Белые терема

АЗ, ВЕДИ, ГЛАГОЛЬ

Повесть

1

Что за город такой тихий!..

Что за улица! Спозаранку не пройдет по ней ни один человек.

Дома на ней старые, с резными подзорами, с покосившимися мезонинами, в которых давно уже никто не живет.

Утром, когда солнце падает косо, затеплится вдруг над какою-нибудь трубою дымок.

Или калитка скрипнет и выпустит целый выводок уток.

Уткам здесь хорошо: в канавах лягушки, на проезжей части — трава.

Уток — пожалуйста, можешь иметь. Огород можешь развести за выгоревшим на солнце забором или сад. А вот дом свой развалить на дрова и построить новый не имеешь права. Не полагается. Нет указаний. Потому что эта часть города — заповедная. Бывший кремль, а сейчас — государственный музей.

Кремль окружен земляным валом. В середине — древний собор с темно-синими куполами. Золотые шестикрылые звезды разбросаны по куполам. Рядом с собором — островерхая колокольня. Белокаменные палаты, названные архиерейскими, оттого что в них когда-то жил архиерей.

Ну, а возле самого вала и проходят старые немощеные улицы. Кто его знает, хорошо ли на них сейчас жить. Может, и хорошо. А может, и плохо. Хорошо, может, потому, что почетно. А плохо, может, потому, что ведь люди и получше живут.

2

Ксене вот, например, хорошо. Чего бы она иначе утром так радовалась. Запела песенку чуть вышла во двор. Видно, и спала удобно, и сон хороший приснился. И день будет у нее счастливый, понятный. И еще много таких дней.

Ксене, как всегда, на практику идти. С подругами, с товарищами. Сначала на практику, потом купаться, потом снова на практику, а там и опять купаться и так до самого обеда.

Ксеня перешла в десятый класс. В теории она много успела, а вот на практике еще маловато. Как, что, отчего — она, пожалуй, и знает. Да ведь еще надо уметь!

Там, на практике, капуста растет. Вернее, еще только хочет расти. А сурепка мешает. Эту сурепку нужно — вон! Чтоб не росла. Сурепка из семейства крестоцветных. Капуста тоже из семейства крестоцветных. Вот поди же, из одного семейства, а одна нужна, другая не нужна.

Этого, если ботанику не изучал, не понять. Как и многого другого. Но если изучал, то поймешь. Особенно, если увидишь на практике, своими глазами. А как же иначе! Девять классов — это целое образование, всё надо понимать.

— Здравствуй, Ксеня!

Это отец. Вышел лохматый, босой, рубаха навыпуск, зато улыбается. Летом отец спит один в клети.

Прошелся по огороду, сорвал стручок гороховый. Поднял с земли два-три яблока. Сам надкусил и Ксене крикнул:

— Лови!

— Спасибо! — ответила Ксеня.

— Придешь ко мне на колокольню?

— Некогда!

— А ты плюнь на все и приходи. У меня славно! Простор! Голуби! Во все стороны обозрение!.. И не жарко.

— Ладно, — сказала Ксеня. — Выйдет время, приду.

Да когда она придет-то! До обеда практика, потом по городу с подругами надо пройтись, осмотреться. Потом дома закрутишься… А там только выйдешь, а уж где-нибудь и Толик ждет.

3

Ксенина мать кричит ей из дому:

— Ксеня!..

Это значит, не уходи, мол, еще, по хозяйству надо помочь. Ты, мол, такая здоровая и молодая, а мы с бабкой такие больные и старые. Я в твои годы и ткала и пряла. И замуж собиралась, только не за отца твоего непутевого. За другого, ты того и не знаешь. Это значит, мол, нечего сразу на практику идти, а возьми коромысло и неси нам с бабкой воды.

Ксеня взяла коромысло, ведра и вышла за калитку.

Нет, не такая уж плохая у них улица. Между домами высокие деревья. Сквозь листву синие купола просвечивают. Днем оттуда доносится осторожный перезвон. На колокольне ремонтируют куранты старого времени. На большом циферблате вместо цифр — старинные буквы: аз, веди, глаголь…

А где ж это «буки»? Там ведь еще в старой азбуке «буки» было.

Ксеня это узна́ет. Она у отца спросит. Отец Ксени работает по реставрации. Правда, временно. Постоянно отца никуда не берут.

На их улицу часто заходят приезжие.

Бывает, что художники целыми днями под солнцем стоят. Всё рисуют. Кто красками, кто карандашами. Один даже углем рисовал. Порисуют, потом уходят.

Экскурсоводы водят сюда туристов. Туристы фотографируют. Сфотографируют и уходят.

Приезжают комиссии. Постоят и уходят.

Туристы уходят, художники уходят, комиссии уходят. А Ксеня остается. И ее улица с ней.

4

У Ксени коса. Длинная, до пояса. Таких сейчас не носят. Пора бы уже остричь, не маленькая, да мать не велит.

Только к празднику Ксеня заикнется, а мать ей:

— Ксеня!

Это значит, мол, вот чего выдумала! Стриженые лахудры. Стриженым бы только папироску в зубы и — фик-фок — чарли-стон. Я в твои годы, это значит, глаз ни на кого не подымала. Я шелковые чулки впервые надела в тридцать лет.

У матери тоже коса. И у бабки коса. Они их расчесывают по утрам и заплетают.

И Ксеня терпит. Подвязывает косу, когда нужно купаться или играть в волейбол. И на практике во время прополки подвязывает. Нехорошо ведь, чтоб коса волочилась по земле.

Дергать ее уже не дергают. А раньше дергали. Еще в восьмом классе. Только она отвернется, а кто-нибудь — хвать! Она знает, кто больше всего дергал. Это Толик. Но сейчас он уже не дергает. Потому что провожает домой. Какой смысл дергать, если домой провожаешь. И с другой стороны, если дергаешь, то зачем тогда провожать?

5

А вот идут монахи. Страшные монахи, бородатые! Один черный, другой сивый. Этим-то что надо на Ксениной улице? Раскачивают своими рясами. На головах — скуфьи.

Идут прямо на Ксеню.

Она свернула с тропинки, и они свернули с тропинки.

Она к водопроводной колонке, и они туда.

Ксеня пустила воду в ведро, а сама глаз с них не сводит, в бороды смотрит. Чуть чего — убежит.

Ведро наполнилось, тут и подошли монахи.

Черный сказал басом:

— Вот он, влагоносный источник, способный утолить нашу жажду.

— Воистину, — сказал сивый. — Дочь моя, дозволь напиться воды.

— Пейте, — сказала Ксеня.

Пусть пьют. Воды не жалко. А чуть чего — она убежит.

— Неловко так-то, — сказал сивый. — Надобно стакан.

— У меня нет стакана, — развела руками Ксеня.

Черный пробасил:

— А вот мы к дому-то подойдем…

Вот ведь как дело оборачивается.

Только Ксеня приготовилась поднять ведра на коромысло, а тут монахи в руки берут по ведру.

— Не надо, я сама! — испугалась Ксеня. Но поздно. Так и осталась с пустым коромыслом.

Монахи ей воду несут! В одной руке ведро, другой рясу поддерживают. Как бабы сарафан.

«Вот еще навязались на мою голову», — подумала Ксеня. А что ж, и правду подумала. Не очень-то весело с монахами к дому идти…

6

— Вы какой обители, благоверные? — спрашивает бабка. А сама вся от любопытства дрожит.

— Мы сами по себе, — говорит сивый.

— Вота-а!.. Значит, странствующие?..

— Странствующие, путешествующие… — басит черный монах. — Сохраняющая избавляюща их от всякого злого обстояния видимых и невидимых враго-ов…

Бабка крестится. Отец бежит в огуречные грядки.

— Ну, давай, Вася, — подталкивает сивого черный.

Сивый подымает край рясы.

На лице у бабки — страх, у матери — удивление, у Ксени — насмешка. А монахи уже откупоривают чекушку и наливают водку в стакан.

— Господи, благослови, — говорит басом черный и пьет. И у него течет по усам.

— Господи, благослови! — фальцетом выкрикивает сивый и тоже пьет. И у него тоже течет по усам.

Тут подходит отец.

— Что же вы так-то… — говорит он, косясь на пустую бутылку, — я огурчика вам принес.

— Не успел, шалый… — ворчит мать вполголоса.

— А мы ягодкой закусим, — говорят монахи. — Кисленькой.

Они жуют крыжовник из бумажного кулька и кряхтят. И щурятся на солнышко. Утирают бороды.

— Может, пожертвуете стакан, христиане? — гудит черный.

— Это как же?.. — недоуменно начинает мать.

Но бабка ее перебивает:

— Пожертвуем, пожертвуем. — И крестит монахов: — Прости им, господи, прегрешения их милосердием твоим…

Монахи кланяются и уходят.

Туда, откуда пришли. Или в другое место.

«А может, и не было монахов?» — удивленно думает Ксеня через минуту.

И выглядывает за калитку.

На улице и правда никого нет.

7

А солнце где-то там, за деревьями, веселое, сильное! В вышине птицы кричат.

— Ксеня! — на крыльцо выходит Ксенина мать. В руках у нее старая, облезлая кошелка.

Это значит, Ксеня, практика твоя не убежит. Мы с бабкой больные, старые и так далее. Сбегаешь в торговые ряды.

— Булки купи, — говорит мать. — Макарон килограмм, а если не будет, то эти, как их… рожки. Две пачки маргарину. Деньги у меня крупные — пять рублей. Не потеряешь?

Нет, не потеряет. Как она их потеряет, если зажала в кулаке.

— Кошелку-то, кошелку! — кричит мать.

Но Ксеня уже у калитки.

Кошелка облезлая. А Ксеня молодая. Ее уже мальчик провожает. И за косу не дергает. А матери-то этого не понять.

8

И вот она уже на чистой улице, по которой туристы ездят в музей.

Уток отсюда гоняют: автобусы мчатся на полной скорости. Всякие автобусы: львовские и «Икарус»-люкс. С занавесочками внутри.

Туристским ветром заносит сюда разные московские новости. То сувенирный киоск из стекла и металла. То весь прозрачный телефон-автомат. А недавно по ночам стала гореть синяя вывеска: «Сберегательная касса».

Сувениры Ксене не нужны, звонить некому, а в сберкассе нечего хранить. Но она гордится этой красивой улицей. И еще лучше здесь будет. Вот вдоль дороги квадратами дерн укладывают. А бывшей земской управе делают полный ремонт.

Выше, на площади, гостиница. Ресторан при гостинице. Или гостиница при ресторане? Самое чужое место для Ксени в городе.

Здесь старушки ходят в брюках, парни в темных очках.

Старушки нацеливают фотоаппараты.

Дети настраивают транзисторы.

Девушки раскрывают зонтики.

Мужчины хлопают дверцами машин.

Это, Ксеня, всесоюзный туризм.

— Знаете, а я решила оставить этюдник в машине, — говорит загорелая девушка с золотистыми волосами.

Ты туда не гляди. Не томись. Но и не бойся. Этот праздник еще и у тебя впереди.

— Видите ли, в архитектурном отношении, — говорит старик в белом берете, — эта церковь интересна как один из вариантов сочетания зимних храмов деревянного типа…

Все будешь знать о своем городе, чего не знаешь. И о других городах.

Прилетела стая ворон, облепила церковь. Сидят вороны на крестах и перья чистят.

А над городом вдруг поплыло: трень-бим-бом… трень-бим-бом!..

9

На площади у торговых рядов что-то происходит. Народ остановился, яркий свет вспыхивает и кто-то там в рупор кричит. Что же это происходит? Кто же кричит? Надо подойти, рассмотреть поближе. Может, это и Ксеню касается. Может, имеет самое прямое отношение к ней.

А-а, нет, не имеет. Это киносъемки. Фильм снимают.

Но немножко все-таки имеет. Она ведь любит смотреть фильмы. Не только любит, но даже обожает. И в библиотеке иногда просит журнал «Экран».

Значит, надо встать со всеми вместе возле веревки и разобраться, что же здесь происходит. Что снимают. Кто это в рупор кричит.

Вот артисты, переодетые в костюмы.

Полная женщина в длинном платье и с зонтиком.

Купец в черном кафтане.

Усатый городовой.

А вот монахи в рясах — черный и сивый! А, голубчики! Которые ей воду несли!

Баба с яблоками.

Баба с курами.

Мужик с мясом.

Цыганка.

Да ведь это же базар!

А магазины закрыты. Там теперь будто бы лавки. Вывески нарисованы: «Калаушинъ и сынъ». «Изготовление сундуковъ». «Медныя работы». И еще помельче, отсюда не прочесть.

Все перекрашено из белого в серый. Что ж это они понаделали! Ведь недавно только в торговых рядах был ремонт.

А монахи-то, монахи как вышагивают! От настоящих не отличишь.

В рупор кричит загорелая женщина с голыми руками. На голове бумажная треуголка.

— Прошу общего внимания! Сережа! Таня! Все по местам!

10

Рядом с Ксеней старик почтальон. Сумка у него уже пустая. Всё разнес.

— Вот сейчас начнут… — говорит он и волнуется. — А Калаушина у нас такого не было. Пойти сказать?..

Но он не идет. Боится.

— Да ладно… — говорит ему кто-то сбоку, — И так сойдет.

Почтальон волнуется еще больше. У него даже руки дрожат от волнения. Он говорит громко, в надежде, что его услышат:

— Был Сизов, был Касперов и был этот… Розенкамп! А Калаушина не было. Вон старики подтвердят.

— Послушайте, — говорит учительница из младших классов. — Иван Дмитрич, это ведь искусство. А искусство — это вымысел.

Почтальона уговаривают, и он теперь совсем не идет. Даже умолкает. Но по тому, как его руки щиплют веревку, видно, что с неправдой он не примирился, не-ет…

И Ксене жалко почтальона. Но ей все равно интересно смотреть на вымысел.

Так она стоит неизвестно сколько.

И все другие стоят.

А там на площади, за ограждением, мимо прилавков едет нагруженная капустой телега.

Полная дама, тыча зонтиком, приценивается к мясу.

Баба хватает с телеги кочан капусты.

— Смотри-ка, смотри-ка, она у него украла! — кричит почтальон.

Молодой человек в цилиндре покупает курицу.

Городовой ведет бабу, а она ругается.

Почтальон подталкивает соседа:

— Никак и правда в участок ведет!..

11

И вдруг — пошла, пошла, пошла через площадь красивая барышня с тонкой талией.

И вдруг — побежал, побежал, побежал за ней молодой человек в цилиндре.

— Варенька! — кричит. — Это вы, Варенька! — споткнулся, упал на колено. Курица вырвалась из корзины, полетела!..

— Ой, что это он? — засмеялась женщина с ребенком.

Старуха ответила ей:

— Чудит…

— Вы приехали, счастье мое, вернулись!.. — говорит молодой человек, отряхивая штанину. — А мы ведь с маменькой с тех пор все ждем вас и ждем… Пойдемте скорее к маменьке!..

— Стоп! — кричит человек в белой панаме. — Таня, слезы! Улыбка сквозь слезы. — И подходит к артистам. — Пальчики нужно ломать от радости и от жалости, Таня!

— А что, — спрашивает мужчина в фуражке лесника, — слезы у них настоящие или слюнями мажут?

Но ему никто не отвечает. Надо поглядеть, прежде чем отвечать.

12

А к ограждению всё новые люди подходят.

Кто-то Ксеню трогает за плечо. Оглядывается — Толик. Ах да, ведь Толик! Мама, магазин, практика! Толик спрашивает:

— Идешь?

Идет, конечно! Вот только в магазин сбегает. И немножко еще посмотрит. Налево посмотрит, направо посмотрит… На все ведь интересно смотреть. Вот монахи, что они будут делать? А полная дама купит мясо у мясника или нет? А Таня заплачет?

— Грядку тебе занимать? — спрашивает Толик.

Конечно занимать.

— Ты недолго?

Конечно она недолго. Долго-то ей зачем.

— Гляди, гляди, плачет!.. Ах ты, шельма! — улыбается почтальон.

— Да больно ты видишь, — не верит ему лесник. А сам вытягивает шею, вглядывается.

— Нет, правда, слеза блистает! Вот! А ты говоришь — вымысел!

— Плачет… — вздыхают в толпе. — Ну и слава богу.

Ксеня оглядывается. Но Толика уже нет. Исчез Толик.

— Стоп! — кричит человек в белой панаме — режиссер. — Извозчик, вы проезжаете слишком быстро! Софья Марковна, общий план!

13

Ксеня глядит на молодого человека в цилиндре. Он снимает цилиндр и становится совсем молодым.

— Надо же, — говорит учительница, — какие юные актеры.

Он подходит совсем близко. Глядит на толпу. На учительницу начальных классов. На почтальона. Потом на Ксеню. Снова на почтальона. Снова на Ксеню. На Ксеню. Опять на Ксеню.

А она на него.

Он расстегивает сюртук и вытирает платком шею. И глядит на Ксеню.

А она на него.

— Замаялся ты, мужик, — говорит лесник и вытирает лицо.

Молодой человек смеется:

— Так ведь и вам не легче!..

И смотрит на Ксеню.

— Сережа! — кричит загорелая женщина в мегафон.

Это его зовут.

— Таня!

Это ее зовут.

Возле киносъемочной тележки сходятся трое: Таня, Сережа и режиссер. О чем они говорят, вот бы послушать.

— А где же провизию продают? — обиженно спрашивает лесник.

Ему отвечают:

— А на задах с лотков.

С лотков. Провизию. Ах да, булки, маргарину, килограмм макарон! Мама, Толик… Что еще?.. Практика!

— Девушка, — говорит в мегафон загорелая женщина, — девушка, подойдите ко мне.

Двадцать минут нужно на магазин… Это какой-то там девушке… Пять минут, чтобы добежать до дому, Двадцать минут до совхоза…

— Девушка в красном платье, я вам говорю!..

Да чего она не идет-то… Сорок пять минут опоздания…

Ксеню подталкивают.

— Тебя ж просят, — говорит почтальон. — Иди уж.

— Меня?..

— Да! Да!

Ксеня лезет под веревку. Проходит несколько шагов и оглядывается на своих, с кем стояла.

Учительница ей машет. Почтальон машет. Лесник машет.

— Ну, иди же, иди!..

Она и пошла.

Навстречу загорелой женщине в бумажном шлеме. Навстречу Сереже и Тане. Всем этим людям в костюмах. Еще неизвестно, кто они на самом деле. Цыганка не цыганка. Монах не монах.

Загорелая женщина обнимает ее за плечи. Она показывает ее режиссеру, Тане, Сереже. И говорит:

— Нет, какова!..

14

Вот именно. Нет, какова ты, Ксеня! Вместо магазина, вместо практики куда ты идешь?

Ты идешь в школу. Но не учиться. Школа на ремонте. Окна у нее раскрыты. А в вестибюле меловые следы.

Там, в ученической раздевалке, костюмерная. Тебе поверх твоего платья надевают красный сарафан.

Тебе — тебя показывают в зеркало. Софья Марковна и костюмерши говорят про тебя:

— Хороша-а!..

Хороша ты, Ксеня.

Тебя ведут в кабинет директора. Но не к директору. Директора нет, он в отпуске. А в его кабинете сидит, разложив газету, гример. Он говорит:

— Увольте, ей совсем не нужно грима!

Это тоже про тебя.

Потом тебя выводят на площадь. Сарафан мешает идти. Руки тяжелые. Голова как не своя.

— Вот вам и Ксения, — говорит Софья Марковна.

— Неужели такие еще сохранились? — улыбается Таня.

— Как Марфута, — говорит Сережа. — Я ее сразу заметил.

Неужели и это про тебя?

— Неправда, — говорит Софья Марковна. — Не Марфута, а Марфинька.

— Нет Марфута, воеводская дочь…

— Сережа, перестань!..

Перестал. Смотрит на тебя. На Таню. На тебя. На тебя. А ты на него не смотри.

15

Что-то там налаживают, настраивают… Все разбрелись по площадке. Ксеню оставили в покое. Софья Марковна никому не показывает, Сережа Марфутой не зовет.

Все Ксене интересно. Настоящее ли мясо на прилавке? Настоящее.

А вот в самоваре настоящий ли чай? Нищие обступили ее:

— Может, чайку хочешь, барышня?

И приказчику:

— Петька, налей!

Нет, она не хочет чаю. Ей только интересно, настоящее ли все тут или не настоящее.

Вот, например, куры у бабы в корзине живые, это сразу видно. Сами связаны, а шеи вытягивают и зерно клюют.

Фонарь вот не настоящий. Фанерный. К электричеству не подключен. Стоит сиротой. Но, может, там под стеклом свечка? Или фитиль?

А вот и монахи. Сидят на ящиках, согнувшись. Как большие вороны.

— Дочь моя, — загудел черный, — приближься к нам. Дай позреть на лик твой юный и на одежды твоя…

— Нет, нет! — сказала Ксеня. — Меня ждут!..

А кто ее ждет? Никто ее не ждет. Разве вот только… мама… И Толик… Ну да, мама и Толик! Сбросить сарафан? Убежать потихоньку? Или прямо подойти к Софье Марковне и сказать…

А вон кто-то ей машет из-за веревки. Да это же почтальон! И учительница. Смеются, Радуются, значит, за нее. А она про них уже и забыла. Не поглядела ни разу. А они, как ее подтолкнули, так и радуются с тех пор.

— Мар-фу-та! — сказал рядом Сережа. — Как самочувствие?

— Не называйте меня Марфутой! — сказала Ксеня.

Сережа удивился:

— Почему так?

— А вот так!

— Ну хорошо, — сказал он. — Не буду. Вы не пугайтесь, здесь все свои.

А где тут свои? Теперь и не разберешь, кто свои: эти или те, за веревкой. Потерялась Ксеня. Людей кругом много, а своих не найти.

— Жарко, — сказал Сережа. — Где у вас тут купаются?

— На речке, где и у вас.

— А далеко ваша речка? Вот перерыв будет, покажете?

— Сами найдете, — сказала Ксеня. — Это вон туда, за вал.

— А вы почему такая строгая? — спросил Сережа.

Ксеня хотела ответить что-нибудь пообиднее, но ему издалека крикнула Таня:

— Сережа, нас ждут!

16

«Долго ли они ходить так будут?» — подумала Ксеня.

А тут Софья Марковна и сказала:

— Товарищи, все по местам!

Это, значит, и ей по местам.

Ну да, раз всем, то, значит, и ей. Если бы сказали: всем по местам, кроме Ксени. А то ведь сказали: всем по местам. Без исключенья. Подчистую. Всем, так уж всем.

Ксеня пошла к прилавкам, но остановилась.

А где ее место-то? Мест много. Вон, целая площадь мест. Вот одно место, вот другое место… Да их уж и занимают…

Ага, вон Ксене указывают, где ей встать.

— Значит, так, Ксенюшка, — говорит Софья Марковна. — Тебе стоять у колонны…

У колонны… Ждать.

— Потом по сигналу идти наискосок по площади. Во-он туда…

Туда…

— Встретится цыганка. Скажет: давай погадаю. Не останавливайся.

Правильно. Не останавливайся. Чего уж там гадать!

— Потом по площади поедет коляска. Тебе наперерез. Остановись и пропусти. Коляска проедет — иди снова. Поняла?

Снова иди.

— Повстречаются два монаха. Ну, вот эти, видела?

Видела, видела, как не видеть!

— Поглядят на тебя, а ты на них не гляди.

Ксеня в уме весь порядок перебирает.

— Можно начинать, Виктор Петрович! — кричит Софья Марковна режиссеру.

Ну и пусть начинают. А ты не гляди. Не гляди ты и не бойся! Подумаешь, пройти полсотни шагов. И пройдешь. Не хуже других.

17

Где-то там за спиной Сережа и Таня. И режиссер. И Софья Марковна. Далеко, не слышно, что говорят.

Ксеня вдруг подумала, с какой ноги идти: с левой или с правой.

А тут команда раздалась: «Пошли!»

Она уж и не помнила, с какой пошла. Перед глазами замелькали булыжники. Сколько раз здесь ходила, а не видела, что идет по булыжной мостовой.

Показалось, что быстро идет. Помедлила…

Потом вспомнила: а руки-то куда девать? Как вспомнила, так сразу и девать стало некуда.

А тут цыганка.

— Барышня, давай, — говорит, — погадаю, всю жизнь твою расскажу, бубновый король у тебя на пути…

Как король? Не король, а коляска. Вон лошади копытами цокают. Сейчас поскачут мимо, чтоб Ксене остановиться. Остановиться и переждать.

Проскакали.

А тут и монахи. Черный сивого ведет. Повернули к ней бороды. Сивый вдруг ногой топнул, в ладоши шлепнул и пропел:

— Ой, не ходите, барышни, к нам в монастырь!.. Да пьяный он, сразу видно.

— Не пойдут, не пойдут, — сказал черный.

И они прошли.

«Ах ты, — вспомнила Ксеня, — ведь надо было не смотреть на них! А я посмотрела».

Но вот и конец. Веревка, зрители.

— Ксеня!

Это кто еще?

А вот кто. Вдоль веревки, расталкивая людей, пробирается мать.

18

— Ксеня! — сказала мать, оглядывая ее с головы до ног.

Ревниво сказала.

Платок сбился. Тяжело дышит. На руке кошелка.

— Бесстыжая! А я, как дура, сижу и жду!

Не ругайтесь, мамаша, не ругайтесь. Дочь ваша поступила в артистки и сейчас у нее первая роль.

— Мы сидим с бабкой, ждем, а она роль играет! Ни макарон, ни маргарину!.. Пятерка где?

— Пятерка?..

А в самом деле, где пятерка? Когда разжала кулак?

— Потеряла, бессовестная, потеряла! — запричитала мать. — По-старому пятьдесят рублей потеряла!..

— Может быть, в костюмерной?.. — сказала Ксеня.

— В костюмерной! Поднабралась слов! Я в твои годы семьсот рублей зарабатывала!..

— По-новому? — спросил какой-то парень из толпы.

Мать на него кошелкой замахнулась:

— Ты-то уж молчи!..

— Полно срамиться, — сказал черный монах.

Он сивого снова привел к веревке.

А тут команда Софьи Марковны:

— Все по местам! Повторяем!

Цыганка позвала:

— Ксеня!

Надо ж, все по имени знают. Хорошо, мать не услышала, она в это время на монахов кричала:

— А-а, это вы, долгополые, у меня утром унесли стакан!

— Мы, — ответил сивый и икнул. — Мы, родная.

— Ах вы, кукольники, нечестивцы, беззаконники, скоморохи!

Тогда черный монах строго сказал:

— Вася, отдай.

Сивый приподнял край рясы и отдал стакан матери.

В толпе засмеялись.

«Что же это я делаю?» — подумала Ксеня.

— Иди, иди, дочка, — сказали монахи, — тебя ждут.

— Ксеня! — крикнула мать и погрозила стаканом. — Без денег не являйся!

Положила стакан в кошелку, сделала губы бантиком, как всегда, когда обижалась. Пошла.

19

Как там дальше-то было? Ксеня и не помнит. Ходила она туда-сюда по площади много раз подряд. Исполняла свою роль. Пропускала коляску. На монахов не глядела. И на нее никто не обращал внимания. Ни Сережа, ни Таня, ни Софья Марковна. Рассуждали там возле аппарата. У тебя, мол, свои дела, у нас свои.

Все цыганка только приставала: дай погадаю.

Жарко на солнцепеке. Пить хочется.

А монахов разморило, тяжело глядят.

Вспомнила Ксеня, как весело в это время на практике. Сидишь-сидишь в грядках — и вдруг тебе на спину травы целый ком! И гонишься за кем-нибудь по полю. Или за тобой кто-нибудь гонится!..

Девчонки в трусах и лифчиках. Кого стесняться? Ребята всё свои.

А потом — купаться. По-собачьи плавать. Тянуть кого-нибудь за ногу. Или тебя чтоб тянули. Раскачать кого-нибудь и бросить. Или чтобы тебя раскачали и бросили.

Да, хорошо на практике!

А тут снова:

— Приготовиться к репетиции! Начали! Пошли-и!..

— Когда ж это кончится? — спросила Ксеня у цыганки.

— И-и, барышня, еще и не начиналось! Вот приедет Ветров, тогда начнем.

— А кто ж это Ветров?

— Ветров-то кто? — удивилась цыганка. — Ветров — постановщик. Ветров — душечка. Ветров — народный артист.

20

Туда и обратно. Туда и обратно…

Жарко. Душно.

Над Ксеней вдруг сгустилась мгла. Потемнело солнце.

Сережа перед ней на одном колене стоит.

— Ксеня, вы приехали, счастье мое!..

— Приехала… Что же вы тогда-то…

— Да тогда не в счет!..

— Бежим скорей к Софье Марковне! Мы ведь с Софьей Марковной всё ждем вас и ждем!

— Да я ведь еще не целованная.

— Да там и поцелуемся, скорее бежим!

— А Толик как же?

— Ах, Толик, что ж Толик, если мы здесь! Вот наденем на вас сарафан и к Ветрову в гости пойдем! А то к монаху! Помните монаха?

— На-ко, дочь моя, пригуби…

Ксеня открыла глаза. Увидела черную бороду. Руку с чашкой и браслетом на запястье. Цыганское монисто.

— Да ты выпей, выпей, — прогудел монах.

— Ты попей, милая, — сказала цыганка. — Это чай из самовара.

Нищие сказали:

— Ей бы на ветерок.

Подошла Софья Марковна:

— Что, голубушка моя, что, золотко? Утомилась?

— Голова закружилась, — улыбнулась Ксеня.

— Это жара чертова. С ума можно сойти от этой жары.

— Пусть погуляет, — сказала цыганка.

Софья Марковна погладила Ксеню.

— Погуляй, Ксенюшка, скоро обед.

21

Далеко в сарафане идти страшно. Еще знакомых по дороге встретишь. Лучше поближе к площади держаться.

Ксеня пошла в городской сквер.

Вымыла лицо в фонтане. Нашла тень и уселась на скамейку. И подумала: «Вот теперь я ни там, ни здесь».

Подошел мальчишка-пузан в майке с дохлой рыбкой на прутике. Постоял, поглядел на Ксеню да так с повернутой головой дальше пошел.

Аптекарская жена провезла коляску. Она, слава богу, книжку читала, так что на Ксеню и головы не подняла.

Два туриста мимоходом на Ксеню взглянули, а потом поодаль остановились, в ее сторону стали смотреть. Вот прицелились кинокамерой, пошли в наступление.

Господи, когда это кончится, тут кино, там кино.

Вдруг подбежали две девочки из ее класса, Зина и Люся.

— А мы видели! А мы видели!

— Ох, Ксенька, как тебе повезло!

— А вы не на практике? — удивилась Ксеня.

— Что мы, дурее тебя? — сказала Зина. — С утра стоим. Думали, на съемку возьмут.

— А я и не думала.

— Ах, она не думала!

— Я пять рублей потеряла, — сказала Ксеня.

Люся подскочила на скамейке:

— Да я бы десять отдала!

— Ну-ка встань, Ксенька, — попросила Зина, — дай на сарафан поглядеть.

— А что тебе Сережа говорил?

— Ох, тебе идет. Цвет хороший.

— А Сережа твой прелесть! Главный герой! Только мне кажется, он в Таню влюблен.

— Конечно! — сказала Зина. — У них всегда так: главный герой и главная героиня влюблены.

— Ох, а Таня-то хороша!

— Ах, перестань! Тощая, как селедка!

Ох, ах, а смысла-то и нет. И сарафан, и Сережа, и Таня, и среда в седьмую пятницу, а смысла-то и нет.

22

Сережа. Вот он и идет, Сережа. Идет с Таней, с режиссером. На съемках обед. Идет по скверу, цилиндр под мышкой, размахивает рукой.

А за ними целая толпа актеров. На соседних дорожках зрители.

Увидит или не увидит?

Увидел.

— А, Ксеня, пойдем к нам!

Куда это к вам? Не ходи.

Не пойдет она. Куда это она пойдет.

— Пойдем, пойдем, — зовет и Софья Марковна.

Нет, Ксеня тут посидит. Домой ей идти не велено. В гости — совестно. Стало быть, здесь надо сидеть. Разве только пойти на речку. На пустын бережок.

23

— Ты Аленушка? — спрашивает пузан с дохлой рыбкой.

— Нет, я Марфута.

— А из какой это сказки?

— Из другой. Ты чего рыбку-то дохлую носишь?

— Это Сенька поймал.

— Выброси!

— Я ее в речку пущу погулять.

Пузан сел на камешек.

— Ну, рассказывай.

— Давным-давно, в нашем городе…

— А не в некотором царстве?

— Наш город и есть некоторое царство. Не перебивай. Давным-давно в нашем городе жил разбойник. Он был очень сильный, но слепой. У него была большая-пребольшая дубина, и он этой дубиной все на свете крушил. Убивал всех, кто под руку попадется. И больших и малых, и добрых и злых. Без разбора. Ему было все равно. Ведь он был слепой. Каждый день разрушал семь домов и убивал двадцать семь человек. И вот однажды в городе осталась одна Марфута.

— Это ты?

— Воеводская дочь. Молчи. Идет разбойник к Марфуте со своей дубиной, идет… А она ему навстречу тоже идет… Вот он все приближается, приближается…

Вдруг камешки зашуршали.

— И она к нему приближается, приближается…

Это Сережа.

— А, Ксеня, и вы здесь!..

— Ну, а дальше-то, дальше! — говорит пузан. — Он к ней приближается…

— Вы купались? — спрашивает Сережа.

Ксеня говорит:

— Нет.

Сережа говорит:

— Я от всех убежал. Больно они медленно собираются. А вы будете?

Ксеня говорит:

— Нет.

Пузан говорит:

— Он все приближается, приближается…

Сережа спрашивает:

— Кто?

— Да ну тебя в корыто! — говорит пузан.

Пошел прочь и заревел.

Ксеня догнала его, зашептала:

— Я доскажу тебе, доскажу, ты завтра приходи!..

24

Речка движется всей гладью, закручивает на быстрине воронки.

Ксеня на бережке сидит в красном сарафане. Рядом с нею Сережина одежда и башмаки.

— Мелковата река! — кричит Сережа, главный герой.

— А вы подальше зайдите! — кричит Ксеня.

Рядом с нею его одежда с оловянными пуговицами. И башмаки. А сама она в красном сарафане.

— Камни острые! — кричит Сережа.

— А вы плывите! — кричит Ксеня.

А рядом с нею, значит, Сережина одежда и башмаки.

Сережа бултыхнулся в воду и поплыл. Поплыл, поплыл саженками, с перевертом на спину, а после снова саженками.

— Течение сильное! — кричит Сережа.

— А вы ближе к берегу! — кричит Ксеня.

Вдруг нырнул. Долго не было головы над рекой. Ксеня даже привстала…

А вот вынырнул. Отфыркивается. Замахнулся и бросил что-то на камни.

Ксеня подняла, а это беззубка.

— Это вам! — кричит Сережа.

— Вот невидаль! — кричит Ксеня.

Из-за поворота вынеслись две байдарки с туристами. А Сережа нырнул.

Байдарки несет течением прямо к этому месту. Туристы веслами машут в разные стороны.

— Остановитесь! — кричит Ксеня.

А ее не слышат.

— Поворачивайте! — кричит Ксеня и бежит по воде.

А ее не понимают. Не слышат и не понимают. Размахивают веслами.

Вдруг Сережина голова появилась возле байдарки. Отфыркивается, окаянный!..

Туристы испуганно оглядываются. Уходят вниз по реке.

Тут только Ксеня подняла подол сарафана. Вымок подол, потемнел.

Сережа постоял на стойке. Попрыгал, обсох.

Ксеня говорит:

— До свиданья. Мне пора.

— Да подождите, — просит Сережа, — сейчас я свое чертово сукно надену, вместе пойдем.

По правде-то говоря, торопиться ей некуда. Но и Сережу ждать ни к чему. Куда это ей с ним вместе идти?

А Ксеня-то ждет!..

Сережа спрашивает:

— Как вы живете тут?

Ксеня косу заплетает и говорит:

— Как живем, обыкновенно живем.

— Да разве в такой красоте можно жить обыкновенно? Я бы, наверно, тут каждый день балдел.

— Мы ведь не туристы, — говорит Ксеня. — У нас не всё праздники, есть и будни.

Так ему, Ксеня, в таком духе и отвечай.

— До свиданья, — говорит Ксеня. — Мне сюда, на вал. А в гостиницу можно пройти низом.

Сережа обдумывает.

— Ну и я по валу пройдусь, если не возражаете. Что хоть за вал?..

А Ксеня-то не возражает!..

Вместе поднимаются по кочковатому склону, руками за траву хватаются.

Внизу, слева, открылся перед ними городской парк.

И вдруг Ксеня видит, как туда, вниз, скатывается человек. Знакомая такая фигурка! Только листья летят из-под ног в разные стороны. Скатился и побежал.

«Да это ж Толик!» — думает Ксеня.

Толик, а кто же! Но она его не кричит. Не кричит она его, а надо бы!

Ксеня идет рядом с Сережей и Толика не кричит.

— Красивая панорама, — говорит Сережа и глядит за реку.

А Ксеня все смотрит вниз, вниз. Но там уже никого не видно. Нету Толика. Был и нету. Одни деревья.

— Что? — спрашивает Ксеня.

— Я говорю, церкви какие-то на горизонте.

— Это архитектурные памятники, — говорит Ксеня. — У нас их столько, что не счесть.

— Да-а… — шепчет Сережа. — Дух захватывает… Пижоним в Москве, по эскалаторам бегаем, а здесь-то какая красотища!..

— А вы в монастыре были? — спрашивает Ксеня.

— Не был.

— И близко не подходили?

— Не подходил.

Ксеня улыбается.

Чему улыбаться. Толик-то внизу один.

25

А весной она была в монастыре с Толиком. Березы голые стояли на мокрой земле. Грачи кричали, налаживали гнезда. Возле стены трава зеленела — прошлогодняя или новая. А по канавам еще лежал снег. Монастырские башни нагрелись на солнце.

Ксеня с Толиком просовывали головы в разбитые окна и кричали.

Он:

— Ксе-ня!

Она:

— То-лик!

Он ей руки грел своими руками. Потом шарф свой поверх ее воротника завязал.

А под конец написал карандашом на стене возле амбразуры: «Ксеня и Толя. Восемнадцатое апреля».

Вот какой это был день.

А Сережа рядом о чем-то говорит.

— Что? — спрашивает Ксеня.

— Я говорю, вечерком сводите монастырь посмотреть?

Ксеня качает головой:

— Нет…

«Я гадкая, — думает Ксеня. — Что это я затеяла? Зачем нарядилась? Зачем иду с ним? Ведь все видят. Как же я теперь буду здесь жить?»

— До свиданья, — говорит Ксеня в третий раз. Мне туда.

— Куда?

— На колокольню.

— Зачем?

— Отец там работает, — говорит Ксеня. А сама ведь ждет.

— Звонарем?

— Нет, слесарем. Куранты чинит.

— Ксеня, — говорит Сережа и падает на колено. — Марфута — воеводская дочь, возьмите!

— Да что вам там делать-то? — спрашивает Ксеня.

— Да никогда не был на колокольне, понимаете? И вряд ли когда доведется.

Ксеня колеблется.

— Ну, хорошо, идемте, — говорит она. — Только быстрее. У меня там дело.

А сама рада. Вот ведь какой сюрприз.

26

Колокольня уходит в небо в два яруса. Выше только птицы летают. А там уж и облака.

А внизу двор, мощенный белыми плитами. Между ними пробивается зеленая травка. Здесь пробьется, там пробьется. Сама по себе растет.

Смотри, Ксеня, может, походить понизу, не заноситься так высоко?

— Вот сюда, — говорит Ксеня. — Осторожно, тут начинается лестница.

Под сводами после солнца прохладно и темно.

— Иду, иду, — говорит Сережа. — Где вы тут? Дайте-ка руку.

Ой, Ксеня, не давай руки!

— Вот я! Осторожно, тут поворот, — говорит Ксеня.

Руку-то она ему отдала. Ну, бог с ней, с рукой. Ведь не навеки. Подержит и обратно отдаст.

Вот уже и светлеет. Полукружьем окна.

— Пришли, что ли? — спрашивает Сережа.

— Да нет, первый ярус. Куранты-то на втором.

С первого яруса двор как на ладони. По двору ходят туристы. Кто фотографирует друг дружку, кто книжку листает, кто рисует, забившись в тень.

— Благодать! — говорит Сережа и вздыхает. А руку не отдает.

Отдай руку-то! Чего вцепился? Ксеня, потяни!

— Выше, выше! — говорит Ксеня и тянет Сережу.

И снова они в темноте.

— Поворот! — говорит Ксеня. — Еще поворот!

Вдруг голуби вспорхнули, забили крыльями.

— И еще поворот! — говорит Сережа. И поворачивает Ксеню к себе.

— Ну уж это вы… — говорит Ксеня.

Да оттолкни ты его, оттолкни!

«Не смейте!» — хочет сказать Ксеня.

Но он уж и слово смял своими губами. Ах ты, какая оказия! Да ты беги, беги!

Ксеня вырвалась и побежала. Но не вниз, а вверх, по лестнице.

Выбежала на светлый ярус, на солнечный луч.

Где же отец?

На полу газета с недоеденными огурцами. На дощечке углем написано: «Обед».

Сережа за спиной говорит:

— Послушайте, Ксеня…

А она и не слушает.

Обернулась, взялась за веревки:

— Если тронете, ударю в колокола.

А со второго яруса видны купола. Вот они, синие, стоят перед глазами. Ласточки парят между ними. А дальше — желтые равнины, редкие деревеньки, прозрачные рощицы и снова поля.

— Ах, — говорит Сережа, — как хорошо! Хотел бы я жить на этой колокольне.

— Ну и живите, — говорит Ксеня. А сама глазами улыбается.

Полно улыбаться-то, ты улыбаться еще погоди.

— Ксеня! Не сердитесь, — говорит Сережа. — Мне самому мерзко. Отпустите веревки.

Ну уж небось схватишь, если нужно будет, отпусти.

— Плохо вы поступили, — говорит Ксеня. — А теперь дайте дорогу.

— Куда вы, Ксеня, постоим еще!

А она уж из гулкой темноты кричит:

— Нет!..

27

Нет Ксениного отца, это худо. Теперь уж она совсем одна. Домой отец пошел, на обед.

Мать будет кормить отца и греметь кастрюлями. Это значит, вот, постылый, в тебя дочь пошла. Деньгам стоимости не знаете. Времени вам не жалко. Сам пользы от жизни не понимаешь и дочь тому научил. Это значит, мы с бабкой больные, а целый день по хозяйству крутимся. А вам бы только добро татарить да свое удовольствие справлять. И там тебя не держат, и здесь не принимают. Никто таким работником не дорожит. А все почему?

И почему — Ксеня знает. Все знает. И жалеет, и стыдится она своего отца. Много с ним приключалось разных историй, о которых полгорода говорит.

Приехали в прошлом году археологи. Искали землекопа. Отец работу в топливной конторе бросил и пошел к ним. Рыл курган в девяти километрах от города. Каждый день ездил на велосипеде. Мать бранилась, соседи головами качали, а он только посмеивался. Да погодите, говорил, вот докопаюсь до девятого века. Погляжу, что там и как. Докопался, поглядел. А на работу обратно не принимают. Ты теперь ученый, говорят, куда уж тебе к нам.

Только устроился в бытовой комбинат слесарем — столичные художники сманили его в экспедицию по области. Старинные иконы с серебряными окладами на себе таскал.

А весной, когда шофером работал, познакомился на дороге с туристами. По карте им что-то показывал, показывал. Те не понимают. Сел в машину. Поехали, говорит. Там на месте разберемся. Мне лишние десять километров проблемы не составляют. Вернулся только через два дня и права отдал.

Мать на него чуть не с кулаками. Иди, говорит, в ногах валяйся у начальства! Ушел. Вернулся за полночь, но трезвый.

«Ну, взяли?» — спрашивает мать. — «Нет, не взяли». — «А где ж ты болтался столько времени?» — «Да я, мать, ты уж не бранись, покуда в библиотеке сидел».

28

— Вы уж не сердитесь, Ксеня, — говорит Сережа. — Мне самому стыдно.

— Я не сержусь.

— А о чем же задумались?

— А я о другом.

Прохожие их взглядами провожают. Со многими Ксеня знакома, здоровается. Остальных просто знает в лицо.

На перекрестке, у гостиницы, вдруг столкнулась с ребятами из класса. Вот встреча! Возвращаются с практики.

— У-у, Ксеня! А мы уже слышали, слышали! Картина-то как будет называться?

Толика нет меж ними, нет.

— А сарафан-то какой длинный!

— Ксенька, а теперь что, в Москву?

— Кто это ждет тебя? Артист? Какой симпатичный!

— Девчонки, а мы, кроме капусты, ничего с вами не можем!

— Да ладно тебе, Клава.

— Ну, девочки, не обижайтесь, — просит Ксеня. — Я завтра отработаю…

Ей поскорей бы уйти от их дружелюбия, от молчаливых упреков.

На прощанье кричат:

— Толику что-нибудь передать?

Ах, зачем они так!

И она, спасаясь от них, подходит к Сереже. Сережа берет ее под руку и на виду у всех ведет в ресторан.

29

В ресторане они идут по ковру. Все на них смотрят. Знакомых здесь не меньше, чем на улице. Вон библиотекарша. Вот учитель пения. А Сережа, вот стыд, словно к венцу ведет.

— Нет мест, — говорит официантка. Посмотрела на Ксеню, узнала.

— Ничего, — отвечает Сережа, — мы найдем.

Вдруг из дальнего угла машет им Софья Марковна:

— Сережа, сюда!

Софья Марковна, полная дама — все приглашают:

— Устраивайтесь за нашим столиком.

С Толиком?.. Да нет, за столиком! Ах, господи, что же это она…

Подвигают стулья, усаживаются. За столиком — это другое дело.

Софья Марковна что-то шепчет режиссеру. Он взглядывает на Ксеню, кивает:

— Да… да…

— Ты купалась? — спрашивает Сережа Таню.

— Конечно.

— Где?

— Я? В речке, за мостом, где и все. А вы, милостивый государь, конечно, нашли себе родничок?

Какая она красивая! На Ксеню, как и прежде, совсем не смотрит, как будто ее нет.

— А мы выше, — говорит Сережа, будто оправдываясь. — Мы выше. Ксеня меня спасла.

— Да ну! — удивляется полная дама и пучит глаза. — От чего?

— Идиотов на байдарках видели?

— Видели! — говорит дама. — Один даже перевернулся!

— Ну вот. Это бог покарал. Чуть не зашибли веслом. Ксеня, скажи!

А Ксеня молчит. У Ксени голова пошла кругом. Все что-то спрашивают, предлагают, подсовывают.

— Сережа! — командует Софья Марковна. — Налей Ксене вина.

— Ксеня, положить вам редиски? — спрашивает Сережа.

— А Ксене разрешает мама пить вино? — спрашивает Таня.

А полная дама подбадривает:

— Вы кушайте, кушайте, Ксеня. Накладывайте себе салату.

Ксеня держится прямо, как струночка.

— Нет, вы посмотрите, — говорит Софья Марковна режиссеру, но так, что всем слышно, — вы посмотрите, как она ест!

Ксеня заливается краской.

Как она ест? Очень просто. Ест, как всегда.

А вот гудит за спиной знакомый голос. Ксеня оглядывается — через несколько столиков от нее стоит черный монах. И с ним еще какие-то люди. А среди них — вот неожиданность! — Ксенин отец. Все держат в руках стаканы. Отец разливает пиво.

Ксеня прячет лицо, наклоняется над столом.

— Я бы на месте Ветрова в такую жару не поехал, — говорит Сережа.

— К счастью, — замечает Таня, — в нашей группе все на своих местах.

Сережа улыбается:

— Хотите уколоть, сударыня? Глупо.

— Не ссорьтесь, дети! — говорит Софья Марковна. — Ветров, конечно, приедет. Надо-знать Ветрова!

Только бы он не подошел сейчас, Ксенин отец!

Через минуту она, как бы невзначай, оглядывается. Ни монаха, ни отца возле столика уже нет.

30

После обеда ее приглашают в гости. Сережа приглашает. Софья Марковна приглашает. А Таня молчит.

Нет, Ксеня не пойдет. Через полчаса она явится на площадь. А сейчас у нее важное дело. Если бы не дело, тогда, пожалуй. Но и то, как знать…

Нужно ей повидать отца. Обсудить положение. Пусть он за нее дома поагитирует. Правда, из отца агитатор плохой. Плохой, прямо-таки никудышный. Ну, а так-то Ксеня в своем красном сарафане и вовсе одна.

По пути ей встречается почтальон. Несет обеденную почту, сумка полная. Улыбается Ксене, как своей.

— Здравствуйте, — говорит, — видел, видел. С успехом. Очень рад за вас. А про Калаушина сказали?

— Про какого? — вспоминает Ксеня. — Ах, нет!..

— Вы скажите им, — говорит почтальон строго, — они не знают. Могут выйти недоразумения.

— Хорошо, хорошо, — торопится от него Ксеня.

Почтальон загибает пальцы:

— Значит, был Сизов, был Касперов и был… значит, Розенкамп…

31

А вот и отец. Сидит на траве в парке. Перед ним на коленях черный монах. Тут же и сивый, — подложив под голову руки, спит под кустом.

Отец улыбается, слушает монаха. Тот трясет бородой, разводит руками.

Ксеня подходит ближе. Что за разговоры у отца с монахами, что за дела?

— Ты подожди, — говорит монах отцу, — я ведь не шучу, Данилыч. Ты что, сомневаешься, что ли?

— Да вот как-то мне сомнительно… — улыбается отец и чешет затылок.

— Да полно тебе, никто и не заметит подмены, вот тебе крест!

На что ж это они его подбивают? На подмену какую-то. Ксеня говорит:

— Отец, я к тебе.

— А-а, так это дочь твоя!.. — басит монах, поднимаясь с колен. — Ах, хороша, Данилыч, как хороша!

— Ишь, нарядили, — говорит отец. — Дома-то я был, Ксеня. Мать содомится. Деньги она потеряла, — объясняет он монаху, — нехорошо.

— Так вышло, отец… — шепчет Ксеня.

— Слышали мы, слышали, — говорит монах. — Хозяйка ваша шум на всю площадь утром подняла.

Ксеня отворачивается. Жалко ей мать, как вспомнит она про утреннее ее унижение.

Монах говорит:

— А хозяйка-то у вас скупа-а…

— Да ты не думай об них, не думай! — начинает суетиться отец. — Эка невидаль, деньги!.. Раздобудем! Слышь, Ксеня, очнись!

— Тем паче, Данилыч, тем паче, — гудит монах. — Ведь заработаешь. Теперь-то согласен?

— Ты иди, Ксеня, иди, — смущенно говорит отец.

32

«Иди», — говорит он Ксене. А она не только что идет, а бежит.

Бежит по чистой, красивой улице, торопится. Подгоняют ее волнение и страх.

Ну что это они там задумали? Ну, как же им, монахам, не совестно. Отыскали-таки в городе самого слабого человека. Ведь его уговорить ничего не стоит. Он им что хочешь отдаст.

Только куда ж это она бежит? Не искать ли Сережу?

А вот навстречу идет Толик!

— Ксеня!..

— А, Толик!..

Ксеня покраснела. Рада или не рада — не разберешь.

— Ну, как там у тебя?.. — спрашивает Толик.

— Ничего, — отвечает Ксеня.

— Долго еще?

— Не знаю.

— А потом… в Москву?

— Кто тебе сказал?

— Ребята говорят.

— Да что это они, в самом деле! — удивляется Ксеня.

— Значит, неправда?

— Извини, Толик, после расскажу, сейчас тороплюсь.

Торопится она, честное слово торопится. Помощь ей нужна. А Толик — это не помощь. В крайнем случае — утешение. Помощь сейчас — Сережа.

— Жаль, — говорит Толик. И хмурится.

И уходит.

Ему этого сейчас никак не понять.

33

Перед гостиницей толпа актеров. Курят, разговаривают, смеются.

А Сережи меж ними, кажется, нет.

— Где Сережа? — спрашивает Ксеня у городового.

— Сережа? Ребята, где Сережа?

Вдруг откуда-то появляется Таня. Она проходит мимо Ксени и говорит:

— Пойдем.

Ксеня входит в полумрак гостиницы. Посреди коридора гудит пылесос. Таня поигрывает ключиком, и Ксеня послушно идет за ней.

— Входи, — говорит Таня и распахивает перед нею дверь.

Что же, Ксеня, входи, не бойся. Осмотрись. Видишь комната. Две кровати. Стол. Зеркало. А Сережи здесь нет.

— Мне Сережа нужен, — говорит вполголоса Ксеня.

Ведомо, что Сережа.

Таня закуривает, на мгновение задерживается у зеркала и говорит:

— А ты садись.

Ты садись, садись Ксеня, послушай.

— Видишь ли, — мягко говорит Таня. — Я тебя понимаю. Ты замечена, тебе делают комплименты, и у тебя от этого слегка закружилась головка. Не так ли?

Видишь, что говорит!

— Да нет!.. — вспыхивает Ксеня. — Я случайно к вам попала… Я должна была идти на практику…

— Ну, девочка, не надо! И я ведь через это прошла. Ты, конечно, понимаешь, что у тебя неплохие внешние данные. Но вряд ли ты знала, что именно это им сейчас нужно. Неискушенная провинциалочка. Ветров затевает картину.

Ксеня беспокойно теребит косу. Ты сиди, Ксеня, слушай. Что это она тут тебе говорит?

— Но, думаешь, эти люди что-нибудь могут? — продолжает Таня. — Тополев, Софья Марковна… Это — пешки. Ветров — вот фигура! Я знаю, что они завтра хотят показать тебя Ветрову. И тут начинается самое сложное…

Таня встает и, затягиваясь сигаретой, ходит по комнате. Вот она останавливается за Ксениным стулом. Видно, скажет сейчас самое главное. Ты послушай, Ксеня, послушай.

— Девочка, у тебя есть все, что надо. Ты — находка. Но тобою нужно поруководить. Слушай меня внимательно. Ты должна понравиться Ветрову. Нет, не бойся, не в этом смысле… Ветров не бабник. Но, понимаешь… как бы тебе объяснить его психологию, чтобы тебе стало ясно? Короче говоря, никакого Сережи возле тебя не должно быть.

— Но что же мне делать?.. — рассеянно говорит Ксеня. — Мне Сережа нужен…

Вот то-то, что нужен. А как же без Сережи?

— Ай, перестань! — говорит Таня. — Вот подожди, приедешь на студию, там знаешь, сколько таких Сереж! Еще и не такие ходят! Разве об этом сейчас нужно думать? В твоем положении главное — не торопиться. Прости меня за грубость, но это у нас называется не продешевить.

— Нет, вы не понимаете! — горячо говорит Ксеня. — Там отец познакомился с монахами!..

— Рогов и Теткин? Старайся держаться от них подальше. Они ничего старики, но у них репутация неважная. Так вот, понимаешь…

В это время кто-то стучит. Таня недовольно подходит к двери:

— Ну, кто здесь?

— Простите, сударыня, но, говорят, меня спрашивали…

— Сережа! — кричит Ксеня.

Таня со спокойным лицом отходит в сторону, окутываясь облаком дыма.

— Спасибо вам! — говорит ей Ксеня. — Мне он очень был нужен. — И, не скрывая радости, выходит из комнаты.

Ах, не поняла она ничего!

34

— Да, — говорит Сережа, выслушав Ксеню. — Дело темное. Но времени у нас нет. Вообще-то Рогов и Теткин неплохие люди, старые актеры. Но черт их знает, что им могло в голову стукнуть от такой жары.

Ксеня опускает голову.

— Да вы не расстраивайтесь, Ксеня, вот увидим их — клянусь вам, я сделаю так, что они вернут, если что взяли.

Да не печалься ты, Ксеня! Все идет своим чередом.

Вот к торговым рядам от гостиницы на удивление толпе движутся актеры. И ты рядом с Сережей среди них.

Впереди Софья Марковна пробует свой мегафон:

— Товарищи, поторапливайтесь!

Как же не поторапливаться! Уж мчится по широкому шоссе машина с московским номером. Обгоняет автобусы и грузовики, и телеги. Шибко едет, с ветерком!

Вот, сбавляя скорость, въезжает в город.

А вот она уже тут.

Из машины выпрыгивает человек. Невидный такой, коротенький, лысоватый. И скоренько идет по площади: топ-топ-топ.

К нему спешат режиссер, и Таня, и Софья Марковна. Они жмут ему руки. Они смеются.

Он обводит глазами площадь, раздувает нос и говорит:

— А благолепие какое, Варенька!..

Все на площади замирают.

— Ну вот, — шепчет Сережа, — кончилась моя роль.

— А почему? — удивляется Ксеня.

— Это Ветров. А я всего лишь дублер. На мне репетируют его партнеры. Ну, там, операторы настраиваются… А вы решили, что я главный герой?

Ничего она не решила. Главный — не главный. Герой — не герой.

— Вам обидно? — спрашивает Ксеня.

— Нет, что вы, мне так не сыграть. Я, Ксеня, сыграю когда-нибудь, но позже. А это так, практика. Я ведь еще студент.

Гремит мегафон Софьи Марковны.

— Ну идите, Ксеня, — говорит Сережа, — вас там зовут.

35

И вот загудел мотор, зажужжали юпитеры — наливаются синим светом, хоть не гляди.

Кругом суматоха, люди двигаются, куры кричат, лошадь ржет. А поверх всего кричит Софья Марковна:

— Прошу соблюдать максимум внимания и ответственности! Генеральная репетиция!

Ксеня стоит у колонны. Не соблюдает внимание. Нет у нее ответственности. Мысли ее скачут. Глазам больно.

Вот Сережа, Сережа, Сережа. Щурится от яркого света. Не главный герой. Увидел ее. Помахал рукой. Я, мол, помню о тебе, Ксеня.

А где монахи? Где же монахи?

С того места, где должны быть монахи, бьет прямо в Ксенины глаза юпитер. Туда и не посмотреть.

Вышел, наконец, Ветров. Одет так же, как и Сережа: в коричневом сюртуке, в цилиндре. Скоренько так вышел, ступает короткими ножками.

— Соня! — кричит. — Тополев! Я готов! Поехали, поехали, — кричит. — Городовой, чего стоишь? Баба, торгуй, торгуй, чего стоишь!

Софья Марковна подала команду, и все зашевелилось. Но только не так, как прежде, на репетициях, а дружно и празднично, как будто тогда были будни, а теперь вот воскресный базар.

— Варенька! — услышала откуда-то издалека Ксеня. — Это вы, Варенька. Вы приехали, счастье мое, ве-ве-вернулись!

Ксеня не видела, что при этом делал там Ветров, но вслед за этим с той стороны, из-за ограждения раздался смех.

«А вот и не смешно, — подумала Ксеня. — Не смешно это».

Ну, почему же, Ксеня, раз смеются, то, может, смешно.

Но тут ее подтолкнули сзади:

— Да пошли же, пошли!..

Ах, уже пошли! Опоздала Ксеня. Давно уж идет к ней навстречу цыганка, кричит где-то слева извозчик, погоняя лошадей.

Она пошла, заторопилась, почти побежала. И вдруг увидела движущихся по яркому свету монахов.

— Мерзкие вы, мерзкие, — зашептала Ксеня.

— Куда ты! — крикнул черный монах и махнул на нее обеими руками. — Да остановись!..

И вдруг кто-то метнулся черной тенью, заскрипела коляска. Ксеня вскрикнула, обернулась и увидела второго монаха, повисшего на оглобле под задранными мордами лошадей.

— Ах ты!.. — крикнул извозчик.

Лошади остановились. Сивый монах встал на землю.

— Что там у вас? — спросила в мегафон Софья Марковна.

И вдруг возле монаха неизвестно как появился Ветров.

— Натурально! — закричал он. — Натурально, как вас…

— Это Теткин! — сказал черный монах.

— Теткин, Теточкин, очень хорошо! Соня, Тополев, весь эпизод на крупный план!

— Да не было его, Борис Михайлович, не было! — крикнула Софья Марковна.

— Что тут происходит? — спросил режиссер, подходя к ним.

Ветров взял мегафон в руки и сказал на всю площадь:

— Ай-яй-яй, Сонечка! Тополев, объясни ей. Такой эпизод был! А если не было, то только по недоразумению. Значит так, скачут кони, громыхает пролетка, бежит барышня. Как вас?..

— Ее зовут Ксеня, — сказала Софья Марковна. — Но эпизод сложный, ей нельзя.

— А кто же тогда? — растерялся Ветров. — Скачут кони, громыхает пролетка. Бежит барышня — кто же тогда?..

— Может быть, мне попробовать? — спросила полная дама.

— В самом деле, — сказала Софья Марковна, — Лидия Сергеевна без эпизода.

— Значит, так. Скачут кони, громыхает пролетка. Бежит… Лидия Сергеевна. К мужу. Мужа посадили в долговую тюрьму.

— Что вы! Бог с вами! — замахала руками Лидия Сергеевна.

— Нет, посадили! — крикнул Ветров. — Я знаю. Лидия Сергеевна торопится. Она взволнована. Надо что-то делать, кому-то звонить… А тут монахи. И этот… Теткин. Очень натурально! А то они у нас всё пьяные, пьяные… Теткин! Ты где, Теткин? Ну где ты, где?..

— Я здесь!..

Сивый монах выглянул из-за спины черного.

Режиссер спросил:

— Сможешь еще раз?

— Смогу…

— Вот видите, сможет! — крикнул Ветров. — Теткин, ты сможешь, я всегда это знал.

36

Бегала полная дама по площади.

Сзади мчались резвые кони.

Кидался сивый монах под их горячие морды.

Дама теряла зонтик и падала в обморок.

Ветров кричал: «Отлично, Теткин! Дубль!»

Сколько раз? Может, два, может, пять.

А где же Ксеня?

Вот она сидит в сторонке с Сережей. Головы оба наклонили. О том говорят, о сем.

— А зимой у вас холодно? — спрашивает Сережа.

— Не то чтобы холодно, а вьюжно, — говорит Ксеня. — Зато снег всегда чистый-чистый лежит. Я зимой волосы мою снегом.

— Как, прямо так?

— Ну нет, что вы, его надо в тазу растопить… А на лыжах вы где там в Москве катаетесь?

— Да я что-то не помню, когда я катался на лыжах, — посмеивается Сережа.

— Да что вы! А мы каждый день после школы надеваем лыжи и — на вал.

— Где мы с вами были?

— Левее, за поворотом. Там спуск пологий. Знаете, изваляешься вся, мама лупит меня веником, ты что, кричит, маленькая?

— А вы что на это? — спрашивает Сережа.

— Смеюсь.

— А вот и юпитеры гасят, — говорит Сережа.

Да вот и впрямь будто бы съемкам конец. Убирают товары с прилавков, лошадей распрягают. Артисты все тянутся к школе. А монахи, будь они неладны, снова от всех в стороне шушукаются. Опять что-нибудь замышляют.

— Сережа, спросите у них, что же там с отцом…

— А вот сейчас, — говорит Сережа и идет к монахам.

Через минуту все трое машут Ксене руками.

Ксеня подходит. Сережа ей улыбается.

Сивый монах возбужден еще от прыжков, бледен и будто на себя не похож.

А на кого ж он похож? На кого-то знакомого. Да какой же это Теткин!.. Ксеня хватает сивого монаха за руку.

— Отец!

— А то кто же, — улыбается монах. — Я самый. Вот облачился после обеда…

— Тише, дочка, — говорит черный монах, — еще конспирация не раскрыта.

— А где же Теткин? — спрашивает Сережа.

Черный монах машет рукой:

— На колокольне!..

— Я вот чего все время боялся, — говорит отец, — что он проснется раньше времени. А там у меня веревки, колокола…

— Да будет тебе, развезло его, — говорит черный монах. — Спит как убитый.

— А ты меня сразу не признала? — удивляется отец. — Ну, когда под лошадей-то шла?

— Нет, — смеется Ксеня.

— И мать меня не узнала бы?.. Неужто так преобразился? Хоть бы в зеркало на себя поглядеть!

— Тише, — говорит монах, — вон Ветров движется к нам. Данилыч, никакой ты ей не отец.

Подкатился Ветров.

— Устал, Теткин? Устал? Утомился? Руки дрожат?

— Да как не устать, — посмеивается отец. — Устал.

— А деньги у тебя есть?

Черный монах громко сморкается.

— Нет, — говорит отец. — Врать не буду. Чего нет, того нет.

— Ну ничего, ничего! Я скажу, чтобы тебе сегодня деньги выдали. Да, да, сегодня! — говорит Ветров. — Такой актер, как ты, Теткин, не может ходить без денег. А другие до получки подождут!.. Я тебе еще эпизод подберу. Хороший такой эпизод. А другим не подберу!.. И в следующий фильм возьму. Там у меня есть для тебя небольшая роль.

— Премного благодарен, — говорит отец и поглядывает на монаха.

А тот неистово сморкается и похлопывает его по плечу.

— Ну-ка, идите сюда поближе, — говорит вдруг Ветров и подозрительно поглядывает по сторонам.

Все смыкают круг.

— Я, когда ехал, знаете о чем думал? Знаете?

— О чем? — спрашивает монах.

Ветров раздувает ноздри и шепчет:

— Яблоки тут должны поспеть!

— Это точно! — говорит отец. — У нас белый налив…

Но черный монах хлопает его по спине.

— Мы купили сегодня, утром, — говорит он, — да съели все…

— Что это как водкой от тебя пахнет, Рогов? — говорит Ветров монаху. — Теткин, а от тебя нет.

Монах отстраняется. Ветров хлопает себя по колену.

— Да, так я не об этом! Купили — съели, снова купили — снова съели… Тоска! В сад нужно забраться, понимаете, в чей-нибудь сад!

— Вот это да-а… — гудит монах, — это дело-о…

— Да зачем же?.. — растерянно спрашивает отец. — Я бы принес…

— Ах ты, Теткин, — говорит монах и обнимает отца за плечо.

— Ах ты, Теткин! — восклицает Ветров и обнимает его с другой стороны. — Не понимаешь, а такой актер! Ты пойдешь? — спрашивает он монаха и тычет ему в бороду пальцем.

— Пойду, Борис Михайлович.

— Ты пойдешь? — спрашивает он у отца.

— Он-то? — говорит монах. — Он пойдет!

Отец говорит:

— Отчего не пойти…

— Ты пойдешь? — спрашивает Ветров Ксеню.

— Нет, меня дома ждут, — говорит Ксеня.

— Ага, дома! Мамочка?

— Мамочка.

— Папочка?

— Папочка.

Ветров к Сереже:

— Ты пойдешь?

— Нет, и я не пойду.

— Предатели! — кричит Ветров, раздувая ноздри. — У-у провокаторы! Дилетанты! Снобы!

— Карьеристы они, — гудит черный монах. — Ничего, Борис Михайлыч, мы и без них пойдем.

— А они не донесут?..

— Ксеня-то? — спрашивает отец. — Нет, она не скажет…

И тут вдруг на колокольне вздрогнули, заволновались колокола. Они ударили несколько раз в беспорядке, разноголосо и умолкли, но от самого большого над городом еще долго плыл басовитый гул.

— Это что же там? — спросил Ветров.

Отец с монахом переглянулись и беспокойно задвигались.

— Мы пойдем, Борис Михайлыч, — сказал монах. — Как стемнеет, вы нас ждите…

Отец потянул его за рукав, и они, оглядываясь, торопливо пошли в сторону парка.

— У меня и фонарик есть! — крикнул Ветров.

Но отец с монахом его уже не слышали. Он достал из кармана фонарик и показал Ксене:

— Я по дороге купил, в Ногинске. Хороший фонарик. В Москве таких нет.

Ксеня сказала:

— Подумаешь, у нас тоже такие продают.

— А ты кто такая? — спросил Ветров. — Кто она такая, Сережка? Что она ко мне пристает?..

— Вот еще!.. — фыркнула Ксеня и засмеялась.

— Ты смотри у меня! — крикнул Ветров. — Я с тобой еще поговорю!..

И тут же пошел — быстро-быстро — к школе, размахивая руками и бормоча что-то себе под нос.

37

Вечер приходит в этот город так же, как и в другие такие города, — постепенно. Крадучись.

Сначала в боковой улице выйдут две-три хозяйки посидеть на лавке, посудачить возле своего же крыльца. Потом откуда ни возьмись потянутся вдоль заборов усталые козы. А тут и синяя вывеска зажжется на углу: «Ресторан». А там две пары каблучков процокают и белые рубашки за тополями мелькнут.

По главной улице туда и обратно пронесутся отважные мотоциклисты.

Проедет запозднившийся трактор с зажженными фарами.

И дальний автобус, весь освещенный внутри.

И после, в парке, в зеленых кронах деревьев прохрипит что-то, будто сонная птица, и призывно разнесется по окрестным улицам: «Возможно, что есть замечательный парень…» Или еще что-нибудь в этом же роде.

И вот начнут открываться калитки, парадные двери, и все, кто выйдет из них, как бы нехотя, посмеиваясь, потянутся в парк.

И далее будет все, что полагается вслед за этим, — ни больше и ни меньше, чем на столичных гуляньях.

А тем временем над городом лениво и медленно взойдет луна.

38

Где же были Ксеня с Сережей столько времени? Всюду. И в монастыре. И за городской заставой. И возле старинных церквей.

Идут, идут. Потом сядут. Посидят, посидят, снова пойдут.

А разговоров-то сколько у них, разговоров! Сначала она ему что-нибудь расскажет, потом он ей. А то вместе начнут, перебивая друг друга.

И про учебу, и про новые кинофильмы, и про давнее прошлое нашего государства, и даже про международную политику был у них разговор.

Наговорятся вдоволь, а потом и замолчат вместе.

— Что это вы молчите, Ксеня? — спросит Сережа.

Она ему ответит:

— Да так… А вы что молчите?

Сережа ответит:

— А я не молчу, я спрашиваю вас, почему вы молчите.

Ксеня скажет:

— И я вас спрашиваю. Значит, и я не молчу.

Оба засмеются и снова молчат.

Потом Сережа вдруг заговорит горячо и строго:

— Я, Ксеня, молчу не оттого, что нечего сказать, а оттого, что все равно не успею — близко ваш дом. Вы ведь уходить собираетесь. А у меня автобус рано утром. Значит, мы уже с вами не увидимся, так что все равно не договорим. Я вам лучше письмо напишу.

— Да, — скажет Ксеня, — мне и в самом деле пора домой.

И не просто скажет, а свернет на свою улицу. И, уже как бы отчужденная, впереди Сережи пойдет.

39

Ах, какая тихая улица! Тьмой окуталась, так будто и замерла совсем. Постоишь да послушаешь — ни звука. Но нет! То собака тявкнет в глубине двора… То лягушка в траве прошуршит… А то вдруг появится голова в чьем-то окне, громко зевнет, поглядит во все стороны и спрячется…

— А я думал, такой тишины не бывает, — шепчет Сережа.

— Бывает, — шепчет и Ксеня. — Вам там, в Москве, наверное, кажется, что нас совсем нет.

— Иногда кажется, — вздыхает Сережа. — Чаще думаем о других странах. Даже о других планетах чаще думаем. А что есть такой город и эта ваша улица — как-то случайно, неожиданно для себя узнаём.

— Тише, кто-то идет, — шепчет Ксеня.

— Да нас и не видно, — говорит Сережа.

А вдоль заборов и правда кто-то идет. И даже, может быть, не идет, а крадется. Сделает несколько шагов и прислушается, пройдет еще и остановится…

И вдруг голос Ветрова говорит:

— Теткин, Теткин, а собак у них нет?

— Нет, — говорит Ксенин отец, — вы не бойтесь…

— Теткин, мне страшно!.. Я фонариком посвечу.

Голос монаха приглушенно гудит:

— И мне страшно… А фонариком-то не надо, Борис Михайлыч…

— Да это наши!.. — шепчет изумленный Сережа.

— Наши-то наши, — говорит Ксеня, — только что им здесь надо?..

— А какие у них яблоки, Теткин? — возбужденно шепчет Ветров.

— Да там разберемся… лезьте! — говорит отец. — Вот тут доски у нас отходят. То есть у них…

Все трое лезут через дыру в заборе. Последним — монах.

— Ну и отец у вас! — шепчет Сережа. — Чудо!

— Что вы, — говорит Ксеня, — он просто слабый и неудачливый человек!..

— Нет, — говорит Сережа, — не просто…

А в саду шуршит, сотрясаясь, яблоня, и градом сыплются на землю яблоки.

— Вам жалко? — спрашивает Сережа.

— Жалко, — морщится Ксеня, — мой любимый белый налив.

— Хотите, мы у них отберем? Припугнем в темноте, Ветров испугается и бросит!

— Не надо, — говорит Ксеня, — еще монахам потом попадет.

Первым из дыры вылезает Ветров. Он прислушивается, потом зажигает фонарик и зачем-то обшаривает улицу лучом.

— Никого нет! Вылезай! — говорит он в дыру и хрупает яблоком. — А вкусные яблоки, Рогов! Теткин, ты где там? Пойдем!

— Я здесь, — говорит отец и вылезает на улицу. — Я, пожалуй, останусь.

— А зачем? Теткин, ты зачем останешься?

Монах гудит:

— Что, другого сорта попробовать захотел?..

— Да, — говорит отец, — я и другого… Я и этого еще маленько, а потом и другого…

— Ах ты, Теткин! — грозит ему Ветров, доедая яблоко. — Жадный ты! Авантюрный ты! Да-да!.. Посильнее меня! Да если б ты еще был и актер! Да если б и в самом деле был Теткин! Зна-аю, зна-аю… Но люблю! Все равно люблю. Спасибо за яблоки. Рогов, пойдем!

И он уходит короткими шажками по тропе, освещая ее фонариком.

Монах разводит руками и спешит вслед за ним.

40

— Вы подождите меня, — шепчет Ксеня Сереже и выходит на тропинку.

Она смотрит в спину отца и окликает его:

— Отец!..

Он вздрагивает.

— А, Ксеня, и ты здесь… Вот иду… Хочешь яблоко?

— Пойдем, отец, — говорит Ксеня и открывает калитку, — нас давно ждут.

— Ты только матери не подумай…

— Ну что ты!..

— Ведь стыдно мне будет… — бормочет отец.

Ксеня обнимает его за плечо, потому что он немного шатается. Она думает, что он хмельной, но потом понимает, что он просто устал.

— Посидим, — говорит он и опускается на ступеньку. Вынимает мятую пачку. В ней, как всегда, нет папирос.

— Отец, — говорит Ксеня и садится с ним рядом. — Что же это я хотела у тебя сегодня спросить?.. Ах, да! Почему на курантах: аз, веди, глаголь? А «буки» где? Там ведь еще «буки» есть в старинной азбуке…

Отец молчит.

— А «буки» потому, Ксеня, пропущены, что они не имеют числового значения. Не имеют, и все… Так и в жизни нашей случается. Мало ли как повернет. А ты сам на что? Смотри-поглядывай. А если не имеет значения — пропускай…

Он, вдруг спохватившись, лезет в карман, достает сначала яблоки, а потом пятерку и сует ее Ксене:

— Вот, возьми.

— Спасибо, — шепчет Ксеня и чмокает его в колючую щеку.

41

— Ну вот, явились! — говорит мать и откладывает шитье. — Что один, что другой! А ты-то, старый греховодник, где был?

— Да вот прошелся маленько после работы… — бормочет отец.

— После работы! Колоколами-то чего сегодня больно сильно блямкал? Я уж думала, не спьяну ли…

— Да нет, во рту не было…

Тут Ксеня выкладывает перед матерью деньги. Мать улыбается:

— А-а, нашла… А я уж похоронила… А слышь-ко, что мне сегодня Нюрка сказала. Ты иди, говорит, вроде бы там на площади твой Данилыч в образе монаха. Уж больно похож. Я говорю: и не пойду. И смотреть мне там нечего. Это на Ксеньку-то я еще злилась. Эти монахи, говорю, мне с утра нервы портят, так я знаю их подробно и наизусть!..

— Что ж она, твоя Нюрка, думает, что каждого так и облачат? — спрашивает отец и беспрерывно подмигивает Ксене. — У них для этой цели есть свой артист.

Мать, отодвинув шитье на край стола, накрывает им ужин.

— Что это ты шьешь такое чудное? — спрашивает отец. — Со стеклярусом…

Мать вздыхает:

— Не делом я занялась, Данилыч, не делом!.. Мы с бабкой в сундуке платье бывалошнее нашли, подвенечное. Пусть завтра Ксеня отнесет киношникам. У них, может, такого и нет.

— А я завтра и не пойду, — говорит Ксеня.

— А что так?

Ксеня улыбается:

— Нечего мне там делать. Я на практику пойду.

— Ну, Данилыч отнесет. На чекушку заработает.

Отец говорит:

— Нет, и я не пойду.

— Гляди, никак за ум взялись!.. — говорит мать.

Ксеня потихоньку выходит во двор и идет за калитку.

— Сережа, — зовет она. — Где вы?

Но он не откликается.

— Вы где, Сережа? — говорит Ксеня.

Нет Сережи. Нет ни справа, нет ни слева. Ни там, ни тут.

Нет, вообще-то он где-то есть. Идет, например, по валу, над рекой, глядит в темноту и песни поет.

Но Ксеня-то этого не видит, и поэтому она запирает калитку и медленно возвращается в дом.

БЕЛЫЕ ТЕРЕМА

Повесть

ЗАДАЧА В ТРИ ДЕЙСТВИЯ

— Эй, кто тут? — близоруко щурясь, спросил директор школы.

— Да я…

— Кто да кто?

— Николай Лабутин…

Директор уже нашарил очки и стоял перед ним толстый, красный, лоснящийся от пота.

— Лабутин, значит. И вчера был Лабутин, и позавчера…

Колька молчал.

— А ты звал кого-нибудь?

— Звал… Солдатовы за клюквой посланы, Сенька Изотин с маленькими сидит…

— Ну, а еще?

— Кто за сеном, кто за грибами… Ну, вот…

— Да… — грустно сказал директор. — Жизнь идет. А у нас, брат, с тобой одно и то же…

Он повернулся к большой куче пиленых дров, громоздившейся у школьного сарая, и развел руками.

— Перетаскаем, — сказал Колька. — Не больно много.

— Ну?.. Пятью пять — сколько будет?

— Небось двадцать пять.

— Ну вот, двадцать пять кубов. В каждом кубе, считай, по тридцать бревен. Да каждое еще на три части…

Колька зашевелил губами.

— Ладно, после решишь.

— Да это в три действия, — сказал Колька. — Тут нечего и решать.

— Ну, если так, то бери по одному, да смотри у меня, не тяжелых.

И директор спрятал в карман очки.

Они работали до полудня, не разговаривая, не обращая внимания друг на друга. А в полдень пошли купаться.

Колька продрог уже, посинел и теперь катался по теплому песку, а директор все еще сидел в озере. Иногда он нырял, а потом фыркал и отдувался так, что вода вокруг него покрывалась рябью.

— Эх, брат, хорошо! — кричал он из воды, и Колька уважительно улыбался.

На синей директорской рубахе лежали очки. Колька подполз на животе, взял их в руки и, отстраняя от себя так, чтобы не резало глаза, поглядел в стекла. Все было мелким в них, четким и чудны́м. Любой кусок берега с озером можно было забрать в рамку и тогда получался красивый, как в кино, вид.

«Так и своей деревни не узнаешь, — подумал Колька. — Интересно ему глядеть в очки».

Он стал нацеливаться на разные части берега, на деревья с небом, на кусты, на дорогу. И вдруг увидел сквозь стекла маленького человечка. Он шел, торопясь, размахивая рукою, и что-то кричал.

Тогда Колька бросил очки, схватил свои штаны и рубаху и помчался в лес. Он бежал сквозь кусты, покуда не скрылось из виду озеро. На большой поляне, где росла черемуха, он обтер руками с тела песок и оделся.

Ягоды были сладкие, переспелые, но скоро у Кольки потянуло рот. Тогда он лег в траву и заснул.

…Через час он подошел к школьному сараю. Директор работал один. Колька взял полено и понес.

— Эй, кто тут? — спросил директор и стал искать очки.

— Да, я…

— Лабутин, что ли?

— Лабутин.

— Вот странный ты человек, Лабутин, — сказал директор. — Ну, чего ты пришел? Думаешь, мне охота получать от твоего отца трепку?

— Ведомо, неохота, — сказал Лабутин.

— Так, может быть, тебе охота?

— Нет…

— Тогда зачем ты здесь?

— А задачку-то вашу зачем мне задавали?

— Какую?

— А в три действия. Там и решать-то нечего. Ответ будет: две тыщи двести пятьдесят поленьев.

— Видал! — грустно сказал директор. — Это когда ж мы перетаскаем?

— Ничего, перетаскаем. Я завтра Солдатову Ваньке красноармейский паек дам.

— Это что значит?

— Ну… как его… паек. В общем, это по шее так бьют.

— Придет, думаешь? — озабоченно спросил директор.

— Придет! — Колька вытаращил глаза. — Придет, Лев Евгеньич!

— Ну, поглядим, — сказал директор. — А сейчас — марш ко мне обедать!

ОБИДА

Он во все глаза смотрел на поезд — вот это машина! И не верилось, что всего лишь нынешней ночью стояла она в Ленинграде, а через сутки и до Мурманска добежит. Никогда еще Ванька Генеральский не ездил в поезде. Да и видел его только во второй раз.

А поезд отдыхал всего с полминуты и, коротко гуднув, покатил дальше. И тогда Ванька бросил взгляд на приезжих. Но долго мешкать не стал, побежал держать свою очередь на автобус. А был он первым и, кроме него, пока никого. Поди потом, докажи без свидетелей, что был первым! Они, городские, въедливые. Вот и окажется, что зря промаялся ночь.

Учителя он сразу приметил. Уж больно много тот озирался. И на станцию глядел, и на лес, и на небо. И воздух ноздрями втягивал.

«Ишь, примеривается», — подумал Ванька, но сам себя не выдал ничем.

А люди тем временем занимали за ним очередь. Первым занял парень в зеленом плаще. Он спросил:

— Ты последний?

— Я крайний! — громко сказал Ванька. И подумал: «Сам ты последний. От последнего слышу».

Но парень ничего не понял, а только сел на чемодан и раскинул книгу.

Учитель стоял где-то в конце, о чем-то расспрашивал соседей, качал головой, чмокал губами. Был он, конечно, в шляпе, мантеле, при кашне — таким и представлял его себе Ванька.

«Растяпистый! — подумал он. — Даже очереди не мог занять как следует. А может быть, подойти?..»

Но он не стал подходить, знал, что сразу начнутся расспросы, как с Цыганом в прошлом году. А новый учитель, видно по всему, разговорчив.

Ванька сел на траву неподалеку от всех, вынул из кармана огурец и стал есть. Но глаз с учителя не спускал. А тот со всеми поговорил, все посмотрел и теперь прохаживался вдоль дороги. «Скучает, видно, учитель, — подумал Ванька. — Обижается, что остался крайним. Боится, что не сядет в автобус. И не знает, что я ему очередь-то держу». И, волнуясь, решив быть как можно строже, он подошел к учителю.

— Здравствуйте. Очередь-то я вам занял.

— Да ну!

— Вчера вечером приехал. Всю ночь у столбика стоял.

— Вот так сюрприз! — обрадовался учитель. — А ты, собственно, это зачем?

— Как зачем? Встречаю.

— Кого?

— Да вас…

— А кто послал тебя?

— Да директор.

— Ай да молодчага! Вот спасибо! Умница твой директор. И ты парень хоть куда. А как тебя зовут?

— Иваном…

— Ага, адъютант, значит. Или, может, сынок?

Ванька затосковал: «Начинается. Теперь пойдет в душу лезть». И подумал, что не надо было подходить, пока не придет автобус.

— Вот что, — сказал учитель. — Минут двадцать еще у нас есть?

— Может, и больше. А что?

— Давай-ка, пошли!..

— Куда?

— Позавтракаем. Буфет уже открылся, я узнавал.

— Не хочу я, — сказал Ванька, а про себя отметил: «Скорый насчет буфета! Плохой это сигнал…»

— Это ты брось, — сказал учитель и чуть не силой потащил Ваньку к станции.

Взял он ему сардельки с макаронами и молоко. А себе пива. Все спрашивал ножичек, но его в буфете не оказалось. Тогда Ванька, едва сдерживая презрение, подал ему свой, складной.

— Ну, и много к вам народу из города ездит? — спросил учитель.

— Много… Каждый год.

— Красивые у вас места.

— Красивые… — ухмыльнулся Ванька. — Цыган тоже так сначала говорил…

— Ну, — удивился учитель.

— Ага. Все ходил по лесу и песни пел.

— Кто такой, артист?

— Нет, учитель.

— Ну и чего?

— А ничего, драпанул…

Учитель покачал головой:

— Цыгане, знаешь, одного места не любят…

— Да нет, это прозвище мы ему дали за черноту. А с ним трясогузка была. Все песок из туфлей вытряхивала. Вот глядите: эх, французка-трясогузка, каблук тонкий, юбка узка!

Учитель засмеялся.

— Сам сочинил?

— Это Лабутин.

И Ванька застыдился вдруг того, что так много уже рассказал. Он и сам не понимал, как это вышло.

— А отчего ж бегут учителя? Шалите, наверное, много?

«Вот придумал», — возмутился Ванька. А вслух сказал сухо:

— Земли боитесь!

— Чего?

— Ну, грязи, по-вашему.

— Это ты с чего взял?

— Отец говорил.

Учитель засмеялся, мотая головой.

— Вот это схвачено! Значит, говоришь, боимся земли? Да вы с отцом просто мудрецы!

— Ладно, — сказал Ванька. — Мне надо идти очередь держать. А вы, глядите, не опоздайте.

И уже от двери добавил:

— Вы не думайте, как приедем, денежки-то за макароны я вам отдам…

В автобусе учитель говорил мало и совсем не смеялся. Все только качал головой и вздыхал:

— Места-то какие!.. Ах, места!..

Потом он расстегнул свой портфель и стал просматривать какие-то бумаги.

— А обратно автобусы когда идут? — вдруг спросил он Ваньку.

— Как обратно! А вам на что?

— Так не зимовать же у вас, — сказал учитель.

— Вот те и на, — пробормотал Ванька. — А кто ж нас будет учить?

— Не знаю, брат ты мой! Откровенно говорю: не знаю. Вот проверю лесозавод, все сойдется, так сегодня и домой. Служба у меня такая. Постой, да ты за учителя меня что ли принял? А я-то ведь ревизор! Бухгалтер-ревизор! Ах ты, горе мое луковое… И вовсе не в школу я, а на лесозавод…

Но Ванька уже не слушал его, вскочил, зашарил глазами по автобусу, выискивая того, кого должен был встретить… Хотел было крикнуть на весь автобус: «Да кто ж это в конце концов будет нас учить?»

Но сосед его спокойно спросил:

— Граждане, кто здесь едет на работу в школу?

Все обернулись. С переднего места встала девушка:

— Я… А что?

— Идите сюда. Вас здесь встречают и очень ждут. А я сяду на ваше место.

Ванька посторонился, пропуская девушку к окну. Он стыдился глаза поднять на людей, а все, как назло, смотрели в их сторону.

— Ну, здравствуй, — сказала она. — Тебя как зовут?

«Ну вот, — тоскливо подумал Ванька. — Теперь все начнется сначала».

ВБИВАНИЕ ГВОЗДЕЙ

«Тук-тук-тук!» — стучал я.

«Тук-тук-тук!» — стучал Ванька Генеральский.

А она говорила:

— Вот сюда еще гвоздик!.. И сюда. Здесь будет висеть портрет Маяковского, а здесь…

— Варить-то в чем будете? — спросил Ванька. — Я пару чугунков могу от матери притащить.

Она строго сказала:

— Думаю, что обойдусь. У меня с собой есть кофейник. — И спросила меня потихоньку. — Вы еще морально-этические беседы с ними не начинали?

— Нет, — сказал я и полез на стремянку удлинять шнур. — Я ведь всего неделю как приехал.

Тут внесли железную кровать. Лабутин, пятясь задом, спросил:

— Эмилия Борисовна, куда ставить?

Она кивнула:

— А вот туда.

— Нельзя туда, — сказал Генеральский. — Там дуть будет от окна. А надо сюда вот, ногами к печке.

— Нет-нет! — сказала она. — Я не люблю, когда жарко. — А мне шепнула: — Боже, до чего практичны!

Генеральский строго застучал молотком.

Солнце косо проникало в комнату и ложилось параллелограммами на мытый пол. Когда всё расставили, развесили, разложили, голоса наши перестали отдаваться звоном в стенах и потолке.

— Ну, вот, ничего теперь, — сказал Генеральский. — Гардины повесите, и можно жить…

— Девчонки клюквы вам насобирают, — сказал Лабутин. — А мы дрова будем таскать.

Они стояли, неловко опустив руки, не зная, нужно ли еще что делать или уходить.

— Картошку в колхозе не покупайте, — посоветовал Генеральский. — Мы вот интернатскую выкопаем, отдадим вам подешевле.

Лабутин добавил:

— Капустки можно на зиму засолить, грибков…

Учительница засмеялась.

— Да вы что, ребята! — Ведь это целое хозяйство. До чего смешные! Еще козу, скажете, завести?

Генеральский отвернулся и стал смотреть в окно, а одной ногой постукивать по полу: «тук-тук-тук».

А она в это время ставила на стол рябиновый букет.

— Козу не козу, — сказал Лабутин, — а солонинки на зиму надо…

— Ты скажешь! Думаешь, не будет у меня зимой других забот? И вообще я, ребята, против того, чтобы учитель имел хозяйство. — Она посмотрела на меня: — А вы?

— Я за коммуну, — ответил я со стремянки. — За учительскую коммуну.

«Тук-тук-тук», — стучал Ванька Генеральский.

— И за детскую. Я — за всеобщую коммуну, — сказал я с высоты.

— Знаем, — сказал Генеральский, не отрываясь от окна и не переставая стучать. — Без хозяйства и уехать недолго…

— А с хозяйством? — спросил я.

Мы помолчали.

— Ну, так как, — спросил Лабутин, — картошку по десять копеек в интернате будете брать?

Эмилия Борисовна всплеснула руками и сердито рассмеялась.

— Это ж надо, а! Вы что, торговать ко мне пришли?

— Пойдем, — сказал Генеральский. — Нужны будем, так позовут…

Мы послушали, как стучат в сенях их сапоги, и она сказала:

— Плохо я с ними говорю, да? Надо помягче? Но я их боюсь, боюсь!

УРОК ХОРОШЕГО ТОНА

…Я привез с собой аккуратно переписанные лекции. В них говорилось о правилах хорошего тона, о культуре, которой окружил себя в быту человек.

По пустым огородам гонялись интернатские мальчишки. Их высокие голоса чисто звенели в осенних сумерках.

Я решил, что когда-нибудь надо начинать, и, спустившись с крыльца, позвал их к себе.

Притихшие, они расселись по лавкам, с любопытством поглядывая на полки с книгами и офорты.

Я достал из тумбочки тарелку, вилку и нож. Их взгляды скрестились на моих руках.

— Ребята, — сказал я, — вы должны выйти из школы культурными людьми. Сегодня у нас первая беседа…

Мой голос и слова показались мне фальшивыми, но я, поборов себя, продолжал:

— Мы начнем с самого простого — с еды.

Интернатские шевельнулись, мне показалось, что я вызвал их интерес, и с воодушевлением принялся рассказывать о правилах поведения за столом. Я садился, вставал, лязгал ножом и вилкой, разрезая воображаемые бифштексы, утирал салфеткой губы и говорил, говорил, говорил…

Когда я заметил, что глаза их вновь заблуждали по стенам, я кончил.

— Спасибо вам, — благодарили ребята. — Спокойной ночи.

Они бережно расставляли лавки по местам и, стараясь не шуметь, по-одному выходили из комнаты.

Я не был доволен своим первым уроком хорошего тона. И все-таки мне показалось, что я чем-то их задел!

Я вышел с папиросой на крыльцо. Где-то у клуба устало колотил движок. Скрипел, покачиваясь, фонарь над магазином. В сенях вдруг застучали половицы, и на улицу вышли трое ребят.

— Обратно Митяй картошки не начистил, — недовольно сказал один голос. — А я с обеда не евши.

— А я с утра! — подхватил другой. — Зато лекцию послушали. Кра-асиво он говорит!

— Я аж весь слюнками истек! — воскликнул третий. — Эй, ребята, а учитель-то небось сейчас сало с огурчиком жует и ножичком разрезает!..

И они засмеялись.

Поздно вечером, когда электричество, промигав три раза, потухло во всей деревне, я снова позвал ребят к себе. Мы сидели в моей комнате при керосиновой лампе и ели жирную кашу с луковой подливкой. Ели из одного чугунка, деликатно уступая друг другу очередь. Красиво ели, с достоинством. А встречаясь друг с другом глазами, посмеивались.

ПОРТРЕТ НЕЗНАКОМКИ

Ванька Веселов вошел в сени и постучался.

— Яков Евсеич, ты дома?

— А где ж мне быть? — ответил хозяин. — Сегодня выходной. Заходи, Ваня.

— В телевизор можно посмотреть?

— А то нельзя! Что-то худо сегодня показывают… Какая-то антимония. Пилорама не работает, а все равно трясет.

Он склонился перед телевизором, заслонив собою весь экран.

Яков Евсеич любил, когда к нему кто-нибудь приходил. Пожалуй, он и телевизор завел для этого. Был он уже третий год вдовцом, работал заведующим почтой и даже дома носил синюю фуражку.

Зрители являлись по вечерам. В это воскресное утро Ванька был один.

На экране все слоилось и мелькало, сколько ни крутил Яков Евсеич подряд все ручки.

— Ладно, может само отладится, — сказал он. — Попробуй покуда лепешек, сам испек… Ну, как там ваш Лев Евгеньевич живет?

— Он-то хорошо. Прислали нам нового учителя по литературе.

— Бабу?

— Городского мужика.

— Ого!.. Хорошо! Вкусные лепешки-то? Сало кончилось, на маргарине…

— Вкусные. Пришел к нам в интернат, принес картинок. Давайте, мол, под стекло забирать…

— Ишь ты!.. Молодец!.. Так-так!..

— Ну, вот. Класс, значит, давайте украсим. Картинки-то ничего, у тебя таких на почте нет.

— Ну?.. Ска-ажи!.. Гляди-ка, а теперь видать, — прищурился Яков Евсеич. — Что-то из восточной жизни… Театр или балет…

Они просмотрели всю передачу до конца, и когда потухла голубая звездочка на экране, Ванька вспомнил, что не досказал Якову Евсеичу про школу.

— Оклеили мы это их стеклом, положили на ночь сушиться…

— Кого?

— Картинки.

— А, да-да!.. Так-так!..

— А утром я спросонок вскочил, сел сапоги обувать, а что-то подо мной — хрясь!..

— Ай-ай-ай!.. Вот так так… Неловок, значит, ты, Ваня. Охо-хо!..

— Все как одна. Верхняя была хорошая… — сказал Ванька. — Портрет. Назывался «Незнакомка».

— Ишь ты!.. Ска-жи!.. У-ух!..

Ванька стал прощаться, но что-то забеспокоило его, и он спросил:

— Стекла нет ли у тебя, Яков Евсеич?

Старик развел руками:

— Так если б было, не жаль…

Ванька вышел на улицу.

По деревне с грохотом неслась пустая телега. На ней, молодецки расставив ноги в сапогах, стоял сержант Степа Фокеев, приехавший два дня назад в отпуск. Ванька полюбовался его высокой фигурой, широкой грудью в разноцветных значках и бросился телеге наперерез.

— Степа! — крикнул он. — Погоди!

Степа придержал лошадь, и Ванька вскочил на телегу. Он обхватил Степу за бока, и они помчались.

— Как там школа-то? — крикнул Степа. — Учительницы молодые есть?

— А Варвара Петровна!..

— Ну, сказал! Варвара Петровна еще при мне ходила в молодых.

— Новенькая есть!.. Эмилия Борисовна!

— Как?

— Эмилия Борисовна!

— Ну, приду посмотрю!

В конце деревни они свернули в поле и медленно поехали по распаханным бороздам туда, где работали люди.

— Как там, вспоминают меня? — спросил Степа. — Я ведь хорошо учился.

— Вспоминают, — сказал Ванька. — У нас учитель теперь новый. Вчера картинок нанес. Оклеивали мы их, чтобы класс украсить…

— А письмо от командира части читали? В прошлом году он письмо послал с благодарностью за воспитание. Лично матери и в школу.

— Читали, — сказал Ванька. — Ерундовые там были картинки, дамочки всякие, барбосики…

Степа сказал:

— У нас в ленкомнате богатые картины висят.

На обратном пути, когда они сидели на мешках с картошкой, Ванька спросил:

— Слышь, Степа, а у вас в доме стекло есть?

— Оконное, что ли? Может, и есть, я не в курсе. А для какой тебе надобности?

— Да разбил я эти картинки… Сел обуваться и раздавил.

— Эх ты, букварь! У нас бы тебе за это наряд вне очереди. В другой бы раз не сел. Веришь — нет, я еще ни одного наряда не заработал, одни благодарности. И в отпуск уже приезжаю во второй раз.

Они ссы́пали картошку в подпол и зашли в клеть, где пахло старыми овчинами, медом и куриным пометом.

— Неплохо мамка живет, верно? — говорил Степа, шаря по углам. — Гляди, перьев-то сколько накопила на подушки. Думает, женюсь, а я — нет!

Стекла нашлись — три квадратных недомерка. У Ваньки отлегло от сердца. Степа тем временем прикинул что-то в уме, сбегал в комнату и принес свой чемодан. С самого дна он достал три похвальные грамоты и примерил их к стеклам.

— Ну, в аккурат, — сказал он. — Читай.

Ванька прочитал то, что было написано на грамотах, посмотрел еще и другие Степины документы и пошел домой.

По дороге ему встретились замотанные по брови девчонки. Они несли клюкву. Ванька хотел пройти мимо, но Зина Голубева крикнула:

— Веселов! Ты что же это картинки раздавил? Все делали, а он сел и раздавил.

Девчонки засмеялись.

— А я и не только картинки, — сказал Ванька. — Вот приду к тебе в избу и стекла повыбиваю!

— Ишь какой нашелся! — разгневалась Зина. — Ты приди только, я брату скажу! Дурак!.. Все работали, а он сел и раздавил… Рохля!

Ванька погнался было за ними, но девочки вбежали в Зинину калитку и стали показывать ему оттуда языки.

Ванька плюнул и повернул к дому. На него вдруг напала тоска.

Время уходило. Засветло нужно было еще сделать десять километров до школы, а чтобы успеть заменить стекла на картинках, надо бы выходить сейчас…

Дома никого не было. Он достал из печи горячего супу и похлебал несколько ложек прямо из чугунка. Но есть не хотелось. Ванька сел на стул.

Он подумал, что хорошо бы не ходить в школу недельку, покуда все не забудут про раздавленные картинки. А там можно и стекла раздобыть. Он представил, как пойдет один за орехами, как днем будет помогать отцу на лесопилке, а вечером станет жечь на огороде костры.

«А может, и вообще школу брошу, — подумал Ванька. — Дело ли картинками заниматься? Пора зарабатывать. Так и отцу скажу. Будем на телевизор копить».

Он оглядывал комнату, отыскивая место, где всего удобнее будет поставить телевизор. И вдруг увидел на стене — как будто впервые увидел! — примелькавшиеся и надоевшие застекленные картинки. Когда-то давно мать, ездившая с мясом в город, привезла их с базара. Они были сделаны из искристой фольги, вправленной под черные стекла. На одной была кошка с синим бантом, а на другой — цветы. Картинки потемнели от пыли и от мушиных следов, но если их почистить да потереть…

Ванька торопливо снял их со стены, сложил лицом друг другу и побежал прочь из избы.

«Сумку забыл, — вспомнил он, когда уже шел через лес. — Денег не взял ни копья… А мои картиночки не хуже!»

И почувствовал, как легко, как интересно жить!

МИХЕИЧ С ВЫСТАВОК

Рядом с моим домом большая, в два сруба, изба. Синие окна ее убраны одинаковыми белыми занавесками, а под самой крышей железная вывеска: «Интернат».

В воскресенье до сумерек по тракту и проселкам, по лесным невидимым тропам тянутся к интернату югозерские, титовские, ожиговские, усачовенские ребята. Тащат за плечами котомки и мешки — в них пропитание на неделю. У титовских картошка и розовое сало, у югозерских — сушеная плотва и пироги с рыбой. И у всех в плетеных кошелях горшки с молоком.

И называются все они теперь интернатскими.

Я любил смотреть из окна, как подходят к интернату эти маленькие колонии людей, несущие в себе особый дух старинных своих деревень. Я собирался дойти до каждой из них, чтобы понять, чем волнуют меня даже самые их названия.

Всю неделю интернат гудел, как улей: кто рубил дрова, кто тащил воду, кто выплескивал что-то, кто просто бегал и всем мешал.

А в субботу с последним колокольчиком шум обрывался, как после внезапно утихшего дождя. И снова все превращались в югозерских, ожиговских, усачовенских…

Один лишь Михеич с хутора Выставки всю неделю оставался самим собой. Он не желал жить в интернате. По его разумению, лучше было каждый день проделывать двенадцать километров пешком. Кто говорил двенадцать, кто — четырнадцать, а точно никто не знал, потому что ни одна машина не могла добраться до Выставок.

Много дней я уговаривал Михеича, а он стоял, переминаясь с ноги на ногу, лобастый, настороженный, и все кивал, со всем соглашался. А когда я замолкал, говорил, как о деле, навсегда решенном:

— Ну, я пойду…

И уходил в своих огромных сапогах, подпоясанный широким ремнем, с сумкой через плечо.

У нас в учительской долго шел по этому поводу спор. Анна Харитоновна махала рукой:

— Эгоист! Что вы хотите: Выставки — это ведь хутор. Там у них все эгоисты!

— А может быть, у него там сильная привязанность? — сомневалась новая учительница по французскому — Эмилия Борисовна. — Собака, например, или голуби. У мальчишек так бывает, я читала…

Однажды к нам в школу привезли учебный фильм. Мы задержались после уроков довольно долго. А когда сдернули одеяла с окон, увидели, что быстро темнеет, потому что идет гроза.

Все побежали тогда с криками к интернату, а я складывал ленты и ждал, что станет делать Михеич.

Скрипнула дверь, и в коридоре застучали его сапоги. Я быстро собрал аппарат и выбежал на крыльцо.

Тучи шли низко и тяжело. Во всю ширь вспыхивал горизонт. Ах, как хотелось домой, за стены, за стекла, под крышу, к веселому огню в печи! Но где-то шел Михеич. Упрямый, как столб. Я посмотрел еще раз на небо и побежал.

Видно, он торопился, потому что я догнал его на краю деревни, за кузницей. Над лесом было темно, там все время вспыхивало и грохотало, но дождь еще не начинался — Михеич шел прямо на него.

Я окликнул его, он испугался, побежал, но потом увидел, что я один, и остановился.

— Куда это вы под грозу собрались? — спросил он. — Или, может, обратно меня уговаривать?

— Пойдем, Михеев, — торопливо сказал я. — Пойдем ко мне. Чаю горячего попьем, почитаем.

— А в интернат меня не будете запихивать?

— Я же сказал — ко мне.

Он посмотрел на небо. Тучи угрожающе рокотали.

— Ладно уж, — согласился он. И мы побежали.

Он и чай пил, не снимая сумки. Только кепку свою согласился снять. Все поглядывал на окна, показывая, что гость недолгий.

— Ну, а мать как на это дело смотрит? — спросил я в середине нашего тягучего разговора.

— А что мать, она со мной заодно.

— А в чем же вы заодно? Чем вам не нравится интернат?

— Сказать? — спросил Михеич. — А не обидитесь?

— Скажи, будь другом. А то я уж не знаю, как тебя и понимать.

— А вот так, что не привыкли мы к этому с матерью. Не любим, вот и все.

— Чего именно?

— Да порядков ваших, когда прячут всё друг от друга, вот чего. Нанесут из дому припасов, а потом и трясутся всю неделю, как бы деревня у деревни не слопала. И варят все отдельно: ожиговские свое, титовские — свое… Жил я три дня, знаю. А я-то один с Выставок, разве ж их перешибешь!.. Не люблю я этого, и отец не любит, и мать. Надо, чтоб всё вместе, артелью, вот и всё…

— Да разве там так, Михеич?

— А то нет! Сами порядки-то завели. — Он подошел к окну. — Прошла гроза!.. Посветлело. Ну, я пойду.

Нет, я не любил после этого случая наблюдать из окна, как стягиваются к интернату югозерские, титовские и усачовенские ребята. Я не находил в этом ничего любопытного. Едва покажутся они на дороге, со своими котомками и кошелями, я задергивал свои занавески на окнах и шел в интернат.

ВОДА

Это была обыкновенная колодезная вода, чистая и прозрачная, из глубинных артезианских слоев. Она стояла в интернатских сенях на скамейке в кастрюльках, в чайниках, а то и просто в кружках. Утром она должна была булькать в кастрюльках и чугунках.

Однажды шел дождь, в лужах лопались пузыри. Было время ужина, на столе давно уже лежали начищенные кучки картофеля, а за водой идти никто не хотел.

— Кто пойдет, платим по десять копеек за ведро! — сказали вдруг ожиговские ребята.

— Ищите дураков! — ответили титовские. — Кто ж согласится мокнуть.

— Я пойду! — крикнул Женька Антошин и стал раздеваться. — Сколько ведер вам надо? Три? Пять?

— Одного хватит, валяй!

Все вышли на крыльцо и, посмеиваясь, смотрели, как голый Женька, поеживаясь, готовится к прыжку.

— Захвати и наш чайничек! — кричали югозерские. — Тебе ведь заодно!

— Дулю вам! Запла́тите — захвачу! — крикнул Женька.

И вдруг он помчался. Он шлепал своими тонкими ногами по лужам и по грязи, один раз поскользнулся, припал на колено, потом побежал снова. Ненадолго скрывшись под горой, он вдруг появился на ней, блестящий и запыхавшийся, и, сильно перегнувшись в талии, понес плескавшее ему на ноги ведро.

— Неполное! Полведра-то! За полцены! — кричали ожиговские, и все громко смеялись.

— Как бы не так! — заикаясь, говорил Женька. — Сейчас никто больше не принесет! Скользко-то как!

Пока ожиговские спорили с Женькой, кто-то случайно наткнулся на ведро и вылил всю воду.

Я вышел на шум, и они, перебивая друг друга и крича, рассказали мне всё, как было.

Утром, когда я вошел к ним, снова все спорили и кричали.

— Вот, — сказал ожиговский Толька Каравайников, — мы вчера, как дождь утих, за водой-то сходили, а Женька злится на нас, так всю воду ночью и вылил!

— Врут они все! — воскликнул Женька. — У нас у самих вылили воду!

— И у нас! — сказали югозерские.

— И у нас!.. — пробормотали усачовенские.

— Всю воду ночью кто-то вылил, — заключил Иван Веселов.

— А вы сходите снова, — посоветовал я.

— Так ведь звонок скоро, не успеем!

Через день повторилось то же самое. Ко мне прибежал запыхавшийся Владька Филимонов, интернатский староста, и встревоженно сообщил:

— Знаете, а нам опять кто-то нашкодил! Всю как есть вылили, и у нас, и у титовских, и у ожиговских!

— А вы покараульте, — предложил я.

— Обязательно! — сказал Владька. — Сегодня ночью выследим, это уж точно.

Это была обыкновенная колодезная вода, чистая и прозрачная, из глубинных артезианских слоев. Она стояла в интернатских сенях на скамейке в кастрюльках и чайниках, а то и просто в кружках.

Я приходил каждый вечер, когда в интернате гас свет, и выливал эту воду в траву. Сначала из кружек, потом из кастрюль, потом из чайников.

В тот вечер я опять пришел, чтобы сделать свое черное дело, и вдруг в сенях засветился фонарь. Сонная физиономия Владьки Филимонова улыбнулась мне и шепнула:

— Вот, караулю…

Я спокойно взял кружки и вылил их на крыльцо. Потом вылил все, что было в кастрюлях. Затем взялся за чайники. Владька делал большие глаза и от растерянности светил мне фонарем. Когда с водой было покончено, он поморгал глазами и спросил:

— А… а… зачем?

— Я всегда буду выливать вашу воду, — сказал я, вытирая руки, — до тех пор, пока вы не перестанете носить ее только для себя. Есть у вас кадка, она должна быть всегда налита до краев. Для всех, понимаешь? И заботиться об этом должны все. А для начала пойдем, я покажу тебе, как это делается.

Мы взяли ведра и спустились под гору. Во́рот заскрипел, а бадья, коснувшись воды, вскрикнула.

ТРУБИЛИ ГОРНЫ ЗВОНКИЕ…

Вечером, когда Юлька Кудияркина шла из школы, ее окликнула со своего огорода тетя Паня Андрейчикова, завклубом.

— Ты, Юлька, звеньевая, — сказала она, подойдя к забору, — стало быть, должна мне помогать.

— Я буду! — обрадовалась Юлька. — А как?

— А вот как. Выписан у меня на завтра баянист из Дома культуры. Собери-ка ты утром ребятни, что поменьше, да разучи с ними монтаж. Он у меня в журнале, пойдем дам.

Юлька открыла калитку и засеменила рядом с тетей Паней.

— Глядишь, мы с тобой и концерт поставим. А я бы и сама пришла, да вот дают мне на завтра коня картошку копать. А ты ведь знаешь: сегодня от коня откажешься, жди потом. Так же самое и баяниста. Вот тебе журнал, страница тут загнута. А вот ключ. Сумеешь открыть?

Юлька зажала ключ в руке и кивнула.

— Значит так, гляди, чтобы по стульям не бегали. Да чтобы спичек никто не занес… Карманы-то лучше обшарь. Да закройтесь там изнутри…

Юлька лишь кивала в ответ на все наставления тети Пани.

А на утро встала она пораньше и пошла по деревне собирать ребят.

Сперва зашла к Румянцевым — позвала сразу пятерых, потом к Солдатовым — там трое, да от Кашеваровых двоих близнецов, да от Мельниковых…

Назначила всем к десяти собраться у клуба, а сама, пока было время, пошла в лес. Он светился весь и горел бесшумным огнем. Было еще прохладно в лесу и блестела всюду натканная за ночь паутина.

Юлька села на пенек, положила на коленки журнал и еще раз прочитала весь монтаж. Были там две песенки да стихи о том, как пионеры должны помогать колхозу выращивать кроликов. Начинался монтаж словами:

Трубили горны звонкие

По всей округе сбор…

Юлька зажмурила глаза и вдруг представила чистые, как в «Пионерской зорьке», звуки горна. Она подумала, что именно пением горнов и надо начинать монтаж, только сделать бы еще, чтобы свет сначала был неяркий, а потом разгорался, разгорался бы, как рассвет… И чтобы откуда-то издалека зазвучала бы пионерская песня, а уже потом ребята выбежали бы на сцену и стали читать стихи. Только стихи нужно читать вовсе не о кроликах, да, да!.. Первые строчки можно, пожалуй, оставить.

Юлька почувствовала вдруг незнакомое томленье, всю ее охватила дрожь, она встала на пенек и крикнула на весь лес, так, что даже у самой мурашки побежали по спине:

— Труби-или… го-орны… зво-онкие…

По все-ей… окру-уге… сбо-ор!..

Нет, это можно сделать здорово! Очень красивый можно поставить концерт!

Потом Юлька вспомнила, что колхозный клуб и тесноват, и грязен, да и сцена в нем с небольшую телегу. Но если вымыть его, оклеить новыми обоями, украсить осенними листьями и ветками рябины… А что, если концерт сделать не в клубе, а в лесу?.. Вот здесь, на поляне? Или на берегу озера!

Что-то тюкнуло у Юльки в груди, сладко закружилась голова… Она схватила журнал и помчалась через лес, но не в деревню, не к клубу, а к дороге, туда, где начинались картофельные поля.

— Тетя Паня-а!.. — закричала Юлька, едва показались люди, работавшие в поле. — Тетя Паня-а!..

Она размахивала журналом, но в ее сторону никто не смотрел. Несколько человек в поле припали к земле, подымались к небу спокойные сизые дымки́ от горящей ботвы, где-то в стороне на соседнем поле урчал трактор. Спотыкаясь, Юлька бежала по развороченной земле. Наконец какая-то женщина пошла ей навстречу, и Юлька, задыхаясь, крикнула:

— Тети Пани Андрейчиковой участок где?

— Ой, да не случилось ли чего? — всплеснула руками женщина.

— Да нет! — крикнула Юлька. — Баянист сегодня приезжает, а я придумала, чтобы не в клубе ставить концерт, а в лесу! Или над озером.

— Ну да, — неуверенно сказала женщина. — Да участок-то ее не здесь.

— А где?

— Да никак за скотным двором.

Юлька охнула, побежала назад, но уже по дороге поняла, что не успеет, и повернула к клубу.

В палисаднике около клуба, никого не было. Только куры стучали клювами о крыльцо.

«Значит, рано», — подумала Юлька и, затаив дыхание, вставила в замок ключ. Но он не поворачивался — дверь была открыта. Юлька толкнула ее, вошла в сени и заглянула во вторую дверь. На сцене стояли, выстроившись в шеренгу, ребята и хлопали в ладоши, а перед ними, в такт их хлопкам, сотрясаясь всем своим грузным телом, плясала тетя Паня Андрейчикова.

— Ну вот, Кудияркина, — сказала тетя Паня, увидев Юльку. — Вот и поручай тебе. Хорошо у меня запасной ключ был. Да разве ж можно так делать? Давай журнал-то, чего стоишь!

Она взяла журнал и, невпопад улыбаясь и вращая головой, прочла весь монтаж от начала до конца.

— Вот сейчас разобьем на куски и прочитаем. А придет баянист — станем разучивать хоровод. Ну-ка, Галя Кашеварова, читай сначала! А коня мне, Юлька, сегодня не дали. Что-то поломалось у них там с графиком, будь оно неладно. Солдатова Степанида из-под самого носа увела. Так что можешь, как говорится, отдыхать. А если делать нечего, так с нами вставай.

Галя Кашеварова, подражая тете Пане, стала читать, а Юлька послушала немного и на цыпочках вышла из клуба.

Она шла к озеру и вдруг подумала о том, что все это зря: зря волнуется тетя Паня Андрейчикова, и баянист из Дома культуры зря будет трястись на попутной машине целых сорок минут, и ребятишки со всех концов деревни бежали к клубу тоже зря. Потому что радости этот монтаж никому не доставит — ни артистам, ни зрителям. А кроликов после него все равно никто не будет выращивать, потому что нету в их колхозе кролиководческой фермы. Нету — и всё.

Юлька села на берегу озера, расплела свои тонкие косички, вынула из них алые ленточки. Она сполоснула их в пруду, зажала в кулачок и побежала домой гладить.

КИНО

Они стояли внизу у колодца и, поеживаясь от холода, ждали. Ложбина была влажной, травянистой, заросшей коричневым папоротником и бузиной.

Они качались на гибких мостках, перекинутых через непросыхающую лужу, и смотрели наверх. А оттуда, со склона, по скользкой тропинке сбегали ребята, торопясь в школу.

Колька Лабутин остановился возле них, потоптался.

— Вы здесь чего?

— Хошь кино поглядеть? — улыбнулся Иван Веселов. — Сейчас будет.

Все засмеялись.

— В двух сериях!

— Кишки надорвешь!

Колька недоверчиво улыбнулся и остался ждать.

Березы на склонах ложбины стояли голые, бледное солнце кой-как растопило иней на их стволах, и теперь они блестели мокрой корой, как будто были выкрашены лаком.

— Что-то нет, — сказал Женька Антошин. — В школу бы так не опоздать.

— Услышим звонок, — успокоил Иван Веселов. — Да как же нет! Вот оно и началось…

— Идет, идет!.. — зашептали ребята и замерли.

Колька Лабутин посмотрел наверх. На вершине склона, между берез стояла, прижимая к себе пачку тетрадей, учительница по-французскому — Эмилия Борисовна. Она сделала несколько шагов и стала пробовать ногой в красной туфельке, куда дальше ступить. Туфелька скользила, впивалась узким носком в черную грязь, не находя твердой опоры.

— Ну, сейчас… — шепнул Иван Веселов, и на лицах всех ребят застыла напряженная улыбка.

Колька Лабутин увидел, как учительница сделала еще несколько шагов и вдруг, коротко вскрикнув, побежала, а красные туфельки остались стоять наверху, в грязи. Кто-то взвизгнул, мальчишки сдавленно засмеялись и, оглядываясь, затрусили в сторону школы.

Колька Лабутин хохотал, а учительница, не в силах остановиться, бежала прямо на него, размахивая рукой. Он успел ухватить ее за эту руку, а то она врезалась бы прямо в лужу.

— Это… это что же вы так? — давясь от смеха, спросил Колька. — Туфли-то, туфли чего ж с собой не захватили?..

Она покачнулась, оперлась тонкой рукой о Кольки-но плечо и, неловко переступая грязными ногами в чулках, пошла к скамеечке возле колодца.

— Вы бы меня крикнули, — сказал Колька. — Я бы вас свел. Конечно, разве можно без привычки, да еще в туфлях.

Она села, уперлась острыми локотками в пачку тетрадей и опустила голову. Колокольчик залился у школы весело и чисто и вдруг сразу затих.

Колька пошел наверх за туфлями.

— Обувь-то у вас никудышная для наших мест! — крикнул он, спускаясь вниз.

И вдруг Колька услышал всхлипывания. Он затоптался вокруг учительницы, не зная, что предпринять.

— Да это вы бросьте… плакать-то, — тихо сказал он. — А ну-ка вот что. Снимайте чулки.

Она не шевелилась.

— Эмиль Борисовна! Чулки-то скидывайте, я вам говорю!

Он плюхнул ведро в колодец и достал воды.

— Теперь вот что. Как бы ноги вам не застудить… Ну-ка вытяните их. Кладите на мой портфель.

Она перестала плакать и слушалась его во всем. Он поливал ей из ведра, а она смывала грязь. Потом он сорвал с головы кепку и стал сильно растирать ее ноги.

— Водки бы вам сейчас! — убежденно сказал Колька. — Или малины.

— Как же я теперь на работу пойду? — спросила она.

— Ничего… Чулки мы ваши застираем. А вам бы на ноги теперь чего-нибудь потеплей…

Он бросил на землю кепку, сел рядом с нею и стал стягивать с себя резиновые сапоги.

— Вот берите на первый случай. Нога у вас маленькая, должно быть подойдут. И носки берите, шерсть вам на ногу хорошо.

— А как же ты?

— Я домой сбегаю, мне здесь недалеко.

Она натянула сапоги, удивленно посмотрела на свои ноги и вдруг снова всхлипнула.

— Это что же так? — спросил Колька. — Может, жмут?

Она помотала головой и пошла к школе, а Колька поплелся за нею.

— Да будет вам… Сапоги надо достать — всего и делов!. А носки вам моя мама свяжет.

Учительница не отвечала.

— Хотите, буду вас каждое утро с горки спускать?

— Иди домой, — глухо сказала она. — Простудишься… Холодно, иди.

Но Колька не унимался:

— А смеяться-то никто больше не будет, вы не беспокойтесь… Вы уж не уезжайте от нас.

Учительница, прижимая к себе тетради и туфли, шла к школе. Только сильно хлопали на ней сапоги.

У входа их встретил директор. Он оглядел Эмилию Борисовну и Кольку, хмыкнул и сказал:

— Слезы-то утрите… Дайте туфельки ваши подержу. — Когда за нею закрылась дверь, директор грустно подмигнул Кольке и спросил: — Ну, что, брат Лабутин, худо?

— Вы это… как его… — заговорил Колька, переступая с ноги на ногу, — вы тесу мне дайте.

Директор удивленно поднял, брови, потом понял.

— Тебе — дам. Уважаю тебя, Лабутин, Сколько тебе нужно: кубометр, два?

— Ступенек двадцать там будет… Да перила…

— Думаешь, не уедет?

— Останется! — убежденно сказал Колька. Потом он поманил директора пальцем, и тот наклонился.

— Туфельки-то красные… наверху, в грязи!.. А она-то… в чулках — вниз!.. Ну, кино!

— Да ну? — спросил директор.

— Ну да!

И они весело засмеялись.

ВРАТАРИ

«Вот возьму один мяч и побегу домой», — решил Филя и крикнул:

— Митяй, постоишь? Мне домой надо.

Колено распухло, а под коричневыми нитяными перчатками ныл палец, нарывавший со вчерашнего дня. Поваляли его сегодня здорово, а Колька Лабутин угодил еще своим сапожищем по колену. Нет, надо было сразу после этого идти домой.

Филя вышел из ворот, пока мальчишки возились на противоположном конце поля, и сорвал подорожник, чтобы приложить к пальцу. Но в это время на поле что-то изменилось, игроки остервенело помчались прямо на него.

— Вратарь, на место! — услышал он чей-то голос, кинулся было к воротам, упал, но мяч прокатился мимо его рук. И уже встав, он увидел над собой Малагу.

— Ну, что, самодеятельность? Нервишки не выдерживают? — усмехнулся Малага. — Лечиться надо. А ну-ка все сюда! Сам буду тренировать.

Мальчишки столпились вокруг знаменитого лесхозовского вратаря. Был он не один, поодаль его приятель, механик с лесопильного Артем Гуляев. Оба были принаряжены в черные костюмы и белые рубахи, расстегнутые у шеи, а забрели на поле случайно, пока ожидали автобуса, чтобы ехать в район.

— Ну, кто встанет? — спросил Малага. — Или, может, все сразу? А то давай!

— Филя! — закричали ребята. — Филя встанет!

— Это который Филя? Вот эта дырка? И это всё, что у вас есть?

— Не могу я… — сказал Филя, опустив голову. — У меня коленка болит… И палец нарывает. Еще со вчера…

— Ну, у кого еще что болит? — спросил Малага, наступив узконосым ботинком на мяч. — На горло никто не жалуется? А на аппендицит?

— Да ладно, Малага, не может он, — сказали ребята. — Пусть Феоктистов Васька постоит. Иди, Васька, постой!

Васька натянул перчатки, поданные ему Филей, и сразу же суетливо забегал вдоль ворот в ожидании Малагиного удара.

Малага отодвинулся слегка, коротким движением ноги послал мяч, и Васька тотчас же был сбит с ног.

— Нет, не могу я… — сказал он, растерянно улыбаясь. — Боязно как-то. Кабы из своих кто…

— Эх, Филя бы встал! — крикнул Ванька Генеральский. — Может, попробуешь, Филя, а?

— Попробуй, — заговорили ребята, — ведь не умрешь, попробуй!

— А может, и в самом деле встанешь? — спросил Малага. — Не бойсь, сильных бить не буду. И выше роста тоже не дам.

Филя слушал все это, наклонив голову, и вдруг, решившись, захромал к воротам.

Первый мяч пришелся ему на грудь.

— Хорошо! — сказал Малага. — Молодец. Эй, подайте ботинок!

Мальчишки принесли ему ботинок, отлетевший во время удара.

— Ну, а теперь — в левый угол. Не торопись, падай ровно с ударом моей ноги! Р-раз!

Филя распластался в броске, встал с земли с мячом в руках и, одновременно морщась от боли и улыбаясь, выкатил мяч Малаге.

Мальчишки довольно загудели:

— Не торопись, Филя, отдыхай!

А Ванька Генеральский вдруг крикнул из толпы:

— Не бойсь, Филя, тренер-то тряпочный!

— Это кто сказал? — не оборачиваясь, спросил Малага. — Слышь, подойди ко мне, кто это сказал.

— Эй, Малага, хватит! — крикнул Артем, безразлично покуривавший на скамейке. — Мы так и на автобус опоздаем. Слышь, пойдем!

— Успеем… Ну, а что у тебя в правом углу? Дырка?

— Сам ты дырка! — крикнули из толпы. — Не бойся, Филя, ему и не забить!

А Генеральский громче всех:

— На встрече с солдатами три мяча пропустил! И-эх!..

Малага разбежался, но у самого мяча сделал поворот и ударил по мальчишкам. Они рассыпались в разные стороны, а Малага, уткнув руки в бока, захохотал.

— Эй, еловы шишки, пасни мяч сюда! — кричал он. — Да не бойтесь. Я дядя добрый!

Ему кинули мяч, он ударил по воротам, и Филя опять отбил. Он стоял, согнувшись, сухонький, покрытый грязью и синяками, и только глаза его исподлобья следили за Малагой.

Все мальчишки переместились теперь к воротам, облепили штанги, и Малага остался один.

— Смотри-ка, новый Яшин выискался! — сказал он Артему, но сделался вдруг серьезным, скинул пиджак, снял с правой ноги ботинок и отошел на несколько шагов от мяча.

— Ты и штаны скинь, Малага! — кричали мальчишки. — Скорей попадешь!

— Это зло его берет, что кубок районный проиграли!

Но Малага как будто ничего не слышал, он только прощупал Филю глазами и, подбежав, сильно ударил по мячу.

Мяч просвистел, ударил Филю в лицо, сбил его с ног и отскочил.

Филя встал, поправил кепчонку. Из губы его текла кровь. Он был бледен и только потуже натягивал на больную руку перчатку. Мальчишки приумолкли, беспокойно поглядывая то на него, то на Малагу.

«Ну всё, — подумал Филя, — еще такой удар, и пойду домой. Коленка шибко болит. И голова кружится…»

— Автобус, Малага! — крикнул, подымаясь со скамейки Артем.

— Ничего, — сказал Малага, не сводя с Фили глаз. — Минут десять еще постоит.

— Пойдем, — сказал Артем, взяв его за рукав. — Очумел совсем. На пацанах хочешь отыграться…

— Не тронь!.. Мне из принципа надо ему забить!

— Малага — дырка! — крикнул Генеральский, подпрыгивая и размахивая руками. — Чучело ты, а не вратарь! А наш Филя держит, хоть сколько ты ему бей!

Малага ударил, Филя бросился в левый угол, но не успел — мяч вылетел с другой стороны ворот и ушел еще метров на двадцать.

А Филя так и остался лежать на земле, в левом нижнем углу ворот, вытянув руки в рваных нитяных перчатках. Мальчишки и Артем подбежали к нему, перевернули. Он был сильно бледен, грудь его дышала судорожно и часто. С озера принесли полную кепку воды, побрызгали на Филю, умыли ему лицо. Он встал, оглядел всех светлыми невидящими глазами и спросил:

— Пропустил я, что ли?..

— Да ладно тебе, — тихо сказал Генеральский. — Такой мяч и Яшин бы не взял.

— Очухался все-таки! Видел, какой был удар? — весело сказал Малага Артему, вытряхивая из ботинка песок. — Давай, Артюха, автобус!.. — И он, не оглядываясь, побежал. Умолкнувшие мальчишки столпились вокруг Фили. Только Ванька Генеральский не выдержал, — подняв кулак, крикнул в сторону остановки:

— Ну, подожди, Малага, подожди!..

НА КАРТОШКЕ

— Вот будете знать, каково трудодень достается, — ворчала крепкозубая бабка, когда мы приходили обедать. Мы копали картошку в дальней бригаде, на усеянных камнями полях. — Не знаешь, куда поспевать, то ли в свой огород, то ли в колхозное поле…

По утрам вместе с нами подымалось бледное солнце, но еще долго надо было прыгать и дуть на руки, чтобы согреться.

В первый день за обедом у нас был разговор. Мы решили, что весь заработок пойдет в фонд школы.

— За питание пусть не высчитывают, — сказал наш бригадир Генеральский. — Пропитаемся и так. Лучше фотоаппарат купить на эти деньги.

— Яйца пусть обратно забирают! — сказал Ванька Веселов, и все согласились:

— Что мы, не видали яиц?

Мы жили у бабки: кто на чердаке, кто в комнате, кто в сарае. Бабка вставала рано, и мы просыпались от звяканья ведер или треска лучины.

Однажды Генеральский стукнул ложкой по столу:

— Опять щи с мясом! Мы этак и не заработаем ничего! Лучше в школе иметь полный набор музыкальных инструментов.

Мы отказались от мяса. Бабка, наливая нам постные щи, зевала и крестила рот. А по утрам жарила себе яичницу на свином сале.

— Ванька, — сказали как-то ребята. — Сбегаем до завтрака, хоть наберем к обеду грибов.

— Грибы, — это хорошо, — сказал Ванька.

Мы прошли задами деревенских огородов и за стогами набрали полное ведро маслят.

За обедом, принимаясь за грибную похлебку, мы обнаружили на столе горшок сметаны.

— Это что еще? — строго спросил Генеральский.

— Кушай, батюшка, на здоровье, — сказала бабка. — Сметана у меня хорошая, густая.

Мы взяли ложки и потянулись было к горшку, но Генеральский накрыл его рукой.

— Почем?

— Не знаю, не продавала… Да что там, подсобите на огороде и хорошо…

— Долой, — сказал Генеральский. — Некогда нам. С планом еле поспеваем.

Бабка проворно убрала горшок, и все грустно принялись за похлебку. Генеральский сказал:

— Говорят, что в городских школах радио есть свое. Из одного класса говоришь, а во всех слышно…

Никто ему не ответил.

Была на исходе неделя. Однажды я проснулся от тишины. В доме никого не было. Сытая кошка устраивалась отдыхать на шестке холодной печи. А на полу, разметавшись по соломенным тюфякам, спал Генеральский.

Я тронул его за плечо. Он вскочил:

— А?.. Проспал?..

Мы вышли на крыльцо и в утреннем свежем воздухе услышали знакомые голоса:

— Эге-те! Жми, Ванюха, жми!

— Торопись, ребята, налегай!

За домом по небольшому картофельному полю вышагивала бабка, ведя за узду коня. Длинный Ванька Веселов, в одной майке, худыми руками налегал на поручни плуга. В отваленной борозде копались, кто с ведром, кто с корзиной, все наши ребята.

— Н-но, родимый, навались! — суетилась бабка. — Ой, мальцы, почище выбирайте, а я вам баньку истоплю!

— Стойте! — крикнул я, перепрыгивая через изгородь.

И Генеральский крикнул:

— Стойте!

Бабка подскочила, как ужаленная. Веселов оторвался от поручней, и конь встал. Мы приблизились к бабке.

— Кто разрешил использовать ребят на личном участке?

— Да как же… я ведь кухарю вам… И ночуете у меня.

— Вам за это насчитывают трудодни.

Бабка струхнула:

— Так ведь я ничего… Они сами вызвались подсобить…

— Сами? — крикнул Генеральский. — Бесплатно? А чего ж меня не разбудили?

Все молчали. Ванька Веселов, тяжело дыша, застегивал рубаху. Филя соскабливал с рук прилипшую землю.

— Врет она, что сами, — сказал Веселов. — Уговаривала нас три дня. Гусака пообещала.

— Ну и что? — выпятив губы, крикнул Женька Антошин. — Зато наедимся! От твоих разговоров-то ведь сыт не будешь!

— Разреши нам, батюшка, пока ведряная погода стоит, — обнажив зубы, попросила бабка.

— Разрешите! Мы уж закончим, — сказали ребята. — Мало теперь осталось.

В час, назначенный для выхода на работу, Иван Веселов и Женька Антошин ловили гуся на обнесенном плетнем дворе. Бабка, убедившись, что поймали «того», пошла разжигать плиту.

Брызнула кровь на матовые гусиные перья.

Рабочий день был сорван.

ФРАНЦУЗСКИЙ ВЕЧЕР

У входа в школу была давка.

Генеральский, Лабутин и несколько интернатских ребят стояли в стороне и презрительно поплевывали.

— Эй, не напирайте! — кричали контролеры. — Каждый должен ответить по-французски на один вопрос! Давай, Антошин. Кель ёр этиль? Ну, чего глазами хлопаешь? Отвечай, который теперь час!

— Этиль… Ёр этиль…

— Иди назад! Следующий!

— Ишь чего выделывают, — сказал Генеральский. — По-русски еще не было вечера ни одного, а уже по-французски. Не буду отвечать — и всё. Никто не заставит.

— И я не буду, — сказал Лабутин. — Не на уроке мы, чтобы по-французски отвечать.

— А я-то!.. — воскликнул Иван Веселов. — Предложил, как людям: спляшу чечетку. Отказали. Я говорю: с куплетами! Отказали. Чтоб я стал еще когда-нибудь активность проявлять!

— Ладно уж, идите! — крикнули им от входа. — Эмилия Борисовна разрешила. Уже концерт начинается.

В одном из классов на половиках сидели зрители. Генеральский и вся компания устроились позади всех. Первой вышла Голубева Зина.

— Как прекрасен Париж! — сказала она с выражением и заглянула в тетрадку.

— Как прекрасен этот город в первые весенние дни, когда на улицах продают… эти… ну как их…

— Пирожки? — спросил Генеральский.

— Да нет… фиалки!

Пока все смеялись, Зина посмотрела в тетрадку, потом в потолок и снова сказала с выражением:

— Он красив и золотой осенью, когда осыпаются листья в Булонском лесу…

Но шум в зале уже не утихал.

— …В Париже очень много бульваров! — крикнула Зина. — Ив Монтан даже песню поет про французские бульвары. Ее поет также наша ученица Галя Бондарева.

Эмилия Борисовна ударила по клавишам пианино, и из коридора в класс шатающейся походкой вошла Галя в брюках, в кепке и с папиросой. Расхаживая взад и вперед, она стала насвистывать песенку, но Колька Лабутин крикнул ей:

— Галька, дай прикурить!..

И тогда зрители снова захохотали. Галя тоже смеялась и поэтому больше не могла свистеть.

Эмилия Борисовна крикнула «тише!», заиграла снова, и Галя спела всю песенку, вытянув руки по швам.

— А сейчас, — снова сказала Зина, — хор девочек споет… это… ну… «Хор мальчиков» из оперы «Кармен»…

Пока хор вставал с полу и строился в ряды, сзади какая-то девочка крикнула:

— Эмилия Борисовна, а Генеральский толкается!

— Он больше не будет! — сказал Лабутин.

— А их выставить надо! — крикнули из зала. — С самого начала мешаются! И по-французски не хотели отвечать.

Эмилия Борисовна крикнула «тише», заиграла, и хор торопливо запел: «Чем же не герои мы?»

Потом показали инсценировку «Красной Шапочки». Бабушкой была Нина Зуева, внучкой — Юлька Кудияркина, а Волком — Витька Двужилов. И все трое говорили по-французски.

Публика шумела, волновалась, подсказывала слова. Только Генеральский не удержался и крикнул:

— Чего ты с ней, Витька, разговариваешь! Кусай ее, да и всё!

Тогда между первым и вторым действием Эмилия Борисовна встала из-за пианино и сказала:

— Это возмутительно, Лев Евгеньевич! Я попрошу вас этих крикунов вывести с концерта.

Лев Евгеньевич встал, развел руками и показал им на дверь. Генеральский, Лабутин и вся их компания послушно вышли.

Но ждать им долго не пришлось. После того как Волку распороли брюхо и достали оттуда Красную Шапочку, все хором спели «Марсельезу», и на этом закончился концерт.

Потом все ходили по коридору и отгадывали французские загадки. Эмилия Борисовна раздавала всем конфеты и кричала:

— Камрад, парле ву франсе!

— А что, — сказал Генеральский, — скука у них мертвецкая. Сбегал бы ты, Коля, за гармонью.

Покуда все отгадывали викторину о французских писателях, Лабутин принес из интерната гармонь. Он уселся на табурет, подставленный Генеральским, и заиграл кадриль.

— Ага-а, соломушка! — закричали все ребята. — Стройтесь в пары! Лабутин, не части!

Колька задумчиво перебирал лады, склонив голову, а по всему коридору сновали ребята, выкрикивая друг друга и разбираясь в пары.

— В чем дело? — спросила побледневшая Эмилия Борисовна у директора. — Что здесь происходит?

— Да я и сам не совсем понимаю. Кажется, кадриль собираются танцевать…

— Какая кадриль? При чем здесь кадриль! У меня же французский вечер. У нас еще прослушивание пластинок, музыкальная викторина…

— А что сделаешь? — улыбнулся Лев Евгеньевич. — Разве такое можно отменить? Великолепный танец. Может, и нам с вами встать? Я вас научу, это несложно, всего шесть колен.

— Этого еще не хватало! Шесть колен!.. Я протестую, Лев Евгеньевич! Я заявляю… я заявляю…

Но в это время Лабутин с силой растянул меха, и Генеральский, стоявший все время рядом с ним, под Колькину музыку прокричал:

— Эх, солома, ты солома,

Яровая под ногой,

Выхожу плясать солому,

Полюбуйся, дорого-ой!..

И две шеренги ребят, вызывающе и весело глядя перед собой, притопывая, пошли друг на друга.

— Мне сорвали вечер, и я заявляю, что больше так работать не могу! — тихо сказала Эмилия Борисовна.

— Да полно вам, голубушка, — ответил директор. — Вечер у вас чудесный. А веселье самое только сейчас и начинается…

Но тут к директору подошла Зина Голубева и, улыбаясь, потопала перед ним.

— Вот видите, что делается? Ну как тут откажешь?.. — сказал Лев Евгеньевич. — Пардон, мадам… Мы еще с вами на эту тему поговорим.

И, опустив руки вдоль туловища, сделавшись вдруг серьезным, он пошел навстречу другой шеренге рядом с мальчишками.

ИДЕТ!..

Один раз в неделю из глухомани со странным названием Пирозеро к нам в школу приходил старый учитель Игорь Иванович Дубовецкий.

Едва его сухая благообразная фигура с тростью в руке появлялась на дороге, по всей школе слышно было:

— Идет!..

К нему никто не бежал навстречу — это было не в привычках наших ребят. Они рядком усаживались на жердях школьной изгороди и, сдержанно посматривая на дорогу, роняли редкие фразы:

— Патефон, что ли, тащит? Обратно будет оперу крутить.

— Гляди-ка, пуговицу пришил!..

— Давайте попросим, чтобы снова ночное небо наблюдать!

Мы в учительской тоже ждали Игоря Ивановича. Каждый по-своему.

Филипп Петрович с деланным безучастием распахивал во всю ширь газету, отгораживаясь от мира.

Анна Харитоновна, его супруга, хмурилась над тетрадями и безжалостно крестила их красным карандашом.

Лев Евгеньевич, директор, торопливо отворял форточку и, приподымаясь на цыпочки, разгонял табачный дым.

Старик входил в учительскую, снимал галоши, ставил в угол ношу и трость и только после этого каждому в отдельности кланялся.

— Что же вы, Игорь Иванович, такую тяжесть таскаете, — смущенно говорил директор, подымая с полу электропроигрыватель. — Сказали бы, мы бы кого-нибудь послали к вам…

— Так что уж, уважаемый Лев Евгеньевич, вы все люди занятые. А я не тороплюсь, с остановочками. В девять вышел, а к двенадцати, глядишь, уже и здесь…

Он разворачивал пакет и выкладывал передо мною несколько пластинок.

— Вот, каково?.. Только что получил наложенным платежом. «Князь Игорь». Может быть, запустим сегодня для ваших ребят после уроков?

— Очень кстати, спасибо, — благодарил я, хотя после уроков собирался топить баню.

— А для вас идейка родилась, Анна Харитоновна. В старой церкви хлам всякий хранится. А ведь можно было бы там соорудить маятник Фуко…

Он ждал, пока ответит Анна Харитоновна, но она молчала. И тогда он в сильном смущении отходил от нее и обращался к директору.

Они садились в уголок за стол и вели приглушенный разговор.

Филипп Петрович шумно складывал газету и направлялся к двери.

— Одну минутку! — останавливал его старик. — Филипп Петрович! Не найдется ли у вас немного времени, я вам тут маршрутик зимнего похода набросал…

Филипп Петрович пожимал плечами:

— А с чего вы взяли, что у меня будет зимний поход?

Анна Харитоновна нервно бросала в портфель тетрадки и, вся зардевшись, бормотала:

— Не понимаю, кто дал право!..

Когда за ними хлопала дверь, Лев Евгеньевич подмигивал побледневшему старику, тискал его руку и бормотал:

— Почаще, почаще приходите, дорогой! С вами веселей кровь в жилах бежит!

Темными бесконечными вечерами, когда подмывало сделать все попроще да побыстрее, когда хотелось захлопнуть книги, включить радиоприемник и вытянуться на койке, я вздрагивал и шептал себе и еще кому-то:

— Идет!..

ПОСЛЕДНИЙ АВТОБУС

Они сидели на бревне возле телеграфного столба, а она на скамейке, на другой стороне дороги. Они донесли ей два чемодана и поставили их у ее ног.

— Идите сюда! — крикнула им учительница.

— Не, — ответили они. — Здесь лучше… — И стали смотреть на пригорок, откуда должен был выкатиться автобус.

— Заманивает, — сказал Генеральский. — В магазин сходила, купила конфет… Как будто мне нужны ее конфеты.

— Да ладно тебе, — не торопясь, ответил Лабутин. — Пусть едет. Слабая она, кишка у нее тонка.

— Ну, идите же! Угощайтесь! — крикнула она.

— Мы не хотим, — сказал Генеральский.

Подошел, торопясь, директор.

— Ну, что ж, — сказал, — не поминайте лихом… Жаль, конечно, но ничего не поделаешь, насильно мил не будешь.

— Обиделся Лев Евгеньевич, — сказал Генеральский. — Не хотел идти провожать, нас послал. А вот уже и прощается… Пошел.

Учительница опять осталась одна. Вертела желтый листик в руке и молчала.

У магазина гудела очередь.

Бабка в резиновых сапогах и с авоськой, глядя на учительницу, добралась до середины дороги, но остановилась:

— Господи, да это зачем же я шла?.. — И повернула обратно.

— Любопытная больно, — тихо сказал Лабутин.

Учительница улыбнулась им:

— Смотрите, гуси летят!

По серому небу летел косяк больших птиц.

— Это и не гуси, — сказал Лабутин. — Это журавли. Курлычут, слышите?

— Да ну! — Она встала, вытягивая голову. — Не слышу. Люди мешают. Да неужели курлычат?

— А мы слышим, — сказал Генеральский. — Мы их каждый год слушаем.

Учительница долго не спускала глаз с неба.

— Все-таки жалко, — сказал Лабутин. — Она добрая. Только очень уж городская.

— А мне так не жалко, — сказал Генеральский. — Я их каждый год встречаю да провожаю. Только успевай имя-отчество запоминать.

— Ну, неправда. Сидят же у нас и по пять, и по десять лет. А вот Лев Евгеньевич, говорят, целую жизнь.

— Так ведь то Лев Евгеньевич. Гляди, наш воспитатель идет! Вот ему небось жалко.

— А ты почем знаешь?

— Видал. Гуляли они по-над озером. Вон, гляди-ка, она и встала к нему.

Учительница заволновалась, разорвала лист. Он подошел к ней, и они стали о чем-то тихо говорить. Говорил-то он, а она стояла перед ним, опустив голову.

— Должно быть, нотацию дает, — сказал Лабутин. — Зачем, мол, уезжаешь.

— А любила бы, так и не уехала, — заметил Генеральский и отвернулся.

— Гляди-ка, плачет она… Наш-то довел!..

— А я бы ее и не так еще, — сказал Генеральский.

Учитель вдруг повернулся и пошел. Она потянулась за ним, но потом села на скамейку и опустила голову. Генеральский с Лабутиным отвернулись и долго молчали. А она все плакала и сморкалась в платок.

— Жалко все же… — сказал Лабутин.

Генеральский уставился на него:

— А не уезжай!..

Она вытерла глаза, через силу улыбнулась им и сказала:

— Ну, идите же, угощу!..

— Не надо нам, — сказал Генеральский.

Лабутин добавил:

— Спасибо, мы не хотим.

На пригорок вдруг вынырнул синий автобус, и все трое облегченно вздохнули.

Генеральский с Лабутиным перебежали дорогу и взялись за чемоданы.

Автобус был до стекол залеплен грязью.

— Вот езда, так езда! — сказала кондукторша и потянулась с хрустом. — Насилу добрались к вам. Не знаю, как и вылезем. Последний рейс! Теперь не ждите до самых морозов.

Они втянули чемоданы в автобус. Учительница стояла на улице и все чего-то ждала.

— Садитесь уж, — сказала кондукторша. — Так и передайте всем, ребята, теперь до самых морозов.

— Ну что ж, прощайте, — сказала учительница. — Спасибо, что помогли.

Она осмотрелась кругом и вошла в автобус.

— Пойдем, — сказал Генеральский, — чего стоять.

Лабутин придержал его:

— Погоди, проводим…

Он помахал рукой, и учительница тоже помахала ему из окошка.

Автобус закурил свою залепленную грязью папиросу и так, с дымом на боку, тяжело полез на пригорок.

Учительница высунулась из окошка и крикнула:

— Ребята, конфеты! Держите!..

Она бросила кулек, и он плюхнулся в грязь.

— Сбегать, взять?.. — неуверенно спросил Лабутин.

— Вот еще! — возмутился Генеральский.

— Да нет, я все-таки сбегаю. Не пропадать добру.

Лабутин, чавкая грязью, побежал за кульком, а Генеральский провожал глазами автобус. Он пофыркал еще немного на пригорке, обозначился весь — от крыши до колес — на фоне серого неба, а потом медленно сравнялся с поверхностью, как погибающий пароход.

ФЕНОЛОГИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ

У нас в коридоре висел большой лист. На нем было три графы: виды наблюдения, дата, фамилия наблюдателя. Вот что в них было записано:

«Летит паутина. 26 сентября. Лабутин.

Видела цветущий одуванчик. 27 сентября. Кудияркина.

Все квасят капусту. 28 сентября. Генеральский».

На перемене, когда у листа столпились ребята, из учительской вышел Филипп Петрович и зачеркнул последнюю запись красным карандашом. Он был ответственным за фенологические наблюдения.

Потом появились новые заметки:

«Прилетели клесты. 7 октября. Лабутин.

Заморозило на почве. 8 октября. Кудияркина.

В школе холодно, потому что не топят. 9 октября. Генеральский».

И снова третья запись была жирно зачеркнута карандашом.

Потом мы прочли:

«Кончился листопад. 20 октября. Лабутин.

Видела, как летели журавли. 21 октября. Кудияркина.

Уехала новая учительница. 22 октября. Генеральский».

Из учительской вышел Филипп Петрович и зачеркнул нижнюю строчку.

— Перестаньте вы зачеркивать эти записи! — необычно раздраженно сказал ему Лев Евгеньевич. — Пусть каждый говорит о мире так, как он его видит!

БЕЛЫЕ ТЕРЕМА

Все пришли к озеру.

— Вот, — сказал директор. — Садитесь здесь. И вы садитесь, — сказал он учителям.

Все повозились немного, но все же уселись. Только Игорь Иванович, учитель-пенсионер, остался стоять. Ему было удобней стоять, опершись на палку.

— Сами понимаете, школа наша — дрянь! — крикнул вдруг директор.

Все зашумели, а учителя переглянулись.

— Ей лет шестьдесят, если не больше. Сруб еще ничего, а перекрытия сгнили…

— Пол трухлявится! — сказал Лабутин.

— Верно, и пол. Подоконники крошатся… Классы тесные…

— Вон, в седьмом «б» по трое на парте сидят! — крикнул Генеральский.

— Еще факты! Кто желает? — спросил директор.

— У нас из печки два кирпича выпали! — крикнул Владька Филимонов.

— А у нас ключ от класса потерян!

— Окно не открывается!

— Лампочка перегорела!

Филипп Петрович сказал:

— А на вас никаких лампочек не напасешься!

Встал Иван Веселов. Его тянули вниз, но он все-таки встал:

— Я про это хочу сказать… Ну, в общем про домик… А чего тут такого?.. Летом-то хорошо, а зимой холодно бегать…

Все засмеялись, Ивана потащили вниз.

— Ты, Веселов, вообще всякое приличие потерял! — сказала Анна Харитоновна.

— Правильно он ставит вопрос! — крикнул директор. — И нам холодно бегать. От этого одна простуда. Еще кто?

— Я! — сказал Филипп Петрович. — Вопрос, который поднят дирекцией, вряд ли подлежит компетенции… общего собрания учащихся… У собрания другие функции…

— Да подождите, Филипп Петрович!

— Позвольте, Лев Евгеньевич, я вас слушал, не перебивал, теперь вы меня послушайте… Вот так. Ваше выступление и выкрики с мест могут дезориентировать учащихся… Я что хочу сказать, значит, по-вашему, теперь можно прийти в школу и — бей-круши! — всё равно худое?..

— И не так! И не так! — крикнул директор. — Всё не так, Филипп Петрович! Нельзя к безобразию привыкать. Хоть раз в году нужно оглянуться на все и сказать: черт возьми, до чего же скверно живем! А вышло так, что гуляли мы вчера над озером с Игорем Ивановичем, Лабутиным, Генеральским… и еще ребята были… Подымите руки, кто был…

Поднялось несколько рук…

— Вот. Восемь человек. Думали да судили про то, как живем. И порешили вот что… Лабутин, говори, что мы решили.

Директор сел, а Лабутин встал:

— В общем так. На том месте, где сидим, надумали мы поставить новую школу.

— Во как хорошо! — насмешливо сказала Анна Харитоновна.

— Давно пора! — закричали ребята. А потом стали оглядывать место и подталкивать друг друга локтями.

— Тише! — крикнул Генеральский и погрозил всем кулаком.

Колька Лабутин рассказывал, какая это будет школа, а учителя в это время спорили и махали друг на друга руками. Только Игорь Иванович не принимал участия в споре. Он глядел мимо всех, куда-то на другой берег озера. А потом медленно пошел и встал рядом с Колькой.

— Вот ведь что происходит, — сказал он. — Когда я приехал сюда студентом, учитель Матвей Федотыч — ваши родители его помнят — имел три зарубки на окне и по ним узнавал время. Нищие, драные были ребята, а и то, соберет он их, уведет на берег озера и давай рассказывать, какая будет жизнь. А заканчивал он, бывало, так: «Верьте, друзья мои, вознесутся к золотым кронам белые терема, и будет чисто их отражение в голубой воде. А кто взглянет на это, у того просветлится душа. И захочет сказать слово скверное, а голоса в груди не найдет. Задумает сделать дело черное — в руке недостанет сил. Придут к каждому мысли светлые, и родится от них одно добро. Столько добра, что хватит на всех. Будет это — я вас спрашиваю?» Это он тогдашних ребят спрашивал. А они сидели, уставясь в воду, кто грустно, а кто с улыбкой плечами поводил. «Может, и будет, — говорили они тогда. — Только не у нас». А теперь я вот у вас спрашиваю: будет ли у нас с вами такая жизнь?

Дрогнула в стеклянном озере вода, и разлетелись в разные стороны водомерки. И еще упало несколько листьев с осин… Потому что все крикнули:

— Будет!..

ЛЕТНИЕ ХЛОПОТЫ

Повесть

Глава 1

В нашем дворе на лето остались только трое: Дубарев, Козлик и я.

Дубареву пообещали путевку в лагерь, но в последний момент отец его на заводе в чем-то там провинился, и завком ему заявление вернул.

Козлик каждый год ездил на свою дачу, но теперь у мачехи его появился маленький, и Козлику сказали, что он на даче будет мешать.

Чтобы Козлик кому-нибудь мешал! Да он самый тихий из всех людей, которых я знал. А знал я не меньше ста человек.

Почему я никуда не поехал — это другой разговор. Просто неохота сейчас распространяться. Даже не стоит спрашивать.

В общем, нас трое осталось: Дубарев, Козлик и я.

У Дубарева отец на работе в чем-то там… Ну, это я уже говорил.

А Козлик, значит, из-за мачехи. Она ничего. Но у нее теперь маленький. Это Козлик-то будет мешать!..

* * *

Значит, как мы свистим. Дубарев свистит в два пальца. Он почему-то любит, когда пальцы с одной и с другой руки.

Я этого не люблю.

Я свищу без пальцев.

Во-первых, потому, что в руках всегда что-нибудь нужно держать.

Во-вторых, пальцы могут быть и грязные.

Дубарев этого не понимает. В этом его недостаток.

Я ему говорил об этом несчетное количество раз. Я ему говорил: «Дубарев, ведь у тебя теперь руки слюнявые».

Ему стыдно, конечно. Но что он может сделать — не умеет без пальцев. У него еще в детстве вывалился спереди один зуб.

* * *

Мы свистнули Козлика, и он сказал, что сейчас выйдет. Если б мы его не позвали, он бы, наверное, целое утро читал. У Козлика даже очки для чтения. Он кудрявый и в очках. На Козлика совсем не похож. Это уже так говорится. Его вообще-то зовут Костик. Он даже по дороге в школу читает. И из школы идет читает. И на переменках читает. И в очереди в «Гастрономе» читает.

Однажды у нас был культпоход в театр. Не помню уже на какую пьесу. В антракте мы побежали в буфет. Стоим, ждем Козлика. Очередь наша подходит, а его все нет. А деньги были только у него… Ну, в общем такой читатель!

Из него, конечно, потом кто-нибудь получится. Должно получиться. Еще ведь Максим Горький сказал: «Всем хорошим во мне я обязан книге».

Козлик вышел в пионерском галстуке. Он каждое утро в галстуке выходит. Мы с Дубаревым говорим:

— Ты зачем в пионерском галстуке вышел?

— А что? — говорит Козлик. — Я ведь пионер…

— И мы пионеры. Каждый пионер. Но ведь будет жарко.

— Ничего, — говорит, — не будет жарко. А будет, так воды напьемся.

Так мы и пошли — я в футболке с закатанными рукавами (я вообще спортсменом стать хочу), Дубарев — в коричневом свитере, а Козлик — в белой рубашке и пионерском галстуке.

* * *

Козлик сказал:

— Купить бы мне сегодня новые сандалии. Отец дал мне три рубля. Вот магазины откроются, схо́дите тогда со мной?

Мы, конечно, не возражали против того, чтобы сходить с Козликом. Новые сандалии ему, конечно, были нужны. Эти у него совсем никуда не годились. Если чуть побыстрее надо было идти, они у него обязательно сваливались. Да если и просто идти, Козлик сандалиями всегда шаркал. Задники у него там стоптались или ремешки не выдерживали, не знаю, что.

У Дубарева были ботинки исправные. У него нога — во! Тридцать девятый размер.

У меня тоже нога большая, но не такая, как у Дубарева. Я этим доволен. Человек должен расти в пропорции, мне физрук говорил. Особенно, если хочет стать спортсменом. Я ношу кеды номер тридцать семь.

Глава 2

Хорошо утром со двора на улицу выйти. Наша улица полита водой, от асфальта идет парок. Воздух чистый, если, конечно, не едет какой-нибудь панелевоз. (Приладились по нашей улице панели возить. Раньше такого не было.)

Людей по утрам на улице мало. Мы однажды сосчитали: всего семнадцать человек, один, правда, с ребенком, значит, восемнадцать.

Когда мы вышли, то из другого двора нам наперерез на полной скорости выскочил «ТУМ». В прицепе у него лежала доска.

Наш дворник Файзула очень хорошо научился водить «ТУМ». Он кончал специальные курсы. Диплом у него всегда с собой в кармане, потому что мало ли что.

Файзула, когда едет на «ТУМе», обязательно всем знакомым кивает. Но нам он почему-то не кивнул.

Мы ему крикнули:

— Здравствуй, Файзула! Салям алейкум!

Но он не ответил. Может, не услыхал.

Вообще Файзула с нами за руку здоровается. Он делает это так: правую руку подает, а левой ее поддерживает. Это по-узбекски. Файзула ведь узбек.

* * *

Магазины у нас открываются в одиннадцать. А на часах, которые висят над «Оптикой», еще девяти не было. Это правильные часы.

Чтобы не терять времени понапрасну, мы решили пойти на пляж.

На пляж нужно идти через Петропавловскую крепость. Она в конце нашей улицы, и нам постоянно виден ее шпиль.

Конечно, это только так кажется, что она в конце нашей улицы. Сначала надо перейти площадь Революции, потом мостик через реку Кронверку, и тогда уж покажутся ворота с огромным царским гербом.

Но мы дошли только до площади. На ней возле нашей улицы есть дом политкаторжан.

Это очень интересный дом.

Он похож на корабль. Две его длинные боковые стены образуют острый угол, и если встать напротив этого острого угла, то можно подумать, что перед тобой нос корабля.

Но главное не в этом.

Главное, что в доме живут политкаторжане.

Полит — это политические. Так же, как в слове «политзанятия».

А каторжане — значит каторжные.

Их царское правительство посылало на каторгу за революционную деятельность. Они оттуда бегали. Их снова посылали. Они снова бегали.

Потом произошла революция. Советская власть построила для политкаторжан целый дом. Как раз напротив Петропавловской крепости, где в старое время была тюрьма.

* * *

Мы домов на своей улице даже не замечаем. Их всего тридцать восемь, и мне лично все равно, мимо какого дома идти.

Но когда я прохожу мимо этого дома, я всегда его замечаю. Иногда даже волнуюсь. Особенно, когда подумаю, что там политкаторжане живут.

Когда какой-нибудь пожилой человек из него выходит, я всегда думаю: не каторжанин ли он?

Мы уже с Козликом и Дубаревым об этом говорили.

Они такого же мнения.

Им тоже всегда хочется войти в этот дом, но они боятся.

Вдруг Козлик сказал:

— Может, зайдем?..

Ему хорошо предлагать, он в пионерском галстуке.

Но мы с Дубаревым решились. Мы пересекли улицу и смело вошли в этот дом.

* * *

Во дворе было много зелени.

Правильно, так и надо. Политкаторжане должны теперь чистым воздухом дышать.

Там еще был какой-то ларек и возле него небольшая очередь.

Мы подошли и увидели, что это продают молоко и другие молочные продукты. Тогда нам стало не так боязно — мало ли, может, мы за молоком пришли.

Мы стали смотреть на людей, которые стояли в очереди. Наверное, это были дети и внуки политкаторжан. Может быть, понабрались из других домов, но разве их отличишь.

Один мальчишка выскочил на велосипеде из-за скверика и чуть не наехал на нас.

Мы на него не рассердились. Пусть себе катается, ведь это его двор.

В глубине двора два старшеклассника играли в пинг-понг.

Я стал переживать и за одного и за другого. Не знаю, можно ли так во время спортивных состязаний, но тут мне хотелось, чтобы ни один не проиграл.

Старшеклассники были в белых теннисках.

Когда шарик улетал слишком далеко, мы с Дубаревым бегали и возвращали его прямо им в руки.

Старшеклассники скоро к нам привыкли, и, когда шарик улетал, они стучали ракетками по столу и кричали: «Эй!..»

Во дворе было прохладно. Чирикали воробьи.

Вдруг я заметил, что нет Козлика.

Я спросил Дубарева:

— Козлик-то где?

Дубарев показал мне, где Козлик. Он стоял возле парадной и что-то читал.

Я подошел к нему и спросил:

— Ты что тут читаешь?

— Стенгазету интересную, — ответил Козлик.

Тогда я стал тоже читать.

* * *

В стенгазете всех жильцов дома поздравляли с Международным днем солидарности трудящихся — Первым мая.

Вначале была интересная статья за подписью «Глаз». В ней говорилось, что Первое мая мы встречаем новыми трудовыми успехами.

Я начал было читать другую статью — «О прачечной», но тут сзади нам закричали: «Эй!..»

Мы с Дубаревым побежали разыскивать шарик, а старшеклассники в это время закуривали сигареты.

Мы отдали им шарик.

Один старшеклассник, протягивая красивую пачку, спросил:

— Закуришь?

Я сказал:

— Что вы, я не курю!..

Я спросил:

— А где здесь живут политкаторжане?

Старшеклассники подозрительно посмотрели на нас и спросили:

— А что?

— А так… — сказал я, но Козлик выручил.

— Мы могли бы над ними взять шефство… Ну, там молока купить… или других продуктов.

В самом деле, как я не подумал про шефство. Ведь мы и в самом деле могли его взять.

Но тут что-то об асфальт грохнуло. Это у Дубарева разорвался карман и упала сквозь штанину пустая бутылка. Она раскололась пополам.

— Не курят они, видишь? — сказал презрительно один старшеклассник.

— Да нет, это и не наша! — сказал я.

— А чья же?

— Это отец Дубарева выпивал. У него неприятности на заводе.

— Ну, ладно, — сказали они, — осколки все в урну и — валите.

Мы с Дубаревым и с Козликом подобрали осколки и пошли прочь со двора.

Но мы повернули не в ту сторону. В другом конце двора было пусконаладочное управление. Выхода на улицу там не оказалось. Нам пришлось идти обратно через весь двор.

Двор у них весь зеленый. Там еще стоял ларек и возле него небольшая очередь… Но это я уже говорил.

Глава 3

На пляже народу было еще не так много. Все боялись лечь на сырой песок.

Одна девушка в красном купальнике ходила возле воды, вытягивала ноги, как балерина, и, когда набегала волна, отпрыгивала в сторону.

Дубарев сказал:

— А вот я сейчас искупнусь!

Он снял свой коричневый свитер, штаны и в длинных по колено трусах добежал в воду.

Он вбежал в нее как раз возле девушки и обдал ее целым столбом холодных брызг.

Я засмеялся.

Она вскрикнула, вся съежилась, и, когда повернулась к нам, я увидел, что эта же наша учительница Надежда Петровна.

И Козлик увидел. Мы сразу ее узнали!

— Надежда Петровна! — закричали мы с Козликом.

Только Дубарев купался в Неве и ничего не понимал.

Надежда Петровна, увидев нас, подбежала к своим вещам и быстро надела платье.

— Вы что пришли? — спросила она.

— Да вот… — сказал я. — Дубарев купается.

— Так это Дубарев?..

— Он нечаянно, — сказали мы.

А Дубарев кричал нам что-то из воды, ничего не подозревая. Я махнул ему несколько раз рукой.

— Ну что, дождались пионерского лета? — спросила Надежда Петровна у Козлика. (Видно, это потому, что у него был галстук.)

— Дождались, — сказал он.

— А в учебники все-таки надо поглядывать. Забывается материал.

Надежда Петровна замолчала.

Мы тоже не знали, о чем спрашивать и что говорить.

Черт меня дернул смотреть на ее босые ноги, какие у нее пальцы на ногах. Она это заметила и надела туфли. И ко мне уже теперь не обращалась совсем.

— Скоро, наверное, поедете на лоно природы? — спросила Надежда Петровна у Козлика.

— Поедем, — сказал он.

— Мы пока в городе будем, — сказал я, но она моих слов не заметила. Наверное, я совсем потерял у нее авторитет.

Но тут выскочил из воды Дубарев. Он сразу позеленел.

— Где бы трусы выжать? — спросил он, дрожа губами.

— Дубарев, может быть, поздороваешься? — спросила Надежда Петровна.

— Здрав…ав…ствуйте! — сказал он. — Где бы здесь тру… трусы выжать?..

— Вон будочка, видишь? Там мужская, а там женская.

И Дубарев побежал.

— Вы еще здесь останетесь? — спросила Надежда Петровна.

— Останемся, останемся! — сказали мы с Козликом, потому что Надежда Петровна была все-таки свой человек.

— Ну, оставайтесь, — сказала она. — До свиданья.

И тогда я многое понял.

И то, что Надежда Петровна нас стесняется. И что вообще мы здесь ни к чему.

Я взял дубаревские штаны и свитер.

— Мы лучше потом придем, — сказал я.

— Когда это?

— После обеда. Или завтра.

— Ну, как хотите, — сказала она.

— А Дубарева вы простили? — спросил я.

— Простила, простила, — быстро ответила Надежда Петровна. — Он же не узнал меня.

Глава 4

Мы ушли с пляжа в Петропавловскую крепость. Теперь там музей. Музей этот платный — десять копеек с человека, но ходить по крепости можно и так.

Возле собора стояли группы экскурсантов. Они поворачивались то в одну, то в другую сторону и закидывали головы вверх.

Мы подошли к одной группе и тоже стали смотреть в разные стороны, куда нам велел экскурсовод. Он давал много цепных исторических сведений, и я пожалел, что у меня нет бумаги, чтобы всё записать.

Экскурсанты внимательно слушали и записывали. Только двое полагались на память. Я заметил, что они перешептывались и хотели от всех убежать.

Когда все закинули головы вверх и стали смотреть, где же там наверху, на шпиле, вращается ангел, эти двое взялись за руки и побежали.

Но один экскурсант не очень высоко закинул голову, видно боялся, как бы не слетела его соломенная шляпа. Он заметил и крикнул:

— Таня! Ты куда?

Тогда они вернулись, пристроились к своей группе и тоже стали смотреть вверх. Я спросил:

— Чего же вы вернулись? Бежали бы, ему ж не догнать.

— Неудобно, — шепнула Таня. — Это отец.

— Вы не беспокойтесь, — сказал Дубарев. — Мы поотвлекаем его. Вы уж бегите.

Таня сказала:

— Спасибо, хорошо.

Мы не отрывали глаз от экскурсанта в соломенной шляпе. Дубарев протиснулся в толпу и встал впереди него. Экскурсовод сказал:

— Прежде чем двигаться дальше, я хотел бы ответить на ваши вопросы. Есть вопросы?

Все экскурсанты смотрели друг на друга, но никто вопросов не задавал.

Тогда Дубарев сказал:

— Вот у меня есть вопрос.

И все экскурсанты вокруг него тесно сплотились. Соломенная шляпа затерялась в толпе.

— Почему, — спросил Дубарев, — на шпиле Петропавловской крепости до сих пор вращается ангел? Ангелов ведь нет, это все выдумки. И бога нет.

Хитрый Дубарев! Это и не его вопрос. Это я его задал, когда мы зимой были здесь на экскурсии. Я в каждом музее вопросы задаю.

Как только Дубарев спросил, все экскурсанты снова стали смотреть вверх, на ангела. Некоторые спросили:

— А правда, почему?

— Видите ли, — сказал экскурсовод, — на этот вопрос можно ответить двояко…

Но я уже не слушал, что экскурсовод отвечал. (Нам еще зимой объяснили, что ангелов, конечно, нет и быть не может и что это просто архитектурный символ.) Я смотрел, как в это время убегает Таня со своим экскурсантом. Они, спотыкаясь, побежали по булыжникам к садику, где похоронены коменданты, и скрылись за углом.

Никто этого не заметил. Все похвалили Дубарева и пошли за экскурсоводом в собор.

— И вы идите с нами, — сказали нам экскурсанты.

— Да нет, — ответил Козлик. — Мы без билетов.

— Ерунда, пройдете! Мы попросим.

Но мы не пошли.

Нам ведь нужно было идти в магазин за сандалиями. Потому что Козлик очень сильно шаркал. Все на него оглядывались.

Козлик спросил:

— Как вы думаете, почему те двое решили убежать из Петропавловской крепости?

Дубарев сказал:

— Мрачно здесь. Тюремная обстановка.

Козлик согласился.

Но я про себя подумал совсем другое. Я подумал, что те два экскурсанта друг в друга влюблены.

Мы проходили мимо другой экскурсионной группы. Экскурсовод спросил:

— Есть вопросы?

Все экскурсанты смотрели друг на друга, но никто вопросов не задавал. Вдруг Дубарев сказал:

— У меня есть вопрос. Скажите, а почему на шпиле Петропавловской крепости до сих пор вращается ангел? Ведь ангелов нет. Это выдумки.

Мы с Козликом переглянулись.

Экскурсанты с уважением посмотрели на Дубарева.

Кто-то спросил:

— А правда, почему?

— Видите ли, — сказал экскурсовод, — на этот вопрос отвечают по-разному…

— Двояко? — спросил Дубарев.

— Гм-м… Даже трояко…

Мы потянули Дубарева за руку. Все смотрели вверх, на ангела, и никто на наш уход внимания не обратил.

— Ты зачем это сделал? — спросил я у Дубарева.

— Не знаю, — сказал он. — Не смог утерпеть.

— Не стыдно тебе? — сказал Козлик. — Хотя бы что-нибудь другое спросил.

Кругом стояли экскурсионные группы. Мы увели Дубарева из Петропавловской крепости, обходя их стороной.

* * *

Музеев в нашем городе много. Важно знать такие, где не нужно покупать билет. Причем, такая путаница в городе с этими билетами. Например, в Русский музей билет стоит десять копеек, а в музей Арктики бесплатно. Я ничего не говорю, в Русском музее хорошие картины висят, не сравнишь, например, с нашей «Малой Третьяковской галереей». Но макетов там нет. Личных вещей тоже. Я люблю чьи-нибудь личные вещи смотреть.

Глава 5

Через ворота мы вышли на берег реки Кронверки.

Нам нужно было на другой берег, но к мостику было далеко идти. Поэтому мы легли на траву и стали ждать переправы. Дубарев лег на солнце (он еще не согрелся), а мы с Козликом в тени.

— Что же мы будем тут делать целое лето? — спросил Дубарев.

Козлик сказал:

— Я читать.

— Дочитаешься, — сказал я, — что вторые очки пропишут. Читать ты будешь один, а мы?

— Можно всем вместе читать, — сказал Козлик. — Можно вслух, можно про себя, можно в лицах…

Дубарев сказал:

— Мне бы сейчас шлюпку. Или велосипед. Я пространства люблю преодолевать…

Разговор у нас шел ленивый, медленный, потому что очень хорошо было лежать на траве. И никакие пространства Дубареву сейчас преодолевать не хотелось, это точно. Он прополз немного по траве и лег рядом с нами в тени.

По реке скользили голубые лодки. Тихо так было над водой.

Вдруг Козлик говорит:

— А вон по реке плывут два негра…

— Где?

Мы вскочили.

Мы вскочили и увидели, что в одной лодке, и правда, сидят два негра. А я уж подумал, что вплавь плывут. Один негр греб, а другой лежал на корме. Мы подошли к самой воде и стали на них смотреть.

Это редкое явление, чтобы негры катались на лодке. Могли ли они у себя на родине, в Африке, так же спокойно отдыхать и ни о чем не думать? Ведь Африка бурлит. Она кипит как вулкан, сбрасывая цепи колониального гнета. Нам рассказывали. У нас в школе был тематический вечер «Разбуженный континент». Мы очень долго готовились. Нашему классу поручили делать цепь. Потом с этой цепью танцевали старшеклассники. Они ее все время с себя сбрасывали и разрывали. Сначала они не могли ее разорвать, до того мы ее хорошо сделали. Потом все-таки два старшеклассника ее разорвали и бросили на пол. Нам было очень жаль нашу цепь.

Старшеклассникам очень сильно хлопали. В зале сидели африканцы. Мы пригласили негров, но нам прислали арабов. Все сначала очень растерялись, даже директор. Старшая пионервожатая ушла в уголок и заплакала, потому что у нее вся программа была приготовлена для негров. Дубарев тогда сказал: «Ничего, у Петра Первого тоже был негр, а звали араб». Надежда Петровна сказала: «Дубарев, как всегда, проявляет свою неграмотность. У Петра Первого был не араб, а арап».

Но потом все пошло хорошо, потому что арабы ведь тоже из Африки.

* * *

Мне стало приятно, что негры плывут в лодке по реке. Я замахал им рукой. Дубарев с Козликом тоже замахали. Негры нас увидели, и лодка вдруг стала поворачивать к нам.

Тот, который сидел на корме, встал и помахал нам белой ладошкой.

— Правила нарушают, — сказал Козлик. — В лодке нельзя стоять.

Наконец лодка причалила к берегу. Негр сказал:

— Кам хиа, комрад!

Я понял, что это они нас приглашают к себе.

— Зовут нас покататься, — сказал я Дубареву и Козлику.

— Ничего подобного, — сказал Козлик.

А Дубарев тоже понял:

— Конечно, зовут!..

Мы с Дубаревым забрались в лодку, а Козлик остался стоять на берегу.

— Я, пожалуй, до мостика добегу, — сказал он и снял сандалии. — Здесь ведь недалеко.

И тут я понял, что Козлик боится ехать в лодке. Как мне стыдно сделалось за него!

Тогда один негр вышел на берег и подал Козлику руку. Пришлось Козлику в лодку войти.

Едва мы уселись на корме, лодка сразу отчалила. Козлик сидел на дне лодки вцепившись руками в борт.

Негры, глядя на нас, улыбались. Улыбались и мы с Дубаревым. До чего у негров белые ногти. И ладошки такие белые. И языки.

— Уот ис ё нейм? — спросил один негр.

— Май нейм ис Петя, — сказал я. Хорошо, что мы в школе проходим английский. — А хи ис нейм Дубарев.

— Уот?

— Ду-ба-рев! Славка Дубарев.

Негр обратился к Козлику:

— Уот ис ё нейм, комрад?

— Костя, — шепнул Козлик трясущимися губами. Ну, никогда не думал, что он такой трус.

— Хорошо, — сказал негр. — Тогда мы будем говорить немного по-русски. Меня зовут Джумми. А это мой друг Самуэль. Вы проводите каникулы в городе?

Я посмотрел на Дубарева, а он на меня.

— Нет, — сказал я. — Мы все уезжаем в пионерский лагерь. Мы будем там купаться, загорать и играть в футбол энд волейбол…

Я сказал это и уже тогда понял, что вру.

— О-о, превосходно! — сказал негр. — Вери гуд! Счастливые ребята! А кто есть ваши родители?

— Простые рабочие, — сказал я.

— Точно, простые рабочие, — подтвердил Дубарев.

Негры поговорили о чем-то по-английски. Я английских слов много знаю, но, конечно, не все.

— А что вы думаете про вашу будущую специальность? — спросил второй негр.

— Я буду космонавтом! — сказал я.

— Я тоже космонавтом, — сказал Дубарев.

— А вы? — спросили негры у Козлика.

Он промямлил:

— Космонавтом буду…

Ну кто ему поверит, если он трус.

— Все будут космонавтами, — сказал негр. — Но кто будет пахать? Кто будет работать на фабрике?

Негры замолчали. Они налегли на весла.

Над рекою светило яркое солнце. Вода переливалась, как серебро. На берегу в зарослях пышной зелени ходили нарядные люди. На другом берегу загорелые спортсмены играли в волейбол.

Я подумал, что мы и в самом деле такие счастливые! Нет на земле счастливей людей.

Я не заметил, как лодка пристала к берегу.

— Всё, — сказали негры. — Приехали. Благодарим вас.

— Это мы вас благодарим, — сказал я. — Сэнк ю вери мач.

— Вери матч, — повторил Дубарев.

Козлик первым спрыгнул на берег. За ним вышли и мы.

* * *

— Ты почему так трусил? — спросили мы у Козлика, — Лучше бы галстук им свой подарил.

Козлик сверкнул на меня очками:

— А ты зачем врал?

— Что я врал?

— Что мы все поедем в пионерский лагерь. Что будем космонавтами.

Я сказал:

— Дубарев, вранье это или не вранье?

— Конечно, вранье, — сказал Дубарев.

Вот так Дубарев! А сам поддакивал!

Я крикнул:

— А поддакивал-то зачем?

Дубареву нечего было ответить. Козлик тоже хорош. Не врал я. Просто было такое настроение. А что, я должен был им про мачеху Козлика говорить?

В общем, мы разругались. Шли будто бы вместе, а на самом деле врозь. Не знаю, кто из нас прав. Но мне кажется, что я тоже не виноват. Я вел себя хорошо. Не то что некоторые пионеры — выпрашивают значки.

Глава 6

Возле автозаправочной станции стояла целая вереница машин. Тут были и автобусы, и легковые, и самосвалы. Некоторые стояли терпеливо в своей очереди, а некоторые все время ерзали и подавали сигнал. Мы стали смотреть, как их заправляют бензином.

Козлик почему-то шевелил губами. Вдруг он сказал:

— Лежачего не бьют.

— Что? — спросил Дубарев.

И я на него уставился:

— Ты чего?

— Это я так, — сказал Козлик. — Вон у самосвала «ЛЕЖ» на номере. Это значит — лежачего не бьют. Давайте посочиняем разные выражения.

— Как это? — спросил Дубарев. Ему всегда надо два раза объяснять.

— «ЛОВ», — сказал я, — это ловкость рук. Понял, Дубарев? А ты теперь придумай на «ЛЕВ».

Дубарев сказал:

— Лев — это царь зверей.

— Да нет, — сказал Козлик, — ты не понял. Лев — это левый.

— Понял, — кивнул Дубарев. — Левый-правый, левый-правый, а карман совсем дырявый.

— Правильно! — крикнул Козлик. — Вот это другое дело.

Мы стали переходить от машины к машине и сочинять пословицы и поговорки одну смешнее другой.

— А «ЛАГ» — это лагерь, в который Дубарева не приняли! — крикнул Козлик.

— Иди-ка ты, не приняли!.. — сказал Дубарев. — Может, еще и приняли…

Конечно, не приняли, лагерь-то сегодня уезжает, мне сам Дубарев об этом говорил. Но я не думал, что он так переживает, а он уж так переживал, что даже весь покраснел. Тогда я показал Козлику кулак.

— Ладно, — сказал Козлик и отошел к синему «москвичу». — А кто скажет, что такое «ЛЕД»? Ледышка?..

Вдруг кто-то сказал:

— Сам ты ледышка.

Я оглянулся. Кроме нас, возле машины никого не было.

— Ледышка, а вдобавок еще и дурак!

— Лена, прекрати!

И тут мы увидели, что из окошка «москвича» высовывается рыжая девчонка и показывает нам язык.

— Рыжая-то какая, — сказал Дубарев.

— Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала!

— Я не рыжий, что ты не видишь?

— Папа рыжий, мама рыжий, рыжий ты и сам!

— Неправда, — сказал Козлик. — Дубарев — альбинос.

— Фигу тебе под нос!

— Прекрати, Лена! — крикнула тетка на переднем сиденье.

А дядька вдруг хлопнул ладонью по рулю, да так, что раздался короткий, похожий на лай собаки, сигнал.

— Вы меня можете оставить в покое?! — гаркнул дядька.

И тут вдруг такое началось!.. Все в «москвиче» закричали, запрыгали, завертелись. Девчонка вдруг открыла дверцу и выпрыгнула вон. Тетка открыла свою дверцу, и оттуда выпала бутылка молока. Бутылка разбилась, и молоко потекло по асфальту. Тетка была толстая и поэтому еле-еле выбралась из тесного «москвича». А впереди уже тронулись машины. Сзади гудели. Несколько задних машин стали «москвича» объезжать.

— Да чтоб вас всех!.. — закричал дядька и тоже открыл свою дверцу.

— Лена! — кричала тетка. — Вернись немедленно!..

— Оставь ее! — кричал дядька. — Садись сама.

— Стекла! Стекла! — кричал водитель грузовика, встав на подножку.

— Стекла уберите! — кричал водитель такси. — Единоличники, вы что!..

Дядька, чертыхаясь, вышел из машины и стал швырять стекла в траву. А «москвич» стоял с распахнутыми дверцами, и видно было, сколько в нем разных узлов, сумок, коробок, свертков. На крыше у него тоже был привязан багаж.

Наконец тетка с дядькой уселись, и «москвич» двинулся к автозаправочной колонке.

* * *

Мы подошли к Лене. Она стояла на газоне лицом к дереву и никуда не шла.

— Видала, чего натворила, — сказал Дубарев. — А все оттого, что цветов не различаешь.

— Ладно, — сказала Лена, — обойдусь. Посмотрите лучше, чего они там делают, я поворачиваться не хочу.

— Подъехали к автозаправочной колонке, — сказал Козлик. — Дядька вышел.

— Какой еще дядька, — буркнула Лена. — Это мой отец.

— А теперь тетка вышла, — сказал Дубарев.

— Это моя мать.

— А мне-то не все равно? Дядька берет в руки шланг.

— А ты чего здесь стоишь? — спросил я.

— Хочу и стою.

— Ты, может, психованная?

— Ага.

— Тише! — сказал Дубарев. — Смотрят сюда.

— Ну и пусть смотрят.

— Ты ехать с ними, что ли, не хочешь? — спросил Козлик.

— Не хочу без Клавы.

— А куда?

— В Крым, вот куда.

— В Кры-ым?.. — спросил Козлик.

— В Кры-ым?.. — спросил Дубарев. — И не хочешь?

— Врет она, — сказал я.

— Придуривается, конечно, — подтвердил Дубарев.

— От придурка слышу, — сказала Лена.

— Ты погруби еще!

— Ну и что?

Дубарев сказал:

— А ничего!.. Рыжая мегера.

— Кто-о?..

И тут Лена хлопнула Дубарева по шее.

— Ну, держись, — сказал Дубарев и пошел на нее.

Лена сначала пятилась, пятилась, а потом неожиданно бросилась Дубареву под ноги, и он, перелетев через нее, грохнулся на траву.

— Ура-а!.. — закричала Лена и навалилась на Дубарева.

— Лежачего не бьют! Лежачего не бьют! — закричали мы с Козликом.

Дубарев, конечно, был сильнее Лены, и он бы вырвался от нее, но тут сзади налетел дядька. Он оттолкнул нас с Козликом, схватил Лену, дал пинка Дубареву, хлопнул Лену по спине и понес.

— Мальчишки, а Клаву-то, Клаву! — закричала Лена, вырываясь от дядьки. — Мальчики, очень прошу!..

Мы с Козликом переглянулись.

— Кого?

— Клаву найдите! Обязательно! — кричала Лена. — Бармалеева два, квартира пять!..

Дядька затолкал Лену в машину и сильно хлопнул дверцей. Но она из окошка показала нам два пальца, а потом пятерню. «Москвич» вдруг взревел и, как бешеный, покатил в сторону Кировского моста.

— Психопатка какая-то, — сказал Дубарев.

— А здо́рово она тебя!

— Ерунда, — сказал Дубарев. — Я ее в гробу видел, в белых тапочках.

— Вы заметили, — сказал Козлик, — у них вся семья какая-то ненормальная.

В этом я с Козликом был согласен. Конечно, странная семья. Я смотрел вслед машине и думал: как же они доедут до Крыма, если с самого начала все переругались? И зачем они тогда едут в Крым? Лучше уж сидеть летом в городе и не уезжать никуда.

Глава 7

Когда я был маленький, я думал, что на Бармалеевой улице живут одни Бармалеи. Сейчас я, конечно, понимаю, что все это ерунда. И вообще я удивляюсь, зачем назвали улицу именем какого-то Бармалея. Что же, у нас нет других имен?

Мы нашли дом номер два, остановились и стали думать, идти нам в пятую квартиру или не идти. Дубарев был против.

— Чего это я пойду? — говорил Дубарев. — Какая-то рыжая крикнула адрес, а я пойду?

Я сказал:

— Ты о ней забудь, Дубарев. Она теперь в Крым катит. А тут Клава сидит. Ее не взяли. Сидит, может, и ревет. Мы же пионеры. Что нам трудно зайти и передать привет?

Но Дубарев стоял на своем. Мне-то было понятно, что он все еще злится. Тогда я предложил:

— Ну, не хочешь, постой здесь, а мы с Козликом зайдем.

* * *

Квартиры на лестнице были все перепутаны. Сначала шли номера двадцать девять, тринадцать и еще какие-то, а на третьем этаже была квартира пять.

Мы с Козликом остановились. Было темно и тихо. По всей лестнице пахло жареной корюшкой. Я этот запах очень люблю.

Я позвонил. Сначала было тихо, а потом что-то щелкнуло и зашаркали ноги.

— Кто? — спросил недовольный голос.

— Мы от Лены, — звонко сказал Козлик. — Нам нужна Клава.

Щелкнул замок, и высокий старик в очках распахнул перед нами дверь.

— А мне наплевать, что вы от Лены! — крикнул он. — Боже, как вы мне все надоели, и Лена, и вы, и Клава! Хоть один месяц вы мне дадите покою?

— Мы на минуточку, — шепнул Козлик. — Мы только привет передадим и уйдем.

— Привет?.. — удивился старик. — От старых штиблет!

Он открыл дверь, и мы оказались на кухне.

— По-моему, — сказал он, — она где-то здесь.

Но странное дело, на кухне никого не было!

И тут я догадался, что Клава — вовсе не девочка! И вообще не человек! Но кто же она? Собака? Кошка? Змея?

Старик заглядывал во все шкафы, гремел ведрами, открывал коробки. Наконец он открыл большой старый сундук.

— Вот она! — крикнул он. — Экая пакость.

Мы увидели на куче тряпья большую черепаху. Вернее, только один лишь ее панцирь, потому что сама черепаха спряталась под него.

— Она же здесь задохнется! — воскликнул Козлик.

Старик крикнул:

— Ну и что?

Мы с Козликом переглянулись.

Вдруг в передней резко зазвонил звонок.

— Ну, кто там еще? — спросил старик.

Голос Дубарева спросил:

— Клава дома?

— Эт-то еще что такое? — крикнул хозяин квартиры.

Мы с Козликом сказали:

— Это Дубарев!.. Это наш!..

Дубарева, видно, разобрало любопытство. Не смог на улице утерпеть.

— Забирайте немедленно! — крикнул старик. — И чтобы духу ее здесь не было!

Я взял черепаху в руки. Козлик сказал:

— Спасибо, до свидания.

— Проваливайте, — буркнул старик.

Дубарев ждал нас на лестнице.

— Вот, — сказал я и отдал ему черепаху.

Он взял ее под мышку, как какое-то неодушевленное существо, и спросил:

— Ну, а Клаву-то вашу видели?

— Видели, видели, — сказал я и подтолкнул Козлика.

Козлик сказал:

— Какой ты недогадливый, Дубарев, она же у тебя в руках.

Дубарев этому нисколько не удивился. Дубарев как-то умеет ничему не удивляться. Это меня в нем удивляет.

Дубарев сказал:

— Тяжелая Клавка-то!.. — и покачал ее на руках.

* * *

Мы не знали, что делать нам с черепахой. Мы не спросили у старика, какие у нее повадки и как нам ее кормить. Да он, наверное, и сам не знал, раз так ее ненавидел. Но самое непонятное было, как выманить ее из панциря. Не всю, конечно, а только голову. Вся черепаха из панциря не выходит никогда.

Мы зашли в Кировский садик и положили ее на траву.

Козлик позвал:

— Клава, Клава…

Черепаха не шевелилась.

Я сказал:

— Наверное, она спит.

— Проснись, Клавка, — сказал Дубарев и щелкнул по панцирю.

— Что же это вы животных мучаете? — сказал за нашими спинами какой-то человек.

— Мы не мучаем, — сказал Козлик.

— Кто мучает? Мы мучаем? — крикнул Дубарев. — Она самих нас мучает!

Человек кашлянул и сказал:

— Я сам видел, как вы ее стукнули.

— Мы с нею хорошо обращаемся, — вежливо сказал Козлик. — Просто мы не знаем, как ее накормить.

— Не знаете? — спросил человек. — А на траву зачем с ногами залезли?

— С травы мы сойдем.

Человек вдруг взял Козлика за руку, вынул из кармана свисток и засвистел.

Дубарев бросился бежать, но сейчас же вернулся.

— Да что мы сделали-то, — захныкал Дубарев.

— Ну и пусть свистит, — сказал Козлик. — Мы ведь ни в чем не виноваты.

А человек все свистел.

Со многих скамеек Кировского садика поднялись пожилые люди и заспешили к нам. Некоторые из них давали ответные свистки. Первым подошел толстенький человек в пенсне. Он спросил:

— Что случилось, Александр Мартемьяныч?

— Да вот, Аркадий Андреич, я могу вам рассказать, — ответил человек со свистком, — но лучше подождем, покуда все соберутся, чтобы потом второй раз не повторять.

Наконец все подошли. Мы стояли, окруженные небольшой толпой пожилых людей. Все поглядывали на нас с подозрением, особенно на Козлика, потому что человек со свистком так его руку и не отпускал. Человек со свистком сказал:

— Помнится, что кто-то из вас, товарищи, имеет террариум. Это вы, Иван Федорович?

— Нет, — сказал маленький старичок. — Это, должно быть, Михаил Петрович.

— Нет, нет и нет! — воскликнул человек с тростью. — Вы, уважаемый Иван Федорович, что-то путаете. Я не имею террариума.

— Ну, если я путаю, то поправьте меня. Мне всегда казалось, что террариум именно у вас, Михаил Петрович.

— Э-э, позвольте, уважаемый Иван Федорович, вы у нас в комиссии содействия недавно, и вам простительно путать, но это не у меня. У меня, с вашего разрешения, коллекция мундштуков.

— Вспомнил, вспомнил, вспомнил! — воскликнул человек со свистком. — Это Лука Адамович! Это у него террариум!

— Но Лука Адамович сегодня отсутствует. Его нет.

Кто-то предложил:

— А может быть, за ним послать?

— Но у него же без лифта!..

— У Луки Адамовича нет лифта? Это вы что-то путаете.

— Есть, есть у него лифт! Во всем четырнадцатом доме весной построили выносные лифты.

— А разве Лука Адамович в четырнадцатом живет?

Тут вышел вперед толстенький человек в пенсне:

— А в чем, собственно, дело?

— Дело в том, что мальчики не знают, как им кормить черепаху. Я думаю, что Лука Адамович мог бы их со всей ответственностью проконсультировать.

— Позвольте, позвольте! — вскричал человек в пенсне. — Что же вы мне сразу-то не сказали?..

Человек со свистком хлопнул себя по лбу:

— Как я мот забыть про вас, Аркадий Андреич! Голубчик, простите великодушно…

— Ну-с, — сказал человек в пенсне, — какого вида ваша черепаха?

— Что? — спросил Козлик.

— Ну, какое у нее название? — спросил человек со свистком.

— Ее зовут Клава, — сказал Дубарев.

— Клава-то Клава, но какая это черепаха — степная, болотная или террапин? Если это пресноводная черепаха, то естественно, что в пищу ей годятся земноводные и ракообразные… А если это степная, то тогда…

— А вы взгляните на нее, — сказал человек со свистком.

Все повернулись к газону и увидели, что… черепахи на траве нет.

— Где же она? — спросил человек со свистком.

И возле кустов ее не было, и нигде на газоне ее не было.

— Полноте, — сказал человек с тростью, — да была ли черепаха?..

— Была! — сказал Козлик.

— Вот она! — крикнул Дубарев. — Вот же она!

Мы повернулись и увидели, что черепаха торопливо ползет от нас по дорожке.

Первым к ней бросился Дубарев. За ним Козлик и я. Дубарев схватил Клаву на руки и крикнул:

— Бежим!

Он побежал. Мы с Козликом остановились в нерешительности. Зачем нам было бежать? Ведь мы бы сейчас все выяснили.

— Мальчики, куда же вы! — кричали нам сзади. — Мы вам все объясним!

И вдруг кто-то там в толпе засвистел.

Тогда и мы с Козликом побежали к воротам сада. Мы бежали, а вслед нам неслись свистки.

* * *

В парке Ленина мы сели на скамейку, чтобы перевести дух. Дубарев положил Клаву на землю. Он сказал:

— Очень не люблю, когда на меня свистят.

Глава 8

Я свой район очень люблю. Красивый район. По крайней мере тут есть, где погулять.

Выйдешь в парк имени Ленина — и занимай любую скамейку.

Можешь в Зоосад пойти.

Тут же рядом Стереокино.

Если мне, к примеру, захотелось посмотреть на другие планеты, я покупаю билет и иду в Планетарий.

Если хочется покататься, к вашим услугам станция метро.

Но мы пошли совсем в другом направлении. Мы пошли на Сытный рынок, который расположен тут же недалеко.

Мы даже не на рынок пошли, а вдоль рынка, по рыночной площади. Там зоологический магазин.

Возле магазина стояло много людей. Все друг с другом о чем-то говорили и спорили. Прямо непонятно, о чем они каждый день так подолгу здесь говорят.

Мы послушали.

— Окуней? Не-ет!.. Окуней надо брать ниже мостика. За трансформаторной будкой. А возле парикмахерской какие же окуни!..

Это говорил один толстенький человек.

— Червячков дождевых свеженьких… Мотыля мелкого… — бормотали кругом.

Дубарев сказал:

— Давайте вечером с фонарем наловим выползков, а завтра принесем продавать.

У Дубарева всегда в мыслях — где бы добыть денег. До хорошего его это не доведет.

Вдруг один человек тронул меня за плечо и показал знаком, чтобы мы шли за ним.

Я подумал, что, если очень далеко, то мы не пойдем, нам ведь надо еще за сандалиями, а если близко, то отчего ж не сходить. Заодно спросим про черепаху.

Мы отошли на пять метров от магазина. Дядька остановился и уставился на нас.

Я спросил:

— Ну, что?

— Как что? — сказал дядька.

— Ой! — быстро сказал Козлик. — Что-то шевелится у вас на плече! На плечо вам кто-то залез!.. Скорей сбросьте!

И я увидел, что на плече у дядьки сидит маленькая белая мышь.

— Зачем сбрасывать, — сказал дядька. — Пусть себе сидит.

Козлик крикнул:

— Ой, еще одна!

И правда, из дядькиного кармана высунулась еще одна мышка, понюхала воздух и закарабкалась по пиджаку.

— Противные какие, — сказал Дубарев.

— Да ты что? — возмутился дядька.

Он поймал одну мышку и стал ее целовать.

— Видишь? — сказал он.

— Почем штука? — спросил я.

Дядька обиделся.

— А я их не продаю. Разве можно такую прелесть продавать? Правда, славные мышки?

— Славные, — сказали мы. — Мышки что надо.

— А посмотрите семечки как едят! — Дядька достал из кармана немного семечек. Мышки уселись у него на ладони и стали щелкать так ловко, что летела во все стороны скорлупа.

— Может, и вы хотите семечек? — спросил дядька.

Мы сказали, что, конечно, хотим.

Он полез в карман и сначала достал еще одну мышку.

— Где-то здесь у меня жареные семечки, — сказал он. — Мышки ведь не понимают, им все равно.

Он насыпал каждому из нас горсть.

Дубарев только положил в карман свои семечки, как они с треском просыпались на панель.

— Ничего, — сказал дядька. — В жизни все бывает.

И насыпал ему еще.

— А у вас что? — спросил он.

Я сказал:

— Черепаха.

И мы показали ему нашу Клаву.

— Вот только жаль, — сказал я, — мы не знаем, чем ее кормить.

— И повадок не знаем, — добавил Козлик, — и поведенья, ничего не знаем, кроме имени.

— А зачем же вы ее купили? — спросил дядька.

— Мы ее не покупали, — сказал Дубарев. — Она нам даром досталась. Она сирота.

Дядька поискал кого-то глазами в толпе. Потом он крикнул:

— Лука Адамыч! Подите сюда!

К нам подошел сухой старичок в синей тужурке.

— Вот тут с черепахой недоразумение.

Лука Адамович взял Клаву бережно в руки и поднес к самым глазам. Он что-то пошептал, и Клава стала медленно высовывать голову из панциря.

— Что, — спросил Лука Адамович, — хотите продать?

— Хотим, — сказал Дубарев.

Я его оттолкнул и сказал:

— Что вы, что вы! У нее хозяйка уехала. Нам ее нужно вернуть через месяц.

Лука Адамович поднял брови:

— Вон как. А сейчас куда?

— Не знаем, — сказал Козлик. — Я могу ее взять к себе, вы меня только научите, как за нею ухаживать.

— Вот что, — сказал Лука Адамович. — У меня уже есть две черепахи. Пусть и эта пока поживет у меня. А вы заходите. Посмотрите мой террариум.

— Нет, — сказал Козлик, — сейчас мы не можем. Мы идем покупать сандалии.

— А-а, это там, — сказал Лука Адамович. — Мимо бани.

— Мимо телефонной станции! — сказал дядька с мышками.

Мы попрощались, в последний раз посмотрели на Клаву и пошли.

Глава 9

Сразу, как только мы вошли в магазин, мы увидели красочный плакат: «Спасибо за покупку!»

Значит, мы попали в хороший магазин. В нем было много обуви и одежды. У всех отделов толпился народ.

Мы подошли к отделу «Детская обувь».

Козлик очень стеснялся. Поэтому я спросил:

— Скажите, пожалуйста, здесь продаются сандалии?

В очереди сказали:

— А вам какой размер?

Я спросил у Козлика:

— Какой тебе размер-то?

Он ответил:

— Не знаю… Тогда я сообразил:

— На одиннадцать лет!

— Такого размера не бывает, — сказала продавщица. — Становитесь в порядке очереди и будете примерять.

Мы встали в порядке очереди на примерку. Сначала Козлик, потом я, потом Дубарев. Три рубля Козлик отдал мне, и я держал их в кулаке.

Дубарев сейчас же стал напирать.

Я сказал ему:

— Не напирай, Дубарев!

Но ему там, сзади, видно, скучно было стоять.

Когда очередь стала подходить, к нам подбежала какая-то женщина с двумя сумками. Она оглядела всех и выбрала Козлика. Конечно, он был приличней всех: в галстуке и в очках.

— Мальчик, — сказала она, — не откажи в любезности, пойдем на минутку со мной.

Она увела Козлика куда-то в глубь магазина, а мы с Дубаревым остались стоять.

— Куда его увели-то? — спросил Дубарев.

Но откуда я знал.

— Ну, кому тут сандалии? — спросила продавщица. — Вам сандалии? Будете примерять?

— Будем, — сказал я.

— А ноги у вас чистые?

— Я купался только что, — сказал Дубарев. — У меня ноги чистые.

Я сказал:

— Да твои ножищи и не нужны!

— А на чью же ногу будете примерять? — спросила продавщица.

— Да нет этих ног сейчас! — сказал я. — Они на минуточку отошли.

— Ничего не понимаю, — сказала продавщица.

— Козлик! — закричал я на весь магазин. — Ты где?..

И откуда-то издалека послышалось:

— Я зде-есь!

— Сбегай, — сказал я Дубареву. — Поищи.

Дубарев ушел, а я остался держать сандалию. Она была хорошая, коричневая, с большой пряжкой, По-моему, как раз на одиннадцать лет.

Козлик с Дубаревым что-то долго не приходили. Справа от меня уже шла торговля, — продавщица обслуживала других людей.

Вдруг какая-то тетка надавила на меня сзади и спросила:

— У вас имеются сандалии тридцать четвертый размер?

— Нет, не имеется, — ответила продавщица.

— А это что? — спросила тетка и показала на мою сандалию.

— Это ждут на примерку.

— Кого ждут? Почему ждут?

Она вырвала у меня сандалию и закричала:

— Так это ж типичный тридцать четвертый размер!

— Отдайте! — сказал я. — Мы примерять будем!

Но тетка оттеснила меня от прилавка.

— Вы еще когда-нибудь будете. А я уже покупаю. Может быть, вы покажете мне ваш чек?

Продавщица спросила:

— Ну, где там ваш Козлик?

— Козлик!.. — закричал я. — Дубарев!..

И опять из глубины магазина донеслось:

— Мы зде-есь!..

Что они там делали, мне было совсем непонятно.

Сквозь толпу покупателей я бросился на голоса. Они доносились из отдела готового платья.

— Козлик! Дубарев! Где вы там?..

Я увидел, что Козлик и Дубарев стоят за ограждением возле продавца и улыбаются. На Козлике был надет новый костюм с блестящими пуговицами, а на Дубареве пальто.

У ограждения собралось много женщин.

— А ну-ка, подними левую руку, — попросили у Козлика.

Он поднял.

— Ну как? Не тянет?

— Нет, — сказал Козлик.

— Повернись-ка, — попросили Дубарева. — Так, хорошо…

Они еще долго поворачивались, подымали руки и наклонялись.

— Какие хорошие мальчики, — сказала женщина с двумя сумками, которая увела Козлика. — Терпеливые.

— Они же пионеры! — поддержала другая. — И у них каникулы. Куда им спешить.

Я стоял и удивлялся, как Козлик с Дубаревым все это терпят. Для меня самое неприятное — одежду примерять.

— Ну, пожалуй, я это возьму, — сказала женщина с двумя сумками, показывая на Козлика. — Мой сын в пионерском лагере. По комплекции он точно такой.

— А мне заверните это, — показала другая женщина на Дубарева.

Козлик и Дубарев послушно пошли за ширму снимать костюм и пальто.

В это время какая-то женщина очень уж пристально на меня посмотрела. Я подумал, что она хочет на мне что-нибудь примерить, и сразу же отошел.

Козлик и Дубарев нашли меня возле отдела «Детская обувь».

Толстой тетки с нашей сандалией там уже не было.

— Который из вас Козлик? — спросила у нас продавщица.

— Да вот он, — сказал я. — Кудрявый.

— Ну, вот, а сандалии ты проворонил. Теперь заходи через пару дней.

Глава 10

Все-таки лучше всего гулять в нашем парке. Хочешь в Зоосад пойти — пожалуйста. Тут же рядом — Стереокино, Планетарий… Но это я уже говорил.

Возле кинотеатра «Великан» выстроились в ряд красные автоматы. Здесь для вас газированная вода. С сиропом и без сиропа. После каждого стакана автомат урчит, будто его внутри всего передергивает.

Мне захотелось воды. Как мне захотелось воды! Даже без сиропа. Пить мне захотелось.

Там стояло много людей. Все они вертели в пальцах монеты и друг у друга спрашивали:

— Не можете разменять?

К нам подошли две девочки, по виду из третьего или четвертого класса. Они сказали:

— У нас пятнадцать копеек. Не можете разменять?

— А у нас три рубля, — сказал Козлик.

— Да? — сказала одна девочка с зонтиком против солнца. — Нас это не интересует, сколько у вас денег.

Вторая, с мячиком, сказала:

— У нас у самих, может быть, сто рублей.

Мальчишка, по виду пятиклассник, спросил у них:

— Воды, что ли, хочете?

Та, что была с мячиком, сказала рассерженно:

— «Хочете»! Конечно, хотим!

Тогда мальчишка опустил в автомат две монетки и подал им стаканы с водой.

Вода была бледно-желтая, с лимонным сиропом.

С шапкой белоснежной пены.

С золотистыми пузырьками на граненых стенках стаканов.

Девочки стали пить маленькими глотками, а он залпом выпил стакан и взял себе еще.

Я хотел уйти, чтобы зря себя не раздразнивать. Но тут откуда-то появился Козлик. Я даже не заметил, как он отошел. В руках у него было пять сахарных трубочек!

Я так удивился, что даже спросил:

— Ты это чего?

— Я ничего, — сказал Козлик.

Дубарев не удивился. Он никогда ничему не удивляется. Дубарев бросил в кусты обертку и стал есть.

А Козлик подошел к девочкам, сунул им в руки мороженое и сказал:

— Это вам.

— Спасибо, — сказали девочки нам и тому пятикласснику.

Они загородились от нас зонтиком и пошли.

Пятиклассник пристроился рядом. Он взял у них мячик, надавил на него, послушал и сам его понес.

Мы решили ему этого так не оставлять.

Мы пошли сзади. Мы слышали все, что он им говорит.

— У меня, — говорит, — главное увлечение — бег на короткие дистанции.

Дубарев сказал:

— Ну и беги.

Пятиклассник, не оглядываясь, показал нам кулак.

— У меня, — говорит, — только что была тренировка. Представляете, борьба шла за десятые доли секунды! И я победил.

А девочки его будто и не слушали. Умные такие девочки, шли себе и ели наше мороженое. Одна из них, которая была с зонтиком против солнца, обернулась и сказала:

— Миллионеры, а вы что там сзади? Идите сюда.

Мы поднажали и пошли с ними рядом, только с другой стороны.

— Я, — говорит пятиклассник, — скоро поеду в спортивный лагерь.

— А я, — говорит Дубарев, — в Артек!

Это Дубарев-то в Артек! Вот смехота! Его в обычный-то лагерь путевки лишили. Правда, не из-за него самого, а из-за отца.

Пятиклассник надулся, не знает, как еще себя похвалить.

— Вы, — говорит, — наверное, еще в четвертом классе, в пятый перешли?

Это он нам. А я ему:

— Мы-то теперь в пятом. А это не тебя, случайно, оставили на второй год в третьем классе?

(Девочка с зонтиком: «Ха-ха-ха».)

— Чего ты, — обиделся пятиклассник. — Я теперь в шестом!

Тут Дубарев, который раньше всех съел мороженое, подкрался сзади к пятикласснику и вырвал у него мяч.

Пятиклассник погнался за Дубаревым по дорожке, но никак не мог его догнать.

Девочки шли и смеялись. Мы с Козликом тоже. Дубарев очень ловко обманывал пятиклассника, уворачиваясь от него в последний момент.

Потом он прибежал обратно и отдал мяч девочкам.

На пятиклассника никто не стал больше смотреть.

— Вы куда идете? — спросил Козлик у девочек.

— Мы едем на дачу, — сказали они. — Нам в метро.

— Ну, давайте тогда познакомимся на прощание, — сказал Козлик.

— Меня зовут Вера, — сказала девочка с зонтиком. — А ее Марина.

Мы тоже назвали свои имена. Пятиклассник стоял в стороне.

— Эй, а тебя как зовут? — спросил Дубарев.

— Ладно, ладно, — ответил он. — Сейчас они уедут, я вам скажу.

— До свидания, — сказала Вера, обращаясь ко мне. — Через неделю мы снова приедем в парк. В больнице лежит наша подруга, и мы приедем ее навестить. Девочки запрыгали по ступенькам и исчезли за стеклянными дверьми станции метро.

— Ну, ты что? — спросил пятиклассник у Дубарева.

Дубарев сказал:

— Ничего.

— Ты Витьку Мошенника знаешь? — спросил пятиклассник.

— Не знаю.

— А Саньку Паровоза?

— Тоже не знаю.

— А Зубочистку?

— Не знаю.

— Ну вот, — сказал пятиклассник. — Чего же ты тогда?..

— А что — чего? — спросил Дубарев.

— Ну, это… чего привязываешься…

— А ты Свирепого Козлика знаешь? — спросил его Дубарев.

— Не знаю, — сказал пятиклассник.

— А Дубарева Палача?

— Не знаю.

— А Петьку Гиганта?

— Не знаю…

Это он про меня! Петька Гигант! Ну, Дубарев и выдумает!

— Э-э… — сказал Дубарев, — ты сам никого не знаешь! Вали-ка отсюда. И в наш парк лучше не приходи. А то со всеми познакомлю, понял?

— А вы на стадион лучше не приходите, поняли? — сказал пятиклассник, отступая к трамвайной остановке. — Чтоб я вас там не видел, поняли? Особенно тебя, длинный, понял?

Это он Дубареву.

Так мы и разошлись.

И только тогда я вспомнил, что очень хочу пить. И Дубарев с Козликом хотели.

Мы выпили по два стакана холодной воды.

Глава 11

Мы стояли недалеко от мечети и думали: отчего же утром с нами не поздоровался Файзула?

Мы решили подойти к мечети и узнать, нет ли в ней какого мусульманского праздника. Тогда бы мы увидели где-нибудь там нашего друга дворника Файзулу.

Он в мечеть ходит. Это у него пережиток. Раньше, при царе, все люди ходили в церковь. Сейчас в церковь ходят лишь единицы.

Наш Файзула хороший человек. Он посещает народный университет культуры. И на доске показателей в жилконторе висит его портрет.

Особенно его хвалят всегда за показатели по макулатуре. Это мы ему помогаем. Зато он всегда в жилконторе защищает наши интересы. И на лето он нас с Дубаревым и Козликом взял к себе на учет.

Но вот у него пережиток — он ходит в мечеть. И думает, что есть аллах.

В мечеть он ходит в костюме и в шляпе. Но это кто не знает, тот думает, что в шляпе. Мы знаем, что под шляпой у него тюбетейка. Черная с белой вышивкой. Вот в ней и ходит Файзула в мечеть. А шляпа для маскировки. Чтобы не приставали. Чтобы не глазели, кому не следует. И там, в мечети, Файзула вешает ее на гвоздь.

* * *

Мусульманского праздника никакого не было.

Возле мечети стояла группа экскурсантов.

Два экскурсанта отошли от группы и двинулись через трамвайную линию к парку, но им вдруг крикнули:

— Таня! Ты куда?

— Да это же наши! — сказал я ребятам. — Смотрите, вон человек в соломенной шляпе.

Экскурсанты нас тоже узнали.

— Глядите, — сказали они, — да это же те пацаны!

— Здравствуйте, — сказали мы. — Давно не виделись. Вы все еще наш район изучаете? Ну, как вам, нравится наш район?

— Да, — сказали они. — Удивительный район. Очень обогащает. Жаль только, что сейчас уезжать.

Экскурсовод спросил:

— Ну, как, есть вопросы?

Ни у кого вопросов не было. Мы тоже решили вопросов не задавать. Экскурсантов повели к стоявшему неподалеку автобусу. Они в последний раз оглянулись на наш район и вошли внутрь.

Таня через окошко сказала:

— А то поедемте с нами покатаемся.

Я спросил у Дубарева и у Козлика:

— Ну как?

— Мне все равно, — сказал Дубарев.

Козлик не возражал, и мы вошли.

Места в автобусе все были заняты. Мы встали в проходе возле Тани и того экскурсанта, в которого она была влюблена.

Едва автобус тронулся, экскурсовод сказал:

— А теперь… Поскольку вы прощаетесь с Ленинградом, предлагаю вам спеть вашу любимую песню.

Он запел:

— Не слышны в саду даже шорохи,

Все здесь замерло до утра…

Экскурсанты подхватили, и, когда они дошли до последней строчки, экскурсовод мотнул головой и особенно громко пропел:

«Ленинградские вечера-а!..»

Нам это понравилось, и потом, в других куплетах, уж мы только и ждали последнюю строчку.

Под конец экскурсовод сказал:

— Приезжайте в Ленинград на октябрьский парад!

Один экскурсант сказал:

— Приезжайте к нам на Дно, погуляем заодно!

И все засмеялись.

А другой сказал:

— Приезжайте в Гатчину, купим водки в складчину!

Все засмеялись сильнее прежнего. И такое тут началось! Каждый говорил прибаутку, одну смешнее другой.

Мы очень сильно смеялись. Козлик сильнее всех. Козлик так смеется: и!.. и!.. и!..

Мы не заметили, как автобус пришел к Витебскому вокзалу.

Экскурсанты сразу вышли, попрощались друг с другом и разошлись кто куда.

Экскурсант в соломенной шляпе тоже вышел и сразу стал оглядываться. Он сказал сам себе:

— А где же Таня?..

Но Тани с тем экскурсантом нигде не было.

Я спросил у Дубарева:

— Ну, Дубарев, почему они убежали из Петропавловской крепости? Мрачная обстановка?

— Не знаю, — сказал Дубарев. — Они чего-то все время бегают.

— Чего-то… — сказал я. — Просто они друг в друга влюблены.

Дубарев сказал:

— Да ну?!

Глава 12

Где-то за вокзалом играла музыка. Мы обошли его и увидели, как вдали, у самой лестницы, сияет трубами духовой оркестр.

На площади собралось много народу. В большинстве это были пионеры. Почти каждый ел мороженое и запасное держал в руках.

Чтобы не было так обидно, Козлик тоже купил нам по мороженому.

Мы вошли в толпу пионеров и их родителей и стали на всех смотреть.

— Интересно, куда это они едут, — сказал Дубарев.

— В лагерь.

— Я понимаю, что в лагерь. А в какой?

— Вы в какой лагерь едете? — спросил я у одного высокого пионера.

— Мы в Вырицу, — сказал он.

— Кажется, это наш лагерь, — сказал Дубарев и задумался.

* * *

У Дубарева странный характер. Он когда задумывается, его ничем не расшевелишь. Я говорю:

— Дубарев.

Он не реагирует.

Я говорю:

— Ду-ба-рев! — И хлопаю в ладоши над его ухом.

И только тогда он отвечает:

— Ну, что?..

Я говорю:

— Да ладно тебе! Хочешь еще мороженое? Козлик тебе купит, я попрошу.

— Меня и просить не надо, — говорит Козлик и идет за мороженым.

— Жалко все-таки, — говорит Дубарев. — И главное — не из-за меня!..

Вдруг к нам подбегает девушка в красном галстуке, пионервожатая.

Она хриплым голосом говорит:

— Я же предупреждала, никто от своих отрядов не отходит. Тебе сколько лет?

— Двенадцать, — говорит Дубарев.

— Ну, вот, третий отряд!

Она говорит:

— Ну, кто из вас выполнит первое пионерское поручение?

— А что, сходить куда-нибудь? — спрашивает Дубарев.

— Да нет. Ходить никуда нельзя. Вот, возьми и держи.

Пионервожатая сует ему в руки палку с плакатом, на котором написано: «Третий отряд».

— Напомнишь мне потом, я тебе очко выставлю, — говорит пионервожатая и уходит.

Дубарев остается с плакатом и со мной. Оркестр начинает играть «Это чей там смех веселый».

— Какая-то путаница, — говорит Дубарев, а сам держит плакат.

Сзади нас выстраиваются пионеры с родителями. Некоторые не верят и спрашивают:

— Здесь третий отряд?

— Здесь, здесь, — говорит Дубарев. — Не видите, на плакате написано.

Вид у Дубарева не пионерский: без галстука и не стрижен давно.

Прибегает Козлик с мороженым и говорит:

— Ой!

Козлик всегда говорит «ой», где надо и где не надо.

— Ой! — говорит Козлик. — Что ты, что ты!.. Отдай!.. Отдай плакат!

И я говорю:

— Отдай, Дубарев. Ошибка откроется, все равно вернут обратно.

А он молчит. Он опять задумался.

Я говорю:

— Дубарев.

Он молчит. Такой у него характер.

Я говорю:

— Ду-ба-рев! — И хлопаю у него над ухом.

Он мне:

— Ну, что, что?

— Отдай плакат высокому пионеру.

Дубарев говорит:

— А что я, хуже его?

Я хочу взять у него плакат, но он вцепился и держит. И слезы у него в глазах накапливаются.

Вот как захотел в пионерский лагерь. Вот как обидели человека. А главное — ни за что.

Где-то впереди раздается команда. Оркестр играет марш. Родители сзади подталкивают: «Пошли, пошли!»

Мы идем рядом с Дубаревым и с плакатом. Мы поднимаемся по ступенькам на перрон.

Поезд зеленый-зеленый. Он дачный. Давно я не видел таких поездов.

Высокий пионер все время держится около нас. Он говорит:

— Меня Боря зовут. Давайте дружить.

— Давайте, давайте, — говорит Дубарев. — Я согласен.

Тут начинают по списку выкрикивать пионеров, принимать их у родителей и сажать в вагон. Дубарев нервничает. Я говорю:

— Пока не поздно, отдай плакат, Дубарев.

Но отдать плакат уже некому. В толпе родителей остаемся мы одни.

— А ваши фамилии? — спрашивает пионервожатая.

— Дубарев! — говорим мы вместе с Козликом. — Его в списке нет, но у него отец на заводе работает, он ударник коммунистического труда!

Пионервожатая испуганно отнимает у Дубарева плакат.

— Ни в коем случае! — говорит она. — Хорошо, что ошибка вовремя выяснилась. Вы хоть понимаете, что могли натворить?

Мы-то с Козликом понимаем, но Дубарев не понимает. И я знаю, что сейчас ему этого не объяснить.

Тут подошел человек в пиджаке, из-под которого виднелись подтяжки.

Он спросил:

— Ну, что здесь за инцидент?

— Да вот, — сказали мы с Козликом, — он в лагерь хочет. Вот в чем инцидент. У него отец на заводе работает.

Человек удивился:

— Значит, в лагерь хочешь? Вот ты какой! А как твоя фамилия?

— Дубарев.

— Дубарев? Ах, Дубарев! — и человек вдруг зачем-то закричал на весь перрон:

— Дубарев!..

Вдруг мы увидели, что по перрону, раздвигая толпу родителей, идет отец Дубарева, а на шее у него надета труба.

— Твой отец? — спросил человек в пиджаке у Дубарева.

— Мой… — сказал Дубарев, не веря своим глазам.

— Твой сын? — спросил человек у подошедшего отца Дубарева.

— Конечно, мой… — растерялся отец. — Славка, а ты зачем здесь?

— Он случайно, — сказал я. — Мы на автобусе ехали.

— Зайцем, наверное? — спросил человек в пиджаке.

— Нет, нас пригласили! — сказал Козлик. — Экскурсанты!

— То-то. — Человек в пиджаке обратился к отцу Дубарева: — Ну, а ты будешь теперь в оркестре играть? Или опять на нервах? Говори, будешь на репетиции ходить?

— Буду, — сказал отец Дубарева. — Славка, у тебя на трамвай есть?

— Есть у него, — сказал Козлик.

— Ну, тогда поглядим, — сказал человек отцу Дубарева. — Подумаем. Посоветуемся, Завтра заявление обратно неси.

Глава 13

С Витебского вокзала ездят в Вырицу и в Пушкин. Раньше, при царе, Пушкин назывался Царское Село. Там учился молодой Саша Пушкин. Там его заметил Державин, но Саша убежал. Его искали, но не нашли. Теперь город называется в его честь, а что там было Царское Село, никто и не вспоминает.

В Белоостров ездят с Финляндского. Это от Витебского на метро. Метро чем хорошо — оно соединяет все вокзалы. Допустим, были у тебя дела на Витебском вокзале. А теперь тебе нужно на Финляндский. Вот садись в метро и поезжай. В метро у меня такое же настроение, как на демонстрации.

Дубарев тоже ехал очень довольный.

Козлик выглядел похуже. Жаль, что мы не купили ему новые сандалии, как бы ему было сейчас хорошо.

* * *

Как только мы приехали на Финляндский вокзал, Козлик сразу же потерялся.

Мы искали его в буфете, в зале ожидания, зашли даже в туалет, но нигде Козлика не было.

Вдруг Дубарев говорит:

— Смотри, вот же он!

Я увидел, что Козлик стоит спиной к нам и что-то читает.

— Ты опять читаешь! — крикнул я. — А мы тебя найти не могли!

Он ответил:

— Не сбивайте меня. Никак не могу понять расписание поездов.

Тут мы поняли, что Козлик надумал ехать в Белоостров. Там у него раньше была дача, и в детстве Козлик там отдыхал.

Дача там есть и сейчас, но у его мачехи родился маленький, и они подумали, что Козлик… Но это я уже говорил.

— Ну, что ж, пусть поедет, — сказал Дубарев. — Братец ведь там, как-никак…

— Ты поезжай, — сказали мы Козлику. — Съезди. Маленького посмотришь…

Мы пошли его провожать. Козлик остановился у кассы.

— Три, — сказал он. — Три детских. Только, пожалуйста, чтобы «туда» три и «обратно» три.

Мы с Дубаревым удивились.

— Ладно, — сказал нам Козлик. — Что вам делать? Вы уж поезжайте со мной.

* * *

Как только мы вошли в электричку, Дубарев сразу сел у окошка. Я шепнул ему:

— Ты что, Дубарев?.. Козлика к окошку пусти.

Козлик сел, и у него сразу свалились сандалии. Я поднял одну сандалию и поглядел. На ней был стоптан весь задник. Прямо в лепешку. Все время морщился, как я его ни распрямлял.

— Э-э, — сказал я Козлику, — да ты просто ремешки не расстегивал…

Козлик сказал:

— Не люблю я расстегивать ремешки.

Когда поезд тронулся, в вагон вошел мужчина с маленькой девочкой. Девочка была в красном платьице и в красных ботинках. В волосах у нее был розовый бант.

— Уважаемые граждане, — сказал мужчина. — С кем из нас не приключается беда? Я приехал сегодня утром со станции Великие Луки, чтобы следовать к постоянному месту жительства — в город Кострому. Но сойдя с поезда в городе-герое Ленинграде, я понял, что потерял билет. Граждане, представьте себя на моем месте, да еще с ребенком, и помогите, кто чем может.

Люди в вагоне зашевелились и стали давать мужчине с девочкой деньги. Он всех очень сильно благодарил.

Мне было стыдно. Чем я мог помочь человеку, попавшему в беду, да еще с маленькой девочкой? Я понимал, как это страшно потерять билет, хотя сам билета еще никогда не терял.

«Какая хорошая девочка, — думал я. — Где она будет спать сегодня? И когда попадет домой?»

И вдруг Козлик из-за моей спины протягивает мужчине рубль.

— Возьмите, — говорит он. — Это от нас от троих. Только дайте нам, пожалуйста, сдачи. Нам еще обратно ехать и нужно будет копеек десять на трамвай.

Мужчина разволновался.

— Сдачи? — спрашивает. — Непременно… Сейчас я вам дам сдачи. Вот три… шесть… девять… Пятнадцать копеек. Возьмите побольше, мало ли что.

— Спасибо, — сказали мы разом с Козликом.

А Дубарев сидел и шевелил губами. Он в это время что-то считал.

— Ты что там подсчитываешь?

— Да так, — сказал Дубарев. — В среднем по двадцать копеек с человека… Пятьдесят человек в вагоне… Восемь вагонов… Ого!

— Замолчи! — сказали мы с Козликом. — Научился вдруг считать! Сразу видно, что никогда еще не попадал в беду.

Я заметил — Дубарев о деньгах много думает. Доведет ли это его до добра?

Глава 14

Когда мы сошли с электрички, мы первым делом повели Козлика к реке.

— Умывайся давай, — сказал я ему. Он сказал:

— Сам знаю.

Козлик снял с себя очки, галстук, одежду и зашел по колено в воду.

Дубарев снова начал купаться.

Решил искупаться и я.

Вода была ничего, теплая. Мы заплыли с Дубаревым на середину реки.

Козлик стоял между камней и фыркал.

— Шею, шею хорошенько! И уши! — кричали мы ему.

— Сам знаю! — говорил он. — Купайтесь себе спокойно.

Через десять минут Козлик стоял перед нами умытый, причесанный, в белой рубашечке, Я сам завязал ему галстук двойным узлом.

* * *

Мы шли по дачному поселку, мимо разноцветных заборов. За ними бегали разноцветные собаки. Кругом было много красивых цветов. Некоторые собаки на нас лаяли, но мы не обращали внимания. Нам было не до того.

Козлик шел впереди. Мы понимали, что он волнуется.

Козлик хотел идти побыстрей, но у него все время сваливались сандалии, и он то и дело их поправлял.

— Козлик, — сказал я. — Не торопись. Иди медленней.

Тогда он пошел медленно, и сандалии перестали спадать.

Навстречу нам шли три мальчика таких, как мы, и два поменьше. Они были в одних трусиках и несли пустое ведро.

— А-а, — закричали они, — приехал! Пойдешь с нами раков ловить?

Они обступили Козлика и стали ему наперебой все рассказывать.

— У Тимки велосипед «Орленок». Тимка, дашь ему покататься? Он даст!

— Знаешь как у поворота клюет — во!

— А Козырева вчера собака кусила, на прививки в город повезли!

Козлик стоял и все слушал.

Зачем они ему все это рассказывали? Совсем не этим у него была занята голова. Я сказал:

— Ладно. Вы покуда идите.

— А вы кто такие? — спросил мальчишка, который держал ведро. — Кто они такие, Козлик? Тоже будут тут жить?

— Вряд ли, — сказал Дубарев. — Я, наверное, в лагерь поеду. Я путевку себе выхлопотал.

Козлик сказал:

— Это ребята с нашего двора.

Мальчишка оглядел нас и сказал:

— Значит, уедете? А жаль…

Они пошли своей дорогой, а мы своей.

Козлик сказал:

— Вон там у кустарника наша дача. Желтая, с антенной.

Он взял сандалии в руки и побежал.

* * *

Мы с Дубаревым не вошли в калитку. Я подумал: «Чего мы будем мешать».

Мы видели, как Козлик пошел по дорожке к дому. Он осторожно так шел. И вдруг с веранды навстречу ему побежала его мачеха с какой-то кастрюлькой в руке. Кастрюльку она тут же бросила, поцеловала нашего Козлика в обе щеки, обняла и повела в дом.

— Хорошая мачеха, — сказал Дубарев. — Может, раков половим пойдем?

Я ответил:

— Пошли, конечно. Чего тут делать. Только как Козлику сообщить?

— Сейчас сообщим, — сказал Дубарев.

Он набрал шишек, которых видимо-невидимо валялось под соснами, и напротив калитки выложил надпись:

«МЫ ЛОВИМ РАКОВ»

И мы пошли.

Мы прошли, может быть, два дома. Или три. Не помню, сколько. Может, пять. Как сзади нас закричали:

— Мальчики! Маль-чи-ки!

Мы обернулись. Это была мачеха Козлика. Она стояла у калитки и махала рукой, чтоб мы шли.

А рядом стоял Козлик. Без галстука. Без рубахи. И тоже махал.

— Ну что, пойдем? — спросил я.

— Пойдем, — пожал плечами Дубарев.

И мы двинулись к ним.

* * *

— Называйте меня тетя Наташа, — сказала нам мачеха Козлика. — И вообще, будьте как дома. Снимайте вашу одежду, пора уже вам загорать.

Я заметил, что рубаха Козлика уже плавает в белом тазу. Поэтому я разделся в сторонке.

У Дубарева был коричневый свитер, и он тем более не стал рисковать.

— Я тебя ждала, ждала! — говорила тетя Наташа Козлику. — Я отцу все уши прожужжала. Ну, где ты был?

— Да вот… с ребятами я… — сказал Козлик, оглядываясь на нас.

Пусть бы не сваливал. Если его тут ждали, то мы-то при чем. Тетя Наташа гремела тарелками, ложками, выставляя их на стол.

— Я и Сережке сказала, что Костик приедет. Сережка сейчас наелся и спит.

— Мы сегодня мышей белых видели, — зачем-то сказал Козлик.

— Вы не ругайте его, — сказал я. — Он сандалии не купил.

— Купим еще, — ответила тетя Наташа. — У нас тут хороший магазин. Завтра — Сережку в коляску и пойдем смотреть.

Потом мы обедали. На первое ели зеленые щи. На второе — салат и яичницу. На улице обедать было так вкусно, что я, кажется, съел больше всех.

* * *

До станции мы шли все вместе.

Дубареву доверили катить коляску с Сережкой. Я сразу заметил, что Сережка на Козлика очень похож.

— Ну вот, приезжайте к нам еще, — говорила тетя Наташа. — В волейбол поиграем. Знаете, как я давно не играла в волейбол? Тыщу лет!

— Да нет, — сказал Дубарев. — Я уезжаю в лагерь.

— Он путевку себе выхлопотал, — сказал Козлик. — У него отец играет на трубе.

— Неужели сам выхлопотал?

— Сам! — сказал Козлик. — Мы свидетели. Пионервожатая только подходит… А потом команда: шагом-марш!.. А потом председатель завкома только подходит…

Козлик такой человек: молчит-молчит, а как начнет болтать — не остановишь, Раскраснеется весь, руками размахивает.

— Да, а билеты-то ваши у меня в брюках остались! — крикнул Козлик. Что же теперь делать?

Тетя Наташа сказала:

— Ничего. На-ка, пойди купи им новые билеты.

И дала Козлику денег из кошелька.

Мы подошли к кассе.

— Два, — сказал Козлик. — Два детских. И, пожалуйста, только «туда».

Тетя Наташа стояла в сторонке, ей с коляской незачем было выходить на платформу. Я спросил у Козлика:

— Интересно, кто же это тебе сказал, что ты на даче будешь мешать?

— Да ладно тебе, — смутился Козлик. — Вот вам еще на трамвай.

Подъехала электричка, открылись автоматические двери, и мы с Дубаревым вошли.

— Ну, пока, — сказали мы Козлику. — Ты давай отдыхай тут.

— Вы отцу скажите, — попросил Козлик. — Ну, в общем, про все такое… А про сандалии я сам.

Глава 15

Когда возвращаешься в Ленинград и выходишь на привокзальную площадь, так и хочется спросить: «Ну, как вы жили тут без меня?»

Вот и сейчас. Мне показалось, что я давно уже не был в городе и все тут стало по-новому и что-то произошло.

Я внимательно смотрел на улицы из окошка трамвая. Но ничего, конечно, за такое короткое время не случилось. Только Козлика не было теперь с нами.

Едва мы приблизились к нашему дому, Дубарев сказал:

— Ну, я пошел. Дел теперь — уйма. Отец, наверное, вернулся с работы.

— Ты иди, иди, — сказал я. — Тебе надо собираться. Не забудь только на прощанье зайти ко мне.

Дубарев побежал к своей парадной, а я один вошел в наш двор.

Там было уже все по-вечернему. Играла радиола в одном открытом окне. Асфальт был чисто выметен. По нему прогуливались голуби. В скверике на скамейке сидел Файзула. Возле него стояла пиала и фарфоровый чайник. В нем Файзула по многу раз в день заваривал зеленый чай.

Файзула протянул мне руку. Он делает это так: правую руку подает, а левой поддерживает. Это по-узбекски, Файзула ведь узбек.

— Где же вы ходили? — спросил он. — А я ведь вас жду, жду…

— Мы были за городом, — сказал я. — Файзула, а почему ты утром с нами не поздоровался?

— А вы меня видели, да?

— Видели. Ты ехал на «ТУМе», и у тебя в прицепе лежала доска.

— Доска лежала… Правильно. Вы меня, значит, видели? Я хотел, чтобы вы меня не видели. Я вам тут приготовил один секрет…

Он махнул рукой и сказал:

— Ну, все, эй, все сюда!

Но во дворе, кроме меня, никого не было. Файзула этого не понял и пошел вглубь двора.

— Ну, идите сюда, идите!.. — говорил он на ходу. — Вот Файзула приготовил вам секрет!..

Там, в глубине двора, возле песочного ящика стояли свежевыструганные качели: две стойки и закрепленная между ними доска.

— Вот, — сказал Файзула. — Теперь вам будет хорошо, правильно? Не надо уходить со двора. Зачем уходить со своего двора? Надо гулять во дворе. У нас двор чистый, хороший… — Он остановился. — А где же все остальные?

— Никого больше нет, Файзула…

— Никого больше нет?.. — повторил он. — А где?

— Одни остались на даче, это Козлик, а Дубарев завтра в лагерь уезжает.

— Ты один?

— Один, — сказал я.

— Значит, мне их с учета снять?

— Да.

Файзула погрустнел, задумался.

— Но ведь это хорошо, Файзула! — сказал я. — Тебе будет меньше заботы! Будешь отдыхать.

— А для кого же я сделал качели?

Я сказал:

— Это для нас! Покачай меня, Файзула, пожалуйста.

— Тебя покачать?.. Хорошо.

Я сел на доску верхом. Файзула взгромоздился с другой стороны. Он поднял меня вверх, и мне никак было его не перетянуть.

— Как же мы будем качаться? — спросил Файзула. — Ведь я такой тяжелый! Я такой сильный!

— Ничего! — крикнул я сверху. — Вот соберемся все осенью, хоть сколько сажайте взрослых, все равно перетянем!

— Правильно, перетянете! — сказал Файзула. — Хорошо тебе там наверху? Еще посидишь или спускать?

— Спускай!

Мы встали на землю. Файзула смеялся.

— Видишь, как я красиво сделал?

— Спасибо тебе, Файзула.

— Ну, а ты сам? Ты почему никуда не уехал?

Я ничего ему не сказал.

* * *

Почему я никуда не уехал — это другой разговор. Просто неохота сейчас об этом распространяться. Даже не стоит спрашивать.

Теперь, может быть, и уеду. В деревню, к бабушке. Она с весны меня ждет.

Content

Белые терема

АЗ, ВЕДИ, ГЛАГОЛЬ Повесть

БЕЛЫЕ ТЕРЕМА Повесть

ЗАДАЧА В ТРИ ДЕЙСТВИЯ

ОБИДА

ВБИВАНИЕ ГВОЗДЕЙ

УРОК ХОРОШЕГО ТОНА

ПОРТРЕТ НЕЗНАКОМКИ

МИХЕИЧ С ВЫСТАВОК

ВОДА

ТРУБИЛИ ГОРНЫ ЗВОНКИЕ…

КИНО

ВРАТАРИ

НА КАРТОШКЕ

ФРАНЦУЗСКИЙ ВЕЧЕР

ИДЕТ!..

ПОСЛЕДНИЙ АВТОБУС

ФЕНОЛОГИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ

БЕЛЫЕ ТЕРЕМА

ЛЕТНИЕ ХЛОПОТЫ Повесть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15