Андре Алексис

Пятнадцать псов

André Alexis

FIFTEEN DOGS

Copyright © André Alexis, 2015

© Орлова Е., перевод 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Оформление обложки Екатерины Андреевой

* * *

Линде Уотсон

Почему существует день,

почему должна наступить ночь…

Пабло Неруда, «Ода псу»

Действующие лица

Агата, старый лабрадудль

Афина, коричневый тикап пудель

Аттикус, внушительный неаполитанский мастиф с висячей мордой

Белла, немецкий дог, подруга Афины по стае

Бенджи, находчивый и коварный бигль

Бобби, неудачливая сука новошотландского ретривера

Дуги, шнауцер, приятель Бенджи

Фрик, лабрадор-ретривер

Фрак, лабрадор-ретривер, младший брат Фрика

Лидия, помесь уиппета и веймаранера, измученная и нервная

Мэжнун, черный пудель, фигурирующий в тексте также как Лорд Джим или просто Джим

Макс, дворняга, презиравший поэзию

Принц, дворняга, сочинявший стихи, известный также как Расселл и Элвис

Роналдинью, дворняга, сетовавший на снисходительность людей

Рози, немецкая овчарка, близка с Аттикусом

1. Пари

Однажды вечером в Торонто Аполлон и Гермес сидели в баре «Пшеничный сноп». Аполлон отрастил окладистую бороду. Гермес же, более щепетильный по отношению к внешнему виду, был гладко выбрит и одет определенно по-земному: черные джинсы, черная кожаная куртка, голубая рубашка.

Они выпивали, но пьянил богов не алкоголь, а атмосфера поклонения, вызванная их присутствием. «Пшеничный сноп» превратился в их храм, и сыновья Зевса наслаждались этим. В уборной Аполлон даже позволил немолодому мужчине в деловом костюме ненароком себя задеть. И это удовольствие, более острое, чем он когда-либо знал или познает, стоило ему восьми лет жизни.

В баре-то боги и завели путаный разговор о человеческой природе. Забавы ради говорили они на древнегреческом, и Аполлон доказывал, что как вид люди не лучше и не хуже, чем любой другой, скажем, блохи или слоны. Люди, утверждал Феб, не обладают никаким особенным достоинством, хотя и мнят себя венцами творения. Гермес, напротив, уверял, что человеческий способ создания и использования символов куда изобретательнее, чем, к примеру, сложный танец пчел.

– Человеческие языки слишком туманны, – заметил Аполлон.

– Возможно, – ответил Гермес, – но это и делает людей занимательными. Просто послушай их. Можно поклясться, будто они понимают друг друга, хотя ни один из них и понятия не имеет, что на самом деле значат его слова для другого. Разве не забавно наблюдать за этим фарсом?

– В занимательности я им не отказывал, – возразил Аполлон. – Но лягушки и мухи занимательны не меньше.

– Сравнение людей с мухами нас никуда не приведет, сам знаешь.

На совершенном английском, хотя и в его божественной версии – то есть на английском, который каждый посетитель бара услышал со своим родным акцентом, – Аполлон спросил:

– Кто заплатит за нашу выпивку?

– Я, – вызвался бедный студент. – Пожалуйста, позвольте мне.

Аполлон положил юноше руку на плечо.

– Мы с братом благодарны тебе. Каждый из нас выпил по пять слиманов[1], так что не знать тебе голода и нужды десять лет.

Студент с поцелуем припал к руке Аполлона а, когда боги вышли, обнаружил в кармане сотни долларов. Бог не соврал – пока парень носил те же штаны, что были на нем в тот вечер, в карманах у него водилось больше денег, чем он мог потратить, а до момента, когда вельвет совсем протерся, прошло ровно десять лет.

Выйдя из бара, боги направились на запад от Кинг-стрит.

– Интересно, – сказал Гермес, – что было бы, обладай животные человеческим разумом.

– А мне любопытно, оказались бы они так же несчастны, как и люди, – отозвался Аполлон.

– Кто-то из людей счастлив, кто-то – нет. Разум – нелегкий дар.

– Я бы поставил год прислуживания одного из нас другому, – произнес Аполлон, – на то, что животные – любые, на твой выбор, – заполучив человеческий разум, станут еще несчастнее людей.

– Человеческий год? Ставку принимаю, – усмехнулся Гермес, – но с условием, что если хотя бы одно животное, умирая, будет счастливо, то я выиграл.

– На то воля случая, – сказал Аполлон. – Даже лучшие жизни порой заканчиваются трагедией, а худшие, напротив, ждет счастливый финал.

– Согласен, но все же нельзя сказать, что за жизнь была, пока она не подошла к концу.

– Говорим ли мы о жизни или существовании? Впрочем, неважно. Как бы то ни было, твои условия я принимаю. Человеческий разум – вовсе не дар. Скорее, чума – иногда, впрочем, небесполезная. Каких животных ты выбираешь?

За разговором боги не заметили, как оказались неподалеку от ветеринарной клиники на пересечении Кинг-Стрит и Шоу. Войдя незамеченными, они увидели преимущественно собак: владельцы оставили питомцев на ночь.

Что ж, собаки – так собаки.

– Сохранить ли мне им воспоминания? – спросил Аполлон.

– Да.

И бог света даровал человеческий разум пятнадцати псам из питомника.

Где-то около полуночи Рози, немецкая овчарка, оторвалась от вылизывания промежности и задалась вопросом, как долго она находится там, где находится. Ее вдруг взволновала судьба последнего приплода, которым она ощенилась. Как же несправедливо, что кто-то должен пройти через муки родов только для того, чтобы потом потерять своих щенят из виду!

Рози поднялась попить воды и уткнулась носом в твердую таблетку. Принюхиваясь к еде в неглубокой миске, собака внезапно поняла, что миска оказалась не просто темной, как обычно, она приобрела странный оттенок. Миска поражала воображение. На самом деле она была обычного жвачно-розового цвета, но Рози, никогда не видевшей такого оттенка, он казался прекрасным. До самой кончины овчарки ни один цвет для нее и рядом не встал с этим.

В клетке по соседству серому неаполитанскому мастифу Аттикусу снилось широкое поле, кишевшее сотнями пушистых зверьков – крысами, кошками, кроликами и белками – они уносились вверх по траве, словно подол платья, подхваченный ветром. То был любимый сон Аттикуса, неизменно его радовавший, все всегда заканчивалось тем, что пес гордо нес сопротивляющееся создание любимому хозяину. Хозяин забирал зверька, швырял его о камень и трепал Аттикуса за холку, зовя по имени. Сон всегда заканчивался именно так. Но не этой ночью. Этой ночью, когда Аттикус прикусил одного из зверей за шкирку, ему подумалось, что существу, должно быть, больно. Эта мысль – яркая и беспрецедентная – пробудила его ото сна.

Собаки в питомнике просыпались, пораженные странными снами или внезапным осознанием неясных изменений вокруг них. Те, кто не спали, – а спать вдали от дома всегда тяжело – подскочили к дверцам клеток посмотреть, кто пришел: словно повисшую тишину вот-вот нарушат чьи-то шаги. Поначалу каждый из них решил, что их новоприобретенное сознание уникально. Но постепенно стало ясно, что все они разделили этот странный мир, в котором теперь обречены жить.

Черный пудель Мэжнун тихо тявкнул. Он стоял, не двигаясь, внимательно изучая Рози, сидевшую в заточении напротив него. Однако в действительности его мысли занимал замок на ее клетке: удлиненная петля, соединенная с задвижным болтом. Петля, крепившаяся между двух прутьев, надежно фиксировала болт, удерживая дверцу закрытой. Конструкция была простой и элегантной. Для того, чтобы открыть клетку, требовалось лишь поднять петлю и отодвинуть засов. Стоя на задних лапах, Мэжнун вытянул лапу и попробовал отодвинуть засов. Ему потребовалась не одна попытка, было неудобно, но через некоторое время клетка открылась.

Хотя большинство собак и поняли, как Мэжнун выбрался, но последовать его примеру смогли далеко не все. Причины были разные. Фрик и Фрак, два годовалых лабрадора, которых оставили на ночь на стерилизацию, были слишком юны и нетерпеливы для того, чтобы открыть клетку. Собаки поменьше – шоколадный тикап пудель Афина, шнауцер Дуги, бигль Бенджи – знали, что физически не способны достать до болта, а потому скулили, пока клетки не открыли за них. Собаки постарше, например, лабрадудль Агата, слишком устали и растерялись, чтобы думать ясно; к тому же они так и не разобрались, нужна ли им свобода или нет, даже после того, как клетки для них распахнули другие.

У собак, конечно, был свой язык. То был язык, обнаженный до самой своей сути, язык, в котором единственным, что имело значение, оставалось положение в «обществе» и физическая нужда. Все они понимали самые важные фразы и мысли: «прости меня», «я тебя укушу», «я голоден». Естественно, наложение человеческого образа мышления изменило то, как собаки говорили с другими и с собой. Например, там, где прежде отсутствовало слово для двери, теперь появилось понимание, что «дверь» является предметом, связанным с потребностью в свободе, что она существует независимо от собак. Любопытно, что слово «дверь» в новом песьем языке этимологически происходило не от дверцы их клеток, но от задней двери клиники. Стоило им только нажать на металлический засов, и та самая, большая и зеленая задняя дверь с лязганьем открылась. С этой ночи псы условились, что слово «дверь» будет обозначать щелчок (язык у верхнего неба), сопровождаемый вздохом.

Сказать, что псы оказались в замешательстве, было бы серьезным преуменьшением. Если они были «в замешательстве», когда в их сознании произошла перемена, в каком тупике находились они сейчас, выбравшись из клиники через запасный выход, когда увидели Шоу-стрит и внезапно поняли, что дверь ветеринарной клиники захлопнулась у них за спиной и теперь они оказались беспомощными и свободными; открывшийся им мир представлял собой хаос шумов и запахов, которые значили для них теперь больше, чем когда-либо.

Где были они? Кто поведет их?

Для троих из них это странное происшествие закончилось прямо здесь. Агату мучили ужасные боли, ее оставили в клинике, чтобы усыпить, поэтому собака не видела смысла в том, чтобы идти с остальными. Она прожила достойную жизнь, принесла троих щенят и встречала подобающее уважение от сук, которых иногда видела на прогулке. Она не хотела и сантиметра пространства, в котором не было ее хозяйки. Агата легла у дверей клиники и дала понять остальным, что никуда не пойдет. Она не знала, что это решение приблизило ее смерть. Ей не пришло в голову – не могло прийти – что хозяйка бросила ее встречать смерть в одиночку. Хуже всего было то, что утром, когда сотрудники клиники обнаружили ее, – вместе с дворняжками Роналдинью и Лидией – добры они не были. Свою злость они выместили на Агате, швырнув ее на металлический стол, где собирались усыпить. Один из работников ударил ее, когда она подняла морду в попытке его укусить. Едва завидев стол, она поняла, что ей пришел конец, и последние мгновения ее жизни ушли на бесплодные попытки выразить желание увидеть свою хозяйку. В смятении Агата хрипло лаяла слово, означавшее «голод», вновь и вновь, пока не испустила дух.

Хотя Роналдинью и Лидия прожили дольше, их участь оказалась не лучше. Собак оставили в клинике из-за легкого недомогания и вскоре возвратили благодарным владельцам. Но в каждом из случаев новый образ мышления отравил то, что было (или помнилось таковым) идиллическими и сравнительно долгими жизнями. Роналдинью жил в семье, которая его любила, но по возвращении из клиники он начал замечать, что любовь эта на поверку оказалась снисходительным приятельством. Несмотря на очевидные признаки перемен, с ним обращались, словно он не более чем игрушка. Пес выучил их язык. Он сидел, вставал, притворялся мертвым, переворачивался или просил угощение прежде, чем команды были произнесены до конца. Он научился выключать плиту, когда свистел чайник. А однажды, когда в его присутствии заявили, что собаки не умеют считать до двадцати, пес уставился на того, кто это сказал, и пролаял – иронично, едко – двадцать раз. Никто не заметил или не придал этому значения. Возможно, что еще хуже, семья как раз подозревала, что Роналдинью не был «прежним собой», и потому сторонилась его, небрежно трепля по загривку и морде как будто в память о том псе, которым он когда-то был. Он умер ожесточившимся и разочарованным жизнью.

Лидии пришлось хуже. Помесь уиппета (по матери) и веймаранера, она всегда была созданием нервным. Человеческое сознание принесло ей еще больше волнений. Она тоже выучила язык своих хозяев, дотошно выполняя все, что от нее хотели, – иногда даже предвосхищая сказанное. Снисходительно-высокомерное отношение хозяев ее не оскорбляло. Лидия страдала от их невнимательности и небрежности, потому что вместе с «умом примата» к ней пришло и острое чувство времени. Течение времени, каждое мгновение – словно зудящий под кожей чесоточный клещ, были невыносимы. Эти мучения стихали только в присутствии хозяев, в их компании. Поскольку ее хозяева, пара, от которых пахло сиренью и цитрусовыми, всю неделю отсутствовали по восемь часов кряду, страдания Лидии были ужасны. Часы она проводила в мольбах, лая и воя. Наконец, когда ее разум больше не мог выносить нескончаемой агонии, он нашел типично человеческое прибежище от мучений: кататонию. Однажды хозяева обнаружили ее в гостиной: неподвижную, с открытыми глазами. И отвезли в ту же клинику на Шоу, и когда ветеринар сказал им, что помочь ничем не может, собаку усыпили. Хозяева Лидии не были внимательными, но они были сентиментальными. Они похоронили Лидию в саду за домом, высадив на месте ее упокоения ковер из желтых цветов.

Двенадцать псов, выбравшихся с Шоу, обуревало множество эмоций, не последнее место среди них занимало замешательство. Мир вокруг казался новым и удивительным и в то же время – знакомым и обыденным. Ничто не должно было их удивить, но все удивляло. Стая осторожно двигалась на юг по улице Страчан: через мост, вниз к озеру.

К берегу озера их тянуло инстинктивно. Сочетание запахов вокруг манило собак так же, как утренний запах пекарен притягивает людей. Во-первых, само озеро: кислое, растительное, рыбное. К этому примешивался запах гусей, уток и других птиц. Еще соблазнительнее благоухало птичье дерьмо – похоже на салат, обжаренный на гусином жире. И наконец мимолетные ароматы: вареная свинина, помидоры, говяжий жир, кукуруза, хлеб, сладости и молоко. Никто из псов не мог устоять, несмотря на то, что вдоль озера негде было спрятаться, явись за ними хозяева.

И хотя сопротивляться влечению озера было почти невозможно, Мэжнун все же решил, что именно это они и должны сделать. Ему пришло в голову, что город – место, где обитают существа, боящиеся собак, которые отказывались выполнять приказы, – худшее укрытие. Что им действительно нужно, размышлял Мэжнун, так это место, где они в безопасности обдумают, как им быть дальше, найдут решение, которое бы устроило всех. Еще он подумал, что Аттикус, вставший во главе стаи, вовсе не обязательно должен быть тем, кто поведет их за собой. Эта мысль посетила его не потому, что он сам мечтал о лидерстве. Нет, хотя нынешнее приключение и увлекало его, и он был доволен компанией, но с людьми Мэжнун чувствовал себя комфортнее. Он не доверял другим собакам. Поэтому и лидерство его не прельщало. С настоящими заботами – пищей, кровом, водой – придется иметь дело каждому, но кто поведет их, и за кем согласится последовать он сам?

Было темно, луна изредка выглядывала из карманов облаков. Четыре утра мир заполонили тени. Ворота павильона Канадской национальной выставки выглядели так, словно вот-вот рухнут и придавят кого-то свой тяжестью. Машин было немного, но Мэжнун все равно ждал, пока в конце улицы загорится зеленый. Половина стаи – Рози, Афина, Бенджи, дворняжка из Альберты Принц и новошотландский ретривер по кличке Бобби – ждала вместе с ним. Остальные – Фрик, Фрак, Дуги, немецкий дог Белла и дворняга Макс – беспечно пересекли бульвар вместе с Аттикусом.

Перейдя дорогу, псы увидели темное шумящее озеро; вдоль берега валялся разный мусор: кусочки еды и прочие мелочи, которые нужно было вынюхивать. Аттикус, мастиф с висячей мордой и развитым охотничьим инстинктом, учуял мелких зверьков – вероятнее всего, крыс и мышей – и хотел броситься на их поиски. Остальных он призвал отправиться на охоту вместе с ним.

– Зачем? – спросил Мэжнун.

Вопрос, заданный на новой вариации собачьего языка, прозвучал ошеломляюще. Аттикус никогда не размышлял над тем, не стоило бы воздержаться от еды и охоты на крыс и птиц. Пес задумался над этим «зачем?», рассеянно облизнув морду. Наконец – тоже на новом языке – он проговорил:

– Почему бы и нет?

Обрадованные Фрик и Фрак немедленно с ним согласились.

– Почему бы и нет? – повторили они. – Почему нет?

– Куда мы спрячемся, если придет хозяин? – спросил Мэжнун.

Так искусно вопрос не задала бы ни одна собака. То, что крылось за ним, пробуждало противоречивые чувства. Мэжнун хотя и уважал своего хозяина, но догадывался, что все псы не прочь спрятаться от своих прежних владельцев. Мэжнун считал, что свобода важнее уважения. Но противоречивые чувства вызвало у стаи само слово «хозяин». Для некоторых мысль о хозяине была утешительной. Принц, еще по приезде в город разлученный со своим хозяином Кимом, был готов на все, чтобы найти его. Афина привыкла всеми своими тремя с половиной фунтами веса, что ее всюду носят, и уже измучилась поспевать за стаей. Столкнувшись с необходимостью преодолевать такие расстояния, с неопределенностью, которая теперь, казалось, стала их уделом, она бы радостью подчинилась тому, кто будет ее кормить и носить. Однако большинству других, более крупных псов перспектива подчиниться, похоже, не нравилась, и Афина притворилась, что и ей это не по нраву.

Даже позиция Мэжнуна была двойственной. Он всегда гордился своей способностью делать то, о чем просил его хозяин. Он выслуживал печенья и другие угощения, но сам ритуал его возмущал. Иногда ему приходилось бороться с желанием убежать. Говоря по правде, он бы и сбежал, если б мог забрать с собой разные вкусности – не только их, попрошу заметить, но и ощущение, их сопровождаемое: похлопывания, то, как говорил с ним хозяин, когда был доволен. Конечно, теперь, обретя свободу, об угощениях он уже и не помышлял.

Фрик и Фрак, оба слишком незрелые, чтобы постигнуть удовольствия рабства, были единственными, кто без долгих раздумий согласился, что стае понадобится укрытие на случай появления хозяина.

Аттикус, знавший чувства столь же богатые на оттенки, как и Мэжнун, однако, не согласился:

– Зачем прятаться? Разве у нас нет зубов?

Он оскалился, и псы осознали весь ужас его предложения.

– Я бы не смогла укусить мою хозяйку, – произнесла Афина. – Она была бы недовольна.

– Не знаю, что тебе сказать, – ответил Аттикус.

– В словах маленькой суки есть смысл, – вмешался Мэжнун. – Если мы начнем кусать хозяев, нас заметят, и наша свобода им не понравится. Я видел много побитых свободных собак. Мы не должны кусать, если только не нападаем. И нам нужно найти укрытие.

– Это все пустая болтовня, – сказал Аттикус. – Не собачье это дело – так много говорить. Мы найдем еду. После поищем укрытие.

И псы отправились на охоту. Вернее, кто-то отправился за тем, что они считали едой, а другие – за животными, которые по старинке с ней ассоциировались. И, надо сказать, стая преуспела. Инстинкты безошибочно привели собак к небольшим зверькам – четыре крысы, пять белок – которых псы убили ловко и деловито, загнав бедных созданий в угол или напав из засады. Спустя два часа, когда утреннее солнце осветило землю и окрасило озеро в голубовато-зеленый, они нашли крыс, белок, булочки для хот-догов, объедки гамбургера, пригоршню жареной картошки, наполовину съеденные яблоки и какие-то сладкие конфеты, до того извалянные в грязи, что трудно было угадать, чем они были до этого. Жаль только, что им не удалось поймать ни одного гуся. К слову, большинство собак воздержались от мяса мелких зверей и довольствовались объедками человеческой еды. Они оставили безголовые, лишь наполовину прожеванные останки крыс и белок лежать аккуратным рядом на холме неподалеку от спортивного комплекса.

В последующие дни по ряду признаков – как неуловимых, так и вполне очевидных – стало заметно, что их новоприобретенная осознанность привела к коллективным изменениям. Начать хотя бы с того, что новый язык развивался внутри стаи, изменив их манеру общения. Особенно это проявилось в Принце. Он постоянно искал внутри себя слова и делился ими с другими. Принц, например, изобрел слово для «человека» (весьма приблизительно это звучало как «гррр-аххи», звук рычания и следующий за ним – звук, типичный для человека). Это было значительным достижением, теперь псы могли говорить о двуногих вне отношений подчинения. Принц придумал то, что могло считаться первой собачьей остротой: слова в новом языке, обозначающие «кость» (весьма приближенно «ррр-ай») и «камень» («ррр-иай»), звучали очень похоже. Когда однажды вечером Принца спросили, что он ест, он ответил «камень», указывая на кость. Некоторые собаки нашли эту первую игру слов забавной и точной, ведь кости, о которых шла речь, тяжело жевались.

Псы наловчились в охоте и стали более разборчивыми в еде, постепенно осваивая свою территорию: Паркдейл и Хай-парк, от Блура до озера, от Виндимир до Страчан. Все собаки быстро нашли места, где могли собираться, не привлекая чрезмерного людского – или собачьего – внимания. Более того, вдохновленные наблюдениями Принца о солнечном свете и тени, они научились делить день на части. Иными словами, сообща, они обнаружили пользу времени. (День, с момента появления солнца и до его захода был разбит на восемь неравных отрезков времени, каждый из которых получил свое название. Ночь, с момента установления в мире тишины и до первых шумных трелей птиц, разделили на одиннадцать частей. Таким образом, собачий день состоял из девятнадцати, а не двадцати четырех частей.)

Отчасти, эти новые отношения со временем и местом повлияли на создание их убежища. Аттикус мыслил практично и сумел убедить собак (хотя он и не доверял новому языку с самого начала) обосноваться на поляне в Хай-парке под сводом елей и сосен, куда они сразу же натаскали теннисные мячики, кроссовки, одежду, одеяла, пищащие игрушки… да все, что нашли, только чтобы сделать место более уютным. Они не собирались оставаться на этой поляне навсегда. Аттикус сказал, что это временное убежище, место для встреч в преддверие ночи, но вскоре поляна стала им домом. Домом, который пах сосновой смолой, псиной и мочой.

Возможно, самым ярким признаком того, что «мышление двуногих» может быть полезно, оказались взаимоотношения Беллы и Афины. Они были одного возраста – обеим по три года – но в Афине весу всего три или четыре фунта, да и лапы у нее были короткие. Она не поспевала за остальными в стае. Белла же была трех или четырех футов роста и весила где-то около двухсот фунтов. Бегала она нечасто. Белла не была самой задумчивой из собак, но двигалась она с некоей рассудительной неспешностью, весьма величественно. Увидев, как Афина не успевает за ними и вспомнив, как четырехлетняя девочка каталась у нее на спине, Белла предложила «покатать» Афину.

Для Беллы это не составило никакого труда. Она опустилась на колени, поджав передние лапы, и подождала, пока Афина заберется на нее. С этим Афина справилась, хотя поначалу почти сразу же падала, а с высоты Беллы падать было больновато. Однако она быстро приноровилась. На третий день, цепляясь когтями для устойчивости, прикусив шею Беллы, чтобы держаться на месте, Афина уже так хорошо балансировала, что скинуть ее теперь было не так-то просто. Особенно занимательным это зрелище стало, когда несколько дней спустя Белла – с ее трусящей аритмичной походкой – наловчилась настолько, что могла перейти на бег, когда захочет, ее холка поднималась и опускалась, пока Афина, пушистый пассажир на палубе корабля, радостно балансировала наверху.

То, что поначалу было развлечением двух сук, сблизившихся, словно щенки из одного помета, вскоре превратилось в источник неприятностей для всей стаи. Афина с Беллой привлекали нежелательное внимание. Однажды, когда собаки рыскали в поисках объедков у набережной, группа молодых парней обратила внимание на Афину, восседающую у Беллы на спине. Позабавленные зрелищем, парни побежали за собаками. Странное, как могут быть странными только людские нравы, приподнятое настроение молодых людей для Беллы с Афиной было неотличимо от агрессии или неприязненности. Мальчишки набрали камней и принялись кидать их в собак. Белла не могла бежать быстро на длинные дистанции без остановок. Понемногу она замедлилась, и один из камней попал в Афину, которая взвизгнула от боли и упала со спины Беллы. Незадачливость Афины, ее боль, еще сильнее раззадорили компанию. Они нахватали еще камней, намереваясь атаковать собак.

Хотя Белла по натуре была уравновешенной собакой, которую непросто разозлить, но когда один из юношей приблизился к ней, она сразу же заняла оборонительную позицию и была готова убивать. Воспользовавшись единственной хитростью, которая пришла ей на ум, рассчитывая первым вывести из строя самого большого из нападавших, Белла устремилась на него, рыча. Она бросилась на заводилу прежде, чем он или кто-либо другой, успел среагировать или убежать. Всеми своими двумястами фунтами она бросилась ему на горло, и, не вытяни он в самый последний момент руку, она бы перегрызла ему шею. Вместо этого собака вцепилась парню в правую руку, прокусив ее до кости. Кровь хлынула струей, парень закричал. Остальные ошеломленно застыли, никак не реагируя на крики своего друга. Их страх работал на Беллу. В одно мгновение, покончив с первым, она рванула к следующему, кто был к ней ближе всего. Он побежал прочь, истошно вопя, позабыв о своих товарищах.

Аттикус и Мэжнун, рыскавшие поблизости в поисках объедков, прибежали на звуки драки, зарычали и бросились в погоню. Они хотели удостовериться, что компания не вернется, однако парням было уже не до этого. Иными словами, разгром был сокрушительным. Шестеро или семеро мальчишек, каждому из которых не больше четырнадцати, оказались повержены. Убедившись, что Афина отделалась довольно легко – над левым глазом у нее кровил комок слипшейся шерсти – Мэжнун заметил:

– Это не хорошо. Люди не любят, когда их кусают. Нам придется уйти отсюда.

– Согласен, это не хорошо, – ответил Аттикус. – Но почему мы должны уходить? Они будут искать этих двоих. Сукам надо исчезнуть из поля зрения. Это большая нанесла урон. Они придут за ней, но не за нами.

– Я не согласен, но и не не согласен, – произнес Мэжнун.

Теперь собакам пришлось быть осторожнее. Белла и Афина искали еду в Хай-парке и держались поближе к поляне, стараясь не появляться на берегу озера. Афина забиралась Белле на спину только вечерами, под покровом сумерек. В течение дня остальные псы передвигались небольшими группами, не больше двух-трех собак, чтобы привлекать как можно меньше внимания.

Эти меры предосторожности были приняты из-за людей. Не то чтобы люди очень опасны – они непредсказуемы. В то время как один похлопывает тебя по спине или почесывает бороду, другой, на первый взгляд ничем от него не отличающийся, может ударить тебя, закидать камнями или даже убить. В общем, лучше всего людей избегать. Но вопреки опасениям, худшие стычки у псов случались не с людьми, а с другими собаками. Независимо от того, насколько вежливой и миролюбивой была стая, некоторые сородичи атаковали их сразу, без предупреждения, рыча и оскалив зубы.

– Они думают, мы слабые, – сказал Аттикус.

Но все было не так просто. Агрессию собак питал страх. Они боялись не только больших собак – Беллу или Аттикуса, Фрика или Фрака. Их пугали даже Дуги, Бенджи, Бобби и Афина, ни один из которых не мог внушать опасения ни одному существу нормального размера. Если собаки не бросались на них, то внезапно становились покорными, что тоже вызывало удивление. Маленьким собакам казалось, будто их принимали за куда бо́льшие и свирепые версии самих себя.

Двенадцать псов по-разному реагировали на изменения в статусе. Аттикус находил это положение невыносимым. Было болезненно ощущать себя обычной собакой в мире, где твои же сородичи тебя чурались. Для Аттикуса все прежние удовольствия – нюхать анус, тыкаться носом в гениталии друзей, взбираться на собак статусом ниже – теперь стали отравлены этим уродливым чувством самосознания. В этом он, Мэжнун, Принц и Рози были схожи.

Они четверо оказались склонными к вдумчивости, которую все, за исключением Принца и отчасти Мэжнуна, променяли бы на возможность вновь слиться со своим видом. Принц был единственным, кто полностью принял изменения. Для него это стало открытием нового видения, угла зрения, который делал все, что он знал прежде, странным и прекрасным.

На другом конце были Фрик, Фрак и дворняга Макс. Самосознание их тоже беспокоило, но они научились подавлять процесс мышления. Конечно, они все равно использовали свою новообретенную вдумчивость, но делали это, оставаясь верными прежнему собачьему бытию. Когда на них нападали незнакомые собаки, они бросались в бой яростно и почти сладострастно, объединяясь против врагов и загоняя их так, как делали бы это с овцами: перегрызали сухожилия, оставляя истекать кровью и страдать. Когда им встречались собаки покорные, их удовольствие было столь же острым. Эти трое совокупились бы с любыми, кто бы им позволил. В каком-то смысле, их новый (или просто другой) интеллект оказался на службе у того, что они понимали как свою сущность – у собачьести. Фрик, Фрак и Макс справедливо внушали страх «нормальным» собакам.

Но, на самом деле, больше всего проблем им доставляли псы из их собственной стаи. Да, девять остальных разделяли их интеллект и быстро развивавшийся язык. И да, они были единственными существами, которые их понимали. Но «понимание» было последним, чего они хотели. «Понимание» служило напоминанием, что, несмотря на все их усилия жить по-собачьи, они больше не были нормальными. То, чего они хотели от других, было либо подчинение, либо лидерство, и поначалу они не увидели ни того, ни другого.

Принц раздражал Фрика, Фрака и Макса больше всего. Дворняга, красно-коричневый, с белой манишкой на груди. Он был большим псом, но его поведение делало из него посмешище, а не угрозу. Он мог бы доминировать. Если бы не его странные идеи. Это он разделил день на части. Это он задавал бесконечные вопросы о самых рядовых вещах: о людях, о море, деревьях, о своих любимых запахах (мясо птиц, трава, хот-доги), о желтом диске над ними, в свете которого можно было согреться. Троица, разумеется, находила каламбур Принца о «кости» и «камне» отвратительным. Но если бы он на этом остановился! С поощрения других его игра с языком теперь постоянно оскорбляла ясность.

Но остроты Принца были не самым худшим. Раньше они, как и все собаки, обходились простым запасом звуков: лаем, воем, рычанием. Эти звуки были приемлемы, как и полезные нововведения, такие как слово «вода» или «человек». Однако с легкой принцевской лапы в стае появились слова для бесчисленного количества вещей. (Действительно ли каждой собаке нужно слово «пыль»?) А однажды ночью Принц сел и произнес целый набор странных слов:

На холме трава мокрая.

У неба нет конца.

Для пса, что ждет свою хозяйку

смешную, наступит вновь рассвет.

Услышав это сочетание рычания, лая, тявканья и вздохов, Фрак и Фрик вскочили, чтобы вцепиться в морду этой хозяйке уставшей собаки. Они решили, что хозяйка находится среди них, и уже хотели на нее наброситься. Но слова Принца не были предупреждением об опасности. Скорее, он играл. Притворялся. Говорил ради того, чтобы говорить. Можно ли было использовать слова более презренным образом? Макс вскочил, оскалившийся, готовый укусить.

Он и подумать не мог, что кому-то слова Принца доставят удовольствие. Афина поблагодарила его за то, что воскресил в памяти холмы с мокрой травой и бескрайнее небо. Белла последовала ее примеру. И не помышляя о том, что Принц оскорбляет их язык, многие псы почувствовали, что эта игра со словами привнесла что-то неожиданное и прекрасное.

– Я был тронут, – сказал Мэжнун. – Пожалуйста, сделай так еще раз.

Принц исполнил еще одно сочетание завываний, рявканья, тявканья и щелчков.

Вдали за холмами хозяин живет,

Что знает нас всех имена.

Белая кость зовет нас домой

Зимой, осенью или весной.

Большинство псов сидели в тишине, без сомнения, пытаясь понять, что имел в виду Принц. Но для Макса это оказалось уже слишком. Дело было не только в том, что Принц искажал их ясный, благородный язык. Дело было в том, что Принц перешел черту собачьести. Ни одна настоящая собака не произнесла бы такой вздор. Принц недостоин быть одним из них. Ради защиты их истинной природы кто-то должен был что-то сделать. Макс чувствовал, что Фрак и Фрик думали так же, но он хотел быть первым, кто укусит Принца, унизив его, или вынудит покинуть стаю. Он бросился на Принца, даже не зарычав. Пес был в его власти. Макс уже собирался вцепиться дворняге в шею, когда на помощь Принцу неожиданно пришел Мэжнун. Не успели Фрик с Фраком вмешаться, как Мэжнун повалил Макса на землю, сомкнув челюсти на его шее. Макс обмочился, показывая, что сдается, и лежал, не двигаясь.

– Не убивай его, – сказал Фрак.

Мэжнун предостерегающе зарычал, прикусывая сильнее. Выступила кровь.

– Пес прав, – вмешался Аттикус. – Нехорошо убивать одного из своих.

Мэжнун каждой своей клеткой чувствовал, что убийство Макса будет правильным поступком. Как будто знал, что придет время, когда он будет обязан его убить. Так почему не сейчас? Но он прислушался к Аттикусу и выпустил Макса, и тот быстро отбежал, поджав хвост.

– В насилии не было нужды, – сказал Аттикус. – Пес всего лишь пытался продемонстрировать свои чувства по поводу слов, что мы услышали.

– Его намерения не были тайной, – не согласился Мэжнун.

– Ты поставил его на место, – сказал Аттикус. – Ты правильно сделал.

За исключением Фрака и Фрика – которые нарочно не думали – большинство псов были ошеломлены произошедшим между Максом и Мэжнуном. В прежние времена они бы сказали, что наблюдали борьбу за доминирование, борьбу, которую Мэжнун очевидно выиграл, повысив свой статус. Но все осложнялось из-за Принца. Принц оскорбил Макса. Слова Принца оскорбили Макса. Так псы дрались из-за слов или из-за статуса? Могут ли собаки драться на смерть из-за слов? Было странно даже помыслить о таком.

Белла и Афина лежали рядом и уже засыпали, когда Афина вдруг сказала:

– Эти самцы дерутся по любому поводу.

– Нас это не касается, – ответила Белла.

Они решили, что вопрос исчерпан, и вскоре уснули. Афина тихонько рычала во сне на белку, которая была намного меньше нее, но нарочно ее дразнила.

Два вечера спустя после потасовки Аттикус заговорил с Мэжнуном.

Наступила осень. Листья поменяли цвет. Ночь сделалась непрогляднее и холоднее. Стая установила распорядок: поиск объедков, избегание людей, охота на крыс и белок. Поляна под ельником давала им укрытие от дождей и ветров. И хотя поначалу они рассматривали ее как временное пристанище, как место, где они могли бы обдумать случившееся, вскоре поляна стала псам домом, и все сложнее было представить, что ее можно покинуть.

Мэжнун ожидал, что Фрик, Фрак, Макс или Аттикус вызовут его на разговор. Он ожидал, что один из них поднимет вопрос о лидерстве. Стая без вожака уже какое-то время, необычная ситуация. И хотя он сам вожаком быть не стремился, было бы оскорбительным навязать стае Аттикуса, – наиболее вероятного кандидата – не спросив сначала его (то есть, Мэжнуна) мнения. В прежние времена они бы, вне всякого сомнения, решили это дракой. Но после произошедших в них перемен физическое состязание больше не казалось, по крайней мере, Мэжнуну, лучшим способом решить такой сложный вопрос.

(Какой странной была эта перемена! Однажды, слушая, как люди обращаются к своим питомцам, Мэжнун испытал нечто любопытное. Словно солнце вдруг сожгло густой утренний туман. Он понял, что говорили люди! Не отдельные слова, которые он и сам слышал сотни раз. Мэжнун был уверен, что понял смысл, стоящий за ними. Насколько ему было известно, ни одна собака никогда не понимала человека так, как понял он в этот момент. Пудель не был уверен, проклятие это или благословение, но эта новая вещь – это понимание – определенно требовала изменения в поведении, чего-то такого, что бы помогло им справиться с неослабевающей странностью нового мира).

Мэжнун и Аттикус покинули поляну и направились в парк. Небо было усыпано звездами. Огни к югу от Квинсвей не горели. Тишину нарушал только стрекот кузнечиков: было еще недостаточно холодно для того, чтобы заставить их замолчать.

– Что мы собираемся делать? – спросил Аттикус.

Вопрос был неожиданным.

– С чем? – ответил Мэжнун.

– Я задал неверный вопрос. Я имею в виду, как мы собираемся жить дальше, учитывая, что мы теперь незнакомцы для своего же собственного вида?

– Их страхи оправданы, – заметил Мэжнун. – Мы больше не думаем так, как они.

– Но чувствуем-то мы так же, разве нет? Я помню, кем был до той ночи. Я не слишком другой.

– Я не знал тебя раньше, – ответил Мэжнун, – но знаю тебя сейчас, и сейчас ты другой.

– Некоторые из нас, – сказал Аттикус, – считают, что лучше всего будет игнорировать новый тип мышления и перестать использовать новые слова.

– Как ты можешь заглушить слова внутри?

– Заглушить слова ты не можешь, но можешь игнорировать их. Мы можем вернуться к прежней жизни. Это новое мышление уводит нас из стаи, но собака перестает быть собакой, если она теряет чувство принадлежности.

– Не согласен, – возразил Мэжнун. – У нас есть этот новый способ мышления. Его дали нам. Почему мы не должны им пользоваться? Может быть, для нашего отличия от других есть причина.

– Я помню, – сказал Аттикус, – каково это было – бежать со своими. Но ты, ты хочешь думать, продолжать думать и думать опять. Что хорошего в том, чтобы так много думать? Я такой же, как ты. Я могу находить в этом удовольствие, но это не дает нам никакого стоящего преимущества. Это удерживает нас от того, чтобы быть собаками, от того, что правильно для нас.

– Мы знаем то, чего другие собаки не знают. Разве мы не можем научить их?

– Нет, – ответил Аттикус. – Это они должны учить нас. Мы должны научиться снова быть собаками.

– Пес, зачем тебе мое мнение по этим вопросам? Ты хочешь быть вожаком?

– Оспоришь ли ты это?

– Нет, – ответил Мэжнун.

Собаки посидели немного, прислушиваясь к звукам ночи. В парке кишела невидимая глазу жизнь. Над ними простиралась необъятность столь же новая и влекущая, сколь и древняя. И они не могли о ней не думать.

– Интересно, прав ли говорящий странно пес? – спросил Аттикус. – Неужели у неба действительно нет конца?

– Пес красиво думает, – заметил Мэжнун, – но знает он не больше нашего.

– Думаешь, мы когда-либо это узнаем?

Мэжнун затруднялся с ответом точно так же, как затруднялся ответить самому себе на волнующие его вопросы. Временами все выглядело настолько запутанным. Он задумался, не так ли уж в конце концов неправ Аттикус. Возможно, лучше было оставаться настоящими собаками: не отделенными от других процессом мышления, частью коллектива. Возможно, все прочие попытки тщетны, или, того хуже, они лишь иллюзия, уводящая от единственно-верного. Но хотя их новый образ мышления и был докучливым – а иногда и вовсе сущим мучением – теперь он стал их частью. Зачем им поворачиваться к себе спиной?

– Когда-нибудь, – сказал Мэжнун, – возможно, мы узнаем, где заканчивается небо.

– Да, – ответил Аттикус, – когда-нибудь или никогда.

Инстинкты не подвели Мэжнуна. Он предчувствовал какой-то тет-а-тет о лидерстве в стае, и несмотря на то, что Аттикус вел туманный разговор, он все же действительно был о власти. Мэжнун, однако, не уловил всех оттенков. Аттикуса не интересовало, будет ли Мэжнун оспаривать его превосходство. Аттикус был больше Мэжнуна и, кроме того, на его стороне Фрик, Фрак, Макс и Рози. Чего действительно хотел Аттикус, так это выяснить, принадлежал ли Мэжнун к стае, которая должна была пойти по пути, выбранном для нее Аттикусом. Ничего не подозревающий Мэжнун позволил Аттикусу узнать все, что ему было нужно.

На следующий день, когда они должны были отправиться на поиски еды, Фрак, Фрик, Макс и Аттикус встретились у озера на противоположной стороне моста Хамбер Бэй Арк, вдалеке от остальных, подальше от собак без поводков.

– Я поговорил со всеми, – начал Аттикус. – Чтобы жить так, как мы должны, необходимы перемены. Некоторые смогут остаться. Кто-то – нет.

– Что насчет черного пса? – спросил Фрак.

– Он не один из нас, – промолвил Аттикус. – Он должен быть изгнан.

– Будет лучше убить его, – вмешался Макс.

– Потому что он на тебя забрался, – сказал Фрик.

– Нет, – сказал Аттикус, – пес прав. Черного нелегко просто изгнать. Некоторые из псов уже верны ему. У меня нет желания его убивать, но будет непросто, если он останется.

– А как насчет суки, у которой вагина высоко? – спросил Макс.

– Она благосклонна к черному псу, и она слишком сильна, – ответил Аттикус. – Ей придется нас покинуть.

– Пускай забирает с собой мелкую суку, – предложил Макс.

– Что насчет правил? – спросил Фрик.

– Их будет два, – ответил Аттикус. – Никакого языка, кроме нормального собачьего, и никакой иной манеры поведения, кроме собачьей. Мы будем жить так же, как должны были.

– Без хозяев? – уточнил Фрик.

– Хозяев у нас не будет, – пояснил Аттикус. – Собаки без хозяев есть единственно настоящие собаки. Трое должны уйти: большая сука, черный пес и тот, кто использует слова странным образом. Как только они исчезнут, мы сможем жить так, как должны.

– Ты собираешься бросить вызов черному псу? – спросил Макс.

– Нет, – отозвался Аттикус. – Мы должны избавиться от всех троих за раз. Мы сделаем то, что должны, и сделаем это быстро, до того, как остальные псы поймут, что к чему.

– Когда? – спросил Фрик.

– Этой ночью, – ответил Аттикус.

И хотя это и было не очень-то по-собачьи, но они разработали план вплоть до деталей, мельчайшая из которых предусматривала то, что они будут делать, если план провалится.

Принц произнес другую поэму:

Не истинен тот свет, что движет днем,

Не верен тот, что замер после.

Лишь розовый рассвет тревожных снов

Меж перьев птиц забрезжит.

…Макс был готов убить его прямо на месте.

После того, как псы поразмыслили над услышанным, почти все разошлись по своим подстилкам и сразу же заснули, словно убаюканные словами Принца. Только не Аттикус. Аттикус позвал Мэжнуна в парк на очередной разговор. Затем, когда в логове все притихли и раздавалось только мерное дыхание, Фрик и Фрак поднялись со своих мест. Фрик бесшумно подкрался к Белле с Афиной и с силой сжал челюсти вокруг шеи Афины, покончив с ней. Ее сдавленный визг никто не услышал.

Выждав немного, Фрак разбудил Беллу, слегка потеребив ее морду.

– Они забрали маленькую суку, – сказал он.

Белла сонно поднялась, но, не увидев Афины, тотчас насторожилась, до нее наконец дошел смысл слов Фрака.

– Куда они забрали ее? – спросила она.

– Я не знаю. Мой брат отправился за ними. Я отведу тебя.

Он вел ее на улицу Блур, она пролегала через холм, неподалеку от парка, и, несмотря на ночь, была оживленной. В этом оживлении чудился свой ритм: вереница машин проносилась с горы вниз, затем все ненадолго стихало, и вновь машины мчались с холма. У подножия, на тротуаре стоял Фрик в пятне света уличного фонаря. Он смотрел на что-то на противоположной стороне дороги.

Когда с ним поравнялись Белла с Фраком, он обратился к ним:

– Она вон там. Видите? Под фонарем.

Белла не могла разглядеть, но, похоже, под фонарем на другой стороне дороги и впрямь что-то было. Дорога могла быть довольно опасной, но когда дело касалось Афины, Белла забывала об осторожности. Она была готова на все ради единственного существа на земле, которому она была по-настоящему преданна. Она бы тут же перебежала дорогу, не скажи Фрак: «Стой! Мой брат поднимется на вершину холма и пролает, когда цвет изменится, и можно будет безопасно пересечь дорогу».

Белла нетерпеливо ждала, подпрыгивая, безуспешно пытаясь разглядеть Афину вдалеке.

– Иди сейчас, – сказал Фрак, – теперь можно.

Но, конечно, делать этого было нельзя, Фрик точно рассчитал время. Белла не прошла и четверть пути, прежде чем ее насмерть сбило такси.

В общем, убийства Беллы и Афины прошли гладко.

Убедившись, что Белла мертва, что она не двигается от окриков людей на улице, Фрик и Фрак вернулись в убежище, где, как было условлено, они с Максом прикончат Принца перед тем, как присоединиться к Аттикусу для убийства Мэжнуна.

Сложностей возникнуть не должно. Макс караулил Принца. Пес с трудом удерживал себя от того, чтобы не загрызть шелудивую дворнягу, ставшую причиной его унижения. Макс (очень медленно и тихо) подбирался все ближе к Принцу, так близко, что слышал, как тот время от времени поскуливает и фыркает во сне. Принц не мог ускользнуть. И тем не менее, когда Фрак и Фрик, крадучись, вернулись в убежище и уже были готовы вместе с Максом как можно быстрее прикончить Принца, выяснилось, что они обознались, приняв за его тело ворох человеческого тряпья. Макс был вне себя от ярости. Принц просто не мог исчезнуть! Он слушал его дыхание, радуясь, что каждый вздох может оказаться для пса последним! Троица нарезала круги вокруг убежища, подбегая к подстилкам в поисках запаха Принца, но так нигде его и не нашла.

И тем не менее, Принц был среди них.

Насильственные смерти Беллы и Афины, как ни странно, вызвали разногласия у богов. Гермес и Аполлон смотрели вниз на безжизненное тело Афины (Фрик свернул ей шею так же легко, как крысе) и на Беллу, оставшуюся лежать посреди дороги.

– Они умерли счастливыми, – сказал Гермес. – Я выиграл.

– Ты не выиграл, – возразил ему брат. – Та, что поменьше, была в ужасе, а большая волновалась за подругу. Они умерли несчастными.

– Ты несправедлив, – не согласился Гермес. – Я допускаю, что последние минуты их жизней были не из приятных. Но раньше никто из них не знал такой дружбы. Они были счастливы, несмотря на дарованный им интеллект.

– Соглашусь с тобой, – заметил Аполлон, – но что же я могу сделать? Это ты настоял на том, что решающим моментом является смерть. Мы сошлись, что если хотя бы одно из существ умрет счастливым, ты выиграл. На момент смерти эти двое счастливы не были. Так что ничего ты не выиграл. Но, знаешь, Гермес, уволь меня от выслушивания твоих жалоб, и уж тем более я не хочу, чтобы ты пошел к отцу. Так что у меня к тебе предложение: раз уж твоя ставка не столь сильна, как моя, я позволю тебе вмешаться в жизни этих существ. Единожды. Лишь один раз. Можешь делать, что хочешь. Но если ты вмешиваешься, ставка удваивается. Теперь это два людских года рабства для проигравшего.

– А ты не вмешаешься?

– Зачем же мне вмешиваться? – спросил Аполлон. – Эти существа куда несчастнее, чем я бы мог их сделать. И когда они будут умирать, счастливее им не стать. Но если тебе от этого станет легче, то даю слово: я не буду прямо вмешиваться в их жизни.

– Тогда согласен, – ответил Гермес.

Пока Фрик и Фрак возвращались в убежище после убийства Беллы и Афины, Принцу приснился очень странный сон. Начался он, впрочем, довольно приятно. Пес находился в доме своего первого хозяина, в Ральстоне, Альберте, в доме, где его запах был сильнее всех прочих, в доме, где его игрушки были разложены в хитроумном порядке, в доме, где он знал каждую щель. Он направлялся на кухню, привлеченный звуком мышиной возни под деревянным полом, когда вдруг в его сне появился незнакомый пес. Странная собака была иссиня-черной, не считая ярко-голубого пятна на груди.

– Ты в опасности, – промолвил пес.

Он говорил на языке Принца безупречно, без всякого акцента.

– Как прекрасно ты говоришь, – восхитился Принц. – Кто ты?

– Тебе будет непросто произнести мое имя, – сказал пес, – но я Гермес, и я не принадлежу к твоему виду. Я хозяин всех хозяев, и я не хочу, чтобы ты здесь умер.

– Где? – удивился Принц.

И вдруг он оказался далеко от дома своего детства. Он был в Хай-парке и смотрел на себя внизу, на то, как он спал в убежище вместе с остальными. Гермес показал ему, что Макс притаился за его спиной. Он увидел Фрика и Фрака, возвращающихся в убежище. Он заметил, потому что Гермес обратил на это его внимание, место, где спали Белла с Афиной.

– Где высокая самка? – спросил он.

– Они убили ее, – ответил Гермес. – Они убьют и тебя, если ты останешься.

– Что я сделал? – спросил Принц. – Я никому не бросал вызов.

– Им не нравится, как ты говоришь, – объяснил Гермес. – Если ты хочешь жить, твой единственный выход – это изгнание.

– Но кто я без тех, кто понимает меня?

– Предпочтешь ли ты слова – жизни? – спросил его Гермес. – Подумай, ведь если ты умрешь, твой язык умрет вместе с тобой. Ты должен сейчас же проснуться, Принц. Пока я здесь, никто не может увидеть или услышать тебя, но у тебя не так много времени. Идем.

Затем последовал самый странный момент в жизни Принца. Он не знал, спит он или бодрствует, но странный пес произнес его тайное имя, имя, которое использовал его первый хозяин: Принц. Пробуждаясь ото сна на своей подстилке, он вместе с тем наблюдал вместе с Гермесом, как просыпается. Он увидел рыскающих Фрака, Фрика и Макса. Они прошли перед ним, рядом с ним, почти сквозь него. Принц едва удержался от того, чтобы не залаять, давая им понять, что он здесь, как если бы все это было игрой. Но он не залаял. Он последовал за Гермесом прочь от убежища, заходя в сам парк. Там внезапно он окончательно проснулся; Гермеса уже не было.

Принцу пришло в голову, что он, быть может, все еще во сне. Пес захотел взглянуть на себя, чтобы проверить, спал ли он на своей подстилке, рядом со своим любимым кроссовком для жевания. Но когда он шел обратно к убежищу, выбежали Макс, Фрик и Фрак. Принц тотчас же лег на землю, опустил уши и прижал хвост. Псы не заметили его. Они убежали, излучая угрозу. У Принца не было сомнений, что во сне или наяву, но Гермес сказал правду. Эти трое были кровожадны. Убедившись, что его не заметят, он исчез, и его изгнание началось со страха и тьмы.

А троица, покинув логово, отправилась на поиски Аттикуса. Они сошлись на том, что атакуют Мэжнуна все вместе. Раздосадованные загадочным исчезновением Принца, Макс, Фрик и Фрак ничего теперь не хотели так сильно, как загрызть черного пса до смерти. Они так помчались к пруду, где Аттикус назначил встречу, словно там их ожидала сука в течке.

Аттикуса тяготило общество Мэжнуна. Он понимал пуделя, и ему было жаль, что псу придется уйти. При иных обстоятельствах, он, может, и приветствовал бы пуделя в стае, но все было так, как было. Большую часть времени Аттикус провел, тайно оправдывая то, что должно было случиться: стая нуждалась в единстве, а единство значило, что все понимали мир одинаково, или если не мир, то хотя бы правила. Мэжнун был одним из тех, кто принял новый образ мышления, новый язык. Пес не принадлежал к их стае.

– Черный пес, – сказал Аттикус, – разве есть чувство большее, чем чувство принадлежности к чему-то?

– Нет, – ответил Мэжнун.

– И все же, – продолжил Аттикус, – иногда я боюсь, что не испытаю это чувство вновь, что я никогда вновь не узнаю, каково это быть собакой среди собак. Этот твой образ мышления, черный пес, – это мертвое поле без конца. После перемены, случившейся с нами, я остался один на один с мыслями, которых не хочу знать.

– Понимаю, – отозвался Мэжнун. – Я чувствую то же. Но мы должны смириться, мы не можем избежать мыслей внутри нас.

– Я не согласен, – возразил Аттикус. – Быть с другими значит быть свободным от себя. Другого пути нет. Мы должны вернуться к прежней жизни.

– Если сможем ее найти, – заметил Мэжнун.

Именно в этот момент их нашли Фрак, Фрик и Макс. Макс сказал:

– Высокая сука мертва.

– Что случилось? – встревожился Мэжнун.

– Ее атаковали одни из нас, другая стая. Они сейчас рядом с нашим убежищем.

– Сколько их? – спросил Мэжнун.

– Много, – ответил Макс, – но они не такие большие, как мы.

– Мы должны защитить свой дом, – произнес Аттикус.

Фрик с Фраком побежали впереди Мэжнуна, Макс и Аттикус – по обе стороны от него. Неподалеку от поляны братья повернулись и без всякого предупреждения бросились на пуделя. Тут же к ним присоединились Макс с Аттикусом. Псы действовали быстро и беспощадно, и хотя Мэжнун пытался бежать к убежищу, они блокировали его. Все четверо кусали, вонзая зубы в его бока, шею, сухожилия на лапах, в живот и гениталии. Свершись это при свете дня, заговорщики, должно быть, радовались, видя кровь Мэжнуна. И распалялись бы еще сильнее, опьяненные вкусом крови и адреналином, бурлящим внутри. Если бы это был день и будь собаки менее возбуждены, они, должно быть, удостоверились бы в смерти Мэжнуна.

Псы кидались на него, пока он не перестал сопротивляться, пока не стихли конвульсии. А после бросили его умирать и вернулись на свою поляну, чтобы начать новую жизнь, которая в действительности была лишь одержимостью жизнью старой.

2. Мэжнун и Бенджи

Дом, где очнулся Мэжнун, пах арахисовой пастой и жареной печенкой. Пес лежал в плетеной корзине на толстом оранжевом одеяле, источавшем сладковатый мыльный – человеческий – аромат. Мэжнун попытался пошевелиться, но двигаться было слишком больно, да и неудобно. У него был выбрит живот, и весь он был перевязан белыми бинтами, пахнущими маслом, сосной и чем-то еще. Морда зудела, но на него был надет пластиковый конус: узким концом он прилегал к шее, а широкий торчал наружу как мегафон. Даже захоти Мэжнун почесаться, ему бы это не удалось. Все четыре его лапы были выбриты и перебинтованы. Он приподнял морду, чтобы понять, где находится, но находился он в каком-то нигде: в белесой комнате с окнами, выходящими на ярко-голубое небо.

Во время нападения – которое пес внезапно вспомнил с болезненной отчетливостью – ему казалось, что тьма, в которую он погружается, будет бесконечной. На свободе он успел немного поразмыслить о смерти; тогда он как раз решил, что она наступила. Эта белая комната, похоже, являлась доказательством того, что он все еще живой, – неожиданно, но его это разочаровало. Какой смысл жить дальше после того, через что он прошел?

В надежде узнать, где же он все-таки очутился, Мэжнун поднял морду повыше. Он попытался издать звук, но голос ослаб, и лаять было больно. Тем не менее, он гавкнул так осторожно, как только мог. Позади него послышались шаги.

– Он проснулся. – Перед Мэжнуном возникло мужское лицо.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил его человек. Женское лицо тут же вытеснило мужское.

– Как тебе повезло! Ну разве ты не везунчик? Кто это тут такой везунчик?

– Не думаю, что он сможет подняться в ближайшее время, – сказал мужчина. – Интересно, не голодный ли он.

Слово «голодный» Мэжнун знал хорошо. Пес проскулил на своем языке пару фраз, которые означали, что он и в самом деле проголодался.

– Я знаю, что тебе больно, малыш. Постарайся не волноваться, – обратилась к нему женщина. Она повернулась к мужу: – Мне кажется, он еще слишком слаб, чтобы есть.

– Может, ты и права, но давай посмотрим.

Мужчина вышел из комнаты и вернулся с тарелкой риса и рубленной куриной печенью. Он поставил еду перед собакой (пахло божественно!), расстегнул пластиковый конус и наблюдал за тем, как Мэжнун осторожно подполз к тарелке и, не поднимаясь, боком ухватил приличный кусок.

– Похоже, я ошибалась, – произнесла женщина. – Он и правда голодный.

– Не хочешь дать ему имя?

– Думаешь, нам стоит его оставить?

– Почему нет? Он будет составлять тебе компанию, когда поправится.

– Ну хорошо. Почему бы нам не назвать его лордом Джимом?

– Хочешь окрестить его в честь самой скучной книги на свете?

– Если бы хотела, то назвала его «Золотой вазой»[2].

Голоса мужчины и женщины напомнили Мэжнуну о том, насколько непредсказуемо непоследовательными были человеческие звуки. Когда он жил в семье, то слышал какофонию звуков, не имеющих к нему ни малейшего отношения. Вдруг из тумана этого несущественного шума возникало что-то значимое: например, произносилось его имя и уносилась миска с едой, которую он оставил на потом; или звонили в дверь, кто-то кричал, и он, единственный, очевидно, кого заботили эти эпизодические вторжения на их территорию, должен был залаять на незваного гостя или напрыгнуть на него, чтобы убедиться, что тот принимает существующую расстановку сил и не представляет угрозы ни для кого из домашних.

Пока Мэжнун ел рис с печенкой, он внимательно наблюдал за людьми, готовый наброситься на еду, если они потянутся за тарелкой.

– Как хорошо ты ешь! – воскликнула женщина. – Какой славный пес!

После, обессиленный, Мэжнун вернулся в свою плетеную корзину. Он позволил мужчине натереть себя какой-то зловонной слизью и снова закрепить конус. Когда пара оставила его одного, он заснул.

Прошло шесть месяцев, прежде чем Мэжнун смог стоять дольше нескольких минут за раз. Но и тогда он не мог опираться на заднюю лапу, сухожилия которой пострадали больше всего. Долгое время пес был фактически трехлапым. Но едва ли не большим унижением для него стало не иметь возможности справлять нужду на улице. Новые хозяева подлили масла в огонь, надевая на него трусы. Меняли они их регулярно, но не всегда так быстро, как ему хотелось бы.

Пока пудель шел на поправку, ему почти нечего было делать, кроме как лежать на подстилке и думать о жизни: о своей жизни, о жизни вообще. Это причиняло ему боль, потому что мысли неизбежно возвращались к той ночи, когда его предали. Его предал пес со свисающей мордой. Мэжнун открыл ему свои мысли и сердце, стараясь выразить себя, чувствуя их родство. В ответ же пес со свисающей мордой попытался его убить. И все же иногда Мэжнуну чудилось, что другие псы правильно поступили, напав на него. Он так отдалился от своих инстинктов, что стало неясно – даже ему самому, – заслуживает ли он жить как собака.

На протяжении нескольких месяцев единственным, что отвлекало пса от порой болезненных размышлений, были его новые хозяева. Они очаровывали и разочаровывали в равной степени. Если бы его попросили охарактеризовать мужчину и женщину, что бы он ответил? Как, к примеру, рассказать об их запахах – еды и пота, перебиваемых чем-то трудноопределимым? Обычно от хозяев пахло чем-то необычным, но больше всего Мэжнуну нравился их запах, когда они спаривались. Он был резким, настоящим и успокаивающим, так что после того, как мужчина и женщина перенесли лежанку пса в свою спальню, его сон стал крепче, запах их совокупления действовал на него как успокоительное. Он постепенно узнавал все больше об их языке, выходя за рамки базовых понятий. Для начала он разобрался в нюансах тона. Например, один человек говорит с другим, его голос идет наверх, и чувствуется ожидание, пока тот, к кому обратились, не заговорит в ответ. Тон, казалось, значил больше, чем слова. Было всегда немного странно, когда хозяева обращались с той же восходящей интонацией к нему, словно ожидая ответа, словно рассчитывая, что он их понимает.

– Ты голоден, Джим?

– Хочешь на улицу, Джим?

– Джимми замерз? Ты не замерз, лорд Джим?

По сути, именно увлечение Мэжнуна оттенками интонаций привело к первым серьезным конфликтам с женщиной. Бо́льшую часть времени он проводил с ней. Она часами просиживала за этим столом, вставая только за тем, чтобы размяться, обратиться к псу или принести чашку из кухни. Однажды она поднялась, потянулась, подошла к его корзине, почесала его по загривку и спросила:

– Ты не голоден, Джим? Хочешь поесть?

Мэжнун поразмыслил над ее словами и ответил:

– Да.

«Да» давалось ему тяжело, и он упорно упражнялся в произношении, отрабатывая также «нет» и другие важные слова. Он тренировался кивать в знак согласия и качать головой слева направо в знак несогласия. Когда женщина спросила, хочет ли он поесть, он не был уверен, что сработает лучше: кивок или «да». Спустя пару мгновений после своего ответа он по-прежнему пребывал в сомнениях, потому что женщина застыла, глядя на него. Сбитый с толку ее реакцией, Мэжнун взглянул ей в глаза, кивнул и повторил вновь:

– Да.

Женщина часто-часто задышала и рухнула на пол. Несколько минут она не шевелилась. Не зная, что делать – раньше он никогда не сталкивался с внезапной неподвижностью человека, – Мэжнун опустил морду, облизал лапу и стал ждать. Через некоторое время женщина зашевелилась, что-то бормоча под нос, и поднялась. «Возможно, – решил Мэжнун, – она не уверена, правильно ли меня поняла». Он взглянул на нее, кивнул и сказал:

– Еда.

На этот раз она вскрикнула и в ужасе выбежала из комнаты. Мэжнун подумал, что простота диалога – повышение тона, соответствующий ответ – оказалась обманчивой. Правда, когда мужчина говорил «да» или «еда», женщина от него не убегала. Возможно, подумал пес, дело было в каком-то сопровождающем звуке, который он пропустил: щелчке языком, поскуливании или тихом рычании. Впрочем, он не мог припомнить, чтобы мужчина издавал нечто подобное. Самое большее – клал руку женщине на плечо, когда говорил. Тогда, может быть, Мэжнуну следовало коснуться ее прежде, чем сказать «да»? В следующий раз, решил пес, трону ее за плечо, если она наклонится.

Однако последствия этого эпизода были настолько неприятными, что «следующий раз» наступил очень нескоро. Женщина теперь боялась его, это было ясно. Она не входила в комнату, если пес был там. Мужчина отвел Мэжнуна в какое-то место, где его оставили на ночь. На следующий день пса щупали, тыкали иголками, кормили едой без вкуса и держали в клетке для наблюдения рядом с другими собаками, которые, почувствовав его запах, становились агрессивными. Вот чем был человек – непредсказуемость, жестокое обращение, издевательства. Хуже всего оказалось то, что в этом ослабленном состоянии он не мог открыть дверцу клетки. Ему пришлось подчиниться судьбе.

Это событие стало для него хорошим, пусть и неожиданным уроком. Он наверняка бы попытался пообщаться с кошками или белками, мышами или птицами, если бы смог разобраться в их языке. Он попробовал бы наладить контакт с любым из видов. Но теперь Мэжнун решил твердо скрывать свое знание человеческого языка от самих людей. Было очевидно, что по какой-то причине они не могли вынести разговаривающих с ними собак.

На третий день женщина вернулась за ним сама. Когда соседи по лечебнице устали его облаивать и Мэжнуна уже начало клонить в сон, дверь комнаты распахнулась, и вошла женщина, с одним из тех мужчин, которые держали его, чтобы человек в белом взял у него кровь. Мужчина открыл его клетку, и, не без трепета, Мэжнун последовал за женщиной.

На улице он подумал было бежать. Погода манила: стояла поздняя весна, солнце, еще не скрывшееся за горизонтом, окрашивало закатными лучами небо вдалеке за зданиями. Но Мэжнуну все еще мешали его травмы, боль, которую он испытывал, переходя на трусцу. Он не смог бы бежать долго и только измотал бы себя или, что еще хуже, заблудился бы. Поэтому он забрался на заднее сиденье машины. Вместо того, чтобы занять водительское место, женщина подсела к нему.

– Прости, что отправила тебя в это место, – сказала она, – но ты меня напугал. Понимаешь?

Готовый к любым последствиям, но твердо решивший не произносить человеческие слова, Мэжнун кивнул.

– Что ты такое? – спросила она. – Ты пес?

На удивление сложный вопрос. Он не очень-то ощущал себя псом, скорее – застрявшим между видами. Но он знал, что она подразумевала под этим словом, поэтому снова кивнул.

– Ты должен понять, что собаки не разговаривают с людьми. Такого никогда не случалось, насколько мне известно. Я думала, ты одержимый. Вот почему я испугалась. Как тебя зовут?

Этого Мэжнун сказать не мог – не только потому, что «Мэжнун», имя, которое дал ему хозяин, трудно произнести; и не только потому, что он не хотел больше разговаривать; но и потому, что ему казалось, будто у него больше нет настоящего имени. Он посмотрел на женщину и покачал головой.

– Меня зовут Нира, – представилась она. – Не возражаешь, если я буду звать тебя Джимом?

Немыслимый вопрос. Мэжнун не мог понять, что именно Нира хотела узнать. Согласен ли он на «Джима»? Да, почему бы и нет? Будет ли ему неприятно, если она будет обращаться к нему «Джим»? Нет. Он поднял на нее взгляд и, раздумывая над подходящим сигналом, кивнул.

– Ты никогда не заговоришь со мной вновь, не так ли? – спросила Нира.

Еще один сложный вопрос. Мэжнун не собирался использовать человеческие слова, но, насколько ему было известно, он с ней разговаривал. В этот раз он ничего не ответил и отвернулся к окну, чтобы взглянуть на залитый светом парк на противоположной стороне улицы.

– Неважно, – сказала Нира. – Это моя вина. Ты не обязан говорить, если не хочешь.

И за все время вместе Нира ни разу сама не попросила пса об этом. Наоборот, его молчание ее даже восхищало. Мэжнун редко лаял. Он не видел смысла в использовании языка, который, как ему было известно, Нира не понимала. Все свои потребности и большинство своих мыслей он выражал кивком или покачиванием головы. По мере их сближения, Нире требовалось и того меньше. Она научилась считывать выражение его морды, положение тела, наклон головы.

Однако в тот момент, когда эти двое сидели на заднем сиденье «Хонды Сивик», сложно было предположить, что между ними возникнет нечто вроде понимания или дружбы. Нира все еще боялась Мэжнуна. Да, он заметно хромал, ему часто требовались передышки, ей было жаль пуделя. Поэтому они и подобрали его тогда в Хай-парке, увидев, как он цепляется за жизнь. Но мысль о том, что в их доме поселилось разумное существо, что она впустила это существо в свою спальню, в самое сердце своей личной жизни… Эта мысль была столь же унизительной, сколь и пугающей. Ей потребовалось немало времени, чтобы преодолеть это. К слову, Мэжнун больше никогда не спал в ее спальне, и она смущалась всякий раз, когда заставала его за вылизыванием гениталий.

Сблизиться этим двоим помогло молчание Мэжнуна. Это было особое молчание, приглашающее к размышлению. Поначалу Нира болтала с ним обо всяких бытовых вещах: о работе, ремонте, мелочах, которые раздражали ее в муже, Мигеле. Постепенно она начала открываться, и разговоры ее становились глубже: она делилась мыслями о жизни и смерти, о чувствах к другим людям, о беспокойстве за свое здоровье – она пережила рак и временами боялась рецидива.

И хотя Мэжнун не был умнее, Нира отдавала должное его мудрости, которая, по ее мнению, объяснялась его уникальной ситуацией. Но ей не всегда приходило в голову, что эта же уникальность и ограничивала способность пса вообразить себе ее заботы или понять их. Например, когда она пожаловалась на ужасную неопрятность мужа и его отвратительную привычку стричь ногти и после грызть обрезки, Мэжнун взглянул на нее в крайнем недоумении. Эта манера Мигеля ухаживать за собой казалась ему естественной. Она что, сама предпочла бы грызть обрезки его ногтей? В другой раз, когда он лежал в своей плетеной корзине, Нира спросила:

– Ты веришь в Бога?

Мэжнун никогда прежде не слышал этого слова. Он склонил голову, словно прося ее повторить вопрос. Нира, как могла, постаралась объяснить концепцию, выраженную этим словом. Насколько Мэжнун смог понять, «Богом», похоже, называли «хозяина всех хозяев». Верил ли он в такое существо? Эта мысль никогда не приходила ему в голову, но он допускал, что такой хозяин существует. Поэтому когда Нира повторила вопрос, он утвердительно кивнул. Это был не тот ответ, который она хотела услышать.

– Как можно верить в такую нелепость? – воскликнула она. – Полагаю, ты считаешь, что Бог – это пес?

Мэжнун так не думал. Он лишь верил в возможность существования этого «бога», каким его описала Нира, так же, как верил, что существует где-то сука в нескончаемой течке. «Хозяин всех хозяев» был некой абстрактной идеей, которая его, впрочем, не волновала, поэтому он не мог понять презрения Ниры. Подобные разногласия возникли у них и насчет «правительства» (группы хозяев, решающих, как должна жить стая) и «религии» (группы хозяев, определяющих взаимоотношения стаи и хозяина всех хозяев). Чем больше Нира говорила об этом, тем труднее Мэжнуну было поверить в то, что любая группа хозяев – особенно людей – способна действовать согласованно, вне зависимости от цели. Так что и «правительство», и «религия» казались ему ну очень сомнительными концепциями.

Возможно, самый неловкий момент настал, когда Нира спросила, любил ли он когда-нибудь другую собаку. Как и в случае с «Богом», Мэжнун понятия не имел, что значит слово «любовь». На протяжении нескольких дней Нира, как могла, пыталась объяснить ему все оттенки этого чувства, но Мэжнун нашел ее определения противоречивыми, пугающими и расплывчатыми. Слово никак не соответствовало тем эмоциям, которые он мог распознать, но рассуждения Ниры были достаточно интригующими, и он слушал их с интересом. Она же не сомневалась, что любое животное, столь чувствительное, как Мэжнун, должно было познать любовь.

– То, что ты испытывал к своей матери, – сказала она, – это одно из многих значений любви.

Но если бы Мэжнун и помнил свою мать, их знакомство было слишком коротким, чтобы пробудить какие-либо особые эмоции. Других кандидатов на место в его сердце не нашлось. Его хозяин? Хозяин – это хозяин, им верны по привычке, от страха или по необходимости. Конечно, Мэжнун был счастлив в щенячестве. Он был благодарен своему хозяину. Стоило псу только помыслить о нем, и в памяти тут же всплывали моменты чистого удовольствия от погони за мячом, брошенном на поле; беспримесная радость. Но в том, что касалось его хозяина, эмоции Мэжнуна были куда более сложными и темными, чем «любовь» – было в них место и обиде, и неприязни. Нет, если обращаться к человеческому языку, Мэжнун предпочел бы описать свои чувства к хозяину словом «верность». (По этой же причине несмотря на то, что сам он чувствовал себя безымянным, ему было бы приятнее, если бы Нира звала его Мэжнуном – именем, данным ему хозяином.)

По отношению к другим собакам он не испытывал таких сложных чувств, как преданность, не говоря уже о том, что пыталась описать Нира. Насколько он мог судить, его отношения с сородичами были довольно простыми: псы делились на тех, над кем можно было доминировать, и на тех, над которыми нельзя. Поскольку они могли укусить тебя или взобраться сверху, когда тебе этого не хотелось, лучше всего было не усложнять эмоции и уметь прямо о них заявлять.

Некоторое время спустя Мэжнун уверовал, что «любовь», о которой говорила Нира, была и навсегда останется вне его понимания. Когда однажды она сказала: «Мигель – это мой партнер. Я его люблю», – вопросы любви успели уже порядком ему наскучить. Чтобы закрыть уже эту тему, пес кивнул, когда она уточнила, понимает ли он. Оба они, впрочем, знали, что он врет. (Так уж вышло, что лжец из Мэжнуна был никудышный – врал он с чрезмерным, не свойственным ему энтузиазмом.) Это и стало камнем преткновения.

Восемь месяцев под одной крышей они встретили, споря о любви, и к этому моменту сотни мелочей привязали их друг к другу. Она знала, что он любит есть. Он знал, что ее нельзя беспокоить во время работы. Он помогал ей прибираться в доме, узнав, где что стоит, и стараясь возвращать вещи на место, когда это было ему по силам. Она следила за его игрушками и покупала новые взамен изгрызенных, которые уже не приносили былого удовольствия. Иными словами, к восьмому месяцу совместной жизни Нира и Мэжнун стали друзьями.

К этому времени пес уже мог ходить без острой боли и даже, если нужно, двигаться короткими перебежками. Сухожилия лапы, которой досталось больше всего, зажили, хотя он все равно старался не наступать на нее в полную силу. Повязки давно сняли, и, если не считать правое ухо, кончик которого отгрыз Макс, Мэжнун выглядел как более или менее рядовой пудель.

Мигель предложил Нире выводить пса на более длительные прогулки, – и не куда-нибудь, а в Хай-парк, что было, разумеется, странной идеей. Хотя Нира не скрывала от мужа чувствительности Мэжнуна, а сам он частенько видел их за подобием светской беседы, Мигель не верил, что пес и Нира всерьез могли общаться. Скорее, он думал, что Мэжнун понимает некоторые слова, но в остальном кивает или качает головой наугад. Когда Нира в ужасе сообщила ему, что собака с ней заговорила, он рассмеялся и ничего не мог с собой поделать. В его понимании вся эта «коммуникация животного с человеком» была явлением того же порядка, что увлечение жены викканством и идеями Мэри Дейли, лесбийские опыты и разговоры о священном начале своей вагины. Мэжнун, безусловно, был сообразительным, но не в человеческом смысле этого слова – он не обладал хорошей памятью или способностью ясно излагать мысли. В общем Мигель ни на секунду не задумался о возможных проблемах, связанных с прогулками в том самом парке. Некоторые из них были вполне бытовыми, другие же – психологическими. Взять, например, поводки – Нира понятия не имела, как с ними быть. На некоторых участках Хай-парка выгул собак без поводков был запрещен. Женщина же считала унизительным выводить Мэжнуна на привязи, как если бы он был, ну… псом. Сам Мэжнун не имел мнения по этому вопросу. Ношение ошейника его не оскорбляло, но он ясно увидел ограничения, с ним связанные, когда на него кинулись агрессивные собаки. Они с Нирой условились, что поводок будет приметан к зеленому кожаному ошейнику тонкими нитками. При малейшем рывке нитки бы порвались, и Мэжнун смог бы постоять за себя, не теряя лица.

(В основе вопроса о поводках, разумеется, крылась проблема власти. Мысль о доминировании или малейшем на него намеке причиняла Нире дискомфорт. Как-то раз она спросила Мэжнуна, держал ли бы он ее на поводке, поменяйся они местами. Он ответил «нет», отчего Нире стало совсем неловко. Но на самом деле пес неправильно ее понял. Если бы она сказала: «Хозяева пришли к соглашению о том, что в отношении подчиненных им животных надлежит использовать поводки и ошейники. Если бы ты был хозяином, держал ли бы ты меня на поводке?», то Мэжнун, не задумываясь, ответил бы «да». Если бы она находилась у него в подчинении, он, естественно, относился бы к ней в соответствии с обычаем. Порядок в стае держался на устоявшихся договоренностях, и, с точки зрения Мэжнуна, не имело смысла отменять то, что работало. Он же понял ее вопрос в более практической плоскости. Пес подумал о том, как неловко ему будет держать поводок в зубах, пока Нира ходит на четвереньках. При такой трактовке вопроса его «нет» было единственным возможным ответом.)

Еще одна сложность бытового характера была связана с людьми. В парк приходили люди всех рас и полов и самого разного социального статуса. Неизбежно – поскольку Мэжнун поражал своим умением держаться – кто-то спрашивал Ниру, можно ли его погладить или угостить одной из тех собачьих печенек, большинство из которых Мэжнун находил безвкусными или чересчур сладкими. Нира решила, что пес не будет против этих знаков внимания. Поэтому она была удивлена, обнаружив, что Мэжнун, наоборот, оказался очень разборчив. Поначалу она говорила:

– Нет, он не кусается.

Или:

– Конечно. Не думаю, что он будет возражать.

И первые несколько раз он покорно сносил потрепывания по загривку. А затем, словно без причины, решил, что с него хватит. Когда к ним подошла пожилая женщина и спросила, можно ли его погладить, Мэжнун помотал головой. Пес отодвинулся при ее приближении и так не дался в руки.

– Извините, – сказала Нира.

Когда женщина отошла, Нира обратилась к Мэжнуну:

– Я не знала, что ты был против. Разве тебе не нравится, когда тебя гладят?

Мэжнун покачал головой – и можно было подумать, что на прикосновениях поставлена точка. Но нет, с тех пор он сам решал, кому позволить подойти к себе, кивая, если он давал разрешение, или мотая головой, когда не был готов к любезностям.

Когда Ниру спрашивали:

– Можно погладить вашу собаку?

Она отвечала:

– Спросите его сами.

Услышав обращенный к нему вопрос, Мэжнун или соглашался к радости незнакомца, который затем интересовался: «Как вы его этому научили?», или качал головой, что радовало людей не меньше и вызывало все тот же вопрос: «Как вы его этому научили?» Нире оставалось только пожимать плечами.

Не сумев проследить никакой логики в ответах Мэжнуна, Нира предположила, что он соглашался или отказывался наугад. Однако это было не так, просто критерии его выбора находились за пределами ее понимания. Во-первых, Мэжнун не любил, когда к нему прикасались неприятно пахнущие люди. Если перевести это на человеческие реалии, то это было все равно что просить пожать руку человеку с размазанным на пальцах дерьмом. Во-вторых, и это было куда тоньше, свою роль здесь играл вопрос статуса. Разбирающийся в мельчайших аспектах доминирования, пес мгновенно считывал, если кто-то – например, пожилая женщина, от поглаживаний которой он отказался в самый первый раз, – вел себя так, словно ставил себя выше Ниры. Это чувствовалось в тоне, энергии, позе старухи. А поскольку Мэжнун считал недопустимым, чтобы какое-либо существо за пределами его стаи (его стаей был он сам, Мигель и Нира) обладало статусом выше Нириного, он отказывался от прикосновений тех, кто пусть и бессознательно, принижал ее.

Но самая большая проблема Хай-парка была связана с теми чувствами, которые он пробуждал в Мэжнуне. Там он едва не умер. Естественно, перед тем, как привести его туда, Нира спросила, не против ли он. Название «Хай-парк», конечно, ни о чем псу не говорило, поэтому она объяснила, что именно там они с Мигелем нашли его полуживого. Нира боялась, что Мэжнуну будет неприятно вспоминать о случившемся, но пес хотел вернуться в парк. Поэтому они отправились туда вдвоем, и это, к собственному его удивлению, причинило ему ужасные страдания. Вспоминать о том, как его едва не загрызли, было унизительно. И страшно. Нира предложила обходить стороной то место, где они с Мигелем обнаружили пса, но это не имело особого значения. Мэжнун хорошо знал парк – его запахи, травы, холмы, фонтаны, дороги, зоопарк, кафешки и мусорки, – и ему было больно прогуливаться по местам, которые он прежде считал своей территорией. И все-таки, несмотря на стресс, Мэжнун не мог обойтись без Хай-парка.

Однажды, желая облегчить его страдания, Нира отвела его в парк Тринити-Белвудс. Мэжнун оглянулся по сторонам и прошествовал обратно к машине, ожидая, пока Нира отвезет его туда, куда он хотел. Он не мог этого выразить, но его мучила потребность найти свою бывшую стаю – или то, что от нее осталось. Почему-то ему невыносимо было думать, что он может оказаться последним представителем своего вида. Это было чувство за гранью одиночества. Это была оставленность. Прогуливаясь по Хай-парку, Мэжнун одновременно и страшился встречи с бывшими товарищами, и надеялся на нее.

В итоге Мэжнун встретил Бенджи – трудно было поверить, что пес вроде него сможет пережить правление Аттикуса. Но Бенджи был находчивым и настолько бесчестным, что Мэжнун и вообразить бы не смог. Пес лгал всякий раз, когда ему было выгодно. Он был заискивающим, двуличным, эгоистичным и, что самое главное, очень внимательным. Он быстро просекал, что к чему, и всегда понимал, чью сторону лучше принять. У него было много недостатков, но инстинкты его были остры, практически безошибочны.

Встреча этих двоих произошла по чистой случайности. Мэжнун не любить ходить по тропе, предназначенной для выгула собак. По этой дорожке – узкой полосе между невысокими холмами – животных отпускали побегать без поводков. Будучи хоть немного агрессивными, собаки бросались прямо на Мэжнуна безо всякого предупреждения. Правда, он хорошо держал удар. Когда на него нападали, он был безжалостен, усвоив урок от Аттикуса, Макса, Фрика и Фрака. Несколько раз он нанес серьезные увечья атаковавшим его собакам. Как-то он вцепился ротвейлеру прямо в глотку, замерев, пока тот на него не прыгнул, а затем накинулся на противника сзади. Разъяренный владелец ротвейлера кинулся на защиту своего питомца, но тот уже истекал кровью. Мэжнун, настороже, сидел рядом с Нирой, пока они с мужчиной кричали друг на друга.

В каком-то смысле нападавшие на Мэжнуна псы сослужили ему добрую службу. Он не боялся атакующих его собак, и его уверенность в себе росла с каждой победой. Но все-таки ему не нравилось причинять боль другим, поэтому они с Нирой избегали мест, где животных разрешали спускать с поводков. Можно было предположить, что другие члены стаи тоже старались бы держаться оттуда подальше, не желая привлекать внимание ни людей, ни других собак. И тем не менее Бенджи и Мэжнун встретились рядом с одним из небольших мостков через ручей, бежавший неподалеку от места выгула собак.

Мэжнун оказался там случайно: его отвлекли разговоры Ниры о правительстве в каком-то далеком месте. Была зима – прошло больше года после спасения Мэжнуна, – и мир, припорошенный снегом, пах не так резко. Так что пес (и Нира) очутились рядом с тропой, сами того не заметив. Бенджи же появился там, ведомый отчаянием. Он на своих коротких лапах, как мог, спасался от нежелательного внимания агрессивного далматина.

Бенджи первым увидел Мэжнуна и закричал на их общем языке:

– Черный пес! Черный пес, помоги мне!

Мэжнун поднял глаза и увидел, что Бенджи кубарем несется по склону холма.

Не задумываясь, инстинктивно, Мэжнун бросился на помощь биглю. Пудель встал между биглем и далматином, свирепо лая и рыча, как бешеный. Далматин подумывал, не бросить ли вызов пуделю, но теперь он столкнулся с чем-то за гранью его понимания: двумя псами, которые не были похожи на псов, двумя явно чужеродными версиями собаки. И далматин предпочел грациозно убежать обратно на холм, откуда явился.

– Джим, – воскликнула Нира, – что ты делаешь?

Мэжнун ее проигнорировал. Он дал Бенджи отдышаться и сказал:

– Ты тот маленький пес с длинными ушами из нашей стаи.

– Да, – ответил Бенджи, – это я. Говорю тебе, черный пес, меня теперь седлают чаще, чем суку в течке.

Потом, меняя тему, бигль спросил:

– Ты нашел нового хозяина? Она не выглядит жестокой. Она тебя бьет?

– Нет, – ответил Мэжнун. – Она человек, с которым я живу, и она меня не бьет.

– Значит, удача улыбнулась тебе после того, как ты ушел от нас. Хотел бы я, чтобы ты и пес, который странно говорил, взяли меня с собой.

– Меня загрызли и бросили умирать, – сказал Мэжнун. – Я не выбирал изгнанничество.

– Так я и думал, – кивнул Бенджи. – Остальные псы поверили, что ты и странный пес покинули нас, но я не купился. С чего бы черный пес покинул своих товарищей, размышлял я.

– Где остальные? – спросил Мэжнун.

– Мне понадобится слишком много слов, и к тому же я проголодался.

Бенджи взглянул на Ниру. Без предупреждения, он радостно залаял и кувыркнулся на снегу.

– Что ты делаешь? – не понял Мэжнун.

– Люди такое любят, – ответил Бенджи. – Ты что, так не делаешь? Это отличный способ получить еду.

– Где остальные? – повторил вопрос Мэжнун.

И вновь Бенджи радостно залаял и перевернулся.

– Прекрати это, – начал пудель. – Она не понимает твоего…

Однако Нира, похоже, все поняла. Она не без увлечения наблюдала за ними. Впервые она услышала то, что считала настоящим языком Мэжнуна: пощелкивания, низкое рычание, грубый лай, вздохи и зевание. Смысла происходящего она не понимала. Единственное, что показалось ей знакомым, – это игривый лай Бенджи и его перекатывание по снегу. Прервав Мэжнуна, она сказала:

– Твой друг голоден, не так ли? Почему бы нам не взять его с собой домой на время? У меня нет ничего с собой, но дома полно еды.

Мэжнун был раздражен, но Бенджи он сказал только:

– Она говорит, что там, где мы живем, есть еда.

– Ты понимаешь человеческий язык? – спросил бигль. – Я хочу, чтобы ты меня ему научил. Если ты научишь, я расскажу о нашей стае все, что ты хочешь знать.

– Ты расскажешь мне все, что я захочу, или я укушу тебя за морду, – прорычал пудель.

Но Мэжнун был плохим лжецом на обоих языках, и его угроза не испугала Бенджи. Ведь тот, напротив, был превосходным лжецом, он видел тело Мэжнуна после того, как Аттикус, Макс и братья закончили с ним, и, раз увидев его «мертвым», он уже его не боялся. Он полагал, что если Аттикус с приспешниками одержали над пуделем верх в драке, то и он почти наверняка смог бы его перехитрить. С чего бы ему уважать пса явно ниже Аттикуса по статусу? Беспечный Бенджи отправился домой с Мэжнуном и Нирой.

Едва Нира поставила миску с рисом и печенкой, как бигль набросился на еду, словно боясь, что Мэжнун ее отнимет. Он уже несколько дней не ел ничего приличного. Ему не удалось ничего выпросить у людей на Блур-стрит. Поэтому он вернулся в Хай-парк, рыская в поисках занесенных снегом объедков и даже охотился на крыс и мышей, сновавших возле кафешки поблизости.

Зима была не лучшим временем года для собаки без хозяина. Бесприютный, большую часть времени Бенджи проводил, слоняясь от дома к дому в поисках кого-нибудь, кто бы его пригрел, проделывая трюки, которые – по загадочным, непостижимым причинам – нравились людям. Он переворачивался, притворялся мертвым, садился, вставал на задние лапы (что было для него непросто), выпрашивал еду и иногда даже выл, подражая человеческим песням. И ведь приходится верить, что эти двуногие обладают интеллектом! Люди, однако, были опытными строителями укрытий и добытчиками еды, а именно это и было нужно Бенджи. Очевидно, он быстрее получил бы желаемое, если бы выучил человеческий язык.

– Знаешь, – заметил Бенджи, наевшись и напившись, – я всегда думал, что ты самый умный пес. Я уверен, что именно поэтому вожак стаи хотел тебя убить.

– Серый пес со свисающей мордой? – спросил пудель.

Они сидели в гостиной одни. Нира, чувствуя, будто вторгается в личную жизнь Мэжнуна, оставила их наедине. На полу в гостиной лежал яркий разноцветный ковер – с малиновыми, нежно-желтыми и золотыми пятнами. В комнате стояли кресло и диван, был фальш-камин и окна, выходящие на улицу, из которых Мэжнун мог выглядывать, если забирался на диван.

Бенджи проигнорировал его вопрос.

– Я не удивлен, – продолжал бигль, – что ты выучился разговаривать с людьми. Я признал бы твою власть, если бы ты научил меня хотя бы немногому.

Мэжнун наблюдал из окна за движением на улице: машины, пешеходы, собаки и кошки, один вид которых заставлял его рычать. Он знал, что неприязнь к этим бедным, слабым существам была лишена смысла, но ничего не мог с собой поделать и часто обнаруживал – к своему ужасу, – как трудно подавить желание залаять при виде кошачьих. На словах Бенджи «если бы ты научил меня» кошка прошла достаточно близко к дому, чтобы спровоцировать рычание Мэжнуна. Думая, что это обращено к нему, Бенджи заявил:

– Я невинный пес. Я не сделал тебе ничего плохого.

Мэжнун слез с дивана, чтобы не слишком отвлекаться на вид из окна, и сказал:

– Я научу тебя человеческим словам, если ты расскажешь мне, где остальные.

– Остальные, – ответил Бенджи, – мертвы. Я думал, что я последний из нашей стаи.

Хотя Бенджи не было нужды скрывать то, что случилось со стаей, он опасался сболтнуть лишнего. Ведь он был ответственен за гибель псов и не знал, как на это отреагирует Мэжнун, когда узнает. Так что в своем рассказе Бенджи опустил любые детали, которые могли бросить на него тень, а кое-что преувеличил, чтобы самому выглядеть лучше, чем было на деле. Однако ни эти преувеличения, ни умолчания не исказили суть правления Аттикуса. Бенджи, в общем-то, рассказал правду.

На момент убийства Афины он не спал. Бигль видел, как Фрик убежал с ее телом, и видел, как Фрак разбудил Беллу и увел ее прочь. Не требовалось большого ума, чтобы угадать ее судьбу. Ум потребовался на другое – смерти сук поставили Бенджи перед вопросом: уйти ему или остаться? Если Фрик и Фрак готовы были убивать так безрассудно, почему бы им не избавиться и от него? Он доставил бы им хлопот немногим больше, чем Афина. С другой стороны, мысль о том, чтобы покинуть стаю, страшила. Какой станет его жизнь без больших псов, которые в случае чего могли бы его защитить? Единственным выходом было бы найти хозяина, но люди опасны, а Бенджи не хотел рисковать.

Ночь убийства Афины внесла ясность в состав заговорщиков. Братья-лабрадоры Макс и Аттикус держались поначалу особняком, никак не выдавая своих планов. Когда Фрик, а за ним и Фрак ушли, Бенджи повернулся туда, где лежал Макс. Он выжидал. Бигль дождался странного исчезновения Принца и стал свидетелем бесшумной суматохи, поднявшейся, пока братья с Максом обыскивали логово. Когда заговорщики скрылись из виду, Бенджи последовал за ними, направившись к дереву неподалеку от рощи. Он спрятался достаточно далеко от убежища, чтобы чувствовать себя в относительной безопасности, но достаточно близко для того, чтобы видеть всех, кто приходит и уходит. Именно оттуда он услышал ужасающие звуки, возвестившие нападение на Мэжнуна.

Теперь происходящее покрылось еще большим мраком. Заговорщики решили избавиться от Мэжнуна, Беллы, Афины и Принца. В чем логика? Что связывало этих четверых? И что было для Бенджи куда важнее, – как вписывался в эту картину мира он сам? Объединяло ли его что-то с жертвами или, наоборот, с заговорщиками?

Когда убийцы вернулись в рощу, Бенджи нашел тело Мэжнуна: по всем признакам, пес был мертв, и Бенджи помочился на его, как он думал, труп, пометив таким образом, чтобы другие опасались бигля, свяжи они его запах с произошедшим насилием. После этого, все еще не уверенный в том, что ему делать, но убежденный, что сможет сбежать, если придется, Бенджи вернулся в убежище, где, к его удивлению, все спали. Он осторожно лег на свое место и оставался там до утра.

С первыми лучами солнца установился новый порядок. Псы проснулись рано, двое из них – то есть, Бобби и Дуги – были сбиты с толку произошедшими за ночь изменениями.

– Где большая сука? – спросила Бобби.

Аттикус зевнул прежде, чем клацнуть челюстями. Потом он резко пролаял, пока Фрик и Фрак выстроили перед ним Бобби, Дуги и Бенджи.

– Это последние слова, которые я произнесу на этом бесполезном языке, – начал Аттикус. – Псы, которые не захотели остаться со стаей, нас покинули. Большая сука умерла. Люди забрали ее тело. Теперь я вожак этой стаи. Кто-то из псов возражает?

– Из тебя получится прекрасный лидер, – встрял Бенджи.

– Прекрасный или нет, вести стаю буду я. Желающие могут нас покинуть. Оставшиеся станут жить, как полагается псам. Нам не нужны слова для обозначения дверей или деревьев. Нам не нужно говорить о времени, холмах или звездах. Мы не говорили об этих вещах раньше, и наши предки прекрасно обходились без этого языка. Отныне любой, заговоривший на чем-либо, кроме прежнего языка, будет наказан. Мы будем охотиться. Мы будем защищать свою территорию. Все остальное нас не касается.

– Я не могу остановить слова, которые звучат во мне, – сказала Бобби.

– Никто не может их остановить, – ответил Аттикус. – Просто держи их внутри.

– А если мы заговорим, забывшись? – решил уточнить Дуги.

– Вы будете наказаны, – был ответ Аттикуса.

Кто знает, почему в этих обстоятельствах пес может решиться открыто выразить несогласие. Сам Бенджи был слишком занят перевариванием информации. Как их будут наказывать за разговоры? Как Аттикус мог помешать им общаться с друг с другом, когда они были наедине? Зачем, если уж на то пошло, вообще был нужен этот запрет? Их язык давал им преимущество перед остальными псами. И все-таки, подумал Бенджи, сила есть сила – будь то человек, бьющий тебя за то, что мочишься в неположенном месте, или Аттикус, велящий псам не разговаривать. Лучше позволить власть имущим делать, что они хотят, извлекая при этом какую-то выгоду для себя.

Очевидно, рыжая сука смотрела на вещи иначе.

– Я выбираю изгнание, – сказала Бобби.

– Мы поможем тебе уйти, – ответил Аттикус.

И, словно условившись заранее, заговорщики набросились на рыжую суку. Они были безжалостны, новошотландский ретривер Бобби была меньше любого из них, так что псам сразу удалось нанести ей серьезные увечья. Понимая, что ее собираются убить, Бобби взвыла в отчаянии. Звук был ужасающим. Ей удалось выбежать из убежища, но четверо псов преследовали ее, кусая за лапы. Они гнали ее на пруд, где, ослабев, она упала. Там они грызли Бобби до тех пор, пока она не затихла, истекая кровью.

(Когда Бенджи дошел до этого момента, его слова зазвучали так торжественно, как если бы он обличал вопиющую несправедливость. Но, по правде говоря, какая-то часть его все еще восхищалась четырьмя псами. Они действовали быстро, четко, и надо признать, эта ясность намерений, как бы она ни леденила кровь, вызывала восхищение. В каком-то смысле это было даже красиво. Бенджи о таком мог только мечтать. Ясность была выражением силы; идеалом, которого пес его размера и телосложения достичь, говоря по правде, не смог бы никогда.)

Убийство рыжей суки было показательным. После него всем стало ясно, что Аттикус настроен решительно, и заговорщики хотели того же, что хотел он. Стало ясно, что четверо псов были существами какого-то иного порядка. Сама атака была безжалостной, стремительной и… собачьей. Достойной восхищения, как считал Бенджи. Но ей предшествовало предложение несогласным покинуть стаю: зачем, если никто не имел это в виду? Рыжая сука поймала их на слове, и они убили ее. Почему? Бенджи не понимал мотива. Сука не представляла никакой угрозы. Биглю казалось, что решение убить ее было чем-то извращенным. Именно эта извращенность и свидетельствовала о странности заговорщиков.

Аттикус, по мнению Бенджи, был непредсказуем и представлял угрозу для них всех.

Вдобавок ко всему после смерти Бобби стало ясно, что Бенджи и Дуги теперь опустились на самый низ иерархической лестницы. Предполагалось, что они теперь будут рыться по помойкам и подчиняться псам выше по статусу. Это не всегда плохо. Подчинение окупало хлопоты, если вознаграждалось чем-то ценным: защитой, например. Что же ждать от правления Аттикуса, еще только предстояло увидеть.

(Как быстро забываются мертвые! Хотя они были товарищами по стае, ни Бенджи, ни Мэжнун ничего особенно не помнили о Бобби за исключением того, что мех ее был рыжим и лохматым и что она пахла соснами еще до того, как они нашли рощу в парке и устроили там логово. Бобби однажды защитила Бенджи от дворняги, напавшего на него без предупреждения, но бигль об этом уже забыл. Когда смерть пришла к ней, Бобби казалось, что она тонет, и это напомнило ей, как она, еще щенком, чуть не утонула. Бобби умерла в панике, не найдя утешения.)

Первые дни правления Аттикуса прошли, мягко говоря, своеобразно. Дуги покусали, когда он нечаянно заговорил на новом языке. После этого они с Бенджи старались никогда не пользоваться словами, пока другие были поблизости. Они лаяли. Но это сбивало с толку. Их вынуждали подражать старому языку – вернее, тому, что они из него помнили. По сути, они были псами, имитирующими собак. Притворяйся они обычными собаками только для людей, это далось бы им легче. Большинство двуногих неспособны отличить рычание дружелюбное от предвещающего нападение. Однако Аттикус, требовавший от стаи возврата к прежним порядкам, теперь постоянно оценивал, насколько хорошо Бенджи с Дуги справлялись со своими собачьими ролями. Это только усугубляло абсурд происходящего. Бенджи и Дуги были псами, которых заставляли изображать из себя собак, чтобы другие псы, успевшие уже позабыть, как ведут себя традиционные представители их вида, сочли их представление достаточно убедительным. Удавалось ли им в действительности лаять или рычать по-старому? Бенджи с Дуги понятия не имели. И не то чтобы они могли кого-то об этом спросить. Осмелься они на такое, их бы покусали или того хуже… Вместо того, чтобы обрести собачьесть, Бенджи отходил от нее все дальше: он становился более сознательным, более вдумчивым, более зависимым от языка, на котором не отваживался говорить. Безопаснее всего было по мере сил подражать Аттикусу.

Поначалу Бенджи и Дуги предоставлялась защита, когда они отправлялись на охоту. Один или двое заговорщиков всегда шли рядом, время от времени бросаясь на какую-нибудь собаку, решившую помериться с ними силой, и наблюдали за тем, как маленькие псы забираются туда, куда не пролезли бы большие. Бенджи успокаивало то, что у него появилась своя роль в стае. Они с Дуги поднаторели в поисках ненужных двуногим вещей. Зимой в Хай-парке эти двое были особенно полезны. Больших псов редко пускали в человеческие дома, но Дуги с Бенджи иногда удавалось, растопив чье-нибудь сердце, проникнуть внутрь и украсть что-то ценное: подушки, старую одежду, изъеденное молью одеяло, брошенное во дворе, – любую мелочь, способную придать уют их логову.

Через некоторое время заговорщики, то ли из-за лени, то ли расслабившись, стали отпускать маленьких псов одних, что ожидаемо привело к зарождению дружбы между Бенджи и Дуги. Бенджи поначалу терпеть не мог шнауцера. Когда они оказывались вместе, ему хотелось разве что взобраться на него. Не потому, что он мечтал трахнуть Дуги. Нет, просто желание доминировать, когда он сам находился в состоянии подчинения, было особенно сильным и инстинктивным, идущим из самых глубин. В то же время было очевидно, что и Дуги хотел на него взобраться. За этим не стояло ничего личного. Он не хотел Дуги зла, и Дуги почти наверняка не хотел зла ему. Каждый из них просто стремился оказаться сверху. И все-таки личные мотивы тоже присутствовали. Порой они ожесточенно спорили о том, кто на кого имеет право забираться. Их разногласия, однако, не касались остальных. Все псы, включая Рози, седлали Бенджи с Дуги, относясь к этому как к нечто само собой разумеющемуся. И оба это терпели, потому что ничего другого им не оставалось.

Хотя псы и неплохо обустроили свое убежище, перезимовать в Хай-парке они бы не смогли. Деревья и кусты давали защиту от ветра, но холода стояли невыносимые, и маленькие псы задумывались о побеге. Однажды январской ночью Бенджи показалось, что он вот-вот умрет, такая сильная била его дрожь, так громко стучали зубы. На следующее утро они с Дуги выдвинулись на охоту пораньше, одни. Остальные псы спали. Аттикус, Макс, братья и Рози лежали рядышком на одеялах, грея друг друга, – идиллическая картина, из которой Бенджи с Дуги были бесцеремонно исключены.

В то январское утро их побега сугробы были почти непроходимыми. Знакомый мир запахов, звуков и помеченных мест исчез под снегопадом. Им обоим казалось, что какое-то странное существо забрало все, что они знали, оставив только белизну и неясные очертания. Когда они отошли достаточно далеко от убежища, Дуги сказал:

– Я замерз. Думал, что умру.

– Я тоже, – отозвался Бенджи. – Псы о нас не думают.

– Согласен, – сказал Дуги. – Я пытался пристроиться рядом с ними, но вожак укусил меня. Это неправильно, когда собаки не думают о своих.

– Теперь, когда на земле ничего не найти, мы им не нужны. Они оставят нас умирать.

– Согласен, – поддакнул Дуги. – Что же нам делать?

– Я собираюсь найти человека, который меня приютит. Почему бы нам не поискать кого-то, кто взял бы нас двоих?

– Скажем остальным, что уходим?

– Нет, – ответил Бенджи. – Я не знаю, что тогда произойдет.

– Согласен. Вожак странный. Сложно понять, когда он укусит, а кусается он сильно. Будет лучше, если мы пойдем своей дорогой.

Не успели они принять это решение, как им сразу улыбнулась удача. Выйдя из парка через пруд Вендиго, Дуги и Бенджи брели по снегу по улице Эллис-Парк. Там-то их заприметила старуха.

– Сюда, собачки! Идите же сюда!

Оба пса узнали тон, но осторожничали. Помимо доброты, от таких вот подзывателей они навидались и жестокости: в них бросали камнями, их избивали палками. Но сейчас они были в отчаянии. Собаки замерзли и хотели есть. Поэтому они подошли к женщине. И как оказалось, не прогадали, старуха недавно потеряла двух из своих шести кошек, и ее любовь к животным только усилилась. Когда они вошли к ней на кухню, пожилая женщина поставила перед ними две миски с кошачьим кормом. И хотя еда пахла рыбой и золой, на вкус все же она была неплоха.

Той зимой Дуги с Бенджи нашли приют. Их хорошо кормили и выпускали во двор, когда им вздумается. Однако женщина и ее кошки стали для псов своего рода испытанием. Вот, допустим, кошки: да, Бенджи с Дуги испытывали к ним антипатию. По мнению Бенджи, ни одно разумное создание не могло иначе. Он готов был мирно сосуществовать с этими тварями, но коты, шнырявшие по старухиному дому, были куда опаснее обычных: они постоянно шипели, выгибали спины, словно увеличение в размерах могло его напугать, прыгали туда-сюда, выпустив когти. Жить мирно они не намеревались.

При других обстоятельствах Бенджи и Дуги сплотились бы против истеричек с розовыми языками и свернули бы им шеи. Но старуха всерьез дорожила своими котами. Она убирала за ними фекалии (которые оказались очень вкусными), расчесывала их, мурлыкала вместе с ними, как если бы сама была кошкой-переростком. Было ясно, что причини псы вред кому-либо из старухиных подопечных, она выбросит их на улицу. Так что, когда кошки особенно выводили их из себя, – вышагивали как королевны, – они с Дуги позволяли себе только самое тихое рычание, мягкое предупреждение, которое пушистые твари решительно игнорировали.

Сама старуха оказалась более сложным раздражителем. Она была человеком. А значит, ею можно было манипулировать множеством способов, которыми маленькие псы овладели виртуозно. Когда они были голодны, то переворачивались для нее на спину или вставали на задние лапы, что ей, казалось, было особенно по душе. Она приходила в необъяснимое восхищение от одних вещей, но столь же необъяснимо ужасалась другим. Она гладила их и повизгивала, когда они прыгали на кровать рядом с ней или лизали лицо, но понижала голос и брызгалась в псов водой, если заставала их за облизыванием гениталий друг друга.

Она протягивала им лакомства всякий раз, когда они включали для нее телевизор, но выходила из себя, застав их за поеданием кошачьего дерьма. Непредсказуемость была не самой худшей чертой старухи. Хуже всего была ее прилипчивость. Двое псов, конечно, уже сталкивались с этим прежде. Оба знали, каково это, когда человек слишком долго держит тебя в объятиях: удушье, мучительная борьба за свободу. Но женщина, казалось, хотела их раздавить. Она сжимала их, как бы они ни извивались. Однажды Дуги спросил:

– Думаешь, она может убить нас вот так?

Бенджи беспокоил тот факт, что он затруднялся с ответом. Пес понятия не имел, представляла ли старуха опасность. Вдобавок ко всему, его не покидало ощущение, словно она пытается им что-то внушить или сообщить какую-то мысль, пока давит в объятиях. К концу зимы-началу весны она стала совсем невыносимой. С наступлением теплых дней Бенджи с Дуги начали вновь мечтать о побеге – и это несмотря на еду и кров, предоставленные женщиной. Дуги впервые заговорил о своем желании сбежать в тот вечер, когда мир снова запах скрытыми под снегом вещами: грязью, зеленью, сгнившей едой, дерьмом. Они с Бенджи лежали на теплых камнях старухиного заднего двора. Дуги был по горло сыт старухой и кошками, загадившими ее логово.

– Это не то место, где я хочу быть, – заявил он.

– Куда ты пойдешь отсюда? – спросил Бенджи.

– Я хочу вернуться туда, откуда мы ушли, – ответил шнауцер. – Эти твари делают меня несчастным, а человек сломает мне хребет, я в этом уверен.

– Возвращаться опасно, – возразил Бенджи.

– Вожак – настоящая собака. Он научит и нас, как снова стать собаками.

– Возвращаться – идея нехорошая, но я не хочу оставаться здесь один.

– Тогда пойдем со мной. На улице тепло. Мы можем жить со своей стаей, как и должно.

Дуги, очевидно, забыл о жестоком обращении и унижениях, которым они подвергались. Он забыл, как они были напуганы, забыл, насколько жестокой и непредсказуемой могла быть стая. Бенджи разделял его тоску по компании, но не видел плюсов в том, чтобы вернуться. Он видел только опасность и, всегда практичный, думал в первую очередь о том, что было хорошо для него. Какой бы приставучей не была старуха, должна быть какая-то альтернатива возвращению в рощу.

– Почему бы нам не найти другого человека? – спросил он.

– Нет, – ответил Дуги. – Зачем менять одного хозяина на другого?

– Их дома разные, – пояснил Бенджи. – Они пахнут по-разному. И я думаю, что они сами разные. Может быть, мы найдем того, у кого не будет этих уродливых существ.

– Мы из одной стаи, – сказал Дуги. – Я понимаю, что ты говоришь, но думаю иначе. Наш дом в другом месте. Я хочу обратно. Мы можем поискать другое место, если со стаей не сложится.

Дуги было не переубедить. Он больше не хотел жить с этим человеком и этими кошками. Его характер бы этого не позволил. Через несколько дней после разговора он ускорил их изгнание из дома старухи. Его поведение привело к ужасным последствиям, это правда, но Бенджи не стал бы винить друга. Он не мог. На самом деле, к тому моменту, когда он рассказывал о случившемся Мэжнуну, он убедил себя в том, что Дуги поступил обдуманно, вынудив старуху выкинуть их из дома. «Обдуманно» в том смысле, что его действия заставили Бенджи переосмыслить, где и как он хочет жить, предоставив ему неожиданные привилегии выбора.

Но сначала – изгнание. Бенджи всегда был превосходным охотником. Он мог унюхать крыс, умел их убивать и время от времени с удовольствием их ел. Впрочем, его излюбленным лакомством они не были, поэтому он не трогал их, если не вынуждал голод. Дуги же был охотником-профессионалом и любил убивать крыс и мышей развлечения ради. Таков был Дуги, и Бенджи не придавал этому никакого значения. То есть, не придавал до тех пор, пока Дуги не загнал в угол и не убил одну из кошек старухи.

Это произошло в тот момент, когда Бенджи особенно остро ощущал свою двойственность. Они лежали вместе, он и Дуги, на кухне, когда одна из кошек вошла и направилась к своей миске с водой. Безо всякого предупреждения Дуги бросился на нее (какой он был быстрый и красивый!). Кошка, чьи рефлексы были почти столь же впечатляющими, как и у Дуги, попытался отпрыгнуть, спасая свою шкуру. Но увы – она застряла в узком пространстве между шкафом и стеной. Она попытался выпрыгнуть вновь, но у нее не было шансов. Предвосхищая ее отчаянные движения, ловко уворачиваясь от ее когтей, Дуги кинулся в эту щель, вгрызся кошке в шею и затряс ее как плюшевую игрушку, пока та не перестала извиваться и безвольно не повисла у него в пасти. Какое удовольствие, должно быть, испытал Дуги, подумал Бенджи (он судил об удовольствии Дуги по тому наслаждению, которое доставило это зрелище ему самому). Один только звук уже возбуждал: визги, эти последние мольбами кошки, попытки сопротивления в пасти шнауцера, когда тот уже ударил животное об стену и еще сильнее впился в него зубами, почти разрывая его надвое, тряся его труп. Бенджи почувствовал глубокое удовлетворение в связи с кончиной пушистой твари. Дуги убил одну из самых надменных кошек, которая шипела и выгибала спину, когда кто-нибудь из псов приближался к ее драгоценностям: розовому шерстяному клубку и плетеной корзине с розовым одеялом. Псы часто развлекали друг друга разговорами о том, как однажды загрызут ее до смерти. Этот день настал, и это было прекрасно.

Если бы животное убил Бенджи, он бы оставил его тело на кухне и удалился в другую часть дома. Он бы не прятался, но ему бы не хотелось, чтобы смерть этого создания связали с ним. Дуги, однако, понес труп наверх, в спальню старухи, пересчитав кошачьей мордой столбики перил на лестнице. Бенджи за ним не пошел. Он притаился в гостиной и стал прислушиваться. Ему не пришлось ни долго ждать, ни сильно напрягать слух – стук когтей Дуги по паркету, на мгновение наступила тишина, а затем старуха начала вопить. Прошло еще мгновение, и под аккомпанемент рыдающей старухи, явно расстроенной из-за кошки, на лестнице появился Дуги и начал неторопливо, задумчиво спускаться.

– Что произошло? – спросил Бенджи.

– Не знаю, – отозвался шнауцер. – Я положил это существо рядом с ней, и она начала шуметь.

– Она была недовольна?

– Нет, она выглядела скорее напуганной.

– Может, она подумала, что ты можешь проделать с ней то же самое?

– Я так и подумал, – ответил Дуги. – Так что я оставил существо ей.

– Это мудро, – согласился бигль.

Какое-то время они сидели в гостиной вдвоем, прислушиваясь, ожидая, когда женщина их позовет.

(Здесь Мэжнун прервал рассказ Бенджи:

– Бородатый пес поступил нехорошо, – сказал он. – Люди защищают этих существ. Они называют их «кошками».

Шипящие не вполне удавались Мэжнуну, поэтому его «кошки» прозвучали так, как будто он поперхнулся.

– Подходящее слово для них, – сказал Бенджи.)

Но женщина их не позвала. Она спустилась по лестнице с мертвой кошкой на руках, прижимая ее к себе, словно ребенка.

– Что вы наделали? – обратилась она к псам. – Что же вы наделали?

Бенджи, против своей воли, нашел это зрелище захватывающим – настолько странным, неуместным, нелепым оно выглядело. И впервые в жизни чувство внутри него было настолько сильным, что заставило его издать низкие звуки чистой радости. Иными словами, он рассмеялся. Дуги тоже засмеялся, они оба беспомощно выпускали эмоции, скопившиеся внутри, будто какой-то контейнер внутри них сломался, и его содержимое прорвалось наружу. Бенджи и раньше сбрасывал напряжение, но в совсем иных обстоятельствах и совсем другими способами. Например, щенком он радостно лаял, когда катался по зеленой и влажной траве на лужайке перед домом своего хозяина. Нынешний смех, однако, был странным. Он был вызван не чувственными ощущениями, но чем-то почти столь же могущественным – интеллектом.

Непривычный для самих псов, вид (или точнее, звук) их смеха явно напугал женщину. Она остановилась у входа в гостиную, слушая их с мертвой кошкой на руках. Вид старухи, прижимающей к себе труп словно драгоценность, еще больше позабавил Бенджи и Дуги. Они не могли перестать смеяться, их низкое рычание походило на странный припадок. Прижав дохлую кошку к груди, женщина опустилась на колени, склонила голову и сложила руки, словно умоляя кого-то. Она не разговаривала с псами, но явно к кому-то обращалась.

Старуха долго и горячо к кому-то взывала, а потом поднялась, открыла дверь и вышла на улицу.

Если бы это зависело от Бенджи, они бы остались. Он чувствовал ужас, объявший женщину, и был уверен, что они смогут обернуть его себе на пользу. (Правда, пса обеспокоил тот факт, что она говорила с кем-то невидимым.) Но Дуги, пораженный реакцией женщины так же, как и Бенджи, хотел только выбраться из дома. Он выскочил за дверь не оглядываясь. Бенджи последовал за ним.

С того самого момента, как они выбежали из дома старухи, Бенджи предчувствовал опасность. Они были недалеко от логова стаи, и он знал дорогу не хуже Дуги, но держался немного позади. Приближаясь к роще, шнауцер заспешил еще сильнее, радостный от того, что возвращается в место, бывшее им домом. Наступила тишина, а через несколько мгновений раздались рычание и лай, Бенджи увидел Дуги. Его преследовали Аттикус и братья. Эта троица рычала иначе – не как бродячие собаки, не как домашние питомцы, не как псы. Бенджи охватила паника, ведь Дуги бежал прямо на него, свои последние слова он произнес на своем первом языке. В последние мгновения жизни Дуги, вне всякого сомнения, говорил на универсальном собачьем языке.

– Я подчиняюсь, – взвизгивал он. – Подчиняюсь! Подчиняюсь! – как будто с ним расправлялись какие-то неизвестные собаки, которые почему-то никак не могли его понять.

Воскресив обстоятельства гибели своего друга, Бенджи замолчал. Переполненный эмоциями, он лег и уронил морду на малиновый кусок ковра.

Они с Мэжнуном долго молчали. Нира, уловив паузу в их разговоре, вошла и спросила Мэжнуна, не хотят ли они воды или чего-нибудь поесть. При виде Ниры Бенджи вскочил и начал ходить перед ней взад и вперед, задирая морду вверх и лая, пока Мэжнун не приказал ему замолчать.

Отвечая на вопрос Ниры, пес покачал головой. И, выключив в комнате свет, Нира удалилась, оставляя псов наедине.

– Я поражен, – сказал Бенджи, – что этот человек с тобой так хорошо обращается. Ты ничего для этого не делаешь. Ты хотя бы изредка ходишь на задних лапах? Должно же быть хоть что-то.

– Ничего из этого я не делаю, – ответил Мэжнун.

– Это не похоже на обычного хозяина, – заметил бигль. – Хозяин, который ничего не хочет, – это не хозяин. А если это не хозяин, то тебя ждет боль. Рано или поздно ты будешь страдать. Всегда лучше знать, с кем имеешь дело, не находишь?

– Я понимаю ход твоих мыслей, – кивнул Мэжнун, – но этот человек мне не хозяин. Я не знаю, кто мне Нира, но я не боюсь.

– «Нира»? – переспросил Бенджи. – Ты можешь называть ее по имени? Это очень странно.

– Расскажи мне о том, что произошло после смерти того пса, – попросил Мэжнун. – Зачем они убили его, если он подчинился?

– Я думаю, – сказал Бенджи, – что они ничего не могли с собой поделать.

Бенджи смотрел, как три пса вгрызаются Дуги в живот, шею, лапы. Дуги сопротивлялся до конца, пытаясь вырваться. Но на стороне псов было численное преимущество и ярость. Дуги отбивался настолько храбро, насколько мог, но эта храбрость, думал Бенджи, не послужила никакой цели – только продлила его страдания. Пока Аттикус, Фрик и Фрак расправлялись со шнауцером, Бенджи попятился назад, поджав хвост. Он хотел было скрыться, но, едва развернулся, чтобы бежать, из укрытия на него бросилась Рози. Застигнув его врасплох, она вцепилась ему в загривок прежде, чем он успел что-то придумать. Он помочился в знак подчинения и обмяк как щенок, но она крепко держала его и рычала, заставляя смотреть, как умирает Дуги.

(Бенджи не мог выразить того, что он чувствовал, наблюдая за тем, как убивают его друга. Всеми фибрами души он ненавидел троицу, растерзавшую Дуги. Он по-прежнему ненавидел их и сейчас, рассказывая о произошедшем, но скрыл свои эмоции от Мэжнуна, считая их признаком слабости.)

Как только Дуги затих, трое псов – Аттикус и братья – замерли у его трупа, будто он мог внезапно встать. Аттикус даже мотнул морду Дуги в сторону, будто желая убедиться, что шнауцер мертв – или надеясь, что он все еще жив. На мгновение показалось, что убийцы озадачены тем, что совершили. Можно было подумать, что они случайно наткнулись на тело Дуги, а не превратили его в то, чем оно было сейчас: неподвижным кульком, испустившим дух. Их замешательство – если это было оно – продлилось недолго. Увидев, что Дуги больше не двигается, Аттикус и братья повернулись к Бенджи.

Когда псы приблизились к нему, бигль решил, что с ним покончено. Он сделался настолько маленьким и безобидным, насколько мог. Но по какой-то причине троица больше не стремилась к насилию. Аттикус взглянул на Бенджи, зарычал и вернулся в укрытие. Остальные последовали за ним, оставив тело Дуги гнить там, где его найдут люди.

Если бы не Рози, Бенджи сбежал бы, как только все трое отвернулись. Но Рози зарычала, напоминая ему о своем присутствии, и подтолкнула его вперед, словно он был одним из ее щенков. Так, против своей воли, Бенджи вернулся к жизни с себе подобными или, точнее, с теми, кого он таковыми считал. Довольно быстро он понял, что стая изменилась. Теперь они казались Бенджи такими же загадочными, как и люди. Он чувствовал тот же инстинктивный страх перед Аттикусом, какой другие собаки, должны быть, испытывали по отношению к их стае, когда они только освободились из своих клеток. Одно он понимал наверняка: к стае он больше не принадлежал.

Аттикус, братья и Рози по-прежнему отказывались использовать новый язык. Но и по-старому – или, по крайней мере, что Бенджи помнил таковым – они не общались. Все еще в ходу было рычание, опускание глаз и задирание шеи. Но наряду с этим появились какие-то странные движения головой, какое-то покачивание мордой, не имеющее отношения к указанию направления, словно заикающийся лай, звучавший для Бенджи как человеческая имитация лая. Их движения и звуки теперь воспроизводились бессознательно, но были все еще далеки от собачьих. Стая вела себя поистине своеобразно: то была имитация имитации собак. Все, что прежде было естественным, теперь стало странным, свелось к некоему ритуалу.

Взять, например, са́дки[3].

– Я шагу не мог ступить, – рассказывал Бенджи, – без того, чтобы кто-нибудь из них меня не укусил за шею и не трахнул.

В былые времена седлание друг друга было делом инстинктивным, о котором размышлять приходилось не больше, чем о дыхании. И далеко не всегда речь шла о статусе. Иногда эрекция возникала, потому что знакомиться с другими собаками было так приятно. Границы, отделяющие радость от траханья и траханье от доминирования, были довольно четкими.

Однако к тому времени, когда Бенджи вернулся в стаю, Аттикус и остальные забирались на него, казалось, для того, чтобы доказать существование порядка и иерархии. Доказать, в первую очередь, самим себе. И тогда впервые в жизни Бенджи осознал, что быть снизу – это унижение. Он понимал, почему садки делали другие, и непременно забрался бы на любую собаку слабее себя, но это новое чувство, этот стыд изменили его. Он начал думать об этом.

Например, однажды, когда он был под Фриком, ему пришло в голову, что если цель садки – продемонстрировать силу, нет необходимости повторять процесс снова и снова. После раза или двух все становилось очевидным и переходило в рефлекс, определявший поведение собак поменьше, таких, как он сам. Бенджи подчинился без сопротивления, приняв свое положение в стае. В конце концов, он всей душой верил, что иерархия – это самое главное. И все же…

После одного эпизода с Рози он начал видеть стаю и свое место в ней иначе. Они с немецкой овчаркой оказались отдельно от остальных, одни в рощице. Хотя Бенджи казалось, что с момента возвращения в стаю утекло много воды, на деле прошло немногим больше двух месяцев. В течение этого времени он почти не общался с Аттикусом или братьями. Они с ним не говорили. С Рози, однако, они иногда оставались наедине. Как-то раз она удивила бигля, обратившись к нему на старом (новом) языке.

– Не пытайся сбежать, – сказала она. – Они причинят тебе боль, если ты это сделаешь.

Оправившись от удивления, бигль рискнул ответить на прежнем языке. Бенджи спросил, почему псы должны причинить боль тому, кто хочет быть свободным.

Вместо ответа Рози рассказала ему о том, что случилось с Максом. Когда Бенджи и Дуги сбежали, остальные – включая Рози – начали делать садки на Макса. Это было вполне естественно, заметила она, поскольку все они его превосходили. Так продолжалось какое-то время. Но потом Макс вбил себе в голову, что это он должен забраться на кого-нибудь из псов. Никто ему этого не позволил, и то, что прежде было хрупким равновесием, превратилось в борьбу за лидерство. Противостояние обострялось до тех пор, пока однажды зимним днем братьям это не надоело. Они вместе напали на Макса и бросили его уже полумертвым на берегу пруда. Они предоставили вожаку добить пса, не оставив ему выбора. И Аттикус перегрыз Максу глотку и оставил его умирать.

С точки зрения Рози, Макс сам был виноват в обстоятельствах, приведших к его гибели. Убив его, псы повели себя сообразно своей природе. Они были настоящими собаками: безупречными в своей собачьести. Каждой собаке надлежало выбирать правильную дорожку, знать свое место. Теперь это касалось и Бенджи.

– Понимаешь? – спросила она.

Он ответил, что да, конечно, но на самом деле бигль понимал куда больше Рози. Если раньше он задавался вопросом, почему не тронули его с Дуги, почему держали их при себе, то теперь у него появилось соображение на этот счет: псы нуждались в нем, каким бы слабым он ни был, чтобы поддерживать иерархию внутри стаи. Эта мысль, которой он ни с кем не делился, вселяла в него ощущение собственного могущества. Он, Бенджи, был столь же необходим, как и вожак, ведь если есть верх, обязательно должен быть и низ. Почему же тогда делать садки должны на него одного? Разве не разумно было бы предположить, что время от времени вожак должен позволять псу низшего социального статуса – то есть, ему, Бенджи – забираться на себя? Верхи зависят от низов. Эта новая, революционная мысль беспокоила его. Это был парадокс, который Бенджи не мог никак разрешить, и это настроило его – поначалу неосознанно – против товарищей по стае.

Спустя два месяца пребывания в роще с остальными Бенджи тоже начал терять собачье чутье. Он не мог помочиться или усидеть на месте, не задавшись вопросом, а правильно ли это делает. Самосознание дезориентировало и действовало не хуже слов странноговорящего пса:

Как небо кружит над землей!

Сияют радуги, сменяется земли покров.

Все лишь бы пса отвлечь от поиска костей.

И бродит он в печали.

Итак, хотя Бенджи во многом был не уверен, но то, что он не хочет быть частью стаи Аттикуса он знал наверняка. Он должен был уйти. Хотя и понимал, что сбежать будет трудно. Он стал частью ритуалов стаи, необходимым им аутсайдером. Это привело к тому, что псы пристально следили за ним, – охраняя от чужих собак, да, но готовые наброситься сами, допусти он малейшую оплошность. В конечном итоге сбежать Бенджи удалось только благодаря везению – везению, рожденному злостью. Он нашел сад смерти.

Рассказать о садах смерти непросто. Для собак они существуют лишь где-то на границе сознания. Это места – иногда сады в буквальном смысле, – где люди разбрасывают яд для животных. По понятным причинам известно о них лишь немногим живущим собакам. Наткнувшиеся на такой сад, животные редко доживают до того, чтобы извлечь урок из допущенной однажды ошибки. И потом, они редко умирают прямо там же. Отравленные собаки, как правило, умирают вдали от тех мест, где нашли яд. Так что их трупы не служат предупреждением для других.

За всю свою жизнь Бенджи – чрезвычайно осторожный пес – знал, насколько он мог судить, только о двух таких садах смерти. Первый находился через три дома от его хозяина. Это был огород, из которого исходили соблазнительные запахи. Все, что нужно было сделать, чтобы в него попасть, – это использовать подкоп под металлической оградой. Многие собаки пролезали и ели там. Дыхание и задницы отважившихся пахли ржавчиной и спиртом. Собаки поменьше умирали вскоре после того, как их дыхание обретало зловоние. Те, кто был побольше, тяжело заболевали и тоже умирали. Бенджи свободно бегал в окрестностях и несколько раз оказывался в саду. Там, немного покопавшись, можно было найти куски говядины или вареной курицы, даже сладкие хлебцы. Заманчиво было нарыть себе вкусностей, но Бенджи был не только подозрительным от природы, его к тому же и хорошо кормили. Он выкопал косточку или две, на которых еще оставалось прилично мяса, но не стал есть то, что отдавало мертвечиной. Бигль довольствовался обнюхиванием мертвых собак, кошек и енотов.

Едва в его голове образовалась причинно-следственная связь между садом и мучительной смертью, все закончилось. Огород затоптали, мяса там больше не закапывали, и забегающие туда животные больше не болели и не умирали.

Все это было так странно, так увлекательно, что Бенджи никогда не забывал ни это место, ни ассоциирующиеся с ним боль и смерть. А потом, во время своих набегов на дома рядом с парком, он вдруг почуял знакомый запах ржавчины и спирта в дыхании умирающей собаки, корчившейся в агонии в зарослях сорняка на Парксайд Драйв. Несколько вечеров спустя на Эллис Парк Роуд они с Фриком и Фраком, держащимися позади, миновали дом, от которого исходил все тот же странный запах спирта и ржавчины. Бенджи залаял, отвлекая внимание братьев от дома на возбуждающий запах у подножия ивы. (Собаки, гуляющие в парке, казалось, все писают ванилью, медом, люцерной, клевером и чем-то не вполне понятным, но тем не менее чарующим.) Он не был уверен, что за домом находится сад смерти, но если это было так, то он бы хотел, чтобы вся аттикусовая стая – так думал о них теперь Бенджи – там откушала.

Представлять себе смерть товарищей было тревожно. Его стая вымрет – печальная мысль, несмотря на всю его к ним ненависть. С другой стороны, он понятия не имел, как на них подействует сад смерти. Вполне возможно, что аттикусовая стая просто будет выведена из строя, а это позволит ему сбежать из рощи. В любом случае, иного пути к свободе Бенджи не видел. Все, что он должен был сделать, – привести убийц Дуги в нужное место. Сад довершит остальное.

На следующее утро, когда все они покинули свое укрытие, Бенджи двинулся в сторону Эллис Парк Роуд. Точнее, он устроил целое шоу, обнюхивая стволы деревьев, ведущих в том направлении. Словно сами боги одобряли намерение Бенджи, и в то летнее утро деревья по пути восхитительно благоухали мочой. Стая неумолимо двигалась к дому, предвещавшему смерть.

Когда они наконец поравнялись с ним, Бенджи забеспокоился, что завтрак в саду не приведет псов ни к смерти, ни к тяжелой болезни, а лишь доставит парочку неприятностей. Если так, то его могут наказать за наводку. Операция требовала известной ловкости. Бигль должен был вести стаю за собой так, чтобы казалось, будто он следует за ними. Бигль не сразу свернул к дому. А приблизившись, сначала обнюхал воздух и залаял в той манере, что могла означать что угодно: «Я голоден», или «Я видел маленькое существо», или «Я один из вас и счастлив этим».

Аттикус зарычал. Но тут уже и Фрик с Фраком что-то учуяли. Они направились к задней части дома, остальные последовали за ними. То, что они обнаружили, и было садом. Пахло в основном всякой зеленью, но сквозь этот запах пробивались куда более соблазнительные ароматы говядины, дрожжей, сахара. Просто так в сад было не попасть – он был огорожен зеленым забором из сетки рабицы. Псы, однако, нашли калитку с защелкой, которую Фрак легко открыл. Не прошло и пары минут, как стая оказалась среди пышных цветов, овощей и присыпанных землей вкусностей.

Псы – все, кроме Бенджи – пребывали в тихом восторге. Вдоль забора, подальше от растений, были разбросаны куски мяса и хлеба. В дальнем углу валялись куриные грудки и даже тухлая рыба! Псы – все, кроме Бенджи – наелись до отвала. Бигль же питался святым духом. Он набрасывался на борозды в земле и делал вид, что ест вместе со всеми, подняв хвост и извиваясь, пока остальные не закончили. Насытившись, стая покинула сад и вернулась в Хай-парк, бродя по окрестностям до наступления сумерек.

Первая ночь в роще прошла настолько тихо, как будто место, которое они обнаружили, вовсе не было никаким садом смерти. Никто не умер. Все крепко спали, а наутро вернулись в сад. То же повторилось и на следующий день. (Казалось, запасы мяса, хлеба и рыбы никогда не улетучатся.) На третий раз воля Бенджи подверглась испытанию. Голодный, усомнившийся в опасности этого места, он уже испытывал искушение сожрать мясо с земли. Но не стал, решив потерпеть еще немного. Однако, когда они шли обратно по парку, подбирая всякую мелочь просто охоты ради, Бенджи заметил, что Фрик и Фрак идут как-то странно – шатаясь, словно вот-вот потеряют равновесие. Более того, у всех псов – кроме Бенджи – закровили морды.

Той ночью в роще Бенджи не давал уснуть, страшил вой боли (который он имитировал), слабая дрожь бьющихся в агонии товарищей по стае (которой он подражал), влажное дыхание Фрика, Фрака и Рози. Когда взошло солнце, он отважился понюхать их тела, чтобы поверить в смерть, которую им принес. Хотя Фрик, Фрак и Рози еще не испустили дух, они лежали совершенно неподвижно. Они не могли ни подняться, ни залаять. Подозрительный и осторожный, Бенджи оставался с ними до следующего утра, пока не убедился, что они мертвы.

Аттикус, по всей видимости, куда-то исчез. Возможно, он чувствовал приближение смерти и хотел встретить ее в одиночестве. Как бы то ни было, Бенджи больше никогда не видел вожака стаи. Впрочем, судя по агонии остальных, пес был мертв.

Об этой бойне Мэжнун услышал только в самых общих чертах. Из рассказа Бенджи выходило, что какая-то странная болезнь или что-то в этом роде, – пощадившее самого бигля – прикончило то, что некогда было сильной стаей. «Только подумай, – торжественно заявил Бенджи, – из псов, сидевших в клетках в ночь перемен, в живых осталось только двое, может быть, трое». Двое или трое псов, знавших то же, что знали они с Мэжнуном. Некоторое время они молчали.

– Мне было жаль увидеть столько смертей, – наконец произнес Бенджи.

– Да, – кивнул Мэжнун, – столько смертей кого угодно заставят печалиться.

– А воды попить не найдется? – спросил бигль.

Мэжнун был слишком проницательным, чтобы не обратить внимание на туманность рассказа Бенджи о последних днях стаи. Пудель насторожился. Но его недоверие было частью смешанных чувств, которые он испытывал к биглю. К смутной антипатии примешивалось ощущение братства. Бенджи был последним или одним из последних псов из его стаи. Мэжнун чувствовал ответственность – возможно, чисто инстинктивно, как более сильный из них двоих. Тем не менее, часть его все же предпочла, чтобы Бенджи находился где-нибудь в другом месте. Мэжнун ощущал какую-то тревогу, но прежде чем решить, что делать с биглем, нужно было научить его человеческому языку, как он обещал.

Это оказалось труднее, чем предполагал Мэжнун. Сам он начинал со словарного запаса примерно в сотню человеческих слов. Потом он терпеливо его расширял. Он думал сначала научить Бенджи основным словам и фразам («еда», «вода», «гулять», «не трогай меня» и так далее), а затем рассказать ему о контексте и нюансах. Именно так и работал их собственный, собачий праязык: оттенки значений всем понятных «гав-гавов» передавались позой, тоном или зависели от ситуации. Но как он объяснит Бенджи, что для людей определенные слова одновременно означают и не гарантируют того, что они должны означать? Например, Мэжнун не мог представить себе слова более фундаментального, чем «еда» или то, что с ней связано: «есть», «голод», «я проголодался». Он не мог придумать другое такое слово, кристально-ясное значение которого было бы столь же важно. И вот однажды вечером они с Нирой вместе проводили время на кухне. Он лежал на полу, положив морду на лапы, и слушал, как она читала ему газету. Из спальни по пояс раздетый вышел Мигель и спросил:

– Ты голодная?

– Я могла бы и поесть, – ответила Нира.

– Что ты могла бы съесть?

– А какие будут предложения?

– Я имел в виду ужин. А ты о чем подумала?

– Ну, – протянула Нина, – раз ты хочешь только поужинать… Я-то надеялась, ты будешь не прочь отведать мои булочки.

– В таком случае, – произнес Мигель, – нам следует удалиться для обсуждения меню.

И вместо того, чтобы есть, они пошли в спальню, закрыли за собой дверь и, насколько Мэжнун мог судить по доносящимся оттуда звукам и запахам, принялись спариваться. Это озадачило его на какое-то время. Не потому, что Нира с Мигелем спарились, а потому, что они, похоже, объединили две очень важные вещи: еду и совокупление. Мэжнуну это показалось нелепицей. Лучше бы Мигель вошел, говоря о какой-то тривиальной вещи вроде мытья полов, что бы и означало его желание спариться. Это сбивало бы с толку не меньше, но хотя бы не столь фундаментально что ли… Пудель начал уроки человеческого языка с предупреждения.

– Послушай, маленький пес, – начал он, – люди не всегда имеют в виду то, что означают звуки, которые они издают. Ты должен быть осторожен.

– Уверен, все именно так, – ответил Бенджи, которого совершенно не волновали нюансы человеческого языка. Он хотел просто выучить его, видя, как устроился Мэжнун. Его положение было весьма завидным, и Бенджи предположил, что связано это было как раз со знанием человеческого языка.

Бигль не принял всерьез предупреждения Мэжнуна еще и потому, что они оба были знакомы со странностями, таящимися и в их языке. Взять, к примеру, манеру речи Принца:

Мы двинулись к равнинам —

Менялся травяной покров —

Тропой, что выбрала Графиня.

Истерлось ее имя,

Но путь все брезжит вдалеке.

Земля ничто не забывает.

или

Облитым быть – дело принципа

(Зеленый змей уже свернулся в хозяина руке),

Взад-вперед, струю разрезая.

С шерстью, грязной от мыла,

Прыгай, чтобы вода все смыла.

Иными словами, Бенджи был уверен, что поэзия Принца подготовила его к подводным камням человеческой речи.

Месяцы, в течение которых Мэжнун учил Бенджи говорить «по-человечески» (то есть, по-английски), прошли в непрерывной борьбе. Мэжнун обучал бигля так, как это делало бы любое разумное существо. Он издавал звуки, которые были особенно важны, чтобы Бенджи мог их распознать и повторить. У такого метода имелись свои сложности, потому что Мэжнун не говорил в присутствии Ниры. Уроки английского проходили в дальнем углу сада, где прохожие не видели псов, хотя и могли услышать. Каким бы сообразительным ни был Бенджи – а он был очень сообразительным, когда им двигал личный интерес – некоторые вещи нельзя было освоить без общения с носителем языка. Как и Мэжнун, он грешил неправильным выговором некоторых важных слов. «Еда», например, выходила у него как «ииида», а «вода» – «вуууда». Конечно, в контексте эти звуки можно было понять, но набрать этот самый контекст было непросто. Мэжнун не хотел, чтобы Бенджи говорил с Нирой. Если точнее, он строго-настрого ему это запретил. Но Бенджи был убежден, что Нира – которая научила Мэжнуна – могла научить и его. Поэтому он нашел способ обойти запрет Мэжнуна, разговаривая с Нирой, пока пес спал, или находился в другой комнате, или справлял нужду.

Имя Ниры с самого начала удавалось ему достаточно хорошо для того, чтобы не возникало сомнений: он обращается именно к ней. Ее приводило в замешательство и даже пугало, когда бигль, опасаясь, чтобы услышит Мэжнун, «шептал» ее имя.

– Нирааа, – протягивал он, а потом пробовал произнести какое-нибудь слово. Например:

– Вуууда.

– Вода? – переспрашивала Нира, и тогда Бенджи повторял за ней, стараясь сымитировать ее произношение, и добавлял:

– Бууу дабра, – так в его исполнении звучало «будь добра», потому что «пожалуйста» выговорить он, разумеется, никак не мог. Он наблюдал за тем, как она подливала воды или, что случалось чаще, говорила:

– В миске еще есть.

На что Бенджи с неизменной вежливость отвечал:

– Иииба.

И она педантично поправляла его, преодолевая почти невыносимую оторопь от общения с биглем.

План Бенджи в общем-то работал, но только до той поры, пока он не решился сказать Нире:

– Деенга.

Он имел в виду «деньги», слово, значение которого Мэжнун не смог толком объяснить. Оно имело какое-то отношение к тому, что Мэжнун охарактеризовал «нечто за нечто»[4], слово это было загадочным и в то же время явно важным, возможно, самым важным. Оно еще как-то было связано с тонкими круглыми медными дисками, валявшимися на улицах города.

– Что? – переспросила Нира.

– Деенга, бууу дабра.

Нира на секунду подумала, что бигль имеет в виду французского импрессиониста Дега. Вероятность того, что Бенджи был знаком с историей искусства, наводила ужас, потому что это было бы совсем за гранью разумного. Но его истинная просьба была не менее пугающей.

– Ты хочешь денег? – уточнила она.

– Да, – ответил Бенджи, кивнув для верности.

– Нет, – сказала Нира. – Нет, нет. Мне нечего тебе дать. Иди отсюда.

Не понимая, почему Нира расстроилась, Бенджи поспешил прочь из кухни, опасаясь, что сделал что-то не то. Так оно, собственно, и было. Нира поговорила с Мэжнуном о его «друге», и, когда псы остались наедине, пудель напал на бигля, кусая его, пока тот не заскулил и не обмяк, сдаваясь. Мэжнун, однако, продемонстрировал слабость. Он освободил Бенджи, не причинив ему вреда, не прикусив до крови. Более того, он предупредил бигля, что заговори он еще раз с Нирой, его ждет наказание похуже. Бенджи улизнул, пождав хвост. Некоторое время, из почтительности к более крупному псу, он не показывался, спрятавшись за диван. Но он его не боялся. Сам факт предупреждения со стороны Мэжнуна был для Бенджи достаточным доказательством того, что пудель не опасен. Он даже продолжил учить его английскому! Кроме того, отрезав Бенджи от Ниры, Мэжнун невольно вынудил его выбрать другой (возможно, даже лучший) путь к освоению английского – Мигеля. Мигель был крупнее и опаснее Ниры и, без сомнения, обладал большей властью. И уж конечно, он был экспертом в английском. Почему бы ему не поговорить с Мигелем?

Однако здесь было над чем поразмыслить. Как отреагировал бы Мигель, обратись он к нему? Расстроился бы так же, как Нира? Кроме того, должен ли Бенджи поставить Мэжнуна в известность о своих намерениях? Пудель, может, и не опасен, но он очень внимателен, будет непросто скрыть от него разговоры с Мигелем.

В конце концов, Бенджи решил действовать напрямик. Он подошел к Мигелю вечером, когда тот уже поужинал и читал в спальне в одиночестве. Мэжнун с Нирой были в ее комнате: пес опустил морду на дощатый пол и лежал с закрытыми глазами, поджав лапы под себя. Бенджи вошел в спальню и сел рядом с кроватью, пока Мигель не заметил его. Обратив на себя внимание, бигль начал с невинной просьбы:

– Хочу воды, – сказал он.

– Что? – переспросил мужчина. – Ты только что попросил воды?

– Да, – ответил Бенджи.

Мигель был страшно доволен.

– Ты умеешь говорить? – поинтересовался он.

– Немного.

Это прозвучало как «ииимнога», но все было понятно.

– Фантастика, – сказал Мигель. – Тебя Нира научила? Скажи что-нибудь еще.

Не в силах понять, что это «что-нибудь еще» значило, Бенджи не двигался, выжидающе глядя на мужчину. Мигель был разочарован.

– Она наверняка научила тебя чему-то еще. Ты можешь произнести свое имя?

– Имя Бенджи, – ответил бигль, впервые в жизни назвав свое тайное имя.

Несмотря на сомнения насчет того, стоило ли сообщать что-то настолько личное, как свое тайное имя – а тайным оно было потому, что другие псы не могли произнести его, – голос Бенджи прозвучал чисто, высоко и дрогнул лишь самую малость.

– Вот это другое дело! – воскликнул Мигель. – Она научила тебя еще каким-нибудь трюкам? Перевернись, Бенджи. Перевернись, малыш.

Странно, конечно, когда тебя просят «перевернуться» после того, как ты попросил воды человеческим языком, но все эти команды – «перевернись», «встань на задние лапы», «умри», «попроси», «тише», «голос» – были тем, что удавалось ему лучше всего. Они не требовали от него никаких усилий. Он выдержал еще пару секунд зрительного контакта с Мигелем, а потом перевернулся.

Поскольку Мигель не верил, что пес действительно может говорить, подчинение командам он нашел более впечатляющим и забавным, чем просьбу налить воды. Взяв Бенджи на руки, почесывая ему грудку и за ушами, Мигель принес его в комнату Ниры.

– Как тебе это удалось? – спросил он. – Кучу времени, должно быть, заняло.

– Как мне удалось что?

– Как ты научила собаку произносить свое имя?

– Какое имя?

– Да хватит придуряться, а то ты не знаешь! – воскликнул Мигель. – Бенджи великолепен. Он настоящая собака, в отличие от Джима, который целыми днями валяется без дела. Этот может делать всякие трюки. Есть чем гордиться.

– Ты слышал, как он говорит? – спросила Нира. – Я его не учила. Это, должно быть, Джим.

– Ну да, – съязвил Мигель, – ведь Джим-то, конечно, разговаривает.

Мигель даже оскорбился, решив, что жена смеется над ним. Вот что ей стоит рассказать, как ей удалось научить Бенджи произносить свое имя, когда его спрашивали?

– Ладно, – сказал Мигель. – Я сам чему-нибудь его научу.

Чем он и занялся на неделе. «Научу его чему-нибудь необычному, – подумал мужчина, – чему-нибудь посложнее имени и нескольких слов». Он решил выучить с псом первые страницы «Ярмарки тщеславия», одного из любимых романов Ниры. От стиля Теккерея у выпускников английских филфаков случались приступы. Хотя теккереевские предложения отличались объемностью и сложностью, —

Одним солнечным июньским утром, когда нынешний век был еще неоперившимся юнцом, к чугунным воротам пансиона молодых девиц под руководством мисс Пинкертон, что на Чизикской аллее, со скоростью четырех миль в час подкатил вместительный экипаж, запряженный парой холеных лошадей в блестящей сбруе, с упитанным кучером в парике и треуголке.

– Мигель обнаружил, что все оказалось на удивление просто.

Как только Бенджи понял, что от него ждали повторения (в правильном порядке) определенных звуков, он их повторил. Убежденный, что бигль был немногим больше, чем хороший (пусть и довольно необычный) попугай, Мигель был доволен собой, гордясь своим прежде дремавшим талантом дрессировщика. Иной раз ему и в самом деле казалось странным, что бигль со все возрастающим изяществом говорит о треуголках, откормленных лошадях и чугунных воротах пансиона мисс Пинкертон. Это ощущение он от себя гнал, представляя выражение лица Ниры в тот момент, когда его собака (которой он быстро начал считать Бенджи) начнет воспроизводить первые страницы «Ярмарки тщеславия».

Однако этот момент так и не наступил.

Атмосфера в доме изменилась. После инцидента с деньгами Нира не то чтобы невзлюбила Бенджи, скорее, стала относиться к нему настороженно. Молчание Мэжнуна ее не напрягало, а вот взгляд Бенджи действовал ей на нервы. Дошло до того, что она не могла работать, если бигль находился с ней в одной комнате. Поэтому ему пришлось проводить большую часть времени или в компании Мэжнуна, или в одиночестве ждать прихода Мигеля.

Мигель стал относиться к Мэжнуну пусть и с шутливым, но явным пренебрежением. И периодически давал понять, что скептически воспринимает заявления Ниры об интеллекте ее питомца. В подтверждение этого он обычно просил Бенджи «перевернуться» или «притвориться мертвым», как будто выполнение этих команд демонстрировало превосходство бигля. Нира, разумеется, ни за что не стала бы так унижать Мэжнуна. Она отказалась просить пуделя, к которому питала глубокое уважение, кататься по ковру, чтобы доказать наличие у него интеллекта, который, по ее мнению, у него несомненно имелся.

Мэжнун, терпевший близость Бенджи и Мигеля, понимал последствия презрительного отношения мужчины, но не понимал самого чувства. Во-первых, он и представить себе не мог, что «интеллект» может придавать статусность. Ему казалось, то, что люди называли «интеллектом» (знание общепринятых названий вещей, выполнение задач, требующих определенной умственной ловкости), уступало тому знанию, которое он помнил из своей прошлой собачьей жизни, жизни до внезапного наличия «мыслей». Когда стало очевидным, что Мигель наделил Бенджи более высоким статусом только потому, что тот «перевернулся» и «притворился мертвым», Мэжнун был поражен.

Нет, больше, чем поражен. Мэжнун понимал подтекст поведения Мигеля, пожалуй, лучше его самого. Было ясно, что Бенджи стремится занять место Ниры, заиметь статус в доме. Мэжнуну была невыносима мысль об этом – и сама по себе, и потому, что пробуждала воспоминания о том, что он пережил. Но все же, что ему было делать? Он предупредил Бенджи. Теперь, вне всякого сомнения, следовало бы загрызть пса насмерть. Но способен ли он на такое? Это означало бы уничтожение части себя, окончательное отречение от прошлой жизни: от стаи, собачьести, рощи.

Бенджи, однако, был доволен тем, что овладел навыками, снискавшими восхищение Мигеля, и отчасти перенял презрительное отношение мужчины к пуделю. Раньше, к примеру, когда Мэжнун учил его человеческому языку, Бенджи произносил слово, которое они разучивали, повторял его, а затем просил перейти к следующему. Теперь, проводя время с Мигелем, он понял, что у Мэжнуна не поставлен акцент, что слова, которые произносил черный пудель, не были с первого раза понятны людям. Так в случае со словом «вечер» Бенджи даже позволил себе поправить произношение Мэжнуна. Он, пусть и уважительно, поправил его так, как будто это он, а не Мэжнун, лучше владел человеческим языком. Выучив наизусть – не понимая при этом смысла – первую страницу «Ярмарки тщеславия», Бенджи начал демонстрировать свое превосходство: клал морду (легонько) на спину Мэжнуна, когда они лежали рядом; опережал его на пути к тарелкам с едой, обнюхивая содержимое миски пуделя прежде, чем начать есть из своей; всякий раз старался пройти вперед. Бенджи даже не осознавал своих действий, – но Мэжнун все подмечал.

Однажды днем, когда Нира выпустила их на задний двор проветриться, Мэжнун напал на мелкого пса. Они стояли посреди двора, когда пудель укусил Бенджи за шею сзади. Он хотел вцепиться биглю в глотку, но в последний момент тот шевельнул головой. Бигль взвизгнул и сразу понял, что совершил ошибку: Мэжнун не был тем псом, за которого он его принимал.

На земле лежал снег. Было мокро и скользко. Снег-то и спас Бенджи жизнь. Мэжнун поскользнулся, пытаясь зажать бигля челюстями, чтобы разбить ему голову о бетонную ступеньку. Когда пудель потерял равновесие, Беджи вырвался на свободу и начал звать Ниру, но Мэжнун быстро схватил его вновь.

Бенджи помнил, что в заборе была щель, в которую (возможно!) он смог бы пролезть. Он бросился к ней. Дырка оказалась слишком узкой – он застрял на полпути, дав возможность Мэжнуну укусить его вновь, теряя еще больше крови. Однако пудель никак не мог правильно схватиться. Напрягая каждую мышцу, Бенджи вырвался и побежал, спасая свою жизнь. Назад он не оглядывался – не было необходимости. Им обоим было ясно, что Мэжнун хотел его смерти.

Рассудок уступил место ярости.

Минут через десять вернулась Нира, проверить, не просятся ли псы обратно. Снег во дворе местами словно вспенился. Там, где псы боролись, виднелись зеленоватые темные проталины. Рядом с Мэжнуном виднелись пятна крови.

– Где Бенджи? – спросила Нира.

Пудель покачал головой.

– Он убежал? – вновь спросила она.

Мэжнун кивнул.

– Хочешь зайти обратно?

Не ответив, Мэжнун вошел в дом, задевая мокрой шерстью штаны Ниры. Ей бы очень хотелось знать, что с Бенджи все в порядке, но расспрашивать Мэжнуна в этот момент показалось ей неправильным. Той ночью она рассказала Мигелю то немногое, что знала об исчезновении Бенджи. В последующие недели подходящий момент для того, чтобы спросить Мэжнуна о случившемся, так и не представился. В итоге они больше не вспоминали о бигле.

3. Последнее желание Аттикуса

Город Олимп лежит на вершине горы Олимп. Ничего больше сказать о нем нельзя, потому что, как и любой город, он представляет собой отражение коллективного ума его создателей. Путешествие по Олимпу стало бы разоблачением воображения, задумавшего этот город. Ну а раз воображение было божественным, никакой человеческий язык выразить бы его не смог. По-английски – если уж говорить по-английски – Олимп лучше всего можно описать словами «ничто» и «нигде» (несмотря на то, что это очень даже что-то и где-то), и тот, чей ум Олимп отражал красноречивее всего, Зевс, отец богов, был недоволен своими сыновьями.

Гермес с Аполлоном пытались сохранить свое пари в тайне – что, конечно, невозможно, когда вас окружают боги. Во-первых, странность поведения псов сразу бросалась в глаза всем, кого заботили такого рода происшествия. Причина этой странности была неизвестна, но насчет виновников сомнений не возникло: Гермес бо́льшую часть времени проводил на земле, а Аполлон был совершенно очарован земными вещами. Вот братьев и начали допекать выяснениями мотивов. Через какое-то время им надоело отрицать свою причастность, и они признали, что поспорили на жизни и смерти пятнадцати собак. Это признание вызвало небывалый ажиотаж, и все боги тут же начали делать свои ставки.

Когда Зевсу стало известно, что сделали его сыновья, он сразу же послал за ними.

– Как вы могли быть столь жестоки? – спросил он.

– Почему жестоки? – не согласился Аполлон. – Смертные страдают. Что уж такого мы сделали, чтобы усугубить их страдания?

– Он прав, отец, – вмешался Гермес. – Сотрите их с лица земли, если не хотите, чтобы они мучились.

– Страдание их вида – им по силам, – ответил Зевс. – Эти бедные псы не обладают теми же способностями, что и люди. Они не были созданы для того, чтобы преодолевать сомнения или страшиться смерти. С их чувствами и инстинктами они будут страдать в два раза больше, чем люди.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что люди – все равно что звери? – поддел отца Аполлон.

– Жестокость в них явно звериная, – рассмеялся Гермес.

– Вы двое хуже людей, – заявил Зевс.

– Не надо опускаться до оскорблений, – заметил Аполлон.

– Радуйся, что я не накажу вас. Ущерб уже причинен. Но я не желаю, чтобы вы вмешивались в жизнь этих существ и дальше. Вы натворили достаточно. Оставьте их в покое – если только они смогут его обрести.

С этого момента все боги знали волю громовержца и в общем-то соблюдали его наказ. Псов они не трогали. Не устоял – кто бы мог подумать – сам Зевс. Сжалившись над своим любимцем Аттикусом, отец богов вмешался в жизнь псов.

Вопреки суждениям Бенджи, Аттикус был вдумчивым, чувствительным созданием, в какой-то степени даже альтруистом. Он был прирожденным лидером, способным на инстинктивные решения. Более того, он мог отбросить рассуждения и действовать. Но в моменты затишья его чувствительность иногда заставляла его переосмыслять свое поведение. Иными словами, у Аттикуса была совесть, и именно она привела его к тому, что некоторые назвали бы верой.

Вскоре после той ночи в ветеринарной клинике Аттикус пришел к мысли, что собачье в нем умирает, что это трагедия, что потеря прежних привычек обернется катастрофой. Естественным образом это заставило его задуматься о том, что же делало его собакой. Органы чувств? Возможно. Но все его чувства и инстинкты были при нем. Были ли это физические характеристики? Да, они проявлялись в том, как он ощущал себя, когда бежал, пил воду, рыл землю. Но его физическое состояние тоже не изменилось. На самом деле, перебрав все то, что делало его собакой, Аттикус переменил мнение. Собачьесть не умерла ни в нем, ни в одиннадцати его собратьях. Скорее, ее заслонили новое мышление, новые перспективы, новые слова. Их нужно было отодвинуть, словно занавески, загораживающие обзор.

Поначалу Аттикус руководствовался яркими воспоминаниями о прошлой жизни. В те первые дни они влекли всех псов. Конечно, некоторые из них были более преданны прежнему образу жизни, чем другие. И нетрудно было обнаружить тех, кто готов был сражаться вместе с ним за возвращение к старым обычаям: никакого странного языка, никаких крученых мыслей, только инстинкты. Когда стая избавилась от угроз этому идеалу – как только они нейтрализовали Мэжнуна, Афину, Бэллу, Принца и Бобби, – Аттикус с удовлетворением подумал, что теперь они могут жить так, как и должны жить собаки. После зачистки стая следовала заветам Аттикуса:

1. Никаких странных разговоров. Прежде всего потому, что до самой смерти Аттикус с презрением вспоминал исчезнувшего пса:

В залитом солнцем мире

Все слишком быстро мельтешит.

Я спрячусь в кладовой в квартире,

От света дольку откусив.

2. Сильный лидер (то есть сам Аттикус)

3. Хорошее логово

4. Слабые знают свое место

Из всех убийств только одно тревожило совесть Аттикуса: убийство новошотландского ретривера Бобби. Они с близнецами и Максом так рьяно старались соответствовать прежним порядкам, что, напротив, повели себя не по-собачьи. Они растерзали ретривера в каком-то странном исступлении, которого Аттикус, оглядываясь назад, стыдился. Хуже того: смерть пса показала, что он – они – упустили из виду что-то очень важное – незыблемость иерархии. Это стало ясно, когда сбежали два мелких пса.

В то утро, когда они не досчитались Дуги и Бенджи, Аттикусом овладело дурное предчувствие. Аттикус и Бенджи – два пса с противоположных концов иерархической лестницы – пришли к одной и той же мысли: нельзя было недооценивать значение слабых. Что-то разваливалось без двух псов, над которыми все привыкли доминировать. Образовалась пустота. Теперь они неожиданно нуждались в слабости. Аттикус был самым большим и сильным из оставшихся. Фрик и Фрак могли выступить против него, но братьям было бы нелегко бросить ему вызов, и все это знали. Нельзя было и помыслить о том, чтобы использовать кого-то из них в качестве козла отпущения. Братья были невероятно близки, и ни один из них не принял бы унизительного положения. Оставались Рози с Максом.

Если бы они по-настоящему вернулись к истокам и вновь стали собаками, Рози была бы очевидным кандидатом. Не факт, что она была самой слабой из них, но она была сукой. Для кобелей это являлось достаточным аргументом. Но Рози стала важна для Аттикуса, ее запах был чем-то, что он хотел для себя одного. Собственные чувства смущали и унижали его. У Рози не было течки. И не то чтобы он хотел ее трахнуть. Это было нечто безымянное и незнакомое, какое-то извращение, которому собаки не знали названия.

(Хотя Аттикус и понимал, что такое проступок, понятие «греха» ему было неведомо. Знай он об этом, наверняка бы признал, что его чувства к Рози греховны. Они преступление против собачьести. И все же эти чувства его очень поддерживали. Временами они с Рози сидели вдвоем у пруда, вдали от остальных, и говорили на запрещенном языке. Если бы их поймали, Аттикус настаивал бы на их невиновности – его разговоры с Рози не были содержательными, какими были, например, их диалоги с Мэжнуном. Рози была кем-то вроде доверенного лица, лейтенантом для генерала. Не больше. Так он мог бы сказать. Но в глубине души Аттикус знал: его чувства не были невинными. Они будоражили и смущали.)

Так козлом отпущения стал Макс.

Все бы ничего, но Макс не был расположен к сотрудничеству. Он помог избавиться от неугодных, а значит, заслужил место повыше. Аттикус понимал его неудовольствие, но стая изменилась, и Максу придется измениться вместе с ней – или пострадать от последствий неверного выбора.

Но это именно Макс заставил их всех страдать. Он не давал на себя забраться. На него приходилось набрасываться, угрожать ему, кусать. Фрик и Фрак работали сообща: один держал Макса за глотку, пока второй забирался на него сверху. Аттикусу приходилось легче. Он был вожаком стаи, и Макс, хотя и оскорбленный, признавал право Аттикуса делать на него садки, когда тот захочет. Настоящей проблемой была Рози. Немецкая овчарка была достаточно сильна, чтобы подчинить Макса, но он боролся с ней, не в силах вынести такого унижения – оказаться под той, кого, как ему казалось, он в силах одолеть.

Из-за того, что Рози иногда требовалось слишком много времени, чтобы взобраться на Макса, Аттикус рычал на него и кусал за уши, заставляя пса подчиниться. Однако настоящие собаки так себя не вели, и все они это знали. Макс имел полное право оспаривать свой статус. Зачем Аттикусу было вмешиваться? В конечном итоге исчезновение мелких псов стало катастрофой для оставшихся. Стая с опаской встречала и провожала день.

Именно тогда Аттикус начал молиться.

У него уже было представление о том, какой может быть идеальная, образцовая собака – существом, не обезображенным мыслями. Со временем этому существу он приписал все качества, которые считал благородными: острое чутье, абсолютный авторитет, несравненное охотничье мастерство, несокрушимую силу. Где-то, думал Аттикус, непременно должна существовать такая собака. Почему? Потому что одним из важных критериев применительно к его идеалу был критерий бытия. «Идеальная», но не существующая на самом деле собака не могла считаться по-настоящему идеальной. Следовательно, собака всех собак, как представлял ее себе Аттикус, должна была существовать. Должна – и все. (В воображении Аттикуса эта собака не имела представления о красном – то есть о цвете, который псы научились различать только с переменой образа мышления.) Более того, если идеальная собака Аттикуса существовала – как и полагалось – почему бы она не могла почувствовать его потребность в проводнике? Почему бы ей его не отыскать?

Аттикус доверился своим чувствам. Он открыл сердце смирению перед своей идеальной собакой. Он нашел место подальше от их логова – на противоположной стороне пруда, среди высокой травы и деревьев. Он расчистил землю от листьев и каждый вечер приносил туда часть добычи за день. Каждый вечер в одно и то же время – мышей, куски хлеба, остатки хот-догов, крыс, птиц, всего, что приберег из свой доли. Каждый вечер на запрещенном языке он просил единственного лидера, за которым был готов следовать, направить его.

Боги подчиняются ритму – как и вселенная, как все существа, живущие в ней. Вот так регулярные молитвы и ритуалы Аттикуса привлекли наконец внимание Зевса. Отец богов услышал желание пса и был тронут его подношениями и верой. Явившись Аттикусу во сне, Зевс принял облик неаполитанского мастифа: короткая шерсть его выглядела как измятая слоновья кожа, а щеки спускались серым каскадом. Зевс обратился к псу на новом языке стаи:

– Аттикус, – произнес он, – я тот, кому ты посвящаешь жертвоприношения.

– Я знал, что ты придешь. Скажи, как мне стать лучшей собакой.

– Ты больше не собака, – ответил Зевс. – Ты изменился. Но ты мое дитя, и мне жаль тебя. Я не могу вмешаться в твою судьбу, я сам это запретил. Но я исполню твое желание в смертный час. Что бы ты ни пожелал в тот момент, когда душа твоя покинет тело, это будет исполнено.

– Но, Великая Собака, что хорошего в желании, ради которого я должен умереть?

– Большее не в моей власти, – ответил Зевс.

С этими словами отец богов обратился в пепел и закружился над зеленым полем, кишащем тысячью крошечных темных зверьков.

В последующие месяцы Аттикус продолжал приходить в свое святилище и говорить с Зевсом, найдя утешение в том, что Великая Собака услышала его мольбы, и благодарный за ее внимание. Однако его молитвы не предотвратили постигших стаю трагедий. Сначала Фрик и Фрак ранили Макса, и Аттикус был вынужден его прикончить. Потом вместе с братьями они убили маленького пса (Дуги), когда тот решил вернуться. Это был несчастный случай: больших псов распалила жажда крови, они были разъярены неприятностями, вызванными побегом двух шавок. (Аттикус просил прощения у Зевса за этот проступок, но, по правде говоря, чудом было, что они не задрали при этом и Бенджи. Одурманенные гневом, который они приняли за инстинкт, псы могли убить сколько угодно собак. Мучительный урок, который преподала им гибель Бобби, повторился вновь: у насилия есть причины, которые разум не в силах постичь.) А после случилось отравление.

Во время первого набега в сад смерти Аттикус следовал за Фриком и Фраком, убежденный, что щедрость земли – подарок того, кто пришел к нему во сне. Первое предчувствие смерти появилось, когда он ел кусок курицы: мясо отдавало одной из собачьих игрушек. Еда так пахнуть не должна, но вместе с тем курица на вкус была как курица и довольно неплохая. Вскоре после этого смерть показала свое лицо. Из носа Аттикуса пошла кровь. Он не мог пить. Внутренности горели. Он съел больше остальных, и его симптомы проявились раньше. Только после второго пира в саду смерти Аттикус уже знал наверняка, что что-то пошло не так. Хотя он не понимал, как расправились с его стаей, но ясно видел последствия. Что-то – или кто-то – добралось до них. А он, их вожак, ничего не сделал. Пока остальные возвращались в рощу умирать, Аттикус отправился к своему святилищу. К этому времени жажда была подобна огню, пожиравшему его изнутри. Его ждала смерть, и он это знал.

Последней волей Аттикуса было, чтобы тот, на ком лежит ответственность за гибель стаи, понес наказание. После этого пес испустил дух, преисполненный надежды, что невидимый враг пострадает от рук его бога.

Спасшийся от гнева Мэжнуна, Бенджи не знал, куда идти и что делать. Он уже успел представить себе, как живет с Мигелем, Нирой и Мэжнуном, совершенствуясь в человеческом языке. И хотя бигль знал, что это неправда, но все же убедил себя в том, что Мэжнун отреагировал слишком остро, что его, Бенджи, действия – например, обхаживания Мигеля с целью снискать расположение – были совершенно невинными, ну или, на худой конец, их можно было бы считать экспериментом. Насколько Бенджи мог судить, он не давал Мэжнуну повода на себя напасть. Пудель, несомненно, опомнится и позволит ему вернуться. Бенджи был в этом уверен, но где же ему переждать это время?

На дворе стояла весна, третья неделя апреля. На земле все еще лежал снег, во дворах в тени и в Хай-парке. Не самое худшее время для того, чтобы оказаться на улице. Днем было сухо и тепло. Бенджи, разумеется, хорошо знал местность в окрестностях парка. Останься он в районе Хай-парка или в Паркдейле, ему пришлось бы избегать других собак, но он обычно быстро их замечал, а потому не боялся. (Хуже прочих были белые собаки с черными пятнами. Дело не столько в их агрессии – другие породы были подчас еще злее. Проблема в том, что они, вне всякого сомнения, были самыми глупыми созданиями на земле (и это с учетом существования кошек!). Бесполезно было пытаться что-то им втолковать, на каком угодно языке. Хуже того, невозможно было предсказать, когда они на тебя набросятся. Не в натуре Бенджи ненавидеть других собак, но к далматинцам он питал примерно такую же иррациональную нелюбовь, как иные люди, скажем, к мужчинам по имени Стив или Бифф.)

Бигль замер на углу улиц Ферн и Ронсесвейлз, пытаясь решить, в какую сторону направиться, когда к нему наклонился краснолицый старик и подхватил его на руки со словами:

– Кто это у нас тут такая красивая собачка? Кто хороший мальчик?

Это было ужасно неприятно. Бенджи корчился в объятиях, он будто тонул в пруду из вонючей шерсти. Из кармана пальто старик достал печенье, пахнущее сахаром, рыбой, морковью, бараниной и рисом. Все еще настороженный, но плененный ароматами, Бенджи перестал извиваться. Он вновь обнюхал печенье, разобрав нотки соли, рапсового масла, розмарина, человеческого пота и яблока.

– Что это такое? – спросил Бенджи по-английски.

Словно привыкший к разговорам с псами, старик как ни в чем ни бывало ответил:

– Печенье. Говорят, собаки их любят. Ты не хочешь?

Еще раз принюхавшись, Бенджи решил, что старик не соврал: это была еда. Он взял печенье из рук мужчины, разгрыз его и наконец позволил себе насладиться этим воистину незабываемым лакомством.

– Спасибо, – поблагодарил бигль.

Старик опустил его на землю и рассеянно потрепал по загривку.

– Пожалуйста, – ответил он. – Рад, что тебе понравилось. А сейчас я должен идти, Бенджи. Еще увидимся.

Через мгновение Бенджи понял, что старик использовал его секретное имя. Он что, его знал? Пес посмотрел, куда ушел мужчина, и почти инстинктивно последовал за ним. Это оказалось не так-то просто, как вообще-то должно быть. По опыту Бенджи, двуногие, которые пахли так же, как этот старик – то есть, шерстью, сладковатой мочой, потом и каким-то неподдающимся описанию разложением, – двигались медленнее, чем остальные. Но не этот мужчина. Этот шагал быстро. К тому же на Ронсесвейлз было оживленно. Бенджи подстерегало множество препятствий: женщины с колясками, другие собаки, и – хуже всего – праздные зеваки, которых всегда лучше опасаться – они либо наступят на тебя, либо выдавят с дороги. А почтовые ящики, фонари, мусорные баки, телефонные столбы, запахи кислого молока и жареного цыпленка из супермаркета, малинового варенья из пекарни, колбасы и сыры из лавочек вдоль улицы… Столько всего отвлекало внимание, буквально молило остановиться и обнюхать! Поспевать за стариком было той еще задачкой. И тем не менее, Бенджи от него не отставал, не упуская из виду пепельно-серые штаны мужчины.

Старик – Зевс в смертном обличье – прошел на юг до конца Ронсесвейлз, пересек улицу по диагонали и сел в подошедший трамвай. Забыв осторожность, Бенджи последовал за ним и запрыгнул в трамвай в тот момент, когда двери уже закрывались. Он легко нашел старика – тот сидел в самом конце – пес привстал на задние лапы, положив передние мужчине на колено. Тот, нимало не удивившись, помог биглю взобраться на сиденье у окна.

Бенджи одолевали смешанные чувства. Он не привык к трамваям, их движение и шум приводили его в замешательство. (Последний раз он ездил на трамвае много лет назад со своей хозяйкой, и та поездка ему совсем не понравилась.) Но сейчас рядом с ним был старик: необычное соседство, но вроде бы весьма доброжелательное, а если Бенджи что и знал, так это то, что на доброте можно сыграть. К тому же окно чуть-чуть, но все же отвлекало его от тревожных мыслей. Оно было приоткрыто так, что он мог высунуть морду и вобрать в себя разнообразные запахи Квин-стрит: от затхлости Паркдейла – мимо моста, воняющего так, словно он был сделан из голубиного дерьма, мимо травы и пропитанных мочой столбов, мимо бутиков, пахнущих пылью, духами, новыми тканями, – обратно в старые кварталы, к сумахам и кленам, к вечно манящему озеру с ароматами земли и рыбы. Все это опьяняло настолько, что очнулся Бенджи только в Лесливилле и понял: старика рядом больше нет, он исчез бог знает когда.

Хотя трамвай не был забит битком, кто-то, должно быть, пожаловался на присутствие Бенджи, потому что на Вудбайне, сразу за местом, пропахшим человеческим дерьмом (интересный, сложный запах, но с примесью чего-то, что напомнило биглю о саде смерти), к нему подошел водитель трамвая.

– Чья это собака? – спросил он у пассажиров.

Тон его дружелюбным не был.

Бенджи спрыгнул с сиденья прежде, чем водитель успел его схватить. Он ринулся к распахнутым дверям и скатился по ступенькам вниз прямо в новую, по сути, страну: неизвестную, немного пугающую. Миновав заправку, он двинулся на юг, инстинктивно направляясь к озеру.

Вскоре он дошел до пляжа. Деревья все еще стояли голые, но на них уже показались готовые проклюнуться лимонно-зеленые почки. В это время года особенно ни одна собака не могла с собой совладать: очень хотелось кусаться. Как будто у зубов существовали собственные желания. Подобрав гибкую, крепкую ветку, Бенджи бесцельно потрусил вдоль берега по холодному и жесткому песку.

Из пятнадцати псов, в чьи судьбы вмешался Аполлон, Бенджи лучше всех адаптировался к новому образу мышления. От природы эгоистичный, он использовал интеллект почти исключительно для удовлетворения своих желаний, потребностей и прихотей. Его нечасто беспокоили бессмысленные рассуждения. Но порой его разум словно обретал самостоятельность. Теперь, например, глядя на простирающуюся водную гладь, Бенджи недоумевал: зачем она здесь? Почему эта голубоватая не-земля должна тут быть? И где она заканчивается?

Эти мысли напомнили ему об исчезнувшем псе:

Шуршит листва, как будто мыши,

И птицы роются в земле.

Гниение деревьев – верный признак:

Зима, кстати, уже не за горами.

Но очень скоро Бенджи переключился на другие, более важные мысли. Что он будет есть и где будет ночевать? Если люди здесь (рядом с этой полосой бесконечной воды) хоть сколько-нибудь были похожи на живущих около Хай-парка, он бы обязательно нашел кого-нибудь, кто позаботится о нем. Закусив ветку покрепче, бигль продолжил путь вдоль пляжа, направляясь на восток.

Довольный, Бенджи был слишком рассеян, чтобы заметить осторожно приближавшуюся дворнягу. К тому моменту, как он увидел собаку, – и его захлестнула паника, потому что он не мог сразу понять ее намерений, – дворняга уже напрыгивала на него, обнюхивая ему анус и гениталии, заходясь лаем, как будто вот-вот умрет от удовольствия.

– Ты тот маленький пес из моей стаи! – воскликнула дворняжка, безумно виляя хвостом.

По этим словам, произнесенным на языке, который мог понять только кто-то из пятнадцати псов, Бенджи узнал исчезнувшего товарища. Так и есть, это был Принц. («Как непредсказуема жизнь, – подумал Бенджи. – Я как раз его вспоминал».)

– Пропавший пес, где ты был? – спросил Бенджи.

– Он помнит! – заревел Принц. – Ты помнишь наш язык!

От радости, которую он был не в силах выразить словами, Принц забегал вокруг бигля кругами, высунув язык. Он как будто гнался за восторгом, который его же и подпитывал. Бенджи, конечно, понимал, что значила эта беготня, но восторгов Принца не разделял. У него за плечами было плохо кончившееся сожительство с Мэжнуном, а до этого – со стаей, которую он убил. Тот факт, что Принц принадлежал к этой почти вымершей компании, Бенджи совсем не радовал.

– Пес, – сказал он, – хватит бегать.

– Я так долго был в изгнании, – воскликнул Принц, – думал, что уже позабыл наш язык.

– Наш язык не важен, – заметил Бенджи. – Знание человеческого языка – вот что имеет значение.

– Человеческого языка? – переспросил Принц. – Да это же просто шум. Ты на нем говоришь?

– Да. Могу научить тебя тому, что знаю сам, если хочешь.

– Ну разве что пару слов, если настаиваешь, – без особого энтузиазма ответил Принц.

Бенджи подошел к озеру, вдыхая его запах. Какой смысл учить дворнягу, подумал он, если пес так цеплялся за свое невежество.

– Где ты был? – спросил бигль.

Принц много где побывал с тех пор, как они виделись последний раз, но ни одно из этих мест не обрело для него того значения, как роща в Хай-парке, из которой он сбежал, – дом его стаи.

– Что случилось с остальными псами? – спросил Принц.

Без особых эмоций Бенджи выдал ему сильно урезанную версию произошедшего. Все остальные мертвы, сообщил он, отравлены неизвестной рукой. Сам он чудом спасся. Вот в такой форме – жесткой, без упоминания здравствующего Мэжнуна – Принц узнал об исчезновении стаи.

О, каково это было за считаные мгновения пережить целую гамму чувств – от радости до отчаяния! Принц сел и застонал. Исторгаемые им звуки были таким безудержным выражением горя, что даже люди вдалеке остановились, прислушиваясь.

– Мы последние из стаи, – промолвил Принц.

– Да, – ответил Бенджи. – Все это очень печально. Но расскажи мне, что же случилось с тобой.

Бенджи не интересовала судьба Принца. Все, что он хотел знать, – это выучил ли Принц что-нибудь полезное. Пес, болтливый по натуре, отвечал биглю как мог. Но опустошенный внезапной потерей почти всех, кто говорил на его языке, мыслями Принц был далеко.

Последовав за Гермесом прочь из рощи, Принц начал, сам того не подозревая, долгий путь на восток. Он не хотел бросать стаю или терять то, что так много для него значило – новый язык. Он думал остаться в парке, избегая остальных псов, пока не пройдет какое-то время и их ярость не утихнет, но его как будто подхватило течением и уносило все дальше и дальше от логова.

Начать хотя бы с того, что той зимой его усыновила семья из Паркдейла. Он был счастлив, но с приходом весны потерялся, когда погнался за белкой в незнакомом ему районе. Он не сильно горевал и семью больше не искал. Какое-то время его подкармливал человек, чье дыхание и слуховые проходы пахли протухшей рыбой. Этот человек жил к востоку от Паркдейла. Еще восточнее, в Тринити-Белвудс, на Принца напала немецкая овчарка, а потом его пожалела и приютила у себя какая-то женщина, которая кормила его, пока не зажили раны. Она пахла ветром с прерий, откуда был родом сам Принц, и он остался бы с ней, если бы через какое-то время она не перестала пускать его в дом.

Оттуда – к югу от Дандаса и Мэннинга – его похитили. То есть заманили в автомобиль, управляли им взрослые, но забит он был детенышами двуногих. Так пес оказался где-то далеко, к северу от озера: у Авеню-роуд, к югу от Эглинтона. Принц был от природы добродушным. Ему все было любопытно, но детеныши не оставляли его в покое. Постоянно какой-нибудь ребенок – с дыханием, пахнущим сахаром и летними ягодами – вис у него на шее. Но даже несмотря на это, он бы остался. Люди были, по большей части, добры. Единственной проблемой был поводок, который они для него выбрали, – удавка, на которую он даже смотреть не мог без содрогания.

Бо́льшая часть поводка была сделана из черной кожи. Но вот ошейник состоял из металлических звеньев с двумя ограничительными концами вместо застежки – оказавшись на шее, цепочка либо свободно болталась, либо, когда поводок натягивали, душила пса. Это не только было неприятно само по себе, но и когда на Принца время от времени набрасывались другие собаки, ему приходилось выбирать между удушением (поскольку человек на другом конце поводка пытался его удержать) и защитой. То есть, его либо кусали, либо душили. Это превратило прогулки в ежедневный источник тревоги. Чувствуя, что он тронется умом, если останется, Принц однажды ночью распахнул дверь дома и убежал.

На пересечении Авеню и Сейнт-Клер он снова подался на восток, перебиваясь то тут, то там угощениями от людей, иногда ночуя на задних дворах чужих домов, выискивая еду в глухих переулках и за ресторанами. Двигаясь по городу, он вынюхивал озеро, которое при удачном направлении ветра дразняще пахло водорослями и землей – ароматами, быстро растворяющимися в скоплении запахов города.

Пересекши город из одного конца в другой, Принц затруднился бы с ответом на вопрос, что это был за город. Не в плане размеров, которые пса и не интересовали, а в плане его – города – сущности. Он отличался от Ральстона, где он родился и где жил его первый и до сих пор любимый хозяин. Ральстон был «домом». И Принцу всегда мучительно больно было вспоминать о нем.

Торонто был, прежде всего, местом для людей, их теплых берлог и непредсказуемых настроений. Город пах ими: от приятного мускуса их гениталий и задниц до сладких сложных ароматов, которые за них цеплялись. Люди были проклятием города и его благословением, его смыслом и сутью. Но что Принцу в этом городе нравилось, что сделало его местом действия большинства его стихов, – так это то, как город пах. О чем бы пес ни думал и что бы ни чувствовал, всегда был какой-то отвлекающий запах: человеческий – да, конечно, но сколько всего было еще: от вони гниющих грызунов вокруг Гренадерского пруда до аппетитных ароматов карри-хаусов вдоль Данфорда и Виктории-парк. Только покойник не оценил бы такое разнообразие городских запахов.

Бенджи, утомленный рассказом Принца о его путешествиях, перебил его:

– Да-да, понятно, но где ты спишь и что ты ешь?

– У меня нет какого-то одного места, – ответил Принц. – Я знаю несколько убежищ, где люди кормят меня и позволяют зайти внутрь.

– Эти логова поблизости? – спросил Бенджи. – Я голоден.

– Одно неподалеку. Хочешь пойти со мной?

– Покормят ли люди и меня тоже?

Принц на мгновение задумался. Он никогда никого не приводил ни в одно из известных ему мест, но он никогда и не встречал никого из своих товарищей по стае здесь, у озера. Никого из своих товарищей по стае? А никого больше и не осталось, этот пес был последним, а следовательно, самым важным и значил для Принца больше, чем все люди, вместе взятые.

– Не знаю, почему бы им тебя не покормить, – ответил он.

И он повел Бенджи к дому недалеко от пересечения Родса и Джеррард.

Дом, о котором шла речь, был маленьким и неказистым, казалось, что он вот-вот развалится. Он был белым (или, скорее, когда-то был белым), с выкрашенным в старчески голубой крыльцом. Хотя дело было уже во второй половине дня, Принц сказал:

– Они так рано не просыпаются. Нам придется подождать.

Что они и сделали, разлегшись рядом на крыльце. Пока они ждали, Принц вспомнил больше подробностей о времени, проведенном вне стаи, о своих впечатлениях от города и прервал свое повествование, чтобы прочитать одно из новых своих стихотворений:

Потрогав лапой корку зимнего пруда

И убедившись, что вода замерзла,

Он заскользил вперед по кромке льда.

Тоска по дому? Или идиллия?..

Слушая Принца, Бенджи испытал чувство, которое редко его посещало – скуку. Он не знал слова для скуки, но это чувство сопровождалось почти осязаемым желанием заставить Принца замолчать. Не то чтобы пес нес что-то хоть сколько-нибудь оскорбительное. Просто то, что пес говорил, не имело для Бенджи никакой пользы. Кроме того, он ненавидел усилия, которые должен был прилагать для понимания некоторых слов. Поэтому он почувствовал облегчение, когда скрипнула дверь, щелкнула москитная сетка, и на крыльцо вышел человек. Это был мужчина – высокий, внушительный, с черными волосами. Он закурил, а потом, увидев собак, крикнул:

– Эй, Клэр! Твой пес привел друга!

– Что? – послышалось из дома.

– Твой пес! Он привел с собой еще одного.

Снова щелкнула сетка, и на крыльцо вышла невысокая женщина в розовом махровом халате, с такими же темными, как у мужчины, волосами, и подведенными глазами. Она затянулась сигаретой мужчины и погладила Принца.

– Привет, Рассел, – сказала она. – Привет, мальчик. Где ты пропадал?

Принц вздрогнул от ее прикосновения.

– Ты это видишь? – ткнул ее мужчина. – У него блохи.

– Нет у него никаких блох. Оставь его в покое!

Еще недавно наблюдая за человеческой парой «вблизи», потратив время на изучение основ их языка, Бенджи решил, что понимает динамику отношений и этой пары. Более того: он увидел возможность застолбить место и для себя. Итак, как только женщина закончила уверять, что блох у Принца нет, Бенджи встал на задние лапы, сложил передние будто в молитве и продекламировал начало «Ярмарки тщеславия»:

– Адним ссонечным ииуньским утрррам, кагда нынешний век был йищо неаперифшимся йунтсом…

Это было все, что Бенджи успел произнести, но впечатление он произвел. Хотя с пониманием акцента бигля и возникли проблемы, но пара узнала ритм человеческой речи. Они смотрели на Бенджи во все глаза как на какую-то диковинку. Прошло добрых десять секунд, прежде чем мужчина сказал:

– Что, черт возьми, это было?

– Не знаю, – ответила Клэр. – Он разговаривает?

Внезапно мужчина поднял Бенджи за шкирку и, приблизив морду пса к своему лицу, спросил:

– Ты разговариваешь?

Бенджи мог, конечно, в рамках своих ограниченных возможностей, разговаривать. Чего он не мог, так это говорить, пока его шея ощущала вес задницы. Он дергался, чувствуя все больший дискомфорт, и удавалось ему только что-то лаять и наполовину умоляюще хрипеть.

– Отпусти его, – вмешалась Клэр. – Как он будет говорить, если ты его душишь?

– Собак так и держат, – ответил мужчина, но опустил Бенджи на землю.

Принц, спрыгнувший с крыльца, позвал своего товарища по стае:

– Пойдем отсюда, – сказал он. – Большой человек не всегда добрый.

Но Бенджи остался сидеть у ног мужчины, выжидающе виляя хвостом.

– Видишь? – обратился тот к Клэр. – Ничего плохого я ему не сделал.

– Да, но ты напугал Рассела, – ответила она.

– Да кого это волнует? Готов поспорить, этот умеет делать всякие трюки.

Обратившись к Бенджи, он скомандовал:

– Перевернись!

Что бигль и сделал.

– Притворись мертвым!

Бигль сделал и это.

– Танцуй!

Бенджи встал на задние лапы и начал описывать аккуратные круги вокруг своей оси.

– Говори! – приказал мужчина.

И снова Бенджи процитировал столько, сколько помнил из «Ярмарки тщеславия».

– Да этот говнюк – чистое золото, – произнес мужчина.

Несмотря на привязанность к «своей» собаке, Клэр согласилась, что бигль как будто их понимал. К тому же, он был небольшим и совершенно очаровательным. Значительная часть ее привязанности к Расселу тут же перешла на Бенджи.

– Он наверняка чей-то, – сказала она.

– Нет, – отозвался сам Бенджи. – Нет, нет, нет!

– Ты его слышала, – засмеялся мужчина. – Он никому не принадлежит. К тому же закон на стороне фактического владельца.

– Думаешь, нам стоит его оставить?

– Не вижу причин, почему бы и нет. Никакой информации о хозяевах на нем нет – ни ошейника, ни бирки. Как тебя зовут, мальчик? Можешь произнести свое имя?

– Бенджи, – ответил бигль.

– Бенни? – переспросила Клэр.

– Бенджи, – вновь повторил пес.

– Бенни так Бенни, – решил мужчина.

Он раздвинул сетку, впуская бигля в дом. Принц нерешительно взобрался на крыльцо, намереваясь последовать за своим товарищем по стае.

– Нет, ты – нет, – сказал мужчина.

Он выставил ногу, преграждая Принцу путь. Клэр ничего не возразила. Она зевнула и вошла в дом за Бенджи, мужчина последовал за ней, закрыв за собой дверь. Вот так столь же внезапно, как и обрел, Принц потерял бигля, который, как он считал, был последним из говорящих с ним на одном языке. В последующие месяцы Принц регулярно возвращался к этому дому. Иногда его прогоняли. Иногда он сидел на крыльце, ожидая, что его впустят, и он сможет поговорить с Бенджи. Однако больше Принц маленького пса с висячими ушами не увидит.

Мужчину звали Рэнди. Это Бенджи запомнил быстро, потому что Рэнди учил бигля произносить свое имя. Мужчина был в восторге, когда за считаные часы Бенджи освоил звук «р».

Рэнди говорил:

– Эй, Клэр! Смотри, чему я его научил…

Затем Бенджи произносил имя мужчины, перекатывая «р» во рту так, словно был французом:

– Рррр-энди.

Парочка смеялась, а Бенджи, понятия не имевший, почему это имя вызывает такой восторг, смотрел на них, склонив морду набок. Должно быть, было что-то такое в звуке этого имени, потому что потом, когда Рэнди уставал от игры, он спрашивал не «Как меня зовут?», а «Как ты себя чувствуешь?». Ответ «Рррр-энди», как и прежде, заставлял их покатываться со смеху.

Рэнди с Клэр казались Бенджи странными, и за те несколько месяцев, что он провел с ними, ему довелось наблюдать эту странность вблизи. Но в то же время они были совершенно обычными. Когда им хотелось есть, они ели. Когда хотелось пить – пили. Их логово, разумеется, было устроено так, чтобы удовлетворить все эти потребности за раз. На кухне они всегда были не больше, чем в шаге или двух от еды или питья. Их холодильник – как и все холодильники – прекрасно иллюстрировал эту особенность. Он был высоким, широким, и не заметить его было невозможно. Как только дверца его приоткрывалась, он выдыхал запахи жира, сладостей и специй. Другие уголки дома были не менее заманчивыми. Например, высокие шкафы, казалось, были сделаны из кокоса, сахара, муки, соли и уксуса. А еще была комната, где люди мылись и мазались химикатами. Ванная поражала воображение Бенджи, было удивительно наблюдать за тем, как и без того бледные существа мажутся кремами, чтобы сделать себя еще бледнее. Было ли что-то такое в белом цвете, что придавало статус? И если да, то какой смысл рисовать черные круги вокруг глаз или красные вокруг рта?

Но если ванная удивляла, а кухня восхищала, то как можно было описать спальню? В этой комнате парочка проявляла себя самым странным образом. Спальня таила, конечно, свои удовольствия. Там спали все трое – Бенджи, Рэнди и Клэр. Именно здесь они были стаей, здесь Бенджи сильнее всего чувствовал себя своим. Поначалу его выпихивали спать в ногах, но через некоторое время он начал подбираться все ближе к середине кровати, а потом и вовсе под утро устраивался между людьми. Спальня была еще и тем местом, где запахи человеческих тел чувствовались наиболее остро.

Что было в спальне странным, так это не сама комната и не чувственное соседство с людьми. Странным было совокупление. Люди время от времени занимались тем, что называлось «сексом». (Зачем им нужно было название для действия столь очевидного, было выше понимания Бенджи. Зачем называть что-то, необходимость чего была ясна всем заинтересованным сторонам?) Само по себе спаривание не вызывало вопросов. Но вот ритуал его сопровождавший, казался Бенджи диковинным.

Начать хотя бы с того, что Рэнди и Клэр спихивали его с кровати всякий раз, когда собирались заняться сексом. Если он приближался к ним, когда они были возбуждены, то обращались они с ним весьма бесцеремонно: кто-нибудь из них мог его пнуть, шлепнуть или даже ударить. Пока они занимались сексом, Бенджи был нежелательным лицом, поэтому держался на расстоянии, наблюдая за парой из угла комнаты. Обычно он запрыгивал на плетеное кресло рядом с комодом – оттуда открывался лучший вид.

В реальном мире, в мире кухонь, ванных комнат, телевизоров и печенья, лидерство Рэнди казалось настолько очевидным, что пес не видел никакого смысла уважать Клэр. Бенджи лежал у нее на коленях, пока она смотрела телевизор, облизывал ей лицо, собирая крошки от еды, клал морду ей на голову, когда она лежала на диване. С Рэнди он был осторожнее и гораздо внимательнее. Рэнди вел себя как большинство существ, наделенных статусом и властью: он бил, когда был недоволен. (В тот единственный раз, когда Бенджи попытался запрыгнуть к нему на колени, Рэнди оттолкнул его с такой силой, что Бенджи влетел в ножку стола.) Рэнди пугал пса.

Но вот в спальне все было не так однозначно. Бо́льшую часть времени Рэнди трахал Клэр. В этом ничего необычного не было. Это было его право и, честно говоря, Бенджи не обиделся бы, трахни Рэнди и его. Но еще были совокупления с запахом коровы. Рэнди в эти моменты носил черную кожу (некоторые части его тела были открыты) и умолял о чем-то Клэр, которая била его хлыстом. Самое удивительное: это Клэр тогда проникала в Рэнди, а не наоборот. Более того, мольбы Рэнди в спальне были столь же жалкими, как и причитания Клэр за ее пределами, и все же оба, похоже, жаждали момента, когда Клэр полностью доминировала, хотя, по мнению Бенджи, Рэнди был достоин презрения.

Бигль, изучавший доминирование как науку, интуитивно понял, что удовольствие, которое испытывали Клэр с Рэнди на этих «сеансах», меняло расстановку сил внутри пары. Однако несмотря на то, что Рэнди наслаждался подчинением в спальне, это не означало, что он перестал быть вожаком стаи. Удовольствие Клэр в спальне также не служило доказательством того, что ее статус изменился, что он, Бенджи, должен теперь ее уважать. И тем не менее, подметив уязвимость Рэнди, Бенджи не мог относиться к нему по-прежнему. Единожды увидев его в кожаной сбруе, бигль уважал его все меньше и меньше.

По сути, именно интимная жизнь Рэнди и Клэр стала причиной ложных выводов Бенджи. Он не мог решить, кто на самом деле был вожаком стаи. А раз так, то почему бы вожаком не быть ему. Через какое-то время он начал игнорировать Рэнди, когда тот его подзывал, не повторял его имя, не подчинялся его приказам, бежал под кровать или диван вместо того, чтобы делать то, о чем его просили, мочился на подушку Рэнди, давая ему понять, кто в доме хозяин. К чему это привело? Рэнди – человек не слишком сентиментальный и не особо любящий животных – устал от Бенджи, несмотря на ум бигля и его очевидные таланты.

Привязанность Клэр была прочнее, но со временем и она сошла на нет. Как только Бенджи перестал делать то, что ему велели (танцевать, переворачиваться, говорить…), ей пришло в голову, что они переоценили способности бигля, что он был глупее Рассела, собаки, которую Рэнди прогнал и теперь не пускал на крыльцо. Клэр, однако, продолжала заботиться о Бенджи, покупала ему еду и гладила его, когда пес позволял.

Все это вселило в Бенджи уверенность, что это он контролирует всех в доме.

В общей сложности Бенджи прожил с Рэнди и Клэр без малого полгода.

В течение нескольких недель, предшествовавших его смерти, жизнь бигля казалась идеальной. Он управлял домом. Клэр бо́льшую часть дня работала. Рэнди сидел дома, но, в основном, проводил время в гостиной перед телевизором и с Бенджи не пересекался. Когда он вспоминал про пса – или сам бигль напоминал ему о своем присутствии – Рэнди накладывал ему еду (чаще всего человеческую) или выпускал на улицу справить нужду на лужайке. Все остальное время Бенджи был предоставлен сам себе. На большее собака его размеров и рассчитывать не могла: еда, логово с людьми, которыми он мог манипулировать или на которых мог не обращать внимания, и доступ к внешнему миру, не представляющему для него угрозы. Если можно одичать от избытка цивилизации, то именно это и произошло с Бенджи. Игнорируя инстинкты, отказавшись от своей природной осторожности, путая удовлетворение желаний с доминированием, теряясь в собственных путанных расчетах, он упустил из виду настоящие признаки доминирования.

Рэнди и Клэр не должны были оказаться для Бенджи загадкой – они не были «сложными» людьми. Кем они были – так это безразличными к другим, изворотливыми и, прежде всего, эгоистичными. Одним словом, они были очень похожи на самого Бенджи. Спустя пять месяцев после появления Бенджи, Клэр потеряла работу, а у них уже была трехмесячная задолженность за дом. Рэнди отказывался делать что-либо, не имеющее отношения к его «профессии». (Он считал себя музыкантом, хотя просто время от времени подрабатывал роуди[5]. Музыку он на самом деле не любил, а за демонстративную лень его увольняли все группы, с которыми ему когда-либо удавалось поработать.) Назло мужу Клэр отказывалась искать новую работу, пока ее не найдет Рэнди. Казалось, что они очутились в тупике, но в итоге оба сошлись на том, что скорее съедут, чем заплатят по счетам. Одной октябрьской ночью, взяв только то, что им было дорого – и что влезло в их «Понтиак Санберд», – они сбежали из Торонто в Сиракузы к брату Рэнди.

С этого началась медленная смерть Бенджи. Листья поменяли цвет. Вдоль Родос-авеню деревья стояли уже оранжево-желтые. Ничего необычного для бигля в этом не было. Тем днем Клэр была дома, но распорядку дня Бенджи это не мешало, так что он даже не придал этому значения. Рэнди и Клэр начали складывать пожитки в картонные коробки, но вещи, которые они упаковывали, не имели для Бенджи никакого значения, так что и это его не впечатлило. В их голосах сквозило напряжение. Бигль заметил перемену в их поведении, но поскольку теперь он считал себя вожаком стаи, обращать внимание на эти изменения было ниже его достоинства.

Справедливости ради надо заметить, что в ночь побега Клэр с Рэнди пытались забрать Бенджи с собой. Они по-тихому нагрузили Понтиак кастрюлями, сковородками, одеждой и лампами. Около часа ночи, уже собираясь уходить, они попытались выманить Бенджи из-под кровати. Но пес отказался следовать за ними. Клэр постаралась его увещевать, но Бенджи ее не уважал. К тому же, он был глух к любым просьбам и советам, кроме своих собственных.

– Оставь этого шалопая здесь, – сказал Рэнди. – Нам нужно идти.

– Мы не можем оставить Бенни. Он помрет с голоду.

– Не помрет. Придет Мензис и найдет его. Меня уже задолбало ссанье на подушках.

– Глупый пес, – вздохнула Клэр.

Они оставили включенным свет на кухне. Поставили две миски для Бенджи – с водой и макаронами с тунцом. А потом отправились навстречу новой жизни. Клэр всхлипывала, когда они закрывали дверь здания, бывшего им домом на протяжении пяти лет.

Плач Клэр потревожил сон Бенджи. Он почувствовал ее волнение, приоткрыл глаза, поднял голову и принюхался. Все пахло, как и должно было, в доме царила тишина, и пес снова погрузился в сон – ему снились быстро бегающие крысы.

На следующий день бигль проснулся рано. Ночью он перебрался на кровать. Заметил ли он, что людей с ним не было? Утром точно заметил. Он лежал один в изголовье кровати, на голом матрасе, свет осеннего утра проникал в теперь не занавешенное окно спальни. Он спрыгнул с кровати и осторожно обследовал дом – единственными звуками были громкое гудение холодильника, стук его когтей по дереву (спальня, гостиная, столовая), линолеуму (кухня), керамической плитке (ванная). Доносились звуки и снаружи: в основном, машины и голоса вдалеке.

Впервые за долгое время Бенджи позвал хозяина по имени.

– Рррр-энди!

Ему не ответило эхо, но звук определенно провисел в воздухе дольше обычного, словно слова сохранялись дольше, когда вокруг не было людей, которые могли бы их услышать. Бигль не расстроился. Рэнди и Клэр не получали от него разрешения уйти. Они вернутся. Он поел немного пасты с тунцом, выпил воды и вернулся в постель. Прежде чем снова заснуть, пес помочился на то место, где должна была лежать подушка Рэнди.

Примерно так и пролетели первые дни. Бенджи спал, слонялся по дому, пил из миски (а потом из унитаза), ждал. Ход времени он определял по тому, как свет сменялся тьмой. Время шло, и голод пса рос. В первое утро Бенджи был не в восторге, обнаружив пасту с тунцом. Тем не менее, к концу дня он все съел. К концу второго дня он дочиста вылизал миску, подобрав все остатки. А потом ему пришлось рыскать по дому в поисках еды. Холодильник, столь манивший пса, когда его открывали Рэнди и Клэр, был для бигля недоступен. Он понимал, как открывалась дверца – но сам был не в состоянии ее открыть. Кухонные шкафчики поначалу тоже казались безнадежной идеей, но Бенджи пришло в голову пододвинуть стул к столешнице. Запрыгнув на нее, он смог открыть дверцы шкафчика. Но пользы от этого было немного. Он чувствовал много разных запахов, но дотянуться мог только до нижней полки. После стольких усилий ему удалось только сбить лапой открытую пачку макарон и консервную банку грибного супа.

Макароны он тут же съел, но банка с супом была для него не более чем игрушкой, с которой он мог только повозиться забавы ради.

Третий и четвертый день были ужасными. Мысли о доминировании и достоинстве улетучились. Бенджи понял наконец, что его бросили, – он знал наверняка, – и эта мысль ранила его, и он затолкал ее поглубже. Когда он спускал унитаз, вода все еще была. Это было хорошо. Но ему отчаянно хотелось есть. Вспомнив слова, которым его научил Мэжнун, слова, на которые люди, как он сказал, всегда откликались, Бенджи подошел к входной двери и закричал:

– Помогите! Помогите мне!

Ему казалось, что прошла вечность. Он произносил слова четко, и его слышали несколько прохожих. К сожалению, обстоятельства играли не в его пользу. Начать хотя бы с того, что в тот день праздновали Хэллоуин. Дома вдоль Родос-авеню стояли украшенные: на ступеньках домов лежали тыквы, на лужайках и крыльцах торчали зомби и ведьмы. Некоторые из них хихикали, если к ним подходили ближе, а какие-то громко стонали и поднимали вытянутые руки вверх-вниз. Поэтому пронзительные крики Бенджи о помощи не привлекали внимания. Многие из услышавших вообще решили, что кто-то воспроизводит сцену из старого фильма, где человек превращается в муху.

Лучше бы Бенджи просто лаял. Тревожный лай собаки, попавшей в беду, никому не показался бы забавным.

Против него сыграло и другое обстоятельство – мистера Мензиса, владельца дома, вызвали в Глазго, его пожилому отцу сделали операцию на сердце. Дом по улице Родос был последним, о чем Мензис думал в тот момент. Прошли недели, прежде чем он вспомнил о своей недвижимости в Канаде. Наконец, дело было осенью, мыши по всему городу искали, где перезимовать. На каждую мышь, нашедшую дом, приходилось сотни несчастных, тех, что нашли смерть, вкусив сладкие яды, рассыпанные по укромным местам, где мыши и не ожидали встретить опасность. До того, как его вызвали в Глазго, и до того, как Рэнди с Клэр сбежали, не заплатив за дом, мистер Мензис расставил ловушки с варфарином в самых привлекательных для мышей уголках по всему дому: за бытовой техникой, в вентиляционных отверстиях, в шкафчиках под раковиной на кухне и в ванной. Теоретически, ловушки не представляли опасности для домашних животных. Хотя яд и пах заманчиво – арахисовым маслом, беконом, жареной рыбой, – ни кошка, ни собака не могли открыть маленькие черные пластиковые коробочки, чтобы добраться до отравленных гранул. Для Бенджи ловушки должны были быть вдвойне безопасными, потому что нечто в их запахе напоминало ему сад смерти.

Но вот, доведенный голодом до отчаяния, он открыл шкафчик под раковиной на кухне. Оттуда пахло химикатами и гнилью: мылом, моющими средствами, ржавчиной, плесенью, копотью. Среди всего этого Бенджи учуял арахисовое масло и рыбью чешую. И вдруг случайно – очень удобно – псу пришло в голову, что запахи смерти источает не пластиковая ловушка, а банки и бутылки вокруг нее. Только бы достать ловушку, за ней он наверняка обнаружит остатки еды, оставшиеся по счастливой случайности под раковиной.

Вытащить ее не составило труда. Бигль зарылся вглубь шкафа, и обоняние само привело его к черной коробочке. Что действительно потребовало времени, так это решить, как лучше всего открыть эту штуку. Он слышал, как «еда» гремит внутри. Он чувствовал ее запах, однако просто потряхивание коробка ничего не дало. Но Бенджи был находчив. Немного поразмыслив, он сбросил ловушку с кухонного стола на пол. Коробочка распахнулась, и с полдюжины розовых шариков разлетелись по полу как мошки.

Бенджи съел их все до единого. Немного подождал и, все еще чувствуя голод, вылизал пол там, где рассыпались гранулы варфарина. Бигль радовался, что нашел еду, хотя и странную на вкус. Потом он проделал то же самое с ловушкой под раковиной в ванной. Наевшись, пес выпил воды из унитаза и устроился спать на кровати.

Настоящая боль пришла поздно ночью. Бенджи сразу понял, что совершил ошибку и что его ждет смерть. Он бился в агонии: его тело словно пожирал огонь, который разгорался все ярче. Вдобавок ко всему, его мучила такая жажда, утолить которую было невозможно. Его первоначальным инстинктом было замереть, спрятаться от смерти. Но он пил и пил из унитаза до тех пор, пока не ослаб настолько, что уже не мог стоять на задних лапах.

Бенджи настигло возмездие. Смерть его была столь же страшна, что и гибель Аттикуса, Рози, Фрика и Фрака. И все же незадолго до кончины он почувствовал спокойствие, словно, проникнув взглядом за пределы жизни и боли, увидел избавление от страданий. Умирая, истекая кровью на белом кафельном полу ванной, Бенджи ощутил надежду, и в этом не было ничего удивительного, напротив, это было очень даже в духе бигля. С самого рождения Бенджи был расчетливым интриганом. Но, как и все интриганы, он хранил в душе образ места, где интриги были бы не нужны, где он чувствовал бы себя в безопасности.

Самым большим желанием Бенджи было увидеть место, где иерархия была бы ясна и понятна для всех, где сильные заботились бы о слабых, а слабые проявляли бы уважение без принуждения. Он жаждал порядка, справедливости и удовольствия. Именно такое место и увидел Бенджи, умирая, и это подарило ему утешение. Если бы о смерти имело смысл говорить как о категории бытия, можно было бы сказать, что Бенджи умер, перейдя в состояние надежды.

Как это, впрочем, ни назови, он отправился туда, откуда не возвращаются ни собаки, ни люди.

Зевс исполнил последнее желание Аттикуса. Бенджи умер такой же мучительной смертью, как и вожак пятнадцати собак. Однако, будучи богом справедливости, Зевс даровал Бенджи ту же надежду, с какой встретил смерть и Аттикус.

«Просто прекрасно», – подумал раздосадованный Гермес. Так счастливым умер Бенджи или нет? Благодаря вмешательству отца – и упрекать его было бессмысленно, повелитель богов все-таки, – ответ был не так ясен, как мог бы быть. Блаженные представления Бенджи о балансе, порядке и справедливости перед смертью осложняли дело. Аполлон, конечно, был уверен, что бигль не умер счастливым.

– Надежда не имеет ничего общего со счастьем, – заметил Аполлон, и возразить Гермесу было нечего. Большинство из тех, кто и жил, и умер несчастным, на смертном одре были столь же исполнены надежды, как и псы, на которых поспорили боги. Надежда была уделом смертных, не более того. Однако обсуждая с братом состояние Бенджи перед смертью, бог воров подумал о том, поступил недальновидно, обговаривая условия пари. Проблема заключалась в самой смерти как концепции. Ни один вечно живущий бог не мог думать о смерти, хоть чуть-чуть ее не желая. Без сомнения, эта тоска и заставила Гермеса, не определившего четко природу счастья, предположить, что можно умереть счастливым.

– Я думаю, – сказал он брату, – что нам стоит расширить определение счастья. С твоей стороны великодушно было бы включить сюда надежду или…

Аполлон его прервал.

– Мы что, люди? К чему нам вдруг понадобилось спорить о словах?

– И впрямь, – ответил Гермес, не давая брату прочесть свои истинные чувства. В первый раз за все время этой истории с пари он испытал нечто удивительно похожее на обиду.

4. Гибель Мэжнуна

Прошло пять лет с того момента, как Аполлон и Гермес открыли двери ветеринарной клиники на улице Шоу, изменив сознание оставленных там собак. Из пятнадцати псов в живых остались лишь двое: Мэжнун, которому исполнилось восемь, и Принц, семи лет от роду.

Пять лет миновало с той поры, как Мэжнун появился в жизни Ниры, и теперь она считала его своим самым близким другом. Хотя они не разговаривали – или, точнее, пес не отвечал ей словами – женщина чувствовала, что Мэжнун понимает ее так же хорошо, как и муж. А может, и лучше. За эти годы с псом у нее возникло меньше разногласий, чем с Мигелем. Но все-таки Мигель был ее партнером. Она ничего не скрывала от него, а он от нее. Они все еще любили друг друга, хотя и погрязли в быте. С Мэжнуном же Нира словно могла быть другой, не такой, какой была с мужем. И по жестокой иронии судьбы, именно ссора с Мэжнуном обернулась катастрофой для всех троих.

Конечно, с псом возникали свои проблемы. Например, Нира не могла понять, почему он продолжает есть собачьи экскременты. Он знал, что ее это расстраивает. Она неоднократно умоляла его держать себя в узде.

– Мне тошно на это смотреть, – говорила она.

Мэжнун кивал, обещая больше так не делать, но это было все равно что привести ребенка в кондитерскую и просить не есть торт. Жестоко полагать, что пес подавит инстинкты, хотя из уважения к Нире он мог терпеть месяцами, пока неизбежно не забывал о ее чувствах и не набрасывался на какую-нибудь ароматную плюху, что перезапускало цикл отвращения (у нее) и самоконтроля (у него). Это был конфликт, который, как предполагала Нира, был продиктован природой Мэжнуна. Он был псом – чутким, умным, но все-таки псом. На какое-то время ей удавалось убедить себя в том, что он не такой, как остальные собаки, но потом напоминания о его сущности разрушали эту иллюзию.

Были и другие проблемы, истоки которых, по мнению Ниры, крылись уже в ценностях Мэжнуна, а не в его природе. Например, она считала отвратительным пристрастие самцов к групповой случке. А Мэжнун даже не старался сделать вид, что воспринимает ее отвращение всерьез. Сука в течке была сукой в течке. Бессмысленно было даже это обсуждать, и, поскольку сами суки хотели трахаться, он не мог понять, что тут было не так. Нире пришлось признать, что его точка зрения имела смысл. Она могла представить себя в течке, жаждущую приключений на одну ночь, но в то же время Нира верила, что могла бы улучшить положение сук, если бы ей только удалось повлиять на мнение Мэжнуна, привив ему уважение к противоположному полу, которое он мог бы воспитать и у своих сородичей.

Грань между природой (тем, что Мэжнун не мог не делать) и культурой (тем, что мог) не была четкой, и об этом легко было забыть в пылу спора. Столь же легко было забыть, что пудель был отдельным существом, а не объектом для улучшения. Но судьбоносное разногласие между ними случилось на почве концепта, который нельзя было однозначно отнести ни туда, ни сюда – он принадлежал и природе, и культуре. Более того, он значил одинаково много и для Ниры, и для Мэжнуна – речь шла о статусе.

По мнению Мэжнуна, Мигель был вожаком их маленькой стаи. Эта идея раздражала Ниру. Она отказывалась признавать, что каким-либо образом подчинялась мужу. Для пуделя это звучало неубедительно. Он замечал, как она уступает Мигелю. Он слышал интонации их голосов – ее звучал неизменно почтительно, – пес видел, как они шли вместе или ели за столом. Их неравный статус был настолько очевиден, что Мэжнуну казалось, будто Нира только притворяется, что его не понимает, чтобы сохранить лицо.

В отношении Мэжнуна к Мигелю имелись свои нюансы, но в целом все было просто. Пес отдал бы жизнь за Ниру, но не за Мигеля. Отчасти потому, что мужчина был главой их семьи, и Мэжнун скорее искал бы у Мигеля защиты, а не бросался бы спасать его. Мигель, не считавший Мэжнуна какой-то необыкновенной собакой, садился на пол и играл с пуделем: мотал его головой из стороны в сторону, гонялся за ним, отбирал у него игрушки и кидал их, заставляя пса их приносить, начесывал ему пузо и бока. Все это, разумеется, было слегка унизительно, но порой так приятно было соревноваться с Мигелем за мячик, инстинктивно лаять, когда мужчина его толкал, прыгать на него, шутливо оспаривая его доминирование. Нира, конечно, тоже пыталась с ним играть. Когда они выходили на улицу, она бросала Мэжнуну красный мячик, но было видно, что душа ее к этому не лежала. Она не могла заставить себя прокричать: «Давай, мальчик, неси!», словно мячик был самой важной вещью на земле. Ей казалось унизительным притворяться, будто мячик хоть как-то интересовал Мэжнуна, когда они оба знали, что это не так. В общем, Мигель был похож на сильного пса, которого Мэжнун одновременно боялся и которым восхищался, поэтому он оскорбился, когда Нира усомнилась в статусе своего мужа.

К сожалению, Нире этот вопрос не давал покоя. Как-то раз она спросила пуделя, кто, по его мнению, был вторым после Мигеля, если Мигель, как она выразилась, «сам великий Пу-Ба»[6]. Формулировка сама по себе была уничижительной, но насмешливый тон женщины переходил все границы. По мнению Мэжнуна, они с Нирой располагались на одной ступени иерархической лестницы. Ее вопрос подразумевал оспаривание этого, отрицание. Пес, жестко (но не нападая) дал понять, как относился к этой мысли: он зарычал, оскалившись, опустил хвост. Это стало неприятным моментом для них обоих, но надо понимать, что вопрос Ниры был невероятно грубым. В течение нескольких дней после их ссоры Мэжнун демонстративно ее не замечал, отворачивался от еды, которую она ему накладывала, и выходил из комнаты, если она появлялась на пороге. Нира поняла, что невольно зашла слишком далеко, но Мэжнун не принял ее извинений. Ему казалось, что у него теперь только два выхода: остаться с кем-то, кто попытался оспорить его статус, или уйти. Если он останется, ему придется заставить Ниру его уважать. Новичок в том, что касалось методов ведения дискуссии, он не знал, как привить уважение, не прибегая к насилию. Но он скорее тысячу раз бы умер, чем причинил Нире боль. И вот, не видя иного выхода, Мэжнун выбрал изгнание. Он вышел из дома, не сообщив Нире, что уходит навсегда.

Это был, конечно, роковой момент. Многие из богов сделали ставки на обстоятельства смерти Мэжнуна, и те, кто хотел, чтобы он умер счастливым, надеялись на то, что пес помирится с Нирой. Если бы не указ Зевса, любой из них мог бы вмешаться. А так никто не осмелился действовать открыто. Но Гермес, лелеявший свою обиду, был огорчен тупиком, в который зашли отношения Ниры и Мэжнуна. Он в свое время вмешивался, чтобы спасти Принца, а не Мэжнуна, но он же был и среди тех, кто верил, что по крайней мере у пуделя есть шанс встретить хорошую смерть.

– Мой бедный дорогой брат, – сказал Аполлон. – Это ускользает твой последний шанс. Пес будет несчастен без этой женщины, ты согласен?

– Когда дело касается смертных, – ответил Гермес, – будущее неизвестно даже нам.

– Говоришь как человек, – рассмеялся Аполлон.

Хотя Гермес посмеялся в ответ, слова брата его задели. Так, несмотря на предупреждения отца, бог воров и переводчиков решил вмешаться в судьбу Мэжнуна. Его излюбленным методом были сновидения, и он явился пуделю во сне.

Мэжнун не успел уйти далеко от дома, как вдруг почувствовал усталость. Только удалось найти безопасное место, как он сразу заснул и начал грезить.

Он оказался на лугу, со всех сторон окруженном тьмой. Трава была такой зеленой, что казалась нарисованной. Сам пес стоял под деревом, ствол которого исчезал где-то под облаками. Место не то чтобы пугало, но казалось опасным. Мэжнун напрягся, готовый наброситься, или наоборот, отпрыгнуть от того, что появилось из темноты. Этим чем-то оказался пудель, столь же черный, как и он сам, но выглядящий гораздо более внушительно.

– У меня мало времени, – проговорил пес.

Эти слова не принадлежали к какому-то определенному языку – скорее, возникли прямо в голове Мэжнуна.

– Ты не должен оставлять Ниру. Твоя жизнь связана с ней.

– Я не могу вернуться, – возразил Мэжнун.

– Я понимаю, но ты неверно понял слова Ниры. Люди думают не так, как ты.

– Как мы, – поправил его Мэжнун.

– Как ты, – повторил Гермес. – Я желаю тебе добра, но я не пес. Возвращайся к Нире. Ты больше никогда не истолкуешь ее слова превратно, как и она твои.

– Откуда тебе это знать? – спросил пудель.

– Как я сказал, так и будет, – ответил бог.

На этом сон кончился, и Мэжнун проснулся. Он был на лужайке возле Хай-парка, неподалеку от главного входа со стороны Парксайд и того места, где разворачиваются трамваи. Конечно, Мэжнуну и раньше снились сны, но никогда они не были настолько яркими. Он помнил все до мельчайших подробностей и даже засомневался, правда ли это все ему только приснилось.

Ответ пришел довольно быстро. Когда пес шел по Парксайду, его оглушило орущее из машины радио. Он услышал слова:

В золотом шатре утра,

Когда небо повернулось спиной,

Когда небо повернулось спиной и не слушает,

Когда раскрылись панцири у устриц…

А потом машина уехала, и он больше ничего не мог разобрать.

В громкой музыке ничего удивительного не было. Люди в автомобилях часто пытались разбить головы окружающим своим шумом. Но Мэжнун внезапно понял текст, каким бы туманным он ни был. Он понимал и раньше, что тексты песен не имели того же смысла, что человеческие слова, что лирика существовала на пересечении смысла, ритма и мелодии. Временами побеждал смысл, иногда – ритм, иногда – мелодия. Бывало и так, что они воевали между собой, подобно тому, как в нем самом боролись эмоции, инстинкты и интеллект. А иногда все составляющие гармонично сосуществовали. Слова, которые он услышал, внезапно показались ему гениальной смычкой между смыслом, ритмом и мелодией, и как человек, который наконец понял шутку, Мэжнун сел и засмеялся, как когда-то смеялся Бенджи: почти задыхаясь от прорывающегося наружу удовольствия.

Но на этом его новоприобретенное понимание не закончилось. Идя по Хай-парку, Мэжнун обнаружил, что легко распознает подтекст невольно подслушанных разговоров. Он был поражен, услышав, как женщина сказала мужчине рядом с ней:

– Прости, Фрэнк. Я просто больше не могу…

…и пес разобрал в ее словах попытку одновременно утешить и уколоть собеседника. Какими сложноустроенными и порочными по натуре были люди! И как странно было вдруг ощутить всю глубину их чувств. Раньше Мэжнун считал их чахлыми, неуклюжими, не замечающими очевидное, а теперь осознал, что люди по-своему были почти столь же глубоки, как и собаки.

Мэжнун вернулся домой, чтобы посмотреть, как теперь он будет понимать Ниру.

Его не было не больше двух часов. Задняя дверь по-прежнему была не заперта. Пес поднялся на задние лапы, надавил на ручку и вошел в дом. Словно поджидая его, под дверью стояла Нира.

– Джим, – вымолвила она. – Я думала, ты от нас ушел.

Мэжнун уловил все оттенки ее чувств – ее раскаяние, ее тревогу, привязанность к нему, печаль, облегчение от того, что он вернулся, и смущение от того, что она вот так разговаривает с собакой. Но, конечно, ответить на все это разом он не мог.

– Бо́льшую часть жизни меня называли Мэжнуном, – сказал он. – Это имя мне дал мой первый хозяин, и я предпочитаю именно его.

Нира так привыкла понимать его без слов, что не сразу поняла, что он заговорил. Ее охватило странное, мимолетное ощущение, будто пес взаимодействовал с ней на каком-то новом уровне сознания.

– Прости, Мэжнун, – произнесла она наконец. – Я не знала.

Дар Гермеса оказался не только невиданно щедрым и ценным, но и весьма обременительным. Из пса, неплохо говорящего по-английски, Мэжнун превратился в пса, понимавшего все человеческие языки. На прогулках по району Ронсесвейлз ему иногда даже приходилось сознательно отключаться, чтобы не слушать разговоры на польском:

– Te pomidory są zgniłe!

или венгерском:

– Megörültél?

Услышать другие языки было все равно, что услышать новые ритмы, мелодии, мотивы. Временами он настолько увлекался, что Нире приходилось возвращать его к жизни:

– Мэж, пойдем. Нас ждут дела.

(Любимым человеческим языком Мэжнуна, вне всякого сомнения, оставался английский. И вовсе не потому, что английский он выучил первым. Дело было в том, что из всех языков, которые пес слышал, именно он лучше всего подходил собакам. Да, на английском собаке приходилось думать иначе, но звуки и интонации английской речи лучше всего имитировали тональный диапазон собачьего языка. Приятным следствием любви Мэжнуна к английскому – приятным для него и для Ниры – стало его увлечение поэзией. Запомнивший стихи Принца и взявший их за образец, Мэжнун сочинял в похожем стиле. А потом читал получившееся Нире.

В Китае, как известно, псов едят,

И горе мне там очутиться.

Я проклинаю тех, что съесть меня хотят,

Чванливо разъезжая в рикшах.

Или:

Если, присвистнув, рак очутится на горе

И камни запоют баллады,

Моей души иссякнет срок,

И стрелки тотчас же замрут на циферблате.

В то же время, когда Нира спросила его, какой язык нравится ему больше всего, Мэжнун не назвал английский. Он просто не мог. По его мнению, язык собак был куда выразительнее, ярче, доступнее для понимания и красивее, чем любая человеческая речь. Он пытался научить ее собачьему, но, к его удивлению, попытка провалилась, Нира оказалась не способна отличить лай удовольствия от призывного, требующего внимания – а в их языке это различие было фундаментальным. Нира была разочарована. Единственной фразой, которую она выучила довольно сносно, стала «Я тебя укушу», а это не то, что можно сказать любой встречной собаке. Нире хотелось бы поговорить с Мэжнуном на его родном языке, но, по правде говоря, пес не выносил ее акцент и не сильно расстроился, когда она перестала пытаться).

Нира поначалу была не в восторге от решения Мэжнуна заговорить. Да, это спасло их дружбу, когда пес вернулся. Но говорить с ним по-английски было ужасно непривычно. Все это время у них прекрасно получалось общаться без слов – молчание, поворот головы, нерешительный кивок были исполнены смысла. Теперь ей приходилось иметь дело с коммуникацией как невербальной, так и вербальной, и первое время женщине было тяжело понимать пса несмотря на то, что это понимание в итоге оказалось куда более глубоким. Более того, речь Мэжнуна породила то, что Нира назвала «процедуральными сложностями». Они оба согласились, что будет лучше, если одной Нире будет известно о том, что он разговаривает. Но расслабившись, они временами забывали о договоренности и один из них мог прилюдно задать вопрос или что-то прокомментировать. Когда Нира говорила с Мэжнуном, это, естественно, представляло меньшую проблему, чем когда Мэжнун обращался к ней. Голос пса был ниже, поэтому слышавшие его прохожие пребывали в замешательстве, не в силах установить источник звука. Все это привлекало нежелательное внимание.

А еще был Мигель. Пудель ему, в общем-то, не сильно нравился. Он предпочитал Бенджи, и близость Ниры и Мэжнуна его обижала. Пес все это понимал и не держал на Мигеля зла, потому что его чувства, с точки зрения Мэжнуна, были благородными. Но тем не менее Мигель, в отличие от Ниры, мог действовать и не в интересах пса. Поэтому Нира с Мэжнуном согласились, что будет лучше, если они не будут разговаривать, когда дома не одни. Из-за этого в присутствии Мигеля они иногда чувствовали себя неловко. Нира думала, будто она предает доверие мужа, а Мэжнуну казалось, что он предает вожака стаи.

В общем, Нире потребовалось какое-то время, чтобы спокойно воспринимать английский Мэжнуна. Но стоило ей привыкнуть, как его присутствие стало для нее настолько ценным, что тот факт, что Мэжнун был псом, перестал иметь какое-либо значение. Теперь она и помыслить не могла, что он чем-то от нее отличается. В самом деле, какая разница, кем был Мэжнун, когда они сидели вместе на берегу и смотрели на ивы?

(Ивы зачаровывали их обоих. Мэжнун всегда думал (хотя и знал, что это не так), что деревья были кем-то вроде коварных животных, обманчивых и властных. Какая-то часть его до сих пор в это верила. Он не мог смотреть на качающиеся ветви, не сдерживая желания их покусать. Не считая желания кусаться, и Нира чувствовала нечто подобное. Деревья казались ей мамонтами с листьями: древние, медлительные, последние осколки чего-то величественного. Хотя, конечно, все это было фантазиями. Деревья были просто деревьями.)

Полное взаимопонимание не является гарантией счастья. К примеру, в совершенстве понять чужое безумие значит самому сойти с ума. Завеса, разделяющая смертных, часто становится трагической преградой, но иногда оборачивается и благословением. Фактически, единственными существами, достигшими «полного взаимопонимания», являются только боги. Для них любая эмоция, любое состояние ума – безумие, гнев, горечь, что угодно – приятны и желанны, а потому понимание как цель несущественно. Гермес все это знал. Бог переводчиков, он не только способствовал достижению понимания, но и отвечал за непонимание. Это он, выражаясь фигурально, мутил слишком прозрачные воды или прояснял помутневшие. Но если и было на свете существо, которое дар понимания сделал бы счастливым, то это был Мэжнун. Чем глубже он понимал Ниру, тем больше радовался тому, что вернулся в место, которое теперь, без сомнения, было его домом.

Прошло два года.

Став старше и мудрее, Мэжнун научился выражать свое отношение к Нире, свою благодарность лучшим из возможных способов: через вещи, которые она любила – например, фильмы. Как она восхищалась «Клео от 5 до 7», «Днями жатвы», «Токийской историей» – последним сильнее всего! Как-то днем они сели посмотреть «Токийскую историю» вместе. Это был первый раз, когда Мэжнун досмотрел фильм до конца. Не то чтобы кино ему было неинтересно. Просто он терпеть не мог наблюдать за таким количеством разных миров, не имея возможности ощутить их запахи. Места не обретали реальность без свойственных им ароматов, поэтому кино и живопись неизменно его разочаровывали. Но Нире так нравилась «Токийская история», что он просидел неподвижно все два часа, пока шел фильм.

Когда фильм закончился, Нире понадобилось какое-то время, чтобы прийти в себе: как всегда, сцена плача Сэцуко Хары тронула ее до слез.

– Тебе понравилось? – наконец спросила она.

– Да, – ответил Мэжнун.

– Он не показался тебе слишком затянутым? Многие считают, что это скучный фильм.

– Он не скучный, – возразил Мэжнун, – скорее, странный. Люди все время смотрят в сторону, за пределы кадра. Все это время я думал, что оттуда кто-то появится. А в итоге появилась смерть.

Ниру растрогало, что Мэжнун смог по достоинству оценить что-то, чем она дорожила. Впрочем, несмотря на дар Гермеса, что-то так и осталось за пределами понимания Мэжнуна. Взять хотя бы отсутствие собак. Когда в середине фильма на экране пробежали четыре пса, откликаясь на свист своего хозяина, это мгновенно привлекло внимание Мэжнуна. Конечно, он испытал нечто вроде разочарования, когда псов больше не показали. Потом было еще кое-что, его озадачившее. Ближе к концу фильма мужчина свистит собакам, которых не показывают. Но того, кто свистит, не видно тоже. Эти два момента, никак не объясненные, показались Мэжнуну загадкой, лежащей в основе фильма.

Интригующими были и все эти поклоны. Связь между ростом и статусом человека пса, разумеется, не смущала – если уж на то пошло, это добавляло японцам благородства. Вопрос был в другом: где же все сильные мира сего? Такое количество низко кланяющихся людей заставляло Мэжнуна думать, что это своего рода соревнование между низшими, чтобы выявить самых слабых. В этом случае осмотрительность была силой – парадокс, который Мэжнун нашел почти столь же убедительным, как и почти полное отсутствие в фильме псов.

В конце концов пуделю пришло в голову, что эти две тайны могут быть связаны. Поскольку собаки способны кланяться гораздо ниже людей, из этого, возможно, следовало, что в «Токийской истории» псы были той таинственной силой, которую запрещалось показывать слишком часто, и те четыре собаки, будто случайно промелькнувшие в кадре, были максимумом, который позволили себе благоразумные кинематографисты. По вполне понятным причинам, эта мысль только укрепила симпатии Мэжнуна к фильму.

Еще интереснее было читать любимые книги Ниры – чтение давало больше времени на размышления. В течение месяца после обеда, пока Мигель не вернулся с работы, Нира читала пуделю вслух «Гордость и предубеждение» и «Мэнсфилд-парк». Из этих двух «Мэнсфилд-парк» озадачил Мэжнуна сильнее всего. Он показался ему почти пугающим в своем яростном стремлении к порядку, системе – своего рода Библия для хозяев. Когда они дочитали роман, Мэжнун спросил:

– Нира, ты любишь трахаться?

(«Траханье» было словом из вокабуляра Мигеля. Нира его никогда не произносила.)

Оправившись от удивления, Нира сказала:

– С чего такие мысли, Мэж?

– Я думал о Фанни Прайс, – ответил пес. – Она любит Эдмунда, но не одобряет траханье, так ведь?

– Сложно сказать. Насколько я это понимаю, Фанни считает, что всему свое время и место. Отвечая на твой вопрос, лично я предпочитаю заниматься любовью. Послушай… это очень личное, Мэж, но бывают моменты, когда я скучаю по Мигелю, и мне нравится быть с ним, и нравится, когда эта близость переходит в нечто большее. Это медленный процесс, требующий времени. Если увидеть только финальную часть, можно подумать, будто никакой разницы между занятием любовью и траханьем нет, но для меня она есть. Бывают и другие моменты – когда я и в самом деле просто хочу, чтобы он в меня вошел, и кажется, что даже неважно, будет это Мигель или кто угодно, но на самом деле это важно.

– Понятно, – сказал Мэжнун.

Но и здесь его понимание ситуации – в противовес пониманию им Ниры – было ограничено отсутствием знакомства с некоторыми ритуалами. Сам он никогда не «занимался любовью» и не мог представить, чтобы такое желание у него возникло.

Что казалось ему интересным, так это то, насколько люди полагаются на свое воображение. Не только ради развлечения, но и когда дело касалось фундаментальных вещей. Он предпочитал, чтобы за него думало тело. По крайней мере, так было в прежние времена, до того, как он изменился. Теперь, когда он был чем-то средним между собакой и человеком, воображение его очень интересовало. Мэжнун подумал, что если бы его, как выразилась Нира, не «кастрировали», он попробовал бы «заняться любовью». Но опять же, сложно было представить, с чего тогда начать. Суки в течке – один их запах приводил в исступление – хотели трахаться. Там не было места тому, что Нира называла «соблазнением». Он было задумался, не поможет ли угощение превратить просто суку в суку в течке, но с чего ему было себя утруждать? Он определенно не был одним из тех, кого Нира называла «гетеросексуалами», но он также не был ни гомосексуалистом, ни даже бисексуалом. Были времена, когда он мог возбудиться от присутствия других собак, людей или даже плюшевых игрушек, если на то пошло, – тогда он седлал их или терся об них, если мог. В этом отношении разницы между суками и не-суками для него не существовало. Как и после просмотра «Токийской истории», Мэжнун остался в приятном недоумении и после того, как они закончили «Мэнсфилд-парк».

Мэжнун был очень удивлен, обнаружив, что произведения искусства – «Токийская история», «Мэнсфилд-парк», симфония № 4 Малера и так далее – не были понятны в том же смысле, что и люди. Они, казалось, нарочно созданы для того, чтобы ускользнуть от понимания, вместе с тем призывая к нему. Он полюбил эту человеческую черту, потому что, конечно, это было и особенностью Ниры.

Но не один Мэжнун прикладывал усилия, чтобы узнать Ниру лучше – это был обоюдный процесс. Пути познания у них, однако, были совершенно разными. Начать хотя бы с того, что в случае с Мэжнуном не существовало вещественных артефактов, к которым Нира могла бы прикоснуться. Не было фильмов или книг, на которых сформировался бы Мэжнун. Не было музыки. Сильно различались и их сенсорные способности. Зрение пса было не таким острым как у нее, но он замечал то, мимо чего проходила она: взять, например, белок. Мэжнун был способен уловить их малейшее движение – и неважно, лазали ли они высоко в деревьях или бегали где-то вдалеке. Его обоняние было поразительным. Он мог сказать, забыла она положить кулантро в тушеную курицу или нет. Не меньше впечатляли и его вкусовые рецепторы. Да и слух у него был куда острее. Пес, само собой, слышал более высокие частоты, но дело было не только в этом – интерпретировал он звуки тоже иначе. Нира слышала, что все животные любят Баха (между прочим, одного из ее любимых композиторов). Но только не Мэжнун. Для Мэжнуна музыка Баха была все равно что впивающиеся изнутри иголки. Он предпочитал Вагнера – который Нире не нравился – и любил Антона Брукнера.

– А собаки рассказывают истории? – спросила пуделя однажды Нира.

– Конечно.

– Ах, Мэж! Пожалуйста, расскажи мне что-нибудь.

Мэжнун кивнул и начал:

– Пахнет сукой, а я стою перед стеной. Запах сильный, и я схожу с ума. Не могу есть, не могу пить. Стена слишком толстая, чтобы ее сломать, и простирается на многие мили в одном направлении, и в другом направлении. Я рою, и рою, и рою. Хозяин не видит, что я рою, и я продолжаю, пока запах суки не становится совсем нестерпимым. Я зову суку, но ответа нет. Но я уже почти у цели. Мне продолжать рыть? Я не знаю, но копаю, хотя уже слышу запах еды хозяина из дома. А запах суки все сильнее. Я зову ее, но теперь я голоден.

На этих словах Мэжнун замолк.

– Это все? – спросила Нира.

– Да. Тебе не понравилось?

– Ну, это очень… своеобразная история. У нее нет финала.

– У нее очень мощный финал, – не согласился Мэжнун. – Разве это не грустно – разрываться между двумя желаниями?

Постепенно дистанция между Нирой и Мэжнуном настолько сократилась, что они начали предугадывать желания друг друга. Нира видела, когда именно Мэжнун хотел поесть или пойти прогуляться. Мэжнун чувствовал, когда Ниру нужно было не трогать, а когда утешить или просто тихонько посидеть рядом. Постепенно они все меньше пользовались языком, понимая друг друга без слов.

Однажды утром они выяснили, что им приснилось одно и то же поле, те же облака, тот же дом вдалеке – деревянный, с трубой из красного кирпича. Им приснились одни и те же белки и кролики. Они пили из одного прозрачного ручья. Отличие было только одно: во сне Нира вместо своего лица видела в отражении воды морду Мэжнуна, – а Мэжнун видел Ниру вместо себя. Это настолько тронуло Ниру, что с тех пор она никому – даже Мигелю – не позволяла называть Мэжнуна «ее» собакой.

– Он такой же мой, как я – его, – настаивала она.

Ее друзья – и муж – сочли это проявлением раздражающей эксцентричности. Мэжнун знал, что она имела в виду, – что она ему не хозяйка – и был ей благодарен. Но в душе он чувствовал, что действительно принадлежит Нире, в том смысле, что они стали частью друг друга.

Но они не могли знать, что незамысловатый, приснившийся им обоим сон был предвестником катастрофы. Они сблизились настолько, что Атропос, одна из мойр, обрезавшая нить судьбы смертного, не могла разделить их нити. Мэжнуну пришло время умирать – он был уже довольно стар для собаки, – но Атропос не могла перерезать его нить, не рискуя оборвать и жизнь Ниры.

Работа трех сестер – Клото, Лахесис и Атропос – обычно проста. Первая прядет нить жизни. Вторая ее разматывает, определяя судьбу. Третья обрывает нить, когда время смертного выходит. Бывает так, что жизненные нити переплетаются – чаще всего это происходит у супругов, поэтому они нередко умирают вместе или один за другим. И действительно, нити Ниры и Мигеля были переплетены почти столь же тесно, как и нити Ниры и Мэжнуна. Хотя супругам было суждено прожить дольше пуделя, нити судеб всех трех были так скручены, так похожи по длине и толщине, что Атропос не знала наверняка, чью жизнь оборвет, воспользуйся она своими ножницами.

Она злобно выговаривала Зевсу, что кто-то из богов, должно быть, вмешался в судьбы смертных, потому как уж больно подозрительно, что ей не удается просто взять и перерезать нить того, чье время пришло. Зевс не любил мойр и обыкновенно избегал разговоров с ними и сейчас по-прежнему оставался невозмутим.

– Жизнь должна закончиться, – сказал он. – Обрезать нити – твой долг. Вот и исполняй его.

Взбешенная, Атропос перерезала две из трех сплетенных нитей и накинула годы жизни третьей, чтобы соблюсти баланс. Клото и Лахесис захихикали при виде такой дерзости, но Атропос была слишком возмущена, чтобы разделить их настрой.

– И это повелитель богов, громовержец! – воскликнула она, обращаясь к Лахесис. – Скорее уж нахальный блудник. Ну пусть только попробует мне потом что-нибудь сказать!

Целую неделю Нира с Мигелем препирались из-за посуды. Посуду всегда мыл Мигель, но ему казалось, что труды его не ценились по достоинству.

По мнению Мэжнуна, это была очень странная ссора. Вообще-то Мигель никогда и не позволял Нире притрагиваться к посуде. Он настаивал на том, что он не какой-нибудь там шовинист, который ничего не делает по дому, хотя, по правде говоря, мытье посуды было его единственной домашней обязанностью. Нира утверждала, что ее никто не благодарит ни за уборку, ни за глажку, ни за готовку, но ей почему-то не приходит в голову этим тыкать. Как это периодически случалось, Мигель не преминул отпустить несколько презрительных ремарок о ее работе – Нира занималась корректурой, – которую он как будто и за работу не считал. Профессия позволяла ей работать из дома, чему Мигель, редактор на онтарийском телевидении, встававший ни свет ни заря, немного завидовал. Они спорили из-за посуды, потом из-за домашних обязанностей вообще, снова о посуде, вновь об обязанностях, о работе – и так по кругу. Мэжнуна поражала продолжительность этих выяснений отношений. Более того, хотя тему с распределением дел по дому они поднимали с периодичностью раз в полгода, оба всегда так расстраивались, как будто это было неожиданностью для них обоих.

«Дела по дому» в любом случае были странной концепцией. Пока в стратегически важных местах было не насрано, в чем была проблема? По мнению Мэжнуна, настоящей проблемой были размеры логовищ двуногих и их брезгливость. Имея столько места в жилищах, они могли бы просто переходить по мере нужды из одной комнаты в другую, но тут в дело вступала их любовь к химическим ароматам и чистым поверхностям. Что касается посуды, то какой смысл очищать миски, кастрюли и тарелки от приставших к ним запахов и остатков еды? Все равно что выбросить самое вкусное, да еще и этим гордиться. Подумать только, по какому поводу так горячилась бедняжка Нира!

Хотя он не хотел вмешиваться в то, что, очевидно, было одним из эпизодов борьбы за доминирование, Мэжнун понял, что Мигелю с Нирой пошло бы на пользу провести время вдвоем, без него, изменить привычную рутину. Нира отнеслась к этой идее скептически. Они с Мигелем никогда не были большими любителями путешествий. Они предпочитали проводить время недалеко от дома: ходить в театр, кино, рестораны. Да и нигде они не были счастливы так, как дома. Однако Нире уже надоело препираться с Мигелем – а Мигелю, что не удивительно, надоело собачиться с Нирой. Так что когда она предложила ему посетить несколько виноделен и провести две ночи, пятницу и субботу, остановившись в одной из них, Мигель тут же согласился. Что угодно, лишь бы покончить с выяснением отношений.

Но кто позаботится о Мэжнуне?

Мэжнун, который мог открыть холодильник, если ему было что-то нужно, который ничего не имел против сухого собачьего корма, который какал на унитазе, как все нормальные люди, который мог выйти из дома в случае задымления или пожара, мог включить и выключить кран на заднем дворе, если ему была нужна вода, замотал головой. Он не хотел никого постороннего. Нире не нравилась идея оставить его одного. Но Мигель, предполагавший, что пес будет надежно заперт в доме, сказал:

– С Мэжнуном все будет в порядке.

Пудель, стоявший позади него, кивнул, так что Нире пришлось уступить, несмотря терзавшие ее опасения. Наступила пятница.

В то утро Нира с Мэжнуном отправились на прогулку. Они теперь нечасто бывали в Хай-парке, ведь Мэжнуну исполнилось уже десять, и пес с трудом переносил близость других собак и не мог защищаться как раньше. Они решили пройтись подальше от зоны, где разрешалось спускать собак с поводка, войдя через главный вход со стороны Парксайд. Людей было немного, собак тоже. Двинувшись по Сентр-роуд, они забрались в гору, болтая – без всякого повода – о временах года. Нира обмолвилась, что больше всего любит осень. Ей нравились меняющие цвет деревья, прохладная погода, предчувствие зимы. Мэжнун не предполагал, что можно иметь любимое время года.

– Тебе наверняка какое-то нравится больше остальных, – говорила Нира.

– Не могу придумать ни одной причины, почему, – возразил Мэжнун. – Я никогда не знаю точно, когда заканчивается одно время года и начинается другое, и мне нравится все, что происходит между сменами сезонов.

Они оба рассмеялись. Не потому, что Мэжнун, как это нередко случалось, невольно ее позабавил, а потому, что он ее поддразнил.

– Сезонов должно быть сто, – сказал пес.

– Ты прав, – согласилась Нира, почесав его за ухом, как он любил.

Они гуляли дольше обычного, час или больше. Выйдя из парка, они дошли до Пирсон-авеню, где Нира, обычно не любившая потакать своим прихотям, купила в «Митци» морковный маффин и, словно желая сделать Мэжнуна сообщником, отломила ему кусочек.

– Слишком сладко, – вынес вердикт пес.

– Да, но там еще морковь, да и не каждый же день мы их едим.

Вернувшись домой, Нира сложила то немногое, что ей было нужно: туалетные принадлежности, косметичку, черное платье, сменное белье. Вдвоем с Мэжнуном они послушали отрывок из «Милосердия Тита». Вскоре с работы вернулся Мигель, и не прошло и получаса, как супруги собрались уезжать. Пока Мигель относил их вещи в машину, Нира присела, чтобы взглянуть Мэжнуну в глаза, ему всегда делалось неуютно в такие моменты.

– Ты уверен, что все будет в порядке? – спросила она. – Я оставила пакет сухого корма на случай, если ты проголодаешься. В кладовке есть еще. В холодильнике на нижней полке лежит стейк. Кран на улице я смазала, так что если захочешь пить, проблем быть не должно. Ты точно уверен, что с тобой все будет хорошо?

– Да, – ответил пес.

В такие моменты отношение Мигеля ему было больше по душе. Да, он не был таким заботливым, как Нира, но и нервничать Мэжнуна он не заставлял.

Нира нежно потрепала его по бокам.

– Мы вернемся в воскресенье днем, – сказала она.

Последним, что он услышал, был звук поворачивающегося в двери ключа и ее затихающие шаги.

Прошел день. Потом еще один.

Несомненно, одной из худших особенностей измененного сознания псов было новое ощущение времени. Блаженное состояние, когда мгновения проскакивали как одно, все собаки воспринимали как нечто само собой разумеющееся. Но после вмешательства богов каждый из пятнадцати псов остался один на один с новым Временем, Временем, которое знало, как заставить ощутить свой ход. Мэжнуну удавалось справляться лучше остальных, потому что у него была Нира, рядом с которой дни тянулись не так мучительно. Напротив, он бы с радостью продлил часы, проведенные с ней в прогулках по району или на берегу озера. Время, когда они были вдвоем, пролетало даже чересчур быстро. Но без Ниры мало что могло спасти его от издевательски-медленного хода часов. Чтобы занять себя в первые сутки, Мэжнун сочинил для Ниры стихотворение, которым надеялся удивить ее по возвращении.

Лето наполнено дымом

лужайки бескрайни. Тихо, ползком,

по водорослям и мху,

к твоим дверям приходит судьба, роняя льдины.

Нира оставила для него в проигрывателе диск «Тангейзера», он послушал оперу, поспал, послушал ее снова, вышел на улицу, побродил по окраинам Хай-парка подальше от людей и собак, поспал, снова послушал «Тангейзер» и вновь поспал. В понедельник утром Мэжнун проснулся и, обнаружив, что он по-прежнему один, оказался сбит с толку. Кухонные часы вроде бы работали – секундная стрелка подпрыгивала как всегда, – но Нира не вернулась. Это было так же странно, как если бы солнце взошло на западе. В тот день он почти ничего не ел. И хотя пес знал, что Мигель с Нирой этого не любили, забрался в их кровать – то место в доме, где их запах чувствовался сильнее всего.

Если понедельник привел его в замешательство, то для описания его чувств во вторник в языке не нашлось бы слов. Днем Мэжнун услышал, как во входной двери повернулся ключ. Этот звук мгновенно заставил его насторожиться. Кто-то пытался проникнуть в дом. Он знал интонации, звуки голосов, поступь Ниры и Мигеля. За дверью были не они. Он побежал в прихожую, рыча, готовый наброситься на того, кто вошел. Но не набросился, просто не мог. Незваным гостем был кто-то как будто знакомый, но видел Мэжнун его впервые, а потому не смог удержаться от вопроса:

– Ты кто?

Мужчина – брат Мигеля – замер на мгновение, глядя на него прежде, чем распахнуть дверь. Обращаясь к людям, стоящим за ним, он вымолвил:

– Господи Иисусе! Я готов был поклясться, что собака говорила.

За его спиной кто-то сказал:

– Без Мигеля здесь все не так.

Мэжнун едва сдерживался, чтобы не броситься на человека, произнесшего имя Мигеля. Ему казалось, что никто больше не имеет права издавать такой важный звук. Однако он отступил вглубь дома, пятясь назад, поджав хвост, чтобы впустить семью Мигеля. Едва они все вошли, как мать начала голосить.

– О господи, – вскрикивала она.

Сыновья подхватили ее под руки, и все четверо замерли в передней, прижавшись друг к другу. Их эмоции – которые Мэжнун переживал как свои собственные – всколыхнули самые противоречивые чувства: жалость, неприязнь, обиду. Почему здесь должны быть эти люди, а не Нира? Не похоже, что они заглянули сюда ненадолго. Постояв в прихожей, мужчины, наконец, довели пожилую женщину до гостиной, где она рухнула на диван, все еще охваченная переживаниями.

Ну и странное же это было вторжение. Никто не обращал на Мэжнуна ни малейшего внимания. Никто не разговаривал. Они еле-еле двигались, что-то собирая по дому: одежду, письма, коробки. Сбором вещей поначалу занимались братья Мигеля, пока их мать не нашла силы подняться с дивана и им помочь. Мэжнун сидел в гостиной не шевелясь. Сохранять молчание, не спрашивать, когда Нира вернется домой, было невыносимо.

– А что делать с собакой? – спросил один из братьев.

– Может, Сара его возьмет, – предположил другой.

– Это была собака Ниры, – возразила мать Мигеля. – Пусть ею занимается кто-то из ее друзей.

Мэжнун услышал все, что хотел. Он тут же понял, что семья Мигеля не имела к нему никакого отношения, что они были неверны Нире и что ничего хорошего от них не жди. Не привлекая к себе внимания, он осторожно поднялся со своего места и вышел из комнаты. На кухне он выскользнул через заднюю дверь, пересек двор, открыл калитку и прежде, чем кому-либо пришло в голову его остановить, он уже был на середине улицы, направляясь в район Ронсесвейлз. Оттуда пес отправился в Хай-парк, он вернулся туда, где у стаи когда-то было логово, в единственное оставшееся у него пристанище, населенное духами ушедших собак.

Ранним утром следующего дня дежурство Мэжнуна перешло в новую фазу. Он вернулся к дому и, настороженный, стал ждать Ниру, выбрав удачное местечко через дорогу – достаточно далеко, чтобы он мог убежать в случае опасности, но достаточно близко, чтобы видеть всех, кто приходит и уходит.

В последующие годы у Мэжнуна было полно времени, чтобы поразмыслить, не слишком ли он поспешил, убежав. Может быть, останься он в доме, ему бы удалось разузнать что-нибудь о Нире, о ее местонахождении. Хотя маловероятно, чтобы это что-то для него поменяло. Что бы ни сказала семья Мигеля, Мэжнун, скорее всего, в любом случае поступил бы так, как поступил. То есть, ждал бы Ниру.

Начало этого ожидания было по-своему сложным. Не решение ждать – тут и решать ничего не требовалось. Он знал, что будет ждать Ниру, потому что она вернется. Немыслимой жестокостью было бы заставить ее отправиться на его поиски. Но ожидание как растянутый во времени процесс требовало от него некоторых действий. Он должен был, например, что-то есть. Столь глубоко ощущавший свою принадлежность к Нире, Мэжнун просто не мог позволить себе умереть, но его очень злила необходимость искать еду, потому как это значило, что какое-то время он проведет вдали от того места, где Нира ожидала бы его найти. По утрам пудель охотился в Хай-парке, подбирал все, что попадалось на глаза. Если он все еще бывал голоден, тогда он ждал открытия зоомагазина: сотрудники обязательно выносили ко входу миску с водой и печенье. Более чем достаточно, чтобы пережить день.

Ожидание для Мэжнуна было в общем-то не процессом, а действием.

Поначалу дом заполонила семья Мигеля. Всякий раз, когда кто-нибудь из них замечал пуделя, они пытались его отловить. Зачем он вообще им сдался, было непонятно. Похоже, они думали, будто пес принадлежит им. Но Мэжнун срывался с места раньше, чем кто-нибудь успевал к нему подойти. Он пробегал полквартала, ждал, не появятся ли они снова, пробегал еще полквартала и так до бесконечности, пока они не махнули на него рукой. Его старые кости были не в восторге от таких развлечений, но он не мог позволить себе попасться.

К тому же в самом начале Мэжнун никак не мог найти место, где можно было, спрятавшись, продолжать наблюдение за домом. Всякий раз, когда он задерживался где-нибудь надолго, неизбежно появлялся какой-нибудь человек, мешавший его дозору. На волосок от поимки он оказался, когда кто-то вызвал по его душу службу по отлову бродячих животных. Он знал, что это дело серьезное, Нира его когда-то об этой службе предупреждала. Они убивали «неудобных» собак. Так что когда пудель увидел фургон с характерными опознавательными знаками, то, спасаясь, задними дворами добежал до Хай-парка, где прятался в роще на протяжении двух дней – целых два дня он был вдали от дома, переживая, что Нира вернется (или уже вернулась), не найдет его на месте и будет волноваться.

Потом его жизнь изменилась. Изменился и его дозор.

Попытки семьи Мигеля отловить Мэжнуна закончились после того, как на лужайке перед домом появился знак «Продается». Очевидно, эти люди продавали то, что им не принадлежало. Через несколько недель табличку убрали, и в его, Мэжнуна, дом въехали незнакомцы: женщина, мужчина и двое светловолосых детей.

Пес не задерживался долго на одном месте, постоянно меняя наблюдательные пункты: лужайка у дома напротив, через два дома, через дом и даже – как только он убедился, что женщина с детьми не проявляли к нему агрессии – на заднем дворе, который он считал своим. Шли годы, Мэжнун становился старше, тощал и стал чуть меньше беспокоиться о том, чтобы не пропустить возвращение Ниры. Пес окончательно уверился в том, что Нира будет искать его, вернувшись, и более того, он поймет, что она его ищет.

Когда она вернется, он это почувствует.

По мере того, как жизнь Мэжнуна упорядочивалась, медленно привыкал к нему и мир вокруг. Спустя два года после исчезновения Ниры, жители улицы Джеффри начали оставлять для него еду: кусочки мяса или курицы, хлеб, морковь, – в общем, все, что не доели сами. Люди все еще держались от него на расстоянии, потому что вид у него был немного пугающий (черный с проседью пес, загадочный, настороженный), но в городскую службу по отлову бродячих животных больше никто не звонил. Собаки на районе тоже оставили его в покое. Не из страха и не потому, что он казался им недостаточно собакой, а потому, что сила его привязанности внушала уважение. Никто из собак не мог усомниться в глубине тоски Мэжнуна или с чем-то спутать его верность. Все они знали, каково это – ждать, и время от времени кто-нибудь из них присоединялся к пуделю, молча садясь в некотором отдалении, отдавая дань уважения его дозору.

Чтобы не терять бдительности во время долгого ожидания, Мэжнун размышлял. За эти годы он передумал о тысяче разных вещей, но два вопроса занимали его сильнее всего. Первый касался человеческой сущности. Что это значило, спрашивал он себя, – быть человеком? Ответить на этот вопрос не представлялось ему возможным. Он был рожден собакой, а потому ничего не знал о том, как люди воспринимают мир, сотканный из их же ограничений. Каково это было, например, не уметь отличать запах снега зимой от запаха снега по весне? Что это был за мир, в котором нельзя было с завязанными глазами различить все оттенки вкуса воды или запаха суки в течке? Быть ограниченным настолько? Невообразимо. И, конечно, нельзя было познать, чем был человек, просто вычтя все самое лучшее из собаки.

Размышления на эту тему были попыткой понять, что делало Ниру – Нирой, представить мир таким, каким видела его она, почувствовать его так, как чувствовала она, подумать о нем так, как могла бы подумать она.

Второй вопрос касался его самого и того, что это значило – если вообще значило хоть что-то – быть псом? Что он такое? Каково его место в мире? Ждал ли он Ниру потому, что ожидание было свойственно его природе, или его преданность была качеством особенным и благородным? Чаще всего он просто чувствовал, что поступает правильно. Но иногда ему начинало казаться, будто ожидание было всего лишь проявлением инстинкта, чем-то, что он должен был делать. Эта мысль всякий раз его огорчала, один лишь инстинкт был недостоин Ниры, которая была не хозяйкой ему, а, скорее, существом, которое его дополняло, делало его чем-то большим, чем он был бы без нее.

Так, размышления о собственной природе еще сильнее сблизили Мэжнуна с Нирой.

Удивительно, но боги не всегда безразличны к страданиям смертных. Иногда смертные их забавляют, иногда – удивляют, а порой, пусть и редко, их судьбы трогают сердца обитателей Олимпа.

Когда дозору Мэжнуна пошел пятый год, Зевс наконец обратил внимание на то, что пес прожил намного дольше положенного ему срока, а страдания его излишне затянулись. Тронутый благородством его духа, отец богов решил нанести визит мойрам.

Никто не любил посещать богинь судьбы. Они высокомерны и неумолимы. Их взгляды эксцентричны, а обиталище, где прядутся человеческие жизни, неприятно: белое, ровно на миллиметр меньше бесконечности в длину, десять метров в высоту и десять – в ширину. Одиннадцать белых урн, каждая из которых наполнена определенными эмоциями, выстроились в ряд возле прялки Клото. По мере прядения, Лахезис опускает в урны нить жизнь, которую затем обрезает Атропос. (Теоретически, нить должна побывать в каждой из урн, чтобы каждый из смертных получил один и тот же щедрый эмоциональный диапазон. На практике же Лахезис непредсказуема и погружает некоторые нити лишь единожды или дважды, обрекая человека на однообразную, невыносимую жизнь. Именно благодаря Лахезис совершаются самоубийства.)

Учитывая своеобразие места обитания и характер мойр, неудивительно, что большинство богов избегали их, позволяя сестрам наслаждаться компанией друг друга. Поэтому Клото, Лахезис и Атропос приняли Зевса со смесью тайного удовольствия и явного вызова.

– Надеюсь, ты не пришел нас в чем-то обвинять, – поприветствовала громовержца Атропос.

– Я знаю вас с начала времен. Вы всегда были безупречны.

– Он прав, – заметила Клото. – Мы делаем то, что не способны вершить другие бессмертные. Мы и должны быть безупречными.

Сестры рассмеялись.

– И все же, – продолжил Зевс, – вы не всегда исправно несете свою службу. Похоже, у одних смертных продолжительность жизни сократилась, а у других – увеличилась.

– Ну уж если имела место несправедливость, – сказала Атропос, – виноват тут, должно быть, царь богов.

– Не я решил продлить жизнь Мэжнуну, – ответил Зевс. – Вы трое затянули страдания невинного существа. Вы вмешались в его судьбу, несмотря на мой прямой запрет. Но уверен, у вас на то были свои причины, и я почту за честь, если вы соизволите ими поделиться.

– Да пошел ты, – вспылила Атропос.

– Если существо, о котором ты говоришь, страдает, – сказала Клото, – поговори со своими сыновьями. Они всегда суют свой нос в чужие дела. Уверена, это они виноваты, хотя, наверное, и ты не без греха, раз не в состоянии уследить за своими детьми, о великий и могущественный Зевс.

Бог опустил голову.

– Меньшее, что ты можешь сделать, – положить конец страданиям Мэжнуна.

– Этого мы делать не будем, – возразила Атропос. – Это не в наших силах, да и не в твоей воле.

– Вы оставите его в ожидании навечно?

– Какое уж навечно! – встряла Лахезис. – Пес не бессмертный.

– Максимум лет пятьдесят, – сказала Клото.

– Это долго для собаки, – заметил Зевс.

Атропос, которая помимо воли все-таки была тронута верностью Мэжнуна Нире, смягчилась.

– Если ты сможешь убедить его прекратить свой дозор, мы позволим его жизни оборваться. Возможно, в следующий раз, когда мы придем к тебе за советом, ты нас все-таки выслушаешь.

Поняв, что от мойр он большего не добьется, Зевс вызвал к себе Гермеса и Аполлона.

– Ваша забава обошлась мне дороже, чем вам двоим, – сказал он. – Один из вас сейчас пойдет и убедит Мэжнуна оставить свой пост. А если потерпите неудачу, оба будете мучиться, пока его страдания не закончатся.

– Не надо нам угрожать, отец, – ответил Аполлон. – Разве мы непослушные сыновья? Мы сделаем все, о чем вы попросите.

Сыновья Зевса спорили, выясняя, кто же отправится к Мэжнуну, и в итоге Аполлон припомнил Гермесу его пристрастие к тому, чтобы вмешиваться в жизни смертных через сны. Так богу воров было поручено освободить пуделя от многолетнего ожидания. Что до их пари, оба бога сошлись во мнении, что Мэжнун не сможет умереть счастливым без Ниры. Принц – который и сам был на волоске от смерти – оставался последней надеждой Гермеса.

– Знаешь, я с нетерпением жду тех лет рабства, которые ты мне должен, – усмехнулся Аполлон. – Посмотрим, как тебе понравится у меня в услужении.

Связав Ниру и Мэжнуна божественной близостью, Гермес сам усложнил себе задачу. Бесполезно было просить пса отказаться от своего дозора. Не было у него таких ораторских способностей, чтобы убедить пуделя в том, что Нира не вернется. К тому же бог воров восхищался Мэжнуном. Он не позволил бы себе очевидный обман – например, не стал бы принимать облик женщины. И все же, зная, что пес не может быть счастлив без Ниры, что ожидание его тщетно, Гермес был настроен решительно: он должен был совершить этот маленький акт милосердия – убедить Мэжнуна принять собственную смерть.

Однажды днем, когда пес сидел во дворе напротив дома, который раньше считал своим, черный пудель – практически его двойник, за исключением ярко-голубых глаз – поприветствовал его на языке стаи.

– Не возражаешь, если я посижу рядом? – спросил Гермес.

Обрадованный, услышав родную речь, Мэжнун ответил:

– Не возражаю, но откуда ты знаешь наш язык?

– Я много путешествую, – ответил бог, – и знаю много языков.

– Даже человеческие?

– Даже человеческие, я много где пожил.

Мэжнун перешел на английский и сказал:

– Ты, должно быть, очень умный.

– Да, но я не люблю говорить о своих достоинствах, – по-английски ответил ему Гермес.

Тогда пес понял, что это существо он и видел во сне.

– Ты не собака, – проговорил он. – Я тебя знаю. Что ты хочешь от меня?

– Я пришел помочь.

– Скажи мне тогда, где Нира.

– Я могу отвести тебя к ней, но тебе придется покинуть свой пост.

Мэжнун взглянул на дом, за которым наблюдал все пять лет: красный кирпич, высокая труба, шатровая крыша, окно со ставнями на третьем этаже, эркер на втором, крыльцо у парадного входа под навесом, голубая ель перед домом, живая изгородь из кустарников. Можно было бы сказать, что пес любил эти кирпичи, этот алюминий, это дерево, но, конечно, они были для него драгоценны только потому, что здесь жила Нира.

– Я не могу уйти, – просто сказал Мэжнун.

– Тогда я составлю тебе компанию, если позволишь. Я могу что-нибудь для тебя сделать?

Пес обдумал вопрос Гермеса. Он ничего не хотел, но ему было любопытно узнать, насколько далеко простираются возможности навестившего его существа.

– Останови время, – попросил он.

– Это весьма неприятно, – поморщился Гермес, – но как пожелаешь.

И время остановилось. Птица, севшая на ветку дерева, перестала чирикать, замерев на взятой ноте. Ни один из звуков не успел затихнуть, шум вокруг сделался невыносимым, мир ревел оглушительной сиреной. Бабочка, порхавшая над цветущим кустом, словно застыла в воздушном желе. Даже запахи замерли так, что когда Мэжнун слегка повел мордой, он мог учуять мельчайшие оттенки аромата, собирающихся воедино подобно слоям минералов в слюде.

– Хватит, – попросил пес спустя несколько мгновений после того, как время остановилось.

– Я раньше так развлекался, – рассказал Гермес. – Проверял, как долго смогу продержаться. Я такой же, как ты, Мэжнун. Никогда не мог долго это выносить. А вот мой брат Арес мог провести так несколько дней.

– Твой брат, должно быть, очень силен, – произнес пес.

– Нет, просто шум напоминает о войне, и ему это нравится.

Тут Мэжнун осознал, насколько его собеседник масштабнее смертных. Придавленный этим пониманием, он все же спросил:

– Каково это – быть богом?

– Прости, – ответил Гермес, – но единственный язык, на котором я мог бы по-настоящему это выразить, недоступен смертным.

– Вы чувствуете так же, как и мы?

– Нет. Для меня то, что вы зовете чувством, имеет другую природу. Оно ощутимо, как пар или дым.

– Как странно, – промолвил Мэжнун.

Некоторое время они сидели молча, разглядывая дома, небо, улицу. Проходившие мимо люди видели пса на одном из его привычных мест, пристально наблюдающего за домом, как и всегда. Гермеса они не видели. А вот собаки, кошки и птицы заметили бога даже раньше, чем Мэжнуна, и были напуганы.

Столько вопросов прежде задал бы Гермесу Мэжнун. Собаки лучше людей? Кто из существ самый умный? Почему есть смерть? В чем смысл жизни? Большинство из этих вопросов были интересными, но ответы на них теперь его не волновали. Мэжнун хотел знать одно и только одно: где Нира. Но этот вопрос он задать боялся – или, вернее, боялся услышать ответ. А Гермес – из уважения к псу – сам о Нире не заговаривал. Он ждал, когда его спросят.

Хотя Мэжнун и не мог затронуть единственно важную для него тему, он в целом чувствовал себя довольно непринужденно в компании бога воров. Они говорили (без слов) о многом, например, о месте бога в сознании собаки. Так и прошел – незаметно пролетел – день.

Когда солнце стало садиться, пес неохотно покинул свой наблюдательный пункт. Они с Гермесом отправились по Ронсесвейлз в сторону Хай-парка. Пудель обнюхивал землю в поисках съестного, и Гермес повел его в переулок за мясной лавкой. Там они обнаружили корку хлеба и связку сарделек. Мэжнун вволю наелся перед тем, как двинуться на запад, в парк. Он был уже староват для таких пробежек, пес и в теплую погоду редко выходил за периметр парка: детской площадки, пруда с утками, деревьев возле кольцевой развязки трамвая.

Когда они с Гермесом наконец присели под сосной, вопрос, которого он избегал, снова завладел его мыслями, и пес не мог скрыть своего беспокойства.

– Я вижу, – сказал бог, – ты хочешь меня о чем-то спросить.

– Можешь ли ты объяснить мне, что значит любовь? – попросил Мэжнун.

Солнце почти село. Багровая линия очерчивала горизонт. Настало время ночных звуков – менее отчетливых, но более интригующих, чем те, что раздавались свете дня. То тут, то там вспыхивали фонари. Сгущались тени.

– Ваши тела так грациозны, – промолвил Гермес, – ваши органы чувств так остры! Мне жаль, что тебя изменили, Мэжнун. Если бы ты был, как и прежде, собакой, этот вопрос бы тебе и в голову не пришел. Ты уже знал бы ответ.

– Это слово напоминает мне о Нире.

– Понимаю. Давай заключим договор: я отвечу на твой вопрос, а ты взамен рассмотришь возможность покинуть это место.

– Я не могу уйти без Ниры, – покачал головой Мэжнун.

– Я прошу только, чтобы ты об этом подумал.

Пес кивнул и приготовился слушать.

– Ты, Мэжнун, хочешь знать не о том, что означает любовь. У нее нет одного определения и никогда не будет. Что ты хочешь знать – так это то, что имела в виду Нира, когда употребляла это слово. Это сложнее, потому что его значение для Ниры складывалось на протяжении всей жизни. Она вычитывала это слово в книгах, слышала в разговорах, говорила о нем сама – с друзьями, с Мигелем, с тобой. Ни одно другое существо не переживало любовь так, как Нира, и не использовало это слово в том же значении, но я могу показать тебе пройденный ею путь.

Что бог переводчиков и сделал, всего за несколько ударов сердца проведя Мэжнуна через каждое столкновение Ниры со словом «любовь», позволив ему почувствовать ее эмоции и узнать ее мысли всякий раз, когда она слышала, думала или говорила о любви: от мельчайшего проблеска узнавания до глубочайшего переживания, через все промежуточные точки. По мере того, как ширилось понимание Мэжнуна Нириной любви, росло и его горе. Она вернулась к нему, как если бы находилась совсем рядом, но вместе с тем она была бесконечно далеко, и без нее вдруг стало совсем невыносимо.

Он не мог вымолвить ни слова, настолько был раздавлен горем. Из него вырвался только вздох. Пес лег на землю, усыпанную сосновыми иголками, и опустил морду на скрещенные лапы.

– Тебе незачем больше ждать, – мягко произнес Гермес. – Я отведу тебя к ней.

В этот момент Мэжнун был готов на все, лишь бы снова увидеть Ниру. Так, доверившись богу воров, он оставил свой дозор. Душа его поплыла в вечернем воздухе, ведомая Гермесом.

5. Два дара

Было ли нечто такое в поэзии Принца, что позволило бы без опасений поставить на него в споре? В общем-то нет. Не было никаких веских причин для оптимизма по поводу пса, который проводил все время за сочинением (и запоминанием) стихов на никому, кроме его стремительно уменьшающейся стаи, неизвестном языке. Строго говоря, к тому моменту, когда Принц сочинил свои последние стихи, он остался единственным существом на земле, способным их понять, поскольку язык его стаи исчез почти столь же внезапно, как и возник.

Бежав сквозь сероглазую зарю,

Об ужине вчерашнем помышляя,

Коричневый кобель пролазит

Сквозь покосившийся забор.

В небесной выси птицы вспоминают

Те лакомства, что давеча он съел:

Заплесневелый сыр, бобы и сочный шашлычок…

А дома ждет еще вкуснее угощенье.

И все же что-то в нем было. Остроумие Принца, его игривость возбуждали интерес, добавляли ему глубины. Именно на эти его качества в итоге и поставил бог воров. Дух пса был текучим как ртуть – никто не мог сказать наверняка, умрет он счастливым или же несчастным.

Принц появился на свет в Ральстоне, провинция Альберта – дворняга, рожденная от дворняг, рожденных от дворняг. Невозможно было определить намешанные в нем породы. Пес был рыжим, с белым пятном на груди. Почти наверняка в нем было что-то от золотистого ретривера и, возможно, от бордер-колли. Впрочем, не то чтобы его родословная имела значение для принявшей его семьи. И, уж конечно, она не имела никакого значения для Кима, парня, который его воспитывал, выгуливал, гонялся за псом по прерии и охотился вместе с ним на сусликов.

Характер Принца был отчасти врожденным, а отчасти сформированным и Кимом, поощрявшим его игривость и сообразительность, и самой Альбертой, вылепившей его в каком-то смысле по своему образу и подобию. Сама земля сделала из Принца настоящую альбертскую собаку. На протяжении двух лет Ральстон был его домом, его владениями. Он любил в этом городе – и в своей жизни – все: от запаха летних прерий до вкуса собачьих консервов, от поразительного треска винтовки 22-го калибра до погони за раненым грызуном, от запаха спальни Кима до любви, которой окружила его вся семья. Первые два года жизни Принца были во всех отношениях идиллическими.

А затем последовало изгнание. Ким переехал из Ральстона и забрал Принца с собой. Даже их путешествие было утомительным. Они покинули дом холодным весенним утром. Принц обрадовался, решив, что они собираются поохотиться на кроликов. Хотя атмосфера царила странная – непривычно-напряженная, и Принц чувствовал, что мать Кима расстроена. Впрочем, она часто бывала расстроена без видимой причины, поэтому пес запрыгнул в машину, взволнованно принюхиваясь в надежде учуять грызунов, проигнорировав ее плач и оцепенение остальных членов семьи.

Ким, в рубашке, от которой пахло мылом и моторным маслом, оставил окно приоткрытым, так что Принц, высунув кончик носа, мог услышать запах мокрой от росы травы, уже пригреваемой утренним солнцем. Как это было волнующе! Но вскоре знакомые запахи сменились неузнаваемо-однообразными: смолы, пыли, камня. Изменились и пейзажи. Расстояние до дома, которое раньше Принц преодолевал с удовольствием, стало казаться гнетуще-далеким. Он понял, что они так и не поохотятся. Ким выпустил его из машины – на поводке – чтобы он мог справить нужду на маленькой лужайке где-то посреди пропахшего бензином нигде. Под конец дня они поели и поспали в машине и снова отправились в путь.

Мир вокруг становился все более незнакомым: его звуки, его запахи, вид пролетающих за окном пейзажей. Все, что любил Принц, казалось, исчезло, оставив после себя высокие здания, проезжающие машины и пустоту, замаскированную под разнообразие. Они добрались до города.

А потом этот город, Торонто, поначалу приводивший Принца в замешательство, забрал у него и Кима. Возможно, если бы у пса было время начать ориентироваться в, казалось, бесконечных лабиринтах на местности, он смог бы отыскать хозяина. Но этого времени у него не было, и, более того, он никак не мог взять в толк, как исчез Ким. Они гуляли по оврагу, где протекала небольшая речка. Там были и деревья, и птицы, и, к счастью, белки. Вот они идут с Кимом вместе, а уже через мгновение Принц гонится за белкой, бегущей по склону оврага.

– Принц, стой! Стой!

Это было последним, что он услышал от Кима.

Ким использовал свой серьезный голос. И Принц немедленно бы к нему вернулся при обычных обстоятельствах, но белка, привлекшая его внимание, была чрезвычайно наглой. Она так и просилась быть покусанной. Да и деревья, вода, запах места, который, ему казалось, он узнал – все это так пленило. Мчаться так быстро, как он только мог, было наслаждением, которое, казалось, он больше не испытывает вновь. Ах, какая это была замечательная игра! И он взбежал по склону оврага вверх, где Киму было уже нелегко за ним поспевать, и принялся исследовать странные улицы, проходя мимо домов, пахнущих луком, краской и жареным мясом.

Через некоторое время ему надоело. Игра закончилась. Он начал искать Кима, но тут дверь одного из домов открылась, и пса позвала какая-то женщина, угостившая его водой и печеньем. Как долго он пробыл в этом доме, он сказать затруднялся. Принц залаял, выражая желание уйти, но женщина посадила его на поводок, вывела на прогулку и никуда не отпустила. Через несколько дней, а возможно, и недель ему удалось сбежать. Разумеется, он искал Кима, но все следы его хозяина исчезли. Принц ушел далеко от оврага и заблудился в лабиринте улиц, сбитый с толку новыми ощущениями.

Настали мрачные дни. Даже в Ральстоне – где он знал почти каждый дюйм на ощупь или по запаху – пес не мог быть уверенным в человеческой доброте. Встречались люди, которые гоняли его или бросались камнями. Он запомнил самых злобных и научился их избегать. Но здесь, в этом городе, он не знал, кого стоит опасаться. А потому сторонился вообще всех, пока голод или жажда не вынуждали его подходить к людям и выпрашивать подачки.

Если бы Принц не потерял все, чем дорожил, можно было бы сказать, что ему улыбалась удача. После недели скитаний по улицам, переворачивания мусорных баков, подъедания всего, что попадалось на земле, его приютила пара. Они накормили его, напоили, разрешили остаться в доме. Всякий раз, вспоминая о Киме, пес порывался уйти, но новые хозяева, по крайней мере, не причиняли ему боль и разрешали приходить и уходить, когда ему вздумается. Так он остался с ними.

Полного доверия пара ему, однако, не внушила. Это они оставили его на ночь в ветеринарной клинике.

Изменение сознания повлияло на Принца иначе, чем на любого из псов. Или, точнее сказать, оно повлияло на него сильнее, чем на других, и довольно специфическим образом. Принц начал думать о языке почти с того самого момента, как в собаках произошла перемена. Слова, сама практика называния вещей казалась ему необыкновенно и необычайно полезной. Это была абстрактная идея – присвоить объекту звук или набор звуков. Сама концепция означаемого и означающего, конечно, не была ему в новинку – он связывал слово «угощение» с печеньем. Вполне возможно, что именно эта ассоциация и подтолкнула его к тому, чтобы искать удовольствие в языке.

Впрочем, что бы ни влияло на его размышления о связи между предметами и их названиями, Принц не относился к этому излишне серьезно. Это было не в его характере. Как мы видели, он был первым создателем каламбура на новом языке. Он же придумал остроты и загадки, например, такие как:

– Чем белка похожа на пластиковую утку?

– Они обе пищат, если их укусить.

Или более метафизическое:

– Почему кошки всегда пахнут кошками?

– О, смотри! Белка!

Рядовому слушателю, без сомнения, будет сложно оценить некоторые шутки Принца. Начать хотя бы с того, что удел первопроходца – ошеломлять, и эти шутки, ставшие первыми из произнесенных на языке стаи, не столько смешили, сколько становились предметами размышлений и восхищений (со стороны всех псов). Первая шутка о белке и утке, например, казалась одновременно правдой и вымыслом, сочетанием несочетаемого. Существовал еще и лингвистический аспект: слово «белка» было чрезвычайно приятно произносить (все с этим согласились). Наконец, само выступление Принца – ему нужно было быть услышанным, чтобы разделить радость, которую дарил ему язык, но ни один из псов не привык слушать те вещи, о которых Принц хотел говорить. Чтобы привлечь их внимание, манера его поведения, его дикция, речь – все должно быть убедительным. И хотя у Принца не было опыта рассказчика, он изобрел новый способ повествования. Именно за эту манеру его и любили одни – и ненавидели другие.

Псы вроде Аттикуса не только не любили принцевские извращения, они не могли смириться с последствиями, которые они влекли за собой. Статус, который Принц приобретал через восхищение его способностью декламировать, был чем-то настолько новым, что трудно было придумать, как с этим бороться. Что за статус такой, который получал пес, вызывающий восхищение, но чьи таланты столь отличались от традиционно-собачьих? Какое влияние на стаю должен был оказывать странно говорящий пес? Был ли он опасен? Ни один из этих вопросов не предполагал легких ответов, и, в конечном итоге, именно страх настроил заговорщиков против Принца.

Его второе изгнанничество – такое странное, сбивающее с толку, случившееся посреди сна – оказало на него почти такое же разрушительное воздействие, как и первое. Можно было его понять: пес думал, что ни один из миров не принял его, и какое-то время страдал от того, что можно было бы назвать депрессией. Он бродил по городу, стараясь не умереть сам – и сохранить свой язык, неофициальным хранителем которого он теперь был. И все же, несмотря на изгнанничество и чувство тяжелой утраты, Принца с полным основанием можно было назвать счастливчиком. В отсутствии дома, Кима, стаи, существовала по крайней мере одна вещь, которую он любил, одна вещь, которая с ним навсегда: язык его стаи.

Отношения Принца с языком так повлияли на его мировоззрение и личность, что по мере того, как отпущенное ему земное время подходило к концу, Аполлон все больше сомневался в том, каков же будет исход жизни пса. Эта неуверенность повлияла на него – бога чумы и поэзии – сильнее, чем на Гермеса. Аполлона раздражал тот факт, что поэт может стоить ему пари, – и его не устраивало не знать наверняка, будет ли прислуживать ему младший брат. Если и было что-то, что бог не любил, так это проигрывать Гермесу.

– Послушай, – обратился Аполлон к брату, – это существо бо́льшую часть жизни провело в изгнании. Он несчастлив уже много лет. Его не ждет ничего, кроме такой же несчастной смерти. Почему бы нам не закончить пари прямо сейчас? Так и быть, я забуду, что ты удвоил ставки. Скажем, ты должен мне только год служения.

– Нет, – ответил Гермес.

– Уверен? Я бы на твоем месте не упускал такой шанс.

– Ну если ты так уверен в себе, почему бы нам не утроить ставку? Давай поспорим на три года.

– Ты смеешься – и не отнесся к этому всерьез с самого начала. Да и условие пари было некорректным…

– Ты что, пытаешься заговорить мне зубы? – спросил Гермес.

– Ну что ты сразу начинаешь, – возразил Аполлон. – Я просто говорю о том, что ты необдуманно привязал пари к моменту смерти. Если попросить человека выбрать между прекрасной жизнью, заканчивающейся ужасной смертью, или жалкой жизнью с прекрасной смертью, как думаешь, что бы он выбрал? Момент смерти не важен.

– Ты именно что пытаешься меня заговорить, – ухмыльнулся Гермес. – Отвечая на твой вопрос: молодой выберет захватывающую жизнь; старик – счастливую смерть. Но все это не имеет значения, потому что ты согласился с условиями спора.

– Ты прав, это не имеет значения. Этот пес умрет столь же несчастным, как и все остальные, а ты перейдешь ко мне в услужение на несколько лет.

Однако Аполлон был зол. И как это бывает у разгневанных богов, свое раздражение он выместил на смертном. В данном случае, на Принце. Несмотря на то, что пес доживал последние месяцы своей жизни, несмотря на запрет Зевса и дальше влезать в жизнь псов, Аполлон тайком решил вмешаться. С помощью пригоршни песка он наслал бедствие на пса, которому на тот момент шел уже пятнадцатый год.

За долгие годы Принц изучил бо́льшую часть города, но лучше всего он знал его центр и юг, предпочитая часть Торонто, ограниченную районами Вудбайн, Кингстон-роуд, Виктория-парк и озером Онтарио, всем остальным. Деля свое время между множеством хозяев в районе Бичес, пес начал думать об этом месте как о своем доме. Он знал все его закоулки и особенно любил некоторые места: например, парк Глена Стюарта, в который можно было попасть, спустившись с Кингстон-роуд. Или берег озера зимой с жестким, мокрым песком, или запах все того же озера летом: металл, рыба, масла, которыми намазывались люди.

Принц знал множество безопасных маршрутов через свою территорию. Он мог, – если бы пришлось – ориентируясь только по запаху, пройти свой путь от Кингстон в районе Мэйна до самого конца Невилл-парка, от Кью-Бич на северо-востоке до пересечения Уиллоу и Бэлсам. Некоторые улицы он знал, конечно, лучше других – Кингстон-роуд, например. Ну что за извилистая прелесть! Как она петляла, услаждая самые разные органы чувств чопорными химическими запахами бетонных зданий, ароматами странных пряностей, свежего хлеба, влажностью парка Глена Стюарта, непредсказуемыми испарениями из домов, мерцаниями уличных фонарей, светофоров и прочей городской иллюминации по вечерам, людьми с их подзываниями: «Иди сюда, вот так, хороший мальчик!», и их ладонями, блуждающими по его загривку, будто чего-то ища. Кингстон-роуд всегда казалась Принцу улицей знакомой, но при этом какой-то странной. А что, например, насчет Бич или Уиллоу? Они были в числе тех улиц, где он ориентировался плохо. Пес узнавал их по запаху или по названиям на указателях, но они были для него не больше, чем просто дороги к озеру: полосы зеленого и серого, лужайки и тротуары – с трудом припоминаемые. Бич и Уиллоу были частью больших богатств района Бичес, которые Принцу оставалось исследовать.

Не менее важным было и то обстоятельство, что у берега озера собак обычно выгуливали на поводках. Для Принца это было облегчением, потому что хотя он научился защищаться, как и Мэжнун, ему не нравилось подчинять себе других. Причина была проста: с каждым таким актом доминирования становилось на одно существо меньше из тех, с кем он мог бы поговорить или научить своему языку. Изредка он позволял им себя укусить, но положение дел от этого не улучшалось: собаки, которые полагали, что доминируют над ним, оказались худшими слушателями. К тому же, с возрастом Принцу было труднее иметь дело с теми, кто проявлял агрессию. Так что, какой бы странной ни была для него эта мысль, пес был благодарен поводкам.

Кроме того, пляж у озера был тем местом, где люди по большей части оставляли его в покое. Похоже, у них были дела поважнее: например, подбрасывать в воздух большие мячи, или скользить по тротуару в ботинках на маленьких колесиках, или нырять в озеро, которое восхитительно пахло мочой, рыбой и тысячей грязных носков. Самые серьезные стычки с людьми возникали у Принца, когда он был вынужден защищаться от принадлежавших им собак. Люди могли быть жестоки, когда дело касалось их питомцев, к тому же Принц знал, что у него возникнут проблемы, укуси он кого-то из них. Поэтому в тех редких случаях, когда на него бросались люди, Принц спасался бегством на территорию, которую знал лучше, чем что бы то ни было в своей жизни.

Неудивительно, что самые трогательные стихи Принца были посвящены пляжу. «Озеро подходит к краю», например, было сочинено в 2011 году, в лето перед смертью пса.

Озеро подходит к краю,

Вокруг залива зажигаются огни.

Коровье мясо где-то подпалили,

Дым проплывает над тропой.

Я роюсь в грязном темном иле,

Надеясь ужин свой найти.

Порезал лапу о траву речную,

И в мусоре одно гнилье.

Какой-то умник городской похабен,

животных кормит ерундой!

Благодаря району Бичес в последние годы жизни Принц наконец обрел дом. Но жестокий Аполлон не хотел проигрывать и отнял у пса и то малое, что он имел.

Все началось с того, что пес потерял зрение. Слепота овладевала им в течение двух дней после того, как порывом ветра ему намело песка в глаза и уши. Поначалу казалось, будто мир накрыла серая дымка. Дымка была легкой, но стойкой: пейзажи приобрели мягкость, источники света были окружены ореолами, предметы вдалеке исчезали словно задернутые занавеской. Затем дымка стала гуще и плотнее, превратившись в туман. Все стало серым, и Принц уже не различал ничего: ни огней, ни ореолов, ни машин, ни людей, ни зданий. Только серость – как серые шоры, опустившиеся ему на глаза.

Хотя слепота проявлялась у Принца постепенно, медленно стирая привычный мир, она стала такой же трагедией, как если бы накрыла его в один миг. Пес сидел под лестницей в парке Глена Стюарта, когда понял, что больше не видит ничего. При этом он находился довольно далеко от любого из домов, которых считал «своими». Теперь ослепший, он должен был найти дорогу через пляж… куда именно? Будучи пусть и старым, но явно одаренным псом, Принц оставался желанным гостем во многих домах, где его кормили, гладили, готовы были дать ему приют. Люди во всех этих местах были добрыми – таких, как Рэнди, он не встречал, – но пес не хотел застревать где-то в одном месте, выбрав вместо этого независимость, позволявшую ему исследовать свою территорию, в одиночестве сочинять стихи, встречаться с миром на своих условиях. Кроме того, уже через несколько дней он неминуемо уставал от манеры поведения, проявлявшейся у людей в его присутствии: над ним ворковали, его трепали по загривку, катались с ним по полу, играли самодовольно, снисходительно, весело отдавая приказы: «Сюда, мальчик! Иди сюда» или «Перевернись!», восторженно захлебываясь после восклицаниями в духе «Кто это такой славный мальчик? Кто это у нас такой сладкий пес?»

Как ни пытался Принц принять людскую природу, но все же иногда он находил человеческое внимание слишком отвлекающим, оно мешало псу ясно мыслить. Именно поэтому летом он часто ночевал на улице, спал в любом импровизированном логове, которое только мог отыскать – в кустах, под скамейками, в ящиках. Но даже зимой пес старался держать от людей на некотором расстоянии. Теперь, когда он ослеп, с кем ему остаться? Чью компанию предпочесть, зная, что с этим человеком ему, возможно, придется остаться до конца?

Принц всерьез рассматривал только две кандидатуры. Одной была женщина в небольшом доме, расположенном далеко от парка и так далеко от пляжа, что он вряд ли смог бы часто навещать свое обожаемое озеро. Женщина была добра. Она давала ему больше свободы, чем кто-либо из людей, довольствуясь тем, что кормила его и изредка, когда ей казалось, что он в этом нуждается, гладила его. Однако женщина курила, и запах сигарет перебивал почти все остальные запахи. А еще иногда она оставляла пугающее впечатление – ей как будто временами хотелось кого-нибудь убить. Так что дом женщины в качестве постоянного прибежища не годился. Оставался второй вариант – дом на Невилл-парк, уже на краю территории, которую Принц считал своей, недалеко от озера. Люди в нем – женщина и трое мужчин – были к нему расположены. Они оставляли ему еду, выпускали утром, пускали обратно вечером. Женщина уделяла ему больше внимания, чем остальные, но, по крайней мере, это было терпимо.

В целом, по мнению Принца, люди были чрезмерно эмоциональны, и эмоции их были очевидны. О злости какого-нибудь человека можно было сказать за три квартала, и это при том, что существо не рычало, не бросалось и не скалило зубы! Они были концентратами эмоций, и часто близость к ним казалась разрушительной. Находились, конечно, и исключения. Некоторых людей было тяжело «прочесть» или они были непредсказуемы. Их настроение могло измениться в одно мгновение – доброта безо всякого предупреждения сменялась намерением убить. Принца едва не забил до смерти один такой человек, разговаривающий сам с собой на скамейке в парке: он подозвал его нараспев, а потом вдруг ударил ногой по ребрам, когда пес оказался в пределах досягаемости. Принцу повезло, что рядом были другие люди, защитившие его, но это происшествие только укрепило его в убеждении, что все люди – за исключением Кима – представляли потенциальную опасность. Конечно, он держал в голове эту мысль, когда выбрал в качестве убежища дом на Невилл-парк. Хотя женщина и трое мужчин никогда не проявляли к нему жестокость, всегда существовала вероятность, что рано или поздно это произойдет.

Каким бы серым ни был мир, он все еще был наполнен запахами: новыми, старыми, запахами-ориентирами и ароматами настолько яркими, что грозили сбить его с пути. Деревья и балки деревянных лестниц и мостов источали знакомый успокаивающий запах – главным образом, собачьей мочи. Кроме того, были растительные запахи, которые Принц знал и различал: в том саду (в конце парка) росли цветы и разные травы, а в этом – овощи. Пахло речной водой, грязью, пылью, грызунами, духами, человеческим потом и телами. Он чувствовал, что может добраться до Квин-стрит, потому что его обоняние стало почти таким же острым, как в молодости. Настоящая трудность, думал он, будет связана не с ориентированием на местности, а с рядовыми опасностями: людьми на его пути, собаками, обнюхивающими его и так далее. Но Принц упал с первого же лестничного пролета, до которого дошел, ударившись головой и на мгновение потеряв ориентацию.

Как страшно было падать в это серое ничто! Принц инстинктивно взвизгнул. Однако, оправившись от шока, он обнаружил, что боль была вполне терпима, – бывало и похуже, – падение заставило его быть еще более осторожным. Глен Стюарт-парк, хоть и хорошо ему знакомый, был полон опасностей. Поэтому пес двигался особенно внимательно, вынюхивая каждый запах, прислушиваясь к любой опасности, осторожно ставя одну лапу вслед за другой, стараясь предвидеть лестницы и повороты дороги.

Но он упал и на следующем лестничном пролете. На этот раз боль была острой. Казалось, он что-то себе сломал. Принц вскрикнул и с трудом поднялся – не будучи уверенным, в каком направлении он теперь смотрит: не было ни верха, ни низа, ни право, ни лево. Единственным плюсом падения – если можно было назвать это плюсом – оказалось то, что он свалился с деревянной экотропы в траву у ручья, протекавшего через парк. Ему не придется беспокоиться о лестнице, если он останется у воды. Если он пойдет в правильном направлении, то выберется на одну из дорог, ведущих из парка.

Несмотря на свою склонность к рефлексии, в трудные времена Принц был в некотором роде оптимистом. Наличие стоящей перед ним задачи освобождало его от самого себя. Так и получилось, что теперь, выбираясь из парка, он больше не обращал внимания на свою слепоту – или, вернее, смирился с ней – и продолжал свой путь так осторожно, как только мог, нетвердо держась на ногах. Дорога отвлекала его от переживаний. Он добрался до Глен Мэнор-драйв без особых проблем. Он знал эту местность (ее запахи и тактильные ощущения) так хорошо, что ему почти не приходилось задумываться над следующим шагом, его тело думало (или вспоминало) за него. Пес нашел тропинку, поднимавшуюся из парка к дороге, и двинулся по ней вниз до Квин-стрит, неуверенно, словно пьяный, шагая по тротуару, пока не дошел до первого перекрестка.

Переход улицы заставлял его нервничать и при самых благоприятных обстоятельствах. Глен Мэнор-драйв не была оживленной, но машины всегда вылетали так стремительно. Принц видел, что они делали с собаками, которые вовремя не среагировали. Их тела буквально закатывали в асфальт, оставляя гнить до тех пор, пока даже самые голодные из тварей – черные дрозды или личинки – не отказывались их есть. Пес предпочитал переходить дорогу на светофорах, окруженный людьми словно щитом. Но сейчас он не видел светофора и должен был полагаться только на себя. Быстро бежать он тоже не мог. Принц долго стоял на краю тротуара, внимательно прислушиваясь, а потом опасливо вышел на проезжую часть, чтобы перейти дорогу. Вдруг он попятился, услышав шум, который мог быть машиной, пес почти потерял направление, но каким-то невероятным образом все-таки добрался до противоположной стороны улицы и наконец почувствовал себя в относительной безопасности. Как чудесно было услышать запах большого красного дома, где его иногда кормили и гладили – он точно знал, где находится! Пес подумал было о том, чтобы попросить здесь еды, но не хотел рисковать и задерживаться. Принц продолжил свой путь.

Второй перекресток был сложнее. Ему нужно было перейти улицу, а потом идти там, где не было пешеходной части – он буквально видел этот участок дороги в голове. Он знал, где находится. Пес чувствовал запах садов Айван Форрест поблизости и озеро вдалеке. Он сел на углу, чтобы собраться, подготовиться к переходу улицы. И в этот момент он почувствовал приближение людей. Нет, то, что он услышал, было целым табуном, несущимся на него: обувь на мягкой подошве шлепала по тротуару, дыхание вырывалось в едином порыве, а ведь был еще запах – пота, резины, гениталий, пыли. Ветер принес все это Принцу – предчувствие беды. Что происходило? Сидит ли он у них на пути? Пес скукожился, поджав под себя хвост, стараясь занять как можно меньше пространства. И тогда люди пошли прямо на него.

– Осторожнее, собака!

Кто-то ударил его.

– Господи Иисусе! Уйди с дороги, песик!

Кто-то снова ударил его, возможно, тот же, кто наступил ему на хвост и оттолкнул в сторону. Принц вскрикнул, сжался, прислушиваясь к удаляющимся звукам: ноги шлепали по дороге, разлеталась грязь, поскрипывали подошвы. Пса всегда сбивало с толку это стихийное массовое перемещение. Но сейчас, ослепнув, не понимая, с какой стороны надвигается людской табун, какова его численность, он совсем растерялся. Вдруг кто-то наклонился и погладил его по голове, и это прикосновение, появившееся из ниоткуда, напугало его сильнее всего.

Толпа схлынула так же внезапно, как и появилась. Сердце Принца бешено колотилось, он весь трясся и еще долго приходил в себя, сидя на перекрестке Пайн Кресент и Глен Мэнор, прежде чем наконец смог продолжить свой путь. Ему пришло в голову, что, может быть, лучше передвигаться ночью, выждать, когда слышны будут только сверчки да угрожающий шорох шин изредка проезжающих автомобилей. Но пес не остановился, он мужественно перебрался на противоположную сторону Пайн Кресент, а затем вниз, в сады Айван Форрест, там были дорожки, но них уже не встретишь машин.

На мгновение, пробираясь сквозь сады, Принц почти забыл, что ничего не видит. Это была часть территории, которую он знал лучше всего. Здесь пес мог ориентироваться по одному только запаху собственной мочи. Более того, он будто видел те деревья и столбы, которые когда-то пометил. Конечно, он по-прежнему шел медленно, боль не давала ему двигаться быстрее. Он прислушивался, нет ли рядом людей, вынюхивал еду, останавливался, когда кто-нибудь из собак хотел понюхать его анус. Все опасения, которые у него, ослабевшего, были по поводу возможного нападения, рассеялись. Его собратья сразу поняли, что он в беде. Все собаки, вылизав ему морду и ощутив его дыхание, выражали ему сочувствие и обращались с ним почтительно.

Остаток дня Принц провел в садах, приходя в себя после путешествия, которое заняло бы у него не больше пары минут, будь он моложе или хотя бы зрячим. В ту ночь он спал рядом с ивой. Он воображал, что хорошо спрятался, но на деле пес лежал на открытом воздухе, прекрасно видимый всем существам, которым шли, летали или ползали мимо него через сады.

Ранним утром он вздрогнул, проснувшись, и был как будто удивлен, обнаружив, что по-прежнему слеп. Потеря зрения до сих пор была ему в новинку и казалась не вполне реальной. Принцу уже стукнуло пятнадцать. Из-за старых костей и недавних травм ему было больно подниматься. Зубы стучали. Мир вокруг пребывал в своем обычном утреннем состоянии: тишина, случайный отдаленный шелест шин, грохот и лязг проезжающего мимо трамвая, резкий запах нового дня, пробивающийся сквозь росу, туман и холод. Принц растерялся: мир страшил его еще сильнее, чем раньше. Он почувствовал запах озера и двинулся на него, оставив парк позади.

У Принца была только одна цель: дом женщины и трех мужчин. Обстоятельства ему благоволили. Людей на улицах было немного, автомобилей тоже. Пес осторожно пересек Квин-стрит, спотыкаясь как больной, прислушиваясь к каждому шороху машин и трамваев. Ему нужно было перейти еще несколько улиц и не попасться под машины, и по мере того, как он двигался на юг, запах озера проступал все сильнее, приведя его наконец к месту, где дорога внезапно исчезла, и он ступил на мощеную деревом набережную.

Даже в худшие дни озеро поднимало Принцу настроение. Можно представить, в каком волнении он был этим утром, если остановился у воды только для того, чтобы вдохнуть ее запах – и осторожно двинуться дальше вдоль набережной до Невилл-парка и своего последнего дома.

Первые недели Принца на новом месте выдались вполне сносными, даже несмотря на его слепоту. Он пережил опасное приключение и выжил, он все преодолел, и эта радость породила в нем вдохновение, поддерживающее его все те дни, пока он учился ориентироваться в доме, ни на что не натыкаясь.

Пес удачно выбрал себе хозяев. Семья приняла его и оставила даже после того, как обнаружила его слепоту. Особенно добра была женщина. Она кормила его, когда подходило время, и выводила на короткие прогулки – на большее сил у него не осталось: от травм, полученных в парке, он стал почти инвалидом, и, казалось, его состояние стремительно ухудшалось, стоило ему обосноваться на одном месте.

Он скучал по своей территории, по своей независимости. В эти первые недели Принц иногда забывал, что не может выйти на прогулку один, но потом с трудом заставив себя подняться, натыкался на какой-нибудь предмет мебели или человека и в итоге бросил свои попытки. Но кое-что компенсировало его слепоту. Приняв ее как данность, он начал больше полагаться на память, которая стала острее (или, по крайней мере, ярче), – вскоре он легко мог представить всю набережную и окрестности, и этими картинами в воображении он дорожил почти так же, как реальностью.

Смерть, приближение которой он чувствовал, не сильно беспокоила его. Он думал о ней, конечно. Принц частенько задавался вопросом, когда она придет, и оплакивал свое неуклонно ухудшающееся состояние, скучая по тому, что раньше воспринимал как должное: обнюхивать незнакомую собаку, например, или нестись стремглав, выражая свой восторг, выкапывать зарытые в песке кусочки еды или вгрызаться в только что найденную палку. Приближение смерти пробуждало в Принце любопытство. Его последние стихи, одни из самых пронзительных, отражают его тогдашнее настроение:

Как тот зовется, что приходит,

Закрыв глаза, и с черными руками?

Который шторы закрывает,

Едва забрезжит солнца свет?

Танатос ты иль черт рогатый —

Как имя мне твое узнать, скажи?

Поэтическое наследие было единственным, о чем сожалел Принц в последние месяцы перед смертью. Угасая, он с неумолимой ясностью начал понимать, что эти стихи и этот язык после его смерти исчезнут с лица земли. Как мир покинул его, когда он ослеп, так и его язык покинет этот мир. Наречие Принца будет стерто – все псы, говорившие на нем, вымерли.

Подумать только, как бесследно может кануть в Лету такая необходимая вещь, как язык!

Неужели пес ничего не мог сделать для его спасения? Неужели этот язык нельзя было кому-то передать? Принц сожалел о своем отношении к языку людей. Он избегал иностранных языков, чтобы они не повлияли на его собственный. Но выучи пес другой язык, сейчас он мог бы передать кому-то свой. Он был эгоистичен в своем пуризме: лучше бы на его язык что-то повлияло, чем он бы совершенно исчез.

Но Принц не отчаивался. Он вспоминал, через что ему пришлось пройти, чтобы добраться до дома, который он обрел, и черпал вдохновение в том, что было в каком-то смысле победой над слепотой. Ему казалось, что, пусть он и теперь немощен, но может быть, еще не поздно, может быть, ему суждено передать свое наследие этим людям. Вот так, в героическом стремлении сохранить свой язык, Принц начал читать женщине свои стихи. Всякий раз, когда он чувствовал ее присутствие или слышал ее голос, он начинал декламировать:

– Грррр-иии аррр ирр оу уу аии

Грррр-уурр и оу ииу грх уоо аииииурр…

Ничего удивительного: женщина приняла звуки, издаваемые Принцем, за ворчание старой и немощной собаки. Она гладила его, обнимала или почесывала за ушами всякий раз, когда он начинал подвывать. Принца это отвлекало, но он продолжал повторять одно и то же стихотворение снова и снова, в ожидании, что женщина его повторит.

Чем дольше Принц завывал, тем сильнее женщина пыталась его утешить, потому что декламация его и в самом деле звучала так, как будто он на что-то жаловался. Конечно, как и у большинства поэтов, манера исполнения Принца была эксцентричной. Он садился, пытаясь смотреть туда, где, он предполагал, находилось лицо женщины. Затем, стараясь, как мог, оставаться неподвижным, он читал первую строчку, делал паузу, читал вторую, и так до самого конца. Для женщины это само по себе было странным. Это было бы странным для любого человека, не являющегося поэтом.

– Ты в порядке, Элвис? – спрашивала она, но, поскольку Принц понятия не имел, что она говорит, он просто продолжал. Он продолжал декламировать свои стихи, пока женщине не пришло в голову, что пес не ворчит и не задыхается, а пытается что-то сказать. Через неделю ей даже показалось, что она уловила некоторую закономерность в его рычаниях.

– Элвис не воет, – сказала женщина одному из сыновей. – Он поет или что-то в этом роде.

Ее сын, впрочем, так не думал.

– Мама, он старый и с ума сходит, вот и все.

– Может, ты и прав, – задумчиво произнесла она.

Но ее эта версия не убедила, и однажды, забавы ради, женщина повторила рычание Принца. Пес тут же остановился и радостно залаял. Он повторил отрывок, который она только что произнесла. И вновь женщина проговорила (пусть и плохо, и со странным акцентом, но все же) несколько строчек его стихотворения:

– Грррр-иии аррр ирр оу уу аии

Грррр-уурр и оу ииу грх уоо аииииурр…

Это был настоящий прорыв. Принц почувствовал глубокую благодарность. Ему казалось, они только что перешли важный рубеж. Но неумолимый Аполлон не хотел уступать. Декламация женщины была последним, что услышал Принц на земле. После этого он полностью оглох. Он не слышал даже себя, чувствуя только вибрации своего тела, пытающегося исторгнуть звук. Это было трагедией. В один момент у него отняли все способы восприятия мира.

Принц был не из тех, кто легко теряет надежду, но сейчас она покинула его окончательно. Он остался совсем один в бесконечной серой тишине, обоняние и ощущение себя в пространстве были единственными оставшимися у него острыми чувствами. Время от времени кто-то из мужчин поднимал его и куда-то переносил. Это сильнее всего сбивало с толку. Без предупреждения он оказывался в чьем-то полном распоряжении. Помогало, конечно, что он узнавал мужчин по запаху, но, если честно, помогало не сильно. Изможденный, старый, слепой и глухой, Принц знал, что его время пришло, и пытался встретить судьбу с таким достоинством, на какое только был способен.

Он перестал есть и мало пил. Он ушел в себя и ждал смерти, которая не заставила себя долго ждать. Однажды утром его взяла на руки женщина. Он чувствовал ее настроение. Они куда-то собирались, но Принц был слишком слаб, чтобы об этом думать. Снаружи пес почувствовал дуновение ветерка – озеро пришло к нему, промелькнуло как давно забытый сон. Это было утешением. Потом они ехали в машине, и это напомнило ему о Киме, что тоже было утешением. И Принц позволил себе утешиться: на его настроение почти не повлияли запахи ветеринарной клиники, хотя он знал, что это – запах мыла, химикатов, других животных – почти наверняка было концом.

За мгновения до смерти Принца можно было бы объявить, что Аполлон выиграл спор, что ни один из псов не умер счастливым, что они ушли такими же, если не более несчастными, чем люди. Тихо лежа на металлическом столе, слишком слабый, чтобы противиться, Принц сокрушался, что язык его исчезнет. Но когда люди вокруг него приступили к делу, в памяти вдруг всплыло одно из последних стихотворений. Он слышал его в своей голове так, словно кто-то читал его, словно оно было вовсе не его. В этот самый момент Принца вновь поразила мысль о том, как прекрасен его язык. Да, конечно, если он и впрямь оставался последним из стаи, печально, что ни одно живое существо больше не услышит этот язык. Но как же невероятно, что ему – совершенно заурядному псу – было позволено его выучить. Принц не исследовал глубины языка, он чувствовал их. Псу пришло в голову, что ему был дан великий дар. Более того, этот дар было невозможно уничтожить. Где-то, внутри какого-то другого существа, его прекрасный язык существовал как обещание будущего, как семя. Он прорастет вновь. Принц был уверен в этом, и эта уверенность придавала ему сил.

И так, вопреки всем ожиданиям, Принц воспрял.

Иными словами, когда смерть пришла к нему, он был счастлив.

Пока Принц лежал на операционном столе, Аполлон и Гермес сидели в баре «Пшеничный сноп».

Когда речь зашла о псе, Аполлон проговорил:

– Хорошо. Я признаю свое поражение. Это создание умирает счастливым. Очень поучительная история.

– Нет-нет, что ты, – отозвался Гермес. – Два года у меня в услужении – вот это будет поучительно.

– Ты ведь не забыл, что задолжал мне десять? Мой проигрыш только слегка уменьшает твой срок.

– Ко мне вернулась удача, – заявил Гермес. – Я это чувствую.

– Вот именно, что удача, – кивнул его брат, театрально пеняя на несправедливость пари.

Впрочем, он протестовал не всерьез. Да, его раздражало, что он был жесток по отношению к одному из своих, что проиграл брату из-за поэта, но, право же, это дело случая, кто умрет счастливым, а кто нет. Поэтому-то они с Гермесом и спорили на результат.

Бармен, благоговейно смотрящая на них молодая девушка, подошла к братьям, склонив голову, не в силах взглянуть богам в глаза.

– Я могу что-нибудь еще для вас сделать? – спросила она. – Что угодно. Почту за честь.

– Мне понравился этот «Лабатт[7]», – сказал Аполлон. – Принеси мне еще один.

– Тебе понравилось? – поинтересовался Гермес. – Это же впустую потраченная вода.

– Филистимлянин! – бросил Аполлон, и братья рассмеялись.

Он продолжал:

– Все было бы иначе, надели мы этим так называемым разумом кошек.

– Все было бы ровно так же. Что надо было бы сделать, так это наделить человека интеллектом и способностями собаки.

– Мне все это порядком надоело, – сказал Аполлон. – Давай сменим тему.

Они толковали о своем, об олимпийском, но потом сам же Аполлон вернулся к прерванному разговору:

– Интересно, что было бы, если бы мы дали одному из этих существ свой язык?

– Наш язык? – переспросил Гермес. – Ни одному смертному не под силу выучить столько оттенков молчания.

– Я не сказал «научить», я сказал «дать».

– Ты слишком задержался на земле, – ответил Гермес. – Пойдем домой. Гефест должен мне часть своего выигрыша.

– Иди, – отозвался его брат, – я побуду здесь еще немного.

Когда Гермес вышел из бара, небо было окрашено в розовый. Рядом с ним, на светофоре у перекрестка Кинг и Батерст, остановился автомобиль, музыка из него орала так громко, что сотрясалась вся машина. Водитель сидел совершенно неподвижно, не считая указательного пальца правой руки, который постукивал по рулю в такт.

Что можно было сказать об этих существах на самом деле? Гермес знал бесконечно больше, чем человек за рулем. Он знал о водителе больше, чем тот знал о себе. Гермес знал больше него о каждом человеке, насекомом или животном, с которыми водитель когда-либо вступал в контакт. Помимо знаний, он также обладал силой, недоступной пониманию ни одного из смертных. Если бы он захотел, то мог бы раздавить машину или целый квартал, где она стояла. Если бы он захотел, он мог бы сломать один из пальцев человека за рулем или вырвать волосок с его брови. Он мог дать ему все – а мог все забрать. Несмотря на всю «человечность» или «достоинство» этого существа, или с наличием чего там они себя поздравляли, человек в машине был песчинкой в мире бога.

И все же между ними лежала пропасть, которую бог не мог преодолеть несмотря на свое могущество, знания и хитрость, – смерть. По одну сторону пропасти – боги. По другую – эти существа. Гермес мог представить себе, каково это – быть смертным, не больше, чем люди могли понять, каково это – обрести бессмертие. Именно эта разница завораживала его и заставляла вновь и вновь возвращаться на землю. Смерть была краеугольным камнем тайной любви богов к людям. Смерть была в каждой клетке тела этих существ. Она была сокрыта в их языках и лежала в основе их цивилизаций. Смерть можно было услышать в звуках, которые они издавали, и увидеть в их движениях. Смерть омрачала их удовольствия и освещала отчаяние. Будучи одним из тех, кто страстно желал смерти, Гермес находил землю и населяющих ее существ занимательными, а временами, возможно, даже и достойными тех глубоких чувств, которые он к ним испытывал. Именно это «чувство», природа которого превосходит возможности языка или человеческого понимания, удерживало Гермеса – да вообще всех богов – от уничтожения смертных.

С одной стороны – власть, с другой – любовь.

Загорелся зеленый. Машина сорвалась с места, и Гермес незаметно поднялся над городом. На юге лежало светло-лиловое озеро. Над водой плыли воздушные, белые облака. Мысли Гермеса обратились к Принцу. Как странно, что настолько проницательное существо воображало, будто смерть языка будет означать смерть его поэзии. Для бессмертных всякая истинная поэзия существовала в вечном настоящем; вечно новый, ее язык не умирал. Однажды произнесенное, стихотворение Принца будет жить вечно. При мысли о псе Гермес почувствовал удовлетворение. И в порыве великодушия бог переводчиков вознаградил Принца за его искусство и его невольное служение.

Душа Принца, почти полностью покинувшая тело, ненадолго вернулась в сознание. Пес увидел себя на зелено-охристом поле, пахнущем прерией и Ральстоном. Он вновь был молод, все органы чувств его были остры. Лето, время близилось к четырем. Вдалеке виднелись дворы за домами на Канпор Кресент. Он слышал запахи сусликов, мочи, сосновой смолы, пыли, горящего мяса ягненка, которые доносились бог знает откуда.

Внезапно он услышал любимый голос.

– Сюда, Принц! Сюда, мальчик!

Это был Ким, единственный человек, чье имя он потрудился запомнить. Принц видел его вдалеке, Кима он бы ни с кем не спутал. И душа Принца наполнилась радостью. Он побежал к хозяину, как бежал всегда: стремглав помчавшись по прерии. Но на этот раз он бежал, различая каждую интонацию в голосе Кима, полностью, до конца его понимая.

В свою последнюю минуту на земле Принц любил и знал, что его любят в ответ.

Торонто, 2013 г.

Квинкункс[8] 2

Примечание к тексту

Стихотворения в «Пятнадцати собаках» написаны в жанре, изобретенном Франсуа Карадеком для УЛИПО. Этот жанр родился после того, как Франсуа Ле Лионне, основатель объединения, задался вопросом, можно ли написать стихи, которые могут быть поняты и людьми, и животными. В «Пянадцати собаках» каждое стихотворение представляет собой то, что Карадек называл «стихотворением для собаки»: если произнести его вслух, будет отчетливо слышно имя животного, несмотря на то, что явно оно не присутствует. Возьмем в качестве примера стихотворение Гарри Мэтьюза, написанное для пса Элизабет Барретт Браунинг, Флаша:

Хозяйка обо мне не забывает,

Когда выходит чай пить во дворе.

Себе коньяк из фляжки подливает,

А косточки – подкладывает мне.

В стихотворении Мэтьюза имя пса, «Флаш», слышится в слове «фляжка». Точно также каждое из стихотворений в романе содержит имя одного из псов.

Стихотворение с именем «Принц» написал Ким Мальтман:

Облитым быть – дело принципа

(Зеленый змей уже свернулся в хозяина руке),

Взад-вперед, струю разрезая.

С шерстью, грязной от мыла,

Прыгай, чтобы вода все смыла.

Кроме того, Ким принял участие в работе над двумя другими стихотворениями («Рональдинью» и «Лидия») и отредактировал все пятнадцать стихов.

Метафизическую «загадку» Принца предложил Алекс Пагсли.

Текст песни на странице 155 принадлежит Ру Борсону.

Об авторе

Андре́ Алексис родился в Тринидаде, вырос в Канаде. Его дебютный роман «Детство» получил премии Books in Canada First Novel и Trillium Book Award и вошел в шорт-лист Giller Prize и Writer’s’ Trust Fiction Prize. Среди его произведений – «Убежище», «Красота и печаль», «Ингрид и волк», а также роман «Пастораль», выдвинутый на премию Rogers Writers’ Trust Fiction Prize.

Notes

1

Имеется в виду канадская пивоварня «Слиман», принадлежащая японскому холдингу Sapporo. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Роман Генри Джеймса.

3

Садки – имитация полового поведения у собак.

4

Имеется в виду «услуга за услугу».

5

Роуди – от англ. roadie, термин для обозначения одного из членов дорожной команды, путешествующей вместе с музыкальной группой.

6

Пу-ба – персонаж комической оперы «Микадо», невежественный чиновник, «Главный-по-всему-остальному». Его имя стало нарицательным и используется, чтобы иронически указать на чье-то непомерное самомнение.

7

Марка канадского пива.

8

Квинкункс – геометрический узор из пяти точек, расположенных крестиком, четыре из которых образуют квадрат или прямоугольник, а пятая часть располагается в центре. Размещается на шестигранных игральных костях, картах и костяшках домино. «Квинкункс» – цикл романов Андре́ Алексиса, каждый из которых исследует темы веры, места, любви, власти и ненависти.

Content

Андре Алексис
Пятнадцать псов

Действующие лица

1. Пари

2. Мэжнун и Бенджи

3. Последнее желание Аттикуса

4. Гибель Мэжнуна

5. Два дара

Примечание к тексту

Об авторе

Notes