урал отправляли всех: и «поляков», под которыми тогда подразумевали не только этнических поляков, но и украинцев, и предков нынешних белорусов… Немало было и шведов – впрочем, среди шведов хватало самого разноплеменного народа: от шотландцев и французов до немцев и бродячих наемников вовсе уж непонятного национального происхождения. Им опять-таки не чинили никаких «утеснений», наоборот, они были в цене как люди с немалым военным опытом. В «служилые» их зачисляли в первую очередь. Очень многих это вполне устраивало: дома у них не было ни кола ни двора, ни семей с родными. В Сибири они обретали твердое социальное положение, регулярное жалованье, так что приживались.

(Впоследствии Петр I по той же методике будет массами отправлять в Сибирь пленных шведов – опять-таки в качестве не заключенных, а служивых. Кстати, среди них попадались и офицеры, люди грамотные и любознательные, до нашего времени дошло несколько написанных ими работ по истории и географии Сибири.)

Еще до Петра ссылка в Сибирь стала широко распространяться и на «штатских». Перечень прегрешений, за которые можно было загреметь в Сибирь, все разрастался: старообрядцы, фальшивомонетчики, показавшие неповиновение властям и помещикам, подпольные изготовители и продавцы водки и табака, нищие, «гулящие люди» (тогдашние бродяги). Большей частью они опять-таки становились поселенцами. Официальное понятие «служилые люди» включало в себя не только военных: в документах того времени значатся «служилые толмачи» (переводчики), «казенные кузнецы», судовые плотники. Крестьян, особо не мудрствуя, «сажали» на землю. Понемногу вокруг острогов стали разрастаться посады, где обитали всевозможные ремесленники и мастера, торговцы, крестьяне, возделывавшие близлежащие земли. Сам острог почти всегда был очень маленьким, где помещались только «съезжая изба», где обитал воевода со своей немногочисленной канцелярией, амбары, склады, дома гарнизонных казаков и стрельцов. Все остальные обосновывались в посаде и официально именовались «посадские люди» (до времен Петра I – лично свободные). В России в крупных городах и посад был крупным, играл большую роль в городской жизни – нечто вроде западноевропейского «третьего сословия». Правда, была и оборотная сторона медали. И в России во время войн, и в Сибири при налетах кочевников посаду доставалось в первую очередь: его обитатели (кто успевал) спешили укрыться за стенами острога, а сам посад чаще всего горел ярким пламенем. Иногда его жгли нападавшие, а иногда поджигали и свои – чтобы не осталось укрытия для штурмующих.

В XVIII веке, особенно во второй его половине, остроги лишились стен, слились с посадами и превратились в самые настоящие города. Слово «острог» теперь стало означать исключительно тюрьму. Появилась и каторга – в виде рудников и заводов, казенных и частных. В том же столетии окрепла и расширилась политическая ссылка. Кроме «простого народа», в Сибири в немалом числе оказывались и «благородные», порой титулованные и занимавшие раньше высокое положение: попавшие в немилость при новом царствовании всемогущие прежде фавориты вроде Бирона, опальные вельможи, участники дворцовых заговоров. И просто люди, по каким-то причинам навлекшие на себя монарший гнев: гвардии прапорщика Алексея Шубина императрица Анна Иоанновна загнала на Камчатку исключительно за то, что он был любовником молодой царевны Елизаветы Петровны.

Чтобы спрятать концы в воду, таким ссыльным из благородных меняли имена, отчего всякий след их терялся. Когда Елизавета Петровна вступила на престол и начала возвращать из Сибири ссыльных, многих просто-напросто не удалось разыскать, так и закончили жизнь в безвестности, где-то на сибирских просторах. Простая логика позволяет сделать вывод, что в Сибири и сегодня живет немало людей, представления не имеющих, что они – далекие потомки иных знатных и известных фамилий России…

При Екатерине II возникла новая разновидность ссылки: помещики получили право своей волей, административным порядком, так сказать, ссылать в Сибирь своих крепостных, чем-то не угодивших. С двумя ограничениями, правда: во-первых, ссылаемый не мог быть старше сорока пяти лет, во-вторых, если он был семейным, семью полагалось отправлять вместе с ним.

Судьба «помещичьих» ссыльных оказывалась разной. Одни попадали на каторгу, где царила постоянная нехватка рабочих рук, в том числе и из-за многочисленных побегов. Другие так и проводили жизнь в батраках у богатого крестьянина-старожила. Но не так уж мало было и таких, которым везло гораздо больше. Одним удавалось наладить свое небедное крестьянское хозяйство. Другие, владевшие какими-то ремеслами, могли приписаться к «мещанским» или «цеховым» обществам, заменившим прежние посады. Так что не так уж редко создавались парадоксальные ситуации: оставшийся в России помещик со злорадством вспоминал, как он законопатил в Сибирь надоевшего смутьяна, – а смутьян тем временем обитал в Сибири уже на положении вольного, с немаленькой пашней или процветающей мастерской. Уж такие-то люди, смело можно предположить, ничуть не жалели, что их загнали туда, куда Макар телят не гонял. Чересчур уж отличалось их нынешнее положение от прежнего.

Райской жизни, конечно, не было – где и когда она обнаруживалась в истории человечества? Далеко не все районы Сибири годились для земледелия. Далеко не во всех местах ссыльным удавалось устроиться более-менее сносно. В тех случаях, когда правительство выделяло деньги на обустройство и ссыльных, и добровольных переселенцев, всевозможная чиновная братия при любой возможности разворовывала, сколько удавалось. Какой-то единой государственной программы освоения Сибири трудами ссыльных и добровольных переселенцев попросту не было. Существовавшая система показала свою полную неэффективность к середине XIX века. Уже тогда было рассчитано: чтобы крестьянское хозяйство считалось «прожиточным», то есть самоокупаемым и приносящим доход, крестьянину нужно было иметь не менее четырех лошадей – а так «подняться» мог далеко не всякий.

Была и еще одна сложность. Одинокий мужик просто-напросто не в состоянии полноценно вести хозяйство, неважно, крестьянин он или ремесленник. А вот с невестами обстояло не лучшим образом. Старожилы, в общем, относились к «пришлым» спокойно, где-то даже и благодушно, но дочерей за них выдавали крайне неохотно. Пытаясь исправить положение, правительство даже одно время выдавало 150 рублей каждому, кто соглашался принять в свой дом жениха. Деньги по тем временам немалые, но помогало плохо.

Выход для неустроенных был один – как говорили в старину, «шататься меж двор». Получалось, что власти, одной рукой стараясь сократить количество бродяг в Сибири, другой, сами того не желая, развели в Сибири бродяжничество, какого Россия и в худшие времена не знала. Во второй половине XIX века в Восточной Сибири количество «безвестно отсутствующих», то есть не имевших ни постоянного жительства, ни хозяйства и пустившихся в бега, порой превышало 50 % ссыльных. Томский губернатор решил как-то устроить облаву на беглых и бродяг – и за одно утро в окрестностях города наловили восемьсот человек. Притом что в самом Томске постоянных жителей не насчитывалось и двадцати тысяч. Иные официальные бумаги уныло констатируют, что власти имеют дело с целой армией бродяг, «которые зимою переполняют сибирские тюрьмы, а летом выпрашивают милостыню у населения, воруют скот и все, что плохо лежит, сжигают на сотни верст тайгу, не останавливаются и перед убийством, за то и сами подвергаются жестокому самосуду коренного (старожильческого) населения».

К этому нужно добавить, что полицейские силы в Сибири были крайне малочисленны, а кроме беглых ссыльных, по Сибири расхаживало немало беглых каторжников – эти вообще не пытались заниматься честным трудом, добывая средства к существованию привычными способами, за которые на каторгу и угодили. Не только проселочные дороги, но и Московский тракт был местом крайне небезопасным для проезжего. Крупные караваны с вооруженными купцами и ямщиками могли себя чувствовать в относительной безопасности, а вот путешествовавшим «в одни сани» порой приходилось плохо…

Истины ради нужно уточнить: порой на трактах «погуливали» не только беглые «варнаки» (как называли в Сибири каторжников) или отчаявшиеся честно заработать на жизнь ссыльные. Порой этим грешили вполне благонамеренные на взгляд со стороны «прожиточные» хозяева, раздобывая этакий «стартовый капитал».

Так и останется неизвестным, сколько же точно знатных английских семейств разбогатели, а то и получили титулы в результате усилий родоначальника, плававшего где-нибудь в Карибском море на кораблике под черным флагом с черепом и костями. Полагают, немало. Точно так же останется неизвестным, сколько сибирских крупных купцов разбогатели исключительно благодаря собственным трудам, а сколько – выкопав зарытый дедом или отцом «клад» с добытыми разбоем ценностями. Попадались далеко не все, а молчать сибиряки умели не хуже, чем иные английские лорды, – ну разве что темные слухи ходили…

Примечательный эпизод имеется в классическом романе Шишкова «Угрюм-река». Два богатых сибирских предпринимателя решили поженить детей. Отец жениха преподнес невесте на свадьбу довольно дорогой подарок: красивые серьги драгоценной работы с крупными бриллиантами. Ничего не подозревавшая девушка в них на свадьбе и появилась. Ее отец, впервые увидевший подарок, пришел в ярость и устроил жуткий скандал. Кричал, что такие серьги – одни-единственные, штучной работы – принадлежали когда-то его матери, вместе с его отцом убитой разбойниками на лесной дороге. Кричал, что о дедушке жениха еще в старые времена кружили темные слухи, связывавшие его имя и с разбоями на дорогах, и с убийством родителей купца. Вот только доказательств так никогда и не нашлось…

Отец жениха некоторое время пребывал в нешуточной растерянности: серьги он и в самом деле взял из жестяного сундучка, откопанного там, где показал умирающий отец (покаявшийся при этом и в разбоях, и в душегубствах). Много драгоценностей было в том сундучке…

Вячеслав Шишков много лет проработал в Сибири инженером-геодезистом, многие свои книги написал и по собственным впечатлениям, и по рассказам достойных доверия старожилов. История самая что ни на есть реальная, приключилась во времена Александра III, все фамилии сегодня прекрасно известны. Правда, писатель как человек творческий чуточку реальность изменил. У Шишкова всю вину берет на себя бывший каторжник Ибрагим-оглы. В жизни случилось несколько иначе: гости на свадьбе, люди тертые, повидавшие жизнь и ее сложности, разъяренного купца кое-как успокоили, напоили до полусмерти, а потом очень убедительно объяснили, что отец жениха эти серьги просто-напросто, ничего не ведая, купил у кого-то стороннего, которого давно и след простыл. Неизвестно, поверил ли купец полностью – но времени прошло слишком много, свидетелей и улик не имелось, так что пришлось отступиться…

Вот в таких условиях и выковывался пресловутый «сибирский характер», явление сложное и многоплановое. Очень многим он от российского отличался существенно. Например, отношением к религии. Ряд путешественников отмечали, что религиозность сибиряков гораздо ниже российской, что церквушки в деревнях довольно убогие, едва ли не запущенные. Насчет причин не нужно долго ломать голову. Во-первых, в Сибири жило много враждебно настроенных к Русской православной церкви старообрядцев – одни сами бежали за Урал, других ссылали власти, и в немалых количествах (после раздела Польши около десяти тысяч старообрядцев, живших в отошедших к России польских областях, были переселены на Алтай и в Забайкалье). Во-вторых, играло свою роль и то, что долгое время немногочисленные русские жили в окружении (и тесном общении) многочисленных «инородцев» – язычников. Часто по присущему русскому человеку любопытству интересуясь их верованиями. В свое время у сибиряков в большой моде было гадание у шаманов (занятие, мягко скажем, с православием не вполне согласующееся). К ним в чумы ездили, как сейчас ходят ко всевозможным экстрасенсам – по неписаному обычаю при этом полагалось снять крест.

В условиях, когда, пожалуй, половину населения составляли каторжники и ссыльные, отношение к ним, как бы это выразиться, несколько отличалось от того, что наблюдалось в европейских губерниях России. Конечно, тех, кто пытался воровать, грабить, а то и убивать в селах, старожилы убивали на месте, не тревожа власти такими «пустяками». Конечно, старожилы с пришлыми роднились неохотно. Но в то же время отношение старожилов к тем, кто перед ними ничем не провинился, сплошь и рядом было самое благожелательное. К направлявшимся на каторгу под вооруженным конвоем этапам выходили жители близлежащих сел и подавали «несчастненьким» еду, одежду, деньги. Были случаи, когда беглых каторжников прятали, и отнюдь не из страха – как «пострадавших от власти», а власть для сибиряков считалась если и не супостатом, то чем-то близким к таковому.

Еще декабрист Басаргин писал: «Сибирь принимала всех без разбора, когда ссыльный вступал в ее границы, его не спрашивали, за что и почему он подвергся каре законов». Его современник Степанов замечал о сибирских крестьянах: «Главные добродетели их – гостеприимство и сострадание, они и ссыльных называют не иначе как несчастными и готовы помогать бедным, бесприютным». Знаменитый немецкий ученый А. Брем, путешествовавший по Сибири в 1870 году, быстро обнаружил, что здесь принята своя, измененная система взглядов на ссыльных, «которая заключается в отсутствии оскорбительных попреков преступлениями и пренебрежения к ссыльному» – что не так уж редко ведет к исправлению. И жалел, что у него на родине обстоит как раз наоборот – однажды оступившийся человек подвергается такой «прессовке» со стороны общества, что ни о каком исправлении и речи быть не может…

В общем, жизнь в Сибири не была ни идиллией, ни адом кромешным. Просто-напросто другой уклад жизни, со своими нравами, обычаями и установлениями.

Какое-то время правительство пыталось вести хозяйственное освоение Сибири. В конце 20-х – начале 30-х годов XIX века около полумиллиона рублей было выделено на устройство «казенных поселений», хорошо снабженных скотом и сельскохозяйственным инвентарем. Однако ничего серьезного из этого не получилось – тут и нераспорядительность тех, кто должен был проводить реформы, и неизбежное казнокрадство, и отсутствие продуманного плана. Почти все так и осталось на бумаге.

Позже, при Александре II, была предпринята схожая попытка со столь же печальными результатами: ни продуманного плана реформ, ни организованной системы. Как писали современники, немаленькие пособия на обустройство сплошь и рядом выдавались кому попало, без рассмотрения, годится ли кандидат на роль «справного хозяина». Так что появилось немалое число иждивенцев, в конце концов промотавших пособия, да так ничего и не сделавших.

За исключением отдельных энтузиастов (чьи попытки реформ очень быстро сводил на нет бюрократический аппарат), российская власть очень долго рассматривала Сибирь лишь в одном качестве: как удобное место, позволяющее «разгрузить» европейские губернии от преступников, бродяг, а впоследствии и от «политиков» (некоторое внимание уделялось еще разработке полезных ископаемых, но здесь была своя специфика и отрицательные стороны, о чем подробнее позже).

Общее мнение выразил министр иностранных дел при Николае I Нессельроде: «Сибирь была для России глубоким мешком, в который опускались наши социальные грехи и подонки в виде ссыльных и каторжан и тому подобное».

Кроме того, на сибиряков в силу некоторых причин косо посматривала и царская администрация, и церковные власти. В Сибири во всей полноте раскрылось одно из свойств русского человека – способность легко уживаться с людьми, отличавшимися от него и национальностью, и верой. Дореволюционный историк, исследователь Сибири П. Н. Буцинский писал: «Русский человек легко ориентируется в каждой новой местности, умеет приспособиться ко всякой природе, способен перенести всякий климат и вместе с тем способен ужиться со всякою народностью». Известный революционер-народник С. М. Степняк-Кравчинский тоже считал: «Нет ни одного народа на земном шаре, который столь добросердечно относился бы к чужеземцу, как русские мужики. Они мирно живут бок о бок с сотнями народностей, различных по расе и религии». И наконец, академик А. П. Окладников: «В этом одно из коренных отличий колонизации Сибири русскими поселенцами от тех катастрофических для коренного населения событий, которые произошли в Америке или, например, Австралии в ходе колонизации этих континентов западноевропейскими пришельцами».

Под «западноевропейскими пришельцами» следует подразумевать в первую очередь англичан, именно они держат печальное первенство по зверствам против аборигенов, которых даже не считали за людей. О том, как они вели себя с индейцами, написано много (в том числе и самими англичанами). Гораздо менее известно, что в Австралии англосаксы не раз охотились на туземцев, убивали, разделывали, жарили на костре и с аппетитом ели. Это реальные факты, о которых писали опять-таки сами англичане. Колонисты так поступали вовсе не из садизма и людоедами себя ни в коей мере не считали – они просто-напросто не признавали туземцев людьми, полагая их самой обычной дичью вроде антилопы, которую можно убить и съесть…

Чтобы никто не заподозрил меня в пристрастии или «квасном патриотизме», приведу и свидетельства иностранцев.

Француз Лансей (1879 год): «Когда русский мужик с волжских равнин располагается среди финских племен или татар Оби или Енисея, они не принимают его за завоевателя, но как единокровного брата, вернувшегося на землю отцов. В этом секрет силы России на востоке».

Джордж Керзон, будущий министр иностранных дел Великобритании (конец XIX века): «Россия, бесспорно, обладает замечательным даром добиваться верности и даже дружбы тех, кого она подчинила силой. Русский братается в полном смысле слова. Он совершенно свободен от того преднамеренного вида превосходства и мрачного высокомерия, который в большей степени воспламеняет злобу, чем сама жестокость».

Американский сенатор Бэверидж, в 1901 году проехавший через всю Сибирь, назвал главную причину прочности там русских позиций: она в том, что присутствует «…в виде русского крестьянина… самого русского народа». А народ этот, писал американец, отличается от других наций тем, что не проявляет «никакого оскорбительного способа обращения с расами, с которыми превосходно уживается».

Уже в XVII веке в документах отмечены многочисленные случаи самых дружеских отношений русских с местным населением, причем речь часто идет о случаях, когда русские деревеньки в три-четыре избы находились посреди многочисленных и многолюдных поселений местных. При такой ситуации технически невозможно какое бы то ни было насилие или запугивание с русской стороны.

На озерах близ Тюмени русские и татары ловили рыбу вместе, «а спору не было». Русские переселенцы на земли вогулов писали, что местные «на озера и на истоки рыбу ловить пускали, и в лесе тетерь ловить пускали же, спон и запреку с ними не бывало, жили в совете». Когда на правобережье Томи в 1604 году появились русские, собиравшиеся там заняться уже не охотой и рыбной ловлей, а землепашеством, местные, эуштинские татары пришли сами и рассказали, где есть хорошие земли, на которых «пашенных крестьян устроить мочно». Позднее и в южных районах Енисейского края русские переселенцы сообщали, что местные «с ними не спорят, дают селиться спокоем».

Порой отношения русских с местными, по мнению властей и церковных иерархов, становились очень уж тесными. В Москву шли сигналы: «Всяких чинов жилецкие люди живут в татарских юртах… с татарами пьют и едят вместе из одних сосудов». Жаловались еще, что русские в пост «упиваются у татар кумысом», берут в жены некрещеных татарок и допускают другие непозволительные отклонения от «генеральной линии». Однажды появился даже царский указ «разводить русских и татар, чтобы они вместе не ели, не пили и не жили». Как легко догадаться, на местах этот указ не соблюдался совершенно, о чем свидетельствуют многочисленные донесения воевод. Впрочем, администрация и сама была не без греха – судя по некоторым донесениям, услугами сибирских шаманов втихомолку пользовались и довольно высокопоставленные чиновники.

Кстати, религиозная политика в Сибири тоже имела свою специфику. Не раз местные переходили в православие, именовались теперь «новокрещены» и поступали на службу как полноправные «служилые люди». Это может показаться странным, но меньше всего это нравилось даже не лишившимся какого-то количества «прихожан» сибирским шаманам, а русским властям. Ларчик открывался просто, причины в который раз были чисто экономическими: «новокрещен» переставал платить ясак. Каждый новый христианин – минус один налогоплательщик. Официально, конечно, власти креститься местным не запрещали (что сказала бы церковь?), но относились к этому без всякого энтузиазма. Положение стало меняться только во второй половине XIX века, когда крещение приняло большое количество якутов и половина бурятов, 60 тысяч человек (30 тысяч остались при шаманизме, 30 тысяч – при буддизме). К слову, немало крещеных якутов и особенно бурятов записались в казачьи войска.

(Между прочим, ту же политику вели в свое время власти Османской империи в отношении своих подданных-христиан – принимать ислам официально не запрещали, но и не приветствовали. Снова экономика чистейшей воды. С христиан брали повышенный по сравнению с мусульманами налог, так что, приобретя новообращенного мусульманина, власти одновременно лишались одного налогоплательщика…)

В первой четверти XIX века появилось качественно новое явление – политическая ссылка. Собственно, она существовала и до этого – но, во-первых, размаха не имела, а во-вторых, под «политикой» понималась ссылка участников провалившихся дворцовых заговоров или угодивших в опалу фаворитов. Ну или персон вроде атамана Многогрешного. С настоящей политикой это все же, согласитесь, имело мало общего.

Всевозможные мелкие заварушки случались в Сибири так часто, что в них не видели ничего удивительного. Русские мятежи против воевод, о которых я уже писал. Восстания инородцев, вызванные опять-таки произволом зарвавшихся «заворуев». Наконец, чистой воды уголовщина, как в случае с Даурским казачьим полком. В 80-х годах XVII века его сформировали в Западной Сибири из ссыльных (большей частью уголовных) и отправили на усиление Енисейского гарнизона. Вдумчивых проверок новобранцам никто не устраивал: был бы «годен к строевой», и ладно. Ну эти ребятки по дороге себя и показали: ограбили несколько торговых караванов. И наконец, курьез, опять-таки поминавшийся: когда иркутский воевода на полном серьезе отправился воевать с енисейским…

Во всем этом не было ни капли политики.

А потом в Сибири появились ссыльные декабристы. Это уже были совсем другие люди, ничуть не похожие на прежних ссыльных: идейные, с политическими убеждениями. Кто-то, наподобие братьев Бестужевых, плюнул на идеи и занялся хозяйством, создав настоящую латифундию: табуны лошадей, свиньи, птица, тысячная отара овец-мериносов (чья шерсть ценилась особенно), арбузы и дыни в парниках, огромные огороды, слесарные и столярные мастерские, кузницы. Кто-то просто жил спокойно – и очень сытно, годовое содержание «проклятый царизм» им выплачивал весьма солидное.

Однако нашлись и такие, кто не успокоился…

В Читинском остроге декабрист Сухинов и несколько его товарищей составили план восстания, выглядевший отнюдь не по-детски и имевший серьезные шансы на успех. Сухинов тесно сблизился с местными каторжанами, сплошь уголовниками, причем крупными – мелкоту на каторгу не отправляли, ограничивались ссылкой. И, как несколько десятилетий спустя теоретик анархизма Бакунин, увидел в этой уголовной шатии-братии великолепный горючий материал для дела революции – вот уж кому нечего терять, кроме своих цепей…

План был не таким уж сложным: обезоружить охрану Зерентуйского рудника, где происходило дело, поднять каторжан и пойти с этой ратью по другим рудникам и заводам, обрастая людьми, наконец занять Читу, где тоже жили ссыльные декабристы.

А дальше… Вот дальше Сухинов и его сообщники как-то не заглядывали, полагая действовать по обстоятельствам. Это, повторяю, имело огромные шансы на успех. Декабристы, все до одного, были профессиональными военными – а отчаянный каторжанский народ кровушки не боялся. Воинских подразделений на тысячу верст вокруг попросту не имелось, а охрана рудников по своим боевым качествам и военной подготовке ничем, в сущности, не отличалась от обычных ночных сторожей – разве что носили форму и имели ружья. Разоружить ее было бы не просто, а очень просто.

Каторжане и ссыльные вступали в заговор с превеликой охотой. Одна немаловажная деталь: никто из них не заморачивался какими бы то ни было идеями вроде абстрактных «свобод» и «счастья народного». Мотивы у них были насквозь шкурные. «Они не думали ни о каких важных предприятиях; не думали об улучшении своей участи; для них довольно было и того, чтобы освободиться на некоторое время от работ и от тягостной подчиненности, грабить и провести несколько веселых дней в пьянстве и различного рода буйствах; вот их цель».

Это написал не жандарм, а декабрист Горбаневский, отбывавший ссылку в том же остроге, но, в отличие от романтика Сухинова, гораздо более трезво смотревший на жизнь и на «революционные кадры». Никаких сомнений: при успехе предприятия на огромной территории начались бы пьяные кровавые безобразия: нетрудно представить, как вели бы себя профессиональные уркаганы, дорвавшись до вина, женщин и всевозможной добычи. Попытайся Сухинов все это прекратить и напомнить о светлых идеалах свободы, его наверняка тут же пристукнули бы, чтобы не путался под ногами и не мешал «чисто конкретным пацанам» оттягиваться на всю катушку. Несомненно, в конце концов стянули бы войска и подавили мятеж, но что успели натворить бы до этого лишившиеся цепей каторжане – и думать не стоит…

В Петербурге быстро поняли, что столкнулись с чем-то качественно новым: мятежники состояли исключительно из уголовных, но возглавляли-то их «политики», люди с идеями и убеждениями. Хорошо еще, кончилось все благополучно: о замышлявшемся бунте донесли сразу двое, власти подняли в ружье все наличные силы, мятеж подавили, когда он еще не успел вспыхнуть.

Чуть-чуть позже зазвенели новые тревожные звоночки. Снова заявила о себе политика. После подавления польского мятежа 1830 года в Сибирь сослали тысячи его участников, и многие из них отнюдь не собирались примиряться со своей участью. Еще в XVIII веке один из крупных польских литераторов-просветителей, хорошо зная соплеменников, иронически заметил, что воевать поляки не особенно и умеют, но вот бунтовать… Очень точно подмечено и подтверждено многими историческими примерами.

Ссыльные поляки подняли мятежи на Усольском солеваренном заводе, в Омске, в Красноярске, в нескольких других местах. Ничего серьезного у них не получилось, мятежи подавили быстро (правда, кое-кому из ссыльных удалось все же бежать за границу), но сами по себе эти бунты вызвали у властей нешуточную тревогу. Особенно когда шефу жандармов Бенкендорфу стали поступать донесения, которые иначе как паническими не назовешь. Вот, например: «Сохрани нас Боже от вторичного заговора, подобного Омскому и более успешного, – не то Сибирь погибнет, и надолго, для России. Умные и злобствующие поляки, 80 тысяч развратных, большею частью бесприютных посельщиков – Колыванские, Нерчинские и буйные Уральские заводские крестьяне, по 29 тысяч каторжных – не могут ли составить опасную толпу…»

Другие донесения оптимизма тоже не прибавляли. Сообщалось, что сибиряки частенько вспоминают Степана Разина и Емельяна Пугачева, что широко распространяются слухи, будто великий князь Константин Павлович жив, под чужим именем обосновался в Иркутске и собирается поднять восстание, чтобы побороться за народное счастье. Как будто всего этого было мало, поступили еще и сообщения, что по Енисейскому краю разъезжают «сын и дочь» покойного императора Павла I и тоже намерены учинить что-то масштабное ради народного блага…

Полное впечатление, что в Петербурге только теперь во всей печальной полноте осознали сложившуюся за Уралом ситуацию; администрация слаба, войск мало, о полиции и жандармерии как серьезной силе говорить не приходится. Меж тем огромный край от Урала до Тихого океана набит десятками тысяч отчаянных, прошедших огни и воды людей, способных при удобных обстоятельствах запалить такой бунт, что небу жарко станет…

В пожарном порядке принялись укреплять администрацию и полицию, отправлять в Сибирь дополнительные воинские части. Вдобавок возникли нешуточные опасения: удастся ли защитить границы и удержать территории в случае, скажем, китайского вторжения? Его опасались всерьез, помня о боях возле Албазина. Конечно, тогдашнюю китайскую армию никак нельзя назвать особенно уж могучей, но при малочисленности русских войск в Сибири она смотрелась нешуточной силой…

В поисках выхода так называемый Второй Сибирский комитет (неправительственная организация, занимавшаяся изучением сибирских проблем) представил даже проект, по которому предлагалось ввести в Сибири крепостное право. Правда, в варианте, изрядно отличавшемся от российского, напоминавшем скорее аракчеевские «военные поселения». В качестве помещиков предполагалось тщательно отобрать незанятых на государственной службе дворян Европейской России, Польши и Финляндии, выделить им в потомственную собственность по 300 десятин земли (десятина примерно равна гектару), расположить эти поместья главным образом вдоль границы. Крепостными намеревались сделать как русских сибиряков, так и «инородцев». На помещика возлагалась обязанность обучить своих крепостных военному делу, чтобы они в случае чего могли отразить вторжение «внешнего супостата». Собственно говоря, это было возрождение допетровских порядков, когда дворянин получал поместье в обмен на обязанность при любой войне отправляться в поход с вооруженными и снаряженными за свой счет холопами.

Проект обсуждался всерьез, но в конце концов от него отказались. Причины толком неизвестны. Не исключено, в комитете нашлись люди, хорошо знавшие сибирский характер и опасавшиеся, что сибиряки, никогда не знавшие крепостного права, устроят против новых порядков такой бунт, что лекарство окажется хуже болезни.

В конце концов взрывоопасную ситуацию удалось как-то сгладить, и мало-мальски серьезных бунтов не происходило более лет тридцать. Однако вместе с каторжанами в Сибирь пошли гораздо более превосходившие числом декабристов политические ссыльные нового поколения – народники, члены подпольной организации «Народная воля». Ребята были серьезные: идейные, упертые, настроенные биться с самодержавием до последнего. В Сибири они ничуть не успокоились: создавали и там подпольные кружки, вели пропаганду среди всех, кто хотел их слушать, – слушателей среди вольнолюбивых сибиряков, не питавших никаких симпатий к царским властям, находилось немало…

Тут случилось очередное польское восстание 1863 года. В Сибирь было сослано примерно двадцать три тысячи его участников – все равно что бензинчику плеснули в костер…

Вообще тема «ссыльные поляки в Сибири» сама по себе достаточно интересна и многогранна, не исчерпывается одними только бунтами. Все гораздо сложнее. Среди ссыльных мятежников было немало людей образованных, а в Сибири по-прежнему царила жуткая нехватка квалифицированных управленцев. Так что в некоторых местах ссыльные поляки оказывались на чиновничьих постах, порой не столь уж и низких. Другие, оценив перспективы, какие предоставляла Сибирь для человека энергичного и делового, забыв о мятежах, занялись хозяйством, и некоторые преуспели. Один из таких ссыльных (царствие ему небесное, за него стоит выпить, и не раз!) основал в моем родном городе первый в его истории пивной завод, существующий до сих пор.

Такая вот любопытная деталь… Лет двадцать назад случилось мне познакомиться с польскими писателями. Едва узнав, что я из Сибири, они форменным образом набросились с расспросами, надеясь с моей помощью разрешить давнюю историческую загадку, не дававшую полякам покоя более ста лет.

Что оказалось. В конце XIX века вернувшиеся в Польшу после долгих лет сибирской ссылки бывшие мятежники вели себя, на взгляд земляков, как-то странновато, словно бы даже и неправильно. Поглядывали на окружающее как-то иронически-покровительственно, порой открытым текстом жаловались, что им тут скучновато, тесновато, нет ни простора, ни настоящего размаха – одним словом, убогонько как-то у вас тут, панове.

«Убогонько?! У вас?!» Глаза у слушателей от удивления становились квадратными: как такое могли говорить люди, когда-то с оружием в руках беззаветно дравшиеся за независимость Польши, некогда горячие патриоты?! Как же так получилось, что любимая Отчизна теперь им кажется тесной и скучной? Причем явление было достаточно массовым, настолько, что, как говорилось, более чем на сто лет стало исторической загадкой, и в конце XX века всерьез занимавшей польскую интеллигенцию.

Ну что тут скажешь? Я добросовестно, насколько мог, пытался кое-что объяснить. Обрисовывал необозримые сибирские пространства, тамошний вольнолюбивый дух, широту и простор. Представьте, говорил я, человека, который долгие годы не на руднике кандалами гремел и не киркой махал – был не столь уж маленьким чиновником в губернской администрации, а губерния эта размерами превышала Польшу чуть ли не в восемь раз. Есть ли что-то удивительное в том, что любимая Отчизна, куда он вернулся после долгого отсутствия, будет казаться такому человеку, хоть ты его режь, тесноватой и скучноватой – после сибирского размаха, тамошних необозримостей?

Как я ни выкладывался, но, по-моему, собеседники мои так и не осознали в полной мере суть явления. Ничего удивительного – чтобы осознать в полной мере, нужно посмотреть Сибирь своими глазами, да не проездом, не наспех…

Вернемся на сто пятьдесят лет назад… Бунтарский дух части поляков проявил себя и здесь самым бурным образом – благо на этот раз у поляков имелось немало единомышленников и сподвижников в лице народников: как ссыльных, так и остававшихся на свободе в России. Власти, как обычно, долго игнорировали и эту опасность. Хотя еще в 1850 году дальневосточный губернатор Муравьев-Амурский советовал перевести всех ссыльных поляков в европейские губернии. Человек, как говорится, был в теме и многое предвидел. К тому времени недовольство политикой Петербурга в освоении Сибири уже частенько высказывали люди отнюдь не от сохи – и Муравьев-Амурский опасался, что ссыльные поляки послужат, чего доброго, катализатором, усилившим бы пока что смутные, неоформившиеся «антипетербургские» настроения. Он писал: «Довольно уже и того, что толкуют привилегированные сословия в Сибири, т. е. купцы, почетные граждане и чиновники; но этих народ еще не так слушает; он знает, что они толкуют для своей пользы, желая над ними владычествовать; но в несчастных (так называют в народе ссыльных) они этого чувства не видят и подозревать не могут».

Губернатор (не только чиновник, но и знаменитый путешественник, открывший устье Амура, за что и получил официально почетную приставку к фамилии) за Уралом прожил долго, сибиряков знал хорошо. Его опасения были отнюдь не надуманными: часто вольнолюбивый польский дух распрекрасным образом смыкался с вольнолюбивым сибирским. Разве что побудительные мотивы были разными: поляки мечтали о независимой Польше, а сибиряки считали (и с большим на то основанием), что «центр» просто-напросто пылесосом высасывает из Сибири меха, золото, медь, железо и многое другое, при этом ничего почти не делая для развития края, мало того, порой откровенно мешая (примеры будут приведены позже).

Доклад Муравьева затерялся где-то в столичных бюрократических лабиринтах и никого из облеченных властью не заинтересовал всерьез. А зря… Через пятнадцать лет после его появления в Сибири составился нешуточный заговор с участием как ссыльных поляков, так и народников. Планировался не локальный бунт, а всесибирское восстание с конечной целью отделить Сибирь от России и провозгласить республику под названием «Свободославия». По некоторым данным, иные заговорщики в качестве примера ссылались на опыт Северо-Американских Соединенных Штатов (так тогда именовались США) и Латинской Америки, где освободились от власти испанской короны и создали несколько независимых государств.

Вот только не получилось ни республики, ни общесибирского восстания. Все ограничилось так называемым мятежом на Кругобайкальском тракте летом 1866 года. Участвовало в нем не так уж много народу, и власти его подавили без особых усилий. Четверых руководителей казнили, рядовым участникам – кому навесили каторжные сроки, кому добавили новые к уже имевшимся. Все вроде бы обошлось, однако этот мятеж дал новый толчок сибирскому сепаратизму, которым увлеклись уже сугубо русские люди. Подробнее я об этом расскажу в отдельной главе, а пока что речь пойдет о вещах более безобидных и довольно интересных – о том серьезном влиянии, которое оказали политические ссыльные на развитие культуры в Сибири.

Началось это еще при Екатерине II – правда, политических ссыльных тогда можно было пересчитать по пальцам одной руки, так что результаты оказались не особенно впечатляющими. Однако, как гласит китайская пословица, «Дорога в тысячу ли начинается с первого шага». Ей вторит русская: «Великое начинается с малого…»

В Тобольске ссыльный П. П. Сумароков стал одним из основателей первого в Сибири литературного журнала (причем печатного): «Иртыш, превращающийся в Иппокрену». Отсюда проистекает, что уже в те времена в Тобольске имелись люди, которым требовался литературный журнал, – то есть определенный уровень культуры и духовных потребностей присутствовал.

Позже, в Илимске, литературным трудом занялся известный А. Н. Радищев. «Путешествие из Петербурга в Москву», за которое он и угодил в Сибирь, – книга довольно гнусненькая. Вопреки распространенному заблуждению (все проходили ее в школе, но мало кто читал) главная «фишка» там отнюдь не в призывах к освобождению крепостных крестьян (сам Радищев владел имением с немалым числом крепостных и на волю отпускать их как-то не собирался, так и оставшись до смерти помещиком). Яд в другом: Радищев подробно, открытым текстом провозглашает право брать на себя судейские функции. Именно так. Радищев наставляет: если суд даже не вынес несправедливое решение, а просто волокитит дело, всякий ищущий справедливости может ее вершить собственными руками, даже прикончить ответчика, а то и волокитчика-судью. Так и написано, черным по белому, желающие могут убедиться своими глазами. Это не Дикий Запад и даже не Средневековье – скорее уж призыв к возвращению нравов первобытно-общинного строя, когда не было ни писаных законов, ни судей и главным орудием правосудия служила дубина. Именно за эти идейки Екатерина назвала Радищева «бунтовщиком хуже Пугачева» и отправила в Сибирь…

В Сибири Радищев писал уже гораздо более дельные книги: трактат о философии и истории, физиологии и анатомии, химии и физике (голова все же была светлая, и знания обширные). Потом из-под его пера вышли «Сокращенное повествование о приобретении Сибири» и «Письмо о китайском торге». Наверное, это первый обширный труд, в котором рассматривалась история заселения и освоения Сибири на тот момент, развитие сибирской промышленности, торговля с Китаем, улучшение водных и сухопутных путей сообщения, положение сибирского крестьянства.

Первый в Сибири доступный для широкой публики театр устроили в Иркутске в 1805 году двое ссыльных, бывший гвардейский офицер Шубин и князь Горчаков. Правда, вот незадача… Нет ровным счетом никаких сведений о том, что они хоть каким-то боком были причастны к политике – дело скорее всего в каких-то прегрешениях другого плана… Но какая разница? Некоторым образом первопроходцы.

Точно так же чиновник Ревельской таможни М. М. Геденштрем был сослан в Сибирь не за «политику», а за активное участие в вульгарной контрабанде. Но он в 1809–1810 годах участвовал в довольно серьезной экспедиции, изучавшей побережье Северного Ледовитого океана.

Потом, несмотря на положение ссыльного, был назначен на не столь уж малую должность верхнеудинского исправника – ну обычное дело в Сибири с ее не раз поминавшимся жутким кадровым голодом. По тем же причинам в 1815 году в Иркутске директором всех городских училищ был назначен ссыльный П. А. Словцов (историки, кстати, считают, что в ссылку он угодил по какому-то ложному обвинению). Потом первый сибирский романист Т. П. Калашников писал: «Можно сказать по справедливости, что Иркутская губерния в отношении образования много обязана просвещенным и неусыпным трудам Словцова».

Некоторые декабристы долгие годы вели наблюдения за природными явлениями, течением рек, собирали гербарии, сведения о залежах полезных ископаемых. В. Кюхельбекер оставил обширные описания народных традиций, игр, обрядов бурятов. О хозяйственной жизни бурятов написал две работы Н. А. Бестужев, а В. И. Штейнгель – несколько статей, которые мы сегодня назвали бы краеведческими.

(Кое-кого, правда, тянуло на старое. М. С. Лунин, знаменитый «синий гусар», написал «Взгляд на русское тайное общество» и «Разбор донесения следственной комиссии», в которых полностью оправдывал деятельность декабристов и утверждал, что намеченные ими реформы все-таки следует провести в жизнь. За эти трактаты был переведен с поселения на Акатуйский рудник, где умер при обстоятельствах, так и оставшихся непроясненными, – по романтической версии, «был задушен царскими сатрапами», по более приземленной – попросту угорел в бане.)

Тенденция эта – участие ссыльных в развитии науки и культуры – особенно усилилась во второй половине XIX века, когда в ссылку попало немало людей с высшим образованием. Масштабнейшие геологические, географические, палеонтологические исследования провел (начав их еще ссыльным) И. Д. Черский, чье имя сейчас по заслугам носит в Сибири целый горный хребет.

Социал-демократ Тан-Богораз оказался в ссылке аж на Чукотке, но не пал духом и не спился, как иные его собратья по несчастью. Опять-таки взялся за перо. Его капитальный труд о чукчах до сих пор не потерял научного значения. Точно так же и сегодня с интересом читается его приключенческий роман «Союз молодых» – о Гражданской войне на Чукотке.

Об этом мало кто помнит, но интересные этнографические записки оставил Бронислав Пилсудский, младший брат будущего диктатора Польши Юзефа Пилсудского. Оба брата (по политическим убеждениям социалисты, но не чуравшиеся бросать бомбы и «экспроприировать» банки) отбывали ссылку в Енисейской губернии. Еще один любопытный нюанс: очень похоже, Юзеф Пилсудский сумел получить в Сибири… чуть не брякнул «энергетическую подпитку», но терпеть не могу все эти «подпитки», «чакры» и «астралы». Проникся сибирским духом – так оно будет вернее. И режьте мне голову, но я не могу отделаться от впечатления: именно Сибирь выковала из него будущего создателя независимого государства. Очень уж многозначительные совпадения налицо: ссылку в Сибири отбывали и Ленин со Сталиным. Последствия общеизвестны. Побывали в сибирской ссылке и Дзержинский, и Фрунзе, и многие другие, ставшие потом крупными государственными деятелями. В Сибири издавна считалось: заезжему достаточно прожить здесь три года, чтобы стать другим, не прежним.

И уж сибиряков Пилсудский, безусловно, изучил неплохо – что показывают дальнейшие события. Случилось так, что именно сибиряки сыграли решающую роль в одном из переломных моментов польской истории.

Создав Польшу, Пилсудский, без сомнения, лишенный пустого честолюбия, отошел в сторону и жил на положении частного лица, передав власть той самой обожаемой нашими либералами парламентской демократии: многопартийная система (в том числе с участием легальной коммунистической партии), выборный парламент-сейм, выборный президент.

Вот только, как частенько случается, хваленая парламентская демократия привела к дикому бардаку. В сейме цапались меж собой 112 (прописью – сто двенадцать) партий. «Эффективность» работы парламента в таких условиях легко представить. Мало того, депутаты сейма, размахивая своими мандатами и используя тот самый административный ресурс, развели коррупцию, по сравнению с которой наша отечественная порой кажется детской игрой в кораблики (воспоминаний свидетелей немало). Веселья добавляли экстремисты всех мастей. Президента Польши Нарутовича, ученого с мировым именем, средь бела дня застрелил правый террорист. Террористы левые, коммунисты, по указаниям Коминтерна устраивали неслабые фейерверки вроде взрыва варшавского арсенала – боеприпасы в большом количестве рванули так, что караульных солдат взрывная волна швырнула по воздуху метров на двести и забросила в реку Вислу.

Одним словом, страна откровенно скатывалась в пропасть. Пилсудский решил действовать. Пользуясь огромной популярностью в армии, без труда поднял войска и двинул их на Варшаву.

Так вот, главной ударной силой он сделал два полка «сибиряков» – родившихся в Сибири потомков ссыльных поляков. В Гражданскую они воевали на стороне Колчака, а после войны репатриировались на историческую родину.

Маршал знал, что делал – сибиряки ударили на совесть. После вялой трехдневной перестрелки правительство выкинуло белый флаг и самораспустилось. Пилсудский, официально провозглашенный Начальником Государства, стал наводить порядок. Вот, кстати, в борьбе с коррупционерами он использовал не вполне законные, но довольно эффективные меры. Какие, по моему глубокому убеждению, не грех бы перенять и нам: иных заворовавшихся депутатов, наплевав на неприкосновенность, не под суд отдавали, а попросту без затей пороли как следует в полицейских участках.

Коли уж речь зашла о военных делах… Сибиряки несколько раз самым серьезным образом отметились в военной истории России. Решающее поражение Пугачеву, после которого он уже не оправился, нанес пришедший из Сибири корпус генерала Деколонга. Во время Бородинской битвы сибирские полки (набранные главным образом в Енисейской губернии) успешно защищали один из ключевых пунктов русской обороны – батарею Раевского. И наконец, всем известно, какую роль сыграли в победе над немцами зимой сорок первого под Москвой сибирские (и дальневосточные) дивизии.

Однако вернемся к вещам мирным…

Глава 9. Жизнь на грешной земле – 2

В XIX веке земледелие в Сибири уже было развито довольно широко. Им занимались не только русские, но и буряты и хакасы. Причем отнюдь не по-любительски. Самые зажиточные бурятские земледельцы вовсю пользовались передовой по тем временам сельскохозяйственной техникой: не только железные плуги и бороны, но и сенокосилки, конные грабли, веялки, конные и паровые молотилки; строили водяные мельницы. На Иркутской сельскохозяйственной выставке 1858 года многие буряты за успехи в земледелии получили медали и похвальные листы.

Огородничеством по примеру русских занялись народы, перешедшие к оседлому образу жизни: выращивали картошку, капусту, морковь, свеклу, огурцы. Даже на севере Якутии, в Олекминском округе, где климат довольно суровый, в 1890 году местные жители собрали 30 тысяч пудов картофеля (пуд = 16 кг). Так что не только к русским, но и к бурятам частенько ездили коммивояжеры крупнейших фирм – производителей сельскохозяйственной техники, в первую очередь американской «Мак-Кормик» и европейской «Осборн». Спрос на их продукцию был большой, и расплатиться было чем.

Торговля зерном в Сибири рванула вперед прямо-таки семимильными шагами во второй половине XIX века – с широким распространением пароходов. Здесь снова проявила себя чисто сибирская специфика. Достаточно просто было вывозить зерно из районов, прилегающих к Московскому тракту, – и гораздо труднее из мест, расположенных севернее, по берегам великих сибирских рек. Хлеба и там сеяли немало, однако деревни, в отличие от российских, где порой соседнюю было видно невооруженным глазом с околицы, располагались друг от друга в десятках, а чаще в сотнях километров. Вывозить зерно на лошадях и оленях, на барках, которые тянули самые натуральные бурлаки, было просто-напросто экономически невыгодно: слишком большие расстояния пришлось бы преодолевать, к тому же зерно – товар большого объема, но относительно малой стоимости. То же самое касалось и мяса, и других земледельческих продуктов. Так что очень долго купцы ездили на «севера» (именно так говорят в Сибири) исключительно за пушниной и золотом – вот эти товары были компактными и дорогими…

А потом появились пароходы. Инициатором пароходного сообщения в Сибири стал в 1839 году министр финансов Е. Ф. Канкрин, умнейший государственник, автор крайне дельной финансовой реформы. В 1844 году первый рейс меж Тюменью и Томском совершил пароход «Основа». Вскоре два парохода появились на Байкале. Первый на Лене – в 1856 году, на Селенге и Енисее – в 1863 году. К 1896 году на всех реках Сибири насчитывалось уже 172 пассажирских парохода и 827 грузовых. Это позволило к концу XIX века не только наладить широкий вывоз с «северов» зерна, мяса и рыбы, но и приступить к изучению богатейших рудных залежей на полуострове Таймыр, в тех местах, где позже появится Норильск.

Вот тут мы плавно переходим к рассказу о горном деле и промышленности. И начнем как раз с тех мест, где позже появятся Норильск и Дудинка. Во многих, в том числе достаточно серьезных книгах в качестве курьеза упоминается история, случившаяся в тех местах во времена Николая I.

В существовавшей уже тогда Дудинке стояла кирпичная церковь. Некий оборотистый купец решил заняться выплавкой меди, но для постройки медеплавильных печей требовался кирпич, а завозить его с юга было бы немногим дешевле, чем сейчас летать на Луну. Золотым получился бы кирпич, расходы не окупились бы, как ни старайся. И оборотистый купчина придумал довольно изящный ход: отправил Николаю I прошение, в котором смиренно испрашивал разрешения построить за свой счет в Дудинке деревянную церковь. Император, умилившись таким христианским рвением, разрешение дал. Купец с этой бумагой явился к священнику, в два счета разобрал церковь и построил из ее кирпичей медеплавильную печь. Впрочем, деревянную он честно отстроил на том же месте. С того и берет начало норильская металлургия.

Вынужден доложить: это очередная убедительно заправленная сибирская байка, неизвестно кем и когда запущенная в оборот. Историческим реалиям она противоречит совершенно. В те годы Дудинка состояла из десятка, не более, деревянных домишек, где жили заезжие скупщики у эвенков пушнины. Даже не деревушка, а попросту «станок», как это называют в Сибири. Не то что кирпичной, но и убогонькой деревянной церкви там не могло быть – от слова «совсем» (дерево, кстати, тоже было в тех местах в страшном дефиците: места безлесные, если и растут деревца, то карликовые, человеку по колено, не выше). Достоверно известно: первые работы по разведке и выплавке меди начались именно в самом конце XIX века, с развитием крайне удешевившего любые перевозки пароходного сообщения…

В рассказе о сибирской промышленности я не стану перегружать читателя цифрами, датами и названиями – как-никак это не ученый труд. Буду говорить лишь о главном, но так, чтобы читатель получил ясное представление.

Рудники (в том числе и золотые), металлургические заводы, соляные промыслы появились уже в XVIII веке, распространяясь с Урала восточнее и восточнее. Появились текстильные, стекольные, мукомольные, кирпичные заводы, писчебумажное, кожевенное, мыловаренное, свечное производства. Ну и конечно же – куда без этого в России? – винокуренные заводы. Правда, за пышными названиями «фабрик» и «заводов» частенько крылись всего-навсего не особенно и крупные мастерские. Энциклопедический словарь 1913 года сообщает о Симбирске: «200 заводов с 1300 рабочих». Достаточно провести простейшую арифметическую операцию, разделить число рабочих на количество заводов. Если лень искать ручку и бумагу, калькулятор нынче в каждом телефоне, чтобы убедиться, что на самом деле представляли собой эти «заводы»…

Хотя, конечно, были и крупные предприятия, которые сегодня с полным на то правом назвали бы концернами: Демидовские заводы на Урале, настоящая сибирская промышленная империя Мамонтова (металлургия), Ленское золотопромышленное товарищество. И этим список «концернов» далеко не исчерпывается.

Правда, порой, сидя над старыми статистическими справочниками, поневоле тянет от души посмеяться. Судите сами. На 1905 год в Енисейской губернии существовало 8 крупчато-мукомольных заводов, на которых трудились аж… 48 рабочих. 140 маслобоен – 272 рабочих. 12 канатных и веревочных заводов обеспечивали работой ну очень могучий пролетариат – ровно 30 человек. 86 кирпичных заводов – 469 рабочих. Фаянсовый завод – один рабочий. На фоне всех этих предприятий сущим промышленным гигантом смотрится стеклоделательный завод – 150 рабочих.

И в то же время! Семь винокуренных заводов – 386 человек. Водочный завод – 170 рабочих. Такие вот пропорции.

Столь анекдотично дело обстояло, впрочем, не везде. В одном только Тюменском округе (тогдашний округ – административно-территориальная единица, примерно соответствующая нынешнему району) когда-то производили в три раза больше сукна и в десятки раз больше холста, чем мануфактуры всей Сибири. Причем производили довольно кустарными методами – и небольшие мастерские, и ткацкие станки в избах одиночек-«надомников».

Крайне отрицательную роль (необходимо рассказать об этом подробнее) для развития нормальной, то есть частновладельческой, промышленности играла даже не сибирская специфика, а кое-какие безусловно вредные традиции Российской империи, направлявшиеся с самого верха. Допускаю, что кто-то удивится, но вот представьте себе: вмешательство государства в экономику и национализацию придумали вовсе не злыдни-большевики. Дело обстояло в полном соответствии с высказыванием персонажа знаменитой кинокомедии: «Все уже украдено до нас». Вот именно, господа мои… Большевики в свое время просто-напросто, ничего нового не внеся, позаимствовали опыт российских самодержцев…

Была у российских властей скверная привычка: зорко присматривать за деятельностью частных предприятий и, когда они начинали приносить нешуточные доходы, «забирать в казну». От национализации это отличается, согласитесь, только названием.

В свое время знаменитый Акинфий Демидов основал «филиал» своей уральской империи – Горные заводы в Алтайском округе. Предприятия были крайне прибыльными, но, как порой бывает и с прибыльными, попали в долги. Императрица Елизавета Петровна, воспользовавшись этим, повелела «отписати в казну» весь Алтайский округ со всеми заводами. Классический рейдерский захват, на который просто некуда и некому было жаловаться – не императрице же на нее саму?

Схожая история случилась через тридцать с лишним лет, уже при Екатерине II. Под раздачу угодил хозяин крупнейшего тогда в Сибири частного горнозаводского дела М. В. Сибиряков, построивший рудники и заводы в Сибири и Забайкалье. В 1779 году указом Правительствующего Сената большая часть «хозяйства» Сибирякова была «взята в секвест» (то есть опять-таки в казну), а в 1811 году у его наследников отобрали и то, что еще оставалось. Вообще, в течение XVIII века казна полностью забрала в свои руки весьма лакомые кусочки – добычу соли и винокурение.

Однако казенное производство чем дальше, тем больше становилось нерентабельным. Причины лежат на поверхности: там использовался исключительно принудительный труд – каторжников и «приписанных» к заводам крепостных крестьян, а также тюремных сидельцев. Высокой производительности труда от таких «кадров» ожидать не следовало – поскольку они за сто лет до ГУЛАГа работали исключительно за пайку. Да вдобавок больших расходов требовали и строительство для этого «контингента» особых острогов, и содержание вооруженной охраны.

Так что в начале 30-х годов XIX века основанное исключительно на принудительном труде казенное винокурение форменным образом рухнуло и понемногу перешло в частные руки – с вольнонаемными рабочими, которым платили живые деньги. «Частники» со временем «переняли» от казны и большинство других видов производства – казна их выпускала из рук, видя, что сама вести дело с прибылью не в состоянии. Власти с самого начала не совались в гужевые перевозки, пароходное грузопассажирское сообщение, оптовую торговлю – и в этих отраслях быстро возникли опять-таки самые настоящие «концерны». Кстати, и доставка почты в Сибири, в отличие от России, еще со времен Николая I стала в значительной степени частным бизнесом.

Осталось, правда, другое нешуточное зло – Кабинет. Всемогущая государственная контора, управлявшая так называемыми «кабинетными» землями, принадлежавшими Дому Романовых, до революции остававшемуся крупнейшим землевладельцем Российской империи. Доходы от «кабинетных» земель были личными доходами императорской фамилии. Вульгарно выражаясь, жирная была кормушка. В 1896 году, когда проводилась первая всероссийская перепись населения, причем анкеты заполняли все, от последнего инородца до самодержца всероссийского, Николай II в графе «род занятий» изволил начертать: «Хозяин земли Русской». Основания написать именно так у него были – в личной собственности его самого и его многочисленной родни земли русской имелось ох как немало – включая, естественно, и то, что находилось в недрах земли.

В начале XIX века Кабинет полностью монополизировал горнорудное производство на Урале и в Сибири. На котором, как я уже писал, использовался исключительно принудительный труд. Кроме того, пользуясь своим положением «управителя самого императора», Кабинет беззастенчиво запускал лапу уже в государственную казну: заводы и рудники модернизировали за казенный счет, используя специалистов, получавших жалованье опять-таки от казны – а для охраны использовали государственную полицию. Еще раз повторю: очень многое из того, что мы считаем изобретением большевиков или последующего «дикого капитализма», давным-давно придумано и использовалось на всю катушку российскими самодержцами, умевшими набивать свой карман за государственный счет не хуже пресловутых олигархов. Даже, пожалуй, покруче: ни один самый богатый и влиятельный олигарх не мог все же сравниться по своим возможностям с российскими императорами…

Для экономики страны деятельность Кабинета имела самые скверные последствия. И производительность труда, как уже писалось, падала, и целые отрасли промышленности обрушивались в натуральное банкротство. Производство серебра и свинца на «кабинетных» предприятиях Алтая скатилось в застой, а в Нерчинском округе пришло в форменный упадок.

Спасательным кругом, благодаря которому горное хозяйство Кабинета не пошло окончательно ко дну, печально булькнув, стало обнаружение золота на «кабинетных» землях Алтая и Забайкалья. Только благодаря золоту Кабинет удержался на плаву, сохранившись до самой революции. Правда, в последние десятилетия своего существования основную часть доходов он получал даже не от золота, а от сдачи в аренду подведомственных ему земель. Государь император выступал в роли этакого деревенского кулачка, отдававшего землю внаем бедным односельчанам.

Вот, кстати, поговорим немного о кулаках – тема интересная, и здесь есть о чем рассказать.

С легкой руки невежественной советско-российской интеллигенции возникло, укрепилось и сохраняется до сих пор ничего общего не имеющее с реальностью убеждение: якобы кулак – это просто-напросто крепкий хозяин, «справный» землепашец. Человек, который своим трудовым потом добился немалого благосостояния. Ну а потом деревенская голытьба, лентяи и пропойцы по указке большевиков этого труженика с мозолистыми руками извели под корень.

Чушь совершеннейшая. Понятие «кулак» возникло еще до рождения Ленина, когда большевиков не существовало и в проекте. Во второй половине XIX века компетентные исследователи, писавшие о русской деревне (например, Энгельгардт), подробно изложили суть этого придуманного не большевиками, а крестьянами в первые годы после отмены крепостного права термина.

Если у кулака и имелась земля, то обрабатывал он ее не сам, а с помощью батраков. Так что руки были не мозолистые, а белые и пухлые. Но гораздо чаще сдавал в аренду малоземельным, порой на довольно-таки кабальных условиях. Те кряхтели, но соглашались – выбора не было, словно в известном анекдоте: «А ты походи вокруг базара, поищи дешевле…»

Но главные доходы кулак получал не от этого, а от спекуляции зерном. Не буду приводить точную статистику (она, в общем, легкодоступна), изложу лишь суть. Огромный процент крестьян при российском малоземелье собирали ничтожно малый урожай – порой буквально пару-тройку мешков зерна. Везти его за тридевять земель на ярмарку было абсолютно невыгодно экономически (хотя такого слова «экономика» крестьянин и не знал). К тому же процентов пятнадцать крестьян были безлошадными вовсе. Тут-то и возникал кулак с дружелюбной улыбочкой, позвякивая деньгами в кармане. Как легко догадаться, зерно он приобретал как можно дешевле (а куда крестьянину податься при полном отсутствии выбора?), а продавал уже гораздо дороже.

Ну а если крестьянин все же добирался до ярмарки сам, там его встречали опять-таки кулаки – классическая «рыночная мафия», сговорившаяся о низких закупочных ценах. Есть старая народная песня, сочиненная опять-таки до рождения Ленина:

В Москве кулаки,

В Москве кулаки:

Еще Мохов да Горохов,

Алешка Скобин.

На такой-то да на даче

Мужичок едет на кляче.

Кулаки тут подбегали,

Кулаки в воза совали:

«Что, брат, продаешь?

Что, брат, продаешь?»

Согласитесь, как-то мало похоже на описание деятельности того самого «справного хозяина» в расползающейся от пота рубахе… Точнее говоря, совсем не похоже.

Кроме того, кулаки были деревенскими ростовщиками, ссужавшими деньги под людоедский процент: опять-таки при полном отсутствии выбора. И держали в руках деревенские лавки с трактирами. Короче говоря, не «крепкий хозяин», а паучок в крепкой паутине, у которого «все схвачено, за все заплачено».

В деревне кулака давным-давно припечатали неприглядным прозвищем: мироед («Mip», если кто запамятовал, – деревенская община). Нечто вроде крысы, выедающей изнутри головку сыра. «Крепкий хозяин» – это совсем другое…

В том же XIX веке писавшие о деревне без труда подметили интересное обстоятельство. У кулаков было достаточно денег, чтобы отгрохать себе роскошные хоромы где-нибудь на краю деревни, с большим земельным участком, конюшнями-хлевами и большими огородами. Однако они поступали совершенно иначе: с редкостным постоянством старались втиснуться пусть даже на крохотный участочек, где солидного дома не построишь, – но так, чтобы участочек этот обязательно располагался в самой гуще крестьянских изб, желательно самых бедных.

Кто-нибудь уже догадался, в чем тут дело?

Да они попросту не без серьезных оснований опасались, что односельчане однажды темной ночкой сожгут. Отдельно стоящие хоромы подвергались нешуточному риску. А подпустить «красного петуха» втиснувшемуся меж бедняков «мироеду» означало, как дважды два, спалить и избушки бедняков-односельчан… Кулаки были народом умным и предусмотрительным…

Вот, кстати, ненадолго отвлечемся еще раз – на тему, опять-таки не имеющую отношения к нашему повествованию, но безусловно интересную и мало кому известную.

Сегодня мы понимаем заглавие классического романа Льва Толстого «Война и мир» совершенно иначе, не в том смысле, который в свое время вкладывал автор. До революции, при старой орфографии, слово писалось в двух вариантах: «мир» и «Mip». Первое имело практически то же значение, что мы в него вкладываем сегодня, а вот второе означало «община», «общество». Дореволюционный читатель прекрасно понимал, что у него в руках книга под заглавием «Война и общество». После революции из алфавита убрали несколько «старорежимных» букв, в том числе «i», и получилось то, что получилось. Некоторые из отмененных букв еще до революции были анахронизмом, но исчезновение других, считают некоторые, чуточку обеднило русский язык – как можно видеть на приведенном мной примере…

Вернемся к кулакам. Все, что о них написано выше, касается исключительно России. В Сибири и здесь была своя специфика. Конечно, и в Сибири среди крестьян было разделение на богатеев и тех, что победнее, но это «классовое расслоение», как выражались коммунисты, все же проявлялось не так ярко, на порядок ниже. Были, разумеется, богачи с большими полями и табунами скота, были наемные батраки, но сибирские богатеи не обладали все же таким влиянием, как кулаки в России, а бедняки не отличались столь вопиющей, как в России, бедностью. Все та же специфика: вспомним, что «самодостаточным» хозяином считался тот, кто имел не менее четырех лошадей. В России безлошадный крестьянин все же худо-бедно мог прозябать на своем клочке земли – но в Сибири безлошадник просто-напросто не мог вести хозяйство, потому что вылетел бы в трубу и лишился последнего: слишком часто пришлось бы нанимать у кого-то лошадь для самых разных надобностей (здесь и сибирские расстояния, которые преодолевать пешком крайне несподручно, и заготовка дров, которых требовалось на зиму гораздо больше, чем в России, и многие другие насущные надобности).

Так что в Сибири практически не было спекуляции зерном и почти не было сельского ростовщичества. Дело еще и в том, что крестьянские общины в России и в Сибири отличались друг от друга весьма значительно. Российская занималась главным образом тем, что раз в несколько лет устраивала земельные переделы: по жребию перераспределяла земельные участки. Делалось это для пущей «справедливости», но в реальности лишь вредило; кто станет холить и удобрять землю, вносить какие-то новшества в ее обработку, если прекрасно знает, что через пару-тройку лет он этой земли лишится и совершенно неизвестно, какой участок получит?

Сибирь подобных переделов никогда не знала. Тамошняя община в первую очередь была органом местного самоуправления с довольно широкими полномочиями, заставившими бы российскую общину долго маяться черной завистью. Ну и, наконец, в Сибири зарвавшегося «мироеда» могли жестко покритиковать даже не поджогом, а пулей в спину где-нибудь на лесной тропинке. Тайга – штука суровая. Если человек в ней пропал – то пропал навсегда. Чтобы его отыскать, нужна целая армия…

Словом, сибирское кулачество имело свою специфику и было представлено главным образом трактирщиками. Вот эти и давали деньги в долг, и украдкой скупали у старателей и охотников золотишко и пушнину, а порой промышляли и кое-чем похуже. Изображенный в фильме «Пропавшая экспедиция» трактирщик Ефим Суббота – классический пример, показанный крайне близко к реальности.

Ну а теперь… Когда речь идет о Сибири, просто невозможно не поговорить о золоте.

Глава 10. Желтый бес

Многие должны помнить песню из давнего (и классического) американского вестерна «Золото Маккены»:

Золото манит нас,

золото вновь и вновь манит нас…

…и гриф-стервятник нас ждет вдали.

И тот его добычей станет,

в чьем сердце пляшет желтый бес…

Действительно, бесовская штука… Нет другого металла, из-за которого пролилось бы столько крови, совершилось столько преступлений, полетело столько голов и кипело столько страстей. Если вдуматься, самый обычный металл – но что поделать, именно его человечество с начала своей истории выбрало в качестве мерила ценностей. Еще и потому, что золота относительно немного. Будь его столько, сколько меди, а меди так же мало, как золота, мерилом ценностей наверняка стала бы как раз медь.

Начало российской золотодобыче было положено на Урале. Еще в 1488 году царь Иван III заявил кому-то из иностранных послов: «В моей земле руда золотая есть». Увы, царь-батюшка выдал желаемое за действительное: на Руси золота так и не отыскали, хотя приглашали даже иностранных «рудознатцев». Иван Грозный поставил дело уже не по-любительски: учредил Приказ каменных дел, первое русское Министерство геологии. Приказ руководил всеми поисками золота и серебра – но опять-таки безуспешно. В 1633 году царь Михаил Федорович воссоздал Приказ каменных дел уже под другим названием – «Приказ золотого дела». В Пермский край на поиски золота отправилась большая экспедиция «золотые руды сыскивать». Работала долго и старательно, но – не сыскала. Не было там золота.

Прошло еще много лет, прежде чем золото наконец-то далось в руки. Так сложилось, что сохранился документ, где указан не только год, но месяц и даже число. 21 мая 1745 года в Канцелярию Екатеринбургского казенного металлургического завода пришел крестьянин Ерофей Марков и принес «светлые камешки», найденные им неподалеку от озера Шарташ.

Это было золото!

Очень быстро на том месте появился Березовский рудник – первое золотодобывающее предприятие в России. Я не выяснял, какую награду получил Марков и получил ли вообще. Если и получил, то какой-нибудь рублишко. Рудник с самого начала стал казенным предприятием. Уже в 1747 году президент Берг-коллегии (тогдашнего Министерства геологии) Томилов лично и торжественно преподнес императрице Елизавете первое русское золото. Было его немного, 31 золотник, то есть 132 грамма, уместится в ладони. Но именно это невеликое количество положило начало будущему размаху, будущим тоннам, десяткам тонн.

«Березовские казенные золотые промыслы», как их вскоре назвали, так и остались государственной собственностью. Однако если многие другие отрасли промышленности, в том числе добыча руды и выплавка металлов, долгое время оставались в монопольном владении казны и Кабинета, с золотом все обстояло совершенно иначе. Почему получилось именно так, я не выяснил – слишком глубоко пришлось бы копать, полагаю, это не нужно ни мне, ни читателю. Вот так уж получилось: в 1812 году сенатским указом было разрешено «частным лицам» искать и разрабатывать золотые и серебряные месторождения на Урале и в Сибири. Вплоть до революции главную роль в золотодобыче играл частный капитал (хотя опять-таки до самой революции на «кабинетных» землях разрабатывал тамошние золотые месторождения Кабинет).

Первое в Сибири золото, в Тюменском округе Тобольской губернии, обнаружил на реке Ивановой опять-таки екатеринбуржец мещанин Еким Швецов (июнь 1824 года). Сгоряча попросил разрешения на разработку, но ему тут же указали на его место в этой жизни…

Вплоть до революции в России существовало жесткое сословное деление. Все было расписано по клеточкам, как элементы в таблице Менделеева. У одних сословий (тех же дворян) привилегий было несчетное множество, у других гораздо поменьше, у третьих (тех же крестьян) – никаких прав, кроме обязанностей…

Мещане составляли отдельное сословие, стоявшее на общественной лестнице гораздо ниже купеческого: горожане, различные ремесленники, мелкие торговцы, лавочники и трактирщики, мелкие домовладельцы и тому подобные пташки невысокого полета. Купцы в зависимости от величины объявленного капитала делились на три гильдии, и самой высокой была первая (в 1863 году гильдий оставили только две). Так вот, до начала реформ 1860-х годов право заниматься добычей золота имели только дворяне и гильдейские купцы, и только потом таковое право получили представители прочих сословий – был бы капитал. Так что Швецов, вульгарно выражаясь, рылом не вышел…

В 1826–1827 годах право на разработку получили пятеро купцов Тобольской губернии. У четверых дела пошли не особенно и удачно, а вот пятый, А. Я. Попов, как раз и стал зачинателем промышленной добычи золота в Сибири.

Как случается в горах, камешек вызвал лавину… Всего несколько цифр. Уже в 40-е годы XIX века Сибирь давала 39 % мировой добычи золота. Рекорд золотодобычи в дореволюционной России принес 1910 год – 62 700 килограммов.

Центр золотодобычи самым натуральным образом кочевал по Сибири, словно степной табунщик. В 1830-е годы им была Мариинская тайга. В 40-50-е годы того же столетия – Енисейская губерния. На всю Россию (да и за рубежом среди тех, кто занимался золотом) прогремели никому прежде толком и не известные названия: Канск и Минусинск. Крохотные уездные городки, где жило по две-три тысячи человек. Особо они не разрослись и в населении прибавили незначительно, но надолго стали центрами золотодобычи Енисейской тайги. Позже основным источником золота стали прилегающие к Лене районы. Это вовсе не означает, что в потерявших первенство регионах добыча прекращалась полностью – просто она сокращалась. Своеобразное «хождение встречь солнцу» – уже в советское время центр переместился еще восточнее, на Колыму.

Добывали золото на рудниках и приисках. Разницу меж ними нетрудно объяснить и несложно понять: на рудниках были классические шахты, золотоносную породу поднимали в бадьях наверх, там ее дробили и промывали, извлекая драгоценный металл. На приисках золото добывали «открытым способом»: с помощью драг, достаточно сложных механических устройств, порой приводившихся в действие паровыми машинами, и золотопромывочных чаш. Кроме того, по дикой тайге во множестве шатались вольные старатели-одиночки, намывавшие золото с помощью лотка – та же золотопромывочная чаша, только гораздо меньше размером.

Трудно объяснить словами, в чем тут дело, но золото, говоря ненаучно и нематериалистично, распространяло вокруг себя какой-то особенный ореол. Именно золотопромышленники-миллионеры славились на всю Сибирь самыми разгульными кутежами, самодурством и произволом. Некоронованный король южных районов «миллионщик» Иваницкий построил в вовсе уж совершеннейшей таежной глуши, неподалеку от озера Баланкуль, не только «дачу», где оттягивался от трудов праведных по полной программе, но и велел сложить из камня-плитняка самую натуральную, хотя и небольшую, тюрьму, где держал под замком чем-то провинившихся перед ним местных хакасов, а то и русских. Остатки этой тюрьмы я видел собственными глазами. Как легко догадаться, жаловаться на такие забавы «потерпевшим» было некуда: у «золотого короля» все было схвачено, за все заплачено…

Что интересно, в тех местах очень долго держалась (вроде бы и сейчас еще ходит) легенда: якобы Иваницкий, после революции благоразумно уехавший в эмиграцию, затопил в озере Баланкуль приличных размеров золотой клад: то ли пуд, то ли даже несколько. Лет пятьдесят назад дно озера пытались даже обследовать аквалангисты, но вскоре работы пришлось прекратить: дно в озере двойное, два каменных слоя отстоят друг от друга на приличное расстояние, в «верхнем» дне немало обширных «прорубей», и угодивший в такую аквалангист может назад уже не выбраться. Легенда это или быль, так и осталось неизвестным – в Сибири ходит немало баек о несуществующих золотых кладах (вплоть до «золота Колчака»), но очень немногие из них имеют реальную подоплеку. Как бы там ни было, вот вам реальный любопытный факт: в самом конце 60-х годов прошлого столетия в Красноярский край приехала заокеанская туристка, американская гражданка и родная внучка Иваницкого. Вместо того чтобы осматривать городские достопримечательности, она попросила организовать ей поездку в ту самую глухомань, к развалинам тюрьмы и озеру Баланкуль, где провела пару дней. Безусловно, среди сопровождающих были люди, для которых повышенное любопытство – профессия. В общем, она не стала, как это порой показывают в кино и изображают в приключенческих романах, сверяться со старой потрепанной картой и где бы то ни было копать – но ведь зачем-то направилась прямым ходом в эту глухомань и пробыла там пару дней. Вряд ли ею двигали романтические чувства, желание полюбоваться на места, связанные с именем ее знаменитого деда, тут должно быть что-то другое…

О развлечениях загулявших «золотых королей» можно написать толстенную увлекательную книгу. Вячеслав Шишков воспроизвел в своем романе совершенно реальный случай: один из миллионщиков по пьяной лавочке распорядился заколотить в пустую бочку вдребезги пьяного пристава и пустить бочку с обрыва. И заколотили. И спустили. Как вы уже, должно быть, догадались, золотопромышленнику это сошло с рук, хотя, несомненно, потребовало потом некоторых денежных расходов, при его состоянии – мелких.

Впрочем, не стоит думать, что эти люди свободное время посвящали исключительно кутежам, доступным красоткам и заколачиванию пьяных приставов в бочки. К тому же слухи об этих развлечениях раздуты молвой. О канском золотопромышленнике Машарове сочинили даже легенду, что он построил себе стеклянный дворец. Те, кто жил подальше, верили, а вот местные прекрасно знали, что никакого дворца никогда не было…

Люди были сложные и неоднозначные, оставшиеся в истории и благодаря делам, не имеющим ничего общего с кутежами и самодурством. В 1843 году енисейские золотопромышленники, собрав немалые деньги, учредили фонд помощи сибирским городам. Помянутый Машаров в 1848 году внес крупную сумму на строительство первого в истории Красноярска сиротского приюта. Золотопромышленник Захарий Цибульский (судя по фамилии, потомок ссыльных поляков) внес 200 тысяч рублей на строительство в Томске первого в Сибири университета. Правда, постройка затянулась, и университет уже в Гражданскую с гордым видом торжественно открывал адмирал Колчак, не имевший к его созданию ни малейшего отношения, – просто хотелось кокаинисту лишний раз пропиариться…

Красноярский золотопромышленник Геннадий Васильевич Юдин дурацкими кутежами и прочими развлечениями не занимался вообще. Он двадцать лет потратил на то, чтобы собрать библиотеку, уберечь старые редкие книги, порой рукописные, документы, рукописи. Результат получился впечатляющим, и собрание Юдина попросту не имело себе равных за Уралом – да, пожалуй, во всей России: 100 тысяч книг и полмиллиона рукописных листов.

Исторические переплетения – штука любопытная. В марте 1897 года в дом Юдина пришел вежливый молодой человек с уже наметившейся лысиной, назвался Владимиром Ильичом Ульяновым и объяснил: он – политический ссыльный, через Красноярск едет в Минусинский округ, куда его определили. О библиотеке Юдина слышал немало лестного и очень хотел бы немного в ней позаниматься…

Отношение сибиряков к ссыльным известно: «несчастным» сочувствовали, даже тем, кого сюда загнали по уголовному делу, а уж политическим, а уж в самом конце XIX века…

Ульянов (еще не Ленин) писал потом младшей сестре: «Вчера попал-таки в здешнюю знаменитую библиотеку Юдина, который радушно меня встретил и показывал свои книгохранилища. Он разрешил мне заниматься в ней, и я думаю, что это мне удастся».

В библиотеке Юдина Ульянов занимался почти два месяца – ожидая, когда Енисей с притоками вскроется ото льда, начнется навигация и можно будет отправиться пароходом к месту ссылки.

Судьба этого бесценного собрания книг и рукописей в некоторой степени печальна. О ее участи не просто кружили дурацкие легенды – они появлялись на страницах книг и газет. В перестроечные времена некий активист перестройки (из тех, о которых сложена поговорка, что интеллигент – это не профессия, а диагноз) печатно возвестил «городу и миру», что ценнейшую библиотеку Юдина злыдни-большевики выбросили куда-то на помойку, где она, естественно, погибла. Аргументами и ссылками на исторические источники он себя, как обычно поступает подобная публика, не утруждал. Большевики – злыдни? Злыдни. Вот вам и убедительный аргумент.

(В те же самые времена столь же скорбный на голову экземпляр предложил свою гипотезу происхождения Тунгусского метеорита – собственно, творчески развил уже существовавшую. Есть такая откровенно шизофреническая версия: якобы Тунгусский метеорит – результат экспериментов знаменитого физика Николы Теслы. Творческое развитие этой басенки заключалось в следующем: эксперимент этот Николе проплатили зловредные большевики, чтобы в очередной раз насолить проклятому царскому режиму. Находились скептики, задававшие логичный вопрос: а зачем, собственно, понадобилось пакостить режиму в таежной глуши, где весь ущерб свелся к гибели тайги на нескольких гектарах и паническому ужасу, пережитому десятком-другим эвенков, чьи чумы снесло ударной волной – без единой человеческой жертвы? Автор гениальной гипотезы угрюмо бурчал что-то вроде: ну, эксперимент получился чуточку неудачным, а на второй денег у большевиков уже не хватило. Находились отдельные персонажи, которые этой ерунде верили: в перестройку иные верили и не такому. Тем более что имелась прелюбопытная деталь: войди Тунгусский метеорит в атмосферу часа на четыре позже, он ударил бы аккурат по Санкт-Петербургу, после чего, учитывая реальные разрушения и их радиус, от столицы осталось бы нечто напоминающее лунную поверхность…)

Другой автор недрогнувшей рукой вывел: «Судьба библиотеки Юдина после революции неизвестна». Дурная пикантность в том, что это писал кандидат исторических наук. Правда, кандидатство у него какое-то… мутное. Диссертацию он защитил об отщепах – отщепами именуются крохотные каменные осколки, оставшиеся после изготовлявшего себе примитивные орудия труда первобытного человека. Как говорят знающие люди, не то что защищать диссертацию, но просто писать статьи об этих изученных-переизученных осколочках полезно для науки примерно так же, как математику защищать диссертацию под названием «О некоторых свойствах таблицы умножения». Но вот как-то так извернулся человек, в Сибири ему диссер, естественно, завернули, но он поехал к знакомым в Питер и вернулся оттуда свеженьким кандидатом…

В действительности судьба библиотеки была прекрасно известна еще до революции. За несколько лет до начала Первой мировой войны Юдин по каким-то своим причинам решил библиотеку продать (по наиболее убедительной версии, дела у него пошли плохо, нужда в деньгах была отчаянная, вот и решил скрепя сердце расстаться с плодами двадцатилетних трудов). Сначала Юдин предложил библиотеку Российской академии наук. Ни у академии, ни у правительства лишних денег не нашлось, хотя сумма требовалась отнюдь не космическая. Тут-то к Юдину в гости пришли вежливые господа, говорившие по-русски с американским акцентом, – по ту сторону океана отнюдь не гнались исключительно за длинным долларом, понимали толк в культурных ценностях и к собранию Юдина присматривались давно. Американцы, не торгуясь, заплатили объявленную цену, и библиотека уплыла за океан. Ни один листочек не пропал, собрание Юдина и сегодня составляет золотой фонд Славянского отдела библиотеки Конгресса США, но Россия этого сокровища лишилась навсегда – потому я и назвал судьбу библиотеки в некоторой степени печальной. Ну вот таким уж «светочем мысли» был последний российский самодержец, упустивший национальное достояние…

Вновь о добыче золота. Но сначала – пара занятных (и совершенно реальных) историй из заграничной жизни, имеющих кое-какое отношение к тому, о чем я собираюсь рассказать.

В конце XIX века в Англии банковские кассиры пересчитывали золотые монеты на полированных деревянных столах. Однажды кассир одного из банков принес из дома большой кусок сукна, расстелил его на столе и уже на нем перебирал золото.

Поначалу банковское начальство умилилось такому рационализаторскому предложению и заботе о золоте. Однако со временем в банке начали подозревать что-то неладное. Кассир обращался со своей суконкой, словно с новорожденным младенцем: очень уж бережно разворачивал ее утром и сворачивал вечером, на выходной всегда уносил ее домой, а в понедельник приносил назад… ту же самую или уже другую?

Потихонечку, собственными силами начали расследование. К прислуге кассира подослали ловкого человечка. Прислуга оказалась болтливой, о своем хозяине рассказала немало – в том числе и о его странности: каждый выходной он кладет на сковородку в кухне кусок сукна и сжигает.

Тут уж всё стало ясно… Высокопробное золото – металл мягкий. Даже если один человек просто-напросто передаст монету другому, она потеряет в весе, ну, конечно, ненамного, какие-то крохотные доли миллиграмма, что можно определить лишь с помощью суперточных весов. Однако, как давно подсчитали специалисты, во времена, когда в обращении были золотые монеты, общий ежегодный итог таких вот неизбежных потерь составлял, если взять весь мир, многие килограммы. Эту вот невидимую глазом «монетную пыль» и собирал хитрый кассир. Слиточек получался небольшой, но это было халявное золото, и продолжалась забава не одну неделю…

Кассира, не поднимая шума, вежливо вытолкали «по собственному желанию» – какое бы то ни было обвинение предъявить ему было решительно невозможно…

Второй случай произошел в США уже в начале XX века. Как-то в одном городке решили снести обветшавшую церквушку и построить на ее месте новую, попригляднее. Едва об этом стало известно, к руководству церковной общины пришел приличный и уважаемый горожанин и предложил продать ему церковную крышу за весьма солидную по тем временам сумму в 8 тысяч долларов. Кровельное железо ему понадобилось, знаете ли, он строиться хочет…

Церковники крышу продали моментально, не задавая лишних вопросов, – приличные деньги сами плыли в руки. За головы они схватились уже потом, когда продолжение этой истории не удалось удержать в тайне…

Церковь стояла рядом с предприятием, где рассыпное золото плавили в слитки. Лет тридцать та самая «монетная пыль», микроскопические частицы золота в прямом смысле слова вылетали в трубу. Изрядная их часть оседала где попало, отчего не было ни вреда, ни пользы, а часть оседала отнюдь не где попало – на церковной крыше. За эти годы ее накопилось столько, что заплаченные за крышу денежки казались сущим пустяком. Хитрован, расплавив железо, извлек из расплава чистейшее золото. Церковникам оставалось лишь скрипеть зубами и проклинать свою несообразительность. Не было ни малейших юридических оснований опротестовать совершенно законную сделку…

К чему это я? А сейчас… На золотых рудниках и приисках повсеместно существовал интересный обычай: раз в два-три года (обязательно нерегулярно, совершенно неожиданно) в одно прекрасное утро в контору врывались доверенные лица хозяина. Всех служащих быстренько выставляли на улицу, выносили документацию, а здание поджигали вместе с мебелью. Жгли старательно, чтобы осталась лишь громадная куча пепла – который потом столь же старательно и долго просеивали через решета.

Ага, вот именно… Человеческая натура далека от совершенства, а уж когда речь идет о золоте, причем неважно, где происходит дело, в России или в заграницах…

Рабочие частенько имели возможность заныкать щепотку-другую золота, скатать его в крохотный комочек и спрятать на себе где удастся, в меру изобретательности. После работы их обыскивали, конечно, но поверхностно и наспех, так что попадались единицы. Если проделывать это регулярно… Курочка по зернышку клюет. В особенно выгодном положении оказались женщины, которых среди рабочих было немало, – им в силу некоторых анатомических с мужчинами различий прятать заныканное было гораздо проще – настолько старательно их не обыскивали. Вы правильно поняли, ага…

Ворованное золотишко украдкой скупали служащие и хранили в тайниках как раз в конторе – дома было слишком опасно, могли устроить обыск (и устраивали), под суд мало кто попадал за недостатком улик, но со службы вылетал моментально с «волчьим билетом». Конечно, в промежутках между поджогами немало золота успевало утечь на сторону, но всякий раз в пепле обнаруживалось немало оплавленных кусочков драгоценного металла. Ну а затраты на постройку новой конторы были мизерными – леса вокруг полным-полно, плотников хватает, достаточно нескольких дней – не Эрмитаж, чай, строили…

Перевозка золота с рудников и приисков одно время напоминала эпизоды из приключенческих романов – и не худших.

Осуществляли ее казаки местного войска, нанимавшиеся золотопромышленниками по соглашению с войсковым атаманом. Состав «спецгруппы» был определен заранее. Совершенно неожиданно трех-четырех из них вызывал местный казачий начальник, офицер или урядник (казачий унтер). Как люди, состоящие на службе, они являлись по любому вызову «конно и оружно», как говаривали в Средневековье. Начальник совершенно буднично говорил:

– Однако, ребята, пора…

Всё! Моментально приходил в действие отлаженный механизм. Казаки теперь не имели права ни заехать домой, ни разговаривать с кем бы то ни было посторонним, отговариваясь срочными делами. Ехали прямиком на самую натуральную «явку»: в ничем не примечательный дом обычного здешнего жителя. Там их уже ожидала пара-тройка повозок с ямщиками (или, по зимнему времени, саней). Повозки или сани казались пустыми – но где-то в задке, под всякими тряпками и тому подобным хламом лежала опечатанная казенными орлеными печатями сумка с парой-тройкой пудов золота…

Небольшой обоз пускался в путь, не вызывая ни малейшего интереса – мало ли по какой служебной надобности, мало ли за какими грузами едут служивые. Если дорога до губернского города была достаточно долгой, на маршруте заранее устраивали несколько таких же «явок», где можно было переменить уставших лошадей, поесть и переночевать. Отлаженная система действовала не один год. Нападения разбойного элемента все же порой случались, но происходили крайне редко – как раз из-за хорошо поставленной системы конспирации. Система эта значительно сократила маршруты с развитием сети железных дорог и пароходного сообщения – но часть пути до ближайшей пристани или железнодорожной станции приходилось проделывать по старинке. Нападений грабителей на «золотые» пароходы, на пароходы вообще сибирская история не зафиксировала. Вот нападения на поезда разбойничьих шаек, словно на Диком Западе, случались и не были чем-то уникальным – но не на «золотые грузы», а на товарные составы (так что в конце концов на нескольких железных дорогах с официального разрешения правительства все поездные бригады получили огнестрельное оружие).

Еще одна любопытная подробность: опять-таки до появления железных дорог собранное в Мариинской и Енисейской тайге золото везли не на запад, как следовало бы ожидать, а на восток, в Иркутск. Там была единственная на всю Сибирь золотоплавильная лаборатория, где самородное золото очищали от примесей, превращали в слитки, ставили пробу и государственное клеймо. А потом другие «золотые караваны» везли на запад уже слитки, уже в Тюмень, где начиналась связывающая Сибирь и Россию железная дорога.

Что характерно, эти караваны, шедшие под не такой уж и многочисленной казачьей охраной, не просто разрешали, а с превеликой охотой брали «безбилетных пассажиров» – тех, у кого не было денег заплатить обычным ямщикам. Чем больше таких пассажиров ехало на ящиках с золотом, тем лучше, тем безопаснее. Иные криминальные «понятия» того времени были довольно специфическими, неизвестными по другую сторону Урала. Перебить ямщиков и казачий конвой считалось обычным делом – но при наличии немалого числа пассажиров, в том числе стариков, женщин, детей, пришлось бы прикончить и их всех до единого, чтобы не осталось свидетелей. А вот трогать «мирное население» те самые понятия категорически запрещали – ну такая вот сложилась неписаная, но строго соблюдавшаяся традиция. Пассажиры для золотого конвоя были надежнейшим «страховым полисом»…

Отдельная песня – вольные старатели, одиночки, искавшие в тайге золото на свой страх и риск.

Меж освоением русскими Сибири и американцами – Дикого Запада есть немало общего. Но имеется существенное различие в отношении к золоту. Когда золото обнаружили в Калифорнии в 1843 году, вспыхнуло то, что очень быстро с полным на то основанием назвали «золотой лихорадкой». Очевидцы событий оставили немало воспоминаний, так что нам прекрасно известно, как это выглядело. Город Сан-Франциско едва ли не обезлюдел. В порту длинным рядом стояли корабли-«призраки», брошенные ушедшими на поиски золота экипажами (сплошь и рядом вместе с капитанами-штурманами). Солдаты местного гарнизона в массовом порядке дезертировали, пускаясь в погоню за фортуной. Государственные и работавшие на частных лиц служащие покидали рабочие места толпами. Одним словом, уходили в Калифорнию рядами и колоннами, да вдобавок с востока катился поток ловцов удачи, а в порты приплывали в немалом числе иностранцы. Среди золотоискателей был замечен даже Генеральный прокурор Гавайского королевства (в ту пору независимой державы). Высокопоставленный законник вульгарно дезертировал с поста и отправился искать золото, золото, золото! (Удалось ли ему разбогатеть, мне пока что не удалось установить, но любопытства ради постараюсь когда-нибудь докопаться.)

«Золотая лихорадка» совершенно не затронула только две категории населения: русских поселенцев, оставшихся в тех местах после того, как русские калифорнийские владения, именовавшиеся форт Росс, были проданы американцам, и приверженцев Церкви святых последних дней, более известных как мормоны. По их вере, золото было «дьявольским наваждением», от которого следовало держаться подальше.

(Вообще-то так сложилось, что первооткрывателем калифорнийского золота оказался как раз мормон, то ли плотник, то ли возница, в точности не помню. Как сто лет назад крестьянин Марков на Урале, он нашел в каком-то ручье «светлые камешки», моментально определил, что это такое, широко оповестил общественность о своем открытии и сам занялся промывкой золота. Ну что же, как говорится, в семье не без урода. Этот субъект – исключение среди мормонов. Подобные отщепенцы встречаются среди исповедующих все возможные религии. Кстати, золото ему счастья не принесло: не только не разбогател, но в конце концов спился, забродяжничал и умер где-то под забором.)

Так вот, подавляющее большинство «вольных старателей» составляли приехавшие из России, а из сибиряков «стараться» пускались исключительно те, кто не имел ни кола ни двора, ни семьи, ни дома. Крепкие хозяева «золотой лихорадке» не поддались нисколечко. К тому же многочисленные в Сибири старообрядцы, в точности как мормоны, считали золото «сатанинским наваждением», к которому и близко подходить не стоит, не говоря уж о том, чтобы брать в руки.

Очень часто и старообрядцы, и «канонические» православные, наткнувшись в тайге на золото, тщательно маскировали все его следы и молчали о своем открытии как убитые. Первые руководствовались верой, вторые – житейскими побуждениями. Не без оснований опасались: если о золоте станет известно «энтим городским», непременно устроят рудник или прииск, а значит, нахлынет множество «гулящего» народа с присущими ему пороками, традиционный уклад жизни и строгая устоявшаяся мораль понесут немалый ущерб. Да вдобавок начальство замучает всевозможными казенными повинностями вроде гужевой. Так что пусть уж золотишко и дальше лежит себе с Богом в безвестности – жить будет спокойнее…

Замечательный писатель-геолог Олег Куваев умер до обидного рано, в сорок один год – подобно одному из своих героев, «сорвал в дальних маршрутах сердце». Но написать успел не так уж мало, и его книги не одно десятилетие были у советских геологов культовыми (не люблю я это словечко, но другого, пожалуй, не подберешь). В его лучшем произведении, романе «Территория», четко (и наверняка с натуры) описано отношение к золоту простых работяг геологической партии.

«Мужики, работавшие на Восточной разведке, были старыми кадрами, знавшими золото Реки (так Куваев довольно прозрачно называет Колыму. – А. Б.) или иных мест. Золото само по себе не вызывало у них никаких эмоций. Тусклый грязноватый металл, имеющий дурную лишнюю ценность. Очень опасный металл, если у тебя мозги пойдут набекрень, как у такого-то и такого-то в таком-то и таком-то году».

Действие романа происходит где-то в начале 50-х годов прошлого века – но именно так к золоту относились и коренные сибиряки до революции. В советские времена разведка золотых месторождений часто не представляла никакого труда: местные попросту вели геологов к тому месту, где золото обнаружили и промолчали о нем еще их отцы, а то и деды.

Власти деятельности вольных старателей не препятствовали нисколечко – просто-напросто потому, что не имели такой возможности. Чтобы воспрепятствовать одиночкам уходить в необозримую тайгу или ловить их в этой тайге, потребовалась бы армия, не меньше. Так что, в отличие от промышленников, одиночки никаких таких лицензий не выправляли, в тайгу за золотом отправлялся всякий, у кого возникало такое желание.

Вот только предприятие это было смертельным риском, на который пускались люди определенного склада характера – двужильные, бесшабашные, отмороженные на всю голову. С тайгой шутки плохи. Дело даже не в зверях, которых тоже немало. (Причем медведь летом, в общем, сытый и благодушный, гораздо опасней лось, животное свирепое и сварливое, способное в два счета затоптать неосторожно попавшегося ему на глаза странника. И росомаха, умная, хитрющая тварь, тоже не подарок. А вот рысь, кстати, на человека нападает крайне редко, главным образом тогда, когда ходит с котятами. Могу судить по собственному геологическому опыту молодых лет: два месяца мы стояли небольшим лагерем на участке тайги, «принадлежащем» рыси. Вреда от нее не было ни малейшего, разве что иногда орала ночами, как кошка, только раз в десять посильнее – не в наш адрес, для собственного удовольствия. Зато частенько, привлеченная вкусными запахами, средь бела дня подходила буквально на несколько метров к нашей полевой кухне. Повариха прозаически крыла ее матом, швыряла пустыми консервными банками, рысь обиженно фыркала и удалялась в тайгу.)

Так вот, дело даже не в зверях. Самое страшное в тайге – сломать ногу или получить какую-то другую травму, с которой человек не сможет даже ползти. В этом случае (и я нисколечко не преувеличиваю) можно в два счета погибнуть даже не в глухомани – метрах в ста от автомагистрали с оживленным движением. Криков о помощи в проезжающих машинах попросту не услышат. Если поблизости нет деревень, не бывает грибников или ягодников – дело труба. Потребуется вовсе уж фантастическое стечение обстоятельств, чтобы кто-то остановился на обочине и отошел в тайгу на эти сто метров…

Старателей подстерегали и свои, специфические опасности. Если их ловили на принадлежащих уже кому-то золотоносных землях, в полицию не волокли, решали вопрос на месте, просто и незатейливо. Покойник уже никому не способен пожаловаться, к тому же частенько зверье очень быстро и косточек не оставит (тот же волк не только ест мясо, но сплошь и рядом перемалывает зубами и кости). На «ничейных» землях возвращавшихся из тайги старателей часто подстерегали «охотники», специализировавшиеся как на добыче именно на них. До пошлого грабежа они не опускались – гораздо рациональнее было всадить пулю в спину и посмотреть, что у покойничка есть при себе интересного. Добавьте к этому возможную тяжелую хворь, голодную смерть, когда продукты кончаются, а дичи или рыбы не удается раздобыть… Многие так и не возвращались из тайги, но сколько их там сгинуло в безвестности, никто никогда не узнает – сами понимаете, не велось даже подобия статистики. Да, добавьте к опасностям еще и то, что можно примитивно заблудиться. Ни карт, ни компасов у старателей не имелось отроду. Достаточно опытный и хладнокровный человек, заплутав, постарается вернуться к тому месту, где сбился с дороги. Тот, кто запаникует и начнет метаться, – пропал. Был один случай… Впрочем, это личное. И малоинтересное. Главное, автор этих строк не запаниковал, сбившись в дороги, иначе вы бы эту книгу в руках не держали…

В своеобразной «связке» со старателями работали спиртоносы, чья профессия ясна из названия. Отправлялись в тайгу со здоровенной бутылью спирта на горбу и разыскивали старателей, которые за этот товар расплачивались золотом. Спиртоносы подвергались ровно тем же самым опасностям: старатели «по понятиям» честно расплачивались за спирт, а вот «охотники» подстерегали спиртоносов с тем же усердием, что и золотоискателей: спирт в тайге – товар ценный…

Сама по себе технология добычи золота в одиночку довольно примитивная. Описать недолго – вдруг кому пригодится?

Следует иметь при себе хороший острый топор – вещь в тайге необходимейшая. В месте, где подозревается наличие золота (большей частью на ручье), делается «проходнушка»: из досок (которые вам предстоит натесать саморучно) делается этакое корыто без торцовых стенок, с набитыми по дну поперечными планками. Потом ручей запруживают землей, дерном, камнями так, чтобы вода текла через «проходнушку». В которую потом лопатой насыпается грунт, вода его промывает, уносит все легкое типа песка. Оставшийся твердый остаток промывается уже в лотке. Либо там есть золото, либо нет. Это сложный способ. Можно поступить проще и обойтись одним лотком. Как увидите, ничего особо сложного – не только не синхрофазотрон, но даже не самогонный аппарат. Удачи!

Вот именно удача, или, как говорили в старину, «фарт», на этом этапе и необходима. Обернуться может по-всякому. Можно вернуться живым и здоровым, но с пустыми руками. Можно намыть «блестки» – почти микроскопические крупиночки, пару щепоток, не больше, даже на стакан спирта не хватит («блестки» можно намыть во многих местах, даже в Подмосковье, но это мартышкин труд).

Но уж если подфартит… Если подфартит, можно выйти из тайги уже с килограммами золота, а то и с пудиком. А это уже совершенно другие деньги. Получить их не составляло никакого труда: достаточно было зайти в контору ближайшего золотого рудника или прииска. Там у любого, без различия возраста и пола, золото принимали, не задавая вопросов, не требуя документов и не заполняя бумаг. Расплачивались до копеечки тут же (правда, зная человеческую природу, лично я не поручусь, что весы у приемщиков были безукоризненно точными…). Конечно, даже с пудом золота миллионером не станешь – однако деньги выходят немаленькие. Средняя приемная цена составляла примерно три рубля за золотник (золотник = 4,3 г). Вот и прикидывайте, сколько можно было получить за килограмм – мне самому лень считать.

Часть «фартовых» до конторы так и не доходила – душа горела от желания немедленно промочить глотку. Заворачивали в ближайший кабак, где хозяин порой сам скупал золотишко. А то и поступал похуже. Сцена из той же «Пропавшей экспедиции», когда у решившего переночевать в трактире и упившегося вдрызг старателя подручный трактирщика попятил ночью с шеи кисет с золотом, взята из жизни – но это еще самый мягкий вариант. Могло кончиться и убийством. Судя по некоторым сохранившимся документам сибирской полиции, Шишков отнюдь не выдумал эпизод, когда трактирщик нажимает рычаг и «фартовый» проваливается в люк, в погреб, где его уже поджидают двое с топорами. Бывало. И потайные двери, через которые к упившемуся старателю прокрадывались решительные ребята с ножами, кистенями или топорами, бывали. Правда, подобные люки – явление все же редкое. Но вот весы у трактирщика, стопудово, были «с хитринкой» – ну или гирьки. На том же Диком Западе в золотоскупочных конторах тоже вовсю баловали и с весами, и с гирьками… Человек – скотина изобретательная, а жульнические ухватки везде в принципе одинаковые, набор нехитрый…

Считаные единицы получивших деньги «фартовых» отправлялись с выручкой в родные места, чтобы обзавестись хозяйством и жить спокойно. Для подавляющего большинства вольных старателей их занятие стало просто-напросто образом жизни. Могу судить по собственному опыту: вольная геологическая жизнь (даже никоим образом не связанная с поисками золота) затягивает, как болото, и люди не то что годами, десятилетиями жили в этом нехитром механизме, не испытывая ни малейшего желания его покинуть, благо у большинства работяг не было ни семьи, ни дома. Механизм нехитрый: полевой сезон с весны до поздней осени, зима проводится либо в общежитии, либо под боком у симпатии, к весне заработанное за сезон благополучно пропивается-прогуливается, а там – весна, контора, знакомые физиономии, знакомая процедура получения спальных мешков и рабочей одежды (как правило, по причине добротности высоко ценившейся в маленьких деревнях и потому быстро пропивавшейся по прибытии туда отряда или бригады) – поехали… Действовало прямо-таки железное правило: персонаж, отработавший в поле два сезона, уже никогда не вырвется из этого беличьего колеса. Автор этих строк, видя вокруг множество живых примеров, сумел вовремя «соскочить с иглы», уволиться, не доработав второго сезона – иначе непременно затянуло бы к чертовой матери…

Именно по этой системе и жило-было большинство «фартовых». Едва они получали деньги за золото, начиналась гульба. В отличие от миллионщиков, у «фартовых» было гораздо меньше вариантов крутого загула, поскольку дело происходило в не таких уж больших деревнях. Ну водка. Ну третьесортные доступные девки. И все, в общем. Полета для фантазии мало.

Можно было разве что прикупить себе портянки из лучшего бархата длиной аршин так в десять, чтобы волочились следом (аршин = 71 см). Можно было закапризничать и отказаться входить в снятую для жилья избу через уже имевшуюся дверь – хочу новую, и точка! Никаких проблем! Кроме трактирщиков, урвать свою долю с «фартовых» тем или иным способом стремились многие обитатели «ключевых точек», куда обычно выходили из тайги удачливые старатели. Хозяин с чадами и домочадцами быстренько тащили пилы и в два счета ладили из окна новую дверь, куда дорогого гостя торжественно и вносили – получив столько, что хватило бы на постройку трех новых изб. Ну можно еще поить в кабаке всех, кто там был, горстями швырять конфеты детишкам. Или нанять две-три ямщицкие тройки, местных «лихачей», и раскатывать с форсом. Причем частенько каждая из сопровождающих троек что-то да везла: заплечный мешок «фартового», его шапку, еще какую-нибудь ерунду.

Самое занятное, что последняя забава дожила до относительно близких к нам времен. В конце 70-х годов прошлого столетия автор этих строк так однажды и ехал в контору за расчетом: в первом такси сам, во втором – рюкзак, в третьем – сапоги-«болотники» (таксисты, как ямщики прежних времен, соглашались с визгом). В чем был нисколько не оригинален – всего-навсего подражал старшим товарищам, не раз именно так и развлекавшимся. Конторские настолько к этому привыкли, что и внимания не обращали – так, глянут мельком в окно и сообщат соседям по комнате, кто именно на сей раз прибыл.

А что? Зарплата советского инженера-геолога тогда была фиксированной и составляла рублей сто тридцать максимум (ну плюс с полсотни полезных надбавок). Работяги, трудившиеся сдельно, выколачивали до тридцати рублей в день. Ну и куда их деть? Если у тебя ни семьи, ни хозяйства? То-то…

Правда, и рабочий день был – от рассвета до заката с выходными далеко не в каждое воскресенье (какие, к лешему, выходные, если идут особенно денежные работы и погода стоит отличная?). И крайне редкими пьянками – тем более что часто отряд и стоял не в деревне, а в тайге. Правда, расстояния мерили сибирскими щедрыми мерками – помню, однажды мы втроем ходили за водкой в ближайшую деревню: 18 километров туда, 18 назад – ну это ж семечки, благо на обратном пути часть купленного потреблялась на марше, и дорога становилась как-то короче.

В точности так жили и «фартовые»: в два счета промотав нешуточные денежки (главное было ухитриться остаться при этом в живых), они вновь и вновь уходили в тайгу. Иные возвращались, иные нет…

Ну а напоследок, чтобы дать представление о сибирских нравах и сибирском золоте, расскажу совершенно реальную историю, широкой огласки так и не получившую, в общем. Разве что один небездарный писатель вставил ее в приключенческий роман, но это было давно.

Дело было во время Великой Отечественной войны в местах довольно глухих. Тамошний золотой прииск был еще не полностью выработан, и от него направился в райцентр очередной «золотой обоз». Прямо-таки классическая схема старинных времен: трое саней, пустых, если не считать лежавшей в каждом опечатанной сумки с золотом: килограммов около восьмидесяти. Трое кучеров, гражданских, но с винтовками – несомненно, кадры проверенные, охваченные серьезными подписками. На санях – семеро из войск НКВД (волкодавы, ничего общего не имевшие с лагерной охраной – для этого были конвойные войска). Автоматы, пистолеты, гранаты. Почему-то именно семь: была тогда инструкция, что подобные конвои при особо важных грузах должны непременно состоять из нечетного числа человек (вместе с кучерами – десять, но приказ касался только состоящих на службе сотрудников). Почему именно из нечетного – бог весть, некоторые служебные инструкции имеют какую-то свою загадочную логику, так и оставшуюся непонятной. По этому маршруту туда и обратно все ехали не в первый раз…

Они пропали бесследно – люди, лошади, сани, золото, оружие. Когда вышли все контрольные сроки и радист из райцентра не подтвердил прииску прибытие обоза, начались поиски, очень быстро принявшие широкий размах: все-таки 80 килограммов золота, которого требовала война…

Безрезультатно. Прошел снежок, засыпавший следы саней, так что не удалось установить точно, где именно что-то произошло. Но не было метели или бурана, способных бы сбить с пути, заставить заплутать даже опытных таежников. Да и мест не было, где можно заплутать, – пустая тайга, сопки, опять-таки поросшие тайгой. Вариант с «разбушевавшейся стихией» был отброшен быстро.

А вот других попросту не было. То есть не было ни следов, ни улик. Немногочисленные деревни в окрестностях прошерстили со всем возможным в такой ситуации рвением – но ничего не нашли, а деревенские знать ничего не знали, видеть ничего не видели.

Искали с размахом. В те времена, когда речь шла о чем-то серьезном и важном, не мелочились, наоборот. Лыжные группы и парочка аэросаней в тайге. Небо утюжили практически все имевшиеся в регионе самолеты. Спецгруппы оперативников НКВД. Достаточно крупные воинские подразделения, брошенные прочесывать окрестности, – то ли из местного гарнизона, то ли, считают некоторые, с санкции Москвы останавливали один из проходивших воинских эшелонов.

Все было бесполезно. Ни малейшей зацепки. Зная суровые нравы того времени, нет сомнений: полетели звезды с погон, а то и погоны, а то и головы. Весной, когда сошел снег, поиски повторили, правда, уже не с таким размахом – но и весной ничего не нашли. Обоз словно в воздухе растаял. В личных делах семерых, со временем отправленных в архив, так и значится: «Пропал без вести», «Пропал без вести»…

Мнение спецслужб на этот счет неизвестно. Если оно и было в свое время выражено в письменном виде, документы не рассекречены. Тупик. Хорошо, что эта история не получила в свое время широкой огласки – чего доброго, иные энтузиасты заявили бы, что обоз похитили пришельцы на «летающих тарелочках»…

Уже в нашем веке среди знатоков тайги самых разных специальностей все же родилась версия, опять-таки не предназначавшаяся для широкой публики – все ограничилось разговорами среди своих, никто не стремился маячить на газетных страницах или на экране телевизора в качестве творцов очередной сенсации – оно надо?

Старообрядцы. Некоторые из упоминавшихся окрестных деревень были чисто староверческими. А сибирских староверов с давних пор отличали две особенности: великолепное знание тайги и умение держать язык за зубами перед «чужими». Только староверы, как считали авторы гипотезы, могли бы все это устроить – взять хватких, вооруженных людей и замести следы так, что они не обнаружились и через семьдесят с лишним лет. Конечно, золото их не интересовало ни в малейшей степени, его староверы, напоминаю, считали и считают «дьявольским наваждением». Другое дело – оружие, патроны и лошади. То, что в тайге жизненно необходимо, но во время войны было страшным дефицитом.

Вот это – самая правдоподобная версия, правда не имеющая никаких доказательств. Но со староверами все возможно. И найтись у них может что угодно. Всего несколько лет назад один человек, чья специальность связана с постоянной работой в тайге, в глухой староверческой деревне (они и сейчас есть) выменял у местных на тушенку-сгущенку американский «винчестер» производства 1892 года – тот самый, что можно увидеть в вестернах, стреляную гильзу выбрасывают и загоняют в ствол новый патрон, передергивая скобу под пусковым крючком. «Родных» патронов к нему уже не осталось – но имелось много гильз, которые можно было снаряжать заново, вставляя современные капсюли. Ствол изрядно истерся от более чем столетней стрельбы, истончал, но стрелять еще можно было. И еще – «маузер» времен Гражданской, опять-таки действующий, ухоженный, с горстью патронов. Одно слово – староверы…

Есть еще одна история, из других мест, правда и не того размаха. В 18 году, когда советская власть в Сибири повсеместно рушилась, в небольшом райцентре, в ревкоме, накопилось некоторое количество золота и драгоценностей, конфискованных у местного «буржуазного элемента». Вроде бы пара пудов. Выбитые из райцентра красные остались прикрывать, а председатель ревкома надел рюкзак со всем этим богатством и ушел в тайгу. Больше его не видели ни в Сибири, ни где-либо еще. Между прочим, человек был сугубо городской, тайгу практически не знал – так что можно быстро выстроить убедительную версию: попросту погиб в тайге, то ли наткнулся на зверя, то ли поломал ноги, то ли заблудился и умер от голода. С собой у него был то ли «наган», то ли «маузер», а пистолет в тайге – оружие идиотов. Места были довольно глухие – какими, впрочем, остались и сегодня. Вполне возможно, где-то в чащобе до сих пор валяются человеческие кости – и истлевший заплечный мешок, в котором пуда два золота и драгоценностей. Если кто-то и нашел, шума поднимать не стал бы – оно надо?

Коли уж речь зашла о староверах, можно коснуться интересной темы, разгадки которой нет и у самих сибиряков. Давно уже кружат рассказы о затерянных в самой глухой чащобе староверческих деревнях, откуда угодившему туда пришельцу уже ни за что не вырваться. Нет, не убьют: просто-напросто оставят у себя, женят, а уж потом, когда пойдут ребятишки, станут помаленьку отпускать в тайгу, предупредив: убежишь – убьем детей.

Разговоры об этом кружат давно – с многочисленными вариациями. Есть версии, по которым человек все же решался на побег и приводил в село отряд НКВД (ага, эти рассказы ходят еще со старых времен). Но и здесь история «раздваивается»: то ли взяли староверов, то ли они всей деревней ушли в совершеннейшую глухомань. С развитием космонавтики истории дополнили, уверяя, что сверху, со спутников, каждая такая деревушка видна как на ладони (что технически возможно) – но жителей оставляют в покое, потому что по большому счету ни вреда от них, ни пользы.

Как к этим историям относиться, автор, честное слово, не знает. С одной стороны, все возможно. Еще в 80-е годы прошлого столетия чисто случайно обнаружили в глухих местах пусть не деревню, но поселение староверов Лыковых, обитавших в тех местах еще с довоенных времен. Теоретически допуская – возможно. К тому же порой эти истории рассказывают не всем и каждому, а как говорил герой одного романа: «Это впечатляет – когда не каждому и шепотом».

С другой же… Нет ни достаточно надежных свидетелей, ни серьезных материалов – а если и есть, хранятся за семью замками. Дело темное. Иные охотники за сенсациями любят посмаковать эти истории – но при ближайшем рассмотрении всякий раз выясняется, что сам рассказчик тех мест не видел и близко к ним не подходил: кто-то ему рассказал, а тому, в свою очередь, еще кто-то, так что концов цепочки ни за что не отыскать. Правда, иные старые геологи, охотники, вообще таежники порой как-то странно замыкались, едва речь заходила о таких деревнях таежных Робинзонов, – но молчание к делу не подошьешь… Тем более что исчезнуть в тайге, как я уже говорил, бывает очень просто – и необязательно винить в этом заботящихся о соблюдении тайны староверов…

Ну а напоследок мы поговорим о вещах вполне реальных – еще одной интересной странице истории Сибири.

Глава 11. Белый и зеленый

– Цвета наши исконные: зеленый и белый, – сказала героиня одного из детективных рассказов Конан Дойля, описывая флаг своей латиноамериканской страны.

Страна эта вымышлена Конан Дойлем, соответственно и флаг тоже. Однако так уж совпало, что в свое время именно бело-зеленый флаг стал знаменем сибирских сепаратистов.

Сибирский сепаратизм – явление нисколько не уникальное, где-то даже, представьте себе, закономерное. Задолго до того, как он оформился в нечто осмысленное, свой сепаратизм пышным цветом расцвел по всей Америке, за исключением разве что Канады. Везде дело обстояло одинаково: когда в колониях появлялись несколько поколений местных, в жизни не видевших «исторической родины», они, как бы поточнее подобрать слова, начинали ощущать свою «инакость», считая (и вообще-то справедливо), что их насущные проблемы и жизненные цели имеют мало общего с таковыми у метрополии. И тогда сверкали штыки, вылетали из ножен сабли, взвивались невиданные прежде знамена и возникали новые государства…

Главной движущей силой латиноамериканских восстаний были не индейцы (пребывавшие в положении людей второго сорта), а чистокровные испанцы – точнее, далекие потомки испанцев, ощущавшие себя американцами. Точно так же обстояло с португальцами в Бразилии: далекая Португалия для них была чем-то абстрактным, они считали себя бразильцами.

Однако все рекорды по сепаратизму побили Соединенные Штаты. Их сепаратизм отнюдь не сводился к провозглашению себя независимым государством с тринадцатью штатами. Все было гораздо сложнее, интереснее и растянулось на добрую пару столетий.

Первый серьезный теоретик – и практик – сепаратизма появился еще в 1631 году. Протестантский пастор Уильямс повел широкую агитацию среди колонистов, призывая отделиться от Англии и создать собственное государство. Агитация имела большой успех. Еще и оттого, что сложившаяся в колониях ситуация крайне напоминала сибирскую – когда за Урал во множестве бежали старообрядцы. В протестантизме, как ни в одной другой религии, имелось превеликое множество течений, направлений, групп и группочек, чьи идеи сплошь и рядом шли вразрез с той частью протестантов, что приняла на себя функции «официальной церкви». Как легко догадаться, диссидентов (первое время это слово означало исключительно религиозных вольнодумцев) притесняли и преследовали, порой крайне жестоко. Так что они в поисках лучшей доли массами уплывали в американские колонии – и ни малейшей симпатии к покинутой родине не испытывали, воспитывая в соответствующем духе детей.

Замысел Уильямса провалился из-за его нетрадиционного, так сказать, взгляда на индейскую проблему. В отличие от большинства своих земляков пастор считал индейцев людьми, говорил, что американские земли принадлежат индейцам как коренному населению, так что нужно не сгонять их с их земель и не покупать их за смешные бусики и виски, а платить полновесными деньгами настоящую цену. Да вдобавок призывал к веротерпимости – чтобы равные права получили и католики, и мусульмане, и иудеи.

Вот эта часть его программы пришлась слушателям категорически не по нутру. Некогда гонимые за свои убеждения диссиденты, попав в Америку, во многих штатах установили собственную религиозную диктатуру, без тени веротерпимости (были, правда, редкие исключения). Так что от пастора моментально отшатнулись, и дальнейшая его судьба – настоящий сюжет для приключенческого романа: его судили, лишили сана, собирались отправить в Англию для еще более сурового наказания, но пастор из-под замка сбежал. Тогдашняя американская глухомань как две капли воды походила на сибирскую – так что Уильямс, собрав горсточку приверженцев, основал в лесной глуши деревушку. Искать и ловить его не стали – для этого потребовались бы очень уж крупные силы. Впоследствии деревушка стала столицей штата Род-Айленд…

В 1660 году штат Мэриленд провозгласил себя независимой республикой. Правда, британские колониальные власти республику «аннулировали» буквально за пару дней.

В 1689 году в Англии свергли с престола отправившегося в изгнание короля Якова II, и на какое-то время в вихре политических перемен в Лондоне стало не до американских дел. Чем жители штата (впрочем, штаты тогда именовались «колониями») Нью-Йорк быстренько воспользовались. Собрали милицию, то есть вооруженное ополчение (а оружие в силу американской специфики имелось в каждом доме), быстренько заставили капитулировать крайне немногочисленные британские войска – и два года жили независимой республикой с собственным выборным правительством. Потом, правда, в Лондоне спохватились, послали военные корабли с десантом и республику отменили.

После провозглашения независимости США в двух местах независимые республики пытались провозгласить даже не штаты – часть округов двух штатов.

В 1806 году по чистой случайности федеральные власти вскрыли достаточно серьезный заговор, имевший целью отторгнуть часть территории США и создать там независимое государство. Во главе стоял не кто-нибудь, а вице-президент Бэрр. Задумано все было, повторяю, весьма серьезно. Вот только Бэрр крупно прокололся: хотел вовлечь в заговор влиятельного генерала Уилкинсона, но тот тут же заложил всех президенту. А мог и не заложить. А Бэрр мог обратиться и к кому-нибудь другому, стучать не намеренному. История эта довольно темная – даже для американских историков. Так и осталось неизвестным, что именно хотел Бэрр устроить – то ли новую республику, то ли монархию с самим собой в роли короля (имеют хождение обе версии).

1809 год – новый заговор, подробности которого покрыты вовсе уж непроницаемым мраком. Известно одно: заговорщики собирались оторвать от США штаты Новой Англии и создать независимое государство под протекторатом Великобритании. Достоверно известно другое: правительственный агент, разоблачивший заговор, получил награду в 50 тысяч долларов, сумму по тем временам баснословную, пожалуй, соответствующую паре миллионов долларов нынешних. Такие «премии» зря не платят…

1814 год. Во время второй англо-американской войны несколько штатов Новой Англии открыто угрожали поднять мятеж и отделиться от США, если президент не закончит побыстрее войну и не подпишет в сжатые сроки с Англией мирный договор. И добавляли: они вообще-то и сами могут заключить с Англией сепаратный мир…

1830 год. Самая темная страница американской истории. Очередной заговор, так и оставшийся загадкой. Вроде бы заговорщики хотели разделить США на пять государств. А больше никто ничего не знает.

После американо-мексиканской войны, в которой Мексика потеряла 55 % своей территории, летом 1846 года поселенцы провозгласили Калифорнийскую республику. Флаг у нее, кстати, был интересный: на белом поле – черный медведь-гризли и красная пятиконечная звезда. «Республика Звезды и Медведя», как ее еще называли, просуществовала всего несколько месяцев – потом на ее территорию вошли регулярные части армии США и, в общем, без единого выстрела, одним численным превосходством республику победили и отменили.

Гораздо больше в свое время повезло Техасу. Десять лет (1836–1846) он был абсолютно независимой республикой, признанной несколькими ведущими европейскими державами. Самый большой (если не считать Аляску) штат США имел все, для того чтобы существовать в виде самодостаточного государства: скотоводство и коневодство, развитое сельское хозяйство (кукуруза, хлопок, табак, рис, сахарный тростник, индиго), немалые залежи полезных ископаемых (золото, уголь, медь, свинец). Вел даже свою собственную войну с Мексикой – из которой, к слову, вышел победителем. Потом, правда, в Техас стали помаленьку просачиваться американские плантаторы, прибирая к рукам власть и влияние, а когда стали серьезной силой, для зашиты их интересов появились опять-таки регулярные американские войска, и республика стала обычным штатом.

Одним словом, скуки не было…

Вернемся в Сибирь. Впервые идея о создании в Сибири отдельной вольной республики была выдвинута еще при Екатерине II. Однако это была утопия чистейшей виды, даже комедия. Идею эту выдвинул небезызвестный Н. И. Новиков, личность гнуснопрославленная. При Советской власти его всячески превозносили как «просветителя» и чуть не первого русского революционера. Однако позже, когда изучили сохранившееся следственное дело, предстала совершенно другая персона… Новиков создал нечто вроде классической тоталитарной секты, куда вовлекал доверчивых дураков и выманивал у них солидные деньги, порой сотни тысяч рублей. На которые печатал приличными для того времени тиражами тогдашнюю «эзотерику» (не имевшую у читателя никакого спроса) и купил себе приличное именьице с крестьянами. Заигравшись, связался с прусской секретной службой в лице масонов (не каких-то мифологических, а реально существовавших) – и попытался вовлечь в прусскую масонскую ложу цесаревича Павла. Вот тут уж ему выписали по полной программе: первый русский «гуру» получил 15 лет тюрьмы, отсидел, правда, только девять, амнистированный императором Павлом. Но ему и 9 лет «крытки» хватило, чтобы резко поумнеть: остававшиеся ему двадцать лет жизни Новиков тихо, как мышка, просидел в своем имении, забыв и о книгоиздании с журналистикой, и о масонстве, и уж тем более о Сибирской республике. Об этой его идее, кстати, в Сибири тогда так и не узнали.

Вторично идея Сибирской республики (даже двух) всплывает в программе одного из главарей декабристов Муравьева. По которой предполагалось превратить Российскую империю в федерацию (именно это слово уже употреблялось) из 13 государств, пользовавшихся бы самой широкой автономией на манер американских штатов. За Уралом таких республик предполагалось основать две: Обийскую и Ленскую.

Император Николай I прихлопнул декабристов, как муху, и проект Муравьева остался опять-таки неизвестен широкой публике.

Организованного движения за независимость или хотя бы автономию Сибири не было очень долго. Однако уже в начале XIX века без малейшего участия «образованной публики» (которую тогда в Сибири можно было по пальцам пересчитать) среди самого что ни на есть простого народа широко распространились интересные умонастроения, многие считали, что «Россия» и «Сибирь» – разные понятия, а русские и сибиряки – далеко не одно и то же…

В какие-либо действия это не выливалось, но подобные настроения распространились широко.

Причем практически повсеместно царило убеждение, что в Сибири живется лучше, чем в России. Сохранилось письмо бежавшего в Сибирь крепостного крестьянина Семена Путерева. Он писал родственникам в Россию: «И в Сибири также солнце светит, и здесь народ живет, но гораздо лучше вашего, потому что здесь нет кровопийц и тиранов господ».

Знаменитый путешественник Н. М. Пржевальский во время поездки по Уссурийскому краю в 1867–1869 годах обнаружил, что даже совсем недавние переселенцы из России очень быстро перестают по ней тосковать. И записал их слова: «Что там? Земли мало, теснота, а здесь, видишь, какой простор, живи, где хочешь, паши, где знаешь, лесу тоже вдоволь, рыбы и всякого зверья множество, чего же еще надо?»

Со временем эти сибирские умонастроения стали широко известны в России – тогда в Сибирь ездили немало образованных людей: чиновников, писателей, путешественников. Чиновник Каханов отмечал, что значительное различие в менталитете русских и сибиряков не выдумка, а реальный факт: «Сибирский крестьянин умнее, прямодушнее, гостеприимнее русского, в нем нет ни той раболепной услужливости, ни той равнодушной грубости, которые так обыкновенны в русском крестьянине; он веселее и бодрее его».

Князь Кропоткин, до того как удариться в политику и стать отцом-основателем анархизма, совершил несколько путешествий по Сибири и Дальнему Востоку. И оставил интересные записки: что сибиряк «сознает свое превосходство над русским крестьянином», что о России и о «расейских» сибиряки частенько отзываются прямо-таки презрительно и само слово «расейский» считается обидным.

Приехавший несколькими годами спустя в Сибирь на службу чиновник Суворов развил тему: «Это слово „российские“ имеет глубокий, даже политический смысл. В нем заключается представление о России как о чем-то отдаленном, не имеющем родственного, близкого соотношения ее к стране. В Иркутской губернии мне даже приходилось слышать слово „метрополия“ вместо „Россия“».

А вот это уже звоночек, господа мои. Прекрасно известно, чем кончились такие разговоры и употребление подобных терминов в обеих Америках. Кстати, Суворов, безусловно, пишет не о крестьянах, вообще не о простом народе – ну кто бы из «простых» знал тогда слово «метрополия»? Речь явно идет о людях с образованием…

Другой чиновник, Кауфман, попавший на Амур, отмечал, что тамошние крестьяне «выглядели настоящими американцами, не похожими на русского мужика». Поскольку им была свойственна «необыкновенная восприимчивость к новизне, отсутствие всякой рутины, проявляющееся в его земледельческом хозяйстве».

О сибирском чувстве собственного достоинства, несравнимом с русским, оставил воспоминания писатель Гарин-Михайловский: «Здешний сибиряк не знает даже слова „барин“, почти никогда не видит чиновника, и нередко ямщик, получив хорошо „на водку“, в знак удовольствия протягивает вам для пожатия свою руку». Он же подметил «сбивчивое» отношение к России сибиряков: порой «российский плуг», «российский пахарь» произносят с уважением, а порой от простой крестьянки можно услышать: «А что в глупой России умного может быть?»

Власти еще при Николае I всерьез (но часто без реальных к тому оснований) стали опасаться сибирского сепаратизма. В 1848 году видный государственный чиновник П. И. Небольсин представил в Военное министерство прямо-таки панический доклад, где писал: «России пока что не следует занимать территории на Амуре, поскольку в Сибири существует сильный „внутренний враг“ – в лице ссыльных, в том числе поляков, старообрядцев, беглецов из европейских губерний и много кого еще». Лексика примечательная: «Надобно убить этого врага, надобно убить, с корнем вырвать мысль, укоренившуюся в сибиряках, что „Сибирь совсем не Россия“, что „Россия сама по себе, а Сибирь сама по себе“». По Небольсину, такие настроения могут со временем навести сибиряков на мысль о повторении опыта Северо-Американских Штатов. Сибирь, по его глубокому убеждению, еще не готова к самостоятельным контактам с цивилизованными народами, ибо «симпатии сибиряков могут легко обратиться в сторону американцев».

В общем, доклад Небольсина остался без всяких последствий – возможно, еще и потому, что никто не представлял, как, собственно, следует «убить, с корнем вырвать» опасную мысль (хотя Небольсин вообще-то, учитывая последующие события уже XX столетия, оказался пророком).

Вопреки точке зрения Небольсина Россия все-таки присоединила территории по Амуру и вышла к Тихому океану. Однако теперь уже неоднократно упоминавшийся в этой книге амурский губернатор Муравьев-Амурский стал бить в те же колокола. Он с некоторой насмешкой упоминал о господствовавшем в Петербурге предубеждении, «что Сибирь рано или поздно может отложиться от России». Но в то же время сам теоретически допускал такую возможность, усматривая главную опасность даже не в ссыльных поляках, а в крупных сибирских купцах и золотопромышленниках, которые, по Муравьеву, «не имеют той преданности государю и отечеству, которые внутри империи всасываются с молоком». Тревогу бил не так рьяно, как Небольсин, но беспокоился всерьез. Черный юмор в том, что в то же самое время некоторые не особенно обремененные интеллектом чиновничьи головы в Петербурге на полном серьезе опасались, что Муравьев отложит Сибирь от России и превратит в самостоятельное государство с самим собой во главе (чего у Муравьева никогда и в мыслях не было).

Короче говоря, с определенного времени призрак сибирского сепаратизма стал сущим пугалом и модной темой для столичных газет. Особенно усердно на этой ниве трудились «Московские ведомости» (не какой-нибудь бульварный листок, а весьма серьезная и авторитетная газета), регулярно потчуя читателя страшилками: вот-вот, не сегодня-завтра, от Урала до Тихого океана громыхнет всеобщее восстание, и Сибирь по примеру США объявит независимость. В роли злодеев-сепаратистов попеременно выступали то сами сибиряки, то ссыльные поляки.

Маслица в огонь не без удовольствия подливали тогдашние революционеры. Издававшийся в Лондоне «Колокол» Герцена в 1862 году предупреждал правительство: если оно будет игнорировать нужды Сибири, «ветерок враждебной ему гражданской свободы скоро проникнет через Амур во всю Сибирь, и тогда ему придется расстаться с зауральскими владениями еще вернее, чем оно теперь расстанется с Польшей». Этому вторил сподвижник Герцена Огарев: «Сибири в будущем суждено сыграть по отношению к европейской части России ту же роль, которую играют Соединенные Штаты по отношению к Англии, то есть пойти путем самостоятельного развития». В 1862 году при аресте народника Серно-Соловьевича у него среди прочих бумаг изъяли проект конституции, предусматривавшей (вслед за декабристами) федеративное устройство России со столицей для Сибири в Иркутске. В январе 1863 года распространилась прокламация, подписанная псевдонимом «Великорус» (настоящее имя автора, кажется, так и осталось неизвестным). Помимо прочего, там провозглашалось: «Да здравствует союзная конституция Руси, Украины и Сибири!» Народоволец Н. А. Ишутин (повешенный впоследствии за причастность к убийству Александра II) старательно распространял слухи, что «Сибирь хочет отделиться от России, а Соединенные Штаты обещали в том помочь».

То ли они всерьез все верили в то, что писали, то ли попросту хотели припугнуть власти очередным грядущим пожаром, то ли всё вместе. А впрочем… Третье отделение – контора серьезная, легковерием не страдавшая и пользовавшаяся исключительно точной, проверенной информацией. В феврале 1866 года там была составлена аналитическая записка о политических настроениях сибиряков. Где, в частности, писалось: «Открытые в Сибири заговорщики имели целью распространение нигилизма и отделение Сибири, корни их заговора пущены глубоко; в нем участвуют служащие по Министерству народного просвещения, чиновники, даже купечество и золотопромышленники».

Скуки не было… Иркутский генерал-губернатор А. Д. Горемыкин самолично и регулярно читал статьи, готовившиеся к печати в местных газетах, вычеркивал, если попадались, слова «Сибирь и Россия», переправляя их на «Сибирь и Европейская Россия». А вместо «сибиряки» везде вписывал «уроженцы Сибири».

В начале 1880-х годов Н. М. Ядринцев задумал издавать газету и собирался назвать ее «Сибирское обозрение». Его хороший знакомый, знаменитый географ П. П. Семенов-Тян-Шанский идею поддерживал, но, чтобы «не раздражать чиновников», предложил более нейтральное название: «Восточное обозрение». Иначе, опасался он, «это будет пахнуть сепаратизмом».

(Вообще-то у него был свой резон – учитывая личность Ядринцева, подробный рассказ о котором – впереди…)

Уже в XX столетии, когда началось массовое переселение крестьян в Сибирь (известное под названием «Столыпинские реформы»), главноуправляющий землеустройством и земледелием (нечто вроде нынешнего министра сельского хозяйства) князь Б. А. Васильчиков говорил, выступая в Государственной думе: «Лозунг „Сибирь для сибиряков“ широко проник во все слои и группы местного населения. Отсюда вытекает и совершенно определенно выраженная недоброжелательность к переселению; выражаясь в низших, менее культурных слоях подчас прямым насилием против пришлого населения, в более культурных слоях это же настроение выражается в форме огульного порицания всей переселенческой политики правительства и противопоставления ей особой сибирской политики».

Церковь била тревогу со своей точки зрения: сибиряки «будучи с инородцами в постоянных сношениях, даже в дружбе и родстве, не прочь иной раз и их богам помолиться». Владивостокский епархиальный совет: «Переселяющиеся сюда русские люди более всего нуждаются в воздействии церкви; заброшенные в глухую тайгу, не слышащие служб церковных, не изучающие слова Божия, русские люди легко дичают, становятся самыми грубыми материалистами и самыми нетерпимыми индивидуалистами».

Разнообразные проблемы и противоречия копились, копились, и в конце концов перегретый котел взорвался.

Но мы изрядно забежали вперед. Убедительная просьба к читателю вернуться на страничку назад и перечитать отрывок из записки Третьего отделения. Суть интриги в том, что сотрудники тогдашней политической полиции ничего не преувеличили и не присочинили.

Заговор, о котором они писали, был.

Ну, может быть, и не классический заговор с целью мятежа или бунта – но все равно непозволительное вольнодумство, а такого в тайной полиции тоже не любят, особенно когда в стране обстановка напряженная и нервозная…

Но давайте по порядку. Курс лекций по русской истории в Петербургском университете преподавал знаменитый историк Костомаров. Именно он (вслед за декабристами) разработал «теорию федерализма». По Костомарову, следовало противопоставить самодержавию теорию «народоправства», как можно шире ввести в регионах общественное самоуправление. Сам Костомаров делил будущую федерацию по национальным границам (он вообще-то баловался зарождавшимся украинским национализмом, за что и побывал впоследствии в ссылке). Его ближайший ученик сибиряк Щапов смотрел на вещи более реалистично и федерализации противопоставил областничество: не разбегаться по национальным квартирам, а попросту учитывать при развитии самоуправления специфику региона, которая везде своя.

Власти немного насторожились: противопоставление самодержавию? А ведь еще Екатерина II сформулировала: Россия из-за ее огромности нуждается именно в самодержавном управлении. А тут еще масла в огонь подливал из Лондона Герцен (которому всегда был свойственен изрядный экстремизм), писавший: «Мы признаем за отдельными провинциями полное право на всякую автономию, на полное расторжение» (1863 год). А если учесть, что написано это было в тот год, когда бушевал очередной польский мятеж…

Но мы снова забежали вперед. Лекции Костомарова имели огромную популярность у студентов-сибиряков. К концу 1860 года сформировалось сибирское землячество, в котором главную роль играли Г. Н. Потанин и Н. М. Ядринцев (участвовал там и будущий знаменитый путешественник, по совместительству русский разведчик Чокан Валиханов).

До сих пор встречается точка зрения, по которой «областники» собирались отделить Сибирь от России и создать там независимое государство. Однако этой «детской болезнью левизны» областники переболели очень быстро: люди были неглупые и понимали, что огромная страна с неразвитой промышленностью и малым числом населения полноценным государством быть не может (даже к началу Первой мировой за Уралом жили всего 9 % населения Российской империи – причем половину составляли инородцы). Речь шла исключительно о том, что Сибирь должна получить гораздо больше автономии, чтобы решать на местах самые насущные вопросы. Тем более что во многом Сибирь была откровенно обделена – в России в результате реформ были созданы земства: пусть слабые, но все же органы местного самоуправления, занимавшиеся образованием, здравоохранением, имели некоторую судебную и административную власть, контроль над уездными и волостными сходами, могли контролировать общественные капиталы, без проволочки удалять с мест скомпрометировавших себя уездных и волостных писарей и т. д. По сравнению с прошлыми временами это был шаг вперед. Вот только за Уралом земств не было…

На своих заседаниях областники в публикациях, переписке, публичных выступлениях пытались найти подходы к прошлому, настоящему и будущему региона. Они считали (и в чем в значительной степени были правы): заселение Сибири и ее освоение были связаны главным образом с деятельностью народных масс, наиболее предприимчивого и вольнолюбивого элемента. «Сибирь завоевана и населена народом; она открыта Ермаком и занята казаками. Все главные предприятия в ее колонизации исполнены частными лицами без правительственного участия», – писал Потанин.

Ядринцев: «Народ кинулся толпами в новую землю как убежище от разных притеснений в царствование Иоанна Грозного, впоследствии от невыносимых немецких реформ Петра. Народ бежал, чтобы избавиться от притеснений воевод, от официальной приписки к городам, от тяжелой подати и бюрократизма. Раскольники шли сохранить свою веру в скитах, промышленники – добыть мехов, торговцы – свободно торговать с сибирскими инородцами. Эти побуждения, руководившие народом, показывают самобытное народное стремление и чисто народный взгляд на Сибирь как на страну, где должны развиваться самобытно и свободно народно-славянские силы».

Потанин: «Если представить в будущем Сибирь, так же населенную, как Европейская Россия, то нельзя не подумать, что центр тяготения должен перейти на нее».

Ядринцев отмечал, что колонизация с помощью «вольного народа» и богатые природно-сырьевые богатства так и не привели в полной мере к развитию производства, к повышению благосостояния: «Через двести лет мы видим в стране малочисленное население, разбросанное на громадном пространстве, только что удовлетворяющее своим первым потребностям, довольствуясь мелкой промышленностью. Мы видим бедные городки, разоренные возмутительными насилиями и грабежами наездных воевод и злоупотребляющих властью губернаторов». Основную причину всех зол и бед областники видели «в особенных общественных условиях Сибири как штрафной и экономической колонии».

Разрабатывалась своего рода экономическая программа: «Равенства шансов для приобретения богатств», для чего «учредить покровительство сибирской торговле и заводской промышленности». «Улучшить быт рабочих на золотых приисках, на горных заводах и на рыболовных оброчных статьях на низовьях Оби и Иртыша».

Еще одним пунктом движения стал вопрос о подготовке в Сибири интеллигенции в собственном университете, создание широкой сети школ, библиотек, книжных магазинов, развивать местные литературные журналы, газеты. «Да здравствует Сибирь, просвещенная светом науки и знания от гор Уральских до берегов Великого океана!» – писал один из видных областников С. Шашков.

Как видим, ни призывов к сепаратизму, ни к мятежам. Медленная эволюция, более широкая автономия, учитывающая сибирскую специфику.

Однако постепенно над головами областников сгустились тучи. Тем более что свои взгляды они публиковали открыто и читали лекции на публике. В отличие от «украинского вопроса», «сибирское областничество» так и не перешло в стадию сибирского сепаратизма, ограничившись требованием расширить местное самоуправление и хозяйственную самостоятельность.

Гласность их и сгубила. Агент Третьего отделения в конце 1864 года донес иркутскому генерал-губернатору Корсакову «о дознанной им конспиративной переписке сибирских сепаратистов, бывших студентов Санкт-Петербургского университета». И перечислил всех, кого знал, а знал он многих.

Поначалу дело шло довольно вяло. На квартире есаула Усова нашли два литографических станка для печатания прокламаций и, что гораздо хуже, выписки из «Полярной звезды» Герцена. Поначалу не сочли нужным производить аресты: руководители (Потанин, Ядринцев, Колосов) получили лишь подписки о невыезде. Потом все же арестовали. Дело раскручивалось, как пружина: под следствие угодили несколько молодых офицеров, круг арестованных ширился. Лицам, облеченным властью, наверняка казалось, что ожили их старые страхи: призрак сибирского сепаратизма предстал в своем угрожающем виде, щелкая клыками…

Слово «сепаратизм» так и мелькало в официальных бумагах. Шеф жандармов докладывал императору: «Потанин сознался, что если не он положил начало сибирскому сепаратизму, то значительно развил его и в прокламации „Патриотам Сибири“ мало такого, что бы не было обязано ему своим происхождением». Ядринцев же, «по его собственному признанию, действовал во имя сепаратизма Сибири и с этой целью проводил свои идеи в частных письмах и сочинениях». «Краткая записка к следственному делу» так сформулировала в 1865 году: «Подследственные обвинялись в „злонамеренных действиях“, направленных к ниспровержению существующего в Сибири порядка управления и к отделению ее от империи». Судя по тому, что нам сегодня известно, можно говорить с уверенностью: «Под „сепаратизмом“ жандармы понимали те самые требования автономии и развития Сибири с помощью местного самоуправления». Касалось это только Ядринцева, Потанина, Шашкова и Щукина: как-то плохо верится, что всего-навсего четыре человека могли всерьез задумываться об отделении Сибири от России.

Остальным пятнадцати активным членам кружка, как ни старались, смогли предъявить лишь «знакомство и сочувствие этим замыслам; переписывание прокламаций, хранение запрещенных сочинений, неодобрительные отзывы об особах царствующего дома, уклонение от дачи сведений и запирательство».

Возможно, все окончилось бы для «сепаратистов» относительно мирно. Но тут сыграли роль многие другие факторы… И хранение герценовского «Колокола», и работы народников, и случившееся совсем недавно очередное польское восстание. Но главное… За те два с половиной года, что Потанин, Ядринцев и их единомышленники провели в предварительном заключении (кстати, в достаточно мягких условиях – камеры запирались только на ночь, а тюремные сидельцы с разрешения дежурного офицера уходили в город – в гости к знакомым, а то и в пивную), произошло первое покушение на Александра II – в него стрелял студент Каракозов.

Вот уж тут власти, как частенько в таких ситуациях случается, всполошились и принялись закручивать гайки. «Адский выстрел государственного преступника (Каракозова. – А. Б.) изменил взгляд правительства на наше дело», – вспоминал потом Щукин…

В приступе служебного рвения власти пытались «пристегнуть» «сибирских сепаратистов» буквально ко всему: к появлению в Томске 14 декабря 1865 года прокламации «К молодому поколению» (безуспешно), к восстанию польских ссыльных на Байкале в 1866 году (безуспешно), к деятельности охотившейся за Александром II революционной организации Ишутина – Худякова (с тем же результатом).

Как порой частенько случалось не только в России, «дело областников» наделало немало шума в Сибири. Ссыльный народник Берви-Флеровский, отбывавший ссылку в Томской губернии, вспоминал: «После арестов все ознакомились с идеей об автономии Сибири. Сибирский патриотизм оживился, сделался модным». В общем, получилась классическая древнегреческая история с поджогом храма Артемиды Эфесской: «Кого ты должен забыть навсегда?» – «Безумного Герострата!»

Дело Потанина и его друзей рассматривалось в Петербурге заочно, без обвиняемых. В России уже проводилась судебная реформа с участием суда присяжных – но не в Сибири. Потанина лишили всех прав состояния и приговорили к пяти годам каторжных работ. Ядринцев, Щукин и хорунжий Шатанов тоже были лишены прав состояния, их отправили «в отдаленные уезды Архангельской губернии» (куда было принято ссылать сибиряков). Еще четверо без лишения прав состояния сосланы туда же. Остальные оправданы по недостатку прямых улик. Никакого жуткого сепаратистского мятежа в Сибири так и не произошло.

Однако, к великому моему сожалению, книга жестко лимитирована определенными рамками. Хотелось бы рассказать еще о многом: о дальнейшем развитии сибирского сепаратизма, и к чему это привело; о загадках и тайнах Сибири, не потерявших интереса и сегодня; о реформе Столыпина и ее влиянии на Сибирь. Подробно поговорить о Колчаке и колчаковщине. О купцах-меценатах и их связи с развитием сибирской культуры. И о многом другом, интересном, забытом.

Ну что ж, если эта книга будет благосклонно принята читателем, не исключено, что я усядусь за вторую, благо материалов предостаточно…

Content

Александр Бушков
Сибирь и сибиряки. Тайны русских конкистадоров

Пролог. Тайна имени

Глава 1. Нужно провести разведку боем…

Глава 2. Дела сибирские

Глава 3. Человек, который многое смог

Глава 4. Конкистадор в русском стиле

Глава 5. Особенности национальных походов

Глава 6. Хождение встречь солнцу

Глава 7. Жизнь на грешной земле. Сибиряки

Глава 8. Слышен звон кандальный…

Глава 9. Жизнь на грешной земле – 2

Глава 10. Желтый бес

Глава 11. Белый и зеленый