Наташа Бойд

Девушка индиго

Natasha Boyd

The Indigo Girl

© Natasha Boyd, 2017

© Павловская О.А, перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Отрывки из писем Элизы Лукас-Пинкни использованы автором с любезного разрешения Исторического общества Южной Каролины.

Посвящается Браиони

Нам принадлежит лишь настоящее… и время это столь быстротечно, что и не скажешь, существуем ли мы.

Элиза Лукас (1722–1793)

Пролог

Когда я устремляю мысленный взор назад, к своим битвам за индиго, они превращаются в моем сознании в сновидения. Память не сохранила ничего, кроме мимолетных впечатлений. Там лишь образ рук, тянувших меня в пучину, давивших на грудь, на сердце, не дававших всплыть. Образ рук, норовивших утопить меня в собственном творении, в моих честолюбивых замыслах.

И я тонула.

Погружалась в непроницаемо синюю бездну.

Индиго разбило мне сердце, но спасло жизнь.

Индиго текло по моим венам.

Синяя кровь пульсировала в моих детских сосудах.

Позднее, в зрелые годы, познав глубокую неизбывную любовь и гордость за рождение сыновей, которым суждено было стать создателями нового государства, я думала о тех временах своей жизни и благодарила Господа за индиго.

Как так случилось, что глубочайший синий цвет – цвет неба в предрассветные часы, когда день еще не упал тяжелым душным покровом на наши плечи; цвет, наводящий меня на мысли о куполе небесном и о тончайшем шелке, о королях и баснословных сокровищах, о непостижимой, загадочной древности, – как может этот цвет быть порождением несуразного запыленного кустика?

Помимо того, я не устану благодарить Господа за Эсси и Квоша, за Того и Сони. И особенно за Бена. За тех, кто в меня верил.

И за Чарльза, конечно же. Я всегда буду благодарна за Чарльза.

Еще я остаюсь признательна своему отцу за его выбор – за то, что он решился поручить шестнадцатилетней дочери управление фамильными плантациями. С тех пор мы с ним так и не свиделись.

Моему дорогому другу миссис Бодикотт, в Англию

Льщу себя надеждой, Вам приятно будет узнать, что мне приглянулся сей отдаленный уголок мира, куда привела меня судьба. С Англией ему не сравниться в моих глазах, воистину так, однако же Каролина куда предпочтительнее Вест-Индии.

Люди здесь благовоспитанные, и жизнь устроена во многом на английский манер.

Элиза Лукас

1

1739 год

Негры пели.

Отблески света плясали на чернильно-черных волнах океана, и я быстро заморгала, проснувшись.

Не было никакого океана.

Только бледно-синее сияние нарождавшегося дня растекалось по беленым стенам моей спальни.

Сон никак меня не отпускал. Все тот же, что снился мне с самого раннего детства. Порой он наводил страх, порой вызывал эйфорию.

Я вдохнула полной грудью воздух рассвета и подумала, что день, возможно, станет судьбоносным.

В пении отчетливо различался хоть и приглушенный расстоянием, но сильный голос Того – голос, глубина которого так не вязалась с невеликим ростом его обладателя. За несколько месяцев нашей жизни в Южной Каролине я успела заметить, что голоса других негров сплетаются в мелодии вокруг этого полнозвучного тенора, задающего тон. И еще я знала, что, если они поют, значит трудятся сообща над каким-то серьезным делом.

Урожай поспел. Негры пели, потому что приступили к сбору урожая.

Мне совсем не хотелось вставать навстречу душному влажному утру. Эта влажная духота с каждым днем становилась все гуще, вытягивала из меня все силы еще до того, как я успевала управиться с делами. Но я все же выпростала ноги из-под тонкого смятого одеяла и водрузила их поверх.

Эсмэ уже наполнила водой тазик и кувшин. Я сладко потянулась, освобождаясь от последних темных вязких лоскутьев сна, и теперь в душе осталось лишь смутное чувство ликования, будто порожденное неким неведомым свершением.

Я поплескалась немного в прохладной воде, освежившей бледную кожу – кисти, обветренные на свежем воздухе, у меня были чуть темнее, – и потянулась к маленькому оловянному колокольчику. Легкого позвякивания, такого тихого, чтобы не потревожить мою чувствительную маменьку или малышку Полли, было достаточно – Эсмэ явилась немедленно, как темный призрак, ибо обладала зрением и слухом, острыми, как у совы. Она проскользнула в спальню, неслышно ступая обернутыми тряпками ступнями по дощатому полу. Она была в простом холстяном платье; голову покрывал туго намотанный белый муслиновый платок.

– С добрым утром, Эсси. Я слышала пение. Сбор урожая начался? Давай-ка не будем мешкать.

– Да. Но большой Лукас хочет говорить с тобой.

Я нахмурилась. Отец никогда за мной не посылал – после прогулки по плантации я сама приходила в его рабочий кабинет каждое утро, чтобы помочь с корреспонденцией. Он надиктовывал ответы на деловые послания, меряя шагами кабинет – должно быть, это помогало ему подобрать правильные слова, когда суть вопроса требовала деликатной трактовки, – а я записывала. После этого мы отправлялись на обход наших небольших владений, и я обращала его внимание на все, что сумела заметить во время своей «инспекции» на заре. Порой мне выпадала оказия наведаться вместе с папенькой и кучером нашим, Квошем, на другие два земельных участка – потолковать с приказчиками.

Эсмэ расплела мои вьющиеся волосы, расправила, встряхнула и прошлась по ним изящным костяным гребнем, а потом снова заплела в косу и уложила ее на затылке, закрепив шпильками. Она умела управляться так, чтобы не тратить на мой туалет времени больше, чем я сама считала нужным, – к досаде матушки, которая была убеждена, что я слишком мало внимания уделяю своему внешнему виду. Эсмэ – сокращенно Эсси, – приставленная ко мне с моих детских лет на Антигуа, знала, что я, в отличие от матушки, равнодушна к нарядам и не готова вертеться подолгу перед зеркалом. Впрочем, моя совсем еще девичья фигурка и не требовала слишком много ухищрений для сокрытия или же подчеркивания форм.

Эсси и две другие негритянки, Мэри-Энн и Нэнни, отвечавшие за порядок в господском доме еще до того, как мы поселились в нем, переехав на материк, – обеспечивали спокойное и уютное течение жизни в поместье. Это представлялось тем более важным, что маменька была не в состоянии полноценно выполнять обязанности хозяйки, а меня слишком занимали папенькины повседневные деловые заботы, в которые я увлеченно совала нос. Управление плантацией казалось мне захватывающим делом, к тому же тут нашлось применение моим познаниям в ботанике и садоводстве, приобретенным еще в детстве на Антигуа, – они оказывались весьма кстати всякий раз, когда речь заходила о выращивании зерновых культур.

Я торопливо полила рассаду на подоконнике – росточки вечнозеленых дубов, подарок от нашего ближайшего соседа, ботаника-любителя мистера Дево, – а затем поспешила на первый этаж.

– Элиза! – грянул голос моего отца, когда я подходила к открытой двери его кабинета.

Отец расхаживал перед простым походным столом – всегда его предпочитал полированному бюро красного дерева, которое мы приобрели, высадившись в Чарльз-Тауне[1]. Он был полностью одет для прогулки. Каштановые волосы, седеющие на висках, были навощены, но растрепались; над бровями пролегла незнакомая мне тревожная складка.

– Папенька… – начала я и быстро поправилась: – Полковник… сэр.

Недавно я немало его позабавила, объявив, что уже слишком взрослая, чтобы обращаться к нему так же, как моя младшая сестрица Полли. Однако почин мой, судя по всему, он одобрил. Его манера общаться со мной действительно немного изменилась, сделалась более похожей на компанейскую, даже дружескую, чем на ту, что свойственна главам семейств по отношению к своим отпрыскам. И я дорожила этим новым проявлением уважения с его стороны, не позволяя себе переходить границы. Отец был честным человеком и старался держать обещания, а потому мы, дети, рано уяснили, что ни при каких обстоятельствах не стоит испытывать его терпение.

– Вы уже позавтракали? – спросила я.

Он рассеянно кивнул:

– Да-да… Вчера по пути в город я встретил нарочного, скакавшего к нам. Он вручил мне повестку.

Я сглотнула:

– Повестку?

– Я должен вернуться на Антигуа.

– Неужто пора?

– Боюсь, что так. К концу месяца мне надо быть там. Я надеялся провести здесь побольше времени, пока вы не обустроитесь на новом месте и пока не станет ясно, что твоя матушка идет на поправку. Однако теперь я опасаюсь, как бы ей не стало хуже.

Я закусила губу. В действительности морские ветра грозили усугубить маменькины мигрени и уныние. В этом отношении мы с ней были полными противоположностями. Я всегда недоумевала, отчего это мой деятельный, бурлящий жизнью отец счел разумным заключить брак с такой особой. Впрочем, нельзя не признать, что она была красавицей, но папенька ведь ценил в людях иные качества – он сам не раз мне в том признавался, и не без пылкости, особенно перед тем, как они с маменькой отправили меня учиться в Англию. Тогда я провела некоторое время в разлуке с ними, и единственными моими близкими людьми были наши друзья Бодикотты in loco parentis[2]. Мои младшие братья Джордж и Томми жили с ними с тех пор, как настала пора отдать их в школу.

– И что же будет с местными плантациями, когда мы вернемся на Антигуа? – спросила я. – Вы доверите вести дела приказчикам?

Папенька развернулся, чтобы взглянуть на меня. Одной рукой он потирал подбородок, другой рассеянно поигрывал завязками на воротничке и несколько мгновений смотрел на меня так пристально, будто я была тайной обладательницей ответа на некую загадку мироздания. Затем он протяжно вздохнул и развел руками:

– Своим вопросом, Элиза, ты только что помогла мне принять чрезвычайно важное решение.

Ему не потребовалось объяснять мне, что в решении этом он рассчитывал утвердиться окончательно и бесповоротно еще до того, как матушка встанет с постели.

Мысль о том, чтобы вернуться на остров Антигуа, тонущий в изумрудной листве, окруженный прозрачно-голубым морем, и освежить воспоминания о моем друге детства, чернокожем Бенуа, мне вовсе не претила. Познания Бена о растениях разожгли во мне страсть к ботанике. Я скучала по нему, мне часто его не хватало, пока я обвыкалась с жизнью на новой плантации и тщилась узнать получше неведомые земли.

В этом смысле возвращение на Антигуа или даже в Англию было довольно заманчивым, а вот свадьба с каким-нибудь добропорядочным молодым лейтенантом из старинного британского рода во исполнение ожиданий со стороны общества меня отнюдь не прельщала. Но именно такая судьба и была мне уготована по приезде на упомянутые территории.

Я внимательно вгляделась в отцовские глаза, а затем обратила внимание на его одежду и на беспорядок, царивший на рабочем столе.

– Неужто вы не спали всю ночь, сэр?

– Не было времени. – Он торопливо шагнул к выходу. – Идем, Бетси… – Закашлялся и поправился, качнув головой: – Элиза. – Отец знал, что мне не терпится избавиться от детского уменьшительного имени. – Идем, тебе нужно позавтракать, а потом нам предстоит съездить на плантации Гарден-Хилл и Уаккамо, потолковать с приказчиками.

– Стало быть, я еду с вами? – Негоже было проявлять ликование по поводу того, что меня допустили до «мужских дел», поэтому я постаралась говорить сдержанно.

Далее я последовала за отцом в обеденный зал, где выбрала себе на завтрак из расставленных на буфете блюд вареное яйцо и немного холодной копченой рыбы.

Отец отодвинул для меня стул и сам уселся во главе стола.

– Скажи-ка, Элиза, тебе ведь здесь нравится? Мы, конечно, надеялись, что климат в колониях на континенте будет более умеренным, чем на островах, и благоприятным для твоей матери. Что ж, увы… – Он грустно улыбнулся. – Не слишком-то здешняя погода ей помогла.

– А мне здесь очень нравится, – ответила я надлежащим образом, гадая, что же еще он собирается мне сказать, и добавила на всякий случай: – Люди в городе весьма приятные.

На самом деле больше всего удовольствия мне приносили прогулки с папенькой по нашим землям и его размышления вслух о плантации, о том, какой она может стать в будущем. Медленно, но верно новый мир с его напоенными влагой призрачными мхами и солоноватыми топями, где под гладью стоячих вод таились небывалые чудища, наблюдавшие за нами, проникал в мои сны, и его таинственный, сверхъестественный дух просачивался в мое сердце.

На островах Вест-Индии наши владения были невелики и почти полностью засажены сахарным тростником – каждый клочок земли там служил насущным нуждам. Здесь же, в континентальных колониях, я, как и папенька, видела куда больше возможностей. Местная земля хорошо плодоносила, и я уже представляла себе, как буду выращивать на ней все, что заблагорассудится – дыни, апельсины, маниоку, кунжут…

Плодородные наделы на берегах залива Уаппу-Крик, всего в шести милях по воде от Чарльз-Тауна на полуострове, папенька унаследовал от своего отца. К собственности прилагались небольшая группа рабов и не такая уж малая задача осиять фамильное имя не только воинской славой, которую мог снискать папенька на королевской службе. «Эту оказию никак нельзя было упустить», – любил он повторять. Мой отец также незамедлительно приобрел еще два крупных участка подальше от залива, где уже было налажено производство древесины и риса на экспорт.

– Элиза, чтобы обеспечить себе продвижение по службе, мне пришлось заложить земли на Антигуа и частично здесь, в Каролине. У меня нет ни малейшего желания возвращаться на остров, но угроза со стороны Испании всё крепнет, а пребывая здесь, военной карьеры мне не сделать.

Я торопливо проглотила кусок бледного желтка, лихорадочно обдумывая то, что сказал отец. Мы знали, что Вест-Индия стратегически важна в противостоянии с Испанией, но раньше мне не приходило в голову, что отец мог обременить еще большими долгами наши владения ради своего высокого положения в армии. И хотя я была уверена – он знает, что делает, тем не менее меня охватила паника.

– Сейчас важнее, чем когда-либо, чтобы эта земля начала приносить доход. – Его голос сделался тихим, доверительным. Он делился со мной секретами, для которых я была еще слишком мала. – Мы переехали сюда отнюдь не только ради поправки здоровья твоей матушки, хотя, я полагаю, нас обоих порадовал бы такой… побочный бенефит.

Я едва не подавилась яйцом, вытерла проступившие на глазах слезы и глотнула чаю, чтобы прочистить горло.

– Ты побудила меня задаться вопросом, доверяю ли я своим приказчикам, – продолжал отец. – Ответ – да, разумеется. Однако если тебя интересует, могу ли я положиться на них в деле извещения о каждом решении касательно наших земель, посевов и урожаев, тогда ответ – определенно нет. Ибо у нас с ними разные цели. Цель приказчика – быть хорошим наемным работником. Каждый из них надеется, – он усмехнулся, – честно отработать свое жалованье. Но для меня, для твоего отца, конечная цель заключается в том, чтобы обеспечить процветание будущим поколениям нашего рода и способствовать обогащению королевской казны. Мы строим здесь новый мир, Элиза. Нам выпала удивительная и неповторимая возможность стать одними из первых, кто совершит в Каролине нечто поистине великое.

Меня невероятно вдохновляла его пылкая решимость посвятить себя служению королю, отечеству и далеким потомкам, но ему надо было еще позаботиться о благополучии моих братьев и Полли.

– Однако, сэр…

– Позволь мне закончить, Элиза. Знаю, это сложно понять, ведь тебе еще нет и семнадцати, но я тщусь объяснить тебе, как важно стремиться к чему-то большему, нежели личное благо. Надобно трудиться ради более высокой цели – будь то служение Господу, родине или же людям.

– Да, отец.

– Тебе уже приходилось брать на себя заботы о домашнем хозяйстве, подменяя твою матушку. Я позаботился о том, чтобы ты приобрела в учении определенные знания и навыки, ибо предвидел, что обстоятельства могут сложиться особым образом. И теперь это произошло.

По моей спине пробежал бодрящий холодок.

– Через несколько лет, – продолжал отец, – твой брат Джордж будет достаточно взрослым, он сможет вернуться из Англии и взять на себя управление делами здесь. Пока же, в его отсутствие, Элиза, мне нужно, чтобы ты замещала меня во всех вопросах, касающихся этих земельных владений. Ты останешься в Южной Каролине с матерью и Полли и возьмешь на себя все мои дела.

У меня перехватило дыхание. На этот раз скрыть, как ошеломили меня его слова, не удалось. Я застыла, словно проглотила кол; моя рука замерла на полпути к чашке.

А отец всё говорил:

– Ты и так уже занимаешься моей корреспонденцией. Нынешние перемены будут означать лишь то, что некоторые решения придется откладывать на более долгий срок, поскольку сообщение между нами займет время – тебе надобно будет отправить мне письмо и дождаться ответа. Я, разумеется, понимаю, что по некоторым делам решения потребуются безотлагательные – в таких случаях ты сможешь посоветоваться с двумя приказчиками, к тому же я попрошу наших добрых друзей Чарльза Пинкни и его супругу приглядывать за тобой и тоже помогать советом, коли возникнет нужда.

«Стало быть, это я буду управлять его плантациями?» – мелькнуло у меня в голове, а губы не сразу выговорили:

– Сэр… – На том я и замолчала, не сумев более ничего добавить.

Отец вскинул бровь:

– И что же? У тебя найдется что сказать так, чтобы получилось законченное предложение?

На мгновение я почувствовала, что вот-вот упаду под грузом ответственности, возложенной на мои плечи отцом – теперь именно от меня зависело, обеспечат ли земельные владения благосостояние нашей семье, а мне – приданое к свадьбе, о которой я, что ни для кого не было секретом, отнюдь не мечтала, или же повергнут всех нас в нищету. Только от меня. Я не знала, надолго ли покинет нас отец.

В Англии мысль о том, что он может поручить шестнадцатилетней дочери управление огромным поместьем, кому угодно показалась бы абсурдной. Кто же станет подчиняться моим распоряжениям? Честно скажу, даже когда я мысленно попыталась сочинить письмо для моей дорогой подруги и в прошлом попечительницы, миссис Бодикотт, с рассказом о неожиданном повороте событий, мне и самой вдруг почудилось, будто это не что иное, как сущая нелепица, плод моих собственных фантазий, воплощение желания стать значимым человеком, а не просто «движимым имуществом», которое всецело принадлежит сейчас отцу, а впоследствии будет принадлежать мужу. Но мы были не в Англии. И что-то в этих краях, где мы обустроились и обжились, среди людей, которые пытались создать новый мир из того, что было им даровано самой землей, подсказывало мне: нет ничего невозможного. Быть может, дело было в моем раннем созревании, а может, в склонности к честолюбивым мечтаниям и в стремлении впечатлить отца знаниями, которые по его воле я усвоила в школе, но так или иначе я почувствовала решимость и, убрав руку со стола, подсунула ладонь под бедро, чтобы унять в ней дрожь.

– Ну-с? – снова поторопил меня отец.

Я вскинула подбородок:

– Вы дали мне образование, и я сумею распорядиться этим даром наилучшим образом. Только вот…

– Что же?

– Только вот мы будем по вам скучать.

Вот и все, что мне удалось тогда вымолвить.

Моему дорогому другу, миссис Бодикотт

Папенька и маменька благосклонно предложили мне выбрать место нашего пребывания – в городе или в поместном особняке. Я полагаю, что разумнее, а в равной степени и приятнее для маменьки и для меня самой жить в отсутствие папеньки за городом. Мы в семнадцати милях по суше и в шести по воде от Чарльз-Тауна, и в соседях у нас шесть милейших семейств, с коими мы пребываем в полнейшем взаимном согласии.

Элиза Лукас

2

Не верилось, что всего несколько дней назад папенька сообщил мне о своем решении. Все случилось так быстро… Мы незамедлительно отправились на нашу плантацию Гарден-Хилл, находившуюся выше по течению Комби-Ривер. Отправились вместе с Квошем – кучером, лодочником, плотником и папиным «своим человеком из местных».

Мы отплыли на юг по Санти-Ривер, преодолели коварные проливы Порт-Рояля и Святой Елены, а дальше наш путь лежал по Комби. Постепенно внешние отмели пропадали из виду; воды реки, по мере продвижения в глубь континента, становились темнее и безмятежнее, отблескивали маслянисто, а деревья теснее обступали берега.

Со дня приезда в Южную Каролину мне не часто приходилось путешествовать по воде, но всякий раз плавание меня ужасно нервировало. Качание лодки вызывало тошноту, океанские проливы кишели акулами, под речной гладью таились крокодилы, и к тому часу, как мы добрались до места назначения, я была измучена донельзя. У мистера Мурри, нашего приказчика в Гарден-Хилл, мы поинтересовались, сколько в этом году он рассчитывает произвести на продажу риса и других ходовых товаров.

Отец при том ни слова не сказал мистеру Мурри и его жене о своем скором отъезде, лишь обмолвился, что, дескать, если он будет в отлучке, пусть передают ему новости через меня. Впрочем, он и маменьке ведь на тот момент пока еще ничего не сказал. Мистер и миссис Мурри этим его словам особого значения явно не придали – отлучки хозяев здесь были в порядке вещей.

Квош, между тем, тихонько стоял рядом и напряженно слушал. Я почти физически ощущала, как ему хочется задать вопрос, но он смолчал, лишь поглядывал на отца. Глаза Кво-ша, в самом начале, когда мы впервые ступили на берег Уаппу-Крик, смотревшие недоверчиво и подозрительно, теперь выражали только бдительность и внимание.

На обратном пути отец казался довольным.

– Хороший человек этот Мурри, – сказал он, когда мы бесшумно и справно скользили вниз по течению на лодке, возвращаясь домой. – Можешь на него положиться.

Отец сообщил новость моей матери на следующее утро после нашей с ним поездки в Гарден-Хилл.

Анна Лукас повалилась со стула, выронив столовые приборы – серебро зазвенело на натертых воском досках пола. Эсси, сорвавшись с привычного места у стены, бросилась ловить хозяйку, папенька вскочил на ноги, а я привстала. Полли, в кои-то веки перестав щебетать, замерла, восторженно наблюдая за этой сценой и не забывая закидывать в рот кусочки хлеба с повидлом.

– Ох, Джордж… – услышала я маменькин вздох, когда папенька препровождал ее от стола к лестнице.

– Полли, – обратилась я к сестре, когда стало ясно, что отец вернется не скоро, – если ты закончила с бутербродами, иди к себе и жди меня там. Я приду, и начнем сегодняшние уроки. Мы с тобой успеем позаниматься французским, перед тем как мне надо будет помочь папеньке.

Полли хлопнула салфеткой по столу, тряхнув кудряшками, – видимо, прониклась напряженной атмосферой этого утра.

– Гадость эти твои уроки и правила! – выпалила она. – Я хочу играть!

Мне понадобилось призвать на помощь все свое самообладание – и я его призвала, пока сердце гулко колотилось под тугим корсетом.

– Сейчас мы займемся уроками, – проговорила я, ровняя голос. – А потом ты можешь помочь Эсси с ее домашними делами. Не знаю, что там у нее намечено, но кажется, сегодня надо будет удалить сердцевинки из яблок для пирога, которые мы получили от Вудвордов. – С этими словами я встала и покинула столовую прежде, чем Полли успела возразить. Втянуть кого-нибудь в бессмысленный спор – безотказное оружие ребенка, и Полли владела им в совершенстве.

Я собиралась выйти на веранду, но передумала – во внезапном порыве последовала за родителями, поднялась почти до конца лестницы, села там на ступеньку и, расправив юбку, обхватила руками колени.

– Вы требуете от нас невозможного, это какое-то безумие! – Пронзительный голос матери вырвался на лестничную площадку надо мной. Если она и собиралась поговорить с отцом спокойно, самообладание очень быстро ей изменило – нервы у маменьки были взвинчены.

– Этого требуют обстоятельства, – терпеливо заметил отец.

– Этого требует ваше честолюбие, вы хотите сказать? А если вы не сумеете преуспеть, чем это для нас обернется? Что будет с вашими дочерьми? Вы играете будущим нашей семьи. Элиза почти достигла брачного возраста!

Я затаила дыхание.

– Неужто вы в меня не верите, мадам? – удрученно спросил отец. – К тому же Элиза пока не хочет замуж.

Я медленно выдохнула, но напряжение в сомкнутых руках не исчезло.

Матушка издала неразборчивое восклицание, и отец продолжил:

– Если вас это утешит, я постараюсь направить к ней достойных женихов.

Тут уж я напряглась всем телом и навострила уши, чтобы не упустить ни слова из разговора.

– Посмотрим, как вам это удастся. – Теперь маменька говорила решительно, в ее голосе даже чудилось грозное шипение рыси. – Мы ведь останемся здесь одни. Что скажут люди?

– Это не Англия, мадам. И выходя за меня замуж, вы знали, что вам уготовано. Это совсем другой мир, Новый Свет. Здесь все будет иначе, если мы преуспеем.

– Новый Свет не дает вам права ставить на кон благополучие семьи ради своих политических амбиций!

– Анна… – взмолился отец.

– И в равной степени он не дает вам права оставлять свою шестнадцатилетнюю дочь управляться вместо вас с делами. Это небезопасно, в конце концов! Бессердечный вы эгоист!

Я услышала глубокий вздох отца:

– Как бы то ни было, Элиза очень способная девочка. И в конце года ей сравняется семнадцать. Джордж в этом возрасте уже будет достаточно зрелым, чтобы сражаться за отечество. А у нашей Элизы здравого смысла больше, чем у многих юнцов, встречавшихся мне на королевской службе. Что же касается вашего упрека в эгоизме, позвольте напомнить, что сюда мы переехали ради вас одной.

Маменька гневно засопела, но папенька продолжал:

– Никому из нас не хотелось покидать Вест-Индию, однако я тогда ошибочно рассудил, что климат Каролины пойдет вам на пользу. Я заблуждался, но действовал с благими намерениями.

– Но я не понимаю, отчего мы должны остаться, когда сами вы возвращаетесь в Вест-Индию! – простонала матушка. – Ведь с вами нам будет безопаснее, чем в этих диких краях. Только на прошлой неделе, когда мы ездили к Пинкни на плантацию Бельмонт, я встретила миссис Клеланд и узнала от нее, что в окрестностях Гуз-Крик какой-то дикий зверь погубил еще одну невинную душу. Что за зверь, неизвестно – рысь, а может, медведь. И это уж я не говорю об индейцах, которые вечно дерутся друг с другом, и обо всех этих слухах, что рабы, мол, только и думают, как бы восстать и перерезать нас во сне. Право слово, я бы предпочла иметь дело с испанцами. – Под конец маменька драматически понизила голос, и я представила себе, как она брезгливо поеживается – маменька всегда так делала, говоря о чем-нибудь неприятном.

– Анна, я не смогу продвинуться по службе, пребывая здесь, а если эта земля не будет приносить доход, о карьере мне тоже можно забыть. Подумайте о высшей цели. Я должен принять новое назначение ради нашего общего блага. А Элиза должна остаться здесь и вести дела вместо меня. Иного пути нет.

Послышалась какое-то движение. Я знала, что спор еще не закончен, но вдруг мне в голову пришло, что я уже слишком долго подслушиваю разговор, не предназначенный для моих ушей, и неважно, что, помимо прочего, речь в нем шла и обо мне. Не хватало еще, чтобы Полли выскочила из столовой и застала меня на месте преступления.

Сердце мое переполняла радость пополам с грустью. Я не могла не радоваться тому, что отец поверил в меня с такой готовностью и что мне будут поручены столь важные обязанности. А грустила я оттого, что не обрела поддержки со стороны матери и прекрасно понимала: отец принял свое решение, поскольку у него не было выбора. Выбрал бы он меня, будь мы с Джорджем ровесниками?..

Поспешно встав, я разгладила складки на льняной юбке, бесшумно спустилась по ступенькам и отправилась на веранду дожидаться отца.

Ослепительный солнечный свет просачивался крупными каплями сквозь живой, колышущийся, кружевной покров, в который сплетались кроны вечнозеленых дубов – невероятно красивых деревьев, сильных и могучих.

Вдали я видела, как наши люди трудятся на полях риса и люцерны – склоняются над посевами, распрямляются, бредут дальше под палящим солнцем. А за ними искрился, играя в прятки с густой прибрежной травой-спартиной, Уаппу-Крик. Было время прилива.

Поворот головы на три четверти – и моему взору открылась повозка, громыхавшая колесами на подъездной дороге. Она приближалась к нашему дому, и на облучке я различила высокую гибкую фигуру нашего возницы, Квоша. Он опять приехал за нами. На сей раз нам предстоял визит на плантацию в окрестностях Джорджтауна, у берегов Уаккамо-Ривер.

Слабый ветерок остудил мои щеки, еще пылавшие после огорчительной перепалки с Полли и подслушанного разговора родителей. Из нас, четверых детей семьи Лукас, Полли больше всех нуждалась в твердой материнской руке и, к сожалению, была единственной, кто пока обходился без нее. Джордж и Томми, по крайней мере, учились в школе в Англии, а миссис Бодикотт, наша попечительница, была доброй и справедливой, но очень строгой.

Я еще раз глубоко вдохнула влажный соленый воздух и тут услышала шаги отца, который шел ко мне по веранде.

– А, ты здесь, Элиза.

– Как маменька? – поинтересовалась я, не отрывая глаз от простиравшегося передо мной пейзажа.

– Хорошо. С ней все будет в порядке. Я пообещал ей, что попрошу супругов Пинкни позаботиться о том, чтобы ваша светская жизнь продолжалась в мое отсутствие. Судя по всему, это беспокоит ее куда больше, чем мой отъезд как таковой.

– Вне всякого сомнения.

Маменька не упускала случая напомнить, что мне надлежит общаться с людьми моего возраста. Я же предпочитала тихую жизнь за городом, пусть даже порой мне здесь становилось одиноко.

– Сэр…

– Я заверил ее, что тоже думаю о твоем будущем. Сейчас ты слишком юна, Элиза, но через несколько лет, когда твой брат вернется из Англии, чтобы представлять мои деловые интересы здесь, на плантациях, тебе придется выйти замуж. И осталась всего пара лет, чтобы найти подходящего жениха.

Страх комом встал у меня в горле. Мне претила сама мысль о том, что мое скорое замужество предрешено, и становилось дурно от того, что кто-то получит право прикасаться ко мне и требовать от меня определенных поступков. Да к тому же после свадьбы я, скорее всего, буду вынуждена отказаться от дальнейших штудий и уж точно от участия в делах отца.

– И как же найти подходящего, папенька? Я не желаю проводить дни в праздности, пока муж решает мою судьбу и занимается важными делами.

– Если бы ты была моим сыном… Но ты моя дочь. И возможно, однажды твое отношение к замужеству изменится, Элиза. Когда у тебя появятся надлежащие друзья, ты, может статься, начнешь находить усладу в занятиях, подобающих юным девицам. Я слышал, у мистера и миссис Пинкни есть племянница, мисс Бартлетт, и скоро она приедет к ним погостить. Надеюсь, вы, две юные леди, найдете приятным общество друг друга и через несколько лет обе привлечете внимание каких-нибудь достойных молодых людей из городских семейств.

– Нет, – твердо заявила я. – Да и какой мужчина согласится потакать моим устремлениям, простирающимся далеко за пределы интересов обычных леди? Матушка любит повторять, что ни один муж не потерпит жену, которая заставит его чувствовать себя простаком и невеждой. А я не имею ни малейшей склонности к японской лакировке и не смогу днями напролет распивать чаи, слушая тягомотные сплетни!

Я закончила эту пылкую тираду и увидела перед собой озадаченное лицо отца. Он ведь не знал, что я подслушала их с маменькой разговор и от того пребывала в расстроенных чувствах. Эмоции надо мной возобладали.

– Простите, папенька… – пролепетала я.

Но как можно было объяснить свою несдержанность, не огорчив его при этом и не заставив пожалеть о решении доверить мне управление делами в поместье? А между тем, у меня уже были большие планы на наш скромный надел земли на берегах Уаппу-Крик. Недавно приобретенную землю в Уаккамо мы уже засеяли рисом и могли вести торговлю с Вест-Индией, обменивая древесину на тростниковый сахар. Еще я подумала о своих садоводческих опытах на подоконнике в спальне и о милейшем пожилом джентльмене с соседней плантации. Мистер Дево разделял мою любовь к ботанике, и я не могла дождаться, когда наконец буду предоставлена самой себе, чтобы обсудить с ним, что еще можно вырастить на наших землях. Вот уж папенька удивится результату моих стараний…

– Ради бога, Элиза, что такое «японская лакировка»? – наконец произнес отец.

Его вопрос вернул меня к действительности, застав врасплох, и я рассмеялась:

– Это нелепое времяпрепровождение, вошедшее в моду у здешних городских леди. Не удивлюсь, если маменька уже заказала все необходимые инструменты и материалы. – Я со вздохом закатила глаза. – Цель – покрыть предметы мебели толстым слоем черного лака, чтобы они выглядели… – Я замолчала, заметив странное выражение в глазах отца.

– Выглядели по-японски? – докончил он за меня, вскинув кустистую бровь.

Я хихикнула:

– Именно.

– Что ж, – задумчиво кивнул отец, – теперь я понимаю, что времяпрепровождение и правда может быть нелепым. Возможно ли, что по возвращении из Вест-Индии я обнаружу все свое недвижимое имущество под толстым слоем лака?

– О да. Всё, кроме столовых приборов, – прыснула я, и он тоже рассмеялся.

– Да уж, надеюсь, хоть серебро не пострадает. Итак, Элиза. Я не сомневаюсь, что у тебя на уме что-то есть. Можешь не отпираться, тебя ведь ужасно вдохновляет перспектива остаться здесь полновластной хозяйкой и принимать единоличные решения. Ну, что за козыри у тебя в рукаве?

Ох, отец слишком хорошо меня знал…

– У меня на уме только вопросы, сэр. Давайте отправимся в Уаккамо, и всю дорогу я буду вас донимать.

– Уж это ты умеешь, Элиза, – снова рассмеялся он, и его карие глаза сощурились, искрясь весельем и глубочайшей приязнью. – Это ты умеешь!

Послеполуденное путешествие в повозке до переправы у церкви прихода Святого Андрея далось нам нелегко – солнце беспощадно палило, неустанно атакуя нас знойными лучами.

– Полковник Лукас, сэр…

Отец, глубоко погруженный в раздумья и устроившийся в этот раз со мной на сиденье, а не как обычно – на облучке с Квошем, – поднял глаза. Я знала, что ему не дают покоя мысли о скором отбытии в Вест-Индию.

– Неужели обстановка и правда настолько напряженная, что может начаться война с испанцами? – осведомилась я, вспоминая его разговор с маменькой. – Безопасно ли нам оставаться в Каролине? А вы? Вы тоже будете в безопасности?

– Вам определенно будет безопаснее здесь, нежели со мной на Антигуа. Если испанцы одержат над нами верх и разобьют Оглторпа[3] в устье Саванны, вам надлежит обратиться за советом к Чарльзу Пинкни. Он будет в курсе всех событий и подскажет, можно ли вам остаться на месте.

– А прочие опасности, папенька? Мне не хотелось об этом заговаривать, но все же три особы женского пола будут жить в поместье одни-одинешеньки… Не то чтобы мы не сумели справиться… но не можем же мы обращаться к мистеру Пинкни по каждому поводу.

– Я уже говорил, для Англии такое положение вещей – дело неслыханное. Однако здесь, похоже, женщины более самостоятельны. Что же в этом дурного, Элиза? А Пинкни и его супруга – наши добрые друзья, в том числе для тебя и для твоей матушки. К тому же не кто иной как Пинкни подсказал мне идею назначить тебя моей заместительницей и поручить вести все дела касательно плантаций, вместо того чтобы нанимать управляющего. Пинкни считает, что ты справишься.

Я оторвала наконец взгляд от дороги и воззрилась на отца, гадая, не обманывает ли он меня.

– Это правда, – кивнул он. – И я, разумеется, еще до разговора с ним не сомневался в твоих способностях.

– Я точно знаю, что справлюсь, папенька.

– Тебе придется. Я не смогу выполнить свой долг и продвинуться по службе, находясь здесь. А если учесть, что такой уважаемый человек, как Чарльз Пинкни, не только не возражает, но даже одобряет тебя в роли хозяйки плантаций, я могу быть уверен, что здесь у тебя будет надежный и верный союзник.

Мистер Пинкни, джентльмен с чудесными добрыми глазами и веселым нравом, был ровесником моего отца. Многие считали его красавцем, но я больше всего ценила этого человека за его остроумные комментарии по поводу насущных вопросов современности. Маменьку ироничные реплики мистера Пинкни раздражали, и оттого они оказались мне еще смешнее.

3

Мне пришлось закрыть рот и нос шелковой лентой от шляпы, когда мы шагали вдоль сараев, – до того был крепок запах дегтя. Я внимательно слушала разговор отца со Старратом – приказчиком на плантации Уаккамо. Они обсуждали урожай. Воздух был знойный и влажный, немилосердное солнце обхватывало меня жаркими лучами и крепко сжимало объятия. Исподнее насквозь пропиталось потом.

Старрат мне не нравился. Совсем не нравился.

Одного взгляда на позорный столб, сразу попавшийся мне на глаза еще во время нашего первого визита на участок, хватило, чтобы настроить меня против этого человека. Отец однажды уже просил его убрать столб, но просьба была проигнорирована. Сейчас со столба свисала длинная веревка, один конец ее был закреплен, другой валялся в грязи. От пятен крови на земле и запаха мочи мне сделалось дурно, хотя это был не первый столб для телесных наказаний, виденный мною. И разумеется, я видела на нем людей – несчастные полустояли-полувисели, пока их били кнутом за какой-нибудь незначительный проступок, и по темной коже ярко-алыми ручейками бежала кровь – того же цвета, что и у меня.

Я поежилась. Видела, да, но только не на землях, принадлежавших нашей семье.

Надо будет еще раз поговорить об этом с отцом, решила я. Возможно, предыдущий владелец плантации установил здесь суровые правила, но это не означает, что все должно оставаться так и при нас.

Старрат был дородным мужчиной с бесцеремонными манерами, и пахло от него неприятно – казалось, перегар покрепче, чем от эля, сочился изо всех пор. На щеках у приказчика топорщилась многодневная щетина, свидетельствовавшая скорее о лени, чем о желании отпустить бороду, ибо в эту пору, поздним летом, для бороды погода была слишком жаркой.

Вокруг хижин рабов бегали дети, и, на мой взгляд, среди них было слишком много маленьких мулатов.

Я заметила, что Квош тоже посматривает в их сторону. Кожа у этих малышей была того же оттенка, что и у него. Мать Квоша, Бетти, жила на плантации Уаппу – женщина неопределенного возраста с невероятно сильными руками. Благодаря этой невиданной силе она выполняла работу, которая обычно отводилась неграм-мужчинам, – рвала голыми ладонями прибрежную траву, ухитряясь при этом не порезаться, и плела из нее корзины, такие прочные и тугие, что в них можно было бы и воду носить при необходимости. Руки ее были черными, как деготь в бочках, которые мы только что осматривали. Некогда какой-нибудь приказчик или другой белый человек зачал с Бетти ребенка – так и появился Квош, наш преданный возница.

Я задумалась, знает ли Квош своего отца или хотя бы желает ли его найти, и мне сделалось совестно от того, что никогда раньше эта мысль меня не посещала. Квоша мы получили вместе с другими девятнадцатью рабами, прилагавшимися к плантации Уаппу. Отец тогда купил еще два участка земли – этот, на Уаккамо-Ривер, и тот, что мы посещали несколько дней назад, дальше от океана, на берегах Комби. И на обоих участках в сумму сделки тоже входили рабы. «Неизбежное зло, – посетовал мне тогда отец. – Невозможно строить новый мир без живой рабочей силы». Увы, довеском к этой рабочей силе были суровые приказчики, к тому времени давно служившие на плантациях. Такие, как Старрат.

– В случае задержек в поставках или непредвиденных изменений в планах, которые мы с вами обсудили, можете писать мисс Лукас в Уаппу. – Отец достал из кармана платок и в очередной раз промокнул вспотевшие лоб и шею.

Раскаленный воздух колыхался душным маревом. И река не спасала – вместо прохладного бриза со стороны Уаккамо-Ривер накатывал солоноватыми, словно маслянистыми волнами влажный зной, еще тяжелее давивший на плечи.

Старрат удостоил меня лишь косым взглядом.

– Сэр, мне будет проще отправить письмо для пересылки Билу в Чарльз-Таун, так оно до вас быстрее доберется.

Тот факт, что он столь фамильярно помянул нашего торгового посредника Офниэля Била, вызвал у меня подозрения: стало любопытно, сколько сделок Старрат проворачивает у нас за спиной, манкируя своим служебным долгом.

– Тем не менее я бы предпочел, чтобы вы держали госпожу Лукас в курсе всего, что здесь происходит. Она будет составлять отчеты для меня.

– А у мисс Лукас в Уаппу будет какой-нибудь надежный помощник мужского пола? Скажем, приказчик, который поможет ей разобраться в деловых вопросах и, если что, приструнит негров? – Старрат снова покосился на меня подловатым взглядом.

Я внутренне подобралась.

– Госпожа Лукас прекрасно справится сама, уверяю вас, – резко произнес отец с нажимом на первое слово.

Старрат либо не заметил, либо проигнорировал предупреждение, прозвучавшее в его тоне.

– Однако, если не учить этих дикарей дисциплине, они того и гляди поднимут мятеж и расправятся с хозяевами. Я своих негров держу в строгости, сэр, – похвастался Старрат таким тоном, что было ясно: речь идет не о строгости, а о жестокости.

Пока он говорил, трудно было удержаться и не обернуться в сторону позорного столба.

Отец достал из карманов трубку с табакеркой. Старрат тоже приготовил трубку, и отец поделился с ним щепоткой табака. Затем они направились к небольшому очагу, в котором тлевшие с утра до вечера угли разжигали во время приготовления пищи.

– Это мои негры, Старрат, – жестко сказал мой отец; по тону было ясно, что приказчик слишком далеко зашел, испытывая его терпение. Подобрав с земли пучок соломы, отец поднес его к углям. Затеплился огонек; тонким перышком заколыхался, завихрился дымок. Отец, раскуривая трубку, попыхивал табаком, пока тот не разгорелся, затем бросил пучок соломы в очаг. – Эти земли принадлежат мне. И моим детям. А ты всего лишь наемный работник у меня на жалованьи.

Атмосфера накалилась, я напряженно следила за их противостоянием.

– Я предпочитаю получать всю деловую корреспонденцию от дочери. И она прекрасно знает, как обращаться с нашими неграми, – закончил отец.

Губы Старрата скривились в усмешке, но на сей раз он хотя бы попытался это скрыть.

Направившись в сторону позорного столба, отец добавил:

– Чрезмерный труд и жестокие наказания могут спровоцировать мятеж. Я не допущу ничего подобного на своих землях. Это противно моим интересам и совести.

Я уже знала, что после его отплытия на Антигуа буду не частой гостьей на этой плантации. Оставалось лишь надеяться, что на Старрата можно положиться в деловых вопросах и что от него не будет неприятностей по этой части. В тот момент у меня был выбор: открыто взглянуть ему в глаза и продемонстрировать характер или пока не связываться. Я решила, что не стоит бросать ему вызов и тем самым создавать себе врага. Старрат внушал мне страх, и я опасалась, что он разглядит это за моей бравадой. Надо было только понять, каким поступком является мое решение не смотреть ему в лицо – трусливым или умным.

Так или иначе я продолжила невинно озирать окрестности, и мое внимание привлекли рабыни с вязанками хвороста, шагавшие к негритянскому поселку.

– О! – воскликнула я с неподдельным изумлением и отошла от папеньки. – Посмотрите на их юбки. Они такие же, как у женщин на Антигуа!

Мы все повернулись в том направлении. Рабыни, заметив, что на них смотрят, опустили глаза и заторопились к хижинам – подолы мешковатых юбок из выцветшего синего полотна заплясали вокруг запыленных темных ног. Я с ужасом поняла, что невольно сделала этих женщин объектом нежелательного внимания Старрата.

Приказчик, стоявший у меня за спиной, издал противный хлюпающий звук, будто прочищал горло, и, обернувшись, я увидела, как он выпустил сквозь зубы длинную струю желтой слюны. Плевок шлепнулся на землю, а меня затошнило – не лучшее зрелище, особенно в такую жару.

– Индиго, – хрипло пояснил Старрат, кивнув на рабынь в синих юбках. – Второсортное индиго для негров. Боюсь, совсем не того качества, что вы привыкли видеть на островах. Я разрешил им посадить эти кусты в паре мест для своих нужд.

– Любопытно. И что же, можно собирать урожай? – поинтересовался мой отец.

– В достаточных для торговли количествах индиго здесь выращивать сложно, если вы об этом, сэр, – небрежно отозвался Старрат. – Многие пытались, и ничего не вышло. Почва неподходящая. Да и обработать сырье так, чтобы его можно было продавать, здешний люд не способен.

– Я слышал, французы выращивают индиго в Луизиане, – задумчиво проговорил отец. – Конечно, земли в Индиях имеют свои особенности, но говорят, Луизиана не так уж сильно отличается от наших краев по климату и почвам.

– В Луизиане не бывает заморозков, – авторитетно заметил Старрат. – Полагаю, в этом разница. – Он поскреб щеку короткими жирными пальцами с грязью под ногтями. Щетина у него росла неопрятными пучками, как шерсть у шелудивого пса.

Я кивнула в ответ на его довод:

– Вероятно, дело в этом.

После скромной трапезы, состоявшей из сыра с персиками и разделенной нами с приказчиком, мы послали за Квошем, который удалился куда-то, чтобы перекусить в одиночестве. Загрузив в повозку небольшой запас продуктов – рис и масло – мы еще раз заручились обещанием Старрата присылать мне в Уаппу вести с плантации по меньшей мере раз в месяц и распрощались с ним.

Когда повозка уже стояла на джорджтаунском пароме, мы с отцом нашли себе местечко на деревянной скамье. Темные волны плескали в сгущающихся сумерках, ветерок сделался живительно прохладным. Папенька повернулся ко мне:

– Ну-с, что ты так напряженно обдумываешь, милая Бетси? Мне кажется, я слышу, как у тебя в голове стрекочет ветряная мельница – лопасти свистят, жернова скрипят, перемалываются зерна мыслей.

Он назвал меня Бетси – детским именем, от которого раньше мне хотелось избавиться, но сейчас, в виду нашей скорой разлуки, я почувствовала, сколько в него вложено любви.

– Мы стали производить больше смолы и дегтя для корабельных верфей, – сказала я. – Так почему бы нам не расширить посадки вечнозеленых дубов, чтобы торговать древесиной? Вечнозеленые дубы – лучший материал для кораблей, верно?

– Да, он определенно самый прочный. Но понадобится лет пятьдесят, а то и больше, чтобы деревья выросли и сгодились на спил.

– Что ж, нам нужно думать о будущем. Вы сами меня этому учили. Я хочу попросить вашего дозволения посадить вечнозеленые дубы и на других участках в Уаппу, папенька.

– Ну разумеется, – хмыкнул он. – Дозволение у тебя есть. Что-нибудь еще?

– Еще я хотела бы поговорить с мистером Дево о том, какие культуры стоило бы попробовать здесь посадить. Возможно, даже индигоносные. Хотя пока я не верю, что затея с производством индиго окажется удачной.

– Будь осторожна со Старратом, Элиза. Постарайся не превратить его в своего врага.

– Я буду осторожна, сэр. – Я помолчала. – А нельзя ли найти другого приказчика? Он такой гнусный человек. Понимаю, это будет нелегко, но…

– При всей своей гнусности Старрат знает эти земли лучше, чем кто-либо, и справляется со своими обязанностями – плантация приносит прибыль. Если мы откажемся от его услуг сейчас, это повлечет за собой одни неприятности.

– Конечно, папенька, я поняла. – Мне не хотелось создавать впечатление, что я не умею справляться с трудностями, поэтому я не стала настаивать. – Вы правы, разумеется. Спасибо, что приказали ему убрать позорный столб. Мне он очень не нравится. Вот только надо было подождать и удостовериться, что на сей раз распоряжение выполнено.

Отец понизил голос:

– Немногие люди наделены такой свободой мысли и состраданием, как ты, Элиза. Немногие понимают наши почти дружеские чувства и уважение к неграм. И в этом есть опасность.

Я крепче сжала перила парома и тихо спросила:

– Почему?

Отец уже заводил разговор со мной на эту тему в Вест-Индии, но поводом тогда был мой дорогой друг Бенуа. Мы с Беном вместе росли, были примерно одного возраста, и в раннем моем детстве родители не препятствовали этой дружбе, даже потворствовали, наблюдая за нами с интересом, не сказать с ярмарочным любопытством. Когда же маменьку это перестало забавлять, меня срочно отослали учиться в Англию, хотя лет мне было меньше, чем подобало для учения. По возвращении моем много лет спустя наша дружба с Беном возобновилась, став еще крепче, и окружающие внезапно забеспокоились. Особенно маменька. Я спорила с родителями, говорила, что невозможно просто взять и перечеркнуть детские привязанности и воспоминания. Бен был таким умным – я многое узнала от него о цветах и растениях, а он усвоил эти знания от бабушки. Именно Бену я обязана своей любовью к ботанике. Возможно, это была та самая причина, по которой мой отец так долго позволял мне общаться с Беном. «Почему нам опасно дружить с неграми? – спросила я у матери, когда мне было шесть. – Папенька же обсуждает свои важные дела с Цезарем и часто говорит мне, какой Цезарь мудрый». В ответ на свой опрометчивый вопрос я тогда получила беспощадный шлепок и лишилась ужина.

После восстания рабов в 1736 году в Вест-Индии и казни нашего обожаемого негра Цезаря – на следующий год его сожгли на костре – мне запретили водить дружбу с Беном. Наши рабы неделями выли и стенали по ночам, оплакивая неудавшийся мятеж и его последствия, а я, только вернувшись в ту пору из Англии, дрожала в постели без сна.

Разумеется, запреты не смутили упрямую пятнадцатилетнюю девчонку. Всякий раз, как мне удавалось вырваться из-под бдительной опеки матери, я убегала в поля под предлогом, что хочу подышать свежим воздухом. А случалось это нередко из-за ее участившихся приступов недомогания.

Мой отец был глубоко опечален и подавлен потерей Цезаря. Мне отчаянно хотелось спросить, почему он тогда не вмешался, чтобы спасти негру жизнь. Впрочем, я и сама понимала, что, как у человека на государевой службе, у него связаны руки. А тем временем Бен и сам начал меня сторониться. Между нами словно пролегла незримая граница, и я по наивности не сразу осознала, что она всегда присутствовала. Но от этого осознания мне не сделалось легче, сердечная боль не унялась. День за днем, неделя за неделей я бежала по дороге вокруг полей сахарного тростника, по тропинке между деревьями, выбиваясь из сил, к окраине участка земли, на котором всегда работал Бен, и натыкалась там на опасливый, недоверчивый взгляд. Бен смотрел на меня, как чужой. Мне здесь больше не были рады.

– Опасность исходит не от негров, дорогая моя Элиза.

Отцовский ответ на мой вопрос отвлек меня от тягостных воспоминаний.

– Не от негров, – продолжал он, – а от белых людей из города и окрестностей. Будь очень осторожна – за тобой станут наблюдать.

– Позорный столб нужно убрать в любом случае, – настойчиво повторила я. – Вы часто говорите, что о человеке можно судить по тому, как он относится к нижестоящим. – Не было смысла уточнять, что именно я в свете этого утверждения думаю о Старрате.

Отец кивнул:

– Верно. И насилие порождает насилие.

– Вы же не верите, что здесь возможно такое же восстание, как было на Антигуа? Правда, папенька?

– Я боюсь, что при малейшем намеке на возможность восстания все заведомо подозреваемые в причастности будут схвачены и повешены без суда и следствия. И не дай бог среди них окажутся те, к кому ты успеешь привязаться. Вспомни о бедном Цезаре. Наверное, ты думаешь, что я мог предотвратить то, что с ним случилось, спасти его, но поверь, это было вне моей власти. – Он откашлялся.

А я ласково положила свою ладонь на его руку:

– Знаю, папенька.

В этот момент я бросила взгляд на Квоша и видела, как напряглась его спина. Видимо, отец все-таки недостаточно понизил голос. А может, он хотел таким образом передать предупреждение. Но Квош никогда в жизни не стал бы участвовать в мятеже – в этом можно было не сомневаться. Однако и Цезаря никто не подозревал ни в чем подобном. По крайней мере, никто из нас не верил, что он на это способен. Так или иначе, теперь мы уже никогда не узнаем, был ли он на самом деле виновен.

– Я больше не хочу никого терять, – тихо добавил отец. А потом он надолго погрузился в молчание, как бывало всегда, если речь у нас заходила о Цезаре.

4

Неизбежно настал день папенькиного отплытия на Антигуа. Накануне вечером мы прибыли в Чарльз-Таун, ко времени ужина. От нашей усадьбы на крутом берегу Уаппу-Крик до города было шесть миль на лодке – по отступающим волнам залива к устью широкой и коварной Эшли-Ривер. Мы обогнули полуостров и направились к гавани. Нанятую отцом пирогу приводила в движение живая сила – шестеро негров ритмично гребли; темная кожа отблескивала на солнце, собираясь в складки и туго натягиваясь с каждым взмахом весел; тяжелое дыхание заглушалось плеском волн и криками чаек.

Огромный военный корабль стоял у причала в порту, и люди сновали по трапам, занося груз на палубу и спускаясь за новым. Вероятно, на этом корабле и предстояло отплыть отцу следующим утром. Сейчас же группа рабов – несколько негров и индейцев – под предводительством белого человека подкатила к нему телегу, груженную древесиной. Они мучительно медленно поволокли телегу вверх, на корабль, по широкому пандусу; канат, за который рабы держались, казался не менее тяжелым у них в руках, чем сами бревна. Производство сахара на островах нуждалось в топливе, и древесина, поставки которой обеспечивал Старрат, была для нас важным товаром, отправлявшимся на экспорт. Мне сделалось любопытно, останется ли на корабле к тому моменту, когда мой отец завтра поднимется на борт, свободное место для дополнительного груза, который тоже можно было бы отправить на Антигуа.

Я вздрогнула и очнулась от своих мыслей, увидев искаженные от напряжения лица рабов, тянувших телегу.

Вскоре все мое внимание захватила шумная суета в порту, провонявшем запахом рыбы. Мы причалили и, сойдя на берег, отправились искать кучера, которого обещали прислать за нами супруги Пинкни.

Грязные, заваленные отбросами улицы Чарльз-Тауна воняли покрепче – лошадиным навозом, который основательно сопрел и настоялся на послеполуденной жаре. Эта вонь лишила нас последних сил к тому времени, как мы добрались наконец до особняка Пинкни на Юнион-стрит.

Все мы, за исключением Полли и Эсмэ, которые остались дома, сидели в повозке и хранили унылое молчание во время изнурительного путешествия в духоте под жарким солнцем. Я примолкла, потому что испытывала смешанные чувства – печаль и волнительное нетерпение по случаю грядущего папенькиного отплытия. Я знала, что стану по нему скучать, и тосковала еще больше от того, что было неизвестно, когда мы снова свидимся. Маменька пребывала в мучительной ажитации; было видно, что ее тяготит какая-то тяжесть на сердце, но я не понимала, что она испытывает – печаль, злость, обиду? Маменька сидела отвернувшись, взгляд ее был обращен на проплывавший мимо пейзаж. Я догадывалась, что она каждую милю местного ландшафта сравнивает с зелеными лужайками и холмами Англии, и то, что открывается ее взору сейчас, не идет ни в какое сравнение с ними.

Миссис Пинкни – она никогда не представлялась своим именем Элизабет, потому я так никогда ее и не называла – тотчас, как мы приехали, захлопотала вокруг нас, увлекла в безмятежную прохладу особняка, предложила остаться у них в городе на несколько дней после папенькиного отбытия. Я охотно согласилась погостить немного, поскольку незамедлительно вернуться домой в Уаппу, зная, что мы с папенькой не увидимся, возможно, долгие годы, было бы до ужаса печально. Однако задерживаться надолго у Пинкни нам тоже не годилось – теперь на меня были возложены важные обязанности, и, по моим прикидкам, меньше, чем через неделю, нужно было ожидать прибытия лодки с нашей плантации Гарден-Хилл – мне надлежало проверить и пересчитать товар перед его отправкой торговому посреднику в город.

– Бедные вы мои, бедные… – совсем расчувствовалась миссис Пинкни чуть позже, когда мы все сидели за навощенным обеденным столом, и у ее глаз залегли ласковые, едва заметные морщинки.

Она была в платье цвета примулы; волосы покрывал белый льняной чепец. Весь ее наряд приятно гармонировал с бледно-зелеными парчовыми занавесками на окнах и великолепной мебелью. На столе пламенели свечи, источая сладковатый запах мирта. Миссис Пинкни казалась прекрасным цветком на сочном лугу, тонущем в наступающих ароматных сумерках. У меня никогда в жизни не было таких платьев, а вот маменька, конечно, захватила из Лондона несколько роскошных туалетов. Мое тело потихоньку расцветало и наливалось соками, но все же при моем малом росте и субтильности сложно было бы даже взять напрокат какой-нибудь наряд с подгонкой по фигуре, потребуй того случай. Возможно, за пару лет я немного подрасту.

– Как же вы теперь будете? – продолжала миссис Пинкни. – Приезжайте ко мне в город почаще. Я представлю вас Мэри Шардон. Она недавно овдовела, но еще совсем юная, живет теперь с родителями неподалеку от вашего поместья в Уаппу. Страшно подумать, что вы, три леди, остались там одни. Чарльз, – она повернулась к мужу, – вы же будете их навещать при любой оказии?

Мистер Пинкни ласково улыбнулся жене:

– Конечно, дорогая.

Я нервно потеребила салфетку:

– Полагаю, у меня будет столько дел по управлению плантациями, что не останется времени даже на мысли об одиночестве…

– Разумеется, мы будем приезжать к вам в гости, – перебила меня маменька. – Для нас это большая честь. Элизе надобно…

Я чуть не подавилась – вероятно, она снова собралась заговорить о моем замужестве и выставить меня на рынок невест, поэтому пришлось вмешаться.

– Но при всей занятости мы с удовольствием познакомимся с соседями, – заверила я миссис Пинкни. – Я бы хотела посмотреть, что они выращивают на своих землях и насколько почвы там похожи на наши.

Оставалось надеяться, что возраст послужит оправданием моей несдержанности.

– Не найдется ли в окрестностях нашего поместья какого-нибудь достойного молодого человека? – не сдавалась маменька, и я совсем пала духом.

– Элиза получила хорошее образование, – подал голос отец, отвечая на высказанные миссис Пинкни опасения и искусно уводя беседу от темы, заданной женой. – Весь прошлый год она мне очень помогала. Теперь же она будет переписывать все деловые письма, торговые соглашения и счета, касающиеся наших плантаций, в отдельную тетрадь, и ежели впоследствии возникнут какие-либо вопросы, у нас все действия будут учтены.

– Не слишком-то подобающее времяпрепровождение для шестнадцатилетней девицы, – сконфуженно улыбнулась маменька нашим хозяевам, давая понять, что она не имеет отношения к этим нелепым прожектам супруга. – Но ей придется этим заниматься, пока Джордж не достигнет надлежащего возраста.

– Ну что вы, – благодушно отозвалась миссис Пинкни. – Мы же строим здесь новое общество, и, смею сказать, нам всем придется выходить за рамки привычных ролей время от времени ради общей цели. – Она бросила взгляд на мужа. – Вы ведь всегда так говорите, Чарльз?

– Совершенно верно, дорогая.

Я с благодарностью улыбнулась миссис Пинкни.

– К тому же, – добавил Чарльз Пинкни, обращаясь к моему отцу, – всем известно, что производство и экспорт товаров на ваших плантациях уже отлажены. Элиза лишь номинально возглавит дело и будет выполнять ваши указания.

Я мгновенно вспыхнула от гнева. Мистер Пинкни перехватил мой взгляд. Его глаза лучились иронией, и вдруг почудилось, что он подмигнул мне. Возможно ли, что он догадался, насколько разнятся наши с маменькой представления о моем будущем? Неужто ирония была адресована ей?..

– Именно так, – кивнул мой отец. Он благоразумно умолчал о том, что я уже взяла на себя ведение домашнего хозяйства вместо маменьки, а также не упомянул, что я принимала решения о посадках растений и составляла график работ на плантации, когда он бывал слишком занят.

Миссис Пинкни ободряюще улыбнулась.

– Никто вас за это не упрекнет, полковник Лукас, – обратилась она к отцу в соответствии с его новым званием.

Я крепко сцепила руки под столом и постаралась сохранить невозмутимое выражение лица, чтобы не выдать свои чувства. Я понимала, что своим замечанием миссис Пинкни пыталась успокоить мою маменьку, а потому неясно было, действительно ли она так считает.

Мистер Пинкни взял щепотку табака. Его темные напомаженные волосы серебрились на висках. Он был видным адвокатом в городе, приятным и весьма начитанным джентльменом и владельцем богатейшей библиотеки, куда я не упускала случая заглянуть во время каждого нашего визита. Видит Бог, наша собственная скромная библиотека в Уаппу была мною изрядно опустошена.

Мистер Пинкни раскурил трубку и, щурясь от дыма, устремил на меня ласковый взгляд темных серо-голубых глаз. Я удивилась, что они с папенькой не удалились вдвоем в его кабинет, чтобы совершить ритуал курения табака, неизменно следовавший за вечерней трапезой, в отсутствие дам.

– У меня и в мыслях не было недооценивать способности Элизы, – проговорил он, выпустив ароматный клуб дыма. – Тем более что Элиза здесь и сама может ответить за себя. Мне почему-то кажется, что ее не слишком заботят условности. Я прав, мисс Лукас?

Меня тотчас бросило в жар, и я покосилась на маменьку, которая буравила меня взглядом – вероятно, мысленно заклинала не заставлять ее краснеть. Возможно, она надеялась, что супруги Пинкни еще не поняли, насколько я отличаюсь от своих сверстниц. Или, по крайней мере, что я не дам им дополнительного повода понять. Однако они определенно уже обо всем догадались.

– Видите ли, сэр… – Я все же приняла вызов, вопреки предостерегающему взгляду матери, а может быть, в ответ на него, и вздернула подбородок. – Если под условностями вы подразумеваете обычай, согласно которому старший ребенок в семье должен взять на себя обязанность обеспечивать благосостояние родственников в отсутствие родителя, тогда, боюсь, вы ошибаетесь, ибо я всецело с этим обычаем согласна.

У маменьки расширились глаза от ужаса.

Мистер Пинкни изящно откинулся на спинку стула, поглядывая на меня с веселым одобрением – был доволен моим ответом.

– Отлично сказано, – пробормотал папенька, заслужив тем самым насупленный взгляд от супруги.

У меня отчаянно пылали щеки, но я продолжила:

– Если же под условностями вы понимаете обычай передавать дела сыну, а не дочери, тогда вы, возможно, правы: такие условности я не считаю нужным блюсти. Кроме того, условности есть условности. По определению это не закон, а всего лишь общепринятый порядок вещей, которому люди склонны следовать бездумно, а стало быть, при определенных обстоятельствах условности дают человеку свободу действовать наиболее результативным образом. К примеру, сейчас, когда моего брата здесь нет. А я здесь.

За столом воцарилась тишина.

Я, затаив дыхание, потянулась к бокалу с вином.

– Вот именно, вы здесь, – проговорил мистер Пинкни глубоким мелодичным голосом. – Вы здесь.

Маменька словно язык проглотила.

Я опустила глаза и принялась разглядывать шов на своей парчовой обеденной перчатке, отметив для себя, что он нуждается в штопке.

– У Элизы уже есть свои планы по поводу наших земель на берегах Уаппу, – бросился спасать ситуацию мой отец, но не преуспел, а наоборот, сделал только хуже. – Правда, Элиза?

– О боже… – простонала маменька и обратилась к миссис Пинкни: – Приношу свои извинения – к сожалению, мой супруг поощряет Элизу в ее дерзких не по годам устремлениях.

– А что за планы? – презрел мистер Пинкни попытку маменьки закрыть тему.

– Несколько дней назад она спросила, можно ли посадить там больше вечнозеленых дубов для производства корабельной древесины. Девочка смотрит в будущее.

– Но ведь почвы в Уаппу все равно не позволят нам расширить производство риса, – осторожно заметила я. – Тем более что мы уже наладили экспорт риса с плантаций Гарден-Хилл и Уаккамо. Мне бы очень хотелось, чтобы папенька прислал с Антигуа разные семена – любопытно будет поэкспериментировать с посевами.

– Непременно пришлю, – кивнул отец. – Если война с испанцами все-таки начнется, это может плохо сказаться на нашем экспорте риса. Так что нам необходима альтернатива.

– А какие культуры у вас на уме, мисс Лукас? – поинтересовался мистер Пинкни.

– Я знаю, что здесь хорошо растут хлопок и люцерна. – Сказав это, я принялась вспоминать, что мне довелось видеть у нас в Вест-Индии. – Мне бы хотелось посадить имбирь и, наверное, индигоферу. Поначалу все будет довольно сумбурно, я думаю, пока мы не изучим местный климат. Говорят, прошлой зимой тут были заморозки, которых на Антигуа никогда не случалось, так что придется быть очень осторожной.

– По-моему, здесь уже многие пробовали культивировать индигоносные растения, но без особого успеха, – поддержал заведенный мной разговор мистер Пинкни. – Я сам высаживал эти кусты на своих землях в Бельмонте по наущению мистера Дево. Но, увы, они не прижились. Зато у нас есть апельсиновые деревья, мы можем поделиться с вами семенами.

– Благодарю вас. Мне бы очень хотелось побольше узнать о том, какие еще культуры у вас дают хороший урожай, – улыбнулась я. – Однако, даже если нам удастся вырастить индигоферу, нужно иметь в виду, что процесс получения красителя индиго из этого растения замысловатый и, прямо скажем, таинственный.

– А разве у индигоферы не синие цветочки? – полюбопытствовала миссис Пинкни.

Я надеялась, что хорошие манеры не позволят маменьке упрекнуть супругу хозяина дома в том, что своим вопросом она поощряет меня продолжать эту неуместную беседу. Мне нельзя было упустить возможность разузнать побольше про индигоферу, о которой я знала малую малость от своего друга Бена.

– Вот в этом-то и заключается тайна! – воскликнула я. – Настоящее чудо! Дело в том, что лепестки цветов у индигоферы не имеют ничего общего с синим цветом, более того – сырье для изготовления красителя собирают до начала цветения. И собирать его нужно со всей поспешностью, а обрабатывать в строгом соответствии с некими правилами, иначе ничего не получится.

– Что верно, то верно, – хмыкнул отец. – Индигофера – какой-то древний сорняк. Негры, судя по всему, привезли знания об изготовлении красителя с собой из Африки. Это очень необычное ремесло. Но так или иначе, нам никогда не удавалось вырастить эти кусты в достаточном количестве даже на нашей островной плантации.

Я подумала про Бена и его бабушку.

– Секрет изготовления индиго передается у них из поколения в поколение, возможно с незапамятных времен. Чужим его не доверяют.

Миссис Пинкни вскинула брови:

– И правда, какая таинственность!

– О да, – покивала я.

– Любопытно, как же кто-то впервые догадался, что нужно сделать, чтобы извлечь синий пигмент? – покачала головой миссис Пинкни. – Уму непостижимо.

– Вот именно! – подхватила я, счастливая от того, что нашелся человек, мыслящий в унисон со мной.

– Может быть, кому-то чисто случайно пришла в голову удачная мысль? – предположила она.

– Думаю, процесс получения красителя слишком уж сложен для этого, – сказала я, вспоминая, как негры на Антигуа часами размешивали листья в воде и не сводили глаз с чанов, дожидаясь нужного момента для… Для чего же? Этого я вспомнить не могла. Зато в памяти остался запах забродивших и гниющих листьев, от которого желудок готов был вывернуться наизнанку. Никому не придет в голову возиться с этим вонючим месивом «чисто случайно»…

– Что ж, – проговорил мистер Пинкни, задумчиво глядя на меня, – получение красителя – дело, может, и таинственное, но определенно прибыльное. Помнится, я где-то читал, что Лондон платит французам двести с лишним тысяч фунтов в год за индиго из их колоний.

У меня дыхание перехватило, когда я услышала эту баснословную цену.

– За какое количество индиго? – подскочила я на месте. – Скажите мне!

Мистер Пинкни воззрился на меня.

Миссис Пинкни вскинула брови.

Маменька заскрипела зубами. Мне казалось, я слышу этот воображаемый скрип взаправду после каждого своего вопроса. Она умирала от желания извиниться за мое поведение, недостойное юной леди, но вместе с тем не хотела акцентировать на моей невоспитанности внимание.

Отец делал вид, что не замечает нравственных терзаний жены.

– О, прошу прощения, – извинилась я сама со всей поспешностью. – Маменька всегда попрекает меня за упрямство и несдержанность. Это было праздное любопытство.

– Ну разумеется, мисс Лукас. Никто иного и не подумал, – покивал мистер Пинкни. – Однако теперь, раз уж вы задали такой вопрос, мне и самому будет любопытно получить на него ответ. – И с этими словами он подмигнул мне.

Той ночью в одном из малочисленных кирпичных особняков Чарльз-Тауна я лежала в восхитительно удобной постели и никак не могла привести свои мысли в порядок. Как будто все события последних дней вели меня к одной цели. Повторяющиеся сны, чернокожие рабыни в Уаккамо, одетые в юбки цвета индиго, и то направление, которое неожиданно принял вечерний разговор за ужином, – все сложилось.

В моей душе уже разгорелось пламя нового проекта, и я знала: теперь оно не угаснет, что бы ни случилось. Я не дам ему угаснуть.

На Антигуа я часто прогуливалась вдоль полей индигоферы, наблюдая за неграми, которые проверяли стебли и листья, поджидая нужное время для сбора урожая. Честно признаться, поначалу я приходила туда, чтобы повидаться с Беном, но потом все мои помыслы заняло индиго.

«Это древний секрет», – снова говорил перед моим мысленным взором Бен, и широкая белозубая улыбка сияла на черном лице.

Если то, что мистер Пинкни сказал про индиго, – правда, тогда производство этого красителя сможет нас спасти. Оно сможет спасти меня. У папеньки с маменькой уже не будет возможности всучить меня в жены какому-нибудь старику, мечтающему о наследнике. Они не осмелятся передать управление плантациями Джорджу, если я, именно я преуспею в делах и освобожу наши владения от долгов. В худшем случае это позволит мне самой выбрать жениха, если все-таки придется выйти замуж.

И сколько же времени у меня на всё про всё? Три сельскохозяйственных сезона, чтобы вырастить индигоферу. Если за этот период у меня ничего не получится, замужество останется единственным решением. И замуж я обязана буду выйти вовсе не для того, чтобы спасти семью или наши земли – богатые женихи могут подобрать себе более покладистую невесту. Мое замужество всего лишь избавит родственников от необходимости меня содержать.

Если я решусь заняться производством индиго и рассчитываю на успех, мне понадобится помощь. Нужен тот, кто знает, что делать. Негры в Уаккамо определенно владеют секретом добывания красителя. Но как преодолеть путь от плошки с жидким индиго до крупных партий товара на продажу?

Я столько времени провела на острове, завороженно наблюдая за хитроумным процессом изготовления индиго, что сам собой возник вопрос, сумеем ли мы наладить масштабное производство здесь, в Каролине. Жаль, что я уделяла этому недостаточно внимания, когда вернулась из Англии на Антигуа. Одно дело – научиться получать краситель из растения, другое – развернуть его производство для прибыльной торговли. Это две разные задачи. К примеру, я ничего не знала об условиях хранения индиго. Насколько мне было известно, у нас на острове он и вовсе долго не хранился – вроде бы стояла где-то бочка, однако я понятия не имела, влияет ли как-то на краситель длительное содержание в деревянной таре. Вспоминались мне и широкие квадратные чаны, сложенные из кирпичей – кажется, они служили только для перемешивания.

И вдруг мне в голову пришла мысль, от которой пламя в груди полыхнуло с новой силой. Нужно было поговорить с отцом, и теперь я точно знала, о чем его попросить. Только непременно надо сделать это наедине, решила я, иначе маменька все испортит.

5

На следующее утро я встала рано, как обычно, несмотря на бессонную ночь. Снизу до меня долетали звуки суеты и глухой стук – это выносили из дома папенькины дорожные сундуки. Я торопливо надела нижние юбки – Эсси, увы, не было рядом, чтобы мне помочь, – затем облачилась в платье и кое-как управилась с волосами.

Из всех домов, что мне довелось посетить в Чарльз-Тауне, особняк Пинкни был самым расчудесным. Во внутреннем убранстве почетное место занимали шелка с окрестных плантаций и дамаст, привезенный из Европы. Оставалось надеяться, что, когда супруги Пинкни приезжали к нам в гости, их чувство прекрасного не было оскорблено нашей незатейливой обстановкой. В любом случае, они были слишком хорошо воспитаны и добры, чтобы в этом признаться, в отличие от представителей лондонского светского общества, где царили совсем другие нравы и где моя матушка чувствовала себя как рыба в воде.

Я выскользнула из гостевой спальни и поспешно спустилась по лестнице. Отец стоял у открытой входной двери, наблюдая за погрузкой своего багажа.

– Полковник, сэр… – начала я деловитым тоном, сделав глубокий вдох.

Он обернулся, стоя на пороге, и занимавшийся рассвет облил его серовато-синими отблесками ночи, отчего на секунду мне померещилось, что это призрак. В голове молнией мелькнула мысль, что, возможно, сейчас я вижу его в последний раз, и мысль эта отозвалась острой болью в сердце. Я, задохнувшись, бросилась к отцу, протягивая к нему руки. Он поймал меня в объятия и крепко прижал к себе, к грубой ткани мундира. От него пахло трубочным табаком и льняным маслом, которым обрабатывают корабельную древесину, чтобы защитить от гниения.

– Папенька… – выговорила я с трудом, потому что горло перехватило.

Он тотчас протянул мне носовой платок.

– Простите, отец, – пробормотала я, принимая платок с благодарностью.

– Мы расстаемся не навсегда, Элиза. И тебе нужно быть сильной теперь. Слышишь? Матушка очень нуждается в твоей поддержке. И Полли. И я.

Я кивнула.

– Как только Джордж закончит учебу и получит воинский чин, он вернется и примет на себя твое бремя. Нужно потерпеть несколько лет.

Я знала, что сейчас не время делиться своими мыслями на этот счет, спорить и волновать отца. У меня была тема поважнее. Я сглотнула, снова начала:

– Отец… – и замолчала, старательно подбирая слова. – Я все думаю о нашей вчерашней беседе. Об индиго. Мне бы хотелось попробовать заняться производством красителя. Но нам непременно нужен консультант. На Антигуа я многое запомнила, когда наблюдала за… – от меня не укрылась тревога, отразившаяся на лице отца, тем не менее я закончила: – за Беном и слушала его пояснения…

Теперь, когда прозвучало имя моего друга детства, отец, как я и ожидала, взглянул на меня с подозрением:

– К чему ты клонишь, Элиза?

– Здесь есть люди, которые знают, как получить индиго. Я могу их расспросить и чему-то научиться. Но нам нужен человек, который знает весь процесс изготовления красителя в подробностях. Мы не можем позволить себе много ошибок. – Я действительно не могла позволить себе ошибиться, потому что у меня было мало времени – скоро я окажусь на «рынке невест», а семейная недвижимость обременена долгами по милости отца, который стремится сделать военную карьеру. – Мне нужны семена, и как можно скорее, папенька. Для начала я могу одолжить их у старого мистера Дево, если таковые у него найдутся. А потом надобно…

– Довольно, Элиза, – нетерпеливо перебил меня отец.

Я в очередной раз сделала глубокий вдох и сжала кулаки, держа руки так, чтобы их не было видно в складках юбок.

– Потом надобно послать за Беном.

– Это невозможно. – Ответ отца был быстрым и неожиданным. – А даже если бы это было возможно, твоя маменька не позволила бы ему остаться. Что за блажь, Элиза? Не нужны тебе никакие консультанты. Я верю в твои способности. Верю в тебя.

На мгновение я растерялась, все слова куда-то улетучились. На мои плечи будто обрушилось тяжеленное бремя – я понимала, что отец так сказал лишь для того, чтобы предотвратить спор, но от этого мне было не легче.

– Папенька, молю вас… – пролепетала я.

– Невозможно, – твердо повторил он.

– Возможно! – выпалила я, презрев мелькнувшее в его глазах предостережение. – Маменька поймет. Это будет благо для плантации. Для нас всех! Бен принесет нам целое состояние!

Отец глубоко вздохнул; вид у него по-прежнему был обеспокоенный.

– Это невозможно, потому что прямо перед нашим отъездом Бенуа купил плантатор, производящий индиго на острове Монтсеррат.

У меня из груди будто выбили весь воздух, сердце провалилось в пустоту. Я постаралась взять себя в руки, чтобы не выдать своих чувств. «Ох, Бен», – мелькнуло в голове.

Мне вспомнилось, как я впервые увидела его в раннем детстве. Я подумала тогда, что мы ровесники, но потом выяснилось, что он на год старше. Бен с бабушкой шел по тропинке в джунглях между хижинами рабов и полями. Бабушка останавливалась каждые несколько секунд, указывала на какое-нибудь растение и что-то поясняла внуку на своем певучем наречии, которое я не понимала. Но меня разбирало любопытство, и я шла за ними. Вдруг мальчик обернулся – увидел, что я иду следом, и уставился на меня огромными глазами. Глаза у него были такие темные, особенно в тени густой древесной листвы, что казались черными.

Он посмотрел на меня недолго и отвернулся.

А я сорвала ягоду и, размахнувшись как следует, бросила ему в спину.

Зачем я это сделала? Мне и самой было невдомек. Наверное, обиделась, что меня игнорируют.

Бен словно и не заметил.

Тогда я еще раз запустила в него ягодой. С меткостью у меня все было в порядке, я знала, что попала и что он это почувствовал. Так почему не обратил на меня внимания?!

Когда мальчик с бабушкой дошел до хижин, я остановилась, уязвленная и разочарованная. Дальше мне идти было нельзя, да и время ужина приближалось. Я подхватила юбки, помчалась к дому, и вдруг в спину мне с хлюпаньем впечаталось что-то мягкое. Я взвизгнула и обернулась. Мальчик стоял на дороге позади меня с полной горстью сочных ягод. Он неторопливо взял еще одну ягоду свободной рукой и швырнул изо всех сил в мою сторону.

Прямо в меня.

Ягода смачно лопнула от удара и осталась красной кляксой на моем льняном платье. Я ошарашенно втянула воздух, полыхая глазами от гнева. Я знала, что дома меня ждут неприятности за испачканную одежду. Такие неприятные неприятности, что у меня заранее заныло пониже поясницы.

На черном лице мальчишки вдруг расцвела ослепительная белозубая улыбка, и он запустил в меня еще одну ягоду. Я с визгом увернулась – он захохотал. Это был завораживающий смех – звенящий водопад веселья. Я принялась оглядываться в поисках ягод, увидела рядом куст и стала рвать «снаряды», уклоняясь от целого града из них, летевшего в меня. Хорошенько вооружившись, я тоже устремилась в атаку – мальчишка нырнул за дерево, и некоторое время мы с визгом и заливистым смехом играли в хитроумную войнушку с отступлениями и внезапными атаками. Играли до тех пор, пока я не рванулась пополнять боеприпасы к другому кусту. Мальчик не дал мне это сделать – в панике кинулся ко мне и толкнул, сбив с ног, а потом замотал головой из стороны в сторону.

– Ты что?! – закричала я, и только тогда увидела страх в его глазах. Мальчик показал пальцем на куст с ягодами, которые я хотела сорвать – они были очень похожи на те, что служили мне метательными ядрами, – а потом медленно провел пальцем по своей шее.

Я сглотнула, внезапно ослабев от ужаса перед тем, что могла натворить. И услышала колокольчик, созывавший нас на ужин. Вскочив, я побежала к дому, оставив мальчика одного в джунглях…

Воспоминание, к которому я не возвращалась долгие годы, ожило вдруг со всеми подробностями, яркое, невероятно реальное, и сердце защемило так, что трудно стало дышать. Все это время я думала, что Бен там, на острове, и мне казалось, что так будет всегда. Мысли о нем приносили мне утешение. Я так и не поблагодарила его за то, что он спас мне жизнь, а ведь именно это он и сделал тогда.

Я перевела дыхание и задала вопрос:

– Его продали… хорошему человеку?

Брови отца сошлись на переносице, он слегка склонил голову набок.

Пришлось придумать простое обоснование своему интересу.

– Я… Мне просто не хотелось бы, чтобы знания Бена о растениях пропали втуне, – выдавила я.

– Элиза… – проговорил отец с искренним сочувствием.

Я могла сколько угодно стараться скрыть свои чувства, но он понимал, что значил для меня Бен. В отношениях отца с его Цезарем было столько уважения, что это походило на настоящую дружбу, преодолевшую границы взаимосвязи раба и хозяина. Но отец не знал, что в детстве Бен спас мне жизнь. Не знал, что Бен для меня – больше чем друг.

– Ничего, – быстро сказала я, отворачиваясь, чтобы он не заметил навернувшиеся мне на глаза слезы. – Я расстроена вашим отъездом, только и всего.

– Даже если бы я смог его вернуть, твоя матушка была бы против, – повторил отец то, что уже говорил, и ласково продолжил: – Продав Бена тому человеку, я дал ему шанс обрести значимость. Тех, кто умеет делать индиго, высоко ценят.

Я кивнула, стараясь выиграть время, чтобы совладать с дыханием и голосом.

– Спасибо, – вымолвила я и собралась с мыслями. – Отец, пожалуйста, выслушайте меня. Вы ведь мне доверяете, я знаю, что доверяете, иначе не оставили бы меня здесь вести ваши дела. И вы доверили мне найти то, что будет приносить нам прибыль. Так вот, я уже нашла. Я уверена, что это индиго. Но…

– Так займись выращиванием индигоферы. Я не сомневаюсь, что ты преуспеешь без помощи Бенуа Фортюне.

Отец назвал французское прозвище, которым я сама наградила когда-то своего друга детства – Бенуа Фортюне, Бен Счастливчик. Наверное, тем самым он хотел меня задобрить.

– Если вы все же увидите Бена, возможно, вам удастся выкупить его у того человека на Монтсеррате… – Мне показалось, что отец смягчился, и я хотела воспользоваться этой последней возможностью, но ошиблась.

– Довольно, Элиза! – рявкнул он, и в его глазах были злость и разочарование.

Я сдалась перед этой вспышкой гнева. В ушах у меня шумело от унижения, отцовского окрика и гулких ударов собственного сердца. Я закусила губу, проклиная себя за глупость. Взрослого разговора, на который я рассчитывала, не получилось. Надо было просто попросить нанять мне консультанта, мастера индиго, а не умолять его вернуть Бена. Ведь знала же я, что на это нет никаких шансов. Глаза у меня щипало, щеки горели от стыда.

– Элиза… – Теперь голос отца звучал устало и снова ласково, будто он извинялся. – Не уверен, что ты должна брать на себя всю эту ответственность…

Я вскинула на него глаза, открыла было рот, чтобы возразить, но он взял меня за руки:

– Давай не будем торопиться. Я сказал твоей матушке, что вы в любой момент можете обратиться к супругам Пинкни – они помогут нанять управляющего, если станет тяжело.

– Нет, отец. – Я постаралась унять дрожь в голосе, но не вышло. – Я справлюсь, клянусь вам. Я позабочусь о том, чтобы вы никогда не пожалели о своем решении. Более того, я сумею выполнить возложенные на меня обязанности лучше, чем кто-либо из тех, кем вы могли бы меня заменить.

«Даже лучше, чем мой брат Джордж», – могла бы добавить я, но промолчала. Возможно, это был мой единственный шанс доказать отцу, что я способна на нечто большее, чем быть женой кого бы то ни было. Не исключено, что когда-нибудь я захочу выйти замуж. Когда-нибудь, но не сейчас. Да и в конце-то концов, что плохого в том, чтобы быть старой девой?

Отец, словно прочитав мои мысли по поводу неприятия замужества, продолжил:

– Кстати, кое в чем ты ошиблась. Возможно, в Лондоне мужчины предпочитают брать в жены легкомысленных пустышек. Но здесь другой мир, и от тех, кто хочет в нем жить, нужны другие качества. Любой мужчина будет счастлив жениться на такой образованной и трудолюбивой леди, как ты, чтобы вместе строить свое будущее.

Я сглотнула, услышав эту чудесную сказку из уст отца. И я была бы счастлива в этой сказке когда-нибудь очутиться, но маменька всегда, при всяком удобном случае, помогала мне избавляться от иллюзий, поэтому я видела всю наивность папеньки и лишь улыбнулась в ответ:

– Что ж, досточтимый отец, тогда я должна выразить вам глубочайшую признательность за то, что вы дали мне образование. О более ценном подарке я не могла бы и мечтать.

– «Образование – истинный источник чести и добродетели», – процитировал он, словно прочитал слова, вставшие перед мысленным взором.

– Так сказал кто-то из греков?

– Разумеется. Это был Плутарх. Мне нравится твое своеволие и упрямство, Бетси. – Он усмехнулся, и было видно, что напряжение потихоньку его отпускает. – Но боюсь, я взрастил в тебе слишком большие амбиции. И проявлял слишком много снисходительности. Как бы ты не навлекла на себя беду.

Я смиренно потупила взор:

– Обещаю, что никогда не опозорю ваше имя, сэр.

6

На следующий день, по сравнению с вечером нашего приезда, суеты в порту Чарльз-Тауна прибавилось. Последний багаж срочно поднимали на палубу огромного военного корабля, который должен был унести прочь моего отца. Тюки и сундуки с добром опасно покачивались в натруженных руках носильщиков; матросы суетились, как муравьи, на массивной посудине, их выкрики вплетались в многоголосье рыбаков, спозаранку споривших с торговцами рыбой.

Было время прилива, и волны подбирались к набережной. С началом отлива военный корабль должен был отправиться в путь. Сейчас отец покинул нас ненадолго – осмотреть свою каюту и поговорить с капитаном, а мы с матерью терпеливо ждали на стене форта, когда он вернется, чтобы попрощаться.

– Следи за сумочкой, Элиза, чтобы завязки не болтались, – проворчала маменька, заметив, что я поглощена суетой внизу, на причале порта. Голос ее, как всегда, звучал утомленно. Этим утром она была бледнее обычного, и я не сомневалась, что после обеда она сразу поднимется к себе в спальню прилечь и не покажется до вечера.

– Да, маменька.

Я с восторженным любопытством наблюдала за группой индейцев – мужчины в кожаных штанах и с голыми торсами пререкались с купцом из-за рыбы и оленьих шкур, принесенных ими на продажу. Раньше я ни разу не видела обнаженного мужского тела – наши негры неизменно носили рубахи. Я знала лишь, что грудь у мужчин такая же, как у нас, только плоская, но сейчас, хоть они и были довольно далеко, видела все линии их фигур и мускулы, ходившие под кожей, как у крепких жеребцов.

– Элиза!

Я отвернулась, чувствуя, как у меня пылают щеки.

– Простите, маменька. Они такие дикие. Неужто никто не научил их шить рубахи? – Я хихикнула и тут же закашлялась под взглядом матери, которая смотрела на меня, бесстрастно поджав губы.

– Скоро начнется отлив. Мне пора подниматься на борт, – раздался позади голос отца, шагавшего к нам.

Мать становилась все бледнее и бледнее, хотя со временем жара усиливалась. Она болезненно щурилась на солнце.

– Опять голова разболелась, маменька? – спросила я, и мы с отцом осторожно отвели ее к скудному клочку тени от портовой стены.

– Больше медлить нельзя, давайте прощаться. – Отец шагнул ко мне, и я ответила ему крепким объятием.

– Не беспокойтесь, папенька. – У меня перехватило горло. Я вдохнула соленый портовый воздух, закашлялась и поспешно заставила себя отстраниться, потому что мне очень хотелось прижаться к отцу еще крепче и взмолиться, чтобы он не уезжал. – Я позабочусь о маменьке, о Полли и о ваших делах, – пообещала я, с трудом сглотнув.

У него заблестели глаза от слез, и меня покинули остатки самообладания.

– Я знаю, Элиза, ты обо всем позаботишься. Как же мне повезло, что у меня такая толковая дочка. – Он ласково провел пальцем по моей щеке, вгляделся в глаза, склонив голову набок, а потом кивнул, словно довольный тем, что увидел, и повернулся к маменьке.

Я, стараясь не расплескать навернувшиеся на глаза слезы, торопливо отошла в сторонку, чтобы оставить родителей наедине.

Вскоре корабль с моим отцом на борту вышел в открытое море.

Мы не провели в городе и суток, а мне уже не терпелось вернуться домой в Уаппу-Крик. Я считала недопустимым пренебрегать своими набросками и музицированием, а еще скучала по напевам рабов, трудившихся в полях, и по птичьему разноголосию у меня за окном с первыми лучами зари. Цокот копыт и перебранки горожан я не находила приятным музыкальным сопровождением.

Но более всего мне хотелось наведаться в гости к Эндрю Дево, чтобы посоветоваться с ним, какое из индигоносных растений лучше взять для первых экспериментов, и попросить семян. Кроме того, надо было расспросить наших рабов на предмет хоть каких-то знаний о получении индиго, а если окажется, что в этом деле никто из них не сведущ, послать с той же целью кого-нибудь на плантации Гарден-Хилл и Уаккамо.

Задача была мне ясна, и я сгорала от нетерпения приступить к действиям.

Ведь тогда у меня едва ли останется время скучать по отцу.

Мы отправились домой следующим утром на пироге. Паруса белели в бухте и маячили на горизонте, но большой военный корабль давно исчез из виду. Соленый ветер бесновался на волнах и завывал на все лады. Маменька на обратном пути была так же мрачна, как и по дороге в порт, когда мы плыли провожать отца. Только на сей раз она не молчала.

– Твой отец будет отсутствовать не меньше года, надо полагать. И все это время нам нужно привлекать к себе поменьше внимания, посему хорошо бы умерить твой пыл. Будем почаще наведываться в город к миссис Пинкни, особенно когда приедет ее племянница.

– Обещаю сопровождать вас, когда смогу, маменька, – твердо сказала я, – но у меня будет очень много дел. Вы ведь знаете, насколько островные плантации нуждаются в древесине? Должно быть, вы видели, как бревна загружали в трюмы кораблей в порту. Древесина совершенно необходима для производства сахара. Мне надо будет объехать наши плантации и выяснить, можно ли еще что-нибудь отправить на Антигуа.

– Конечно, дорогая, – поддакнула маменька.

– Думаю, нам удастся удвоить объем древесины на экспорт. Когда мы с папенькой ездили в Гарден-Хилл, я…

– Довольно, Элиза. Я не хочу обсуждать дела. Делай то, что от тебя требуется, только немедленно избавься от своего честолюбивого тона – это некрасиво и недостойно юной леди.

– Честолюбие, по-вашему, некрасиво и недостойно? Кто бы мог подумать, что именно вы, маменька, позволите себе осуждать честолюбие. Ваши надежды по поводу меня и моего будущего замужества куда более честолюбивы, чем мое стремление помочь папеньке. – Кровь гудела у меня в ушах, настолько я разволновалась от того, что осмелилась говорить с ней в таком духе. Я сглотнула – с трудом, но очень решительно.

Мать смотрела на меня округлившимися от изумления глазами:

– Что это на тебя нашло, Элиза? Однако, что-то новенькое…

– Да неужели, маменька? – Я отвела взор, а затем и вовсе отвернулась всем телом и принялась созерцать топкие берега, проплывавшие мимо. Все мои члены свело от напряжения; я гадала, почему Господь создал меня полной противоположностью матери. Отчего мы такие разные? Разные до смешного. Но желания смеяться у меня не было.

– Найти мужа, а для этого явить себя в лучшем свете жениху из приличной семьи – задача чрезвычайной важности, – изрекла она. – И дело тут не в честолюбии, боюсь, а в жизненной необходимости.

Мы свернули в просторный залив, и впереди показался наш уютный дом. «Только не для меня», – хотелось мне ответить маменьке.

– А если ты еще не заметила, – добавила она, – в этом раскаленном захолустье не так уж много приличных семей.

Вдалеке я увидела Квоша – он уже ждал нас на маленьком деревянном причале. Вести о приближающихся лодках всегда прибывают первыми – у детишек рабов зоркие глаза, и они любят смотреть на море. На веранде дома мелькнуло что-то светлое – наверное, Эсмэ усадила там Полли с корзинкой для рукоделия. Послеполуденный бриз принес запах крабов и устриц; в траве у берега бродили длинноногие птицы – лакомились креветками.

– Господи боже, – выдохнула маменька, когда мы приблизились к причалу.

– Что с вами? – обернулась я.

– Об этом-то я и не подумала… – пробормотала она. – Боже, какая нелепость. Я ведь никогда…

– Маменька, – устало сказала я, – что стряслось?

– Видишь ли, я никогда еще не выходила из лодки без мужской помощи. Твой папенька… – Она осеклась.

Я нахмурилась, ибо прекрасно помнила, что мы и раньше не раз совершали короткие прогулки на пироге без отца.

– У вас получится, маменька. Всего один шажок. Я вам помогу.

– Конечно. – Она достала квадратный шелковый платочек и промокнула глаза. – Конечно. Право слово, как глупо. Но такие вот мелочи заставляют осознать величину потери.

– Мы вовсе не потеряли его, маменька. – Я постаралась изобразить ободряющую улыбку.

– О, разумеется, Элиза. Я вовсе не об этом. – Она издала драматический вздох. – Просто представила себе целую череду перемен и неурядиц, которые нас ждут теперь, когда его нет рядом.

Пожалуй, раньше мне ни разу не приходило в голову, насколько маменька зависима от супруга. Была ли это истинная любовь? Я не знала. Однако определение «глубокая привязанность» здесь несомненно годилось.

Но не только маменьке предстояло чувствовать себя одинокой без моего отца в ближайшие долгие месяцы. Мне тоже. Более того, у меня не будет рядом никого, с кем я смогла бы поделиться своими успехами или разочарованиями в собственных трудах, ведь почти со всеми делами мне придется управляться самостоятельно. Ясно было, что с матерью их лучше и вовсе не обсуждать. Ее удар хватит, если она узнает, что я просила отца прислать Бена к нам в Южную Каролину, или найдет книги по юриспруденции, прихваченные мною из библиотеки мистера Пинкни. Книги эти сейчас стыдливо прятались в кофре с одеждой – я его затолкала под скамейку, на которой сидела.

– Понимаю, маменька. Оттого я была ужасно рада услышать о миссис Шардон и ее родителях. Подумать только, они живут так близко от нас! Надо бы нам нанести им визит на следующей неделе. Может быть, во вторник? Вероятно, даже стоит выделить для подобных визитов особый день – это поможет нам отчасти упорядочить свою жизнь.

– Весьма разумно, Элиза. – Мать явно была довольна сменой темы. – Миссис Шардон вдовствует, так что наверняка обрадуется нашей компании. Очень хорошо. Я уже в предвкушении!

Проводив ее до двери спальни и пообщавшись с Полли после разлуки, я направилась в кабинет отца, чтобы приступить к ознакомлению с его бумагами. Он показал мне, где лежат приходно-расходные книги, и я провела несколько часов, разбираясь в счетах, а также изучая все, что выращивается и производится на наших плантациях.

После этого я написала два послания: одно мистеру Дево, другое отцу.

7

Цокот копыт нашей лошади и дребезжание повозки никак нельзя было назвать тихими, однако едва ли эти звуки разлетались на мили вокруг. Тем не менее, когда мы свернули на прямую подъездную аллею, которая вела к скромной усадьбе мистера Дево, тот уже стоял у крыльца, поджидая нас, – его долговязую фигуру видно было издалека, и он тоже не спускал с нас приветливого взгляда.

Сегодня я взяла с собой Полли, отменив ее уроки. Скажи я ей, что она должна заниматься ботаникой в мое отсутствие, сестричка закатила бы истерику. Так что сейчас она сидела рядом со мной в повозке и без умолку щебетала всю дорогу – задавала вопросы, на которые не ждала ответов, потому что ее внимание мгновенно переключалось на какую-нибудь новую мысль или птичью трель.

– Ой, если он подогнет одну ногу, будет похож на болотную цаплю. Точь-в-точь! – захихикала Полли, тоже приметив в конце аллеи хозяина усадьбы.

Мистер Дево, худощавый джентльмен с усами и бакенбардами, всегда ходил с бледно-желтой тросточкой из слоновой кости – однажды он сказал мне, что это подарок от вождя одного африканского племени. В Африке мистер Дево недолгое время работал агентом Вест-Индской компании. Сегодня тросточка опять была при нем; он стоял, опираясь на нее и слегка клонясь на правый бок; одежда мешком висела на тощем, словно бы птичьем теле. Силуэт четко вырисовывался на фоне особняка с беленым фасадом.

Я слегка склонила голову и улыбнулась, когда мы подошли к нему. Глаза пожилого джентльмена тоже прищурились в улыбке.

– Из-за вас я чувствую себя важной особой, сэр, – пожурила я его. – Сколько раз я умоляла вас дожидаться нас в доме, но вы всегда выходите на солнцепек встречать гостей.

– Как же это – дожидаться в доме? И лишить свои старческие очи услады созерцать подольше сей источник света и жизненных сил, каковым является мисс Элиза Лукас?

От его негромкого смеха у меня потеплело на сердце.

– Вы, как всегда, мне льстите, мистер Дево, – охотно рассмеялась я в ответ и с благодарностью оперлась на протянутую мне сухопарую длань, осторожно спускаясь из экипажа. Затем обернулась, чтобы помочь Полли. – И вовсе ваши очи не старческие. Помните мою сестрицу?

– А, Полли! Самая юная мисс Лукас!

Полли сделала книксен и подергала меня за юбку:

– Можно я пойду с Квошем к лошадкам, Лиза?

– Нет, детка. Сегодня ты пойдешь со мной.

– Ну пожалуйста! – взмолилась она.

Мистер Дево взглянул на нее с высоты своего роста:

– Мисс Полли, а известно ли вам что-нибудь о «макарони»?

Сестра неуверенно покосилась на меня. Я лишь вскинула брови и пожала плечами, ибо сама не знала, что это за зверь.

– Нет, сэр, – помотала головой Полли и спросила с опаской: – Это птичка или растение?

Мистер Дево расхохотался:

– Ни то, ни другое, голубушка! Позвольте-ка, спрошу иначе: кабы вам довелось полакомиться взбитым облачком, сдобренным радугой, каково бы, по-вашему, оно было на вкус?

У Полли округлились глаза, и у меня, надо признаться, тоже.

– Так это, стало быть, лакомство? – выдохнула она восхищенно.

– Давайте войдем в дом и проверим.

Я велела Квошу вернуться за нами через два часа и последовала за мистером Дево – Полли, как рыбка-прилипала, болталась у него на руке.

– Чему обязан приятностью визита, мисс Элиза? – осведомился любезный хозяин усадьбы, когда мы расселись в гостиной на креслах, обитых поблекшей от времени парчой – мебель мистеру Дево досталась от его предков-гугенотов.

В комнате пахло эвкалиптом и розмарином – служанка мистера Дево развешивала пучки засушенных листьев и трав на стропилах, чтобы отгонять насекомых. У нас в доме для этого Эсмэ была отведена кухня, поскольку у маменьки от ароматов болела голова.

– Семена дубов еще не взошли? – спросил мистер Дево, когда мы покончили с шутками-прибаутками и обсуждением местных новостей.

– О, взошли. Я в точности следовала вашим указаниям, изложенным в письме. Рассада стоит у меня на окне с солнечной стороны, каждое утро обильно поливаю ее водой, и уже показались маленькие зеленые росточки. Чистейший восторг! – Я рассмеялась. – Опять же, в соответствии с вашими указаниями, скоро пересажу их на грядку. Однако сегодня я приехала расспросить вас об индигоносных растениях, из которых получают краситель.

Он вскинул седую кустистую бровь:

– Да что вы? Право слово, я пытался выращивать вайду, конечно, но боюсь, что производство красителя в достаточных объемах не будет стоить затраченных усилий.

У меня екнуло сердце:

– Стало быть, вы знаете, как получить краситель?

– Признаться, я нахожу процесс его получения довольно замысловатым, не сказать – утомительным делом.

– А когда мы будем есть облачко, сдобренное радугой? – не утерпев, вмешалась Полли в наш разговор. При этом она осуждающе смотрела на меня, как будто по моей милости ее обманули.

– Все в свое время, голубушка, – сказал мистер Дево.

Как раз в этот момент вошла служанка – низенькая и пухлая темнокожая женщина в холстяном мешковатом платье и белом муслиновом платке, повязанном вокруг головы. У нее в руках был поднос, который она водрузила на низкий столик перед нами.

– Ах, Летти печет это печенье по рецепту моей бабушки, который та привезла с собой из Парижа, – сообщил нам мистер Дево. – Однако сдается мне, Летти там кое-что усовершенствовала.

Служанка, которая, вероятно, и была искусницей Летти, поспешила к выходу из гостиной, пряча улыбку.

– Позвольте мне, – остановила я мистера Дево, который наклонился было, чтобы разлить чай по чашкам. – Полли, ну как, попробуешь таинственные «макарони»? – Я указала ей на блюдо с целой горой круглого печенья, похожего на безе, но на вид более воздушного и к тому же разноцветного – оно было разложено рядами от салатово-зеленого до розового, а сверху лежали несколько печенек цвета белоснежной рисовой муки.

Полли восторженно захлопала в ладоши.

– Не думаю, что вест-индское индиго получают из вайды, – вернулась я к нашему с мистером Дево разговору. – У вайды слишком узкие листья, и тонкие черенки с соцветиями из маленьких лепестков растут тоже как листья, по обеим сторонам стебля.

Мистер Дево потер подбородок:

– Полагаю, для получения синего пигмента в Вест-Индии используют индигоферу красильную, которую еще называют настоящим индиго. Несколько лет назад я и сам пробовал ее выращивать. Купил тогда семена у одного торговца в городе…

Я кивнула:

– Совершенно согласна по поводу индигоферы, я видела много таких кустов на Антигуа, когда мы там жили. Они растут буйно, как сорная трава или подлесок. И глядя на них, невозможно догадаться, что из этого растения можно получить синюю краску. В них нет совсем ничего синего!

– Вы правы. Я слышал о белом индиго – это бесцветное вещество добывают из индигоферы, а потом оно становится синим. Извлечение белого индиго – невероятно сложный процесс.

– Я видела это! – взволнованно воскликнула я, живо вспомнив свое детство. – Когда открывают бочку, жидкость в ней становится темно-синей прямо у вас на глазах.

– Как в сказке, – прокомментировала Полли. Она только что дожевала третий «макарон», и вокруг ротика еще розовели крошки, но слушала девочка очень внимательно, округлив глаза от изумления.

«Ага! – обрадовалась я. – Может, эту непоседу наконец-то увлечет ботаника», – и улыбнулась сестре:

– Вот именно, Полли. В этом есть что-то от алхимии, какое-то волшебство, Божий промысел или дыхание ангелов.

– А мы сможем вырастить эти волшебные кустики, Лиза? – спросила Полли.

– Мы попробуем, детка.

Полли нахмурилась:

– А как ты добудешь из них волшебство?

– Пожалуй, вам понадобится консультант, – задумчиво покивал мистер Дево. – Если, конечно, индигофера приживется. Ее здесь многие пытались разводить, знаете ли, не только я. И никто не добился особых успехов. Кроме того, краситель вам нужно будет еще и фасовать для продажи.

– Знаю, – отозвалась я, стараясь не поддаваться разочарованию. И снова пожалела о том, что не убедила папеньку нанять консультанта – любого мастера индиго, кого угодно, вместо того чтобы настаивать на возвращении Бена. Впрочем, если учитывать папенькины расходы на военную службу, это было бы для нас в любом случае непозволительной роскошью. – Что делать с готовым красителем, мне еще предстоит обдумать. Пока же надо начинать с начала… – Я взглянула на мистера Дево.

– Боюсь, тут я могу помочь вам только семенами вайды. Вест-индской индигоферы у меня нет. Я покупал ее семена, но они оказались бесполезными – дали всего несколько ростков. Да и если кусты все-таки вырастут, они и года не протянут, так что вам не будет от них никакого проку.

– Но вы сказали, что в вайде тоже есть индиго, – напомнила Полли, и я прониклась благодарностью к сестричке, которая явно была не меньше моего очарована волшебными кустами, по крайней мере пока что.

– К сожалению, в вайде его не так уж много. Вернее, настолько мало, что ради него не стоит и стараться. Чтобы наладить торговлю красителем, придется выращивать и обрабатывать огромное количество таких растений.

Теперь Полли тоже выглядела разочарованной, но я не собиралась сдаваться.

– Возможно, есть смысл попрактиковаться на вайде – отработать на ней процесс изготовления красителя, пока мы будем ждать семян индигоферы с острова Антигуа от папеньки. – По правде говоря, я в первом же письме попросила его прислать семена. – Вы знаете, когда нужно засевать индигоносные растения? – спросила я у хозяина усадьбы, а сама тем временем уже принялась мысленно составлять список наших рабов, которые могли бы обладать какими-то знаниями об индиго. Необходимо было наведаться в Уаккамо и потолковать со Старратом о тех негритянках в синих юбках, которых я видела во время нашего с папенькой визита на плантацию. Однако при мысли о встрече с мерзким и жестоким приказчиком меня слегка зазнобило.

– Что ж, полагаю, как и большинство растений, их можно засевать в любое время года, кроме холодного. Можете посадить семена хоть сейчас. Если для них нужен какой-то особый сезон или определенные условия, мне об этом неизвестно.

– И мне, – призналась я, пытаясь вспомнить, в какие месяцы индигоферу засевали на Антигуа. Если я правильно помнила, на острове это делали даже дважды в год. И кустам нужны были дожди, много дождей, что и неудивительно.

Полли увидела за окном Квоша, и ее внимание, до сих пор поглощенное нашим разговором, тотчас переключилось. Теперь она ерзала на стуле, болтая ножками, обутыми в кожаные дорожные башмачки.

– Полли, если тебе так уж хочется пойти посмотреть, что делает Квош, тогда иди, я разрешаю. Но не испачкай платье и не убегай далеко, чтобы услышать, когда я тебя позову. Мы с мистером Дево пока допьем чай и сходим за семенами в его зернохранилище.

– Спасибо! – взвизгнула Полли и устремилась к выходу скорее бегом, чем быстрым шагом. – Благодарю за облачные штучки, мистер Дево, – спохватилась она на пороге и чинно добавила: – Чаепитие с вами было наиприятнейшим времяпрепровождением. – Она сделала книксен и умчалась.

– Да уж, с этой пигалицей вам, должно быть, скучать не приходится, – рассмеялся мистер Дево.

Я улыбнулась в ответ и отпила чаю.

Позднее, на обратном пути домой в тряском экипаже, пока низкое солнце плескало на нас теплым золотистым светом сквозь листву деревьев, Полли быстро заснула, прижавшись ко мне. Я ласково перебирала пальцами ее шелковистые локоны. Сегодня мы пропустили утренние уроки, и я собиралась по дороге заняться с ней чтением, даже взяла с собой книгу, но было жалко будить малышку.

Мы обе умастились на козлах рядом с Квошем. Теперь, когда папеньки не было рядом, я решила занять его место и обнаружила, что путешествие на переднем сиденье менее мучительно для моего желудка. Родители, конечно, сочли бы такое мое поведение возмутительным.

Квош, как всегда, помалкивал. Он следил за дорогой и при необходимости предупреждал нас о выбоинах на своем своеобразном английском, но в остальных случаях, в соответствии с положением раба, никогда не заговаривал первым и открывал рот, только когда к нему обращались.

За год, прожитый нами в Южной Каролине, Квош сделался совершенно незаменимым. Я вдруг снова подумала о том, что будет, если ему в голову придет сбежать от нас или примкнуть к мятежникам. Что мне тогда делать без его помощи? Придется нанять какого-нибудь ужасного приказчика вроде Старрата, чтобы он распоряжался делами в Уаппу. Других людей, способных, как Квош, править лошадьми, решать хозяйственные дела и быть посредником между мной и рабами, здесь не было.

– Квоши… – окликнула я.

Он вздрогнул, словно его застали врасплох.

– Прости, я не хотела тебя испугать, – улыбнулась я.

– Да, хозяйка, – отозвался он, не отрывая взгляда от дороги перед нашей гнедой лошадью.

– Я подумала, надо бы проверить, не нуждаются ли в починке жилища рабов в Уаппу.

Мне показалось, он слегка дернул головой, словно хотел посмотреть на меня – не обманываю ли. Затем кивнул.

– Как считаешь, у тебя найдется время этим заняться? Я хочу, чтобы там все было приведено в порядок. Дай мне знать, сколько помощников тебе нужно и сколько бревен, к примеру, – я пошлю в Гарден-Хилл или в Уаккамо за всеми необходимыми материалами.

– Спасибо, миз Лукас. Может, Сони и Того мне в помощь. И Питер.

Я с одобрением отметила про себя, что он выбрал трех наших самых крепких и сноровистых работников. А поскольку урожай на плантации уже собрали, самое время было заняться ремонтом.

– Хочу, чтобы зимой тут все были в тепле и безопасности. Только пусть не забывают о прополке, – добавила я.

Квош кивнул и, поколебавшись немного, осмелился уточнить:

– Вы сказали «пошлю за бревнами», слыхал я? Вы посылайте, только так, вам не надо самой ехать в Уаккамо без отца.

Я покосилась на него. Квоша я, разумеется, взяла бы с собой в поездку на другую плантацию. Квош умеет держаться в стороне от неприятностей, но если бы я решила наведаться в Уаккамо, ему это умение могло бы не пригодиться. Не исключено, что ему пришлось бы меня защищать. По той или иной причине.

Я тяжело сглотнула. Осознание того, с какими реальными угрозами я могу столкнуться в отсутствие отца, отозвалось неприятным холодком под ложечкой.

– Конечно, Квош. Я кого-нибудь пошлю.

Стало быть, мне придется найти другой способ расспросить тех рабынь про их синие юбки.

Повозка бодро погромыхивала на поворотах. Я надеялась, что заходящее солнце позволит воздуху немного охладиться, но вместо этого он словно загустел и теперь кишел комарами. Эсси перед нашим отъездом из Уаппу настояла на том, чтобы мы с Полли намазали открытые участки кожи розмариновым и лимонным маслами, и теперь оставалось уповать на то, что это снадобье защитит нас от укусов.

– Квош, ты не знаешь, в какое время года лучше сажать индигоносные растения?

– Нет, миз Лукас.

– Что ж. Может, кто-то из женщин в Уаккамо про это слышал. Поспрашиваешь у них?

Он кивнул.

– Спасибо, Квош. Что бы мы без тебя делали…

Эти слова вырвались у меня сами собой, и я вдруг почувствовала неловкость. Благодарить человека за помощь, при том что у него нет выбора, помогать тебе или нет, – какая нелепица! Я каждый день говорила «спасибо» прислуге. И Эсси. Выражала признательность, не задумываясь. Но сейчас мне это показалось вопиющим недоразумением. Как можно благодарить тех, кто не вправе тебе отказать?..

Мои слова висели в воздухе дохлыми рыбами, пока я сидела с открытым ртом, не зная, что еще сказать.

– Хорошо, что ваша семья приплыла сюда жить на плантации, миз Лукас. – Голос Квоша прозвучал тихо и скрипуче, как колеса повозки.

Я закрыла рот. Потом кивнула и быстро заморгала. Но к счастью, он в это время смотрел на дорогу впереди.

8

На протяжении следующих нескольких недель мы с Квошем, когда тот не был занят ремонтными работами, искали и расчищали участки земли, где можно было бы посеять вайду, семена которой дал мне мистер Дево, а также немного имбиря. Еще мне хотелось расширить посадки люцерны.

Я отрядила Того, Индейца Питера и Сони вспахать землю на расчищенных участках и удобрить ее, чтобы все было готово к посеву.

Вырубить сливовые деревья мы не могли, разумеется, поэтому я решила ограничиться длинной узкой полосой земли, которая тянулась с заднего двора нашего дома от берега в глубь материка.

Я написала Старрату послание с просьбой предоставить Квошу древесину для ремонтных работ и каждый день проверяла самодельный почтовый ящик – корзину, которую мы повесили на причале, – всё ждала, что кто-нибудь с проходящей лодки бросит туда письмо или посылку с семенами от отца, которые он обещал прислать мне с Антигуа. Но время шло, и мы в конце концов посадили покамест вайду.

Квош съездил в Уаккамо и привез бревна, доски, инструменты, необходимые для починки жилищ рабов, а заодно назвал мне имя негритянки, обладавшей знаниями об индиго, – ее звали Сара. Когда наступит время сбора урожая вайды, она приедет и покажет мне, как добывать краситель. А пока мы ждали весточки от отца, Квош, Индеец Питер, Сони и Того трудились вовсю, починяя крыши и прохудившиеся стены хижин, перекладывали брус и заделывали трещины известью. Пока шли ремонтные работы, я также велела им построить целиком еще одно здание, которое будет служить лазаретом. Идею я позаимствовала у Пинкни и у Фенвиков, которые обустроили такое местечко у себя на Джонс-Айленд, чтобы при необходимости можно было изолировать больных и пресечь распространение заразных недугов. Эсси сказала, что лазарет очень пригодится и для рожениц.

Погоды стояли засушливые, дождей было меньше обычного, однако через несколько недель люцерна и имбирь уже дали всходы.

Наступил конец августа, а ростки вайды и не думали показываться из-под земли, и посылка с семенами от отца всё не прибывала. Чувство, что время проходит впустую, становилось с каждым днем невыносимее и преследовало меня неотступно. Я то и дело мысленно взывала к Бену, гадая, что бы он сказал. Может, мы посадили вайду слишком рано? Или слишком поздно? Или почва оказалась для нее негодной? Я представляла себе, как незримо следую за ним по полям индигоферы, которые он обходит дозором. Сейчас Бен уже должен выглядеть, как мужчина. Он всегда был выше меня, а теперь я рядом с ним, наверное, покажусь коротышкой…

Я пригласила мистера Дево осмотреть наши поля с новыми посадками, и он, заметив, что участок расположен слишком высоко, поэтому земля там в недостаточной степени напитывается влагой, сказал, что семена, возможно, нуждаются в двойном поливе. В первый раз их нужно поливать перед рассветом, чтобы вода впиталась и дневная жара не успела выпарить влагу. Я поручила это Того – теперь ему надлежало поливать участок с вайдой и еще несметное число овощей и трав, которые мы посадили на сильно разросшемся огороде. Олени очень обрадовались такому нежданному подарку, в результате нам пришлось сделать деревянное ограждение – получился обширный сад, где рабы тоже могли обрабатывать свои грядки, не опасаясь за урожай.

Маменька, несмотря на свирепый августовский зной, который слегка умерил свое буйство лишь с приходом сентября, чувствовала себя довольно сносно. Однако дел у меня было по горло, так что светскую жизнь мы почти забросили, откликнулись лишь на несколько приглашений от супругов Пинкни и других соседских семейств. Ездили к Вудвордам и к их вдовствующей дочери Мэри Шардон, о которой мне говорила миссис Пинкни; Мэри сразу же внушила мне симпатию.

При папеньке мы старались все вместе посещать церковь хотя бы дважды в месяц, и я решила, что надо бы нам в ближайшее воскресенье там побывать. До белостенной церкви прихода Святого Андрея было миль пять пути от побережья. Приход возглавлял его преподобие Ги, милейший человек, который увещевал прихожан не пропускать службы добрым словом, вместо того чтобы сурово стыдить тех, кто порой отсутствовал. Для себя я решила, что это будет неплохая возможность познакомиться с местными плантаторами. Так или иначе, до церкви прихода Святого Андрея добираться нам было не так долго, как до города, где находился собор Святого Филиппа.

Воскресное утро в начале сентября выдалось прохладным и ясным. Я проснулась, как всегда, в пять, наскоро умылась и поприветствовала Эсмэ, увидев, что та появилась на пороге:

– Доброе утро, Эсси.

Она кивнула:

– Утро доброе, дитя.

Темные глаза ее смотрели сумрачно, хотя обычно Эсси – источник света и уюта. Она умеет проскользнуть в комнату и оставаться незаметной, где-то на грани твоих ощущений, словно и нет ее вовсе, до тех пор пока она тебе не понадобится. Я так привыкла к этому ее свойству, что уже не могла без нее обходиться.

– Все хорошо? – не выдержала я, когда Эсси помогала мне одеться, затягивая многочисленные тесемки. – Ты кажешься какой-то озабоченной.

– Вещие сны, – отозвалась она. – Духи приходили. И в воздухе нынче витает угроза. Если пойдешь к реке, будь осторожна, слышишь меня? – Эсси оторвала несколько лепестков розмарина, растерла их между бледными подушечками черных пальцев и провела руками по моим волосам и шее.

Я нахмурилась, однако же ничего не сказала, ибо давно привыкла к ее суевериям. Эсси часто болтала о черных воронах, падающих звездах и вещих снах, но при этом она молилась моему Богу. Выглянув из окна, я удостоверилась, что всё вокруг выглядит точно так же, как в любое утро в предрассветной дымке.

Тем не менее, когда я вышла из дома, оказалось, что предупреждение Эсси накрепко засело у меня в голове. Я направилась к воде проверить «почтовый ящик». Письма редко кто доверял незнакомцам, находившимся в Чарльз-Тауне проездом, но мало ли что…

Поблизости от причала я замедлила шаг, глядя на другой берег залива. Там все тонуло в предрассветной темени и в безмятежном покое. Я ступила на скрипучий настил и поспешно проверила корзину – та оказалась пуста. Передо мной простиралась спокойная сероватая водная гладь; тишину нарушало только зудение комаров. Нет, не только… Я замерла, напрягая слух.

Барабаны.

Откуда-то доносился низкий размеренный барабанный бой.

У меня по спине пробежал холодок.

9

Я стояла не шелохнувшись. Отдаленный бой барабанов звучал приглушенно и угрожающе, это не было похоже ни на что из слышанного мною ранее – армейские барабаны звучат иначе. А в этих ударах было что-то потустороннее. «Племенные тамтамы!» – осенило меня, и внутри все похолодело. Сразу возник вопрос: индейцы или черные рабы?

Появилось ощущение, что за мной наблюдают. Поднялся ветер, смял гладкую угольно-черную поверхность воды, раздался многоголосый оглушительный клекот – в воздух взмыла стая диких гусей. Этот клекот привел меня в чувство, и я поспешила обратно к дому. На плантации вокруг было так тихо, что мне сделалось не по себе. Где Того, который должен, пока не рассвело, полить грядки, как я ему велела? Где звуки просыпающейся деревеньки рабов, утренний шум, болтовня? Даже птицы сегодня примолкли.

Я повернула к конюшне. Квош наверняка знает, что происходит. Сейчас он, без сомнения, помогает Индейцу Питеру запрягать лошадей, готовит экипаж для нашей сегодняшней поездки в церковь. И даже если Квоша там еще нет, Индеец Питер, который живет при лошадях, к этому часу уже встал, так что я никого не потревожу…

В полумраке конюшни лошади тихонько пофыркивали, перед ними стояли полные бадьи воды, и овес был засыпан в кормушки. Дверь на чердак оказалась плотно затворена, приставная лестница валялась на полу. Я, пятясь, медленно вышла наружу, краем глаза заметила Эсси, торопливо шагавшую от господского дома к жилищам рабов, и развернулась.

– Эсси!

Она остановилась, когда я бросилась бежать к ней.

– Что происходит?! – Голос у меня охрип от страха и волнения.

– Ты идешь в дом и ни за что не выходишь оттуда, пока не станет безопасно вокруг, слышишь меня?

– Как? Почему? Что стряслось?!

– Здесь, в доме, вам безопасно.

– Что происходит, Эсси? Где Квош? – Паника росла, я озиралась и видела закрытые двери в хижинах рабов, наглухо закрытые ставни. – Где все?!

– Посмотрим, где все будут в конце дня, – загадочно сказала Эсси. – Иди в дом сейчас же.

Я воззрилась на нее во все глаза.

– Иди, – свирепо повторила Эсси. – Надо спрятаться. Слышишь меня?

«Спрятаться? Я должна спрятаться, когда мои люди в опасности?» – мелькнула мысль.

– От кого, Эсси?

Она покачала головой.

Так или иначе, у меня не было причин не верить ей.

– Остальным ничего не угрожает?

Эсси покосилась в сторону устья реки и ничего не ответила.

– Если мне надо спрятаться, то и вам тоже, – сказала я под гулкие удары собственного сердца. – Вам всем нужно спрятаться. Если я кого-нибудь из вас увижу на берегу, тоже выйду из дома. Ты слышишь меня, Эсси? Это моя земля, и я обязана ее защищать.

– Все спрячутся, – пообещала она. – А теперь иди.

Совершенно сбитая с толку, я повернулась и заспешила к дому. Всю дорогу, пока не взбежала на крыльцо и не заперла за собой дверь, я чувствовала спиной ее взгляд.

Маменька еще лежала в постели, но сверху до меня доносились шаги Полли. Я торопливо направилась в отцовский кабинет и открыла стоявший в углу армуар с изысканной резьбой – оружейный шкаф. Отец научил меня стрелять, еще когда мы жили на Антигуа, но мне это занятие никогда не нравилось. Мушкет был на месте, стоял в армуаре, прислоненный дулом к задней стенке. Я смотрела на него, стараясь унять тяжелое, участившееся дыхание. А потом затворила дверцу, не прикоснувшись к оружию. Что ж, если возникнет насущная необходимость, я знаю, где его взять.

В доме и окрестностях все было тихо. Уже рассвело, настало утро. Я сообщила маменьке и перепуганной Полли, что нам надобно оставаться в доме, пока я не разберусь, что затевается снаружи. Заперла все двери, затем отнесла им на второй этаж немного сыра, нарезанные яблоки и остатки хлеба.

Барабанная дробь, почти не слышная в доме, вдруг и вовсе смолкла, словно по волшебству, и я гадала, сколько продлится наше добровольное заточение. Мне нужны были ответы.

Незадолго до полудня опять загрохотали вдали барабаны, их звук приблизился. Я поспешила к окну на втором этаже и увидела, как по заливу медленно скользит пирога. В ней сидели люди. Темные фигуры. Негры, не индейцы.

Так что же все-таки происходит?..

Маменька предпочла остаться в постели, но Полли уже прибежала ко мне, забросив свою вышивку, села рядом на подоконник и вцепилась в мою руку. Я затаила дыхание – гребцы подняли весла, и пирога замедлила ход. Взоры сидевших в ней людей были обращены в сторону нашей плантации.

– Не двигайся, – шепнула я Полли. Впрочем, в этом предупреждении не было нужды – мы обе словно окаменели.

Высокий чернокожий человек выпрямился в лодке во весь рост и поднес руки ко рту. Резкий клекот, похожий на ястребиный, разорвал тишину, рассыпался эхом.

Мы с Полли были недвижимы, как статуи.

Высокий человек ждал и смотрел.

Ни на лужайке под нами, ни в зарослях вокруг не возникло никакого движения, насколько мне было видно.

Стояла полная тишина.

Барабаны, которые, как я теперь поняла, были у людей в пироге, тоже молчали.

Наконец, спустя несколько нескончаемых минут, высокий человек отвернулся от нас и сел на скамью. Шесть пар рук снова взялись за весла. Раздался барабанный бой. Он смолкал по мере того, как пирога удалялась от нас в сторону устья Стоно-Ривер.

Тишина окутала дом и окрестные земли. Теперь ничто ее не нарушало. Я считала удары собственного сердца, пока все мое существо охватывало чувство глубочайшего облегчения. Нечто подобное испытываешь, когда весь день ходишь в тесной одежде, не обращая на это внимания и не замечая, как накапливаются в теле гнет и напряжение, а потом снимаешь ее перед сном – и прохладный воздух объемлет кожу, и лишь тогда осознаёшь, как было тяжело, и вдруг сразу становится легче дышать.

Не знаю, как долго мы просидели у окна. Мой взгляд блуждал по деревьям на другой стороне залива. Каждая тень настораживала и вызывала вопросы, а тусклое предвечернее солнце не давало ответов, выхватывая из полумрака своими лучами лишь стволы деревьев и кустов.

И вдруг я увидела, как от дерева на берегу отделился темный силуэт. Я перевела дыхание, заморгала, удивленная, что не заметила его раньше. Это был Квош. Его голая грудь была вымазана илом и грязью, уже высохшими и застывшими серовато-зеленой коркой. «Отличная маскировка», – подумала я. На поясе у Квоша висел длинный серп для жатвы риса. Мулат смотрел некоторое время на реку в том направлении, куда уплыла пирога, затем повернулся ко мне спиной и зашагал к причалу. Я беззвучно охнула. Раньше мне еще не доводилось видеть Квоша без рубахи. Его спина была исчерчена неровными толстыми рубцами, превратившими кожу в кривое лоскутное одеяло. Он опустился на колени у кромки воды и принялся что-то смывать со сваи причала. Наконец, удовлетворенный своей работой, он встал, плавной поступью скользнул к деревьям и исчез.

Меня отвлек громкий всхлип – Полли, оцепеневшая от страха, рыдала, по нежным щечкам катились крупные слезы.

– О, детка, все будет хорошо, – пробормотала я, пытаясь унять отчаянно колотившееся сердце. Мне и самой не помешало бы сейчас услышать от кого-нибудь эти ободряющие слова.

Я обняла сестренку, притянув ее к себе; шелковистые кудряшки защекотали мне нос. Поверх головы Полли я увидела маменьку – та застыла на пороге моей спальни, прислонившись к дверному косяку, словно у нее не хватало сил стоять. Она была все еще в ночной сорочке; волосы, заплетенные в длинную косу, были перекинуты вперед через плечо и свисали, как канат.

– Это были индейцы?

– Нет, маменька, – выговорила я едва слышно – голос у меня куда-то пропал.

– Будь проклят твой отец за то, что бросил нас на этой дикой земле без защиты, – прошипела она. – Какого дьявола там творится?

Рыдания Полли перешли в тихие всхлипы, но тельце еще слегка подрагивало в моих объятиях.

– Думаю, это очередной бунт, – сказала я наконец. – Уверена, вскоре мы всё узнаем.

На слове «бунт» Полли ощутимо вздрогнула.

– Стало быть, мы потеряли своих негров, – фыркнула маменька. – Это будет уроком для твоего отца.

– Нет, – покачала я головой, подумав о Квоше у причала. – Мне кажется… По-моему, Квош и Эсси каким-то образом нас защитили. И я не видела, чтобы кто-то из наших людей ушел.

Маменька недоверчиво усмехнулась и покачала головой:

– Твои речи с каждым днем все больше походят на отцовские.

– Сочту это за комплимент, – ответила я спокойно, решив, что не стоит ей сильно перечить.

Действительно ли это был бунт? Все же бунт я себе представляла иначе – воображение рисовало мне неистовые сцены – бегущих и кричащих людей, грохот мушкетных выстрелов, огни пожаров. Однако при всем спокойствии, царившем во время прибытия пироги, воздух, казалось, дрожал и гудел от нависшей над нами опасности. И я чувствовала, что мы каким-то чудом избежали жестокой участи.

В жилищах рабов на плантации Уаппу двери и окна оставались закрытыми наглухо весь день и всю ночь, и все это время там было непривычно тихо – не было слышно ни песен, ни звонких голосов детишек Мэри-Энн и Нэнни.

Маменька, Полли и я обшарили всю кухню в поисках съестного и в итоге соорудили себе на скорую руку ужин из кукурузных лепешек, яблок и вяленой оленины. Управиться с приготовлением пищи мне было, конечно, несложно, но я не переставала надеяться, что Эсси или Мэри-Энн вот-вот вернутся в дом. Но они не вернулись той ночью. Так или иначе, я не сомневалась, что Эсси придет к нам, как только сочтет, что это будет безопасно для всех.

Маменька решила, что самое время открыть бутылку мадейры, поскольку едва ли кому-то из нас этой ночью легко удастся заснуть. И впервые я была ей благодарна за разумный поступок.

По негласному соглашению мы зажгли совсем мало свечей, укладываясь спать, чтобы окна дома не было видно во тьме безлунной ночи. Полли свернулась клубочком у меня под боком; ее маленькое тельце было горячим, как печка; локоны касались моей щеки. Я лежала и ждала, когда эта нескончаемая ночь сменится рассветом.

Мне не давали покоя тревожные мысли о судьбе знакомых плантаторов. Удалось ли спастись мистеру Дево и Вудвордам от разбушевавшегося вокруг безумия?

Пробудилась я очень рано от скорбных песнопений, похожих на заунывный вой. Из-за этих зловещих звуков, долетавших от хижин рабов, и воспоминаний о точно таком же утре на Антигуа несколько лет назад, я оставалась в кровати дольше обычного. А когда наконец решилась встать, выяснилось, что все опять пошло своим чередом – на плантации закипела жизнь, будто и не останавливалась.

Первое, что я сделала, – спустилась в кабинет отца и написала короткое послание Вудвордам, пригласив их нанести нам визит в этот же день. Я очень надеялась, что они не пострадали.

Вудворды и их дочь Мэри жили в скромном, беленом известью деревянном особняке на таком же, как у нас, участке земли, примерно в миле дальше по побережью. Мэри вернулась к родителям после смерти своего престарелого супруга.

Было ясно, что в обозримом будущем мне не удастся вытащить маменьку с плантации куда бы то ни было, так что придется приглашать соседей в гости. В тот день у меня то и дело возникало ощущение, что весь вчерашний кошмар мне привиделся.

Это было мое первое испытание в качестве управляющей плантациями, и я сама себе не могла ответить на вопрос, удалось ли мне его выдержать. Можно ли мне считать благополучное разрешение ситуации своим успехом, или же это было чистое везение?

Однако в глубине души я не сомневалась, что моя первая догадка верна – вчера нас защитили. Это не помешало мне задуматься о том, насколько мы уязвимы – три белые леди, одни в чужих краях.

10

В полдень к нам прискакал Чарльз Пинкни верхом на коне.

Не могу не признаться – я испытала радость от того, что кто-то потрудился проверить, все ли у нас в порядке. И разумеется, нам не терпелось услышать новости.

Маменька, Полли и я вышли его встречать на раскаленный солнцем двор. У крыльца позади нас сбились в кучку Эсси, Мэри-Энн и Нэнни, чтобы узнать вести из первых уст и затем пересказать их другим рабам.

– Какое облегчение! – крикнул мистер Пинкни, резко осадив коня так, что тот взвился на дыбы. – Слава богу, вы целы и невредимы!

Конь хрипло дышал, бока его, ходившие ходуном, блестели от пота. Квош принял у гостя поводья. Индейца Питера нигде не было видно.

– Я скакал без остановки из самого Бельмонта, – сказал мистер Пинкни, спешившись. Он приехал в простой одежде для верховой езды; волосы были небрежно перехвачены на затылке. – У меня недобрые вести. Был бунт.

Маменька ахнула.

– Я так и думала, – кивнула я мистеру Пинкни и наклонилась к Полли: – Беги в дом и помоги Эсси приготовить чай для нашего гостя.

Полли недовольно надула губки, но в следующий миг бросилась выполнять мою просьбу.

– Мы премного благодарны за ваш визит, сэр. Рада сообщить, что с нами все хорошо. Однако же перепугались мы изрядно.

Мистер Пинкни нахмурился:

– Значит, мятежники были здесь?

– На реке. К дому не приближались.

– Любопытно. Вам чрезвычайно повезло, однако. Я рад, что моя помощь не требуется.

Мы обменялись улыбками.

– Идемте в дом, – вмешалась маменька. – Нам не терпится услышать ваш рассказ со всеми подробностями.

Через пару часов несколько наших соседей, в том числе мистер Дево, миссис Вудворд и Мэри, собрались у нас в гостиной. Мистер Вудворд был в Чарльз-Тауне по делам, но, вероятно, уже спешил домой, если слышал новости.

Эсси и Мэри-Энн всё приготовили для душевного послеполуденного чаепития, и я рассказала гостям о том, что видела и слышала накануне.

– События вчерашнего дня возымеют далеко идущие последствия, – сказал мистер Пинкни.

Я мысленно взмолилась, чтобы эти так называемые «последствия» не послужили поводом для нового бунта.

– Два десятка рабов вчера утром вооружились и отправились в поход по плантациям. Их численность росла по мере продвижения. Несколько усадеб были сожжены. Несколько плантаторов убиты. По счастью, никто из тех, кто знаком мне лично, не пострадал.

По комнате прокатился вздох. При мысли о том, насколько близки мы были к смерти, у меня по спине пробежал холодок.

Чарльз Пинкни обвел нас печальным взглядом:

– Многие уцелели лишь потому, что были на воскресной службе в церкви, полагаю.

– Бунт подавлен? – спросила миссис Вудворд. – Или мятежники еще на свободе?

– Из верных источников мне известно, что бунт был подавлен вчера вечером, и к тому моменту, как все закончилось, многие расстались с жизнью. Говорят, испанцы обещали дать беглым рабам убежище в форте Святого Августина.

– Убежище? – переспросила я.

Он покачал головой:

– Думаю, это уловка, лживый посул. Вероятнее всего, испанцы сами возьмут в рабство тех, кто к ним придет, и сделают их солдатами.

– Очень похоже на правду, – кивнул мистер Дево. – Я слышал, что испанцы намерены использовать индейцев и негров в войне против нас. Они хотят уничтожить Южную Каролину.

Мэри ахнула. Сейчас ее глаза на побледневшем лице казались огромными.

И я тоже оцепенела от страха.

Маменька трагически заломила руки.

– Спаси и сохрани нас всех Господь, – прошептала миссис Вудворд.

Я покосилась на Эсмэ, стоявшую с непроницаемым выражением лица в углу гостиной у дверей в ожидании указаний.

– Маменька, – сказала я, – быть может, Эсси пора проводить вас наверх? День сегодня был утомительный сверх меры.

– Нет, отчего же, – возразила на словах маменька, но при этом взялась за подлокотники с намерением подняться с кресла.

Мистер Пинкни и мистер Дево одновременно вскочили, чтобы ей помочь, но Дево, находившийся ближе, успел первым. Я взглянула на мистера Пинкни с глубочайшей признательностью за его присутствие, испытав странное двойственное чувство – успокоение и вместе с тем безмерное одиночество.

Когда маменька попрощалась с гостями и удалилась наверх, мистер Пинкни перехватил мой взгляд.

– Вы пересчитали своих рабов? – спросил он. – Я не видел Индейца Питера возле конюшни. И вам стоит послать то же указание в Уаккамо и в Гарден-Хилл. Власти требуют полные списки.

– Зачем? – спросила я сдавленным голосом.

Мистер Пинкни едва заметно вздрогнул, в его серо-голубых глазах отразилось волнение.

– Чтобы начать… охоту на беглецов.

Я невольно прижала руку ко рту.

Мистер Дево тем временем вернулся на свое кресло.

– А как иначе преподать урок остальным рабам? – проворчал он, усаживаясь.

– Вы имеете в виду, что мятежников казнят? – спросила Мэри.

Мистер Дево развел руками.

– Но это слишком жестоко, – выговорила я, совладав с собой.

Мэри и ее мать закивали, мистер Дево тоже кивнул.

– Кроме того, – не удержалась я, – кто из рабов не поддастся на посулы и откажется от обещанной ему свободы?

– Ваши отказались, – заметила Мэри.

– Да. Да, они отказались. При том что мятежники проплывали здесь, мимо нашей плантации, по Уаппу-Крик в направлении устья Стоно-Ривер. Я считаю, нам невероятно повезло. – Я не стала упоминать про Индейца Питера и не ответила на вопрос Чарльза Пинкни, пересчитаны ли наши рабы. Признаюсь, я не ведала, примкнул ли Питер к бунтовщикам, но я точно не хотела, чтобы на него охотились, как на зверя. Мои люди защитили меня прошлым днем, и теперь я обязана была встать на их защиту.

Нам действительно повезло вчера. В следующий раз удача может от нас отвернуться.

И снова я ощутила всю тяжесть бремени, которое взвалила на свои плечи ради отца.

– Что ж, час уже поздний, – встрепенулась миссис Вудворд. – Возможно, нынче, когда на дорогах столько отрядов ополчения, путешествовать будет безопасно и в ночи, но я очень устала за день, потому мы откланяемся.

– Да-да, – сказал, вставая, мистер Дево. – Я провожу вас до плантации и тоже поеду домой.

Чарльзу Пинкни до своей усадьбы добираться было куда дольше, чем Вудвордам и Дево.

– Вам не стоит ехать в Бельмонт так поздно, – сказала я ему. – Оставайтесь у нас. Я велю Эсси приготовить комнату для гостей.

– Премного вам благодарен, – склонил голову Чарльз Пинкни. – Кто знает, миновала ли опасность.

Я проводила гостей, уведомила Эсси с Мэри-Энн, что один из них заночует у нас, и вернулась к мистеру Пинкни, ожидавшему меня в отцовском кабинете. «Он папенькин ровесник», – напомнила я себе, когда меня охватило странное чувство наедине с ним.

– Могу я предложить вам португальского вина? – осведомилась я, поведя рукой в сторону подноса с графином и бокалами. – Мы откупорили бутылку мадейры прошлым вечером.

– Благодарю вас, с удовольствием. – Три широких шага – и он оказался возле серванта. Подровнял бокалы, взял бутылку и вопросительно посмотрел на меня.

– Нет, я не буду, спасибо.

Налив себе мадейры, мистер Пинкни покосился на армуар в углу кабинета.

– У вас здесь есть какое-нибудь оружие для защиты?

Я тоже взглянула на дверцу, которая была слегка приоткрыта – видимо, я недостаточно плотно затворила ее, после того как вчера в панике хотела достать мушкет. Я подошла к шкафу и закрыла дверцу.

– Да, есть. Будем надеяться, мне не придется им воспользоваться, хотя папенька позаботился о том, чтобы я научилась стрелять. Однако же я предпочла бы посвятить себя земледелию, а не огнестрельному оружию.

– И то верно. Я слышал, Дево расспрашивал вас о каких-то всходах.

– Да, он дал нам семена вайды на пробу. Но, увы, ничего получилось. – У меня невольно поникли плечи. – Теперь вот не знаю, что и делать…

Мистер Пинкни поднес к губам хрустальный бокал и сделал глоток янтарной жидкости.

– Можно попробовать посадить другие культуры. Не стоит унывать.

– Согласна. Однако… – начала я и замолчала. Вдруг подумалось: отчего мне так легко и приятно разговаривать с мистером Пинкни?

– Что-то подсказывает мне, на уме у вас не только выращивание индигоносных растений, мисс Лукас.

– Вам ведь, должно быть, и так известно, что папенька предоставил мне все полномочия.

– Да. – Он наконец поправил шейный платок, сбившийся во время бешеной скачки сюда и с тех пор пребывавший в небрежении. – И для меня в этом нет ничего удивительного. Вы и раньше распоряжались домашним хозяйством, то есть были фактически хозяйкой усадьбы. Ваша матушка чудесная женщина, однако для нее новые обязанности были бы весьма обременительны и даже неподъемны, тогда как вы отлично справляетесь. Я сказал бы, ваш отец сделал вполне обоснованный выбор.

– Маменька непременно справилась бы лучше меня, если бы не ее недомогание. – Это была откровенная ложь, но я почувствовала необходимость встать на ее защиту. – Она себя плохо чувствует, особенно в жару. Последние несколько недель зной стоял невыносимый.

– Да, верно. И при всем при том вы хотите меня убедить, что все ваши помыслы заняты только индиго?

– Я… Я знаю, что на папенькино продвижение по службе, на его стремление стать полковником, а теперь уж, возможно, и губернатором Антигуа, ушли все наши свободные средства. Я изучила его счета… – Тут я замолчала, ожидая, что мистер Пинкни выразит удивление моей деловой хваткой или тем, что я позволяю себе обсуждать с ним столь приватные вопросы, однако, к чести этого джентльмена, обнаружила, что на лице его отражается лишь интерес к моим речам, поэтому продолжила: – Не думаю, что наше текущее финансовое положение поможет папеньке в осуществлении его замыслов. Возможно, остатков средств хватит, но едва-едва. А это значит, что…

– Что у вас не будет приданого, если только вы не найдете способ извлекать из своих земель больше доходов, чем нынче, – докончил он за меня.

Приданое меня заботило менее всего, но я не стала его разубеждать, а вместо этого нервно хихикнула:

– Вот именно. Я подумала, можно заняться производством индиго. Но отец еще должен прислать семена индигоферы.

– Поэтому пока вы засеяли вайду. Смею заметить, ее уже пробовали тут выращивать, и никто не преуспел. Говорят, почвы неподходящие. Однако меня восхищает ваша решимость, – качнул головой мистер Пинкни. – Таких, как вы, нельзя недооценивать. Вы упорны в своих устремлениях и весьма изобретательны. Уверен, в скором времени вас ждет успех.

Индеец Питер вернулся через несколько дней после того, как был подавлен мятеж. Появился он так же внезапно, как исчез. Я не заявляла о его бегстве и не требовала у него отчета о том, где он пропадал. Квош доверял ему, а стало быть, и я. Все было просто.

Мы условились с миссис Вудворд и Мэри о еженедельных визитах друг к другу в гости. Такой установленный распорядок помогал вытаскивать маменьку из дома и разнообразил монотонное течение зимних дней, а вскоре я обнаружила, что ожидаю каждого визита с нетерпением – оказывается, изголодалась по общению с кем-нибудь, кроме маменьки и Полли.

По вторникам в гостиной Вудвордов три пары проворных рук отдавали должное всем видам шитья и вышивания, создавая изысканные, преизящные вещицы. Четвертая пара рук все делала вкривь да вкось, ибо взор мой большую часть времени был обращен за окно – я наблюдала за рабами Вудвордов, трудившимися на плантации, и прикидывала, что бы еще посадить на наших землях.

С каждым днем, неделей и месяцем становилось всё прохладнее. Прибрежная трава побурела, ночи сделались длиннее, зато днем теперь погоды стояли сносные.

По мере приближения к зиме слабел страх перед очередным бунтом. Недавние мятежники были пойманы и казнены. Ходили слухи, будто их отрубленные головы, насаженные на пики, выставили вдоль главных дорог в окрестностях Чарльз-Тауна. Мистер Пинкни однажды подтвердил, что так оно и было – он своими глазами видел эту тошнотворную макабрическую картину, и я почувствовала облегчение от того, что не донесла на Индейца Питера ни во время, ни после мятежа.

Каждый день между рассветом и закатом я старалась проводить под открытым небом побольше времени, насколько позволяла работа с письмами и счетами. Я изучала окрестности, наблюдала за погодными условиями, чтобы знать, к чему готовиться следующей осенью; радовалась дождям, потому что они увлажняли и питали мои земли; зачарованно любовалась, как у вьющихся кустарников, облепивших заскорузлые ветви вечнозеленых дубов, после хорошего ливня меняется цвет листьев – от рыжеватого оттенка обожженной глины до сочного зеленого. Мистер Дево называл такие растения «фениксами». За моим окном гнездились пересмешники.

Каждый день я видела чудеса и складывала их в копилку памяти.

В начале декабря пришло время считать недели, оставшиеся до моего семнадцатого дня рождения – я посвятила этому предрассветные минуты, нежась в постели, и так задумалась, что, лишь когда последние звезды растворились на фоне посветлевшего неба над нашим домом, вспомнила, что надо бы проверить «почтовый ящик» на причале. Чуть не позабыла об этом вовсе – настолько меня захватила круговерть мыслей. А может, дело было в том, что раньше корзина всегда оказывалась пустой, за исключением тех дней, когда по расписанию доставляли деловую корреспонденцию из города или с двух других наших плантаций.

Кожаный шнурок на крышке ящика-корзины оказался развязан. Значит, в него что-то положили. Вероятно, ночью кто-то бросил туда послание по пути из Чарльз-Тауна к Стоно-Ривер. Перед тем как заглянуть внутрь, я затаила дыхание. Сверху лежало письмо от наших дорогих мистера и миссис Пинкни с плантации Бельмонт. А под ним обнаружился пакет из вощеной ткани, перевязанный лентой с надписью: «Мисс Элизе Лукас, Уаппу-Крик».

От отца!

Задыхаясь от радости, я поспешила обратно в дом – так бежала, что пряди волос выбились из прически, презрев шпильки.

В рабочем кабинете, заложив вираж вокруг стола по полу из гладко струганных сосновых досок, я принялась развязывать узел на ленте – ужасно хотелось ее разрезать, но я решила, что лента пригодится, поэтому дрожащими от нетерпения пальцами ожесточенно сражалась с узлом несколько минут, показавшихся мне нескончаемыми, даже прошипела сквозь зубы: «Дьявол…» Наконец узел поддался, и я быстро развернула вощеную ткань.

В свертке были два письма: одно адресовано мне, второе маменьке, – и несколько муслиновых мешочков с семенами и черенками.

В каком из них индигофера?

«Пожалуйста, – взмолилась я, – пусть хоть в одном будут семена индигоферы!»

Я запустила пальцы в мешочек и достала щепотку черных, продолговатых стручочков, похожих на гороховые, только совсем крошечных. Коробочки с семенами. Некоторые лопнули, и из них высыпались мне на ладонь малюсенькие черные семечки. Индигофера!

11

Дожидаться, когда потеплеет и земля прогреется достаточно, для того чтобы можно было высадить семена индигоферы, пришлось бесконечно долго. Потеряв терпение, я велела Того взрыхлить почву, как только выдался солнечный денек в начале марта. Без приглашения явился мистер Дево – «проверить, как живут-здравствуют дамы», – и я обрадовалась подвернувшейся оказии поделиться хоть с кем-то своим проектом.

После чая и прогулки по плантации мистер Дево взял маленькое черное семечко и поднял его к небу на расстояние вытянутой руки, словно хотел получше рассмотреть.

– Кожура у семян слишком уж жесткая. Я вот думаю…

– Что же? – не вытерпела я, когда он замолчал.

– Думаю, не надо ли их замочить или надрезать перед посадкой, как мы поступали с семенами вайды.

– Я ни в коем случае не могу допустить, чтобы семена индигоферы пропали зря, поэтому сделаю все необходимое, – заверила я. – Идемте, покажу вам ваши вечнозеленые дубы, пока вы не уехали.

Следующие несколько дней мы с Того, Квошем и Сони ряд за рядом высаживали замоченные семена индигоферы.

В конце марта решила ненадолго вернуться зима, и я молилась о скорейшем наступлении тепла.

Наш посредник в торговле, мистер Бил, известил меня в письме о том, что выручка за партии риса, которые по моему распоряжению были отправлены ему в город, покрыла часть наших неоплаченных счетов за инструменты, материалы и товары первой необходимости, которые приобретались со дня переезда в Каролину.

До чего же утешительно было узнать, что мне удалось избавиться от части фамильных долгов! И это был результат моего первого в жизни смелого обмана – я заявила приказчикам наших плантанций, что мой отец, дескать, потребовал, дабы отныне целых три четверти всего урожая риса засыпали в мешки и отправляли в город для экспорта и для продажи на местных рынках. Разумеется, папенька ничего подобного не требовал. Себе же самой я сказала, что он наверняка одобрил мы мою инициативу, если бы я с ним поделилась. Теперь, однако, мне предстояло еще наведаться к Старрату, поскольку на плантации Уаккамо мой приказ выполнялся не столь ответственно, как в Гарден-Хилл.

Раз в неделю мы, как и прежде, ездили в гости к Вудвордам. После мятежа рабов казалось особенно важным поддерживать связь с окрестными плантаторами. И мы выбирались в город с визитом к миссис Пинкни, когда у маменьки доставало сил.

– Ах! – воскликнула маменька как раз в такой день, когда мы уютно расположились в гостиной супругов Пинкни с хозяйкой дома и ее близкой подругой миссис Клеланд. – Я совсем позабыла! Полковник Лукас, по-прежнему верный своему отцовскому долгу, известил меня о достойном претенденте на руку Элизы.

Я воззрилась на нее во все глаза.

– Ой! – вырвалось у меня, потому что иголка, которой я вышивала, в этот момент вонзилась мне в палец. – Проклятие… – пробормотала я, сунув палец в рот, и поморщилась от сладковато-соленого привкуса крови.

– К чему столько драматизма, Элиза? Тебе же не вечно придется заниматься делами на плантациях. Через несколько лет Джордж вернется, и все мы будем спасены.

Я крепко сжала губы – не собиралась поддаваться на маменькины уколы.

– Смею заметить, ваш брат по возвращении будет весьма доволен состоянием своего наследства, – шепнула мне миссис Клеланд, и я благодарно ей улыбнулась, хотя сердце у меня отчаянно колотилось.

Миссис Клеланд жила севернее нас, ближе к Джорджтауну, и пообещала следить за новостями и слухами касательно нашего урожая риса и того, что с ним происходит. Или, по крайней мере, попросить об этом своего супруга. Она была старше миссис Пинкни на вид, однако они так давно водили дружбу, что по манере общения казались сестрами. Обе были добрейшими леди из тех, кого я знала.

– Расскажите же нам о женихе, – повернулась миссис Клеланд к моей матери.

– О, признаться, мне мало что о нем известно. Зовут его мистер Уолш, кажется. – Маменька закатила глаза, будто бы припоминая. – Да, определенно, мистер Уолш.

Если речь шла о том самом мистере Уолше, которого я мельком видела в гостях у Пинкни в поместье Бельмонт на святках, тогда мне было о нем известно не более, чем ей. Я почти не обратила на него внимания. Довольно приятный господин, вроде бы, но совершенно ничем не примечательный. Что это папеньке взбрело в голову? Он ведь знает, как я отношусь к теме замужества. Оставалось лишь заподозрить, что это маменькины козни.

Миссис Пинкни при упоминании мистера Уолша вежливо улыбнулась, не высказав ни одобрения, ни протеста против его кандидатуры, и это показалось мне весьма многозначительной реакцией.

– Можно мне взглянуть на папенькино письмо, когда мы вернемся домой? – осведомилась я.

Мать одарила меня сладкой улыбкой:

– Разумеется, дорогая. Я думала, он и в письме к тебе упомянул о мистере Уолше.

Конечно же она так не думала. И нарочно дожидалась, что мы окажемся в приличном обществе, чтобы сообщить мне эту новость.

– Я удивлена, что ваш выбор не пал на Уильяма Миддлтона, – обратилась ко мне миссис Клеланд. – Он был совершенно неотразим на святочном балу, разве нет?

Я вспомнила то пышное торжество. Пламенели свечи, и все вокруг сверкало – столовое серебро, начищенные латунные пуговицы на камзолах джентльменов, драгоценные камни в дамских украшениях… Мы с маменькой ради такого случая даже заказали новые наряды у швеи, которую нам посоветовала миссис Пинкни. Уильям Миддлтон, безусловно, был статен и пригож.

– Кроме того, я слышала, что Кроуфилд, плантация Миддлтонов, совершенно великолепна, – подхватила миссис Пинкни. – Вам, как любительнице ботаники, Элиза, наверняка будет любопытно взглянуть на сады, о которых столько судачат. Сдается мне, Уильям был бы для вас идеальной парой. Только представьте: вы садовничали бы там днями напролет или гуляли по окрестностям и ни разу не увидели бы два одинаковых цветка!

Я только усмехнулась, представив себе такую перспективу.

– Думаю, все сложилось бы иначе – я докучала бы ему своим любопытством к тому, что творится на всей плантации. Одно дело – интересоваться цветочками, и совсем другое – зерновыми культурами или производством, которое приносит деньги.

– Ох, Элиза… – с отчаянием вздохнула маменька.

– Если не ошибаюсь… – продолжила я, опустив вышивку на колени и задумавшись, – Уильям Миддлтон сказал мне тогда: «Зачем вам забивать свою очаровательную головку мужскими заботами?» И посоветовал нанять управляющего, чтобы у меня было побольше времени на светские развлечения в городе и окрестностях.

Не скрою, меня сильно задело то, что Уильям Миддлтон ни в грош не ставит мои деловые качества. В любом случае, я его, похоже, не заинтересовала – он явно положил глаз на мисс Уильямс, богатую наследницу из города.

– И он совершенно прав, – кивнула маменька. – Вот видишь, Элиза, не только я тебе об этом говорю. Боюсь, ты уже начала приобретать недобрую репутацию. И какой же джентльмен захочет взять тебя в жены, если ты продолжишь так себя вести?

«А зачем мне джентльмен, который не уважает мои интересы?» – хотелось мне спросить ее, но я лишь крепче стиснула зубы. При этом, разумеется, глаза у меня уже щипало от слез. Маменька как никто умела выбрать момент, чтобы побольнее ранить меня словами, и теперь я сгорала от стыда из-за того, что она так разговаривает со мной в присутствии моих дорогих друзей.

Миссис Пинкни была слишком хорошо воспитана, чтобы позволить себе прокомментировать маменькино высказывание в мой адрес. Вместо этого она осведомилась:

– Быть может, мне послать еще за чаем?

Я откашлялась и кое-как выговорила в ответ:

– Это было бы чудесно, благодарю вас, миссис Пинкни

Моему дражайшему отцу

Касательно мистера Уолша… Видите ли, сэр, мои сведения об этом человеке столь скудны, что я не могу составить суждение на его счет. Дело же столь великой важности, как бракосочетание, требует более тонкого проникновения в настроения и чувства.

Кроме того, позвольте заверить Вас, сэр, что одиночество – мой сознательный выбор. Посему надеюсь, Вы откажетесь от мыслей выдать меня замуж, по крайней мере в ближайшие два-три года.

Ваша покорная и преданная дочь

Элиза Лукас

12

– Идите смотреть, миз Лукас! – восторженно заорал Того, едва я ступила за порог нашего дома в Уаппу стылым мартовским утром. Того, сгибаясь под грузом двух ведер с водой, висевших с двух сторон на коромысле, которое он водрузил на плечи, шагал к огородам, но остановился, увидев меня, поставил свою ношу на землю и махнул рукой в сторону засеянной полосы земли.

Индигофера!

Я подхватила юбки, кинулась вниз по ступенькам веранды и через пару мгновений уже стояла у кромки нового поля, с недоверием поглядывая на Того. Он направился вперед вдоль грядок, на которых, как мне казалось в рассеянном свете раннего утра, не было видно ничего, кроме земли. Через несколько шагов Того сел на корточки. Я догнала его, подобрав юбки, и сделала то же самое. А затем проследила направление, которое он указал пальцем.

– Ах! – вырвалось у меня, когда я наконец разглядела в земле маленькое зеленое пятнышко, и в душе шевельнулась надежда. Я окинула взглядом всю грядку – там определенно были еще пятнышки. Я перевела взор дальше, пристально всматриваясь, и теперь уже различила не только пятнышки – крошечные росточки. И вдруг оказалось, что они повсюду.

«Да!» – сердце мое чуть не разорвалось от радости, и я приложила руку к груди, словно так можно было унять безмерное ликование. Взглянула вверх – и увидела Того, улыбавшегося от уха до уха; его лицо отражало мои собственные чувства. А в конце засеянной полосы стояли Сони с Квошем и тоже улыбались.

У нас получилось!

Мне не терпелось рассказать об этом мистеру Дево. И Чарльз Пинкни непременно обрадуется и будет впечатлен моими успехами. И отец. Теперь-то отец точно согласится, что это не пустая трата времени, и пришлет мне консультанта – необязательно Бена, а кого-нибудь, кого угодно, кто уже имел дело с производством индиго и сумеет оградить нас от всех ошибок и неверных действий. Это будет разумно.

Я счастливо вздохнула и встала.

– Спасибо, Того.

Он тоже выпрямился во весь свой шестифутовый рост, по-прежнему улыбаясь щербатым ртом – у него не хватало двух передних зубов.

– Да, миз Лукас.

Мне хотелось петь, плясать и визжать от счастья. Я подумала, с кем бы поделиться радостной вестью – и оказалось, не с кем. Ни маменьку, ни Полли, несмотря на проявленный сестренкой ранее мимолетный интерес, не заботили мои успехи в земледелии.

Я дала себе обещание: когда росточки немного вытянутся к концу марта и переживут последние заморозки, еще раз попрошу отца прислать мне мастера индиго. Ведь если он так никого и не пришлет, мы не будем знать даже подходящее время для сбора урожая. Я помнила, что листья индигоферы срывают до начала цветения, но когда именно? Если мы не сумеем правильно собрать сырье, все усилия по выращиванию этих растений пойдут насмарку. И нужно ведь еще успеть купить, построить, оборудовать все, что нужно для получения красителя…

На протяжении следующих дней крепла моя уверенность в победе. Должна со стыдом признаться в грехах – тщеславии, гордыни и немалой доли алчности, – одолевших меня в тот самый миг, когда я допустила, что труды мои, скорее всего, не были напрасными. Но в ту пору я была слишком уж взбудоражена. И хотя вечерами перед сном я молила Господа ниспослать мне смирение, сердце мое переполняла гордость за успехи.

Я собиралась съездить в город с визитом к нашему банкиру, мистеру Габриэлю Маниго, у которого хранились закладные на плантацию Уаппу. Мне нужно было выяснить, сколько у нас просроченных платежей и какую сумму еще необходимо покрыть. С расходами я была весьма осторожна и ожидала новых денежных поступлений от продажи риса.

Отец обмолвился в письме, что, хоть он и получил чин полковника, возможно, ему удастся обменяться должностями с майором Героном, служившим в полку Оглторпа под Саванной. Это было бы понижение, конечно, а майор Герон, без сомнения, затребовал бы немалую мзду, но после ее уплаты отец, во-первых, находился бы неподалеку от нас и, что еще важнее, с наших плантаций перестали бы регулярно утекать деньги в таких масштабах. По крайней мере, я на это надеялась.

Мне казалось, что обстоятельства складываются одно к одному, самым благоприятным образом, и в конце концов, доверившись своему чутью по поводу преуспеяния в производстве индиго, я все-таки обратилась к отцу с просьбой найти консультанта – любого человека, который обладает знаниями и опытом в области получения красителя. «Время настало», – написала я ему и поделилась нашими достижениями, а также своими опасениями, что мы можем упустить блестящую возможность. Не упоминая имени Бена, я перечислила, однако, все присущие ему качества, каковыми должен обладать искомый консультант.

Едва отложив перо, я предалась воспоминаниям о друге детства. Представила его себе мысленно таким, каким видела в последний раз – молчаливым и задумчивым мальчиком на пороге возмужалости, юношей, у которого больше нет времени на глупые игры с дочерью владельца плантации. Меня бросило в жар. Глупые игры, блажь – вот что это было. Дружба двоих детей, разделенных культурой и обстоятельствами. Разумеется, нам суждена разлука. Но я не могла отрешиться от странного ощущения, возникавшего где-то глубоко в чреве при мысли о том, что мне может выпасть случай снова увидеть Бена. Что рядом со мной на плантации будет человек, с которым я смогу поделиться своей победой. Человек, который разделяет мою любовь к земле. Тот, кто мне так дорог. Запечатывая письмо, я вознесла безмолвную молитву.

Примерно в то же время я написала Старрату с просьбой прислать ко мне из Уаккамо черную Сару, если он сможет без нее обойтись, ибо мне нужна еще одна рабыня. Небрежный ответ прилетел быстро – нет, он не сможет без нее обойтись, – и я скрепя сердце решила, что нужно будет нанести ему визит, если удастся найти сопровождающего.

А однажды апрельским утром я проснулась от холода, и у меня екнуло сердце. К тому времени, как я оделась и выскочила из дому, Того был уже в поле – проверял всходы. Заслышав мои шаги, он вскинул взгляд и медленно покачал большой круглой головой из стороны в сторону.

Я охнула от отчаяния при виде потемневших ломких росточков.

– Простите, миз Лукас.

Горькие слезы разочарования сами собой навернулись мне на глаза. Я быстро заморгала и с трудом, превозмогая стеснение в груди, сделала несколько глубоких вдохов.

– Ничего, Того, – попыталась я произнести так, чтобы голос не дрожал. – Это не твоя вина. – И заставила себя улыбнуться, чтобы его подбодрить. – Посадим еще. Мы просто выбрали неудачное время, наверное. И конечно же не могли предусмотреть, что в этом году так поздно случатся заморозки. – Я развела руками и безвольно уронила их. – Нельзя сдаваться. Пожалуйста, подготовь почву для нового засева, у меня остались еще семена. Посадим их на следующей неделе, если станет ясно, что заморозки не вернутся. – Я старалась говорить уверенно и доверительно.

В тот же день нам предстояла поездка в Чарльз-Таун на встречу с мистером Маниго. Я решила не отменять визит, хотя теперь уже не могла сообщить ему добрую весть о нашем новом товаре. Придется ехать с тем, что есть.

– О, как я рада снова вас видеть! – Миссис Пинкни просияла, заключая меня в объятия, когда мы вошли в главную гостиную ее дома.

На хозяйке было платье из расшитого цветочными узорами натурального голландского льна, тончайшего из тончайших. Бледно-зеленоватый оттенок ткани идеально подходил к ее глазам, а бледно-розовая люстриновая отделка чудесно сочеталась с цветом декоративной розы – я видела такие однажды на прогулке с миссис Бодикотт в лондонском ботаническом саду.

– Мы премного благодарны вам и мистеру Пинкни за очередное приглашение погостить у вас, – улыбнулась я.

– Премного, – подтвердила маменька, и я вслед за ней села на диванчик. – Я только на днях говорила Элизе, насколько чудотворно действует на меня ваше общество.

– На сей раз у нас особый случай. – Миссис Пинкни взглянула на меня, разливая чай по чашкам. – Мы с мистером Пинкни хотим представить вас нашей племяннице, мисс Бартлетт. Она поживет у нас несколько месяцев. Сегодня утром мы с ней ходили на рынок, и боюсь, я ее ужасно утомила, бедняжке даже захотелось прилечь. Она всего на пару лет младше вас, Элиза. Надеюсь, вы подружитесь.

– Должно быть, вы готовите званый ужин, чтобы представить ее местному обществу? – осведомилась маменька, принимая чашку с блюдцем.

– О, я об этом еще не думала, но идея превосходная! Непременно надо устроить торжество, пока вы здесь. – Миссис Пинкни опустилась в обтянутое великолепной парчой кресло напротив нас. Подол ее платья изящными складками спускался на пол.

До чего же я восхищалась этой дамой! Она всегда была такой приветливой и элегантной, а в ее глазах читались мудрость и глубокое знание жизни. Я подумала, насколько они с мистером Пинкни подходят друг другу. Нет сомнений, это истинный любовный союз. В любое время они проявляли на людях взаимное уважение и глубокую привязанность. На миг я задумалась, сколь пылки и глубоки должны быть их чувства друг к другу наедине…

У меня даже засосало под ложечкой от странного ощущения. Неужто я и сама хочу того же? Любовного союза? В следующий миг я чуть не рассмеялась в голос над этой нелепой мыслью. Возможно, все дело в моем нежном возрасте. Я уже замечала, как на балах и званых вечерах моих ровесниц охватывало необычное возбуждение, когда рядом оказывались их воздыхатели и предполагаемые женихи. Девиц словно лихорадило. Некоторые даже падали в обморок. Себя же я до сих пор считала нечувствительной к страстям. В любом случае, у меня было слишком много других забот.

Тут я обнаружила, что маменька и миссис Пинкни выжидательно смотрят на меня.

Мне представилось вдруг, что они подслушали мои мысли, и щеки мои тотчас вспыхнули.

– Вы что-то спросили? – поспешно проговорила я. – Прошу прощения, немного задумалась.

Маменька поджала губы, затем сказала:

– Миссис Пинкни только что поинтересовалась, с кем еще, на наш взгляд, можно познакомить мисс Бартлетт. Я сразу вспомнила о Мэри Шардон и ее родителях, миссис и мистере Вудвордах.

– О да, конечно, – закивала я с энтузиазмом. – Это будет чудесно. Мэри очень милая, она станет прекрасной подругой для мисс Бартлетт.

– Я тоже так подумала, – удовлетворенно кивнула маменька. – Знаю, ваша племянница еще слишком юна, однако вы не думаете, что стоило бы пригласить кого-нибудь из молодых джентльменов? – обратилась она к миссис Пинкни.

Пока они перечисляли имена многообещающих женихов, о большинстве из которых я раньше и не слышала, я задумалась, каким должен быть мой кавалер, чтобы я всерьез отнеслась к замужеству. Если я полюблю мужчину всей душой, будет ли мне этого достаточно, чтобы отказаться от главного дела – от управления плантациями, приносящего мне истинное удовлетворение? Мое стремление заменить отца и способствовать процветанию нашей семьи – стремление, столь непривлекательное, по мнению маменьки, для женихов, – невозможно было отринуть. Я готова была признать, что это мое свойство называется честолюбием, и никак иначе. Так, возможно, его место займет нечто более нежное и сладостное – простое желание любить и быть любимой?

Я фыркнула от смеха, поняла, что сделала это вслух, и тотчас закашлялась, чтобы скрыть оплошность.

– Что-то не так, Элиза?

– О, я просто поймала смешинку. Со мной все в порядке, маменька. Только захотелось прилечь. Вы же знаете, как меня укачивает в лодке, а потом еще эта поездка в экипаже…

– Да-да, хорошо, иди отдохни перед ужином. – Она, похоже, была не прочь от меня избавиться – ей не терпелось в подробностях обсудить с хозяйкой дома матримониальные прожекты на мой счет.

Я подобрала юбки и поспешно откланялась.

Возможно, однажды я наберусь смелости расспросить миссис Пинкни, в чем секрет ее счастливой жизни с мужем. На случай, если мне эти знания когда-нибудь понадобятся.

Я вышла в коридор и направилась к лестнице. Особняк Пинкни был отделан темным деревом и изысканно обставлен. Это был уютный, чудесный дом. И счастливый. Я разумеется, стеснялась задать вопрос, но чувствовала, что его хозяева мечтают о детях. Малыши придали бы их счастью новую глубину. Я мысленно вознесла молитву о том, чтобы Господь ниспослал благословение таким прекрасным людям.

Едва я взялась одной рукой за перила, а другой подобрала юбки, собираясь подняться по ступенькам в гостевую комнату, до меня донеслось тихое покашливание. Я остановилась и посмотрела в глубь коридора. Дверь в библиотеку была приоткрыта.

Моему дорогому другу, миссис Бодикотт

Мне приходится вести дела на трех плантациях, а для сего требуется немыслимое количество писанины, да еще множество иных хлопот навалилось и прочих забот, каковые Вам и представить трудно. Но дабы Вы не думали, будто все это слишком обременительно для девицы моих малых лет, позвольте сей же час Вас заверить: я безмерно счастлива от того, что могу быть полезной своему добрейшему отцу. К тому же, как выяснилось, ежели вставать пораньше, можно и успеть больше.

Не думайте также, что подобная жизнь способствует скуке и унынию. Спешу Вам сообщить, что в Чарльз-Тауне есть две наидостойнейшие леди – миссис Пинкни и миссис Клеланд, – каковые дарят меня своей благосклонностью, находят приятным мое общество и настаивают на том, чтобы я останавливалась у них, когда дела приводят меня на несколько дней в город, а равно и понуждают отдыхать почаще, так что для меня большая честь пользоваться их расположением.

Элиза Лукас

13

– Элиза! – с веселым удивлением встретил меня мистер Пинкни, когда я вежливо постучала в приоткрытую дверь библиотеки. – Входите, входите же.

На сердце у меня сразу потеплело, я ответила на его улыбку и переступила порог.

Мистер Пинкни стоял, прислонившись плечом к книжным полкам, занимавшим всю стену до потолка. Его темные волосы были небрежно зачесаны назад и слегка припудрены. Право слово, он был весьма пригожим мужчиной. «Миссис Пинкни – счастливица», – снова подумалось мне.

У него в руках была раскрытая книга, и он слегка склонился к окну, чтобы на страницы падал свет. Под расстегнутым домашним кафтаном виднелись белая сорочка и темный камзол. Как только я вошла, он выпрямился и закрыл книгу.

– Я всего лишь зашла поздороваться, – сказала я, – не отвлекайтесь из-за меня от чтения.

После несвоевременных мыслей об их с миссис Пинкни любовном союзе я неожиданно поймала себя на том, что присматриваюсь более внимательно к его персоне. Какие у него добрые глаза… Это я, конечно же, замечала и раньше. Они цвета штормового моря. А еще у него сильные широкие плечи. Он высок, но не долговяз. И еще эта дерзкая ямочка на подбородке… Она словно напоминает миру, что у ее владельца веселый нрав, даже когда он в напудренном парике и в мундире выступает перед судьями, трактуя законы.

Чарльз Пинкни всегда относился ко мне с уважением, а не снисходительно, как к маленькой девочке, поставленной отцом защищать свои интересы. Поэтому в обществе этого джентльмена мне всегда было вольготно, как будто он член нашей семьи.

– Как поживаете, Элиза? Как ваши опыты в земледелии?

– Увы, опыт весьма разочаровывающий, – призналась я, слегка поморщившись. – Кажется, я поторопилась с поездкой в город. На участке, засеянном индигоферой, показались первый ростки, и я так обрадовалась этому… Но, к сожалению, на прошлой неделе ударили заморозки, и все пошло насмарку. В следующем году нужно будет высадить семена позже.

– Стало быть, все не так лучезарно? Неужто вы приуныли? – ласково покачал он головой. – Ну-ка присядьте и расскажите мне поподробнее. Я рад, что вы все же решили погостить у нас, хотя ваши намерения изменились.

Я опустилась на кресло рядом с открытой дверью.

– Я вовсе не приуныла. Мы посадили не все семена. Попробуем еще раз.

– «Мы»?

– О, мне удалось увлечь своей идеей наших негров, – рассмеялась я. – Не знаю, как так вышло, но, по-моему, они теперь не меньше, чем я, хотят, чтобы все получилось!

– Вы умны и усердны, – похвалил меня мистер Пинкни. – И у вас наверняка есть план на тот случай, если все-таки удастся вырастить индигоферу. Я в этом не сомневаюсь.

– Я написала отцу с просьбой прислать из Вест-Индии консультанта, сведущего в изготовлении красителя. Если мы все же дождемся урожая, тогда будет вдвойне важно оградить себя от ошибок, чтобы не упустить шанс на производство индиго высокого качества.

Мистер Пинкни задумчиво подошел к окну.

– Есть весточки от отца? – спросил он.

– Да. Судя по всему, обстановка становится все напряженнее. Как вы думаете, дойдет до войны?

– Наверняка сказать не могу. Но полагаю, дойдет. Если уже не дошло.

Я похолодела от страха за отца.

– Мы десятилетиями то воюем, то заключаем перемирие с испанцами, – продолжал Чарльз Пинкни. – Если будут введены новые эмбарго, это скажется на всей торговле. Я бы посоветовал всем плантаторам расширить ассортимент товаров. Но вы взялись за дело и без моего совета. – Он улыбнулся. – Отныне буду называть вас юной визионеркой.

Я вскинула брови – его похвала меня позабавила, но вместе с тем и польстила.

Мистер Пинкни развел руками, словно отметая дальнейшие рассуждения на тему войны. И тогда я решила, что, раз уж у нас завязалась беседа, надо этим воспользоваться и спросить его о том, что не давало мне покоя со дня мятежа. Мне в руки попалась копия спешно изданного «Закона о неграх»[4], и я хотела в нем получше разобраться.

– Я рада была прочесть в «Законе о неграх» настоятельную рекомендацию воздерживаться от жестокого обращения с рабами и не применять к ним телесные наказания, – сказала я. – Некоторое время назад я попросила нашего приказчика Старрата убрать позорный столб в Уаккамо, но, по словам Квоша, Старрат отнесся к моей просьбе с откровенным небрежением.

– Я вас поддерживаю. Жестоким обращением ничего хорошего от рабов не добьешься, глупо ожидать от них взамен верности и преданности. Однако, боюсь, многие с нами не согласны и продолжают управлять своими плантациями по собственному разумению. Нам остается лишь установить у себя те порядки, каковые мы считаем справедливыми.

– Могу ли я попросить вас об услуге? Я оказалась в затруднительном положении. Мне не нравится один человек. Речь о Старрате, разумеется. Рискну предположить, что и он обо мне невысокого мнения как о заместительнице отца в деле управления плантациями. При этом мне надобно нанести ему визит, и мысль о встрече с ним меня… – Я замолчала, потому что стыдно было признаться, что я боюсь Старрата, и задумалась, как по-иному высказать просьбу к мистеру Пинкни.

Он словно почувствовал мое затруднение и пришел на помощь:

– Возможно, в ближайшие месяцы у меня возникнет необходимость наведаться с супругой в Джорджтаун. Мы могли бы вместе проделать часть пути, если вам нужна компания и ваша матушка не будет против.

Вероятно, на моем лице отразилось удивление, потому что он вскинул бровь и добавил:

– Если, конечно, вы не собирались попросить меня съездить с вами в Уаккамо и постоять рядом, пока вы будете давать указания своему приказчику.

Я крепко стиснула зубы, чувствуя, как запылали щеки.

Мистер Пинкни заулыбался:

– Прошу прощения. Мне следовало дождаться, когда вы сами об этом попросите. Вам уже кто-нибудь говорил, что все мысли у вас на лбу написаны? Ни в коем случае не играйте в азартные игры – спустите целое состояние.

Я с трудом сглотнула. Не приходилось сомневаться, что он просто поддразнивает меня. Тем не менее я вдруг почувствовала себя ужасно глупо. И хихикнула. А потом рассмеялась:

– Вы очень прямолинейны.

– И вы обычно тоже. Пообещайте, что, если вам когда-нибудь еще понадобится моя помощь, вы скажете об этом без обиняков.

– Обещаю. А сейчас просьба у меня такая: дозвольте мне сопровождать вас и миссис Пинкни, когда вы поедете в Джорджтаун. Мне необходимо лично встретиться со Старратом и проверить, как дела на наших землях в Уаккамо. Но мне совсем не хочется говорить с этим приказчиком наедине.

Мистер Пинкни нахмурился:

– Он вел себя неподобающим образом в общении с вами?

Я покачала головой:

– Просто мне этот человек не нравится. И я доверяю своей интуиции.

– Ясно, – кивнул он. – Как я сказал, визит в Джорджтаун мне предстоит в ближайшее время. Я пришлю записку или сам заеду за вами в Уаппу.

– Благодарю вас, полковник Пинкни. Если вас не затруднит.

– Можете называть меня Чарльз.

– Чарльз, – вымолвила я, и такое обращение по имени показалось мне слишком интимным. Вряд ли я позволю себе еще раз его произнести. Слабо улыбнувшись, я встала с кресла. – Пойду немного отдохну после дороги. С нетерпением жду знакомства с вашей племянницей. А моя маменька и ваша супруга, должно быть, сейчас обсуждают планы по поводу званого ужина, на котором ее представят местному обществу. Боюсь, они строят козни, как бы заманить в сети потенциальных женихов для нас обеих.

– Неужели? – Мистер Пинкни резко повернул голову ко мне. – И кого же они поймают для вас?

Я пожала плечами:

– Никого, если мне удастся помешать им.

Он рассмеялся, и в уголках его глаз собрались веселые морщинки:

– Бедные женихи!

Я вышла, прислушиваясь к странному чувству, возникшему где-то глубоко внутри.

Мисс Бартлетт, племянница Пинкни, оказалась невысокой и пышненькой с хорошеньким личиком. У нее была такая же ямочка на подбородке, как у родного дяди. А пышненькой я ее назвала потому, что рядом со мной ее фигурка выглядела налитой, почти женской, хоть эта девочка и была почти на два года младше меня. Еще у нее были такие же темные волосы, как у дяди, и глаза того же штормового цвета – как будто в их лазурных глубинах плескался свинцово-серый зимний океан.

На следующий день после знакомства мы пили чай в гостиной Пинкни с хозяйкой дома и с миссис Клеланд, обсуждая планы на званый ужин. Говорили о рецептах блюд, о музыке и о последних городских новостях, о том, кто из местных девушек достиг брачного возраста, и какие плантаторские семейства стоит пригласить. Разумеется, у меня мало что нашлось сказать на эти темы. Уильям Миддлтон собирался жениться, и все играли в догадки, кому достанется его фамилия. Я была знакома с этим молодым джентльменом, и даже успела отбить у него интерес к своей персоне разговором о зерновых культурах и сельхозпродукции, но о многих других господах, упомянутых миссис Пинкни, ничего не ведала, ибо большую часть времени проводила за городом, все внимание уделяя делам на плантациях.

Наши добрые подруги, миссис Вудворд и Мэри Шардон, приехали на следующий день, и в доме сразу установилась восхитительно праздничная атмосфера. Я и не замечала раньше, насколько порой скучна уединенная жизнь на плантации, пока не оказалась в окружении этих очаровательных леди. Но несмотря на эту мимолетную усладу, я знала, что сердце мое всегда будет стремиться к тишине и безмятежности плантации в заливе Уаппу и к красотам наших земель.

– Как же приятно снова вас видеть, Мэри! – Я обняла миссис Шардон за худенькие плечи и повела ее в гостиную, где представила мисс Бартлетт, племяннице Пинкни.

– Я так рада, что вы наконец-то начали называть меня просто Мэри, – сказала гостья, усаживаясь в удобное кресло. – При всем уважении к моему покойному мужу Исааку, носить его фамилию для меня теперь тяжкое бремя. По-моему, она меня старит. Порой мне кажется, я чувствую себя не на свои двадцать шесть, а на все сорок.

– О, было бы неплохо иметь возможность вернуть после смерти супруга свою девичью фамилию. Но тогда никто не смог бы догадаться, кому мы принадлежали раньше! – рассмеялась я, доставая из своей рукодельной корзинки маленькие круглые пяльцы – вышиванием я пыталась себя занимать, когда у меня не было настоящей работы или людей поблизости, которым надо было помочь.

– Вас послушать, так замужество не такое уж привлекательное дело, – хихикнула мисс Бартлетт. – Элиза, вы разве не подумываете о том, чтобы обзавестись женихом?

– Боже мой, нет! Откуда у меня на это время? Я слишком занята на плантациях, чтобы думать о таких вещах. – Тут я, конечно, покривила душой – страх замужества всегда присутствовал на окраине моего сознания, и не было в мире таких дел, которые могли бы меня от этого отвлечь. Да и маменька неустанно напоминала всем окружающим, что их главная миссия – найти мне достойного супруга. – Я вам уже говорила, что мы посадили индигоферу, Мэри? – резко сменила я тему, пресекая дальнейшую дискуссию о мужьях.

Мэри рассмеялась, тоже взявшись за рукоделие:

– Говорили, но всего лишь раз десять или около того! Я рада, что дела позволяют вам приезжать к нам в гости хотя бы по вторникам. Матушка волнуется из-за того, что на вас лежит такая большая ответственность. Она сказала, вы попросили дозволить вам взглянуть, как у нас на плантации собирают урожай риса. Это правда?

– Конечно. – Я принялась рыться в корзинке. – Как же я буду надзирать за сбором урожая, если не знаю доподлинно, каким образом он должен осуществляться и что в нем можно усовершенствовать? Мне надо во всем хорошенько разобраться.

– Ох, до чего же вы умная, Элиза. – Мэри покачала головой, будто не понимала моей склонности к участию в делах плантации. – Расскажите, какие еще научные опыты вы у себя затеяла.

Я вздохнула и пожала плечами:

– Вы мне льстите. Наверное, я кажусь вам очень экстравагантной особой, но поверьте, я всего лишь следую папенькиным указаниям по поводу того, как вести дела в его владениях. Он прислал мне семена люцерны, которая считается полезной для крупного рогатого скота. Я дам знать вашим родителям, если мне удастся это подтвердить на практике.

– Заранее благодарна. О, а вы слышали о бедной миссис Дэниэлс? – Мэри назвала фамилию женщины, которая жила в нашей части церковного прихода. – Ее муж скоропостижно умер от лихорадки, не оставив завещания, и теперь она оказалась одна с двумя недорослями. – Иголка в ловких пальчиках Мэри изящно порхала над пяльцами.

За те несколько месяцев, что мы наведывались в гости к Вудвордам, она вышила множество чудесных наволочек для подушек. С миссис Дэниэлс я не была знакома, но ее участь меня опечалила. Какая безответственность со стороны ее супруга!

Миссис Пинкни и наши матушки тем временем в салоне на втором этаже, должно быть, плели матримониальные козни на наш счет – нарочно удалились наверх, подальше от чужих ушей, чтобы все обсудить.

– Многие сельские жители даже не ведают о том, что можно обратиться к юристу для составления описи имущества и прочих бумаг. – Мэри нахмурилась. – Теперь ее выгонят из дому, полагаю, и ей ничего не останется, как искать себе нового мужа. Но она ведь уже вышла из детородного возраста. Кто пожелает взять ее в жены?

Осмыслив эту нехитрую трагедию, я похолодела и невольно поежилась.

– Вы замерзли, Элиза? – заботливо спросила мисс Бартлетт, взяв на себя роль хозяйки дома в отсутствие тетушки. – Позову слуг, пусть разожгут камин.

– О нет, не надо, спасибо. – Я вонзила иголку в ткань, на которой вышивала незамысловатый узорчик, вспомнила, сколько книг по юриспруденции хранится в библиотеке Чарльза Пинкни, и решила, что надо будет научиться самой составлять хотя бы самую простую форму завещания на случай, если это потребуется кому-то из наших ближайших местных жителей. Должно быть, это не так уж и трудно. Тем не менее мне надо будет проштудировать специальные книги, потребуются также образцы документов и, возможно, некоторые наставления от мистера Пинкни…

Мэри рассматривала меня с легкой улыбкой.

– Вы сейчас до смерти заколете иголкой этот несчастный кусочек ткани, Элиза. О чем задумались? – поинтересовалась она.

– О мертвых мужьях, – ответила я, по-театральному зловеще понизив голос, и обе мои подруги рассмеялись.

Поначалу я боялась, что на фоне мисс Бартлетт мы с Мэри Шардон будем выглядеть тощими как палки, но за ужином сочла это преимуществом, ибо мы оказались за одним столом с другими гостями супругов Пинкни – вдовым мистером Лоуренсом и его сыном. Они заглянули к Пинкни после полудня и после многочисленных толстых намеков моей маменьки получили приглашение остаться на ужин.

Маменька, позаимствовавшая у миссис Пинкни шелковый шарф, дабы повысить общий уровень элегантности своего наряда, пребывала в экстазе от возможности свести знакомство с двумя представителями мужского пола, очевидно нуждающимися в невестах, если не сейчас, то в ближайшем будущем. Я приготовилась стойко пережить предстоящий вечер, который грозил затянуться до бесконечности.

Генри, младший из Лоуренсов, оказался худосочным парнишкой на год или на два младше меня. Волосы у него были гладко зачесаны назад, а изгиб рта – губы как будто кривились в усмешке – придавал ему вид бесенка, который только и думает, как бы подпалить кошке хвост, и находит эту идею ужасно забавной. В остальном же казалось, что маленький мальчик пытается играть роль взрослого мужчины, и хотя он был весьма учтив при нашем знакомстве, я не могла отделаться от подозрения, что за этой учтивостью скрывается чувство превосходства.

Я обменялась взглядами с мисс Бартлетт, и она тайком высунула кончик языка в универсальной гримаске отвращения. Мне было очень трудно в этот момент сохранить бесстрастное выражение лица.

Одеты отец и сын Лоуренсы были безупречно; сукна такого высокого качества я не видела даже в Лондоне.

– Что ж, мистер Лоуренс… – начала маменька, едва все мы в торжественной обстановке уселись за стол.

– Называйте меня, пожалуйста, Джон, мадам.

Лоуренс-старший был упитанным джентльменом с водянисто-голубыми глазами и лоснящимся носом. В его внешности как будто сошлись черты людей разных возрастов – волосы могли бы принадлежать человеку старше моего отца, равно как глаза и зубы, а цвет лица и состояние кожи – кому-нибудь помоложе. Возможно, дело было в излишнем жирке, который не давал глубоко залечь морщинам. Щеки его казались идеально гладкими, словно на них не пробивалась щетина, как у других мужчин. Я поискала тонкие морщинки в уголках глаз, которые могли бы указывать на остроумие и веселый нрав, – недавно я заприметила таковые у мистера Пинкни и отметила для себя, что это неплохой способ определить характер незнакомого человека при первой встрече. У мистера Лоуренса искомые морщинки отсутствовали.

Маменька хихикнула:

– Джон, да, конечно.

Я отвернулась и поймала веселый блеск в глазах мистера Пинкни – от него явно не укрылось мое недовольство маменькиными комичными заигрываниями.

– Джон, – повторила она, – как вам нравится в гостях у наших любезных друзей? Вы живете где-то поблизости?

Я подумала, что было бы куда честнее спросить его о финансовом положении и роде занятий напрямую. Этикет, разумеется, таких вольностей не допускал, но и без того было очевидно, куда клонит маменька.

– О, у нашего мистера Лоуренса лучшая шорная мастерская в двух Каролинах, а может, и в целом свете, – вмешался в разговор мистер Пинкни. – Он сделался большим человеком среди дельцов Чарльз-Тауна.

– Вы мне льстите, Пинкни, – проворчал мистер Лоуренс, но при этом раздулся от гордости.

Я представила себе, как маменька сейчас мысленно подсчитывает, сколько денег зарабатывают шорники, и прикидывает, готова ли она снизойти до того, чтобы внести сына Джона, Генри Лоуренса, в список претендентов на мою руку. Мне с трудом удалось сдержать дрожь.

Тот факт, что моя мать всерьез обдумывает возможность породниться с людьми, которых в прежние годы она сочла бы недостойными нас по статусу, независимо от их благосостояния, свидетельствовал о ее категорическом неприятии нынешнего положения дел, устроенного волей моего отца.

– Миссис Лукас, – повернулся к ней мистер Лоуренс, – ваш супруг, я слышал, вернулся на Антигуа. Поговаривают, он претендует на пост губернатора. Правда ли это?

Маменька заулыбалась и слегка расправила плечи:

– Что ж, да, полагаю, скоро наша Элиза станет дочерью губернатора Антигуа. Как занятно… с политической точки зрения.

Таким образом я получила недвусмысленное уведомление о том, что она твердо намерена выдать меня замуж, независимо от планов папеньки. Вместе с тем я поняла, что теперь мне придется не только вести дела на трех плантациях, но и противостоять маменькиным козням.

Я изобразила улыбку, одновременно стиснув зубы так, что голова разболелась.

– До чего же мне повезло сидеть рядом с вами, мисс Лукас, – раздался тихий голос справа от меня.

Я повернулась и взглянула в мальчишеское лицо сына Джона Лоуренса. Зачесанные назад и густо напомаженные темно-рыжие волосы открывали бледный высокий лоб.

– Мастер Лоуренс, – склонила я голову.

– Зовите меня Генри, пожалуйста.

– А вы не слишком малы, чтобы здесь сидеть, Генри? – поддразнила я его, ожидая такого же ироничного ответа.

Вопреки моим ожиданиям, губы мальчика не растянулись в улыбке, а сурово сжались, но это продолжалось лишь мгновение, затем он горестно усмехнулся:

– Знаю, вы не хотели меня обидеть, но мне столь часто напоминают о моем юном возрасте, что это весьма огорчительно. И более всего мне приходится терпеть это от отца.

Я закусила губу, мгновенно устыдившись своей оплошности.

– Вы правы, я не хотела вас обидеть. Это была шутка. Тем не менее я должна извиниться.

– Должно быть, вам такие огорчения неведомы, раз уж отец доверил вам управление своими делами на плантациях. Вероятно, он считает вас достаточно взрослой.

Я не услышала злости в тоне Генри, но в его словах был какой-то подвох.

– О… Честно признаться, у отца не было выбора. Мои братья Джордж и Томми учатся в Англии, а у маменьки слишком слабое здоровье, потому-то вся ответственность и легла на меня, – смиренно сообщила я и в попытке найти что-то общее между нами, чтобы продолжить разговор, добавила: – Но мне тоже все время приходится доказывать, что меня можно принимать всерьез и вопреки возрасту, и, увы, вопреки полу. А вы, по крайней мере, у отца единственный сын и наследник.

– Это верно, – самодовольно ухмыльнулся Генри Лоуренс, а затем вдруг закашлялся и покраснел. – Я… я так восхищаюсь вами… и мне, вероятно, не удается это скрыть. Что, если мы с отцом… навестим вас в Уаппу в ближайшее время?

– О… – Последний вопрос застал меня врасплох. Нельзя же было вот так взять и отказать. – Конечно, – ответила я, но предлагать им ночлег вовсе не собиралась. Когда Чарльз Пинкни приезжал проведать нас после восстания рабов, я попросила его остаться не задумываясь. А мысль о том, что Генри и его отец проведут ночь под нашей крышей, мне отчего-то претила.

Генри смотрел на меня и ухмылялся.

– Самый короткий путь к нам – на лодке, – быстро сообщила я. – Можно приплыть и уплыть в тот же день, на закате. Весьма приятственное путешествие. У нас великолепные закаты в ясную погоду.

– Да что вы? – покивал Генри. – Непременно скажу об этом отцу.

Тут мистер Пинкни предложил мужчинам удалиться в его кабинет, и Генри встал из-за стола. Он перевел взгляд на Мэри Шардон, сидевшую по другую руку от меня, поклонился со словом: «Леди…» – и вышел вслед за взрослыми.

– До чего странный мальчишка, – шепнула мне Мэри. – Ведет себя, как взрослый, и отец таскает его по званым ужинам, хотя ему нет и шестнадцати. Если верить слухам, всего пятнадцать. Все-таки жуть берет, когда ребенок вот так разыгрывает из себя мужчину.

– Все еще хуже, – шепнула я в ответ, стараясь, чтобы, кроме Мэри, меня никто не услышал. – По-моему, он набивается ко мне в женихи.

Мэри ахнула и недоверчиво округлила глаза:

– Быть не может…

– Очень похоже на то. – Я поморщилась. – Он с отцом напросился к нам в гости в Уаппу.

– И что вы теперь будете делать?

– Прежде всего буду надеяться на то, что я ошиблась. Хотя маменька уже обрабатывает почву со своей стороны, вы заметили? И это очень странно. Потому что я думала, мистер Лоуренс собирается отправить сына на учебу в Лондон. Зачем ему сейчас жена?

– А что, если… – начала Мэри и осеклась.

– Что? – Я осторожно окинула взглядом женщин за столом – они, замужние дамы, достигшие надежного положения в обществе, были поглощены оживленной беседой.

– Что, если жена нужна не мальчику, – шепнула Мэри, – а его отцу?

14

– Мистер Пинкни! Чему мы обязаны приятностью вашего визита? – обрадовалась я, когда он нагнал нас верхом на повороте к нашему дому.

Был вторник, время близилось к вечеру, мы возвращались от Вудвордов. Стояла поздняя весна, и хотя уже заметно потеплело, от вод Уаппу-Крик дул освежающий бриз. Мы с маменькой и Полли решили пройти недолгий путь в милю пешком, по дороге никого не встретили, а потом позади раздался цокот копыт, и мы обернулись на подъездной аллее.

– Приветствую, вас, леди. – Чарльз Пинкни ловко спешился и взял под уздцы своего красавца-коня. Волосы Чарльза растрепались от ветра, щеки порозовели от палящего солнца.

– Ой, какой коник! – воскликнула Полли. – Красивый-прекрасивый! И у него такой гордый вид!

– О, благодарю вас, мисс Полли, – заулыбался Чарльз. – Если бы Чикасо умел краснеть, он сейчас непременно зарделся бы от вашей похвалы. – Тут он скроил торжественную мину: – Перед моим отъездом из города для Элизы пришли письма из Лондона. Их передал наш общий торговый посредник, Бил.

Я рассмеялась, принимая у него из рук толстый сверток с посланиями.

– Надеюсь, вы не проскакали все семнадцать миль от города галопом только для того, чтобы доставить мне эти письма?

– Как приятно вас видеть! – влезла в разговор маменька. – Надеюсь, вы поужинаете с нами и останетесь переночевать? Я что-то не вижу с вами миссис Пинкни.

– Мне передали письма, когда я уже был на пути в Бельмонт. Я решил, вы не рассердитесь, если получите их на пару дней позже – хотелось доставить их вам лично, после того как я повидаюсь с миссис Пинкни. Она сейчас в Бельмонте, дышит загородным воздухом.

– В таком случае, нам очень повезло, – улыбнулась я и заметила, что сверток подписан. – О, как чудесно! Это от моей бывшей попечительницы, от миссис Бодикотт. Она и ее супруг были очень добры ко мне, когда я училась в Англии.

– Стало быть, теперь они присматривают за вашими братьями? – спросил мистер Пинкни.

– Да, за Джорджем и Томасом, – кивнула я. – Мы очень ждали весточки от них, особенно о Томми – у него слабое здоровье.

– Очень ждали, – покивала маменька. – Надеюсь, мне миссис Бодикотт тоже что-нибудь написала.

Я отдала ей сверток, и маменька направилась к дому – без сомнения, собиралась предупредить Эсси и Нэнни о том, что у нас гость.

Темная шкура коня, на котором прискакал Чарльз Пинкни, лоснилась от пота, бока раздувались, как кузнечные мехи.

– Идемте, – сказала я, – отведем Чикасо к Питеру, пусть почистит его, напоит и задаст овса.

Сердце у меня гулко и счастливо колотилось – нежданный визит дорогого гостя привел меня в восторг.

– Так отрадно, что вы здесь, сэр, – продолжила я, когда мы повели Чикасо к конюшне. – Посмотрите вон туда, направо. – Меня распирало от гордости.

Мистер Пинкни повернулся в указанном мною направлении.

Я ждала, не в силах сдержать улыбку, которая появлялась у меня всякий раз, когда я смотрела на новое поле. И та же улыбка отразилась на его лице, когда он взглянул на меня округлившимися глазами:

– Неужто ваша индигофера?

Я счастливо вздохнула и склонила голову:

– Моя индигофера.

Он задержал на мне взгляд чуть дольше, чем требовалось, и снова повернулся к полю. В лучах заходящего солнца его серо-голубые глаза казались прозрачными.

– Отличная работа. А я-то думал, чем вы так заняты, что даже в город ни разу не вырвались за несколько недель. Теперь понятно.

– Мы с Того, Сони и Квошем постоянно бегаем проверять посевы, – засмеялась я. – Во всем христианском мире не сыскать росточков, настолько избалованных вниманием.

– Могу себе представить.

Питер принял у гостя поводья Чикасо, и мы с Чарльзом направились обратно к дому.

– После того как первый посев у нас погиб в прошлом году от заморозков, нам удалось прорастить оставшиеся семена. Не все растения достигли зрелости, но некоторое количество семян нам все же удалось собрать и снова засеять поле. Однако, здесь нет никого, кто знает, как добывать из этих кустов индиго. Квош говорит, одна рабыня на плантанции Уаккамо умеет делать краситель, но тамошний приказчик уже несколько раз отказался прислать ее сюда в ответ на мои требования.

– Я как раз собираюсь в Джорджтаун, – сказал Чарльз. – Миссис Пинкни не сможет меня сопровождать из-за плохого самочувствия. А у вас, похоже, есть еще одна причина навестить своего приказчика, верно?

Лодка скользила по Уаккамо-Ривер. Прибрежные травы, свежие, весенние, трепетали в воде. Раздался странный звук – «пуфф!» – мы с Чарльзом Пинкни обернулись и увидели, как самка морской свиньи[5] прокладывает себе и детенышу извилистый путь в спартине и тростниках.

Когда мы приблизились к берегу, где начинались земли Лукасов, Квош окликнул мальчишку, гонявшего птиц на поле у реки, и велел тому доложить Старрату о нашем прибытии. Мальчишка уставился на нас во все глаза и умчался прочь так, будто его преследовала рысь.

– Ты знаешь, как его зовут? – спросила я Квоша.

– Лиль-Гулла.

Я обменялась взглядом со своим спутником. С Чарльзом. Он множество раз просил называть его «Чарльз», однако я до сих пор не могла произнести вслух это имя.

– Да уж, запоминается с ходу, – хмыкнул мистер Пинкни.

Поля вокруг были вспаханы и засеяны рисом. На нескольких из них работа была в разгаре. Пот на черных лбах искрился под солнцем, сильные тела сгибались и распрямлялись, труженики двигались длинной вереницей вдоль колышков.

Накануне мы провели чудесный вечер в гостях у мистера и миссис Маклелланд, предложивших нам ночлег. Чарльз знал эту чету по своей адвокатской практике. И хотя я с ними раньше не встречалась, они тотчас окружили меня вниманием, и мы вместе посокрушались из-за того, что миссис Пинкни осталась дома. После приятного завтрака Маклеланды проводили нас в дальнейший путь, предложив мне погостить у них, когда я окажусь в городе.

Лодка скользнула к ветхому, разоренному непогодой причалу; двое крепких гребцов выскочили на настил, чтобы завязать швартовы и помочь нам выйти на берег.

Вдалеке негритянский мальчик, получивший поручение от Квоша, барабанил в дверь коттеджа приказчика.

– Старрат, сэр! – орал он изо всех сил. – Белая леди, сэр! – Ветер нёс его голос к реке.

Чарльз тем временем попросил лодочника подождать нас.

Я удивилась, что Старрат сидит у себя, вместо того чтобы надзирать за полевыми работами. Впрочем, сбор риса – дело нелегкое для всех, кто в этом участвует, так что приказчик, возможно, провел инспекцию и удалился немного отдохнуть. Должно быть, здесь уже начали обмолот собранных колосьев. Рис, судя по тому, что я видела, уродился у нас на славу – трудно было даже представить себе, сколько времени и усилий потребует подготовка зерна к продаже. У Вудвордов был совсем маленький рисовый надел, при этом я знала, каких непомерных трудов стоили им все этапы производства, так что о масштабе работ на нашей плантации и подумать было страшно.

Бил сообщил мне, сколько риса он ожидает от Старрата, основываясь на своих расчетах, но, глядя на поля, я подумала, что мы соберем гораздо больше.

Между тем в коттедже наконец распахнулась дверь. Мальчик бросился бежать прочь, но недостаточно резво – Старрат успел влепить ему такую затрещину за все труды, что я вздрогнула, глядя, как негритенок, схватившись за голову руками, улепетывает обратно на свой дозорный пост у берега реки. Надо будет найти его потом и удостовериться, что с ним все в порядке, отметила я для себя. За моей спиной Квош цокнул языком, но ничего не сказал. И так все было ясно.

– Чей это ребенок, Квош? – спросила я.

– Сынишка Сары, – сухо ответил он.

– Той Сары, которая знает про индиго? – взглянула я на него.

Квош кивнул.

Из-за спины Старрата на пороге показалась чернокожая женщина и торопливо зашагала к хижинам рабов.

Свирепое выражение на лице приказчика сменилось бесстрастным, когда он повернулся и увидел, что мы подходим к его дому.

– Какой приятный человек, – шепнул мне Чарльз.

– День добрый, Старрат, – сказала я. – Позвольте представить вам мистера Чарльза Пинкни, друга моего отца.

Старрат вытер руки о свой неряшливый камзол и протянул правую моему спутнику:

– Рад познакомиться, сэр.

Я потребовала отчета о сборе урожая – Старрат отвечал коротко, резко и большую часть разговора обращался к Чарльзу. Чарльз аккуратно отсылал его пасы ко мне, и я была благодарна другу за искушенность в дипломатии. Речь зашла о дегте, затем о крупном рогатом скоте, и я сказала Старрату, что возлагаю большие надежды на люцерну, семена которой прислал мне отец и которую я уже высадила в Уаппу. Если люцерна даст всходы, я пришлю часть урожая сюда и на плантацию Гарден-Хилл в качестве корма для скота. По воле отца, разумеется. Я благоразумно начинала почти каждое предложение со слов «полковник Лукас просит, полагает, требует, интересуется» и т. д. За разговором мы прогуливались по плантации.

Мало-помалу мы перешли к основным деловым вопросам, и я сообщила Старрату, сколько баррелей риса ожидают от него в Чарльз-Тауне.

На секунду он побагровел от злости, уставился на меня, прищурившись, извлек из кармана замусоленную тряпку и вытер заблестевший от пота лоб.

– Это невозможно. Так много мы никогда не посылали в город. Кроме того, часть риса будет отправлена из нового Джорджтаунского порта.

– Я предпочитаю, чтобы весь экспорт риса шел через нашего человека в Чарльз-Тауне. И это вполне выполнимо, если иметь в виду объем урожая риса, который вы только что мне назвали. По моим собственным подсчетам…

Он хмыкнул:

– По вашим подсчетам?

– Да, по моим. Постойте-ка, вы тот самый Старрат, который был здесь во время моего последнего визита с отцом?

– О да, с отцом. С тем, кто платит мне жалованье. Он платит, а не какая-то малолетняя девица. – Старрат покосился на мистера Пинкни, словно бы говоря: «Куда катится этот мир, если малолетние девицы стали такими дерзкими?»

Меня бросило в жар от поднявшейся волны гнева.

– Так или иначе, вы быстро обнаружите, что завязки кошелька находятся в руках у меня.

Произнести это ровным тоном мне удалось благодаря невероятному усилию воли. Договорив, я плотно сжала губы.

Чарльз вскинул руку в успокаивающем жесте, но Старрат не обратил на него внимания.

– Да неужели?! – прорычал приказчик и внезапно сделал короткий, но угрожающий шаг ко мне.

Я невольно попятилась. И тотчас осознала свою ошибку, потому что в глазах Старрата отразилось удовлетворение. Он был самым обычным хулиганом, грубым и незамысловатым.

В мгновение ока между нами встал Чарльз Пинкни.

Прямо передо мной оказалась широкая спина, настолько близко, что видно было переплетение ниток на льняной сорочке. Темные волосы Чарльза были завязаны в короткий «хвост» на затылке.

Сердце у меня еще заполошно колотилось от внезапного испуга, но я сделала вдох и невольно положила ладонь на плечо Чарльза, давая понять, что все хорошо. Он резко вздрогнул от моего прикосновения, и я отдернула руку. Сделала шаг в сторону и встала рядом с ним.

Старрат вскинул обе ладони, при этом губы его расползлись в коварной улыбочке, будто он только что стал обладателем какого-то секрета.

– Я ничего такого не имел в виду. Просто не привык получать приказы от юных леди.

– Тогда получите тот же приказ от меня, – отрезал Чарльз.

– Все в порядке, джентльмены, – вмешалась я. – Хорошая новость состоит в том, что я не раздаю никаких приказов. Все приказы исходят от моего отца. Поэтому предлагаю вам, Старрат, и дальше выполнять его требования, а я буду докладывать ему о ваших успехах в сборе урожая. Уверена, он будет очень вами доволен. И впредь я не попрошу вас ни о чем таком, что не было бы одобрено моим отцом. – Я одарила приказчика самой слащавой улыбкой в мире и отвернулась.

Квош, ранее державшийся шагах в десяти позади, остановился и, подозвав кого-то из ребятишек, быстро и тихо с ним говорил. Мальчишка выслушал, кивнул и умчался в сторону полей.

– Вероятно, вы получали мои записки по поводу позорного столба? – осведомилась я, будто между делом, когда мы направились к жилищам рабов.

– Получал, – ответил Старрат, и развивать эту тему он явно не собирался.

Когда же в поле зрения показался пресловутый столб для телесных наказаний, как ни в чем не бывало возвышавшийся на том же месте, я встала как вкопанная.

– Значит, вы его не убрали?

– Нет.

Я покосилась на Старрата, затем обменялась быстрым взглядом с Чарльзом, размышляя, стоит ли сейчас вступить в битву или же поискать другое решение проблемы. Надо было это хорошенько обдумать.

Старрат повернулся ко мне:

– Я решил, что лучше его оставить. Пусть стоит, даже если не используется.

Я не поверила ему ни на секунду и некоторое время молчала, глядя на него оценивающе, затем предупредила:

– Если я услышу, что позорный столб все же используется для наказаний, собственноручно срублю его топором.

От его ответа меня избавило появление той, за кем я посылала Квоша.

К нам приближалась чернокожая женщина, державшая на руках маленькую девочку со светло-коричневой кожей. Кажется, это была та самая рабыня, что выскользнула из коттеджа Старрата при нашем прибытии. Сара, стало быть…

Я нахмурилась.

– А от нее вам что нужно? – резко спросил приказчик.

– У меня к ней несколько вопросов.

15

– Она неблагонадежна, – заявил Старрат. Он стоял, широко расставив ноги и уперев руки в бока – поза человека, бросающего вызов. – Если не держать ее в узде, жди неприятностей. Думаю, она у себя в племени была кем-то вроде колдуньи или вроде того. – Он засунул большие пальцы за пояс штанов и покачался на каблуках.

– Мои вопросы не касаются ни ее поведения, ни положения в племени, – сказала я, а сама задумалась, что он имел в виду под словами «держать в узде». Оставалось надеяться, это не было связано с позорным столбом.

Ответ я получила, как только Сара подошла ближе. Она остановилась, низко опустив голову, но у нее на лице отчетливо были видны побои – под левым глазом багровел свежий кровоподтек, а губа распухла.

Я скрипнула зубами. Да уж, вопросы вызывало поведение не этой женщины, а Старрата.

Девочка у нее на руках сидела тихо, наблюдая за нами огромными глазами.

– Я забираю Сару с собой в Уаппу, – заявила я неожиданно для всех, в том числе для себя. До этого я собиралась всего лишь поговорить с ней. Но слова сорвались у меня с языка прежде, чем я успела их обдумать. – И всех ее детей. – Я посмотрела на рабыню: – Сколько у тебя детей, Сара?

Она вскинула глаза.

В ее взгляде, полном горечи и злости, читался вызов. И этот вызов, к моему величайшему удивлению, был адресован мне. Мы некоторое время смотрели друг на друга – я очень старалась не отвести взгляд.

Старрат сплюнул с противным хлюпающим звуком.

– Леди тебе вопрос задала. Отвечай, сука.

Грубое слово прозвучало, как гром среди ясного неба, и мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы сохранить бесстрастное выражение лица.

Взгляд негритянки дрогнул, на мгновение метнулся в сторону от моего лица, будто она утратила силу духа.

– Вон тот пацан, – ответил Старрат вместо нее, указав на Лиль-Гуллу. – И вон та егоза у нее на руках.

Он имел в виду девочку с кожей кофейного цвета

Сара вновь отвела от меня взгляд, поправила малышку у себя на бедре. Не было сомнений, кто отец этой девочки.

Чарльз безмолвно и неподвижно стоял рядом со мной. Я была благодарна ему за дружескую поддержку и за это молчание. Само его присутствие было надежной опорой, когда земля чуть было не ушла у меня из-под ног и кровь застыла от ужаса при мысли о связи между Старратом и Сарой. Вернее, о связи Старрата с ней. Я не сомневалась, что для Сары эта связь не добровольна и не взаимна.

Холодок пробежал у меня по спине. Мне мало что было доподлинно известно об отношениях между мужчинами и женщинами, но ни разу в жизни я не видела свою мать в синяках. И у миссис Пинкни не было кровоподтеков. Я понимала, что покоряться низменным желаниям мужчины не так уж и приятно, но знала, что в этом не предполагается подчинения… насилию.

Я постаралась отрешиться от этих мыслей.

– Она и ее дети будут жить в Уаппу. Нам пригодится еще одна служанка в доме. – Я повернулась к рабыне: – Собери вещи, свои и детские. Вы едете со мной.

Она снова вскинула на меня злой, мятежный взгляд.

Меня это ошеломило. Ведь я хотела ее спасти – неужели она этого не понимала?

– Она нужна нам здесь. Вы не можете просто так забирать наших негров. Мы тут все зависим друг от друга, – свирепо процедил сквозь зубы Старрат.

Я обернулась к нему. «Ты зависишь от нее», – хотелось мне сказать.

– Могу. И заберу. – Я скрестила руки на груди, вполне осознавая, что выгляжу в этом момент, как капризный ребенок. – Вам придется… придется просто обойтись без… без одной пары рук, – кое-как договорила я. Голос у меня охрип, щеки пылали от ощущения неловкости.

Сара взглянула на Квоша и быстро заговорила с ним на своем отрывистом наречии. Я понимала лишь отдельные слова, но язык тела читался легко – она была сильно взволнована и разгневана. Квош отвечал ей спокойно, однако казалось, что они ведут ожесточенную словесную битву. В конце концов Сара развернулась и зашагала прочь, выпрямив напряженную спину и высоко подняв голову.

– Видали, что я имел в виду? Она ходячая неприятность, – буркнул Старрат и сплюнул в грязь. – Ладно, забирайте ее, но потом не жалуйтесь.

То, что он вдруг так быстро сдался, напугало меня еще больше. А когда он открыл рот, чтобы продолжить, сразу возникло дурное предчувствие.

– Так или иначе, недолго вам своевольничать на этих землях.

Я сглотнула.

– Что это означает?

– Пару дней назад я смотался в город. – Лицо Старрата расплылось в гаденькой довольной улыбочке. – Навестил мистера Маниго.

Я почувствовала одновременно удивление, смятение и страх.

– С какой целью? – спросила я.

Старрат зловеще хихикнул.

– Известно, с какой – засвидетельствовать закладную на эту плантацию. Я тут приказчик, а стало быть, официальный свидетель.

– Что?! – вырвалось у меня.

Старрат в невинном изумлении вскинул брови:

– Как, вы не знали, что ваш папенька отдал под залог еще одну плантацию? А я-то думал, вы в курсе всех его дел.

Я онемела в полном ошеломлении. В горле встал ком, и оно словно забыло, как нужно работать – рождать слова, сглатывать слюну, пропускать воздух на вдохе и на выдохе.

Старрат как ни в чем не бывало засунул большие пальцы за пояс штанов, развернулся и зашагал прочь.

Мне наконец удалось сделать долгий вдох, отдавшийся дрожью во всем теле, и повернуться к моему безмолвному спутнику. Слегка наклонившись, Чарльз согнул руку в локте, предлагая мне на нее опереться, и я с благодарностью это сделала.

– Вы знали? – вымолвила я. – Нет, конечно, вы не могли знать. Я…

– Идемте, поищем тень. Вам лучше присесть. – У Чарльза на лбу залегли морщины, серо-голубые глаза сейчас казались свинцовыми от тревоги.

Он огляделся, затем, должно быть, приметил подходящее местечко, и повел меня к длинному ряду вечнозеленых дубов, которые под тяжестью собственных крон росли, пригибаясь к земле, словно извивались по ней ветвями-змеями. Только сейчас я поняла, что ноги меня больше не держат, и поспешно опустилась на скамью. Теперь мне казалось, что силы покинули все мое тело. Я чувствовала себя опустошенной, обескровленной.

– Как отец мог такое сделать? Я ведь старалась… – горестно выдохнула я. – Мы соберем огромный урожай риса…

Я… я была у Маниго всего пару недель назад, когда ездила в город. Почему он не обмолвился ни словом о закладной? – Дыхание у меня стало прерывистым – набирающий силу утренний зной и тугой корсет грозили сообща меня задушить.

– Дышите помедленнее, – спокойно посоветовал Чарльз. – Быть может, Маниго тогда еще не знал о планах вашего отца?

– О, он знал, я уверена. Почему он призвал Старрата в качестве свидетеля и ничего не сообщил мне? – Последнее слово я с трудом протолкнула сквозь сдавленное горло, голос у меня сорвался на писк, нос и глаза защипало от подступивших слез.

– Это широко распространенная практика – приглашать приказчика поставить подпись под закладной на собственность. Но насчет причины, по которой Маниго не поставил вас в известность, я затрудняюсь что-либо сказать.

– Моя встреча с Маниго прошла ужасно. Он обращался со мной, будто я дитя неразумное. Теперь-то я понимаю, что скрывалось за той снисходительной улыбочкой. Он разве что по головке меня не погладил. – Теперь уже гнев вспыхнул у меня в груди с новой силой, и я чуть не разрыдалась от беспомощности – слезы и без того меня душили, грозя вот-вот прорвать плотину. – И все это не потому, что он считает меня ребенком. Это потому, что я… я…

– Женщина, – мягко докончил за меня Чарльз.

Он накрыл мою ладонь своей, сильной и широкой, и этот его жест поверг меня в трепет. Но я не убрала руку. Он слегка сжал пальцы – и я чуть не потеряла остатки самообладания. От этого теплого, дружеского рукопожатия, призванного меня подбодрить, во мне, наоборот, будто что-то надломилось. Я даже зажмурилась, пытаясь совладать с эмоциями, и мысленно вознесла благодарность за эти мгновения, которых у нас не было бы, не окажись мы здесь наедине. Мне хотелось сказать, что честолюбие понуждает моего отца ради воинской карьеры оставить нас без средств к существованию, что это честолюбие продиктовано чувством долга и любви к отечеству, которую я теперь всецело понимаю, ибо и сама начинаю ее разделять. Но так или иначе я не смогла произнести это вслух.

– Спасибо, что помогли мне пережить встречу со Старратом, – тихо сказала я, открывая глаза. – Мне нужно было сойтись с этим человеком лицом к лицу и твердо заявить о своих правах. Я это сделала, пусть он меня и переиграл.

Мистер Пинкни открыл было рот, но осекся и тряхнул головой:

– Э-э… я как раз хотел извиниться перед вами за то, что не встал на вашу защиту сразу. Вы уверены в своем решении насчет Сары?

– Я… – Плечи у меня поникли, я пребывала в смятении. – Нет, не уверена. Но как я могу оставить ее здесь? Ведь он… он… – Меня опять охватила дрожь. – В любом случае Сара мне нужна – Квош сказал, она знает, как добывать индиго. Так что, она должна быть в Уаппу. – Помимо прочего, мне было ясно, что, если я теперь откажусь от своего решения и оставлю Сару здесь, Старрат отыграется на ней за все, просто для того, чтобы я об этом узнала.

Чарльз кивнул и, поднявшись со скамьи, помог мне встать.

– Нам пора, если мы хотим успеть до ночи добраться в Бельмонт. Миссис Пинкни и мисс Бартлетт будут вам рады. – Только теперь он отпустил мою руку.

Я тотчас сжала ее в кулак, будто хотела сохранить его тепло на своей ладони.

– Я тоже буду очень рада их обществу после такого тяжелого дня. Вы, кажется, говорили, что миссис Пинкни нездоровится?

Мы неспешно направились к причалу вдоль реки. Чарльз задумчиво устремил взор над водной гладью к болотистому островку у дальнего берега. Затем посмотрел на меня:

– Мы очень хотим детей, как вы, наверное, знаете. И всякий раз, когда Господь отказывает нам в Своей милости, это разбивает сердце миссис Пинкни. – В его глазах отразилась душевная боль, и он отвернулся.

А я подумала о том, как легко взошло семя Старрата в чреве Сары.

– Я преисполнился веры в то, что счастье недостижимо в земной жизни. Вот и все, что я могу вам сказать, – героически улыбнулся Чарльз. – Общение с вами – то, что ей сейчас нужно более всего на свете.

Мы остановились у причала и принялись ждать. От хижин рабов к нам приближались Сара, Квош и Лиль-Гулла, который вел за руку круглолицую девочку лет двух-трех от силы. Сара несла на голове сверток – все их вещи. У меня сжалось сердце.

– Как вы думаете, почему она так рассердилась, когда у нее появилась возможность вырваться отсюда? – тихо спросила я.

– А кто теперь станет присматривать за ее детьми, пока она будет работать? – вопросом на вопрос ответил Чарльз.

Я мгновенно осознала серьезные последствия своего решения, которое казалось мне таким простым. У рабов был свой уклад жизни и своя иерархия, я удалила один элемент из этой сложной системы, и теперь брешь нужно было чем-то заполнить. Вернее, кем-то.

– Кроме того… – начал было Чарльз и замолчал.

– Что?

– Не стоит об этом.

– Не стоит обсуждать это в такой невинной компании? – уточнила я и повернулась лицом к нему. – Вы подумали, кто же будет удовлетворять… потребности Старрата… теперь, когда Сара для него недоступна?

Чарльз вспыхнул, и у меня тоже запылали щеки.

– Простите, – пробормотала я и отвернулась, устыженная тем, что осмелилась произнести это вслух.

– А ваш отец действительно распорядился поставить на экспорт столько риса? – спросил Чарльз, откашлявшись.

– Нет, конечно. Вы поймали меня на лжи. – Я печально улыбнулась, мысленно поблагодарив его за смену темы.

– Я так и знал, – хмыкнул он. – Говорю вам, у вас все мысли на лбу написаны. Никудышная из вас лгунья.

– Что ж, ничего не поделаешь. На сей раз обман мне удался.

Чарльз кивнул:

– На сей раз – да.

Я проснулась до рассвета, как обычно. Но вместо того чтобы, как у меня вошло в привычку, мысленно пробежаться по списку назначенных на этот день дел, некоторое время лежала в холоде и темноте, обездвиженная страхом. Я взмокла от ледяного пота. Страх давил на грудь таким тяжелым гнетом, что почти невозможно было дышать.

Что я наделала? Нужно было просто-напросто выполнять указания отца. Только это, ничего больше. Выполнять и ждать. Необходимо было продержаться всего пару лет. В конце концов, что худого в том, чтобы выйти замуж за какого-нибудь престарелого ворчуна, заниматься домом, распоряжаться хозяйственными делами? Музицировать. Проводить дни за чтением. Ах, как же я люблю читать! И вышивать. Тоже чудесный способ занимать время. Убивать время! Устраивать званые вечера, ездить в гости, заводить новых друзей и снова убивать время болтовней о… Собственно, о чем?

Страх превратился в панику. Если мне уготовано столь удручающее будущее, значит, надо сделать все, чтобы его предотвратить уже сейчас. Но даже если я превращу владения Лукасов в самые плодородные и процветающие земли во всем христианском мире, это ничего не изменит.

Я откинула одеяла и попыталась избавиться от паники – представила себе, как она отделяется от меня, тяжело падает на пол с чавкающим звуком, извивается там в поисках новой жертвы и, не найдя источника жизненной силы, рассыпается в прах.

Я в каком-то бессознательном порыве прижала ладони к груди, затем развязала тесемки на вороте ночной сорочки и обнажила в тусклом утреннем свете два скромных девичьих холмика. Эти два проклятия определили мою судьбу, они диктовали мне, как я должна думать и как себя вести. Я глубоко вздохнула. Однако, будь я мальчиком, сейчас жила бы вдали от дома, как мои братья, и готовилась стать солдатом, как мой отец. Родись я мальчиком, меня бы здесь не было. Мне бы не поручили управлять делами плантаций.

Быть женщиной – моя доля. И мое отличие.

Я потянулась к шнурку колокольчика, коротко дернула за него, потом протерла тело мокрым полотенцем, смочив его холодной водой из тазика, села неодетая на край кровати и принялась ждать Эсси. За окном было почти светло, и я думала, уже занимается заря, но оказалось, что это полная луна, низко висящая в небе, заливает землю ярким белесым светом. Луна меня обманула, заставив проснуться раньше времени.

Когда стало ясно, что Эсси встанет только через час, если не позже, я сама достала из гардероба свежую сорочку, затем заплела косу и туго скрутила ее в узел на затылке. Платье мое проветривалось на вешалке у стены. Я кое-как справилась со шнуровкой корсета, надела сверху льняное платье сизого цвета и завязала тесемки на юбках.

Теперь можно было сесть за письмо к отцу.

Дорогой сэр,

мне известно о вашей готовности доблестно сражаться во имя любви, каковую вы питаете к отечеству в большей степени, нежели к кому-либо другому…

Я отложила перо и закусила губу. Да, я была расстроена, но сказала себе: это не повод срывать злость на отце, он сделал то, что почитал своим долгом. И нельзя забывать: любое мое слово, адресованное ему, может оказаться последним из того, что он прочтет, ибо идет война. Надобно держать свои чувства в узде.

Я возлагаю большие надежды на индигоферу. Она спасет всех нас, папенька. А ежели то, что я слышала об индиго, – правда, то мы принесем благо всему королевству, всему столь любимому вами отечеству. Прошу, найдите мастера по изготовлению красителя как можно скорее, ибо я боюсь упустить оказию наладить производство. Я была очень бережлива, и у нас есть средства на жалованье означенному консультанту. А в случае необходимости мы можем воспользоваться для этого излишками дохода от заложенной вами плантации Уаккамо.

Дорогая Элиза!

[…] Я хотел избавить тебя от тревог по поводу моего решения отдать под залог плантацию Уаккамо, посему написал Маниго с просьбой соблюсти конфиденциальность, дабы не обременять тебя новыми заботами и треволнениями, каковых и без того немало обрушилось на твои плечи. Пожалуйста, прости меня.

Я нанял человека с острова Монтсеррат в помощь задуманному нами предприятию с индиго. Много лет он успешно изготавливал краситель для французов. Я поручил ему приглядывать за всем – от посадки индигоферы до производства индиго. Надеюсь тем самым помочь тебе забыть, что я опрометчиво пытался скрыть свои финансовые неурядицы от тебя, дочь моя, в высшей степени заслуживающая доверия.

Также должен тебя известить, что мистер Лоуренс в послании ко мне просил твоей руки […]

Твой любящий отец

16

Полли делала уроки в доме, а маменька прилегла отдохнуть. Пчелы лениво жужжали над жасмином и лавандой.

Сказать, что я была взволнована, – ничего не сказать.

При виде высокой фигуры Того вдалеке я поспешно направилась к дороге, ведущей в поля.

Только бы не сорваться на бег.

Леди не бегают.

Папенька пришлет консультанта! Мастера индиго! Хотя, конечно, неизвестно, когда он до нас доберется…

Индигофера третьего посева выросла уже на два фута и казалась более жизнеспособной, чем то, что нам удавалось вырастить ранее. Однако все мы теперь до ужаса боялись сорняков или каких-нибудь паразитов, которые могли погубить наше творение.

Поделившись с Того новостью о консультанте, я пошла разыскивать Квоша, чтобы и его тоже порадовать.

По моему указанию Квош попросил Сони помочь в строительстве жилища для Сары и ее детей – я хотела поставить еще один домик с двумя помещениями и одним общим дымоходом. Сара с детьми поселится в первой его части, а вторая нам понадобится, если мы начнем-таки производство индиго. Однако Сони как раз ремонтировал и укреплял курятник от повадившихся туда лисиц, так что работа над хижиной Сары была отложена, и пока она ночевала у Мэри-Энн и ее детишек, а днем помогала в нашем доме и на кухне. По словам Эсси, Мэри-Энн была жутко недовольна появлением помощницы и все время ворчала, что, мол, от новой пары рук тут только лишняя суета и всяческая толкотня.

– Это ненадолго, – заверила я Мэри-Энн, – пока не придет пора собирать индигоферу. Тогда Сара будет помогать на работах вне дома.

Мэри-Энн в ответ сердито фыркнула.

Эсси тоже была неспокойна: однажды утром, до восхода солнца, сунула мне в руку оберег – сушеную куриную лапку. Я взвизгнула от отвращения, увидев эту желтую чешуйчатую гадость у себя на ладони, и чуть не выронила ее.

– Тише! – остерегла меня Эсси. – Это для удачи и защиты.

– У меня для этого есть крестик и молитвенник.

– В таком деле ничто не лишнее.

– А что мне с этим делать? На цепочке носить? – поежилась я.

Эсси покачала головой:

– Я положу ее тебе под кровать.

– Потому что все считают Сару ведьмой?

– Колдуньей, то бишь? Ничего такого мы про нее не знаем, но никто не обрадуется, если она и правда окажется чародейкой.

Обустроить Сару и ее детей в Уаппу оказалось нелегкой задачей. Она держалась зло и угрюмо, порождая смятение и пересуды среди себе подобных. Может, в этом-то и была проблема: Сара не считала их себе подобными и относилась к ним скорее как к нижестоящим.

Когда я обращалась к ней с каким-нибудь простым вопросом, ее глаза цвета темного топаза смотрели на меня враждебно и с вызовом. «Ты можешь распознать индигоносное растение?» «Знаешь, когда цветет индигофера?» «Умеешь определять по листьям, когда нужно собирать сырье для красителя?» Все мои вопросы тонули в ее молчании.

Она ждала, что за такое поведение ее накажут, я думаю, и нарочно испытывала мое терпение. Но я хоть и злилась все больше после каждой встречи с ней, лишь отчаяннее молила Господа ниспослать мне смирение, доброту и выдержку. Я твердо решила переупрямить Сару и завоевать ее преданность.

Теперь, когда к нам со дня на день должен был прибыть консультант, знания Сары об индиго могли и не понадобиться, однако я считала, что никакие знания лишними не бывают.

Честно признаться, я восхищалась ее мужеством. Более того – я восхищалась ее упрямством. Она вела себя так, что мне оставалось только завидовать. Сара была рабыней, но казалось, дух ее не покорился такому положению дел, и она каким-то странным образом сохранила силу и власть над обстоятельствами. Я начинала понимать, что именно в ней приводит Старрата в ярость и вызывает желание подчинить ее, сломить сопротивление.

Сара не могла смириться с переездом, зато Лиль-Гулла быстро освоился, сразу облюбовал конюшню и следовал теперь за Индейцем Питером, как тень, весь день помогая ему с уходом за лошадьми. Через пару недель он даже перестал ночевать в хижине с матерью – засыпал и просыпался на конюшне.

Дочка Сары, крохотная Эбба, проводила дни на кухне с двумя девочками Мэри-Энн, но была слишком мала, чтобы делать что-то полезное, и просто путалась у всех под ногами. Поначалу она все время цеплялась ручонками за юбку Мэри-Энн, которая от этого еще пуще принималась ворчать, а потом Сара соорудила что-то вроде мешка из холстяной ткани, и теперь Эбба сидела, как в коконе, у нее за спиной. Малышка прижималась щекой к материнскому плечу и затихала, поглядывая вокруг, пока Сара подметала или выполняла другие поручения Мэри-Энн. Равномерные движения матери укачивали ее, глазки мало-помалу закрывались, и она засыпала.

С каждым днем индигофера подрастала, листочки принимали идеальную форму, их светло-зеленый цвет густел, обретал глубину, и однажды мне показалось, что я вижу в нем синеватый оттенок. Даже не верилось, что эта полоска земли, покрытая беспорядочными зарослями кустарника, таит в себе столько обещаний. Индигофера – всего лишь сорняк, не более того. Она из тех растений, что вырывают с корнем и выбрасывают за ограду, из тех, что сами пробиваются на обочинах наезженных дорог, по которым из города и в город вечно снуют люди, вытесняя оставшиеся островки дикой природы все дальше к побережью.

Летний зной перешел во влажную осеннюю жару. Дожди запаздывали, вечера сделались душными и волглыми, совсем невыносимыми даже по сравнению с привычными летними вечерами в Южной Каролине. Каждый день я смотрела на запад и видела небо, набухшее сизыми тучами, но они никогда не подплывали достаточно близко, чтобы избавить нас от жары.

Памятуя о заморозках, погубивших мои первые посевы, и о словах Джорджа, который жаловался в письмах на лондонские холода – там, дескать, даже выпал снег в мае, – я подумала, что по законам высшей справедливости лето у нас, конечно же, должно затянуться и отобрать время у осени, поджаривая нас неумолимо на медленном огне. И сказала себе: ну и пусть, лишь бы индигофера продолжала расти.

А однажды я вдруг поняла, что мы можем упустить свой шанс – растение отцветет и даст семена, прежде чем мы соберем сырье для производства красителя.

Я спешно послала за Сарой, попросив Эсси привести ее в отцовский кабинет, сама тоже направилась туда и стояла у окна в ожидании, то и дело вытирая взмокшие от волнения ладони о юбку. И наконец спиной почувствовала чье-то молчаливое присутствие в помещении.

Я обернулась и в очередной раз испытала потрясение при виде Сары.

На гордую осанку я и раньше обращала внимание, но теперь отметила ее гладкую коричневую кожу, совершенную симметрию черт лица и яркие глаза – они были светлее, чем у других негров, и сверкали от целого букета эмоций. Забавно… Я никогда не смотрела на африканцев, оценивая, привлекательны они или нет. Но тут я вдруг поняла, что эта женщина необычайно красива, и это меня смутило.

Сара безмолвно взирала на меня.

Я тоже не отводила взгляд.

– Сара, – наконец произнесла я. – Знаю, у тебя нет причин доверять мне. Но я забрала тебя из Уаккамо, потому что…

Сара сплюнула на пол.

Я вздрогнула, ошеломленная. И велела себе немедленно обуздать эмоции, потому что вспомнила, как Чарльз говорил, что я не умею скрывать свои мысли и чувства – мол, у меня все на лбу написано.

Вскинув подбородок и намеренно не глядя на зримое воплощение презрения, застывшее на паркете, я подобрала юбки и подошла к Саре совсем близко, старательно обойдя плевок. Теперь нас разделяло расстояние не больше фута. И я была ниже ее на фут. А затем я сделала еще один шажок вперед. От негритянки исходил странный запах – мясной, с нотками мускуса, и солоноватый. А еще от нее веяло теплом.

– Я вижу, что ты меня не боишься. Я тоже тебя не боюсь.

Взгляд ее казался мертвым, неподвижным.

– А вот со Старратом у вас все по-другому.

Когда я произнесла фамилию приказчика, в глазах Сары что-то едва уловимо мелькнуло.

Я отступила немного и прошлась вокруг нее:

– Нет, правда. Я думаю, он…

– Я его не боюсь, – отрезала Сара. Она говорила с французским акцентом – такой же остался у Эсси. Видимо, какое-то время Сара жила на островах, а потом ее перепродали в Каролину.

Я замкнула круг и снова оказалась лицом к лицу с ней. Наши взгляды сошлись.

– Я собиралась сказать, что, по-моему, это он тебя боится.

В глазах Сары отразилось удивление, но всего на миг, и они снова стали непроницаемыми.

– Ты не согласна? – спросила я, и ответом мне было молчание. – Мужчины не любят сильных женщин. – Я выдержала паузу и подошла к Саре ближе: – Я ему тоже не нравлюсь.

Она по-прежнему молчала.

– Мне нужна твоя помощь в сборе сырья для индиго. Я заметила, что Лиль-Гулла чувствует себя тут прекрасно. Он учится ходить за лошадьми, а навыки конюхов высоко ценятся. Но если ты предпочитаешь вновь оказаться во власти Старрата, я отправлю тебя обратно в Уаккамо.

– Ты продашь моих детей? Выучишь моего сына на конюха и продашь его?

Ее вопрос меня удивил.

– Так значит, ты заключила со Старратом сделку? Он обещал не продавать твоих детей? То есть своих?

Сара молчала. Пламя гнева погасло в ее глазах, но весь облик говорил о готовности защищаться. Она как будто незримо вооружилась до зубов и ждала малейшей угрозы, чтобы пустить в ход весь арсенал.

Возможно, она и правда заключила сделку, но Старрат в любом случае возьмет свое.

– Ты знаешь, что у него нет права продавать рабов, потому что они ему не принадлежат? – спросила я, хотя мои мысли пребывали в смятении. Сколько детей родилось на этой плантации, о которых не доложено отсутствующему владельцу земель? Приказчику ничего не стоит продать их и положить прибыль себе в карман. Наглость этого человека не знает границ… Мне сделалось дурно.

Сара недоверчиво хмыкнула.

Я продолжила мысленно рассуждать. Рабы – это товар. Мне было прекрасно известно, что мой отец, хоть он и наделен состраданием, думает именно так. Но сейчас нам нет никакой выгоды продавать рабов, ведь я стараюсь повысить урожайность земель, расширить производство товаров. Я принимаю разные решения, и если мне нужна лишняя пара рук на той или иной плантации, я могу переселять негров с одной на другую – временно, конечно.

– Пока я здесь главная, никто на плантациях Лукасов не разлучит ни одного ребенка с матерью и не продаст его, – твердо заявила я.

Сара все так же молчала. Не исключено, что она мне не поверила.

– Даю тебе слово.

Мне необходимо было завоевать доверие этой женщины во что бы то ни стало. Но я чувствовала, что ее раненая мятежная душа уже, возможно, никогда не исцелится.

Сара молчала.

– Можешь идти, – сдалась я наконец, понимая, что сегодня мне не победить. Сара вела себя дерзко, оскорбительно, но я решила стерпеть. На ее месте я держалась бы так же.

Оставалось молить Господа ниспосылать мне терпение и в дальнейшем.

Я твердо намерена быть хорошей хозяйкой для своих слуг,

обращаться с ними по-человечески, по-доброму,

дать им в достатке удобной одежды и пропитания

и всего того, что им еще потребно.

Быть заботливой и ласковой с ними, коли занедужат.

Хвалить за хорошую работу и прощать мелкие оплошности.

Не быть деспотичной, сварливой или раздражительной по отношению к ним,

но сделать их жизнь спокойной и сносной.

Помоги мне в том Господь. Аминь.

Отрывок из молитвы, написанной Элизой Лукас

17

Прошло несколько тягостных дней – Сара отказывалась помогать мне, а я не хотела заставлять ее силой и в конце концов послала приглашение мистеру Дево заглянуть к нам. Но он не смог посоветовать ничего толкового.

– Вроде бы надо замочить листья в чистой воде. Еще известь туда, кажется, добавляют. А вот сколько извести, этого уж я не знаю, – развел руками мистер Дево.

Я вздохнула. Оба пункта мне тоже были известны. Но как долго замачивать листья? И в какой пропорции?

А потом все это потеряло смысл, потому что какие-то страшные паразиты совершили набег на наши многострадальные кусты индигоферы и устроили себе пир.

Несколько дней мы с Того, сурово насупив брови, обдирали желтых козявок с листьев. Неделю спустя стало ясно, что битва нами проиграна и надо признать поражение.

Мы потеряли индигоферу третьего посева.

Я попросила Того оставить меня на минутку.

Желание рухнуть на землю во всех своих пышных юбках и разрыдаться от горького разочарования было таким острым, что мне казалось, будто чьи-то руки подталкивают меня в спину и тянут вниз.

Я стояла посреди поля битвы. Земля у меня под ногами была в закладе. Плантация Уаккамо тоже была в закладе. Со временем та же участь постигнет и Гарден-Хилл, если этого еще не случилось. Нужно будет потребовать четкого ответа от мистера Маниго или от отца.

Мой взор устремился на восток вдоль полей, мимо нашего дома, к сверкающим водам Уаппу-Крик. Прохладный ветерок долетел оттуда, чтобы ослабить немного зной, исходивший, казалось, от самой земли и душивший меня в объятиях. Капля пота щекотно скатилась у меня по щеке и скользнула ниже, в ложбинку груди. Справа в отдалении Квош показывал Саре и сидевшей у нее за спиной Эббе их новое жилище, строительство которого наконец завершилось.

При виде рабыни меня снова накрыла волна горького разочарования и злости. Такая мощная волна, что у меня перехватило дыхание.

И, словно почувствовав это, Сара вдруг обернулась.

Я сглотнула.

Мы стояли и смотрели друг на друга поверх поля.

Потом я увидела, как она что-то говорит Квошу. Он тоже посмотрел на меня и ответил Саре.

В тот же день, чуть позже, когда я переписывала в большую тетрадь последние деловые письма, ко мне в отцовский кабинет вошла Эсси.

– Сара хочет тебя видеть, – сообщила она с загадочным выражением лица. Кажется, Эсси улыбалась.

– Она сказала, что ей от меня нужно?

– Лучше пусть сама тебе скажет.

И снова порог этой комнаты переступила Сара. Как и в прошлый раз, я поразилась силе духа, намного превосходившей ее физическую силу и сквозившую в каждом ее движении.

– Здравствуй, Сара.

Она кивнула, а я испустила вздох.

– Надеюсь, ты рада, что переехала из дома Мэри-Энн в свой?

Она несколько мгновений молчала, и я ждала, тщетно надеясь на благодарность.

– Я покажу тебе, как делаю краситель, – неожиданно произнесла Сара.

Меня охватило ликование, но я немедленно призвала себя к сдержанности: раньше мои ожидания столько раз не оправдывались, принося лишь разочарование, что я не хотела пережить это снова.

Она ждала моей реакции.

– Ты умеешь фасовать готовый краситель в бруски? – невозмутимо уточнила я.

Сара поджала губы и помотала головой.

– Но ты можешь извлечь краситель из листьев?

Она кивнула.

Неизвестно было, когда папенькин мастер индиго доберется до Чарльз-Тауна. Отношения с испанцами ухудшились до предела. Оглторп уже бросил клич из Саванны – призвал всех мужчин Чарльз-Тауна, способных держать оружие, вступить в войско, которое даст отпор испанцам во Флориде. Так что, возможно, корабль с островов к нам так и не прорвется, а сырье для индиго надобно готовить уже сейчас.

По крайней мере, частично процесс производства красителя мне был известен. Я сомневалась, что могу вполне доверять Саре – она наверняка потребует что-нибудь взамен. Но оставался ли у меня выбор? Сара в тот момент была моим единственным шансом узнать еще хоть что-то об изготовлении индиго. Научиться у нее всему, что мне было нужно, вряд ли получится, но все-таки это будет хоть что-то.

Я кивнула Саре:

– Хорошо. Покажи.

Ранним утром следующего дня мы с Того брели за Сарой, которая осматривала пораженные болезнью листья индигоферы, прицокивая языком и качая головой.

– Мы пропустили момент сбора листьев? – спросила я ее.

Она пожала плечами.

Я посмотрела на Того, и он тоже пожал плечами.

Сара наслаждалась сейчас собственным всевластием, я это понимала. И еще я понимала, что в ее жизни таких моментов ничтожно мало, потому не стала ей мешать.

Перед нашим походом в поле она сказала, что понадобится неглубокая емкость, и, не найдя таковой в пределах досягаемости, я в конце концов отправила Квоша попросить у Мэри-Энн и Эсси круглое деревянное корыто для стирки. Потом, конечно, придется с ними объясняться, но надо – значит надо. Сара велела наполнить корыто водой и оставить на солнце, чтобы вода прогрелась.

По пути она то здесь, то там срывала чистые листочки индигоферы, а когда мы дошли до участка, меньше других пострадавшего от паразитов, взяла у Того серп и принялась срезать с кустов целые ветки. Я достала свой маленький нож, который годился разве что для тонких черенков, и тоже взялась за дело, не обращая внимания на скептические взгляды их обоих.

Кое-где козявки на кустах уже начали окукливаться, а это означало, что паразиты наелись и уже не страшны растениям. Но там, где они вольготно разгуливали по листьям, мы собирали их в миску; Того потом отнес ее подальше и сжег.

Вскоре висевший на груди у Того мешок, в который мы складывали ветки с листьями, заполнился, и Того пошел высыпать добычу. Некоторые кусты оказались в хорошем состоянии и могли в ближайшем времени дать семена. Мне, конечно, хотелось собрать как можно больше сырья для индиго, но я понимала, что семена нам тоже еще пригодятся – кто знает, долго ли будут оставаться годными к посеву те, что прислал папенька.

Все ветки с личинками мы тоже сожгли, а прочие кусты тщательно осмотрели и очистили от паразитов.

К тому часу, как мы закончили, солнце уже стояло высоко в небе, и я взмокла от пота. Да еще испортила платье – порвала подол и рукав по шву. Если маменька увидит – визгу не оберешься.

– Продолжим завтра? – спросила я Сару, окинув взглядом усталые лица вокруг и тоже чувствуя слабость во всем теле.

Тыльной стороной ладони, выпачканной засохшей землей, вытерла мокрый лоб и наверняка оставила на нем грязный след. Впрочем, я так переживала из-за индигоферы, что предпочла бы не останавливать сейчас работу.

Сара цокнула языком в ответ на мой вопрос и помотала головой.

За последние пару часов к нам присоединились Сони и еще несколько рабов. Сейчас они молча наблюдали за нашим диалогом.

От необходимости продолжать меня избавил шум на подъездной дороге – застучали копыта и показался незнакомый экипаж.

Насколько мне было известно, в гости мы никого не ждали.

Квош покосился на меня, на мое платье и как будто слегка поморщился. Я тоже невольно скорчила гримасу, представив себе, как сейчас выгляжу.

– Не продолжайте без меня, – бросила я Саре и остальным. – Пойду посмотрю, кто приехал, и вернусь. Квош, стой на месте. Приглядывай за ней.

Не дожидаясь реакции Сары на мое недоверие к ней, я развернулась, подхватила юбки и поспешила к дому. Мои надежды проскочить незамеченной к задней двери не оправдались – прямо передо мной из экипажа вышли два джентльмена.

Мастер Генри и мистер Джон Лоуренс кивнули Индейцу Питеру, тот принял поводья у их кучера и ошеломленно застыл при виде меня. Третьему джентльмену, выглядевшему донельзя усталым, помогал другой негр по ту сторону экипажа, и рассмотреть его не было возможности.

Я остановилась. Боже, опять разочарование – я ждала человека с острова Монтсеррат, но вместо него заявились Лоуренсы с каким-то своим приятелем! От огорчения я даже не обратила внимания на выражение их лиц.

А потом Джон Лоуренс кинулся ко мне:

– Боже! С вами все в порядке? Вам нужна помощь? – Он бросил грозный взгляд поверх моего плеча на горстку моих помощников, затем снова воззрился на меня, и лицо его мрачнело все сильнее, пока он рассматривал мое грязное и порванное платье. – Они напали на вас? Генри! Мое ружье! – рявкнул он сыну, не оборачиваясь, и устремился вперед.

– О Господи, нет, не надо! – Я в ужасе вцепилась в рукав Джона Лоуренса. Он оттолкнул меня плечом и ринулся к рабам, потрясая тяжелой тростью, которая, как мне казалось, вовсе не нужна была ему при ходьбе. – Мистер Лоуренс! Я требую, чтобы вы немедленно остановились!

Он развернулся ко мне, вскинув брови. Щеки его пошли красными пятнами. Я так громко осадила его, что эхо моего гневного вопля еще металось по двору.

– До меня долетали слухи, что вы тут обходитесь одна, без управляющего и приказчика, – проговорил Лоуренс, тяжело дыша и выкатив глаза от ярости. – Но я думал: это не может быть правдой. Однако теперь все ясно – это негры подчинили вас себе, а не вы их. И вы еще пытаетесь их защищать? В своем ли вы уме? О чем только ваши родители думали, поручая беспомощной девице заправлять делами на плантациях?! Надеюсь, вы не успели лишиться… чести?

– Что, простите?! – выпалила я, чуть не задохнувшись от возмущения. – Я не видела вас почти год, сэр! По какому правы вы являетесь на плантацию моего отца, пытаетесь указывать мне, как себя вести, да еще и разбрасываетесь такими дичайшими обвинениями?

Эти слова вырвались у меня прежде, чем я сумела совладать с собой. После этого я крепко сжала зубы, тяжело дыша через нос.

Юный Генри, наткнувшись на мой взгляд, вздрогнул и отвел глаза.

Джон Лоуренс потерял дар речи.

– Прошу прощения, – быстро сказала я. – Видимо, жара дурно на меня повлияла.

Знакомый скрип закрывающейся входной двери возвестил о том, что маменька стала свидетельницей произошедшего, и у меня вспыхнули щеки от гнева и унижения. Было ясно, что слухи о моей выходке разлетятся по окрестностям и доберутся до города не позднее завтрашнего полудня, а маменька застыдит меня до смерти да еще наверняка наябедничает в письме отцу…

Все это время третий джентльмен – смуглый, с пышущим здоровьем лицом и гладко зачесанными со лба назад седеющими волосами – невозмутимо стоял в сторонке, скрестив руки на широкой груди и созерцая меня пристальным, оценивающим взглядом, в котором сквозило какое-то неловкое сочувствие.

Джон Лоуренс сделал глубокий вдох, словно пытался успокоиться, и заговорил с оскорбленным видом:

– Мы направлялись сюда и по дороге услышали, что этот джентльмен, – он указал на незнакомца, – только что прибыл на корабле с островов по поручению вашего отца. Мисс Лукас, позвольте представить вам мистера Николаса Кромвеля с Монтсеррата…

У меня екнуло сердце. Смятение, ликование, облегчение – все эти чувства нахлынули одновременно, сражаясь друг с другом. Консультант! Мастер индиго!

– А это его… – Мистер Лоуренс скривился, будто у него между желтыми зубами застряло горькое яблочное семечко. – Его ученик, мистер Бен Кромвель.

Из-за спины Николаса Кромвеля выступил человек почти одного с ним роста. Кожа у этого человека была цвета полированного орехового дерева, а эти темные-претемные глаза я видела во сне с детства.

У меня раскрылся рот от изумления.

Кафтан роскошного цвета индиго – глубокого, насыщенного – выглядел неуместно и скандально на мужчине с черной кожей. Ворот белой сорочки был повязан галстуком-шнурком. Негр был одет официально. Как свободный человек. Не как раб.

Первая волна изумления схлынула, и тотчас на меня обрушилась вторая: я вдруг поняла, кто передо мной. Сердцу мгновенно сделалось тесно в груди, горло сдавило, глаза защипало. Я попыталась закрыть рот, но лишь клацнула зубами.

Негр едва заметно качнул головой.

А потом мистер Николас Кромвель выступил вперед, и в его глазах уже не было и намека на сочувствие ко мне. Возможно, оно мне и вовсе померещилось после перепалки с мистером Лоуренсом.

– Вы, я полагаю, мисс Лукас? Девушка индиго, – улыбнулся он. – Простите, что мы явились без предупреждения.

Я сглотнула, с трудом оторвала взгляд от Бена и тряхнула головой, пытаясь избавиться от ступора. При этом в голове у меня суматошно кружились тысячи вопросов, меня охватили невероятное волнение и странное, доселе неведомое чувство – острое, неодолимое. Надо было срочно привести мысли в порядок, чтобы себя не выдать. Я ощутила покалывание во всем теле – до того хотелось броситься в объятия друга, чтобы удостовериться: он действительно здесь, это не сон. Но от меня не укрылось то, как Бен качнул головой – будто предупреждал не подавать виду, что я его узнала. Однако и узнавание, и ошеломление от встречи наверняка были написаны у меня на лице.

Я протянула свою расцарапанную, испачканную в земле руку мистеру Кромвелю, и он склонился над ней, как ни в чем не бывало.

– Приятно познакомиться. Ваш отец сказал, вы сведущи в ботанике. Я здесь для того, чтобы помочь вам в производстве индиго.

– Рада нашей встрече, – произнесла я в ответ дрожащим голосом. – Вы прибыли вовремя. Мы как раз… то есть я… мы собирали листья индигоферы. Их не слишком много, к сожалению. Случилось нашествие паразитов.

Ко мне подошла маменька, из дома выскочила Полли, и в суматохе, причиной которой тотчас стала моя сестренка, я заметила, как Бен тихонько отступил за широкую спину Николаса Кромвеля. Неужто прятался от моей матери? Я сомневалась, что она его узнает в лицо, по крайней мере сейчас, пока ей не известны все обстоятельства. Его по-прежнему звали Беном, но теперь он носил фамилию своего нового хозяина, как и наши рабы. У меня было столько вопросов к нему!

Мистер Лоуренс поприветствовал мою мать, представил ей мистера Кромвеля, и я поспешила вмешаться, пока он не начал знакомить ее с Беном:

– Джентльмены, не стоять же нам на солнцепеке, прошу вас в дом. У нас есть охлажденный лимонад, только вчера сделали. Этот напиток освежит вас после долгой дороги. Правда, сахар у нас заканчивается, но остатков пока хватит.

– Ваш отец передал вам с нами два барреля, – сообщил мистер Кромвель, по счастью, не заметивший, что я помешала представить его ученика хозяйке плантации. – Но мешки остались в порту Чарльз-Тауна, к сожалению. Нам не хотелось обременять лишней поклажей этих любезных джентльменов, предложивших подбросить нас на плантацию Уаппу.

Бен тем временем бочком отступил к экипажу и принялся за разгрузку – стащил на землю один тяжелый кедровый сундук; со вторым ему помог Квош.

Если маменьку и озадачило местоимение «нам», произнесенное мистером Кромвелем, она ничего не сказала.

– Что ж… – быстро продолжила я, поскольку надобно было как-то прервать это опасное общее собрание, и вдруг с испугом осознала, что Лоуренсы проехали от Чарльз-Тауна семнадцать миль в конном экипаже, а не приплыли на лодке, как я советовала, – стало быть, их придется оставить ночевать. Мне сделалось дурно. – Боюсь, у нас в доме мало места, мистер Лоуренс. Вы не возражаете, если мы приготовим вам с сыном одну комнату на двоих? В гостевой спальне наверху есть лоджия, так что, возможно, один из вас согласится подышать ночным воздухом залива?

– Это будет замечательно. Правда, Генри?

– Да, отец, – покорно кивнул юноша.

Мистер Лоуренс окинул взглядом окрестности и снова уставился на мое выпачканное в земле и промокшее от пота платье.

– Мы, собственно, у вас проездом. Утром без промедления отправимся дальше.

Я постаралась сдержать вздох облегчения.

А что же мне делать с Беном? Где он будет ночевать? С другими рабами? Почему нет? Нужно было посоветоваться с Кромвелем.

– Мистер Кромвель…

– Зовите меня Николас, пожалуйста.

Я вежливо улыбнулась:

– Николас, я понимаю, что вы устали с дороги, но, быть может, вы все-таки согласитесь приступить к работе прямо сейчас и хоть краешком глаза глянете на сырье, которое мы собрали сегодня?

Кромвель вскинул брови:

– Что ж… э-э… разумеется. Как вы заметили, это моя работа. А вы, как я посмотрю, уже одеты для прогулки в поле.

Последние слова были сказаны с юмором, но моя маменька издала нечто похожее на стон, означавший, что она скандализирована, однако вступать в спор не намерена.

– Идемте в дом, джентльмены, – любезно предложила она вместо этого Джону и Генри Лоуренсам.

А мы с Кромвелем повернули к полям. Полли уже успела хорошенько взяться за Генри, и последнее, что я слышала, когда мы расходились в разные стороны, это был шквал ее вопросов:

– Я слышала, ты приехал сюда свататься к моей сестрице! Это правда? Ты поэтому сюда приехал? Чтобы посвататься, да?..

Действительно, зачем задавать один четкий и ясный вопрос, когда можно использовать столько слов? Моя младшая сестренка была ужасной болтушкой. Ответ я, к счастью, уже не расслышала, но, конечно же, собиралась выяснить всё в подробностях у Полли позднее.

Спиной я чувствовала чей-то пристальный обжигающий взгляд.

Взгляд Бена.

18

Мысли мои неслись вкривь и вкось, как неуправляемая карета, запряженная обезумевшими лошадьми.

Я даже не знала, с чего начать расспросы.

– Должен извиниться, – заговорил, между тем, мистер Кромвель. – Многие приходят в замешательство, когда я представляю им своего негра, Бена.

Я закашлялась, но почувствовала благодарность за то, что он взял на себя труд начать беседу. «Бен здесь!» – метался крик у меня в голове.

– Что вы, я вовсе…

– Вы слишком любезны. Воистину. Я отчетливо видел изумление, написанное у вас на лице. Обычно, если негр сопровождает белого человека, никто не сомневается, что это всего лишь раб. И никто не ждет, что раб будет хорошо одет, и уж тем более что этого негра им представят по имени, как какого-нибудь джентльмена в светском салоне.

– О да, действительно, это было… несколько неожиданно.

– Всему виной мой брат. Он купил Бена специально для нашей плантации на Монтсеррате, потому что этот парень много знает про индиго, а потом наделил его всяческими привилегиями. – Николас вздохнул. – В том числе подписал договор о назначении Бена подмастерьем с правом выкупить свободу.

Я слушала, затаив дыхание. Меня распирало от гордости за Бена.

– Стало быть, суровым хозяином вашего брата не назовешь?

– О, все в точности наоборот – он слишком мягок. Слава богу, в последнее время Патрик часто пребывает в отъезде по торговым делам, так что я успел восстановить некоторый порядок.

Отрадно было узнать, что Бен жил у доброго и справедливого хозяина, по крайней мере пока не попал к Николасу Кромвелю.

– Стало быть, у вас свое дело по производству индиго? Тогда почему же вы приняли предложение моего отца поработать здесь? – спросила я с искренним недоумением.

Он печально усмехнулся:

– Увы, я питаю слабость к игре в карты и едва не навлек на нас неприятности. Предложение вашего батюшки подоспело вовремя – брат заставил меня согласиться. – Николас помолчал. – Ну вот, я поведал о своих грехах. Теперь ваш черед.

– Мой? О чем вы?

Мы дошли до того места, где я оставила свою горстку помощников. Все уже разошлись, только Сара и Того остались сортировать листья индигоферы.

– Как о чем? Во-первых, вы находите удовольствие в работе на земле, а во-вторых, наделены своеволием, что я, впрочем, нахожу весьма привлекательным в представительницах прекрасного пола.

Я поморщилась от его нахальства, но он, похоже, не обратил на это внимания.

– Надеюсь, вы не сочтете меня слишком прямолинейным, если я скажу, что вы как леди совершенно не соответствуете вкусам Джона Лоуренса с его светскими запросами, это вполне очевидно.

Проницательность Кромвеля меня впечатлила, однако чувство обиды возобладало. А потом я вспомнила догадку Мэри Шардон.

– Что ж, должна признать, вы повергли меня в смятение, – сказала я, совладав с гневом. – Я полагала, мистер Джон Лоуренс подыскивает невесту для сына. – При одной лишь мысли об этом меня затошнило. Генри был довольно милым мальчиком, ненамного младше меня, однако выглядел совсем ребенком.

Мистер Кромвель покивал:

– Да, думаю, таково и было их намерение – заставить вас в это поверить. Но, насколько мне известно, все совсем не так. Я знаю таких, как Лоуренс. Он может купить себе приглашение на званые обеды в некоторые гостиные Чарльз-Тауна, но большего не добьется, пока не станет землевладельцем и плантатором. Именно для этого вы ему и нужны.

Выйти замуж за Джона Лоуренса?! Меня передернуло. Неужто отец готов выставить меня и наши земли на торги? И эта странная попытка внести путаницу в сватовство – почему нельзя было открыто заявить о намерениях вдовца? Неужто он считает меня настолько бестолковой, чтобы принять одного жениха за другого? Нет, определенно, он не мог дойти до таких крайностей, это просто недоразумение. К тому же сейчас гораздо важнее было разобраться с непочтительным типом, стоявшим прямо передо мной.

– Почему вы мне это говорите?

– А вы бы предпочли оставаться в неведении? Я полагал, нам нужно достичь определенного уровня доверия, раз уж придется работать в такой тесной связке.

И тон, и выражение лица Кромвеля казались искренними и невинными, однако я чувствовала, что за всем его поведением скрывается какой-то зловещий подтекст. Возможно, признание этого человека в склонности к азартным играм внушило мне подозрения в тайном умысле, скрытом за его речами, вне зависимости от того, правдивы они или нет. Я никогда не доверяла азартным играм и тем, кто легко ставит свою судьбу на кон.

Но, сама того не желая, я чувствовала себя в долгу перед Кромвелем за то, что он подтвердил догадку Мэри насчет Лоуренсов. При этом было не ясно, зачем Лоуренсу-старшему понадобилось прятаться за спиной сына, чтобы посвататься ко мне. Впрочем, честно признаться, мои мысли в тот момент занимала встреча с Беном, и у меня просто не было времени хорошенько все обдумать.

– Спасибо за полезные сведения, – сказала я. – А теперь расскажите о вашем подмастерье.

Кромвель удовлетворенно улыбнулся, решив, что я легко ему поверила и просто сменила тему.

– Тут вам не о чем беспокоиться. Этот парень будет делать все, что ему скажут. Я в отличие от своего брата с рабами не церемонюсь.

– Вы упомянули, что он получил право выкупить свободу. Этого еще не произошло? Вы не платите ему жалованье?

– Патрик что-то ему платил, но теперь, когда обстоятельства изменились, Бен отрабатывает то, что положено по договору. Когда мы тут наладим производство индиго, сколько бы времени это ни заняло, – Кромвель подмигнул мне, давая понять, что сроки пребывания Бена в рабстве отмеряет именно он, – я подумаю над его освобождением. Впрочем, как это ни прискорбно, я дал ему слово. Он и правда весьма примечательный негр – быстро схватывает, сметлив, но самонадеян. Даже обладает некоторыми навыками в чтении и письме. Ума не приложу, где он мог этому научиться.

Я нахмурилась, стараясь скрыть удивление и одновременно радость за Бена:

– Ясно.

– Разумеется, болтать об этом в приличном обществе я не стал бы.

В моей памяти всплыла картинка: я, маленькая девочка, вычерчиваю прямо на земле только что выученные буквы, Бен стоит рядом, задумчиво ероша волосы, а мой совсем крошечный брат Джордж дергает меня за платье, стараясь привлечь к себе внимание. «Бэ», «э», «эн», – произношу я вслух, указывая на свои каракули. – «Бен». Это ты». С моим именем было потруднее, но через несколько недель Бен научился писать и его, и другие слова. Поначалу совсем простые – «жук», «небо», «дом». Потом сложные: «солнце», «побережье», «индиго», «друзья».

Я указала на Сару и Того:

– Пойдемте посмотрим, как у них там дела.

Кромвель окинул Сару оценивающим взглядом, когда та выпрямилась, и я заметила одобрение, отразившееся у него на лице. Мужчины, оказывается, такие незамысловатые создания… Даже страшно от того, что в их руках судьба нашей сложносочиненной цивилизации.

– Это Того, он старший над садовниками и полевыми работниками, – сказала я. – А ее зовут Сара. Она знает, как растить индигоферу и добывать краситель в условиях Южной Калифорнии, поэтому я забрала ее с нашей плантации Уаккамо. Эти двое будут работать с вами. Так же, как и я.

Затем я, взглянув на Сару и Того, представила им белого мужчину, которого привела с собой:

– Мистер Николас Кромвель.

Он кивнул им обоим. Негры не привыкли к таким знакомствам, а может, разволновались, решив, что у них появился новый белый хозяин. Так или иначе, оба, едва зыркнув на Кромвеля, тотчас опустили глаза и уставились в землю.

– Он мастер индиго с острова Монтсеррат. Будет давать нам советы, – сообщила я им, тем самым давая понять, что это не приказчик и не управляющий. – Он приехал со своим подмастерьем по имени Бен, с которым вы скоро тоже познакомитесь. Бен сейчас помогает Квошу разгрузить их вещи. Не сомневаюсь, что вы примете их обоих с почтением, – добавила я, обращаясь в основном к Того, и увидела, как тот слегка поднял голову. – А их указаниям по поводу производства индиго прошу следовать неукоснительно.

Тем самым я сразу поставила Бена выше Того, внутренне содрогнулась и поспешила мысленно вознести молитву. Мне хотелось заверить их, что с ними будут по-прежнему хорошо обращаться, но я понятия не имела, как об этом сказать в присутствии Кромвеля. И не знала, действительно ли можно дать какие-то гарантии по поводу этого человека. Я решила, что нужно будет повнимательнее за ним наблюдать.

Еще оставалось надеяться, что Бену здесь будут рады. Я не помнила, как к нему относились свои, негры, на Антигуа. Точно знала лишь одно – что недолгое время он был моим лучшим другом. И если уж на то пошло, с тех пор у меня не было ни друзей, ни подруг, которых я ценила бы так же высоко. Мне не верилось, что Бен снова рядом, и при мысли об этом внутри все переворачивалось.

Кромвель опустился на корточки возле охапки срезанных стеблей, оторвал один листочек, растер его между пальцами, перебрал остальные и недовольно поцокал языком.

– Что-то не так? – спросила я.

– Ну, помимо того, что вам удалось спасти от паразитов слишком мало листьев, так вы еще и сделали это слишком поздно – передержали их на кустах, увы. – Он еще поцокал языком. – Мало, очень мало сырья. Из этого получится от силы пара фунтов красителя, да к тому же очень плохого качества. В общем-то, можно и не начинать – оно того не стоит.

– Мы собрали все, что могли! – вскинулась я. – Надо хотя бы попробовать отработать процесс, разве нет?

– Кто тут решал, когда надо собирать сырье? Она? – Кромвель указал на Сару, и та с вызовом взглянула на него.

– До вчерашнего дня никто ничего не решал, так что это исключительно мое упущение, – быстро сказала я, отвлекая его внимание от рабыни. Собственно, я не солгала. Я злилась на Сару, которая так долго игнорировала мои просьбы о помощи, и тем не менее отказывалась принуждать ее заняться индигоферой. В этом действительно было мое упущение. Но можно ли к чему бы то ни было принудить такую женщину, как она?

Кромвель обернулся и смерил меня взглядом поверх плеча:

– Понятно. – Он встал, отряхнул землю с ладоней и принялся озираться, будто что-то искал, но, очевидно, не нашел того, что хотел. Затем он подошел к бадье с водой и опустил туда руку до запястья. Вытащил руку, стряхнул воду, обмакнул пальцы еще раз и задумчиво нахмурился.

– Не та температура, – покачал он головой. – В этом деле нельзя медлить и ошибаться, есть определенный момент и четкие условия для подготовки сырья. Теперь понятно, что я действительно вам нужен. Надобно знать точный час, когда листья входят в силу. Именно тогда их необходимо сорвать и замочить на целый день в воде подобающей температуры. Нужны годы, чтобы накопить опыт, позволяющий точно рассчитать приближение пика готовности для листьев и заранее подготовить воду. А после… что ж, после начинается истинное испытание для навыков мастера индиго. – Кромвель достал из кармана желтоватый носовой платок, вытер руки, промокнул вспотевшую шею и покачал головой: – И это лишь начало процесса производства красителя. – Пока он говорил, в его тоне нарастало раздражение, а я все безнадежнее падала духом. – Кстати, где все приспособления?

– Мы… У нас пока ничего нет. Поэтому вы нам и…

– Ваш отец дал мне понять, что вы уже развернули здесь производство и нуждаетесь лишь в моей консультации. Я не думал, что вы начинаете с нуля. Стало быть, передо мной полная надежд юная девица без малейшего понятия о том, что нужно делать? И при этом, говорите, вам поручено управление тремя плантациями? Остается уповать на то, что ваш батюшка ради собственного блага позаботился назначить приказчиков на две другие плантации. Чую, мои обязанности выйдут далеко за рамки производства индиго.

У меня от обиды перехватило горло, а такая внезапная перемена в поведении Кромвеля сильно озадачила. Как так вышло, что человек, который пытался завоевать мое расположение, вдруг превратился в надменное чудовище, лишившее меня за несколько ничтожных мгновений дара речи? Впрочем, даже если бы я сразу нашлась, что ему ответить, дрожь в голосе непременно выдала бы мой испуг, поэтому я отвернулась, чтобы совладать с собой.

Бен был на конюшне с Квошем и Питером, совсем рядом, они слышали каждое наше слово, и хотя Бен на меня не смотрел, я чувствовала, что он весь обратился в слух.

По ту сторону изгороди, в отдалении от жилищ рабов, среди деревьев стоял маленький коттедж приказчика, пустовавший с давних пор. Я часто подумывала поселить там Кво-ша, но боялась, что это вызовет зависть к нему у других рабов и нарушит гармонию, царившую на плантации. Мне всегда казалось, что одним своим присутствием здесь Квош действует на всех успокаивающе и что гармонией мы обязаны именно ему. Зато в коттедже можно разместить Кромвеля. А Квош уже построил дом для Сары, такой же, как у остальных рабов – на два помещения с общим дымоходом. Значит, есть свободная комната для Бена. И дом этот находится в некотором уединении – на окраине поселения рабов, ближе к лесу. Возможно, я смогу видеться с ним иногда, втайне от маменьки.

Мысль о тайных встречах с Беном обожгла меня каленым железом, внесла сумятицу в чувства, и я сказала себе, что подобных встреч надо всеми силами избегать. Но в тот же момент мне стало ясно, что я обязательно навещу его, потому что ничего не сумею с собой поделать.

Я глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь унять всполошенные мысли и сосредоточиться на проблемах, которые надо решить прямо сейчас.

– Мне так жаль, что вы разочарованы заведомо неверным представлением о своих обязанностях, – спокойно сказала я мистеру Кромвелю и тотчас была вознаграждена: он изменился в лице, в глазах отразилось изумление. – Но видите ли, на самом деле единственная ваша обязанность – помочь нам с производством индиго высокого качества, а потому мы начнем с того, с чего необходимо начать. И если придется налаживать производство с нуля, так тому и быть. Не сомневаюсь, что человек с таким изрядным умом и опытом, как у вас, обязательно с этим справится. – Я сладко улыбнулась. – У меня весьма способные помощники, а наш плотник – настоящий мастер своего дела, – кивнула я в сторону Квоша. – Вы просто скажете нам, что нужно изготовить, и все будет сделано. А теперь прошу простить меня – надо проверить, как обустроился ваш подмастерье в одной из наших новых хижин и все ли готово для вашего заселения в коттедж приказчика. И дать указания по поводу ужина, разумеется. Вы наверняка проголодались с долгой дороги. – Не дожидаясь ответа от Кромвеля, я взглянула на Сару и Того: – Сара, ты можешь продолжать работу с индигоферой, которую мы собрали, и заодно научи Того всему, что знаешь про краситель.

Мне тоже хотелось ее послушать, но сегодня я получила такую физическую и эмоциональную встряску, что на это не было сил. К тому же я была уверена, что усвою гораздо больше от Бена и Кромвеля в грядущие месяцы – настолько больше, что познания Сары уже не пригодятся.

И еще меня заботило, сколько времени понадобится маменьке, чтобы сложить два и два и вычислить Бена.

19

Мысль о том, что Бен, мой Бен, здесь, повергала меня в трепет. Невозможно было сохранять спокойствие, и всю свою безудержную ажитацию я постаралась направить в нужное русло – занялась организацией ужина и раздачей указаний. Такой бурной деятельности я еще никогда не развивала. А наши гости тем временем пили чай с маменькой.

Куры были забиты, ощипаны и выпотрошены стараниями Сони. Мэри-Энн без промедления привела в порядок гостевые комнаты, а я помогла ей натянуть москитные сетки. После этого она вернулась на кухню хлопотать над ужином.

Эсси была здесь единственной, кто мог вместе со мной приготовить комнату в новой хижине, не вызвав шума и пересудов.

Когда мы с ней остановились на пороге, я повернула голову и сказала:

– Это Бен, Эсси. Мой Бен.

Она пристально посмотрела на меня темно-карими глазами с лучиками мелких морщинок у краешков – свидетельством веселого нрава и мудрости, – а потом вдруг прижала подушечку большого пальца к точке у меня между бровями и забормотала что-то, качая головой. Я не спросила, зачем она это сделала и что думала в тот момент. Я никогда не задавала ей лишних вопросов. А она бы и не ответила. Но в этот раз Эсси еще и нанесла на дверь нового жилища Бена какой-то знак, защищающий от злых духов. Меня забавляло их с Квошем пристрастие к манипуляциям с куриной кровью, костями и перьями.

Коттедж приказчика очистили от мышиного помета и паутины, а затем вымыли полы водой с щелоком. К стропилам подвесили пучки розмарина, за которым сбегали дочки Мэри-Энн, и то же самое я попросила сделать в жилище Бена.

После этого я позвала рабов и велела им удостовериться, что с дымоходом в коттедже все в порядке. Они залезли на крышу и пошуровали в трубе длинной палкой. Удивительно, но в очаг из дымохода в результате свалилось лишь одно старое, заброшенное много лет назад птичье гнездо.

На кухне я, сконфуженно улыбаясь Мэри-Энн, позаимствовала среднего размера чугунный котелок – подойдет и в качестве тазика для умывания, и в качестве кувшина. Мысленно я отметила себе, что нужно будет купить еще котелков, тазиков и кувшинов в следующий раз, когда будем в городе. Возможно, отправлю Квоша на рынок на будущей неделе. Бену понадобятся и другие вещи в хозяйстве.

Я вернулась в дом и поднялась в свою комнату помыться и переодеться, разминувшись на лестнице с маменькой. Если она и заподозрила уже, что творится неладное, то не подала виду.

На обратном пути Бена я не заметила, но догадывалась, что он либо все еще на конюшне помогает с лошадьми, либо знакомится с окрестностями под руководством Квоша. Квош также должен был показать ему новый дом. Я не знала, в каких условиях Бен жил на острове Монтсеррат, но надеялась, что ему там было удобно и всего хватало. Так или иначе, в новой хижине было куда просторнее, чем в лачугах на Антигуа.

За ужином, оказавшимся самым скучным и утомительным из тех, на которых мне доводилось присутствовать, пока Джон Лоуренс и Николас Кромвель пытались превзойти друг друга в пустопорожних байках на тему торговли в разных частях света, я могла думать только об одном – удобно ли Бену в его новом жилище, не нуждается ли он в чем-то еще. Не надеется ли он в глубине души, что я все-таки приду поприветствовать его наедине, несмотря на его безмолвное предупреждение? Был ли он так же удивлен, как и я, нашей встрече?

И еще я не могла не думать о том, как Бен изменился внешне. Уверенности ему и раньше было не занимать – он всегда был таким, сколько я его помнила. Но с тех пор как мы виделись в последний раз, мальчик за несколько лет превратился в мужчину. Безусловно, и меня уже нельзя было назвать девочкой, но, честно признаться, я не замечала особых преображений в собственной внешности. Женские свойства проявились у меня довольно рано, и я не думала, что моя фигура и рост еще изменятся.

Бен же изменился до неузнаваемости.

Маменька сегодня определенно была в ударе и живо реагировала на каждое слово гостей, которые старались как могли произвести впечатление.

– Нынче вечером вы кажетесь рассеянной, – шепнул Генри, сидевший по правую руку от меня. – Знаю, разглагольствования моего отца скучны до безумия, хотя половина его россказней – чистый вымысел. Но возможно, вас удручает что-то другое?

– Боюсь, вещи, о которых мне постоянно приходится размышлять, тоже скучны до безумия, – вежливо улыбнулась я. – Прошу прощения за свои манеры, я даже не поинтересовалась, как прошла ваша поездка. Надеюсь, без происшествий?

– Вы верно поняли, это было суровое испытание, Элиза, – усмехнулся Генри и отправил в рот еще кусочек курицы, запеченной с шалфеем.

Я последовала его примеру, тоже не сумев сдержать ухмылку. Все-таки приятно было поболтать с ровесником и вместе осудить старшее поколение за редкостное занудство.

– Стало быть, половина того, что рассказывает ваш отец, не внушает доверия? – поддразнила я Генри.

– Ну, может, и все три четверти.

– Правда? – удивилась я.

– Ладно, не совсем. Думаю, факты отец не перевирает, но приукрасить любит. К примеру, я знаю, что однажды он действительно оказался в плену у индейского вождя, когда пытался заняться торговлей оленьими шкурами.

Тут я даже охнула от изумления.

– Но скальп с него снимать не стали, – продолжал Генри. – Даже не подвесили над кипящим котлом и не угрожали сварить заживо. Вождь просто пригласил его на ужин, затем предложил принять участие в курительной церемонии, а утром отправил восвояси, навьючив оленьими шкурами.

Мы тихо посмеялись над тем, как мистер Лоуренс расписал свои «злоключения».

– Индейцы умеют извлекать пользу из природы, – снова заговорил Генри. – Вы знаете, что они выращивают маис? Когда-нибудь, когда у меня появится своя земля, на ней будут работать индейцы.

Я отпила вина.

– Серьезно? Вы думаете, что достигнете в жизни таких успехов, что сможете платить жалованье наемным работникам? Восхищаюсь вашими честолюбивыми притязаниями. И я уверена, мы можем многому научиться у людей, которые возделывали эти земли задолго до нас.

Действительно, очень достойная цель. Я бы тоже хотела нанимать работников за плату. Если бы плантации Лукасов приносили столько дохода, что можно было бы обойтись без рабского труда… Если бы я могла платить вознаграждение Квошу, и Того, и Эсси… У меня в голове начали сами собой возникать дерзкие замыслы, основанные на несбыточной мечте преуспеть в торговле индиго. И сейчас эта мечта казалась еще эфемернее, если учесть, что мы снова чуть не потеряли всю высаженную индигоферу.

– Благодарю, Элиза. Я вашими тоже восхищаюсь.

– Что? Чем?

– Вашими честолюбивыми притязаниями.

Я покраснела и покосилась на маменьку – не слышала ли она слова Генри.

– Это комплимент, Элиза.

– Большинство людей с вами не согласились бы.

– Но когда матери семейств выставляют своих дочерей на скучные балы невест, они ведь тоже лелеют своего рода честолюбивые притязания, разве нет? Кстати, я не собираюсь нанимать индейцев. Они будут моими рабами. Но пока что надо подождать – пусть продолжают воевать друг с другом, тогда их численность сократится, и они станут более управляемыми.

Я испытала приступ отвращения при этих его словах и даже забыла, о чем только что думала. Желать войн и погибели другим народам, чтобы поработить уцелевших? Какие же мы разные… Быть почти ровесниками и вместе посмеиваться над поколением родителей – это еще не залог счастливого брака.

– Вам нехорошо? – озабоченно поинтересовался Генри.

– Нет-нет. – Я тускло улыбнулась ему, собираясь улизнуть из-за стола. – Все в порядке. Только сегодняшняя суета меня немного утомила.

– …А посему, – донесся до меня голос Джона Лоуренса, сидевшего слева от маменьки, – я настоятельно советую наделить Кромвеля полномочиями приказчика, чтобы облегчить бремя обязанностей для Элизы, пока полковник Лукас не наймет нужного человека.

Кромвель при этом заявлении мистера Лоуренса расправил плечи.

– Прошу прощения, – вскинулась я, – кажется, я прослушала начало. Вы…

– Это всего лишь добрый совет, Элиза, – перебила маменька, напомнив мне тем самым, что нужно знать свое место. – И я с ним согласна. Судя по твоему сегодняшнему появлению во дворе, тебе и правда помощь не помешает.

Я встала. Нервы у меня были так напряжены, что дольше выносить столкновение с внешним миром не было никакой возможности.

– Сегодня был слишком насыщенный день, я очень устала. Надеюсь вы простите меня, но я вынуждена прямо сейчас пожелать вам доброй ночи. Завтрак у нас подают между шестью и десятью утра. Если вам что-то понадобится, позвоните в колокольчик. Увидимся завтра.

Маменька промокнула рот салфеткой.

– Что ж. Я пообещала мистеру Лоуренсу, что завтра утром ты покажешь ему наши владения. Можешь идти.

В спальне я переоделась в ночную сорочку. На мгновение остановилась у окна, глядя на Уаппу-Крик, в котором темнеющее небо отражалось серебристыми отблесками. Жилища рабов отсюда было не разглядеть. Как там Бен? Освоился в новом доме? Может, он уже спит, утомленный долгим путешествием? Я надеялась, что рабы снабдили его всем необходимым и поделились ужином. Раньше мне никогда не приходилось задумываться о том, как устроен их быт.

Я вознесла короткую молитву, поблагодарив Господа за чудо, явленное в этот день, и отдельно за присутствие Бена, хотя он был частью вышеупомянутого чуда. Еще попросила терпения в общении с теми, кто говорит со мной свысока. О, и в общении с маменькой. Мудрости попросила, дабы сносить обоих Лоуренсов, Генри и его отца, а также уклониться от брака и с тем и с другим. И еще кое о чем. Напоследок я попросила прощения за то, что прошу слишком много.

Невозможно было выбросить Бена из головы. Он очень вырос. Стал сильным. Бреет голову налысо. Кожа лица казалась гладкой, как шелк, хотя я мысленно представляла себе, как он бреет пробивающиеся усики, ведь теперь это не мальчик, а мужчина. Я никогда не прикасалась к его щекам, и теперь при мысли об этом во мне разгоралось любопытство, кончики пальцев покалывало, будто я действительно ощущала под ними кожу, шероховатую от щетины.

И сама себе удивлялась.

Я была очарована, зачарована чудом – встречей с человеком, которого не чаяла увидеть снова когда-нибудь в жизни. Он казался мне бесплотным видением, плодом воображения.

Но теперь мне надо было установить между нами новые границы. А возможно, Бен сам уже установил их, когда едва заметно качнул головой – с предупреждением мне. Как будто догадался, что я чувствовала в тот момент. Догадался, что я хочу броситься к нему и обнять, доказать тем самым себе, что он реален.

Несбыточная мечта.

Никто никогда не узнает, что я испытываю по отношению к нему. Но я всегда буду ему настоящим другом, даже если все вокруг будут пребывать в неведении. Даже если в неведении будет пребывать сам Бен.

Я взяла свою тетрадь с молитвами и перо, стоявшее в чернильнице на столике у кровати – обычно оно требовалось мне, когда я составляла список дел на грядущий день. При свете свечи я добавила к молитве, в которой просила Господа о выдержке и терпении в общении с Сарой, еще несколько строк с обещанием возлюбить все человечество.

Умылась я раньше, еще перед ужином, так что теперь, сразу после молитвы, оторвала колени от корявого деревянного пола, блаженно растянулась на мягкой кровати и укрылась легким хлопковым одеялом. Трудно было унять всполошенное сердце, чтобы погрузиться в сон. Жизненный путь привел меня на порог неких великих перемен. На порог, за которым меня ждала сама судьба.

Пересмешники, свившие гнездо над окном моей спальни, устроили переполох под утро, и я, как ни пыталась удержать сладкую дрему, все же открыла глаза в синеватом предрассветном полумраке. Мне опять снились темно-синие воды. Индиго. Но на сей раз в этом сне был Бен. Я не видела его, но знала, что он рядом, и от этого в животе трепетал сгусток тепла.

Я резко села на кровати; сердце колотилось с новой, неизведанной радостью.

Бен здесь, в Уаппу!

Сами собой нахлынули воспоминания о вчерашнем дне. Знал ли отец, что человек, нанятый им на Монтсеррате и присланный сюда, – брат того Кромвеля, которому он продал Бена? Такой выбор был либо милостью моего отца, либо Господней милостью.

Утром меня, к сожалению, ждала прогулка с Лоуренсами по нашим земельным владениям, которые старший из них, возможно, уже считает своей собственностью – частью моего приданого. К тому же это был вторник – день, когда мы с маменькой еженедельно ездили в гости к Мэри и ее родителям. Так что времени повидаться с Беном у меня не будет.

Тут, вспомнив про индигоферу, которую Сара с Того вчера насобирали, я вскочила с постели и поспешно оделась. Вызывать Эсси звонком не стала. Я рассчитывала пройтись по полям и проверить, что там с индигоферой, до того как подадут первый завтрак. Таким образом мне удастся избежать второй трапезы в обществе гостей – они скорее всего не спустятся к столу, пока окончательно не рассветет.

Разумеется, выйдя в поля, я и опомниться не успела, как оказалась на дальней окраине поселения рабов.

Там я замедлила шаг и заставила себя повернуть обратно, к навесу, под которым оставили корыто с замоченными листьями индигоферы.

Корыто было накрыто большим куском мешковины, прижатым к земле по краям обломками кирпичей и булыжниками. Я приподняла мешковину и заглянула под нее. Вода заметно потемнела; стебли с листьями были утоплены в воде, придавленные крупными камнями. Но кисловатый запах брожения, так хорошо запомнившийся мне с детства, еще не появился.

Вернув мешковину на место и удостоверившись, что все выглядит, как раньше, я встала. Вокруг по-прежнему не было ни души. В поселении рабов пока еще царила тишина, но это не надолго. Звезды уже начинали мерцать и исчезать одна за одной, растворяясь в серебристом сиянии на горизонте там, где небо сливалось по цвету с водой.

Я не могла зайти в дом Бена, зато вольна была прогуляться обратно, заложив крюк, чтобы еще разок проверить, как дела на полях. И снова вскоре поймала себя на том, что стою как столб на опушке леса и не свожу глаз с недавно построенной хижины.

То ли тень мелькнула за темным окном, то ли мне померещился шорох – я замерла. И только сейчас обнаружила, что вокруг стоит мертвая тишина: птица не вскрикнет, ветка не хрустнет под лапой зверька, даже ветер не шелестит листьями в кронах деревьев.

– Чего ждешь?

Я вздрогнула – задушенный визг застрял в горле – и резко обернулась. Хорошо, что от внезапного испуга у меня перехватило дыхание, иначе своим воплем я всполошила бы всю плантацию. Биение сердца гулко отдавалось в ушах.

У опушки леса, справа от меня, на пне сидел Бен. Его голую грудь причудливым узором перечерчивали тени. В одной руке у него был небольшой нож, в другой – деревяшка. Он что-то выстругивал, но, видимо, перестал, увидев меня издалека, иначе я его услышала бы.

Я медленно опустила руку, невольно прижатую ко рту. Сердце никак не хотело унять бешеный ритм, но я чувствовала невероятное облегчение.

– Ах… это ты.

– Я, кто же еще.

Наконец мне удалось выговорить «здравствуй».

Я улыбнулась и шагнула к нему.

Бен вскинул руку, в которой был нож, разжал четыре пальца, выставив ладонь в упреждающем жесте – требовал остановиться. Я послушалась, и он с долгим вздохом отвел взгляд.

Я принялась нервно поправлять завязки на платье, подумав, что они распустились, но тут он снова посмотрел на меня, проследил за руками, и я их опустила, прижав взмокшие от волнения ладони к ткани.

В голове было до смешного пусто, я никак не могла придумать, что сказать, поэтому просто пожирала глазами явленное чудо – мой друг сидел прямо передо мной.

– Я по тебе скучала, – выговорила я наконец едва различимо, чтобы никто не смог меня подслушать. – Как ты устроился в новом доме? Тебе что-нибудь нужно? Я так рада, что ты…

Бен прищурился, глядя на меня. Затем встал – гибкое, натруженное тело медленно распрямилось во весь рост. Обхватив рукоятку ножа двумя ладонями, он вдруг резко развернулся и с размаху вонзил лезвие в пень. Даже странно было, что от такого сильного удара маленькое лезвие не сломалось.

Я, охнув от неожиданности, невольно попятилась.

А Бен зашагал к своей хижине не оборачиваясь и скрылся за дверью, оставив меня стоять в оцепенелом изумлении и слушать, как оглушительно колотится сердце в грудной клетке.

Божьей милостью решений сих

Придерживаться буду до скончания дней.

Я твердо решила быть искренним и верным другом

При любых обстоятельствах

И по мере сил своих оставаться

Любезной и бескорыстной с каждым,

Возлюбив весь род человеческий.

Ла поможет мне в том Господь! Аминь.

Отрывок из молитвы, написанной Элизой Лукас

20

Джон Лоуренс, его сын Генри, Полли и я неспешно прогуливались по плантации. Полли восседала в дамском седле на своей маленькой упитанной лошадке, которую вел под уздцы Помпей, один из самых младших наших рабов, с недавних пор взявший за правило повсюду следовать за Квошем.

Помпей проявил способности в плотницком деле, и Квош, похоже, был непрочь обзавестись учеником. В данный момент он правил нашей повозкой, а мы с мистером Лоуренсом и Генри наслаждались свежим ветерком солнечного утра.

– Удивительно, насколько здесь прохладнее, чем в городе, – заметил Генри.

Я поправила чепец, чтобы он получше защищал мое лицо от низко висящего солнца, и предположила:

– Вероятно, городские дома заграждают путь ветру с Купер-Ривер.

– О да, их там не счесть, и все время строятся новые, – кивнул Генри. – Неплохо было бы обзавестись загородными угодьями, чтобы летом спасаться от жары. – Он закашлялся. – Когда-нибудь.

«Только это будут не земли Лукасов», – прошипела я про себя. Впрочем, мысли мои по-прежнему были заняты Беном.

Чем я его так огорчила? Уверена, он не сомневался, что мне не было известно о его приезде…

– На плантациях, расположенных дальше от побережья, однако, погода засушливее, – продолжал Генри, ступивший на неверный путь больших оплошностей. – У вас над обрывом тут очень удачное местечко.

– Вчера за ужином я с удивлением обнаружила у вас честолюбивые помыслы стать плантатором. – Я покосилась на Джона Лоуренса. Тот был поглощен созерцанием ландшафта, однако я не сомневалась, что он не упускает ни слова из моего разговора с его сыном, и уж точно от него не укрылось, что я воспользовалась ошибкой, совершенной Генри. Отдуваться придется им обоим.

– Вспомнилось вдруг, что вы питаете пристрастие к чтению, мисс Лукас, – прервал нашу с Генри беседу Джон Лоуренс. – Вам попадалось что-нибудь из сочинений Аристотеля?

Я медлила с ответом, опасаясь угодить в ловушку. Тратить столько времени на чтение да еще выбирать такие книги, как я, леди не полагалось. Лоуренс знал о моем пристрастии, потому что однажды, когда мы все гостили у супругов Пинкни в городе, он был свидетелем моих набегов на библиотеку Чарльза.

– Признаться, я позаимствовала томик у мистера Пинкни.

– Стало быть у вас есть представление об аристотелевском понятии золотой середины и вы поймете, если я скажу, что Каролина расположена в этой самой золотой середине в климатическом смысле. Она находится в самой умеренной погодной зоне Земного шара. Грешно было бы не воспользоваться щедротами Господа, явленными нам здесь, не так ли? А Господь помогает тем, кто помогает себе сам.

Я кивнула:

– У меня возникли такие же мысли о Каролине, когда я изучала аристотелевскую космографию. Чарльз-Таун заложен в удивительно удачном месте.

– Совершенно верно. – Джон Лоуренс пристально посмотрел мне в глаза, а потом вдруг прошелся быстрым оценивающим взглядом по моей фигуре, так что я вспыхнула. Это продолжалось всего мгновение, но я с трудом сдержала охватившую меня дрожь. И покосилась на Генри – не заметил ли он.

Но Генри неодобрительно смотрел, как Помпей впереди разворачивает лошадку Полли.

– Мы что, уже у границы ваших владений?

– Боюсь, что так. – Приятно было видеть его разочарование. – Плантация Уаппу занимает всего лишь шестьсот акров.

«Ради этого клочка земли вам обоим не стоит стараться», – хотелось мне добавить. Я надеялась, что в результате они сочтут пустой тратой времени ухаживания за мной.

Когда мы проезжали по лесу мимо хижины Бена, мой взор был устремлен строго вперед, на дорогу. Мысли о его странном поведении сегодня утром я заперла на тысячу засовов в самом дальнем уголке сознания, иначе непременно сошла бы с ума.

К тому времени, как мы вернулись домой, я вдоволь наслушалась от Джона Лоуренса комментариев о том, как нам лучше управлять плантацией, и вопросов о других землях Лукасов, поэтому уже с трудом сохраняла самообладание. У меня возникло ощущение, что я все утро провела на рынке и главными лотами на торгах там были я сама и поля, по которым в данный момент я водила экскурсию.

– Благодарю за восхитительную прогулку по окрестностям, джентльмены, – чопорно сказала я. – Весьма сожалею, но сейчас я должна вас покинуть – мы с Полли и маменькой едем в гости к Вудвордам. Я велю Мэри-Энн собрать вам с собой еды в дорогу до Чарльз-Тауна.

– О, ваша маменька любезно пригласила нас погостить здесь несколько дней, – осклабился Джон Лоуренс.

Генри явно чувствовал себя неловко, а мне ужасно хотелось поскорее ретироваться – я не знала, насколько еще хватит у меня терпения, чтобы изображать весь этот политесс.

– Прошу вас, отправляйтесь в гости, мы не станем нарушать ваши планы – подышим с Генри свежим воздухом и разберем корреспонденцию. Ваша маменька сказала, я могу воспользоваться рабочим кабинетом полковника Лукаса для этой цели. Вы не возражаете?

– Разумеется, – с энтузиазмом закивала я, одарив его лучезарной улыбкой; думаю, Чарльз Пинкни был бы весьма впечатлен, увидев, насколько я за один день преуспела в искусстве утаивания своих истинных чувств. – Что ж, надо спешить. Идем, Полли. Ах да, джентльмены, непременно взгляните на наш изумительный огород с настоящей крепостной стеной. Я забыла включить его в список достопримечательностей, которые мы с вами уже посетили.

Я указала Лоуренсам направление в надежде, что они сразу отправятся туда и тем самым дадут мне время унести из кабинета папенькины приходно-расходные книги и спрятать их от любопытных глаз. Лоуренсу, видите ли, понадобилось разобрать корреспонденцию. Ну конечно. Я почти обиделась, оттого что он меня настолько недооценивает.

– Джон Лоуренс – преотвратный тип, Мэри, – сообщила я подруге, когда маменька удалилась на тет-а-тет с миссис Вудворд в ее приватный уголок с диванчиками на втором этаже.

«Мне тоже нужен приватный уголок», – мечтательно подумала я, пока мы с Мэри устраивались в гостиной. Мне очень хотелось достать томик Плутарха, но я все же взялась вместо этого за очередной вышивальный семплер, пообещав себе, что, если мои замыслы по поводу индиго успешно воплотятся в жизнь, непременно обзаведусь приватным уголком и он будет набит книгами, которые леди читать не подобает. О, и еще я построю оранжерею, как у мистера Дево. И разобью чудесный регулярный сад, как у Миддлтонов… «Жадность до добра не доведет», – предостерегла я себя и решила пока ограничиться приватным уголком.

– Может, он все-таки не настолько плох? – покачала головой Мэри.

– Хуже не бывает. Они с Генри уверены, что им удалось меня провести.

Я посвятила Мэри в события вчерашнего дня, рассказала о Кромвеле и о том, что ее смелая догадка насчет Лоуренсов подтвердилась. Разумеется, все подробности о Бене я опустила, упомянула лишь, что Кромвель привез с собой негра.

Тут Мэри нахмурилась:

– Вам стоит проконсультироваться с Чарльзом Пинкни, но мне кажется, «Закон о неграх» запрещает куда-либо возить рабов с личными целями.

Я удивленно взглянула на нее:

– Правда? Боже, я совершенно забыла про этот «Закон о неграх». Возможно, потому что не возникало необходимости изучить его поподробнее. Так или иначе, тот негр, о котором я сказала, – подмастерье Кромвеля, то есть тут, вероятно, особый случай. «Закон», однако, сам по себе весьма занимателен… – Я вонзила иголку в ткань. – По-моему, взрослые люди, попавшие в рабство, более склонны к мятежу, чем те, которые родились рабами. И я не могу сказать, что осуждаю их за это. Бедняги…

Мэри испуганно ахнула:

– Элиза!

– Простите, но это правда. Вы же не считаете справедливым то, что мы порабощаем других людей?

Мэри послюнила кончик красной нитки и поднесла иголку ближе к глазам, чтобы вдеть нитку в ушко.

– Но у вас же есть рабы. И у меня тоже.

– Вообще-то, рабы принадлежат не нам, а нашим отцам. Все, что я могу сделать, – это быть доброй и справедливой к ним, когда они оказываются в моей власти.

– Мой отец говорил, в городе некоторые считают, что сделать рабом белого человека или негра – не одно и то же. Негры глупее нас, и без приобщения к нашей цивилизации так и жили бы дикарями в Африке, как звери, привыкшие убивать друг друга. Так что, по-моему, мы оказываем им благодеяние.

Я округлила глаза от изумления:

– Мэри, а как бы мы сами набрались ума, если бы никто не научил нас читать, писать, считать или, к примеру, говорить по-французски? Мы все – люди.

Я вспомнила проницательные и добрые глаза Эсси, в которых таилось столько мудрости… Она была мне матерью в большей степени, чем женщина, которая меня родила. Квош – настоящий мастер плотницкого дела, и кто знает, кем бы он мог стать, получив достойное образование. А Бен?.. Бен – сметливый, остроумный, все схватывает на лету, и однажды он получит свободу. При мысли об этом меня охватило ликование. Если бы в моей власти было освободить его из рабства прямо сейчас, я бы не колебалась.

– О, наверное, вы по-своему правы, – вздохнула Мэри. Она была настолько поглощена вышиванием, что не замечала, насколько я взбудоражена собственными переживаниями. – И все же это спорный вопрос, потому что мы в любом случае не должны учить их грамоте, а то они начнут рассылать друг другу письма и так организуют новый мятеж.

Меня этот разговор поверг в смятение – я чувствовала себя растерянной, маленькой и бессильной, а слова Мэри меня удивляли, хотя по сути в них не было ничего удивительного. Она – дочь плантатора, какого же мнения ей еще придерживаться?

Но я тоже была дочерью плантатора. И мое мнение коренным образом отличалось.

Разумеется, я читала «Закон о неграх» и даже просила Чарльза растолковать мне некоторые пункты, но до сих пор никогда не принимала его так близко к сердцу.

На обратном пути в Уаппу мы решили навестить миссис Хилл. Это была наша самая близкая соседка – пожилая вдова, обитавшая в небольшой усадьбе на малом клочке земли. Она выдала замуж двух дочерей; у третьей уже намечалась свадьба. Мы передали ей яблоки и засоленную свинину от Вудвордов, а потом я вежливо выслушала ее речь о том, какими страшными бедами грозит мое пристрастие к чтению, которое, помимо прочего, непременно состарит меня раньше времени. Маменька все это время энергично кивала и поддакивала. Похоже, дурная слава обо мне уже пошла по миру…

Наконец мы вернулись домой.

– Маменька, напрасно все-таки вы предложили мистеру Лоуренсу и его сыну погостить у нас. Это такое тяжелое бремя для Эсси и Мэри-Энн, особенно теперь, когда на плантации поселился еще и мистер Кромвель.

– Увы, мистер Лоуренс не оставил мне выбора – неудобно было ему отказать. Если что, это была не моя идея, и вообще этот джентльмен кажется мне жутким занудой. Полли, никогда не повторяй это слово.

Моя сестренка хихикнула.

– Какое облегчение знать, что вы так о нем думаете, – отозвалась я. – Как по мне, этот джентльмен совершенно невыносим.

Мы с маменькой и Полли уже подходили к крыльцу, но тут мое внимание привлекли голоса под навесом. Я поспешила туда, где Сара, Кромвель и Того стояли вокруг бадьи с замоченной индигоферой, а маменька с Полли скрылись в доме.

– Что случилось? – спросила я, подходя к навесу.

Кромвель пожал плечами:

– Это сырье испорчено, я велел ей все выбросить.

Сара стояла, полыхая глазами. Затем она вдруг подняла с земли охапку мокрых стеблей с листьями, которые, видимо, только что вытащили из бадьи, и отшвырнула их с такой злостью, что они разлетелись по двору.

– Вздорная баба, – свирепо процедил сквозь зубы Кромвель. – Вам надо держать ее в узде. Или я этим займусь. – Он тряхнул головой и не оглядываясь зашагал к хижине Бена.

Я же решила не реагировать на яростную выходку Сары – нельзя было вот так просто отказываться от возможности научиться у нее, как делать индиго, тем более что эту возможность я отвоевала с таким трудом.

– Продолжай работать с этими листьями, если хочешь, – сказала я ей.

Мне нужно было проследить за приготовлением ужина и поскорее избавиться от женихов, времени на споры у меня не оставалось. Если Сара хочет сделать индиго из этого сырья, пусть делает. Но качество красителя меня все же очень заботило – в глубине души я была уверена, что мы собрали листья слишком поздно.

Сара сердито зашагала прочь, а проходя мимо, вызывающе задела меня плечом.

– Это что за безобразие? – раздался гневный голос Джона Лоуренса, незаметно приблизившегося к нам.

И прежде, чем я успела понять, что происходит, он замахнулся тростью наискось, а дальше трость со свистом рассекла воздух и ударила Сару сзади под колени.

Звук удара деревянной палки по человеческой плоти и короткий вскрик Сары, падающей на землю, нарушили безмятежность вечера – и тотчас потонули в гробовой тишине.

21

Жизнь вокруг как будто замедлилась, пока трость рассекала воздух, и при этом все произошло так быстро и неожиданно, что я не смогла это остановить – просто стояла и смотрела в полном оцепенении, не веря своим глазам.

А потом меня пронзил ужас, словно молния, встряхнув и побудив к действию. Краем глаза я видела, как по сторонам от меня вперед подались Квош, за ним Питер и Того.

Целая рать.

Они подались вперед и тотчас замерли на месте. В их головы годами вбивали почтение к белому человеку, и оно укоренилось слишком прочно.

Джон Лоуренс стоял над Сарой.

Лицо рабыни было испачкано в земле, она вытерла его и попыталась встать, упираясь руками и коленями.

Трость опять начала подниматься.

Я, сбросив наконец оцепенение, с визгом бросилась к Джону Лоуренсу. Трость уже набрала высоту и начала обратное движение вниз. Время для меня опять замедлилось – я знала, что трость обрушится на Сару раньше, чем мне удастся ее схватить. Поэтому я задрала подол и ногой в тяжелом ботинке с разбегу пнула упитанного мистера Лоуренса – он пошатнулся и трость разминулась с Сарой.

Мистер Лоуренс пошатнулся, как было сказано, но на ногах устоял, и я разозлилась на собственную слабость супротив этой глыбищи. Он выронил трость от изумления и во все глаза уставился на меня.

Если только что вокруг царила оцепенелая тишина, то теперь мне показалось, будто я слышу крики торговцев рыбой на рынке Чарльз-Тауна в шести милях отсюда.

До меня вдруг дошло, насколько безрассудный поступок я совершила – и сердце тотчас забухало в ребра пушечным ядром, в ушах загудело.

Оказывается, до сих пор я себя совсем не знала.

Я чувствовала взгляды, устремленные на меня со всех сторон. Я понимала, что переступила некую воображаемую черту и ничто уже не будет прежним. Я не буду прежней.

– Ну что? – засмеялась я; потрясение повергло меня в состояние легкой истерики и вскружило голову. – Насчет вашего сватовства. Все еще желаете на мне жениться?

Прядь волос выбилась из прически, упала мне на глаза, и я свирепо сдула ее. Затем сделала шаг к Лоуренсу – и он попятился. Должно быть, я выглядела в тот момент, как чокнутая ведьма.

– Это же… это… чудовищно, – пробормотал он. – Я…

– Позвольте разрешить все ваши затруднения. Я категорически отвергаю ваши ухаживания. Ваши и вашего сына. – Мысленно я извинилась перед Генри за столь резкий отпор без объяснений. Однако все говорило за то, что этот мальчик вырастет таким же, как его отец. К тому же Джон Лоуренс достанется мне в качестве свекра в случае брака с Генри, а это неприемлемо. – Официальный отказ вам пришлет мой отец. Благодарю за внимание, но говорю твердое «нет».

Лицо Джона Лоуренса медленно багровело, пока он силился найти слова.

– Если ты возомнила… – Он огляделся, словно искал свидетелей, которые в случае чего подтвердят его решение, или же попросту хотел сосчитать много ли людей видело унизительную для него сцену. – Считайте, что сватовства не было, – отрезал он.

Мне не было дела до его жалких попыток сохранить лицо, требовалось расставить точки над «i» в другом вопросе.

– Я отвечаю за все, что происходит на плантациях Лукасов. Я, и никто иной. Того! – Я ногой подтолкнула к нему валявшуюся на земле трость. – Сломай ее.

Я уже была не властна над собой.

Все это казалось совершенно на меня не похожим, и тем не менее это была я. Во мне будто сорвалась с цепи какая-то сила, которую до сих пор сковывали общественные условности. Какая-то истинная, скрытая часть моей души, всегда присутствовавшая, но доселе не проявлявшаяся и неведомая мне самой. Я знала, что мне до конца жизни придется играть определенную роль, отведенную обществом, но я знала также, что это не сломит мой дух. И я понимала, что мистер Джон Лоуренс сейчас расплачивается за все мои обиды и за грубое обращение, которое я терпела от других людей, включая Старрата и даже Кромвеля, тем не менее я чувствовала, что это справедливо.

Краем глаза я видела, как подошел Бен, помог Саре подняться и увел ее прочь.

– Не смей! – рявкнул мистер Лоуренс, обращаясь к Того, и на мгновение мне почудилось, что толстяка сейчас хватит апоплексический удар.

Но было слишком поздно. Того, беспрекословно повинуясь моему приказу, уже занес над поднятым коленом трость двумя мускулистыми руками, в которых она казалась тростинкой.

Если звук удара по телу Сары был чудовищным, то треск ломающегося дерева принес мне истинное наслаждение.

– Я сделаю все, чтобы ты за это заплатила. – Взгляд Джона Лоуренса заметался между мной и Того. – Это… это… противоестественно! Уж погоди, все об этом узнают!

– Всем будет любопытно узнать, как над вами одержала верх беспомощная девица, – процедила я сквозь зубы. – Вы незаконно явились на земли Лукасов. Убирайтесь вон.

– Незаконно?! – выпалил Лоуренс, брызнув слюной. – Нас пригласили!

– Считайте, что приглашение, – шагнула я вперед, – отменяется.

Отец,

Вы прочили мне в женихи мистера Л., но, к сожалению, я не питаю к нему хоть сколько-нибудь теплых чувств, а посему не стану и времени тратить на обдумывание его предложения.

Прошу, передайте сему немолодому джентльмену от меня слова признательности за его выспренние чувства ко мне и облеките мой отказ в подобающую форму, принятую в приличном обществе, ибо Вы с этим справитесь лучше, чем я.

За все сокровища Перу и Чили вместе взятые не купить ему достаточно уважения, дабы сделаться моим мужем.

Ваша послушная и преданная дочь

Элиза Лукас

22

После стремительного и неистового отъезда мистера Джона Лоуренса с сыном я уединилась в отцовском кабинете. Долго сидела в кожаном кресле, и обивка нагрелась подо мной – от нее исходило ощутимое тепло, при этом ощущение было, что я промерзла до костей.

Разумеется, я немедленно набросала послание папеньке, а потом занялась изучением счетов и старательно переписала в общую тетрадь всю нашу корреспонденцию, накопившуюся за несколько дней.

В кабинете пахло кипарисовым деревом, вощеной бумагой, и мне казалось, я почти реально ощущаю аромат табака, будто облачка дыма из курительной трубки расплываются под потолком. Ах, как же мне не хватало отца… Он мог бы всего разок поговорить с Лоуренсом, и сегодняшнего скандала можно было бы избежать.

В последние дни я забросила не только деловую корреспонденцию, но и занятия с Полли. Увы, в данный момент мне никого не хотелось видеть, даже мою непоседливую болтушку сестренку.

Шорох юбок, донесшийся с порога, привлек мое внимание.

В дверном проеме стояла маменька.

Я отложила перо, приготовившись выслушать ее гневную отповедь на предмет моего нелепого и недопустимого поведения с гостями – на всякий случай даже сжала кулаки и спрятала их под стол.

– Не могу взять в толк, почему твой отец вопреки собственному обещанию прислал сюда этого проклятого негра, – сказала маменька, к моему удивлению. – Ты уже не ребенок, Элиза, и… – Она замолчала, словно передумала высказывать свое мнение на эту тему. – Мы живем в неспокойные времена. – Она поджала губы и вскинула подбородок.

Я нахмурилась. Неужто Бен – главное, что ее беспокоит? Что ж, по крайней мере, теперь мне можно не переживать о том, что она его узнает – это ведь уже произошло. Я ждала, что она еще что-нибудь добавит. Мы смотрели друг на друга. Возможно, она тоже ждала, что я заговорю. Но мне нечего было сказать.

И что же, никакого разноса за мой сегодняшний демарш не будет?

Я так крепко сжимала кулаки, что пальцы начали пульсировать от напряжения.

А маменька, так же неожиданно, как появилась на пороге, вдруг развернулась и ушла, оставив меня молча смотреть ей в след. Порой мне казалось, что я знаю ее как облупленную, а порой она меня изумляла до невозможности.

Бен…

После утреннего скандала я весь день старалась чем-нибудь занимать свой разум, чтобы не думать о друге детства, теперь же мысли о нем вернулись. Сердце мое по-прежнему ликовало от того, что он снова рядом, но к этой радости добавилась боль. Его странное поведение нынешним утром повергло меня в смятение и ранило. Возможно, это именно оно задало тон моему настроению на весь день и в результате привело к яростной стычке с Лоуренсом, заставив меня сделать то, что я сделала.

А вот что делать дальше, я не знала. Невозможно было идти вперед – хотелось повернуть назад, устремиться в прошлое и не останавливаться, пока я снова не стану беспечной маленькой девочкой, у которой есть верный друг.

Но вместо этого я выпрямила спину и расправила плечи, сидя в кресле отца, в отцовском кабинете. Надо было получше познакомиться с той Элизой, что родилась во мне сегодня.

Я не такая, как все.

Не такая, как другие женщины. Я застряла между прошлым, в которое невозможно вернуться, и будущим, которого у меня нет. Сокрушительное осознание этого факта усугубилось уверенностью, что я ничего не могу изменить. Не могу изменить свою принадлежность к женскому полу. Не могу не быть учтивой с мужчинами, такими, как Джон Лоуренс. Не могу не понимать, что мне поручено всего лишь приглядывать за плантациями отца, пока он не передаст их в ведение моего брата, старшего из сыновей. Не могу отрицать, что мой отец владеет другими людьми как движимым имуществом, в том числе Беном отчасти и – я невольно всхлипнула – мной самой.

Сегодня я перешла черту. Ту самую границу, за которую уже не вернуться. Отныне меня не побеспокоит ни один жених. Тут не может быть сомнений. Господа Лоуренсы, конечно же, об этом позаботятся.

Однажды я могла бы выйти замуж. Возможно, если бы у меня было достойное приданое, это сделало бы меня выгодной партией. Но теперь никто не посватается ко мне. Никогда.

И подтверждением тому стало поведение моей маменьки – она меня не выбранила.

Все кончено.

Поздно для увещеваний. Все, что она могла сделать, – это предупредить, чтобы я не обзавелась еще большим количеством врагов. Миссис Лукас потерпела поражение, все ее материнские усилия пошли прахом – я вдруг сама ощутила, что она теперь чувствует, и меня пронзило болезненное чувство вины.

Я подумала о младшей сестренке, о Полли, для которой тоже придет пора искать жениха. Что, если и она по моей милости лишится возможности выйти замуж?

Еще я подумала об отце, о войне с испанцами и о том, что будет с нами, если с ним что-то случится. Сердце сжалось от воображаемой скорби. Мой брат Джордж еще слишком мал, чтобы содержать семью, к тому же он в Англии. Брат Томми младше Джорджа, и у него слабое здоровье. Потом я подумала про восстания рабов и про «Закон о неграх», в спешке сочиненный перепуганными людьми, которые запретили бедным невольникам обучаться грамоте и собираться вместе даже на молитву. В каком мире мы живем?

«Мы живем в неспокойные времена», – сказала маменька.

Воистину.

Никогда прежде мне не приходило в голову, насколько опрометчиво и самонадеянно я поступаю, отказываясь даже думать о замужестве. И как же я сумею позаботиться о семье в одиночку? Получается, мое желание остаться самостоятельной сбылось, но только теперь стали ясны последствия.

Во внезапном порыве я схватила чистый лист и принялась писать Джорджу.

Мои поздравления! В недавнем письме папенька сообщил мне, что тебе присвоен наконец офицерский чин. Надеюсь, ты простишь мне, юной девице, что я осмеливаюсь давать, тебе советы, но прошу, берегись ложных представлений о воинской чести. Есть существенная разница между отвагой и безрассудством…

Я обвела невидящим взором кабинет, пытаясь восстановить в памяти образ брата, и у меня защемило сердце при воспоминании о ямочке на его щеке, о мальчишеском задоре и о буйном нраве, который проявлялся даже в мелких ссорах. А как, должно быть, тяжело маменьке в разлуке с сыновьями… Ей остается лишь гадать, насколько они изменились, узнает ли она их при встрече… Я вздохнула и обмакнула перо в чернила. Надо писать Джорджу с Томми почаще и постараться самой следовать собственным советам.

…а также между справедливостью и местью. Вступая во взрослую жизнь, помни о долге перед Создателем, ибо лишь смирение и добродетель делают человека счастливым.

Да, воистину, мне стоит внять этому совету – поучиться смирению.

Джордж вернется и возьмет все дела на плантациях в свои руки. А я останусь ни с чем. Без мужа я буду обузой для семьи.

Индиго…

Вот что у меня останется – индиго!

Я не знала, что оно мне принесет… что оно принесет нам, но это была единственная цель, к достижению которой имело смысл стремиться.

Индиго несомненно было даром и спасением, я не могла ошибиться.

Ботанические штудии, поддержка отца, поощрявшего во мне стремление к знаниям, детство на Антигуа и дружба с Беном, странные сны, знакомство с мистером Дево, помогавшим мне в садово-огородных опытах, даже вынужденный отъезд отца, в результате чего он оставил плантации на мое попечение… Все вело к одному.

Господь преподнес мне этот дар. Господь дал мне шанс, наставил меня на путь. Именно как к дару мне и надлежало относиться к индиго.

И хотя я не знала, куда меня приведет указанный путь, нельзя было упускать шанс.

Поэтому мне требовалась помощь Бена.

При мысли о нем опять сжалось сердце.

Бен не хотел иметь со мной дело…

Много бессонных ночей и тревожных рассветов я провела, размышляя, не лучше ли оставить Бена в покое, забыть о нем. Но всякий раз к тому времени, как солнечный пожар разгорался над горизонтом, вспыхивало и мое эгоистичное желание его дружбы. Я прекрасно понимала, что оно эгоистичное, ибо что хорошего эта дружба могла принести Бену? А мне самой? И чего именно я от него хотела, кроме помощи в изготовлении индиго? Детское беспечное веселье нам было уже не вернуть.

Так или иначе после того первого утра, когда Бен испугал меня на опушке леса, я больше не пыталась увидеться с ним наедине. Наоборот, даже днем, во время совместной работы с Кромвелем, я всячески пыталась его избегать. Но всегда, в любой момент, я знала, где Бен находится, и для этого мне не нужно было вертеться вокруг своей оси, чтобы отыскать его взглядом.

Поначалу Кромвель вместе с Беном каждое утро проверял уцелевшие после нашествия паразитов кусты индигоферы, и я частенько увязывалась за ними. Порой они начинали спорить – я слышала приглушенный голос Бена, что-то втолковывавшего Кромвелю, и короткие реплики последнего. Я видела, как Бен осторожно ощупывает на кустах стручки с семенами, и постепенно убеждалась, что главный кладезь знаний об индиго здесь Бен, а Кромвель во всем зависит от него. По сути, без Бена этот человек был бесполезен. И теперь, когда я это поняла, надо было еще внимательнее следить за тем, чтобы обращаться с вопросами только к Кромвелю.

– Когда нужно обрывать стручки с семенами? – поинтересовалась я у него.

– Мы их не обрываем, а ждем, пока семена сами упадут, даем им полежать на земле и просохнуть, а уже потом собираем.

Я невольно покосилась на Бена, потому что ответ Кромвеля звучал глуповато.

– А почему нельзя собрать семена сразу после того, как они упадут, и высушить на подносах? Они ведь так высохнут быстрее.

Бен пренебрежительно фыркнул и сердито уставился на меня. Это был самый долгий его взгляд, обращенный на мою персону за последние дни. Я ответила ему не менее сердитым взглядом:

– А почему мы не можем высадить индигоферу прямо сейчас?

Бен открыл было рот, но тут же закрыл его и посмотрел на Кромвеля.

– Высадим, когда я скажу, – с важным видом ответствовал тот.

Бен опять фыркнул, развернулся и зашагал прочь, гордо расправив плечи.

Кромвель, вскинув брови, покачал головой:

– Пожалуйста, простите его, он сегодня не в духе. Если бы не его природное чутье к земледелию, которое мне весьма полезно, я бы научил наглеца почтению. Увы, по своему опыту могу сказать, что преподать ему урок можно, но потом от него и вовсе ничего не добьешься.

Я поежилась и отвернулась от этого человека к полям, так крепко сжав челюсти, что скрипнули зубы.

Почему мой вопрос так рассердил Бена? Быть может, от того, что я обратилась к нему напрямую, а он не желал, чтобы я с ним разговаривала? Он дал это понять еще в то, первое утро, и я старалась следовать его предупреждению.

– Бен крайне суеверен, – продолжал Кромвель, не видя моего замешательства, – как, сдается мне, и все негры, насчет семян. Они считают, что семенам надо освоиться в земле, получше ее узнать, тогда будут хорошо расти сами по себе там, где упали.

Это было похоже на Бена, каким я его помнила. И наверняка он усвоил эту мистическую мудрость от своей бабушки… Тут я не смогла сдержать улыбку, а Кромвель покачал головой, неправильно ее поняв:

– Смех, да и только, согласен, но в таких вопросах я ему попустительствую.

Я-то как раз думала, что это очень разумный подход к выращиванию растений, но смолчала. Теперь я догадывалась, почему Бен рассердился на меня за вопрос – он, видимо, считал, что я должна сама знать ответ.

И еще мне вдруг стало ясно, что, если я спрошу Бена о причинах наших неудач с первыми посевами индигоферы, он скажет, что мы использовали семена-подкидыши, разлученные со своей родной землей, высадили их в незнакомую почву и отчего-то ждали, что они сразу приживутся. С семенами нужно обращаться бережно, ласково, их надо уговаривать, тогда со временем они обвыкнутся и приспособятся.

Вот так, потихоньку, со временем, у меня все получится с индиго. Каждая неудача учит меня чему-то новому. Оставалось надеяться, что мне хватит времени и приобретенных знаний. Благоприятной поры для новой попытки придется ждать несколько долгих месяцев.

– Я попрошу отца как можно скорее прислать еще семян. Кроме того, у нас будут семена, которые упадут в землю с этих растений, так что мы окажемся готовы. Возможно, в следующем году стоит их перемешать и высадить вместе, чтобы они черпали силы друг у друга. – Я часто слышала от мистера Дево, что похожие растения вместе лучше растут благодаря перекрестному опылению.

Кромвель презрительно фыркнул:

– Мисс Лукас, вы ничего не смыслите в том, о чем беретесь рассуждать. Однако подобный интерес к огородничеству у женщины – это трогательно. И даже очаровательно. Временами.

Я вспыхнула от такого оскорбления.

– Вам платят за исполнение строго определенных обязанностей, мистер Кромвель, и мне не хотелось бы терять еще один год, так и не увидев, насколько вы искусны в производстве индиго. Но, увы, из-за паразитов, погубивших мою индигоферу, мне придется набраться терпения. Подходящее время для нового посева наступит нескоро. Уверена, человек с вашими талантами не допустит еще одной неудачи, и следующую партию сырья мы пустим в дело. – Говоря это, я хотела сыграть на его гордости. Оставалось решить вопрос, чем занять Кромвеля до нового посевного сезона. – Давайте найдем Квоша и объясним ему, какое оборудование нам нужно для получения красителя, чтобы быть полностью готовыми ко времени сбора урожая.

– Следую за вами, – сухо проговорил Кромвель.

На протяжении нескольких месяцев Кромвель то и дело старался улизнуть в Чарльз-Таун на лодке, а с наступлением зимы стал все дольше задерживаться в городе. Иногда он брал с собой Бена, и в пору их отсутствия меня ночами одолевала бессонница. Я вставала задолго до рассвета и отправлялась на прогулку по плантации.

Можно было не сомневаться, что Кромвель спускает последние деньги в игорных притонах или проводит время и вовсе уж в неприличных заведениях. Но чем занимается Бен, когда сопровождает Кромвеля в таких вояжах? Тем же самым? При одной мысли об этом у меня холодело в груди.

Когда же Бен оставался в Уаппу, я пользовалась каждой свободной минуткой, чтобы наведаться к ним с Квошем, и в качестве предлога выдумывала уйму вопросов к Бену, насилуя свое воображение. Наверное, сейчас я бесила его еще больше, чем в детстве. По счастью, при наших встречах присутствовал Квош – они работали вместе, Бен старался быть полезным, найти себе какое-то дело, пока не настала пора сажать индигоферу, и эти двое, похоже, стали хорошими друзьями. В итоге мне проще было скрывать свое стремление побыть немного с Беном, поскольку всегда находились какие-нибудь проблемы в делах плантации, которые требовалось обсудить с Квошем.

Разумеется, ввести в заблуждение маменьку мне ни разу не удалось.

Каким-то образом, даже при том что Бен вообще редко со мной разговаривал, маменька пришла к ясному пониманию, что моя жизнь вращается вокруг друга детства, как Солнце вокруг Земли, когда я убегаю в поля. Более того – она видела, что меня совершенно не заботит, замечает ли это кто-то или нет.

Иногда нам приходилось уезжать в город по делам или на званые вечера, мы отсутствовали в поместье каждый раз не меньше недели, и все это время я считала мгновения до нашего возвращения в Уаппу, пребывая в полнейшей рассеянности. Лишь когда мы гостили у супругов Пинкни и Чарльз увлеченно меня расспрашивал о моих новых затеях, я чувствовала себя почти такой же счастливой, как у себя на плантации.

В конце концов маменька, судя по всему, настрочила папеньке в высшей степени паническое письмо, ибо месяц спустя я получила от него послание с предостережением. Он напоминал мне о долге его «заместительницы», о том, что в моих руках «наследство Джорджа», и последним, но от этого не менее важным пунктом стало извещение о том, что любой непристойный поступок лишит нас всех надежд на приличное положение в светском обществе Чарльз-Тауна, а равно и на мое замужество «в надлежащее время».

Я, трепеща от негодования, немедленно написала достойный ответ.

Его высокоблагородию полковнику Лукасу

Отец,

Вы очень добры, коли придерживаетесь столь высокого мнения о моем благоразумии и не сомневаетесь в том, что я не позволю себе воспылать нескромной страстью к кому бы то ни было. Надеюсь, Господь не оставит меня в своих наставлениях на путь истинный, дабы я Вас и впредь не разочаровала.

Но отчего же стану я скрывать свою приязнь к лучшему другу? Мне прекрасно известно о Вашей готовности принести меня в жертву богатству, а потому предмет более глубокой приязни я изберу лишь из тех, кто получит Ваше одобрение.

Ваша наипокорнейшая и преданнейшая дочь,

Э. Лукас

23

– Квоши… – завела я разговор одним весенним утром, когда мы шли смотреть, как воплощаются мои многочисленные замыслы, которыми я просила его заняться раньше. Того только что поведал нам плохие новости: люцерна не желает расти. Так что настроение у меня упало, и одновременно почему-то ослабла моя решимость не думать о Бене. – Как дела у… – Голос у меня внезапно охрип, и я откашлялась. – Как устроился на новом месте Бен?

– Хорошо, миз Лукас.

– А вот… – Мы миновали поселение рабов и по земляной тропинке направились к пастбищам. – Как ты думаешь… э-э… мистер Кромвель хорошо с ним обращается? И остальные? – поспешно добавила я. – Мне бы хотелось знать, каков мистер Кромвель в роли хозяина.

– Он хороший, миз Лукас, хороший.

Нервов на то, чтобы продолжать расспросы про Бена у меня уже не хватало, поэтому я сменила курс беседы:

– А как поживает Сара? В доме я ее редко вижу.

Зимой, признаюсь, я о ней много думала. О том, что она живет в одной хижине с Беном.

– Хорошо, миз Лукас, хорошо.

Тут уж я, испустив сердитый вздох, остановилась и уперла руки в бока:

– У тебя на всё один ответ?

– Да, миз Лукас.

– Тогда, Квош, бесполезно продолжать этот разговор. – Я свернула на другую тропинку и широко зашагала вперед, решив отложить пока расспросы о Бене. – Скажи мне лучше, – бросила я через плечо, – Кромвель объяснил тебе, какое оборудование ему нужно для производства индиго?

Квош молчал. Я остановилась, развернулась и воззрилась на него. Он тоже остановился, скрестив руки на груди; светло-коричневая кожа собралась в морщины на лбу. Квош потер подбородок и огляделся.

– Ну? Объяснил? – поторопила я его с ответом.

Он кивнул.

– И что же?

Он упорно хранил молчание.

Я сделала несколько шагов к нему:

– В чем дело, Квош? Если ты не понял объяснений мистера Кромвеля, надо было посоветоваться с Беном. Вы, по-моему, неплохо поладили, а он, разумеется, должен знать все об инструментах и емкостях для индиго.

Честно говоря, мне только сейчас показалось странным, что Квош до сих пор не прибег к помощи Бена, который мог бы решить все затруднения с изготовлением оборудования. Я нахмурилась и ждала его ответа.

Он набычился, будто вел какую-то внутреннюю борьбу – хотел что-то сказать, но не мог себе позволить, – затем поднял голову. На его лице отражалось смешение чувств – сомнение, обида, боль, но и робкая надежда.

– Как вышло, что Бен научился читать? – спросил он.

С того дня, как Квош задал мне вопрос, почему Бен умеет читать, я стала плохо спать. Сны мои сделались ярче и тревожнее, чем раньше.

Однажды ночью детские воспоминания устроили такую кутерьму у меня в голове, так бесцеремонно ворвались в сновидения, что за ночь я несколько раз просыпалась и не могла уразуметь, правдивые это были картинки из моего прошлого или же игра воображения.

Мне снилось, что мы стоим под навесом хозяйственной пристройки, ветер колышет пальмовые листья, и они тихо постукивают по дереву; над нами переговариваются птицы.

– Un mystère pour un mystère[6], – говорит Бен, и его полные губы кривятся в озорной улыбке. Раньше я никогда не слышала, как он изъясняется по-французски.

Бен в свои одиннадцать очень высокий. У него четко вычерченные, почти европейские черты лица и кожа цвета обжаренного кофе.

– Нет тут никаких тайн, – важно поучаю я, – это всего лишь буквы.

Следующая картинка – Бен теперь старше, серьезнее. Мы под открытым небом, и уже стемнело. У меня взмокли ладони, я нервничаю и все время оглядываюсь на дом, почти неразличимый во мраке. Мне здесь сейчас быть нельзя.

– Ты – день, я – ночь, – шепчет Бен.

Мы сидим рядышком, плечо к плечу.

– Твои глаза как реки, – подхватываю я, продолжая нашу игру. Мы читали стихи при свете свечи, и теперь играем в слова – ищем разные способы сказать о самых простых вещах.

– Такие мутные? – подначивает меня Бен.

Я нервно хихикаю.

– А твои глаза как зеленые камни, – говорит он.

– Как изумруды? Ну, едва ли мои глаза сравнятся с драгоценностями.

– И правда. Драгоценности мне без надобности.

Тихий голос Бена меня смущает, я не понимаю, что он имеет в виду. Что мои глаза для него дороже драгоценностей?

– Ты меня смущаешь, – шепчу я.

– Нас же никто не слышит. Мы тут en secret[7]. – В речи Бена то и дело проскальзывают французские словечки, которых он нахватался от бабушки. – Да и как тебя может смущать цвет твоих глаз?

Сердце суматошно колотится у меня в груди.

– Не цвет, а то, как ты видишь мои глаза.

Бен пристально вглядывается мне в лицо. Я замечаю отблески пламени нашей свечи, танцующие в его зрачках.

– Я вижу глаза женщины. Незабываемые глаза женщины.

У меня перехватывает дыхание.

– Какая же я женщина? Я девочка.

– Неважно. Я вижу то, что вижу.

– То есть будущее? Это дар, которым наделены твои глаза? Ты можешь «видеть», как твоя бабушка?

Он качает головой и после долгой паузы, во время которой на его лице отражаются противоречивые чувства – будто тени от облаков, скользящих по хмурому небу, – произносит:

– Сегодня день прощания.

– Почему? – удивляюсь я и хмурю брови.

– Ты уедешь. Очень далеко. Туда, где тебя запомнят навсегда.

– Вот уж нет. Никуда я не уеду.

Я только вернулась из Англии. Никто в семье не заговаривал о том, чтобы покинуть Антигуа.

Он снисходительно качает головой:

– Уедешь. Но мы все равно еще встретимся.

– О чем ты говоришь?

– Однажды тебе понадобится моя помощь. И я приду. – Он поднимает два пальца и прижимает их к кожаному мешочку, который висит у него на шее.

– Бенуа Фортюне, ты самый странный мальчишка на свете. Разумеется, мы встретимся. Завтра.

Я вскочила на постели рывком, сердце гулко колотилось, в горле пересохло. Еще раз прокрутив в голове сон, я пришла к выводу, что весь разговор после того, как мы с Беном прочитали несколько стихотворений и он нашел их трудными для понимания, был плодом моего воображения, а не воспоминанием. Но живот у меня все еще сводило от волнения, и пристальный взгляд темных глаз Бена казался абсолютно реальным.

Я свесила ноги с кровати, посмотрела в окно – и почувствовала облегчение, потому что уже пора было вставать.

Поспешно одевшись, я пробежалась по списку дел на день, добавила новые и отметила первоочередные. Затем тихонько спустилась по лестнице и вышла из дома в тусклое сияние занимающегося утра. Вдохнула свежий солоноватый воздух Уаппу-Крик, сдобренный ароматом жасмина, направилась к полю индигоферы и первым делом тщательно осмотрела маленькие зеленые побеги – боялась нового нашествия паразитов.

Краем глаза я поймала какое-то движение в поселке рабов. Кто-то там уже проснулся и развел огонь в очаге. Дым поднимался клубами и растворялся на фоне серого неба. Я различила высокую горделивую фигуру Сары – она подходила к своей двери. Открыла створку и бесшумно проскользнула внутрь.

На мгновение я решила, что мне это померещилось. Стиснув зубы, я перевела взгляд туда, откуда она пришла. От соседней двери. В этом не было сомнений.

Позавтракать я еще не успела, но в желудке вдруг возникло ощущение, что он набит обломками устричных раковин.

Ноги сами понесли меня к двери Бена.

Дверь была открыта, и выражение, промелькнувшее на лице Бена, показалось мне легким удивлением. Он как будто ждал кого-то другого, а явилась я. То есть не то чтобы он меня совсем не ждал… В общем, я восприняла это как разрешение войти, но одновременно так занервничала, что почудилось, будто сердце сейчас выпрыгнет – оно колотилось уже где-то в районе горла, невозможно было ни сглотнуть, ни заговорить.

Бен стоял с обнаженным торсом и держал в руках мокрую тряпицу. К горькому запаху щелочного мыла с миртовой отдушкой примешивались другие, хорошо различимые – солоноватый запах свежего пота и мускуса.

Похоже, я отвлекла его от умывания.

Мгновения летели в полной тишине. Лицо друга было таким привычным и вместе с тем незнакомым.

На груди у Бена висел маленький кожаный мешочек, и я чуть не вздрогнула, вспомнив его.

Бен отступил, впуская меня в свое жилище.

Но я вдруг оцепенела, ноги словно приросли к земле.

Тогда он, увидев, что я не двигаюсь, бросил:

– Сейчас выйду.

И дверь закрылась у меня перед носом.

Я перевела дыхание, добрела кое-как, шелестя опавшими листьями и сосновыми иголками, до лежавшего на земле бревна, и уселась.

Бен вышел через несколько минут. Он опустился на другой конец бревна, уперев локти в колени и свесив ладони.

У меня пылали щеки, несмотря на утреннюю прохладу; перед мысленным взором Сара спешила к своей двери.

Я знала, что мне нужно отступить, потому что Сара заслуживает счастья. А уж Бен – тем более.

– Я ее видела. – Слова вырвались сами, и мне захотелось откусить себе язык.

Бен посмотрел на меня – мне показалось, он хочет спросить, о чем я. Эта его ужасная манера избегать разговоров со мной и открывать рот лишь в ответ на вопрос превращала общение в сущую муку. Он был рабом, а я госпожой.

– Я видела, как она вышла отсюда, – голос у меня дрогнул. – Сара.

Ужаснувшись от того, что выдала свои чувства, вызванные визитом Сары к нему, я крепко сжала челюсти, чтобы не ляпнуть еще что-нибудь лишнее.

Это было не мое дело.

Но Бен не заметил, что со мной творится, – он доставал из кармана ножик и деревяшку.

Господь свидетель, как мне хотелось забросать его вопросами: «Почему ты на меня злишься? Ты скучаешь по нашей былой дружбе? У тебя появились новые друзья, или я единственная? Как поживает твоя бабушка?» Нет, последний вопрос я бы вычеркнула – Бен не мог знать о своей бабушке, потому что его давно продали на другой остров. Их разлучили. Это было обычное дело – близких родственников разлучали, продавали по отдельности, и они больше никогда не видели друг друга. И я намерена была не допустить, чтобы подобное произошло на плантации Уаппу. Я дала Саре слово. Саре, которая следила за тем, как я нарезаю круги вокруг Бена, столь внимательно, что я и спиной ощущала ее взгляд.

– Это тот самый мешочек, который сшила тебе бабушка? – спросила я, указав на талисман, висевший у него на шее. Память вдруг ярко высветила тот день, когда я начала учить его грамоте: Бен берет щепотку земли в том месте, где мы стоим, и кладет ее в такой же кожаный мешочек.

Он кивнул в ответ на мой вопрос.

– Ты… ты знал, куда Кромвель тебя везет? – Новый вопрос прозвучал раньше, чем я осознала, насколько он для меня важен.

Бен отвел взгляд в сторону.

– Да, – кивнул он и испустил вздох.

– Я имею в виду – знал, что он везет тебя ко мне, а не просто в Южную Каролину?

– Да, – повторил Бен. – Он здесь по моей воле.

– Что? – Я запнулась от изумления и продолжила: – Зачем?

– Тебе нужна была моя помощь, – сказал Бен, и лезвие ножа заскользило по бруску у него в руке.

От того, как поразительно его слова совпали с тем, что я услышала во сне, у меня по спине пробежал холодок. Я уставилась на собственную ладонь, поднесла ее к лицу, чтобы проверить – а вдруг это тоже сон? Рука выглядела, как настоящая, и по ощущениям была настоящей.

– Мне и правда нужна твоя помощь, но ты не хочешь со мной разговаривать. А Кромвель – напыщенный грубиян. А… а я хочу вернуть себе друга. Я по тебе скучала.

Бен издевательски хмыкнул, и у меня кровь прилила к щекам, к горлу подступил ком.

– Почему ты не научила Квоша читать? – произнес он вдруг, с вызовом вскинув подбородок. – И детей почему не учишь?

– Я… – Этот вопрос меня ошеломил, потому что и вопрос Квоша – почему Бен умеет читать – тоже не шел у меня из памяти; возможно, он и был причиной моего странного сна.

После того разговора с Квошем я несколько дней нетерпеливо ждала, когда Бен, опять уехавший куда-то с Кромвелем, вернется на плантацию. И сама не знала зачем. Чтобы спросить у него совета? Или попросить помочь Квошу доделать инструменты и оборудование для производства индиго? Или же поинтересоваться у него, почему он сказал Квошу, что обучен грамоте?

Я встала и прошлась туда-обратно.

– Обстоятельства были другие, когда я учила тебя. На Антигуа все было иначе. Мы были детьми. А для взрослых есть правила и законы. Я…

Бен тоже встал и шагнул ко мне. За эти несколько минут нашей беседы он смотрел на меня дольше и внимательнее, чем за все время со дня своего прибытия с острова Монтсеррат.

– Lâche, – процедил он сквозь зубы. И повторил по-английски: – Трусиха.

Кровь жаркой волной прилила к моему лицу, дыхание перехватило.

– Как ты смеешь…

Он вскинул бровь:

– Зачем ты обучила меня грамоте? Чтобы позлить свою мамашу? Или это была просто игра? Но ты изменила мою жизнь. Почему не сделаешь то же самое для Квоша?

Я поверить не могла, что со мной разговаривают таким тоном.

Однако в этом не было ничего удивительного.

Так со мной мог разговаривать только Бен.

Потому что между нами исчезли различия, разделявшие белых людей и негров, рабов и господ.

– Тебе очень нужно индиго? – спросил он.

– Да, – прошептала я.

– Почему?

– Я… – Моя ладонь сама прижалась к горлу, словно таким образом можно было обуздать готовые вырваться слова. Под пальцами заполошно билась жилка. Как можно было признаться ему в моей эгоистичной мечте и одновременно попросить о помощи?

Индиго не сделает богатым Бена или Квоша. У меня даже были сомнения в том, что Кромвель когда-нибудь даст своему подмастерью свободу. Так какая выгода Бену в том, чтобы помочь мне добиться успеха?

– Почему? – повторил он, взявшись за кожаный мешочек на груди, словно черпал в нем силы. На мгновение его глаза закрылись, ноздри затрепетали. – Это будет дар. Почему ты его заслуживаешь?

– А Кромвель заслуживает? – спросила я.

– Нет, – твердо ответил он. – Но в руках Кромвеля мое будущее. Моя свобода.

Я подошла ближе. Ближе, чем дозволяли приличия. И меня вдруг охватило странное желание прижаться губами к его губам, чтобы разгладился их гневный изгиб.

Мне почудилось, что в глазах Бена мелькнула тревога.

Страшно хотелось оглядеться – не наблюдает ли кто за нами, – но я смотрела ему в глаза и не могла отвести взор. А потом протянула руку и положила ладонь ему на предплечье. Почувствовала под пальцами теплую кожу и сделала глубокий вдох, поражаясь самой себе, но при этом не желая отступать.

– Бенуа Фортюне, – тихо начала я и увидела, как заблестели у него глаза при упоминании детского прозвища – Счастливчик. – Твое будущее может оказаться в руках у кого-то другого. – Моя ладонь скользнула по его мускулистому предплечью. – Но мое будущее определенно зависит от тебя. Ты недавно сказал, что приехал сюда, чтобы мне помочь. Так помоги мне. Пожалуйста. Я сделаю что смогу для Квоша и детишек. Только помоги мне.

Мы стояли так несколько мгновений, казавшихся вечностью. Потом он шевельнул плечом, убирая мою руку, и отступил на шаг назад. Между нами пронесся прохладный порыв ветра. Бен молча развернулся, исчез в хижине, и во второй раз передо мной закрылась дверь. Я могла бы разгневаться или испытать горькое разочарование, но по его лицу я поняла, что он принял мое предложение. Я видела едва различимый кивок.

Бен согласился.

И как же мне теперь выполнить свою часть сделки?..

24

– Мне нужен ваш совет, мистер Пинкни, – сказала я, сидя на самом краешке обтянутого розовым дамастом кресла в библиотеке усадьбы Пинкни в Бельмонте.

Нас с маменькой и Полли любезно пригласили на летний званый вечер, куда должны были съехаться гости со всей округи. Я редко виделась с мисс Бартлетт, племянницей Пинкни, но чудесно с ней ладила. К примеру, мои обязанности заместительницы отца в управлении плантациями вызвали у нее любопытство, а не ужас, как у большинства представителей светского общества, и меня это весьма утешало. В остальном же радоваться было нечему – после ссоры с Лоуренсом я, похоже, обзавелась дурной репутацией, обо мне пошли пересуды, и со стороны мистера и миссис Пинкни было весьма смело по-прежнему включать меня в списки гостей.

Как выяснилось, не зря я отказалась связывать свои надежды с Уильямом Миддлтоном – недавно все, и мы тоже, отпраздновали его помолвку с мисс Уильямс, богатой наследницей. Мне наследства было не видать как своих ушей, а уж после инцидента с Лоуренсом я окончательно примирилась с мыслью о том, что останусь старой девой.

Моя подруга Мэри Шардон недавно обзавелась воздыхателем – преподобным Хатсоном, и я знала, что наши вышивальные посиделки и задушевные беседы по вторникам будут становиться все более редкими событиями, если они поженятся. В общем-то, мы и так уже теперь редко виделись с Мэри после того дня, как я поскандалила с Джоном Лоуренсом – как раз по возвращении от Вудвордов.

Миссис Пинкни, а также ее лучшая подруга, всегда невозмутимая миссис Клеланд, и племянница миссис Пинкни – мисс Бартлетт, теперь составляли мой малочисленный круг общения среди женщин. И дружба с мисс Бартлетт, хоть она и была младше меня, пришлась как нельзя кстати.

Я вдруг поняла, что, хоть и живу с маменькой, сестренкой Полли, Эсси и всеми нашими помощниками, несмотря на это ужасно одинока. Мое сердце алкало дружбы, общности интересов, сопричастности. В глубине души я догадывалась, что это присутствие Бена, который установил между нами невыносимую дистанцию, делает мою тоску по дружбе такой жгучей.

– Зовите меня Чарльзом, я настаиваю. Стало быть, совет? Постараюсь помочь чем смогу. – Мистер Пинкни усмехнулся: – Я рад, что вы привели меня сюда не для того, чтобы получить доступ к книгам.

– О, и для этого тоже, конечно, – засмеялась я, чувствуя прилив нежности к этому человеку. Чарльз тоже был мне настоящим другом, хоть я и отказывалась вслух называть его по имени, неизменно обращаясь к нему «мистер Пинкни». Да, он был моим дорогим другом.

Мы уже дважды отметили Рождество без отца, и я была невероятно признательна ему за то, что перед отъездом он заручился для нас расположением Чарльза. Честно признаться, я покидала наш дом в Уаппу с радостью, лишь когда наш путь лежал в гости к супругам Пинкни.

– Мне очень понравился Плутарх, – продолжила я. – Хотя я его еще не дочитала. Всякий раз, открывая книгу, я узнаю из нее что-нибудь важное и…

– И поэтому хочется ее перечитывать снова и снова, – подхватил Чарльз, угадав мои мысли.

– Совершенно верно! – снова засмеялась я. – Но совет мне нужен от вас как от юриста.

Он подошел к креслу, стоявшему напротив моего, и гибким движением уселся. На мистере Пинкни был изящный кафтан, подогнанный точно по фигуре. Темные волосы стали немного длиннее с тех пор, как мы виделись в последний раз, и были гладко зачесаны назад с высокого лба. Я не впервые задумалась о его возрасте. Интересно, он старше папеньки или младше? Возможно, в два раза старше меня, но от этого не менее привлекателен и приятен в общении.

Я пару мгновений поколебалась, закусив нижнюю губу.

– Дело в том, что мы немного продвинулись в воплощении нашей затеи по производству индиго, – заговорила я наконец. – Как вам известно, в конце прошлого года к нам с острова Монтсеррат прибыл мастер по имени Николас Кромвель. Он привез с собой негра. И я… Оказалось, я давно с ним знакома.

– С кем? С негром? – Чарльз так пристально смотрел на меня, что я опустила взор.

– Да. Мы вместе росли и, наверное, можно сказать, были друзьями. – Я сглотнула и подняла глаза, ожидая его реакции.

Между бровями мистера Пинкни пролегла вертикальная морщинка.

– Мы дружили, когда были детьми. На Антигуа, – уточнила я. – Его зовут Бенуа. Бен. Он знает, как делать краситель из индигоферы. К сожалению, мой отец продал его производителю индиго на остров Монтсеррат, но по счастливой случайности джентльмен, которого отец нанял нам в помощь, Николас Кромвель, привез Бена в Южную Каролину.

– Какое совпадение. – Чарльз не спускал с меня внимательного взгляда прищуренных глаз. – Во время нашей прошлой беседы вы упомянули «Закон о неграх» и положение о запрете возить рабов с собой в личных целях. Вам нужна моя консультация по этому вопросу?

– Э-э… да. Видите ли, возможно, я обзавелась врагом в лице мистера Лоуренса, а мне хотелось бы преуспеть в своих начинаниях, поэтому я считаю необходимым обезопасить себя от возможных претензий со стороны закона. Отец в недавнем письме тоже выразил озабоченность, и я заверила его, что обращусь за юридической консультацией.

Чарльз продолжал буравить меня пристальным взглядом, и мне ужасно любопытно было узнать, о чем он в это время думал.

– Я уже изучил упомянутое вами положение в «Законе». Оно было вынесено на обсуждение и отклонено. Пока что. Так или иначе, судя по вашему рассказу о том, как означенный негр оказался здесь, без вашего волеизъявления, я думаю, вы ничего не нарушили, даже если бы положение было одобрено и включено в «Закон».

Я вздохнула с облегчением:

– Есть кое-что еще. «Закон» запрещает обучать негров грамоте, чтобы они не могли обмениваться посланиями. Вероятно, это сделано для того, чтобы предотвратить организацию нового мятежа, подобного тому, что произошел на реке Стоно.

Чарльз кивнул, но от комментария воздержался.

Я опустила взгляд на руки, которые крепко сцепила на коленях. Я всегда чувствовала, что этому человеку можно доверять, но на сей раз с опаской подумала, что не стоит выдавать ему все свои планы и мотивы.

Он вздохнул и поднялся с кресла.

В библиотеке слабо пахло трубочным табаком и сандаловым деревом. Этот запах казался уютным и успокаивающим.

Чарльз прошелся к столу, взял стопку исписанных листов бумаги и поднес их к свету, сочившемуся из окна. День был пасмурный, дополнительного освещения давал немного, но этого было достаточно.

– Пункт о грамоте я тоже изучал ранее, но вчера вечером пробежался по документам еще раз в преддверии вашего приезда. Мне почему-то подумалось, что у вас возникнут новые вопросы. Так вот, в «Законе» говорится, что рабов нельзя учить писать.

Я мысленно повторила его слова и уточнила:

– А про чтение ничего не говорится? Нельзя только учить писать?

Он снова взглянул на документ:

– Да, определенно так.

– Тогда это довольно странно. По-моему, нельзя научить одному, не научив другому.

– Согласен.

Тут мне в голову пришла идея, которая, вероятно, показалась бы убедительной всем, кого затронет мой прожект.

– Полагаю, умение читать совершенно необходимо для усвоения нравственных принципов Библии… – начала я.

– К чему вы клоните?

– Я подумываю научить негритянских детишек читать, чтобы они могли находить утешение в Священном Писании. – В этот момент на моем лице наверняка ясно было написано, что я лгу.

– Гм… – Чарльз вскинул брови так, что на лбу собрались морщины; его рот слегка изогнулся в улыбке. – Что ж, надеюсь, вы расскажете мне о своих успехах в этом деле?

– Конечно.

– Вообще-то мне хотелось бы быть в курсе всех ваших начинаний. Чутье подсказывает, что это будет чертовски любопытно. – Он вдруг нахмурился. – Но боюсь, мы и так слишком часто переписываемся, окружающим это может показаться… странным.

– Потому что я не замужем?

– Да. Миссис Пинкни питает к вам нежную привязанность. – Он кашлянул. – И я тоже. Но люди могут нас не понять.

«Такие люди, как моя маменька», – мысленно уточнила я.

– Я глубоко признательна вам и миссис Пинкни за доброе отношение вопреки моей репутации скандалистки. И с мисс Бартлетт мы очень подружились… – Пока я говорила это, у меня возникло решение нашей проблемы. – Кстати, мы с ней даже договорились почаще писать друг другу. А вы, как заботливый дядюшка, наверняка должны читать ее корреспонденцию, правда же?

Чарльз бросил на меня быстрый взгляд:

– Разумеется, я так и делаю.

– Ну вот. Я буду отсылать мисс Бартлетт подробные отчеты о своих достижениях, и таким образом вы будете в курсе развития всех моих начинаний.

– Я не сказал, что вам запрещено писать мне напрямую.

– Знаю. Я всего лишь напоминаю, что есть много способов сообщить вам о том, как продвигаются дела у меня на плантации, не давая при этом повода для пересудов людям, которым больше нечем заняться. Особенно теперь, после того как я в буквальном смысле указала на дверь последнему ухажеру и намерена оставаться старой девой, чье единственное увлечение – сельскохозяйственные эксперименты, до тех пор, пока у меня есть земля, где можно применить свои познания.

– Кстати о мистере Лоуренсе… – На губах Чарльза опять заиграла улыбка. – Должен вам сообщить, он всем рассказывает весьма увлекательную историю. Но этот джентльмен всегда был известен своей склонностью приукрашивать факты.

Это свойство Джона Лоуренса было мне на руку. Я подняла бровь:

– Стало быть, вы ему не поверили?

– О, еще как поверил. – Чарльз тихо рассмеялся и покачал головой. – Но видите ли, я вижу в вас то, о чем не догадываются другие.

– Правда? И что же это?

– Мне кажется, для вас не существует препятствий, которые вы не в силах преодолеть.

Я попыталась улыбнуться, но не смогла. У меня было такое препятствие. Было препятствие, которое невозможно преодолеть.

– Я принадлежу к женскому полу. Я не сын своему отцу, и с этим ничего нельзя поделать. Вот мое непреодолимое препятствие.

Чарльз рассмеялся, а потом его чело омрачилось, но добрые глаза смотрели на меня все так же ласково.

– Я понимаю, – тихо сказал он. – И часто задумываюсь, каких высот вы смогли бы достичь, если бы Господь создал вас мужчиной. – Он снова отвел взгляд, широкие плечи поникли. – Тем не менее я… я… – попытался он продолжить и смешался.

– Что, мистер Пинкни? – спросила я, смущенная сменой его настроения – привычная уверенность в себе, всегда исходившая от него, как будто пошатнулась.

Он поднял печальный взор и тяжело вздохнул:

– Я, тем не менее, счастлив, что вы женщина, Элиза. – Затем тряхнул головой и добавил: – Потому что вы удивительная.

У меня потеплело на душе. Но я не знала, что сказать в ответ.

В холле раздались голоса, и Чарльз откашлялся:

– Мне недавно попалась книга, которая вам может понравиться. Это «Опыт о человеческом разумении» Джона Локка. К сожалению, она осталась у меня в городском особняке.

– Благодарю вас. Через пару недель мне надо будет отправить Того в город за припасами. Если не возражаете, он к вам заглянет. Думаю, у меня к тому времени будет еще и письмо для мисс Бартлетт.

Чарльз заулыбался:

– Буду ждать вашего гонца.

Дорогая мисс Бартлетт,

для меня сущее наслаждение начать переписку с Вами […]

Мои наилучшие пожелания мистеру Пинкни и его супруге.

Остаюсь искренне Ваша

Э. Лукас

25

Я вернулась из Бельмонта после той весьма продуктивной беседы с мистером Пинкни и с удвоенным пылом принялась воплощать на плантации свои новые и старые прожекты.

Вставала я, как и раньше, в предрассветный час, но теперь в те дни, когда соблазн прогуляться в сторону опушки леса на краю негритянского поселения, вместо того чтобы обойти дозором всю плантацию, становился непереносимым, я будила Лиль-Гуллу и просила его запрячь для меня кобылу. Он всегда так радовался при виде меня и был так горд, что ему доверяют работу Индейца Питера, что меня даже не мучила совесть оттого, что я его потревожила. Повторения последней ужасной встречи с Беном я не хотела. И желания получить очередное доказательство своих подозрений по поводу того, что происходит между ним и Сарой, у меня тоже не возникало. Поэтому я скакала верхом по тропинкам туда-обратно, наслаждаясь прохладным дыханием приближавшейся осени, которая уже ощущалась в ветерке, обдувавшем лицо.

Квош, Сони и Помпей под моим руководством построили «школу» – навес на открытой площадке за негритянским поселком, – так, чтобы его не было видно из окон нашего дома и с подъездной дороги. Поначалу я думала предложить дочкам Мэри-Энн и Лиль-Гулле каждое утро приходить ко мне в кабинет, но господский особняк был для них непривычным местом, и я побоялась, что они все время будут отвлекаться от занятий. Да и Полли у нас была такой непоседой, что отвлекала бы их одним своим присутствием.

Отдать распоряжения насчет работ на плантациях, проверить, как идут дела, и все записать в тетрадь отчетов – это занимало у меня добрую часть дня. Теперь ежедневно с нашей плантации Гарден-Хилл в порт Чарльз-Тауна ходила лодка с грузом. Мурри, наш приказчик с Комби-Ривер, принял брошенный мною вызов, и теперь под его руководством качество производимых на плантации товаров заметно повысилось. В итоге мы уже отправили в Вест-Индию изрядное количество бекона и засоленной говядины вместе с очередной партией корабельной древесины. И продолжали точно следовать перечню запланированного импорта и экспорта. Но всякий раз, изучая наши расходы, я ужасалась тому, насколько ненадежно и шатко наше положение. Одно кораблекрушение, одна испорченная партия товара, один невыполненный заказ – и может случиться так, что нам нечем будет платить по закладной. «Отец, что же ты наделал?.. И как же я по тебе скучаю…» – думала я.

Средства, вложенные в производство индиго, тоже нельзя было назвать мелочью. Баланс мог критически не сойтись, учитывая затраты на жалованье Кромвелю, а также на изготовление необходимых нам инструментов и оборудования.

Ко всему этому добавились дополнительные траты – маменька настояла, чтобы мы присутствовали на ежегодном Балу в честь дня рождения короля, а для этого надобно было заказать у портних роскошные наряды. У меня и без этих расходов голова шла кругом, так что в предвкушении торжества я трепетала скорее от страхов, чем от радости.

Мистер и миссис Пинкни прислали настоятельное приглашение остановиться у них в городе на несколько дней, когда мы приедем на бал. А миссис Пинкни, уподобившись ангелу небесному, услышала мои заполошные молитвы издалека и пообещала одолжить нам свою портниху, Беттину, чтобы та сшила парадные платья, если у нас уже есть отрезы ткани. Я с величайшей благодарностью ответила, что мы будем ей очень признательны за это благодеяние.

Остаток дня, не заполненный насущными делами, я обычно проводила, обучая чтению негритянских детишек, а напоследок, в качестве вознаграждения, позволяла себе предаться двум любимым занятиям – музицированию и прогулке с Беном по полю, засеянному индигоферой.

Дорогая мисс Бартлетт!

Отчего Вы, любезная мисс Би, столь часто повторяете о своем желании знать, как я провожу свои дни?

Коли Вам и правда любопытно, встаю я обычно в пять утра, недолго читаю, прогуливаюсь по саду или по полям, проверяю, надлежащим ли образом выполняют рабы свои обязанности, а затем отправляюсь завтракать.

После этого я посвящаю время музыке, французскому и скорописи, а также занятиям с нашей малышкой Полли и с двумя черными девочками. Этих двух девочек я учу читать и надеюсь, что, коли будет на то дозволение отца (от маменьки я таковое уже получила), они впоследствии станут учительницами для других негритянских детишек.

Остаток дня до самого ужина я употребляю на дела, касающиеся плантации. Рукодельничаю до сумерек, когда приходит пора зажигать свечи, и далее до отхода ко сну читаю либо пишу.

Ненавижу браться за новые дела, пока не закончены старые, но тут, для разнообразия и дабы отвлечься, я затеяла нечто, не требующее особых навыков, зорких глаз и большого ума. Ни за что не догадаетесь, о чем я. Плету сеть для ловли креветок!

О, чуть не забыла еще кое-что. Я посадила целый сад смоковниц – собираюсь засушивать плоды и продавать их. Подсчитала расходы и доходы, которые сей товар нам может принести, но коли сообщу Вам, какое несметное состояние я рассчитываю на нем сколотить, Вам покажется, будто я слишком уж далеко зашла! Однако Ваш добрейший дядюшка давно говорит, что у меня изобретательный ум, щедрый на прожекты.

Прошу, скажите ему, коли он посмеется над моими смелыми замыслами, что мне, по крайней мере, не придет в голову устроить тут серебряные копи, и он поймет, что я имею в виду.

Ежели не ошибаюсь, в прошлом своем письме Вы обмолвились, что вскоре, возможно, доберетесь до нас на лодке, дабы взглянуть, как растут мои дубы. Правда ли это? Тогда не медлите воплотить свое намерение в жизнь, ибо Ваш визит доставит мне величайшее удовольствие!

Искренне Ваша

Элиза Лукас

26

Бен с терпением относился к моему присутствию на поле индигоферы, и нередко мы вдвоем прогуливались вдоль рядов, осматривая каждый кустик. Неделя за неделей Бен становился все разговорчивее. Я обнаружила, что, чем больше молчу сама, тем больше он говорит.

– Посмотри, – сказал он как-то, коснувшись одной ветки, гордо выставившей на обозрение растопыренные с обеих сторон листочки. – Видишь, как ветки тянутся во всех направлениях? Они ищут солнечных лучей. Ни одна не прячется в тени другой.

– Поэтому кусты кажутся такими дикими и непослушными, – заметила я.

– Совершенство не всегда можно распознать с первого взгляда. Но присмотрись, и увидишь, что они идеальны. – Он опустился на колени и отделил три веточки, которые росли рядышком, так, что их можно было сравнить между собой. – На каждой стороне одинаковое количество листьев. Все они одного оттенка. Но посмотри… каждый лист своеобычен.

Я подобрала юбки и присела рядом с Беном на корточки, наблюдая, как он жестикулирует, указывая на те или иные листочки.

– Смотри, как лист наполняется соками, как его края начинают загибаться вниз, будто сам он всей поверхностью рвется вверх, к солнцу. Скоро настанет время собирать урожай. Может, через несколько недель.

Я всматривалась изо всех сил, но, честно признаться, не видела того, о чем он говорил. Темные выразительные глаза Бена были серьезными, гордое лицо с резкими чертами не отражало и тени улыбки. И я кивала – мол, да, все вижу, – отзываясь скорее на мелодичный рокот его голоса, чем на слова.

Бен меня завораживал.

В такие моменты, когда мы оставались наедине и он что-нибудь рассказывал, я жалела, что такие люди, как Эндрю Дево и Чарльз Пинкни, не знают, каким поразительным умом наделен Бен. Мистер Дево получил бы особое удовольствие от беседы с ним. Давненько я не навещала старика… В следующий раз, когда соберусь к нему в гости, можно будет взять Бена с собой в качестве помощника для Квоша. Вот уж Бен с мистером Дево отведут душу, обсуждая растения!

– Ты же не видишь ничего, – вздохнул Бен.

– Вижу! – запротестовала я. – Прости, я задумалась.

На его лице мелькнуло разочарование, он отпустил ветку и начал вставать с земли.

– Подожди, я слушала тебя внимательно, просто… – Я потянулась к нему, чтобы остановить, но не удержала равновесие и, качнувшись вперед, ухватилась за его руку.

А дальше я замерла, зачарованно глядя, как наши пальцы переплелись. Это было похоже на черно-белую клавиатуру клавесина.

У меня запылали ладони.

Я чувствовала жар его руки, шероховатую поверхность кожи, создававшую такой разительный контраст с моей. Голова закружилась, я поняла, что не могу сделать вдох. И воздух между нами застыл, как будто Бен тоже утратил возможность дышать. Я оторвала взор от наших переплетенных пальцев, взглянула ему в лицо – Бен тоже не шевелился, зачарованный, как и я. На миг его пальцы сжались крепче, а потом он вздрогнул, свободной рукой схватил меня за запястье и расплел наши пальцы – неохотно, словно лишь часть его этого желала.

Бен поднялся.

И я тоже кое-как выпрямилась, неловко, пошатываясь, потому что мне никто не помог. Не помог, поскольку это означало бы новое прикосновение.

Лицо мое полыхало жаром. Запоздало ахнув, я развернулась и поспешила к дому.

27

– Это недопустимо! – Маменькин голос заметался эхом по маленькому рабочему кабинету. Мы только что насладились чудесным осенним ужином из оленины с тыквой и теперь, уложив Полли спать, грелись у камина. – Ты проводишь слишком много времени с этим… с этим…

– С Беном, маменька, – спокойно подсказала я и, подойдя к огню, который весело потрескивал в камине, поворошила угли кочергой.

Погоды стояли необычно холодные для октября, и я уже опасалась ранних заморозков – все время думала, что, чем раньше мы соберем индигоферу, тем будет лучше. Но Бен с Кромвелем упрямо твердили, что нужно подождать еще несколько дней. По каким признакам они это определяли – вернее, Бен определял, – для меня оставалось загадкой. Эта магия была выше моего понимания, хотя я вроде бы изучила все доступные факты.

Я только что ввела маменьку в курс нашей эпопеи с индиго, но сама уже довольно давно не выходила на поле с Беном.

– Его зовут Бен. И вы знали его, когда он был ребенком. Вам известно, что он хороший, добрый человек. И что он мой друг. Мой лучший друг.

При этих моих словах маменька издала пронзительный стон и откинулась на подушки.

Я устремила взор на потемневшее небо за окном. Обычно, если я не обращала внимания на маменькины театральные позы, она быстро заканчивала представление.

– И еще ты учишь читать негритянских детей! – Маменька тряхнула головой. – Читать! – повторила она, словно сама своим ушам не поверила с первого раза.

– Да, мама. Недавно начала. Они всего лишь дети, и я преподаю им основы грамоты. Вряд ли они благодаря этому знанию сразу поднимут мятеж.

– Но это незаконно!

– Вы собираетесь на меня донести? – поинтересовалась я и поплотнее задернула зеленые парчовые шторы, чтобы ночной холод не проникал в комнату.

– Конечно нет. Я никому не скажу. Иначе нас оштрафуют – и что мы тогда будем делать?

– Правильно, – кивнула я. – Денег нам и так не хватает.

– И ты тоже не должна никому об этом говорить, Элиза. Слышишь меня?

– Да, маменька.

– Как скверно, что мне придется написать твоему отцу, что ты проводишь столько времени с этим… с этим…

– С Беном, маменька.

– Да, уж отец-то тебя вразумит.

– В том, чтобы проводить время с лучшим другом нет ничего предосудительного, – ровно произнесла я, но ее признание в том, что она опять намерена пожаловаться отцу, меня разозлило.

– Это ты так думаешь, – раздраженно фыркнула она. – Я твоя мать, Элиза, и я хорошо тебя знаю. Ты до того любишь все живое – людей, растения, всякую Божью тварь, – что, я боюсь, не сумеешь распознать границу, прежде чем ее перейти. Сколько таких границ ты уже перешла? А я ведь вижу, как он на тебя смотрит.

У меня внутри все похолодело, и я порывисто повернулась к матери, сделав вид, будто возмущена ее инсинуациями. Но по правде говоря, я была потрясена ее метким замечанием.

– О, я вас умоляю! – Мне с трудом удалось это выговорить, потому что в горле встал ком. – Если он мой лучший друг, значит и я для него тоже лучший друг. Не более того. К тому же… – продолжила я, хотя горло у меня сдавило еще сильнее от того, что я собиралась сказать. – К тому же куда больше времени, чем со мной, он проводит с Сарой. Возможно… – Я закашлялась и подошла к камину. Мне долго не хотелось этого замечать, но я должна была признать, что живот Сары заметно округлился. – Возможно, именно там и кроются истинные страсти, на которые вы намекаете.

Маменька скривила губы.

– Ни на что подобное я не намекаю. Я всего лишь хочу сказать, что он смущает умы других негров. Господи боже, ты представляешь, что они себе думают, когда видят, как один из них разгуливает по плантации с хозяйкой и она относится к нему как к равному?

Я не ответила.

– Поскорее бы уже твой отец забрал нас к себе на Антигуа, – вздохнула маменька.

– Вы не хуже меня знаете, что об этом не может быть и речи. Отцу необходимо, чтобы плантации приносили доход – от этого зависит его карьера.

– Вот именно. И если дохода не будет – а я что-то особых успехов не наблюдаю, – нам так или иначе придется вернуться на Антигуа. Так зачем же тратить столько усилий на то, чтобы удержаться на плаву?

– Не удержаться на плаву, а расширить производство и увеличить прибыль. Потихоньку у нас это начинает получаться, хоть и очень медленно.

«Мы всё поставили на одну карту», – мысленно добавила я. Идея поставить на эту карту принадлежала мне и только мне, бремя нашего будущего успеха зижделось на моих хрупких плечах.

Я подошла к столу, перебрала бумаги, нашла ту, что искала, и села рядом с матерью.

– Ради вашего успокоения насчет уроков для негритянских детишек я прочитаю, что в точности говорится в законе.

Поудобнее устроившись на диванчике, я откашлялась и принялась читать вслух текст документа, который тщательно скопировала у Чарльза Пинкни:

– «Отныне постановляется вышеуказанными уполномоченными лицами, что всякий и каждый, чем бы он ни являлся…»

– «Всякий» и «каждый» – это одно и то же, – перебила маменька. – И правильно сказать «кем», если речь идет о людях.

– О людях, – кивнула я с улыбкой и продолжила: – «… Чем бы он ни являлся, кто впредь возьмется учить или подвигнет учиться писать раба, или же поставит раба, обученного писать, выполнять обязанности писца в каком бы то ни было деле, связанном с письмом, за сей поступок будет приговорен к взысканию с него суммы, составляющей сто фунтов». – Я закончила и опустила документ себе на колени.

Маменька молчала.

– Видите? Я не нарушаю закон, поскольку учу детей читать, а не писать. Иначе как они узнают о Господе нашем, ежели не сумеют прочесть Библию? – На последних словах я взяла ее за руку.

– Ты очень, очень умная девочка, Элиза. Тебе надо было родиться мальчиком. – Мать сокрушенно покачала головой – так, будто она не справилась с чрезвычайно простой задачей.

Порой я понимала ее чувства, а порой готова была наброситься на нее с упреками. Иногда мне казалось, что я родилась девочкой, а не мальчиком по какой-то глупой случайности, но чаще я недоумевала, почему в моей жизни из-за этого все должно быть по-другому – какая разница, мальчик я или девочка? Но разница была.

– Просто чтобы вы знали, маменька: я не нарушаю вышеупомянутый закон, но есть множество других, которые мы уже нарушили, и вам не стоит об этом распространяться, иначе нас разорят штрафами. К примеру, рабам не дозволяется выращивать что-либо на земле для личных нужд…

– Какая нелепость!

Я усмехнулась в ответ на маменькин возглас и продолжила:

– Не дозволяется собираться группами по какому-либо поводу…

– Даже для похода в церковь?

– Да.

– Но мне и в голову не приходило…

– Не дозволяется играть на музыкальных инструментах и носить хорошую одежду, – докончила я и подумала о кафтане, который был на Бене в день приезда. Сейчас он, конечно, одевался более подходящим образом для работ в поле.

– Ты хочешь сказать, что все это противозаконно?

– Да, противозаконно.

– И на нас еще никто не донес?

Я вздохнула и пожала плечами:

– Могу лишь предположить, что наши соседи, как и мы, находят эти законы нелепыми. Не знаю, каковы на сей счет настроения в городе, но Чарльз Пинкни со мной согласен.

– А он весьма сведущий юрист и не стал бы нас вводить в заблуждение. Он очень тепло относится к тебе, Элиза.

– И я к нему так же.

– Ума не приложу, кто придумал столь смехотворные законы, – покачала головой маменька. – Какие-то паникеры, надо полагать. Что ж, надеюсь, их отменят, когда люди поймут, что это сущая чепуха.

Раздался стук в дверь, а затем тенорок Николаса Кромвеля:

– Леди, вы позволите войти?

Я возвела очи горе и нехотя откликнулась:

– Входите!

Кромвель был все тем же надменным занудой, но за прошедший год мы все более или менее свыклись с его присутствием на плантации и за семейным столом – так или иначе он вносил хоть какое-то разнообразие в будни трех обитательниц усадьбы, вечно недовольных друг другом.

– Как у вас тут уютно! Я нынче вечером промерз до костей. – Кромвель сразу направился к камину, вытянув руки к пламени.

– Не желаете рома? Нам его прислали с Антигуа. Элиза, налей гостю выпить, будь добра.

– Конечно. – Я подошла к серванту и сняла крышку с графина. – Итак… как продвигаются наши дела?

Кромвель, гревшийся у огня, обернулся:

– Я только что произвел проверку сделанного за день. Надеюсь, чаны для индиго будут поставлены через пару дней. Основной чан нужно будет сразу наполнить водой и поддерживать определенную температуру. Время собирать сырье настанет не сегодня завтра, и мы должны пребывать в полной готовности.

Я знала Бена, а потому не сомневалась, что сбор листьев индигоферы и производство красителя – своего рода искусство, требующее соблюдать точную меру во всем, но Кромвель наводил столько тумана и так пыжился, когда отвечал на мои вопросы, что невозможно было не закатить глаза.

– Чудненько, – хмыкнула я. – Мы так вам благодарны и страшно волнуемся из-за первого опыта с индиго – ведь от его успеха зависит, удастся ли нам наладить крупное производство.

Кромвель, шагнув мне навстречу, взял протянутый бокал с ромом.

Маменька кашлянула и поднялась с диванчика.

– Куда вы? – спросила я.

– О, я оставлю вас поговорить о делах наедине. Устала что-то.

Я, нахмурившись, подошла к ней.

– Идемте, я вас провожу. – Мне вовсе не хотелось оставаться наедине с нашим консультантом. – Мы с мистером Кромвелем можем обсудить дела утром.

Когда Квош закончил строить навес для уроков чтения, я попросила его каждое утро за час до рассвета приходить в рабочий кабинет моего отца. Квош кивнул, не спросив зачем.

В первое утро он тискал в руках шляпу, которую надевал в поле, и настороженно озирался, тем не менее молча проследовал за мной через холл в кабинет, где я уже зажгла маленький светильник. У стены, не занятой книжными полками, я поставила бок о бок два стула перед маленьким столиком в форме полумесяца.

Квош неуклюже переминался с ноги на ногу, глядя на стулья и книги, за которыми не видно было второй стены.

– Будем учиться грамоте, Квош, – тихо пояснила я.

Он взглянул мне в глаза, и я ободряюще улыбнулась:

– Потихоньку. Сначала проверим твои знания и будем отталкиваться от них, хорошо? – Я указала на один из стульев. – Садись.

Квош все еще колебался, на его лице отражался мириад сомнений, и мне оставалось лишь надеяться, что среди этих чувств нет недоверия ко мне. Наконец его внутренний спор с самим собой вроде бы разрешился. Квош принял решение и, сделав шаг вперед, осторожно опустился на стул.

У меня был простенький букварь, по которому когда-то училась Полли – он каким-то чудом проделал с нами долгий путь с Антигуа. Негритянским детишкам я его не дала, а то они его мгновенно затрепали бы.

Сделав глубокий вдох, я села рядом с Квошем и открыла книгу на первой странице, где были напечатаны все двадцать шесть букв английского алфавита. Я указала на букву «Би»:

– Знаешь, как это произносится?

Квош посмотрел на букву, затем на меня:

– Бен? – спросил он.

– Почти, – ободряюще кивнула я. – Имя Бена начинается с этой буквы. Но всего в его имени три буквы. – Я показала, какие, называя каждую. – Буква «Би» соответствует звуку «б» и произносится слитно с другими. Когда ты узнаешь, как звучат все буквы, сможешь читать.

Почти так. Всякие сложности я решила оставить на потом, если мы до них доберемся.

На первых уроках время пролетало быстро, но я не манкировала остальными своими обязанностями и в поле проводила столько же времени, как и раньше.

Квош, наделенный живым умом, все схватывал на лету и не уставал меня удивлять своей смекалкой, а также способностями к арифметике, которую я включила в нашу программу к концу первой недели.

Но наряду с успехами были и разочарования – поначалу Квошу никак не давалось собственное имя. Его смущало, что в пару к букве «Кью» ставится «Ю», а звук «ш» и вовсе записывается сочетанием из двух букв[8]. Он сердился, и меня это ужасно смешило.

– По-моему, я тебя никогда не спрашивала об этом. Откуда у тебя такое имя?

Мы сидели, как обычно, за столиком-полумесяцем. Квош уже немного освоился и был не таким напряженным и настороженным.

– Я слышала, к югу от нас живет семья Квош. Это их фамилия. Они плантаторы… – Я замолчала, не желая произносить свою догадку вслух.

Квош кивнул и потер затылок пальцами цвета карамели:

– Моя мать была рабыней на плантации Квошей, до того как ее продали сюда, в Уаппу.

Я склонила голову набок:

– И тогда, наверное, у нее уже был маленький ребенок? То есть ты.

Квош опять кивнул.

Обстоятельства Сары настолько напоминали обстоятельства матери Квоша, что я не могла не провести между ними параллель. Однако назвать ребенка Квошем… в этом было что-то дьявольски жестокое. Как если бы Сара назвала свою дочь Эббу в честь Старрата. Я с трудом подавила дрожь отвращения, но, видимо, нахмуренные брови выдали мое смущение.

– Моя мать не хотела уезжать, – ответил Квош на не высказанный мною вопрос.

Это было вполне понятно. У его матери была там налажена жизнь, возможно у нее была семья. И снова у меня заныло сердце при мысли об этой ужасной практике продавать людей, разлучая их с родственниками.

– Она не хотела расставаться со своей семьей?

– Не хотела расставаться с моим отцом. – Голос Квоша прозвучал жестко.

– Она… Ей нравился мужчина, который сделал с ней это? – Воображение нарисовало перед моим мысленным взором картину: жирное белое мужское тело, как у Старрата, приказчика со злыми глазами, наваливается на хрупкую, тонкокостную женскую фигурку с черной кожей… И на этот раз дрожь мне сдержать не удалось.

– Это был не хозяин. Это был хозяйский сын. – В отблесках неяркого пламени нашего светильника для чтения глаза Квоша странно блестели. – Она его любила.

Я чуть не ахнула.

Слова Квоша, ставшие для меня столь поразительным открытием, словно повисли в воздухе передо мной слабым мерцанием. Я будто получила в руки кусок головоломки, но пока не могла сложить ее целиком.

– Наш урок закончен? – спросил Квош, нарушив затянувшееся молчание.

Я встрепенулась:

– Да-да, на сегодня достаточно. – Встала, неловко стряхнула несуществующие пылинки с платья. – Я… э-э… Как идет строительство чана для индиго?

– Хорошо, миз Лукас. Хорошо.

– У вас хватает кирпичей?

Мы пошли на изрядные траты, заказав доставку трех лодок кирпичей из Чарльз-Тауна, но без этой инвестиции было бы немыслимо продолжать работу над получением красителя.

– Да, миз Лукас. Но… – Квош замолчал в нерешительности.

– Что «но»?

Он поскреб затылок.

– Сара говорит, от кирпичей раствор заберет красный цвет. Плохо для индиго.

Я воззрилась на него с удивлением:

– А Бен что говорит?

– Бен говорит делать как велит Кромвель, – пожал плечами Квош.

– Вот как? – Я отвернулась к окну. Насколько мне было известно, индиго делилось на категории в зависимости от оттенка. Краситель с фиолетовым отливом ценился не так высоко, как чистый темно-синий. Или наоборот?.. Я разочарованно вздохнула, нащупав еще один пробел в своих знаниях. Восполнить этот пробел я могла с помощью одного-единственного человека, имевшего хоть какой-то опыт в торговле индиго. Причем в его воле было наболтать мне что угодно и увести в ложном направлении. Речь о Кромвеле.

Дорогая мисс Бартлетт,

только не смейтесь, но я так занята трудами во благо грядущих поколении, что едва успеваю выкроить время на еду и на сон, а на письма к Вам могу уделить не более минутки.

Наряду с индиго у меня не счесть других забот – я замыслила обширную плантацию дубов, каковую рассматриваю как свою собственность, независимо от того, дарует ли отец мне эту землю или нет; правда, пройдет еще много лет, как вы понимаете, прежде чем дубы мои обретут ценность и мы сможем заняться кораблестроением.

Надеюсь, согласно нашему обычаю, Вы покажете мое письмо дядюшке с тетушкой. «Она хорошая девочка. – говорит обо от миссис Пинкни. – Не бездельничает и всегда печется о благе». «Предложи этой юной мечтательнице. – повторяет ваш дядюшка, – почаще бывать в городе и предаваться увеселениям, подобающим ее возрасту».

Пожалуйста, передайте дядюшке, что я и сама об этом подумываю. А то, что ему представляется нынче досужими прихотями, может мало-помалу начать приносить прибыль. Хоть один из моих прожектов непременно будет успешным.

Искренне Ваша

Э. Лукас

28

Однажды утром, где-то за неделю до нашего отъезда в Чарльз-Таун на Бал по случаю дня рождения короля, Кромвель разыскал меня в рабочем кабинете:

– Можно вас на пару слов?

Я писала послание отцу – вкратце отчитывалась ему о делах на плантациях и извещала о том, что скоро мы планируем собрать очередную партию сырья для изготовления индиго. В прошлом году мы засушили стручки с кустов индигоферы, уцелевших после нашествия вредителей, а потом посадили эти семена вместе с теми, что прислал отец, так что надежды наши на хороший урожай были весьма велики.

Я отложила перо и все внимание уделила Кромвелю:

– Конечно. Чем могу помочь?

Он с неловким видом мялся на пороге. Землистая рябая кожа лица была щедро припудрена, но даже это не могло скрыть рытвинки от оспы у него на щеках. Усы двумя острыми стрелками топорщились в стороны.

– У нас не хватит рабочих рук для сбора урожая, когда настанет время, – заявил он наконец. – Мы очень постараемся, конечно, но если все сырье для индиго не собрать за один день и не поместить сразу в чан с водой, краситель будет низкого качества. – По мере того как он говорил, в голосе все отчетливее звучало раздражение. – Уверен, вы и сами понимаете, насколько вы тут не были готовы к тому, чтобы производить индиго.

– А я уверена, вы и сами понимаете, что мы это уже обсудили и ваш довод для меня недействителен. Вас наняли для того, чтобы выполнить эту работу.

– Но при данных условиях это невозможно, – прорычал Кромвель.

Я нахмурилась, озадаченная затеянным спором и тем, что этот человек совсем не стремится преуспеть в своем деле.

– Уже все готово к производству – сделано, как вы просили и точно в срок. А теперь вы внезапно заявляете мне, что нам не хватает рук. По-моему, это свидетельствует о вашем недобросовестном исполнении работы, за которую вам платят.

– Я должен извиниться. Мы с Беном обсуждали это, и я пребывал в убеждении, что либо он, либо, возможно, Квош, уведомит вас. Вы ведь часто с Беном прогуливаетесь по полям, не так ли? Мне только сегодня стало ясно, что вопрос о дополнительных работниках так и не решился. – Кромвель без приглашения уселся в кресло. – Мы, разумеется, сделаем все, что в наших силах, но ничего большего я не могу вам пообещать.

У меня вдруг заломило затылок, и я только сейчас обнаружила, что, слушая его, стиснула челюсти до скрипа зубовного.

– Разумеется, – жестко отозвалась я. – Бен и Квош могли бы и сами догадаться. Но я ведь не должна собирать отчеты по крупицам, не так ли? Это ваша работа, а не их, докладывать мне обо всем, что требуется для достижения успеха. Уверена, в данном случае все можно списать на простое недопонимание.

– Стало быть, вы готовы к тому, что ваши ожидания не сбудутся? Что ж, в следующем году я…

– Разумеется, не готова. Я велю привезти сюда рабов с других плантаций. – Я тяжело вздохнула. – Прошу простить, но мне надо написать приказчикам.

Я взяла чистый лист бумаги и обмакнула перо в чернила. Написать Мурри я не могла – у него на плантации все работало как часы, и мне не хотелось нарушать установленный им порядок. Рука, сжимавшая перо, у меня дрожала от волнения, с которым никак не удавалось справиться. Целый год ожидания – и снова мы близки к провалу. Значит, остается уповать на Старрата.

– Можете идти, – сказала я, не поднимая глаз.

Раздался звук, похожий на возмущенное фырканье, затем Кромвель встал с кресла и покинул кабинет.

Значит, это была его последняя попытка доказать мне, что ничего не получится с индиго. Поведение Кромвеля было выше моего понимания – ведь он намеренно дискредитировал себя как мастера индиго. Зачем ему понадобилось так упорно вести меня к неудаче? Кромвель как будто нарочно тянул время, чтобы сообщить мне о нехватке рабочих рук. Он думал, что все рассчитал идеально и я не успею найти помощь для сбора урожая.

В общем-то, его расчет оправдался. В ответ на мою просьбу прислать негров из Уаккамо приказчик Старрат ответил, что не может помочь, иначе сбор урожая риса окажется под угрозой. Причина была весьма убедительная, но мне почему-то казалось, что он сумел бы справиться и без нескольких рабов.

Квош сказал мне, что никогда не слышал ни от Бена, ни от Кромвеля о нужде в дополнительной помощи.

С каждым днем вероятность того, что будет внезапно объявлен срочный сбор урожая, росла, и я не могла позволить себе это пропустить. Но октябрь подходил к концу, приближался Бал по случаю дня рождения короля, и могло получиться так, что в нужный момент меня не будет на плантации. Ибо манкировать таким важным событием в общественной жизни Чарльз-Тауна было непозволительно. Своим присутствием на балу я забью последний гвоздь в табличку с надписью «старая дева», которая отныне будет повсюду со мной, и, возможно, обеспечу схожую судьбу своей сестре Полли. Тем не менее маменька не позволит мне отсидеться дома – в этом я была уверена. Впрочем, мне и самой хотелось повидаться с мистером и миссис Пинкни, к тому же та любезно одолжила нам свою портниху Беттину, так что мы просто не могли не поехать. Причем в городе нам надобно было оказаться за несколько дней до бала ради примерки и подгонки нарядов.

Я не выходила с Беном наедине в поле с того самого дня, когда случайно схватила его за руку и наши пальцы переплелись, но я не могла избегать его вечно. И теперь снова поймала себя на том, что ищу его.

Бен нашелся на поле индигоферы – они с Того бродили между рядов, тихо переговариваясь и указывая друг другу на некоторые кусты. Судя по тому, как выглядели бутоны, индигофера должна была зацвести не сегодня-завтра, и чутье подсказало мне, что вот-вот настанет именно тот момент, которого мы ждали. Индигофера приближалась к пику своих жизненных сил – пора собирать листья наступает перед самым цветением.

Я остановилась на краю поля. Того, увидев меня, склонил голову, а затем, не дождавшись оклика, продолжил шагать между рядов. Бен в мою сторону не смотрел. Тогда под влиянием внезапного порыва я оглядела землю у своих ног и приметила маленькую сосновую шишку. Подобрала шишку с земли, хорошенько прицелилась – и с силой запустила ее Бену в спину.

Он замер.

У меня лихорадочно заколотилось сердце.

Бен, не обернувшись, продолжил свой путь.

Если Того и заметил мой бросок, он ничего не сказал товарищу.

Глупо было повторять дурацкую игру из нашего детства. Даже не знаю, что на меня нашло. Это был какой-то нелепый ребяческий поступок, и теперь я чувствовала, что выставила себя на посмешище.

Промелькнуло еще несколько минут; Того ушел, и Бен повернулся ко мне.

– Не люблю, когда меня заставляют ждать, – сказала я, когда он наконец приблизился, настороженно поглядывая.

– А я не люблю, когда в меня чем-нибудь бросают, – отозвался Бен.

– Когда-то ты на это совсем не обижался, – скорее выдохнула я, чем выговорила, потому что горло у меня внезапно сдавило.

– Тогда я был ребенком.

Я отвернулась. Незримая нить между нами сейчас не имела ничего общего с той, что связывала нас в детстве. Она истончилась настолько, что от этого было почти физически больно.

Я откашлялась.

– Это Кромвель тебе сказал, что нам нужно больше рабочих рук для сбора индигоферы, или ты сказал Кромвелю? – Я почти знала ответ – сомневалась, что это был Кромвель.

Бен склонил голову набок:

– У тебя нет больше работников? Никого не привезешь?

– Ты мне не ответил. Но я никого не привезу, потому что меня не предупредили заранее.

Бен пожал плечами:

– И так справимся.

Я не снизошла до того, чтобы кивком выразить удовлетворение.

– Когда начнем сбор листьев?

Бен наклонился к ближайшему кусту и коснулся пальцами бутонов:

– На рассвете третьего дня. А может, и раньше.

Именно этого я и боялась. К этому времени нам нужно будет ехать на бал. Я раздосадованно вздохнула, быстро заморгала и, поскольку больше мне было нечего сказать, зашагала прочь.

Я чувствовала себя так, словно мне приходится крепко держать в узде собственные честолюбивые помыслы, чаяния, чувства… И я боялась, что скоро хватка моя ослабнет, и они вырвутся на свободу, как взбесившиеся кони.

Вдруг что-то с размаху врезалось в меня пониже спины. Я охнула и обернулась.

Бен стоял на том же месте, на губах его играла озорная улыбка, а в руках были еще две сосновые шишки.

Я вытерла глаза, выдав себя.

Бен перестал улыбаться, увидев мои слезы. Он молчал несколько секунд, а потом сказал:

– Все будет хорошо. Я сделаю так, что все будет хорошо.

Я порывисто вздохнула:

– Спасибо.

Он кивнул и осторожно прижал два пальца к кожаному мешочку у себя на груди.

Я не знала, что это означало, но жест был очень знакомый. Кажется, я видела во сне что-то подобное. У меня по спине пробежал холодок. Возможно, это был не сон, а воспоминание.

Тихий возглас где-то справа отвлек меня от этих мыслей, и я увидела Сару, которая стояла в сторонке, положив руку на свой округлившийся живот. Ее взгляд метался между мной и Беном.

И вдруг я с ужасом поняла, что Бен совершил ужасную ошибку.

29

И снова я проснулась до рассвета. С таким нетерпением ждала, когда начнется сбор урожая индигоферы, что это сводило меня с ума. Что-нибудь – да что угодно! – в любой момент могло пойти не так, и я страшно переживала. Еще из головы не шел взгляд Сары – как она смотрела на нас с Беном, когда он пообещал мне, что все будет хорошо.

Новые семена вечнозеленых дубов, которые я проращивала в коробке у себя на подоконнике, дали ростки, и те уже так вытянулись, что их срочно надо было пересаживать на делянку.

В полумраке я полила их водой, подхватила коробку одной рукой, другой взяла туфли и босиком на цыпочках спустилась по лестнице. Вышла на веранду, вдохнула утреннюю прохладу. Попутно удивилась, что Эсси не попалась мне на глаза.

Нервное напряжение не только будоражило мои мысли – от него трясло все тело. Я ждала сбора индигоферы, конечно же, и тревожилась из-за того, что он совпадет с нашим скорым отъездом в Чарльз-Таун, но тут было что-то еще. Нечто, не поддававшееся определению – словно какая-то живая энергия бурлила у меня под кожей. Трудно было сосредоточиться на чем-нибудь днем и расслабиться ночью, когда я оставалась одна. Сохранять спокойствие было невозможно.

Припозднившаяся луна высеребрила дорожку на водах Уаппу-Крик. Я надела туфли, крепко зашнуровала их и достала из корзины в углу веранды маленькую лопатку.

Затем я отыскала на южной окраине наших земельных угодий самое тихое местечко, куда обычно никто не забредал, и высадила несколькими аккуратными рядами ростки, которые в соответствии с моими чаяниями должны были со временем превратиться в прекрасные, высокие, могучие вечнозеленые дубы. Почва здесь была влажная, темная, плодородная. Я нарочно выбрала участок так, чтобы будущая дубовая роща не закрыла вид из дома на залив.

Поговаривали, что на земле лорда Фенвика дальше по побережью стоит вечнозеленый дуб, которому тысяча лет. Ствол его охватить могут шестеро мужчин, взявшись за руки, а изогнутые шишковатые ветви настолько велики и тяжелы, что клонятся под собственным весом до земли. Как величественно и загадочно, должно быть, выглядит этот исполин, грузно опирающийся ветвями о землю в своем противостоянии штормам и ураганам. Я уповала на то, что хотя бы нескольким из посаженных мною дубов суждено стать вечными хранителями берегов Уаппу-Крик и увидеть, что станется с этой землей через тысячу лет. Остальные, конечно же, пойдут на строительство кораблей. Таковы были мои планы.

Чуть позже в тот же день я собиралась попросить Квоша соорудить вокруг моей новой делянки изгородь из прутьев, чтобы никто случайно не затоптал дубовые росточки.

В учебе Квош делал успехи. Я уже подумывала раздобыть для него книги по зодчеству, если таковые найдутся в библиотеке у Чарльза. Способности Квоша к арифметике вкупе с его навыками в плотницком деле и строительстве могли бы дать блестящий результат. А жажду знаний он демонстрировал неутолимую.

Я вздохнула, побрела обратно к дому и на полпути услышала душераздирающий, нечеловеческий крик, от которого кровь застыла у меня в жилах.

В хижине, где жила Сара со своей маленькой дочкой Эббой, царил полумрак, когда я вошла. Слабый свет исходил от масляного светильника – такими пользовались у нас в доме. Эсси была здесь; она склонилась над Сарой, чья черная кожа сейчас казалась мертвенно-бледной и блестела от пота. Глаза Сары были зажмурены, зубы стиснуты и обнажены.

Запах камфоры и целебных трав Эсси не мог перебить крепкий сладковато-металлический запах телесных жидкостей. Я поспешно достала носовой платок и прижала его к носу и рту.

Выражение лица у Эсси было очень серьезное.

– Что случилось? – спросила я. – Что с ней?

Сара застонала – это было похоже на хриплый нутряной вой раненого зверя, истекающего кровью. И подумав об этом, я сразу увидела темные пятна на простынях под ней.

Желудок у меня сразу свело судорогой, в груди стало тесно. «Ребенок! Ребенок Сары!» – мелькнуло в голове. Я подалась вперед:

– О господи боже мой! – и осенила себя крестным знамением. – Мы можем ей помочь?

Эсси покачала головой:

– Слишком поздно.

Сара нас, похоже, услышала и снова взвыла, выгнув спину дугой в агонии.

– Нет, так нельзя! – воскликнула я. – Я сбегаю в дом за мокрыми полотенцами. Нужно обтереть ее. И дать ей отвар ивовой коры, чтобы унять боль. С ней все будет хорошо!

«А с ребенком – нет, – мысленно добавила я, порывисто вздохнув. – Но Сара выживет».

Я выскочила из хижины и поспешила к дому, ко входу на кухню. Мэри-Энн была уже там. Маленькая Эбба в полном неведении о том, что сейчас происходит с ее матерью, сидела с дочками кухарки за дощатым столом и уплетала кукурузную лепешку, запивая ее коровьим молоком. По счастью, Лиль-Гулла, как всегда, ночевал на конюшне и тоже ничего пока не знал.

Вода уже закипала в котелке над очагом. Я сразу направилась к полке с полотенцами схватила целую охапку и намочила в котелке.

– Я это заберу. Еще нам нужен ивовый отвар, Мэри-Энн, сделай, пожалуйста.

Сара потеряла ребенка. Наверное, ребенка от Бена… Думая об этом, я никак не могла разобраться в собственных эмоциях. Как невыносимо, должно быть, чувствовать, как из тебя вырывают чужую жизнь. Не может быть греха, заслуживающего столь ужасной Божьей кары.

Я подумала о миссис Пинкни, о том, что узнала про нее от Чарльза. Что тяжелее – потерять неродившегося ребенка, пока ты не успела его узнать, или лишиться своего дитя во младенчестве? В чем замысел Господень, ежели Он дарует женщине возможность стать матерью в самых сложных обстоятельствах, а затем жестоко отбирает свой дар? Почему? Я на секунду зажмурилась от ужаса при воспоминании о кровавой сцене, свидетельницей которой стала, хоть и пришла позже, когда трагедия уже случилась. «Господи, избавь меня от подобной беды…»

Я положила полотенца в ведро, туда же бросила деревянный ковш и долила кипятка в жестяную кружку с ивовой корой, которую Мэри-Энн поставила на стол.

Уже подходя к хижине Сары, я увидела, что перед дверью сидит на пятках, упираясь коленями в землю, Бен. Штаны цвета индиго туго натянулись у него на бедрах; камзол из дубленой кожи был расстегнут на груди. Кожаный мешочек, всегда висевший у него на шее, сейчас Бен сжимал в кулаке. Черные глаза не выпускали меня из виду, пока я приближалась.

Я замедлила шаг, задохнувшись от сострадания и странной боли в сердце, затем, тряхнув головой, прошла мимо него.

– Прости, – прошептала я и, набрав воздуха в грудь, переступила порог хижины. Мне почудилось, что Бен потянулся ко мне, когда я проходила мимо, но остановиться было выше моих сил.

На койке в полутьме не было видно никакого движения. Возможно, Сара наконец заснула.

– Поставь ведро вон там. Я ее помою, – сказала Эсси.

– Я помогу.

– Она бы этого не хотела. – Эсси покачала головой, принимая у меня кружку с отваром и ставя ее на низкий столик. На столике была разложена странная коллекция предметов: косточки, камни, обломки веток, засушенные ягоды. Такое любила собирать Эбба. Ставя кружку, Эсси задела каштан, обвязанный веревочкой, он упал на пол и закатился под низкий деревянный остов с тюфяком, служивший Саре кроватью.

Я наклонилась, чтобы достать каштан, и какой-то отблеск привлек мое внимание под кроватью – там валялся стеклянный кувшин. Я из любопытства достала и его вместе с каштаном. Горлышко кувшина было закрыто кусочком ткани, привязанным бечевкой. Я поднесла его к свету – и чуть не выронила из рук. За толстым стеклом извивались… гусеницы.

«Нет! Только не это…» Я затрясла головой, не веря своим глазам. Кувшин был набит листьями, по которым ползали десятки вредительниц, в точности такие, каких я уже видела один раз в жизни – на кустах моей индигоферы.

Я подняла взгляд и увидела, что Эсси уставилась на кувшин у меня в руках с тем же ужасом и ошеломлением. Я перевела взор на кровать. Сара лежала все так же тихо, возможно раньше она спала, но теперь смотрела на меня. Глаза ее сузились, превратившись в узкие щелки, и сквозь эти щелки полыхала такая ненависть, что я вздрогнула.

– Как ты могла? – спросила я, потрясенная настолько, что могла испытывать лишь полное недоумение. – Я… я спасла тебя. Ведь спасла же? Зачем ты это сделала?

Сара не ответила.

Злоба, толкнувшая ее на столь вероломный поступок, вернее на попытку его совершить, была уму не постижима. Я воззрилась на Сару, и мне показалось, что она улыбается бледными, растрескавшимися губами. Мне надо было прийти в ярость, но я смотрела на нее и не испытывала даже слабого гнева.

– Сочувствую твоей утрате, – тихо проговорила я.

– Она сама виновата, – пробормотала Эсси, вытаскивая испачканную простыню из-под ног Сары.

Я отвернулась – меня так затошнило при виде кровавых пятен, что с трудом удалось подавить рвотный позыв.

– Черная магия. Она пробовала навести чары на человека, который оказался под защитой. Под очень сильной защитой. – Эсси многозначительно покосилась на меня – так, будто я должна была знать, о ком она говорит. – И поэтому чары обратились против нее самой.

Все еще борясь с тошнотой, я снова посмотрела на Сару, но та опять погрузилась в забытье. Тогда я с кувшином вышла из хижины и сразу прищурилась от яркого солнца – оказалось, уже рассвело.

Бен стоял и смотрел на стеклянный кувшин у меня в руках. Я видела по его лицу, что он тоже все понял. Затем Бен цокнул языком, сжал челюсти и, шагнув ко мне, обхватил ладонями мои руки, державшие кувшин. Тепло его грубоватой кожи подействовало на меня расслабляюще – я почувствовала, что подавленные эмоции обретают силу и рвутся наружу. Порывисто вздохнув, я взглянула вверх, в прекрасное и доброе лицо Бена. Больше всего на свете мне в тот момент хотелось, чтобы он привлек меня к себе, прижав к широкой, надежной груди. Хотела, чтобы друзья нашли утешение во взаимных объятиях. Я так этого хотела, так жаждала всем своим существом, что меня охватила дрожь, а сердце готово было вырваться из грудной клетки.

– Почему она так меня ненавидит? – прошептала я вместо объятий.

30

Приглушенное размеренное пение плыло с полей, когда рассеялись остатки дремы и я окончательно проснулась. Я открыла глаза, села на постели и в полной темноте вся обратилась в слух. Сомнений не было – африканский напев выводило множество голосов и один, глубокий и полнозвучный, выделялся на их фоне. Голос Того.

Начался сбор урожая.

О, слава Тебе, Господи!

Я взглянула в сторону двери – на пороге как по волшебству возникла Эсси.

– Скорей, Эсси, я хочу это увидеть! – Я скинула одеяло ногами.

– Полегче, детка, – тихо рассмеялась она.

– Я сгораю от нетерпения, Эсси! Я так ждала этого дня! Давай поспешим!

Сбор индигоферы начался до рассвета, и нельзя было его пропустить.

Вскоре я уже выбежала из дома в предрассветную тьму и бросилась туда, откуда разливалось пение.

Наконец-то у нас получилось! Теперь уже ничто не должно было помешать. Мы спаслись от нового нашествия вредителей, и хотя Бен уверял меня, что гусеницы все равно не успели бы сейчас нанести много вреда урожаю, я, думая о том, что могло бы случиться, приходила в ярость. Сара, к счастью, выжила после потери ребенка. Я знала, что Эсси навещает ее каждый день, но сама с ней больше не виделась и была даже рада, что она сегодня не будет присутствовать на столь важном для меня событии.

Темные фигуры двигались между рядами индигоферы, склоняясь и выпрямляясь, как волны. Свистящий шорох серпов вплетался в звукоряд ударным тоном.

Я искала знакомый силуэт, вслушиваясь в пение. Прекрасное вибрато несомненно принадлежало Того – он брал самые низкие ноты, и тотчас его голос поднимался до высот великолепного фальцета.

Мой взор наконец отыскал Бена, и сердце ликующе затрепетало. Устремившись к другу, я заметила Кромвеля – тот расхаживал вдоль поля; трубка в зубах то и дело вспыхивала в полумраке оранжевым и гасла. Кромвель поднял руку, приветствуя меня, и хотя мне нужен был только Бен, я развернулась и подошла к нему.

– День будет долгим, – сказал Кромвель.

Я кивнула:

– Но захватывающим.

Он пренебрежительно пожал плечами:

– Скорее утомительным для леди, вы быстро соскучитесь, я уверен.

Я поспешила покинуть его и пошла искать, где требуется моя помощь.

Светало. Работа остановилась, когда первые лучи солнца пробились сквозь кроны деревьев на берегу и залили поле. Над очагом открытой кухни заклубился дым; мать Квоша, стоя рядом с большим котлом, подвешенным над огнем, неутомимо помешивала варево – солонина с кукурузной мукой грубого помола, свиным салом и зеленью с огороженной делянки у поселка рабов стала завтраком для всех от мала до велика.

Потянулись часы. Над полем индигоферы витал дух товарищества, нас объединило общее дело. Однажды, на обратном пути с городского рынка, я призналась Того, что индиго нам необходимо для того, чтобы спасти плантацию. Возможно, не следовало пускаться в такие откровения с рабом – кто угодно, даже Чарльз, осудил бы меня за это. Но теперь я была рада своей искренности – Того ли поделился услышанным от меня с остальными рабами, или же Бен рассказал им о коварном замысле Сары уничтожить урожай, но сегодня утром чувство единения и ликования от близости к нашей общей цели – к моей цели! – было мне наградой.

Все, кто был способен работать, каждая пара рук, включая мои в прочных перчатках из воловьей кожи, трудились до тех пор, пока на поле не осталось ни одного зеленого листочка. Когда урожай индигоферы был собран до последнего побега, я стояла и смотрела, как все мои надежды и чаяния охапками раскладывают на мешковине.

У нас уже были готовы два квадратных кирпичных чана – огромные, глубиной три фута, они стояли бок о бок и были устроены по принципу сообщающихся сосудов: один был установлен выше, так, чтобы вода могла стекать во второй. Бен забрался на приставную лестницу, заглянул в первый чан и, обернувшись, покачал головой. Кромвель последовал его примеру, но, в отличие от Бена, остался доволен.

– В чем дело? – подошла я к ним.

– Вода достигла идеальной температуры, в нее можно засыпать сырье, – заявил Кромвель, кивая в подтверждение самому себе.

Я затылком чуяла, что Бен прожигает меня взглядом, и повернулась к нему:

– Ты согласен?

Кромвель склонил голову набок, удивленный, что мне недостаточно его мнения и я обращаюсь к подмастерью. Бен молчал, но я не думала сдаваться:

– Да или нет?

– Мастер Кромвель говорит, вода готова.

Я прищурилась, глядя на него.

Кромвель удовлетворенно хмыкнул.

– Но вода недостаточно теплая, – тихо добавил Бен.

– Так и солнце еще не в зените. Вода скоро нагреется, – пожал плечами Кромвель. – Начинаем, мы не можем потерять весь день.

– Подождите, – остановила я его. Мне не хотелось злить Кромвеля, полагаясь на мнение Бена, но было очевидно, что мастером индиго здесь является именно Бен. – Можно мне потрогать воду? Хочу лучше понять процесс изготовления индиго.

– Как вам будет угодно. Но если листья индигоферы станут слишком сухими, я не виноват. Пойду пока в дом, глотну чего-нибудь освежающего. Скоро вернусь.

Бен ободряюще взглянул на меня и едва заметно кивнул.

Квош и Помпей сколотили две приставные лестницы и сейчас поставили их у противоположных стенок первого чана. Я осторожно поднялась по ступенькам, наклонилась над краем и опустила пальцы в воду. К моему удивлению, вода оказалась не теплой и не холодной.

– По-моему, температура идеальная, – сообщила я.

– Опусти руку поглубже. – Голос Бена раздался на уровне моего бедра, и я вздрогнула от неожиданности. – Тебе надо почувствовать температуру воды вот этим местом. – Он приложил два пальца одной руки к запястью другой. – Видишь? Вот здесь, где… – Бен наморщил лоб, подыскивая слово.

– Где бьется пульс? – подсказала я.

Он кивнул и приложил ладонь к своей груди:

– Там, где отдается биение сердца. Проверять воду надо вот здесь.

Я сунула в чан всю кисть и, когда вода, которая раньше не казалась мне ни теплой, ни холодной, достигла внутренней стороны запястья, ощутила холодок.

– Ты не должна чувствовать тут ни тепла, ни холода, если вода готова.

Я вздрогнула, потому что пальцы Бена скользнули по запястью моей второй руки, опущенной вдоль тела, – он показывал, где именно я должна проверить температуру. Показывал тайком, так, чтобы больше никто не увидел. – Воде нужно прогреться.

Я отдернула руку и произнесла сдавленным голосом, хоть и пыталась говорить естественно:

– Ты прав. Она холодная. – Я спустилась на одну перекладину, ощущая слабость в коленках. – И что нам делать? Мы ведь не можем ждать, да? Как же тогда нам быть? – Туфля соскользнула с перекладины, и я ахнула.

Сильная рука Бена обвилась вокруг моей талии, помогая мне удержать равновесие. Я вдохнула аромат гвоздики и морской соли. От мужского тела за моей спиной исходило успокаивающее, надежное тепло. Через мгновение рука меня опустила, оставив твердо стоять на земле.

Мне, тем не менее, пришлось опереться о кирпичную стенку чана, потому что сердце чуть не выпрыгнуло из груди и дыхание сделалось прерывистым.

Я быстро огляделась – не видел ли Кромвель, как Бен поймал меня в падении. Но Кромвель уже подходил к дому… а вот на веранде стояла маменька и смотрела в нашем направлении.

Сердце мое, бешено колотившееся, на сей раз пропустило удар. Мне сделалось дурно. Я вдруг превратилась в маленькую девочку, которую строгие родителя поймали на каком-то проступке.

– Я положил в костер кирпичи, чтобы накалить их и согреть воду, – вернул к себе мое внимание Бен.

– Прости, что?

– Согреть воду. Она должна быть теплее, чем сейчас. – Лицо у него было совершенно бесстрастное, словно окаменевшее. Как будто это было совсем другой Бен, не тот, чьи пальцы скользили по моему запястью, не тот, чьи руки подхватили меня, когда я падала.

Я замерла в смятении, а он направился к костру, позвав по пути Того и Сони, которые сразу присоединились к нему. Разворошив догоравшие поленья железными щипцами, Бен достал из костра кирпич, покрытый сажей и искорками огоньков, торопливо вернулся вместе с ним к чану, поднялся по лесенке и бросил кирпич в воду – раздались всплеск и шипение, повалил пар. Сони и Того расчистили палками остальные раскаленные кирпичи от головешек, и Бен тоже побросал их в чан. Он заранее попросил выстругать из дерева инструменты, которые назвал «мешалками». Сейчас он взял такую деревяшку, похожую на весло, и принялся перемешивать воду в чане, останавливаясь, чтобы рукой проверить температуру.

– Готово, – наконец сказал Бен.

Сони закричал, подавая сигнал, и тотчас от хижин, из-под навесов и с поля к нам устремились люди, тащившие узлы с листьями индигоферы. Того завел новую песню. Подходившие выстраивались в длинную вереницу перед чанами.

Бен поднялся на верхнюю ступеньку лестницы, Того встал напротив него с другой стороны чана. Один за другим рабы протягивали Бену узлы с листьями, он высыпал листья в воду, а Того орудовал «мешалкой», следуя указаниям Бена, время от времени говорившего, где нужно размешать получше. Пения Того не прерывал ни на секунду. Наконец все листья исчезли в недрах глубокого чана.

Я заняла место Того, чтобы посмотреть, что происходит внутри.

Бен стоял на лестнице напротив меня. Он водил «мешалкой» в воде туда-обратно, вытаскивал ее, снова опускал, распределяя листья индигоферы так, чтобы они укладывались в ряды, как павшие на поле битвы, а потом Бену передали длинные, тяжелые, очищенные ветки, и он уложил их поверх листьев индигоферы крест-накрест, чтобы те ушли под воду.

– Завораживает, да? – раздался рядом со мной голос Кромвеля.

Я спустилась по лестнице – теперь уже осторожно – и отряхнула ладони.

– Да.

– Бен может командовать армией рабов. Ни мне, ни вам нет нужды отдавать им распоряжения – Бен уже обо всем позаботился. – Он покачал головой. – Поразительно.

Шансы Бена на то, что Кромвель все же даст ему свободу, были ничтожно малы, и всякий раз, когда подмастерье демонстрировал свои способности, шансы лишь уменьшались. При этой мысли я подавила вздох отчаяния и постаралась сосредоточиться на своем прожекте, который был так близок к успеху.

– Когда вы уезжаете на бал? – спросил Кромвель.

– Завтра. Я рада, что сбор сырья для индиго начали сегодня, мне очень не хотелось это пропустить. – Я закусила губу, затем продолжила: – Собственно, я бы не хотела пропустить ничего из процесса изготовления красителя. Кстати, несмотря на отсутствие дополнительной рабочей силы, они прекрасно справляются, – не удержавшись добавила я. – Скажите, какой у нас будет следующий этап?

Кромвель откашлялся и с важным видом изрек:

– Будем вымачивать листья. Это займет не менее четырнадцати часов, а то и более. Зависит от того, насколько солнечный завтра будет день. В общем, этап может занять и несколько суток. Я буду постоянно проверять, отдали нам листья уже свой «подарочек», как говорит Бен, или нет.

– «Дар», – поправила я с улыбкой. – Он говорит «дар».

Кромвель пренебрежительно хрюкнул:

– Ну да, именно. Затем мы вытащим листья и взболтаем воду, чтобы насытить ее воздухом. Когда она потемнеет, добавим известь. Я буду внимательно следить за процессом, чтобы все шло как надо.

Бен и Того вместе накрыли чан мешковиной – для этого заранее сшили несколько полотнищ в один большой покров. Видимо, чтобы сохранить внутри тепло, предположила я. Раньше Сара делала то же самое.

Наконец Бен, судя по всему, решил, что все сделано правильно. Он спустился с лестницы к нам.

– Людям нужно хорошо поесть и выспаться ночью, – сказал он, вытирая руки и лоб тряпкой. – Перемешивание и взбалтывание – трудная работа.

Я в очередной раз пожалела о том, что мне придется пропустить этот этап, и пообещала:

– Я отправлю Квоша спросить у Мэри-Энн, что мы можем добавить к обычному ужину для работников.

Бен, кивнув, зашагал к поселку рабов. Я проводила его взглядом. Он подошел к бочке с дождевой водой и снял белую рубаху, обнажив черный торс, блестевший от пота.

– Ладно скроен, – прокомментировал рядом со мной Кромвель. – И силен.

У меня вспыхнули щеки, во рту внезапно пересохло, и я отвела взгляд от Бена, чувствуя при этом, что Кромвель пристально смотрит на меня.

– Да. Вы, должно быть, довольны своим рабом, – сказала я.

– Разумеется, – пробормотал Кромвель, задумчиво потирая подбородок. – Да, доволен.

Я изобразила улыбку:

– Прошу меня простить, нужно отдать распоряжения насчет ужина и уже начинать собираться в дорогу. Сегодня был очень волнительный день. – Только сейчас я поняла, что голодна, поскольку с утра ничего не ела.

– Если все пойдет хорошо, к вашему возвращению готовый краситель уже будет спрессован в плитки. На ночь надо будет оставить кого-нибудь, так сказать, на часах. Думаю, Бен не откажется от такой чести.

– Даже не сомневаюсь, что все пойдет хорошо, – сухо сказала я. – Полагаю, вы заботитесь о собственной репутации мастера индиго и не хотите остаться без рекомендаций.

Бал по случаю дня рождения Георга II являл собой грандиозное торжество, и, вопреки своему нежеланию покидать плантацию, я была так захвачена блеском и изяществом чарльз-таунского высшего общества, представители которого стремились перещеголять друг друга в роскоши, что даже порадовалась нашей поездке.

Драгоценные камни, воинские регалии и начищенные пряжки сверкали повсюду во славу сюзерена, пребывавшего в тысяче миль за морем.

Портниха Беттина превратила отрезы простеньких тканей, которые мы смогли себе позволить приобрести, в изысканные наряды. Маменька выглядела весьма величественно в платье из темно-зеленого шелка и бархата – последний, вероятно, был подарком от миссис Пинкни, – а я чувствовала себя кремовым пирожным в бледно-розовом, расшитом золотистой ниткой.

Эсси приехала с нами и большую часть дня провела, завивая нам с маменькой локоны горячими щипцами. На протяжении всего нашего путешествия на лодке до города она внимательно следила, чтобы я не снимала промасленные муслиновые перчатки, которые должны были смягчить мою загрубевшую от постоянного копания в земле кожу. Мы с маменькой приняли ванну с лепестками цветов апельсинового дерева и вскоре были разряжены и напомажены не хуже всех остальных чарльз-таунских леди.

На выходе маменька меня задержала:

– Я очень рассчитываю, что здесь все уже позабыли о твоем скандале с мистером Лоуренсом. Если вдруг захочешь обзавестись женихом, сегодня самое подходящее время. Ты обворожительна.

Во мне эти неожиданно добрые слова вызвали бурю эмоций, хоть она и не преминула напомнить заодно о моей безрассудной выходке.

– Спасибо, маменька. Вы тоже выглядите великолепно. Жаль, что папенька нас сейчас не видит.

Она кивнула, приняв похвалу как должное.

– И пожалуйста, не вздумай все испортить разговорами про индиго, – добавила она, слегка похлопав меня по плечу веером, и первой устремилась вниз по ступенькам.

А я ни о чем, кроме индиго, и думать не могла. Сумеем ли мы получить краситель? Сделает ли Бен все, как следует? Что это принесет нашей семье, что будет значить для моего отца?.. Мысли кружились, переплетались и не желали угомониться.

Тяжко вздохнув, я последовала за матерью.

31

Напрасно маменька беспокоилась, что своими неуместными речами я могу распугать женихов, – у меня не было возможности завести эти речи. Порой я ловила на себе взгляды присутствовавших на балу мужчин, но было ясно, что они посматривают на меня из чистого любопытства. Джон Лоуренс, хоть и не принадлежал к высшему обществу Чарльз-Тауна, все же вел дела со многими аристократическими семействами, и его рассказы о том, как я его отвергла, очевидно, возымели последствия. Я своими глазами видела, как он беседовал с мистером Маниго, и теперь меня мучили вопросы – не вознамерился ли, часом, Джон Лоуренс получить ссуду на приобретение земельных угодий, раз уж ему со мной так не повезло? Или же он хочет выкупить чужие закладные на землю? Быть может, он уже завладел таким образом нашими плантациями?.. Я велела себе прогнать тревоги.

К счастью, мне на глаза попался Эндрю Дево, и я устремилась к нему, как только маменька в очередной раз направилась к столу, где разливали пунш, – чтобы унять головную боль, как она сказала.

– Мисс Лукас! – просиял мистер Дево. – Рад вас видеть! Какие новости?

– Самые чудесные, – улыбнулась я. – Должна поблагодарить вас за все ваши советы по поводу семян и земледельческих премудростей.

– Полноте! Мои советы вам пригодились, как телеге пятое колесо. Вы и без меня отлично справляетесь.

– Порой и небольшой подсказки довольно, а уж ваша поддержка в моих начинаниях для меня бесценна.

– В таком случае, всегда рад помочь.

Я сбивчиво – хотелось побыстрее обо всем рассказать – ввела его в курс дел на своей плантации и сразу пообещала поделиться семенами индигоферы в следующем году.

Вернулась маменька, мы поболтали с Мэри Шардон и миссис Вудворд, а затем вместе отправились искать любезную миссис Пинкни, которая, как всегда, предоставила нам кров на время пребывания в городе.

Вскоре маменька удалилась в комнату отдыха для дам – решила сделать перерыв, – и я, оставшись в приятном обществе миссис Пинкни, миссис Клеланд и мисс Бартлетт, воспользовалась возможностью выразить им свою признательность, ведь они, в отличие от остальных, не подвергли меня остракизму.

– Ну что вы, не сто́ит! – покачала головой миссис Пинкни.

– А что мы такого сделали? – удивилась мисс Бартлетт. Ей едва исполнилось семнадцать, и меня забавляли почти детская восторженность этой совсем юной девушки и ее отказ замечать неприятную подоплеку событий. Однако в данном случае, как мне показалось, возраст был ни при чем – просто мисс Бартлетт в очередной раз проявила себя настоящей подругой, и эта способность искренне дружить восхищала меня в ней. За ее поступками и словами не было никаких тайных намерений и умысла.

Я улыбнулась, не зная, как ей объяснить.

– Видите ли, у нас нет необходимости перед кем-то отчитываться, – сказала миссис Клеланд, обращаясь ко мне. – Мы с миссис Пинкни обе живем в удачном браке. Мистер Пинкни – весьма уважаемый человек в городе, и, несмотря на его неудачу в суде на этой неделе, никто не сравнится с ним в умении толковать законы. Это дает супругам Пинкни определенного рода защиту против мелких нападок со стороны общества. Что касается меня, то до пересудов за спиной мне и вовсе нет дела. – Она взмахнула расписным китайским веером. – Я считаю вас исключительно умной и очень, очень милой девушкой, Элиза. Если бы у нас у всех были ваши возможности… Можете не сомневаться – я ваша самая искренняя и деятельная сторонница, – заключила она и сделала глоток пунша.

Меня переполняли эмоции, и я даже не могла ей ответить.

– Отлично сказано, – улыбнулась миссис Пинкни. – Присоединяюсь. Я тоже ваша сторонница, Элиза. Но первым в этом списке, несомненно, должен значиться мистер Пинкни – мы обе сильно ему уступаем в ретивости. – Она рассмеялась, а упомянутый джентльмен не преминул появиться в этот самый момент.

– У меня уши горят, и кажется, я слышал свое имя. Что это вы тут замышляете?

Чарльз ласково обнял жену за плечи, и мне вдруг томительно захотелось почувствовать самой, каково это – пребывать в таких отношениях, основанных на взаимном доверии, радости, нежности. Или хотя бы каково это – расти в такой семье. Я знала, конечно, что мой отец питает глубокую привязанность к маменьке, но в тот момент мне открылось с удивительной ясностью, что между ними нет ничего похожего на те магические чары, которые связывают мистера Пинкни с его супругой. Достаточно обратить внимание на то, как они прикасаются друг к другу – такой близости можно позавидовать. Перед моим мысленным взором возникла картинка: Бен и его пальцы на моем запястье, – но я немедленно выкинула ее из головы.

– О, дядюшка, потанцуй со мной! – попросила мисс Бартлетт. – Эти леди ведут такие загадочные беседы, что я уже голову сломала.

Чарльз рассмеялся:

– Тогда придется тебя спасти. Мисс Лукас, надеюсь, вы подарите мне следующий танец?

– О, соглашайтесь, – сказала миссис Пинкни. – Чарльзу не терпится услышать о ваших успехах в земледелии. Сжальтесь над беднягой.

– Хорошо, – кивнула я, хотя при мысли о том, что я выставлю себя на всеобщее обозрение, кружась по залу с Чарльзом Пинкни, у меня засосало под ложечкой. – Буду ждать вас здесь.

Мисс Бартлетт захихикала, когда мистер Пинкни чопорно поклонился, подставив ей руку, и они нас покинули.

– Так мило, что вы не забываете писать нашей племяннице, – вздохнула миссис Пинкни.

– Для меня это большое удовольствие, уверяю вас. И кроме того, как вам, конечно же, известно, это хороший способ держать и мисс Бартлетт, и вашего супруга в курсе моих начинаний на плантации. – Я покосилась на миссис Клеланд, но она вовсе не выглядела удивленной.

– Мы так и думали, – сказала миссис Пинкни, тоже покосившись на миссис Клеланд, затем ласково улыбнулась мне и потрепала по руке: – Скажите-ка, Элиза, вы следите за политикой?

– В той мере, в какой это может коснуться наших дел на плантации и торговых соглашений, – пожала я плечами.

– В таком случае вы должны были слышать о самоуправстве Оглторпа в Джорджии. А также о последнем указе парламента, каковой предписывает ликвидацию частных банков в Америке, в противном случае поселенцы потеряют свои земельные владения и лишатся покровительства короля.

У меня кровь застыла в жилах.

– Что… что это означает?

– О, вы не потеряете плантации, дорогая, я уверена. Но вам нужно посоветоваться с Чарльзом. Он, между прочим, весьма решительно и резко высказался в суде на нынешней неделе. Судьям это не понравилось, и все шестеро единодушно постановили взыскать с него двадцать шиллингов!

– Бедняга, – покивала миссис Клеланд. – Он ведь еще и с лошади упал. Надо же – на одной неделе упасть с лошади и заиметь неприятности в суде! По счастью, он человек сильный, к тому же правда на его стороне. Смешно думать, что парламент, заседающий в Лондоне, принимает какие-то постановления относительно нас. Мы и так разорены войной с Испанией, а теперь они еще пытаются указывать, как нам лучше вести наши дела!

Я переводила взгляд с миссис Пинкни на миссис Клеланд. Мы, Лукасы, держали свои деньги в частном банке. Для торговых сделок мне нужны были наличные. Мы зависели от системы бумажных денег, и наши счета были в хорошем состоянии благодаря моим неустанным заботам.

– Вам дурно? Вы совсем бледная, – озабоченно заглянула мне в лицо миссис Пинкни.

– Да-да, – подхватила миссис Клеланд и взяла меня за руку. – Быть может, перейдем в салон?

– Нет, все хорошо. Я… э-э… У нас столько хлопот на плантациях – голова идет кругом, и теперь я еще беспокоюсь из-за того, как на нас скажутся политические решения…

В этот момент вернулись Чарльз Пинкни и мисс Бартлетт.

– Спасибо, дядя! – пылко воскликнула мисс Бартлетт. – О, тетушка, сегодня на балу столько красавцев! Вон те, к примеру. Вы знаете, кто это? – Она ткнула пальцем в дальний угол зала; миссис Пинкни поспешно схватила ее руку и опустила. – Ой, простите, – хихикнула мисс Бартлетт.

Мы все взглянули в направлении, указанном девушкой, и я увидела Миддлтона и Дрейтона – молодые люди что-то увлеченно обсуждали между собой.

– Из них свободен пока что только Джон Дрейтон, – сообщила миссис Клеланд, разглядывая их в монокль на палочке. – Да и тот не надолго. Через пару недель он женится на дочери вице-губернатора Булла, на Шарлотте из Эшли-Холл.

– Ох, беда, – вздохнула мисс Бартлетт. – Они все на ком-нибудь женятся к тому времени, как мне настанет пора выходить замуж, а это будет уже в следующем году.

– Зато для тебя подрастет новое поколение кавалеров, – утешила ее миссис Пинкни.

– Если их всех, конечно, не пошлют на верную смерть – сражаться с испанцами под командованием Оглторпа, – заметила миссис Клеланд.

Я вздрогнула и пожала руку мисс Бартлетт:

– Вот бы все мужчины были такими же трусишками, как я, тогда они бы были всегда настроены мирно. – Я подумала об отце и о брате Джордже, уже ступившем вслед за ним на военную стезю. – Я могла бы часами распространяться о бессмысленности и пагубных последствиях войн и кровопролитий, но, по-моему, мистер Пинкни ждет обещанного танца. – Я все еще была взбудоражена новостью об отказе от частных банков и чувствовала, что вот-вот впаду в панику – даже спина взмокла.

Чарльз Пинкни поглядывал на меня с легкой улыбкой – нет сомнения, знал, что я могла бы сказать. Он наклонился к жене, коснувшись ее щеки своей щекой, выпрямился и подал мне руку, приглашая на танец. И снова это проявление их взаимной приязни растрогало меня до глубины души.

Я сделала реверанс и проследовала вместе с мужем моей любезной подруги в танцевальный круг. Взгляд мой, должно быть, метался, как кролики, которых я рано поутру порой распугивала в огороде Того.

Мы остановились – оркестр заиграл короткое вступление к менуэту.

– Вы уже полностью оправились, после того как Чикасо сбросил вас из седла? – Мое утверждение прозвучало скорее как вопрос.

Мистер Пинкни кивнул с серьезным видом, глаза его иронично блестели.

– О да, от того падения пострадала в основном моя гордость. Чертов конь! – Он сделал шаг вперед – танец начался.

– Умоляю, расскажите мне о частных банках, – попросила я, не в силах больше ждать удобного момента. – И как все это скажется на нас.

Чарльз Пинкни удивленно вскинул брови.

– Миссис Пинкни и миссис Клеланд поделились со мной новостью, – пояснила я.

Он усмехнулся:

– Надо было догадаться. Я хотел сам вам сообщить и дать пояснения, чтобы вы не ударились в панику. Все хорошо?

Я закусила губу, понимая, что дрожь в голосе меня выдаст. Затем слегка качнула головой и изобразила улыбку – мы как раз делали разворот в конце зала, и вокруг было слишком много внимательных глаз.

– Мне… – начала я и замолчала.

– Лучше расскажите пока, как ваши дела с индиго, – решил отвлечь меня мистер Пинкни, делая очередное па.

– Мы только что завершили сбор сырья для получения красителя. – Я старалась не сбиться с шага и не нарушить замысловатый рисунок танца, но разговор об индиго давал мне возможность успокоиться и собраться с мыслями. – Как раз перед нашим с маменькой отъездом положили листья вымачиваться в чан.

– И теперь все будут ждать вашего возращения, чтобы приступить к очередному этапу?

– К сожалению, нет. Процесс изготовления индиго, судя по всему, расписан по часам и требует постоянного надзора, – грустно поморщилась я.

– О, должно быть, вы жалеете о том, что всё пропустите из-за бала. Вы ведь так долго мечтали научиться делать индиго, – сочувственно сказал Чарльз.

– Ничего страшного, – улыбнулась я ему; мы продолжали выполнять сложные па танца. – Я вполне вознаграждена пребыванием в таком чудесном обществе – с вами и с миссис Пинкни.

– Почему-то мне кажется, что это все же не совсем так. Но ваш комплимент мне чрезвычайно приятен.

Вероятно, мои тревоги по поводу грядущих перемен все еще ясно читались у меня на лице, потому что улыбка Чарльза сделалась задумчивой, а взгляд – пристальным.

– Боюсь, нас ждет обесценивание фунта, – сообщил он вдруг. – Однако я надеюсь, что это не продлится долго.

– Цены на рис заметно упали, – сказала я. – Простите, что жалуюсь, но мое… то есть наше финансовое положение сейчас и без того шаткое, так что я не уверена, что мы сможем выдержать обесценивание фунта и дальнейшее падение цен на товары, которые отправляем за море. – Я невольно заморгала, потому что у меня защипало глаза, а в груди возникло стеснение. Вскинув взгляд на мистера Пинкни, я обнаружила, что он смотрит на меня серьезно и внимательно.

– Я хотел бы облегчить ваше бремя, – тихо сказал он, когда в танце мы оказались близко друг к другу.

У меня сжалось сердце. Мне тоже этого отчаянно хотелось.

– Порой мы все нуждаемся в поддержке, – продолжал Чарльз. – Хотя бы в возможности выговориться. Мне больно знать, что дома вам не с кем поделиться своими тревогами…

Я кивнула. Мне часто казалось, что я в любой момент могу камнем пойти на дно, если перестану удерживать себя на поверхности силой воли. Я отчаянно нуждалась в том, чтобы отец был рядом и мог сказать мне, что все будет хорошо. Отчаянно нуждалась в том, чтобы кто-нибудь меня обнял. И сейчас эта потребность была особенно острой. Настолько острой, что мне трудно было дышать.

– …И что некому утешить вас, сказать, что все будет хорошо. Мне очень жаль.

У меня опять защипало глаза.

– Мне тоже.

– Насколько же нестабильно ваше положение? Не сочтите за любопытство.

Я покачала головой:

– Две плантации – Уаппу и Уаккамо – под долговыми обязательствами. И Старрат регулярно отказывает мне в требовании повысить объемы поставок ходовых товаров. Думаю, Гарден-Хилл на Комби-Ривер – наш единственный пока еще не заложенный участок земли на сегодняшний день. А Мурри, тамошний приказчик, проявил себя великолепно. Не устаю благодарить за него Небеса. Летом он каждый день присылал лодку с грузом. Кроме того, в ближайшие недели мы ждем от него последний в этом году урожай риса, и я рассчитываю на внушительную прибыль, несмотря на снижение цен. Надеюсь, благодаря этой прибыли нам удастся продержаться до тех пор, пока не начнет окупаться какой-нибудь из новых прожектов.

– Я тоже надеюсь, – осторожно сказал Чарльз Пинкни.

Танец подходил к концу; я огляделась и обнаружила, что леди из нашей компании покинули зал – должно быть, перешли в салон, где присоединились к маменьке.

– Я провожу вас к ним, – ответил мистер Пинкни на мою невысказанную просьбу. Он приподнял согнутую руку, и я обвила своей рукой, затянутой в перчатку, его локоть, как спасательный круг.

Тепло руки Чарльза согрело мои онемевшие пальцы. Теперь, когда я вслух описала положение дел на наших плантациях, мною опять овладел страх.

– Все-таки дома есть люди, готовые меня утешить, – сказала я. – Они не могут этого сделать в открытую, но утешают меня, хотя, возможно, и сами этого не осознают.

– Ваши рабы? – догадался Чарльз, взглянув мне в глаза.

Я вздохнула:

– Да. Наверное, странно, что я считаю их друзьями. И что я доверяю им больше, чем кому бы то ни было. За исключением вас, конечно.

– Надеюсь, вы не забудете, что мне можно доверять, Элиза.

– Не забуду.

– Держите меня в курсе ваших успехов в производстве индиго. Я знаю в городе человека, который сумеет проверить качество красителя. Или могу послать образец за море своему приятелю с Лондонской фондовой биржи.

От этих слов напряжение меня немного отпустило.

– Вы правда можете это сделать? Я буду так благодарна!

– Полагаю, мы сумеем провести профессиональную оценку и, возможно, заручиться обещанием на немедленный заказ готовой партии. Как думаете, это сделает ваше текущее положение немного стабильнее?

Чувство облегчения обрушилось на меня волной, уносящей тревоги. Даже голова закружилась.

– Да! – выпалила я, устремив взгляд на его точеный профиль. – Да, конечно! Благодарю вас!

Предварительный заказ даст отцу возможность вложить деньги в закупку семян, и, усвоив все ошибки нашего опыта в этом году, в следующем мы будем уже хорошо готовы к сезону посева индигоферы.

Я невольно крепче сжала пальцы на локте мистера Пинкни, мысленно вознося хвалу Господу.

Он потрепал мена по руке:

– Я же говорил, что буду вам помогать, Элиза.

У меня на душе потеплело от его слов.

– И вы уже помогли. Очень. Я всегда буду вам признательна за это.

Теперь у меня был план. В противовес папенькиным разорительным амбициям, упрямству Старрата, сопротивлению Кромвеля и неустойчивости финансового мира вокруг нас – у меня был план.

А еще Бен был на моей стороне, и я верила, что он изготовит индиго, вопреки всем помехам, чинимым Кромвелем.

И Чарльз Пинкни тоже был на моей стороне – он открывал мне дорогу к успеху всего нашего смелого предприятия.

Я собиралась обеспечить своей семье стабильность и процветание. В этом году посмотрю, что принесет нам первый опыт с индиго, подсчитаю доход от последнего урожая риса, и мне останется только набраться терпения и ждать. Возможно, уже в следующем году новый урожай индигоферы обеспечит нам прибыль, которая покроет все долги. Джордж вернется в Южную Каролину, конечно, но текущими деловыми вопросами по-прежнему буду заниматься я, потому что он еще слишком молод. И даже когда мой брат женится и другая леди будет зваться хозяйкой Уаппу, он позволит мне и дальше управлять семейным бизнесом. Наверняка позволит…

– Знаете, – сказал мистер Пинкни, – некоторые из нас искренне приветствуют ваше начинание и желают вам успеха в деле производства индиго – не только ради вас самой, но и ради будущего нашей колонии.

Я снова вскинула голову, чтобы взглянуть на него:

– Некоторые из вас?

– Я имею в виду плантаторов и их семьи. С кем-то вы знакомы, с большинством – нет. Дело в том, Элиза, что нынешняя эмиссия и девальвация, наряду со всем прочим, напоминают нам о том, что его величество не склонен принимать в расчет интересы своих подданных в Южной Каролине. Не сегодня, так завтра, когда наша молодая колония, как оперившийся птенец, встанет на крыло, мы можем обнаружить, что власти намеренно чинят новые препятствия нашему развитию и процветанию.

Я мысленно ахнула – такие крамольные речи на Балу в честь дня рождения короля! И вновь меня охватило чувство, что я тону. Но на сей раз пучина подо мной была еще глубже.

– Что вы говорите? – прошептала я, продолжая улыбаться – мы шли через холл, полный гостей, к лестнице, которая вела к дамскому салону для отдыха. В мой план по спасению фамильного состояния и обеспечению собственного будущего не входило беспокойство о делах государственного масштаба.

– Я всего лишь даю понять, что ради выживания всей колонии нам нужно разнообразить экспортируемые товары. Как вы сами сказали, цена на рис продолжает падать, и для того чтобы преуспеть, нам нужны другие решения. Возможно, начать производство шелка… – Он вскинул бровь.

– Или индиго, – тихо подхватила я.

– Или индиго, – согласился Чарльз.

Теперь я с удвоенным нетерпением ждала возвращения на плантацию, чтобы увидеть плоды наших трудов, ибо от них зависело многое.

32

Долго ждать возвращения в Уаппу из Чарльз-Тауна не пришлось – маменька, проснувшись на следующее утро, заявила, что чувствует приближение очередного обострения своего недуга. Небо за окном тоже не предвещало ничего хорошего, так что мы решили отправиться на лодке домой, пока погода окончательно не испортилась.

В порту все говорили о бушующем в отдалении шторме, который, возможно, движется в нашу сторону. Неспокойное серое море сливалось на горизонте с аспидным небом. Мы укутались в шерстяные вещи и меха, спасаясь от ветра.

Все шесть миль путешествия в лодке маменька цеплялась за мою руку, а я старалась сохранить содержимое желудка на месте, для чего изо всех сил всматривалась вдаль поверх взбухающих волн. Но ничто не могло омрачить моей радости. Я даже повязала волосы желтой лентой, присланной в подарок отцом – наглядный символ моего ликования. Знаю, в такой угрюмый пасмурный день она была совсем неуместна.

Тем утром я проснулась с четким и неведомым ранее ощущением, что у меня есть цель. Если я ее достигну, это будет успех не только мой и семьи Лукас. Это будет нечто большее.

Как там сказал Плутарх? Золото легко создает империи, но не империи – золото.

Индиго будет моим золотом и серебром. Созданная им империя превзойдет отдельно взятое семейство Лукас. Возможно, империя – это вся Южная Каролина.

Если Кромвель не ошибся в расчетах, плитки красителя должны ждать меня дома по возвращении. И хотя возвращались мы раньше, чем ожидалось, я еще надеялась, что все будет сделано, как обещано. Солнце не показывалось из-за туч несколько дней, однако можно было ожидать, что краситель уже полностью высох.

Как только плитки будут готовы и шторм пройдет вдоль побережья, я сразу отправлю Того с образцом в Чарльз-Таун. И несколько плиток пошлю отцу! Счастливое нетерпение весело бурлило у меня в груди, как пузырьки в воде.

Я все сделала вовремя. Небеса смилостивились надо мной и послали мне Бена, мы собрали урожай индигоферы, до того как все окончательно разладилось в финансовом мире вокруг нас. Оставалось лишь вознести благодарственную молитву.

– Что на тебя нашло? – проворчала маменька, и я поймала себя на том, что улыбаюсь, подставляя лицо ветру.

От мыслей о процветании нашей семьи и о том, как отец будет мною гордиться, кругом шла голова. Мало того – мой успех принесет огромное благо всей колонии. И мистер Пинкни будет весьма впечатлен, узнав, насколько я преуспела в своем начинании.

– Так в чем же дело? – не отставала маменька. – Я думала, после того как вчера вечером ты не сделала ни малейшего усилия, чтобы очаровать какого-нибудь холостяка, тебе сегодня будет хоть немножко стыдно.

– Никто не проявил ко мне интереса, мама, – отозвалась я; неизменная тема замужества мне изрядно надоела.

– Если уж эта замухрышка Мэри Шардон сумела обзавестись мужем, пусть он уже и преставился, ты-то могла бы хоть попытаться.

– Маменька! – ужаснулась я. – Мы каждый вторник ездим к Мэри и ее родителям, пользуемся их гостеприимством, а вы так о ней говорите? Она, между прочим, моя подруга!

– Я говорю чистую правду. Посмотреть на нее да послушать… Серая мышь во всех отношениях. Право слово, Элиза, для нас с твоим отцом сущее оскорбление то, как ты себя ведешь.

– И как же я себя веду?

– Якшаешься с рабами, обращаешься с ними как с ровней. О тебе уже судачат повсюду, знаешь ли. Прошлым вечером я всякого наслушалась. Люди шептались у нас за спиной. Ты могла бы блистать на балу, но все испортила своим поведением.

У меня защипало глаза – слезы навернулись от обиды.

– Почему вы не хотите гордиться мной и тем, что я делаю для нашей семьи? Я не знаю, как можно вести себя иначе. Я не могу притворяться глупышкой из светского общества ради собственной выгоды. Да у меня это и не получится. – Голос мой задрожал. – Почему вы не можете просто любить меня за то, что я ваша дочь, такая, какая есть, мама?

Я знала, что ее представления о моем благе расходятся с моими собственными, я была с ней категорически не согласна, но это не мешало мне чувствовать себя ребенком, отвергнутым матерью.

– Папенька все понимает. Он меня любит.

Мать тяжело вздохнула:

– Любовь тут ни при чем, Элиза. Дело в другом.

– Мне жаль, что вы считаете мой интерес к земледелию и мою решимость помочь нашей семье проклятием, а стремление быть порядочным человеком – недостойным поведением. Я не стану меняться ради вас, маменька, или ради других. Но когда мы вернемся домой и вы увидите нашу первую партию индиго, вы все поймете. Отец будет мною гордиться. Не нужен мне никакой муж!

– Элиза, милая, ты умная девочка. Слишком умная на свою беду, я бы сказала. Ты живешь в воображаемом мире. Делай что должно для своего отца, старайся ради нашей семьи. Но если у тебя не будет мужа… – Она сделала паузу и смерила меня многозначительным взглядом. – У тебя не будет ничего.

– Это не правда! Я…

– Это правда. Что ты себе намечтала? Что ты так хорошо будешь управлять делами на плантациях отца и в результате он передаст свои владения тебе? – Она рассмеялась. – Помимо прочего, эти земли в долгах до последнего дюйма.

У меня в голове вдруг сделалось пусто. Я ненавидела споры с матерью. И чем дольше такие споры продолжались, тем беспомощнее и бесполезнее казалась я самой себе.

– Это неважно, – выговорила я. – В следующем году благодаря индиго мы сможем избавиться от долгов…

– Твое распроклятое индиго нас не спасет! – взвизгнула мать, брызнув слюной.

Я вздрогнула.

– И никто не позволит тебе владеть землей, Элиза, потому что ты женщина!

Ошеломленная этой внезапной вспышкой ярости, я не знала, что сказать.

Мать смотрела на меня злыми глазами. Радужка у нее была того же цвета, что у меня, но белки казались чуть желтоватыми.

– Никто никогда не позволит тебе владеть землей. Никогда.

Я сглотнула.

– Понимаю, маменька. Но я…

– Правда? Ты понимаешь это, Элиза? Если тебе нужна земля, придется выйти замуж за того, у кого она есть. И ты сразу перестанешь быть посмешищем.

– Отец верит в меня. Он сам прислал к нам консультанта, мастера индиго! Разве он сделал бы это, если бы не верил в успех нашего предприятия?

– Он пошел у тебя на поводу, поскольку чувствует свою вину за то, что заставил тебя поверить, будто ты можешь стать тем, чем не являешься.

Я помотала головой. Папенька не мог совершить такую глупость! Он умеет признавать свои ошибки. Если бы он считал, что я не справляюсь, непременно написал бы мне об этом в открытую.

Мать грустно улыбнулась:

– Это правда. К моему сожалению.

– Вы меня обманываете. Отец всегда позволял мне работать на его земле. Я нужна ему. И Джорджу понадобятся мои советы. Особенно по поводу индиго. А если я преуспею, то, возможно, смогу сама выбрать себе мужа, – добавила я под конец, чтобы потрафить ее неутолимому желанию выдать меня замуж.

Маменька опять рассмеялась и покачала головой:

– Не будет у тебя никакой земли, на которой можно «работать», и задолго до того, как ты наконец поймешь, что тебе действительно нужен муж. Впрочем, это уже не имеет значения. Мы возвращаемся на острова.

– Вовсе нет. Откуда у вас эта идея? Помимо прочего, там сейчас опасно из-за нападений испанцев.

– Опаснее, чем здесь, учитывая постоянную угрозу восстания рабов? А испанцы нам повсюду угрожают – и там, и тут. Зато на Анигуа мы, по крайней мере, будем под защитой твоего отца.

– Он не согласится на наш переезд. – Я глубоко вдохнула холодный сырой воздух, надеясь, что это меня взбодрит.

– Согласится, когда узнает, что у тебя ничего не получилось и нам придется заложить последнюю плантацию – Гарден-Хилл. Иначе что мы тогда будем делать? – Мать удовлетворенно улыбнулась, как будто считала, что выиграла спор.

Я ничего не ответила. У меня все получится. Уже почти получилось. Гарден-Хилл вне опасности. Последний урожай риса на подходе, и он даст нам возможность продержаться до следующего года.

Когда мы уже подплывали к причалу Уаппу, я увидела, что Того и Квош беспокойно расхаживают по берегу туда-обратно в ожидании нас. Должно быть, Лиль-Гуллу выставили дозорным, он заметил нашу лодку издалека и предупредил их.

Мой настрадавшийся от морской болезни желудок опять свело судорогой, от эмоционального всплеска кружилась голова, я чувствовала опустошение, и нервы натянулись до предела, когда мне показалось, что люди на берегу охвачены скорее тревогой, нежели радостью.

Лодка ткнулась в маленький деревянный причал, и черные руки ловко пришвартовали ее. Ветер усилился, на обычно безмятежных волнах залива уже вскипала пена. Если бы после бала мы хоть ненадолго задержались с отплытием из порта Чарльз-Тауна, могли бы никогда и не добраться до плантации.

Я ухватилась за протянутую руку Квоша, выскочила на причал из качающейся лодки и повернулась, чтобы помочь маменьке. Мы промокли и дрожали на промозглом ветру, у обеих зарумянились щеки от холода, у меня покалывало уши.

– Эсси, проводи маменьку, – поспешно распорядилась я и повернулась к двум мрачным мужчинам, ждавшим моего возвращения. – Итак, что стряслось? – Я стиснула зубы, но, не дождавшись ответа, продолжила: – Что-то с индиго? Ладно, идемте в дом греться, – добавила я до того, как прочла подтверждение своих опасений на лице Квоша.

Шторм приближался, совсем потемнело.

Квош нахмурился и покачал головой, отказываясь следовать за мной в дом:

– Давай, Того. Расскажи хозяйке.

Того посмотрел на меня, затем перевел взгляд на маменьку. Та, недолго поколебавшись и тревожно взглянув на небо, повернулась и торопливо зашагала прочь – пышные юбки мели позади нее мокрую траву.

– Кромвель и Бен поругались, – сказал Того, нервно схватившись за висевшей у него на шее челнок, которым он пользовался для плетения корзин и сетей из камыша.

Квош кивнул:

– Того думает, это из-за индиго.

– Где Кромвель? – нахмурилась я.

– В доме. – Квош ткнул пальцем в сторону нашей усадьбы.

Я кивнула, благодаря одновременно Того и Квоша за то, что сообщили мне новость.

– Теперь идите греться и скажите, чтобы все укрылись в хижинах. Не хочу, чтобы кто-то продолжал работать в поле в такую погоду. Слышите?

– Да, хозяйка.

Я поплотнее закуталась в шаль и поморщилась, когда первые тяжелые капля дождя упали мне на лоб, а затем побежала к веранде, чтобы успеть, пока не начался ливень. В доме Эсси тотчас захлопотала вокруг меня, дверь громко захлопнулась позади.

Откуда-то справа доносились голоса. Оказалось, из отцовского кабинета. Когда я вошла, там потрескивал в камине огонь, маменька стояла рядом, протягивая к нему озябшие руки. А в кресле расположился Кромвель. При моем появлении они сразу замолчали.

Кромвель не только не поздоровался со мной, но даже не посмотрел в мою сторону. У меня неприятно засосало под ложечкой.

– Надо бы переодеться, мы промокли, – сказала маменька. – Мэри-Энн уже приготовила нам сухие вещи наверху. Но думаю, я останусь в постели – голова тяжелая. Скажешь, чтобы ужин мне принесли в спальню, дорогая?

– Конечно, – кивнула я.

В воздухе витала неловкость, казалось, что здесь очень душно – и вовсе не от того, что мне мешало дышать тяжелое промокшее шерстяное платье для путешествий. Душно было от невысказанных слов, потому что я прервала их разговор.

Маменька кивнула Кромвелю. Тот ответил ей таким же кивком, и она покинула кабинет.

– Итак, – нетерпеливо начала я, заняв ее место у камина. – Что случилось?

– Все шло по плану.

– И что вы сделали? – Я повернулась и уставилась ему в лицо. Меня трясло, но я убеждала себя, что мурашки бегут по коже от того, что я с холода попала в тепло. Так или иначе, взгляда я не отводила.

– В смысле? – нахмурился Кромвель.

Я молча ждала ответа.

Его лицо ничего не выражало, однако он вдруг поднялся с кресла и сделал шаг ко мне.

Я невольно попятилась.

Кромвель осклабился:

– Как вы узнали?

Мои худшие опасения подтвердились – с индиго произошло что-то ужасное.

– Малышка Элиза… – Он протянул руку и убрал мокрую прядку волос, прилипшую к моей щеке.

Этот нахальный жест был настолько неожиданным, что я даже не успела уклониться – просто оцепенела от изумления.

– Такая доверчивая… наивная… невинная… – Его пальцы прошлись по моей щеке.

Шок от первого прикосновения наконец прошел, туман в голове испарился, и я резким взмахом руки отбросила его ладонь.

– Что все это означает?!

Я покосилась на дверь – она была закрыта. Маменька бесшумно затворила ее за собой. Когда я это увидела, чуть не раскрыла рот от удивления. Это была уже вторая ее попытка оставить меня наедине с Кромвелем. Мысль о том, что она поступила так намеренно, меня поразила. Это было ужасно, но гораздо хуже было то, что могло случиться с индиго.

– Что вы сделали с красителем?

Что бы Кромвель ни сделал, он во всем признается и все исправит. Если он продал партию, я потребую ее вернуть.

– Отвечайте немедленно. Где индиго?

33

Кромвель изумленно округлил глаза и пожал плечами:

– Здесь ваш индиго. Где еще ему быть?

Я растерянно воззрилась на него, уже не обращая внимания, что он стоит слишком близко.

– Здесь? Стало быть, вы не забрали его? Не продали?

Теперь уже растерялся Кромвель:

– Что за глупости? Как вам такое в голову пришло? – Он развел руками: – Там и продавать-то нечего. Раствор получился слишком едкий. Краситель не выпал в осадок.

– Что значит «едкий»?

Он склонил голову набок, разглядывая меня:

– Прошу прощения, но по тому, как вы начали разговор, я решил, что вы знаете. Какое огорчение. И мы ведь все так старались. В общем, раствор испорчен.

Я ахнула.

Он продолжал что-то говорить, но я уже не слушала – у меня гудело в ушах, будто со всех сторон накатывали, рокоча, океанские волны. В глазах потемнело, я ухватилась за каминную полку, чтобы не упасть.

– …Я постараюсь разобраться в том, что произошло, – закончил Кромвель.

– Раствор испорчен? – с трудом выговорила я. – Как?

– Тайна сия велика есть. Процесс, знаете ли, весьма деликатный. Если не быть все время начеку, можно что-нибудь сделать слишком рано или слишком поздно, из-за тысячи мелочей все норовит пойти не так. Возможно, Бен отвлекся на свою красотку, на негритяночку Сару… – Кромвель снова развел руками, а у меня болезненно сжалось сердце, и я постаралась погасить огонек тревоги, вспыхнувший при мысли о том, что Бен может быть где-то рядом с этой вероломной гадюкой. Сара оправилась после выкидыша и вела себя более покорно, но я все же пока не решила, что с ней делать дальше.

Я продолжала наблюдать за Кромвелем, ища признаки того, что он мне лжет. Я почти физически ощущала, как от этого человека веет обманом. Однако если он говорит правду, о финансовых последствиях страшно подумать. Мой замысел должен воплотиться в жизнь. Просто обязан! Я должна доказать, что могу добиться успеха. А если Кромвель все-таки лжет…

Я закрыла глаза, мысленно взмолившись ниспослать мне силы.

Зачем Кромвелю лгать? Как можно испортить раствор? Я пошатнулась.

– Ну-ка, ну-ка… – слащаво пропел Кромвель и, обвив меня рукой за талию, повлек к диванчику.

Я оттолкнула его:

– Не прикасайтесь ко мне. Объясните, что произошло.

Он вскинул руки, раскрыв ладони:

– Нечего объяснять. Сырье было низкого качества. Листья никуда не годились.

– Вы и в прошлый раз это говорили. Но сейчас я точно знаю, что индигофера выращена правильно и листья собраны в срок. Бен сказал, они идеальны.

Кромвель ехидно фыркнул.

– «Бен сказал, они идеальны», – передразнил он меня. – Вы проводите с ним слишком много времени. – Его лицо вдруг побагровело. – Я мастер индиго, я, а не этот черный сукин сын. Я! Слышите?

– Прекрасно слышу. – Я подошла к двери и распахнула ее. – Эсси!

Она возникла передо мной в ту же секунду, так что я вздрогнула от неожиданности.

– Эсси, пожалуйста, пошли кого-нибудь за Беном. Он нужен мне немедленно.

Эсси кивнула и снова растворилась в темноте холла. Мне необходимо было получить ответы, а для этого требовалось поговорить с обоими мастерами индиго. Я с ужасом поймала себя на том, что готова разрыдаться от отчаяния, гнева и разочарования, потому что оказалась в тупике, из которого не было выхода.

– Ну и зачем вы за ним послали? Хотите сказать тем самым, что не верите мне? – вознегодовал Кромвель. – Как вы смеете меня оскорблять?!

Светильники в кабинете не могли ничего поделать со сгущавшейся за окном тьмой. Грозовые тучи так затянули небо, что казалось, уже наступили сумерки, хотя был разгар дня. От ветра, свистевшего вокруг дома, подрагивали стекла. «Надо бы навесить штормовые ставни», – подумала я рассеянно, но эта мысль тотчас исчезла в бурном водовороте других.

Я присела на край диванчика и заговорила, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

– Еще раз прошу, объясните мне. Мы следовали всем вашим указаниям, делали в точности как вы говорили, – мой голос стал жестче, – несмотря на ваши сознательные попытки ставить нам палки в колеса.

– Я не собираюсь выслушивать эти инсинуации! Ваша мать права – чем скорее мы покончим с этой вашей нелепой затеей, тем лучше. Вы стали слишком амбициозны. Не очень-то подходящее качество для девицы на выданье, но при определенных усилиях я мог бы с этим смириться.

– Моя мать, вы сказали? – возмутилась я. – Она не имеет никакого отношения к делам плантации! – И тут до меня дошел смысл его последних слов. – Вы могли бы смириться? – повторила я. – Что это значит?

– Ваша мать считает, что вам всем нужно вернуться на острова. – Кромвель уселся рядом со мной и накрыл мою руку своей ладонью.

Деваться мне было некуда – он сел так близко, что я оказалась зажатой между ним и подлокотником. Запаниковав, я отклонилась, насколько могла, и попыталась отдернуть руку, но он не отпустил.

– Я должен вам еще кое-что сказать. Сделать, так сказать, предложение.

Раздался стук в дверь, и Кромвель отстранился от меня. Я, немедленно воспользовавшись возможностью, вскочила и устремилась к открывающейся двери.

Эсси, промокшая насквозь, уже стояла на пороге и сделала книксен. В другое время я непременно почувствовала бы вину за то, что послала человека под проливной дождь, но на сей раз лишь возблагодарила Господа за то, что сейчас она была здесь.

Эсси отступила, и Бен вошел в кабинет; по его лицу ручьями струилась дождевая вода, капала с подбородка. С одежды тотчас натекла лужа под ногами. Я вгляделась в его лицо, ища знаки поддержки, но оно было бесстрастно, а взор обращен к огню в камине.

Мне казалось, я вижу кошмарный сон, который никак не закончится. Все вели себя не так, как должны были.

– Бен… – прошептала я дрогнувшим голосом.

Эсси осталась у двери, и я была благодарна ей за это молчаливое присутствие.

– Расскажи мне про индиго, – попросила я Бена. – Все пропало, да?

Бен покосился на Кромвеля, затем перевел взгляд на меня:

– Да.

У меня вырвался возглас отчаяния и, почувствовав влагу на щеках, я поняла, что мое тело уже не в силах терпеть душевную муку – слезы покатились сами собой.

– Почему?

– В раствор добавили слишком много извести. – Голос Бена звучал спокойно и печально.

Кромвель нетерпеливо поднялся с дивана:

– Знаете, что…

– Слишком много извести? Не понимаю. – Я переводила взгляд с одного на другого; Кромвель смотрел на Бена. – Но Кромвель сказал, что ничего не получилось из-за плохого качества сырья.

– Э-э… Я имел в виду, что, если бы сырье было хорошего качества, извести оказалось было ровно столько, сколько нужно, – заявил Кромвель. – Но в нашем случае из-за извести раствор стал слишком едким. Тут уж никогда нельзя рассчитать заранее.

Бен опустил глаза, и я поняла, что Кромвель лжет.

– Но мне кажется, настоящий мастер индиго все смог бы рассчитать, – сказала я. – Поэтому ответьте: кто намеренно испортил мое индиго?

Я подошла к окну задернуть занавески, чтобы скрыть от глаз мрачную картину непогоды снаружи, и постояла так несколько мгновений, собираясь с мыслями и силами. Затем обернулась к Бену и Кромвелю, к тем, кто претендовал на звание мастеров индиго, и попыталась угадать, что могло бы побудить каждого из них устроить саботаж, погубив все мои усилия.

Кто это сделал? Какой мотив мог быть у одного и у другого?

Того сказал, что видел, как они ругаются. Единственное, что могло меня сейчас утешить – это предположение, что Бен пытался помешать Кромвелю испортить индиго.

Первый сейчас неловко переминался с ноги на ногу, как будто ждал, что второй что-нибудь скажет.

Почему Бен сделал недостаточно для того, чтобы помешать Кромвелю? Я знала ответ. Один только спор с хозяином мог закончиться для него наказанием кнутом, а то и худшей карой. Нельзя было его осуждать за бездействие. Но я осуждала. Ведь Бен пообещал мне, что все будет хорошо. Он дал слово.

В конце концов я остановила взгляд на Кромвеле:

– Итак?

– Я уже говорил, что попытался разобраться в произошедшем… – Он откашлялся.

Я сделала глубокий вдох и помассировала пальцами виски, стараясь успокоиться – сердце неистово колотилось, хотя буря эмоций улеглась.

– В чем я должна вас обвинить? В том, что вы намеренно ввели меня в заблуждение и саботировали производство красителя? Или в том, что вы вовсе не являетесь мастером индиго, каковым мне представились? Человек, действительно сведущий в этом деле, не совершил бы столь непростительной ошибки.

Кромвель побагровел:

– Как вы смеете так со мной разговаривать? За подобную дерзость можно получить хорошую трепку. Будь вы моей женой…

Я расхохоталась:

– Вашей женой?!

Кромвель скрипнул зубами. И похоже, решил сменить тактику:

– Ладно, неважно. Меня интересует, кто все-таки испортил раствор. – Он вопросительно вскинул бровь.

Я ощущала исходившее от Бена волнение и повернулась к нему. Он вздрогнул, когда наши взгляды встретились.

– Почему бы вам не спросить Бена напрямую, что произошло? Это была его ошибка, – вкрадчиво добавил Кромвель.

Удары сердца оглушительно загремели у меня в ушах. Промокшее под дождем платье еще не высохло, и, несмотря на огонь в камине, я не могла полностью согреться, но холод, пробиравший меня до костей, имел совсем другую природу.

Нет, только не Бен. Не Бен! В наших с ним отношениях не могло быть предательства. Бен сказал, что поможет мне, что у нас все получится. Как он мог допустить ошибку?

Я наконец осознала, что мы с Беном уже давно стоим и смотрим друг на друга. Наши взгляды так крепко сплелись, что я не могла отвести глаза, и меня уже не заботило, что мы не одни. Мой успех должен был стать и успехом Бена. Моя неудача – неудачей Бена. В этом у меня не было сомнений. Он мог сказать что угодно в присутствии Кромвеля, но я прочла правду в его глазах.

Наша дружба стала единением двух родственных душ, которые встретились под сенью деревьев на плантации сахарного тростника, когда наши сердца были чисты.

– Бен! – взмолилась я, делая шаг к нему и отчаянно пытаясь отыскать в его глазах намек на то, что он лжет, чтобы выгородить своего хозяина. – Ты это сделал?

– Да, – ответил он без колебаний.

Эсси прижала руку ко рту, словно поверила ему.

– Повтори.

– Да. Я, – твердо сказал Бен.

– Мне нужно поговорить с ним наедине, – бросила я в пространство.

Кромвель фыркнул:

– Это еще зачем? Грязный ублюдок уже признался.

Я рванулась вперед, схватила Бена за руку и вывела его из кабинета в холл, а затем захлопнула за нами дверь. Бен хранил молчание, сводившее меня с ума. Он не сопротивлялся, иначе у меня, при моей субтильности и малом росте, не было бы шансов сдвинуть его с места.

Здесь, в холле, у нас было еще меньше защиты от чужих глаз и ушей, чем в кабинете, – маменька могла подслушать нас в любой момент, – поэтому я увлекла Бена за собой к входной двери и дальше – на открытую веранду, в объятия неистовых ветров. Ураганный порыв тотчас выбил воздух у меня из легких и разметал волосы.

– Пожалуйста, Бен! – кое-как вымолвила я. – Мне нужно знать, действительно ли ты что-то сделал с индиго. Я знаю, что в присутствии Кромвеля ты скажешь любую ложь. – Меня трясло от холода, и голос дрожал в унисон с телом. – Пожалуйста, скажи, что ты пытался помочь мне. Прошу тебя! У меня сердце разрывается при мысли, что ты мог так со мной поступить. Я знаю, что это не может быть правдой. Скажи мне, как все было на самом деле, только мне, а с Кромвелем я сама разберусь.

Я старалась совладать с собой, но дыхание мое было прерывистым и тяжелым. Ветер задувал потоки дождя под навес веранды – мы промокли.

– Заклинаю тебя памятью твоей бабушки, – не отступалась я, – ответь мне честно!

Глаза цвета темного шоколада обратили взор на меня, и я увидела в них муку мученическую.

– Господи, Бен, пожалуйста, скажи, что ты не предал меня!

– Я… – Он сглотнул. – Я хочу быть свободным.

Из самых глубин моего естества вырвался стон.

– Значит, ты совершил саботаж взамен на обещание свободы?

Бен не ответил – стоял, безвольно опустив руки.

– Сколько раз он обещал тебе свободу? Ответь! Сколько раз?

Это гробовое молчание выводило меня из себя.

– Он никогда не освободит тебя! – закричала я Бену в лицо. – Ты ему нужен! Он ничто без тебя! Однажды ты назвал меня трусихой, но единственный трус, которого я знаю, сейчас стоит прямо передо мной!

– Я… – Бен заговорил сквозь стиснутые зубы, словно преодолевая боль или не позволяя себе произнести нужные слова. Теперь он смотрел не в глаза, а на мои губы. Его лицо было всего в нескольких дюймах от моего. – Я должен быть свободным, – сказал он.

– Я тоже, – сдавленно проговорила я и увидела, как в его глазах отразилась теперь уже моя собственная боль. – Ты был ближе к свободе, чем когда-либо была я. Я тоже хочу быть свободной. А ты… – Слезы скользнули по моим озябшим, мокрым от дождя щекам, как раскаленные лезвия. – Ты, Бенуа Фортюне, только что отнял у меня шанс на свободу.

34

Я не смогла взглянуть Кромвелю в лицо, когда вернулась в дом. Позвала Мэри-Энн, попросила нагреть мне кирпичи для постели и прислать Эсси, чтобы помогла переодеться в сухое. Тяжелое от воды, вымокшее насквозь дорожное платье я сняла сама, и подоспевшая Эсси помогла мне расчесать и высушить волосы. Понадобилось несколько часов, чтобы унялась дрожь во всем теле – я не знала, от чего меня так трясет: от холода или от бури чувств. Эсси сделала мне отвар из трав – думала, я подхватила простуду, – и принесла кусочек сахара, велев положить его на язык и ждать, когда он растворится сам.

Когда руки у меня перестали трястись, я переписала несколько документов в общую тетрадь отчетов и взялась сочинять письмо отцу – надо было поделиться новостями. Я поведала ему о великолепном бале и в последнюю минуту решила ничего не сообщать об индиго. Потом обязательно сообщу, но не сейчас – у меня не было уверенности, что он не отдаст под заклад еще и плантацию Гарден-Хилл под влиянием порыва, поэтому я написала лишь, что краситель еще не просох. Это была полуправда, но хоть что-то.

Сон был как беспросветная тьма, без видений, которые могли бы развеять ненадолго мои тревоги, и когда я проснулась в бледном свете утра, знание о катастрофе с индиго неподъемным бременем обрушилось на меня.

– Мисс Лиза! – донесся с порога тихий голос Эсси, и я повернула голову, лежа в кровати. – Вставай, дитя, Эсси пришла помогать.

– Спасибо. – У меня защемило сердце. Хотелось попросить ее, чтобы она меня обняла. Хотелось вскарабкаться к ней на колени, как я делала в детстве.

– Шторм был жуткий. И новый на подходе. – Она покачала головой и поохала сочувственно: – Тебя ждут испытания. В небе появился огненный шар, перед тем как все утихло.

– Еще твоих зловещих предсказаний мне не хватало, Эсси, – сердито буркнула я. – И так умираю от безнадеги.

Безнадега – это еще мягко сказано. Я была сокрушена и раздавлена потерей индиго настолько, что чувствовала желание весь день проваляться в постели лицом к стене. Желание, настолько нехарактерное для меня и пугающее, что я немедленно заставила себя встать. Одеваясь, я все еще чувствовала холод, пронизывавший меня до костей.

– Давай сегодня зажжем огонь во всех очагах, Эсси, дом выстужен насквозь… А хижины? – спохватилась я. – Хижины устояли против непогоды?

– Да, Квош их подлатал на совесть по твоему указанию. Там сухо и тепло.

– Ох, как хорошо…

Вчерашний разговор с Кромвелем, вернее, некоторые его слова не давали мне покоя, помимо прочих тревог. Надо было потолковать с ним еще раз и выяснить всю подоплеку. В глубине души я чувствовала, что это он был главным виновником саботажа и что я не вправе осуждать Бена, который пожертвовал моим индиго ради своей свободы. Однако в том, что обещанная ему Кромвелем свобода – обман, я была права, и у меня сжималось сердце при мысли, как эта жестокая истина может ранить Бена.

Кромвеля я отыскала в столовой за завтраком. Он сидел за столом с таким напыщенным видом, что мне сразу захотелось запустить в него серебряным канделябром.

Когда я вошла, Кромвель встал:

– Доброе утро.

– Доброе ли? – отозвалась я.

– Возможно, подобреет после нашей беседы. Мы так и не обсудили мое вчерашнее предложение.

Я выбрала себе на завтрак теплый ромашковый чай, кукурузную лепешку и мед.

– Зачем же я стану обсуждать ваши нелепые прихоти? Мне казалось, вы уже достаточно сделали, чтобы мой ответ был ясен.

Я села, и он последовал моему примеру.

– Что ж, понимаю, как это должно выглядеть в ваших глазах, мисс Лукас. Вероятно, для начала мне стоит извиниться за то, при каких обстоятельствах это предложение было сделано. Однако… я думал, что, не добившись успеха в производстве индиго, вы будете более склонны принять мою руку и сердце.

Я воззрилась на него, забыв о своем завтраке. И расхохоталась. А что мне еще было делать? Человек, сидевший передо мной, только что заявил, что он растоптал мою мечту ради того, чтобы на мне жениться. Какой абсурд! Ну разве не смехотворна уверенность мужчин в том, что я буду невероятно благодарна любому, кто согласится избавить меня от бремени одиночества? И в любом случае его предложение не могло быть серьезным – я ему даже не нравилась, и прежде всего не нравились мои амбиции.

Кромвеля мой приступ веселья поверг в замешательство, щеки у него вспыхнули.

– О, – простонала я, отсмеявшись, но сразу, едва я окончательно осознала суть того, в чем он признался, на меня накатил истерический приступ паники, и я снова расхохоталась, уже со слезами на глазах. Меня охватило какое-то безумие, я смеялась и смеялась до тех пор, пока горячие слезы не хлынули по моим щекам. – Вы думали, что… – прохрипела я, – что, потерпев неудачу с индиго, я выйду за вас замуж?

Лицо Кромвеля исказилось от ярости. Это было лицо глубоко оскорбленного мужчины.

– С какой стати, господи боже?! – договорила я.

Почему он решил, что неудача бросит меня в его объятия? Что может привлечь меня в нем? И что может привлечь его во мне? Как только ему в голову пришло, что я соглашусь стать женой человека, который заставил моего лучшего друга погубить дело, имеющее для меня чрезвычайную важность?

Мой смех перешел в порывистые всхлипы, когда я вспомнила слова маменьки о том, что нам надо вернуться на острова.

Наш с ней разговор на обратном пути из Чарльз-Тауна после бала внезапно обрел новый и крайне неприятный смысл. У меня тотчас закружилась голова – даже пришлось опереться на стол.

– Моя мать пообещала отдать меня вам в жены в обмен на саботаж, чтобы мы могли вернуться на острова?

– Вы были бонусом в этой сделке, – сказал Кромвель.

«Значит, это правда? – ужаснулась я. – Ради возможности уехать в Вест-Индию маменька продала меня этому… этому…» У меня лоб покрылся испариной, а по спине пробежал холодок. Предательство матери еще одним камнем упало в мешок с мертвым грузом, болтавшийся у меня на шее и не дававший вздохнуть.

Следующие вдох и выдох воистину дались мне тяжело.

Кромвель же лишь пожал плечами:

– Так, небольшая компенсация за потерянное здесь время – дочь будущего губернатора Антигуа, чем черт не шутит. Однако при ближайшем рассмотрении, учитывая ваше презрение ко мне, я предпочту от этого бонуса отказаться.

«Какое облегчение для нас обоих!» – прокомментировала я про себя.

При мысли о том, что этот жестокий и надменный господин может стать спутником моей жизни до конца дней, что придется терпеть его прикосновения, вынашивать его потомство и покоряться его воле, мне показалось, что я жую не кукурузную лепешку, а пригоршню измельченных устричных раковин.

– Но если я была всего лишь бонусом, каков главный приз?

– Для девицы, так старательно играющей роль хозяйки плантации, вы, по-моему, слишком наивны. Я думал, вы умнее.

Оскорбление и этот снисходительный тон, к которому я уже привыкла, на меня не подействовали. Кромвель всего лишь пытался таким образом врачевать свою раненую гордость, как водится у мужчин.

– Помните, откуда я приехал? – терпеливо спросил он, и вот теперь мне захотелось стереть эту самодовольную улыбочку с его лица.

– С острова Монтсеррат, – с наигранно глуповатым видом ответила я, хотя, разумеется, уже догадалась, к чему он клонит.

– Как вам, должно быть, известно, это французская колония. И почему же, спрашивается, я должен был позволить вам составить конкуренцию французскому индиго? Знаете, сколько платят моему брату за наш краситель? Ну конечно, знаете, иначе меня бы сюда не пригласили.

– Вы правы. – Я притворилась, что с аппетитом ем, и намазала еще меда на хлеб, хотя у меня кусок не лез в горло. – Я была наивна. Но только в том, что считала вас скорее дельцом, чем патриотом. Разумеется, я знала, что вы с братом продаете свое индиго французам. И если вы думаете иначе, то вы не менее наивны, чем я. Стыд вам и позор. Теперь вы не только не получите покровительства будущего губернатора Антигуа, но и лишитесь своей профессиональной репутации как мастер индиго. Я об этом позабочусь.

– И что будет значить слово вздорной девчонки, слишком много о себе возомнившей, против слова родного брата одного из крупнейших производителей индиго с острова Монтсеррат? Кто вам поверит? В городе полно респектабельных джентльменов, с которыми я свел знакомство за игрой в карты. Они не колеблясь примут мою сторону и поверят моему экспертному мнению по части индиго, вместо того чтобы слушать россказни девицы, о которой давно идет дурная слава. Может, я и подмочил свою репутацию склонностью к азартным играм, но и ваша далеко не безупречна. Более того, ваши проступки куда серьезнее моих. Я все еще джентльмен, чье мнение готовы выслушать. Вы же ничто, пустое место.

У меня запылали уши и щеки.

– Что ж, я рада, что все окончательно прояснилось относительно вашего ошибочного стремления жениться на мне.

Только сейчас я призналась себе в истинной причине своего нежелания докладывать отцу о том, что произошло с нашим индиго. Если бы я это сделала, отец тотчас потребовал бы отослать Кромвеля восвояси. А отослав Кромвеля и тем самым уничтожив его профессиональную репутацию, я одновременно вынесла бы приговор Бену. И Бен тоже уехал бы прочь. Прочь от меня.

Если бы только я могла выкупить его из рабства… Но у нас не было и не предвиделось средств, пока не будет продан последний урожай риса из Гарден-Хилл. Да и какова цена раба, обладающего такими знаниями и навыками? Бен бесценен. И мысль о том, что мне придется с ним расстаться, что я могу никогда больше его не увидеть, ранила меня сильнее, чем знание о том, что он стал пособником в деле уничтожения индиго.

Мои угрозы Кромвелю были фарсом.

Бен – главное и единственное преимущество Кромвеля. Сомневаюсь, что я сумела бы убедить Кромвеля отпустить Бена, даже если бы попыталась. Значит, Кромвель должен остаться здесь. Можно было бы попробовать отдать ему должность Старрата в Уаккамо, но какой смысл в замене одного жестокого приказчика другим?

Кромвель отложил вилку и прищурился, глядя на меня:

– У вас… шашни с Беном, с моим негром?

Я резко встала из-за стола:

– Как вы смеете?!

– Или с Квошем, может быть? У вас столько возможностей остаться с любым из них наедине… – Он присвистнул и покачал головой: – Что, думаете, я не заметил? Так увлекательно было слушать пересуды о вас в городе, а потом понаблюдать за вами собственными глазами. Чем это, к примеру, вы занимаетесь с Квошем в рабочем кабинете каждое утро, а?

Я бросила на стол салфетку:

– Вам платят жалованье за работу и принимают в нашем доме. По-моему, вы здесь загостились.

В этот момент в столовую вошла Эсси, и у нее за спиной маячил Того.

– Миз Лукас, – сказала она, – Того нужно поговорить.

Лицо у негра было мрачное.

– Бен. Бен исчез.

35

Бен исчез. Его хижина была пуста. Я лично в этом убедилась, стоя на пороге. Собственно, там не было ничего, что напоминало бы о нем, кроме пряного запаха гвоздики, который у меня всегда с ним ассоциировался.

Я прибежала из дома под дождем, поэтому сейчас мокрая одежда липла к телу. Под ногами у меня были грубо оструганные пыльные доски настила. На мгновение я задалась вопросом – а не было ли все это сном? Встреча с Беном спустя столько лет, с новым Беном – теперь уже взрослым, гордым, широкоплечим стоиком с бесстрастным лицом, в котором уже не было детского озорства.

Позади меня хрустнула ветка, и я обернулась. Квош стоял, кусая губы, словно хотел и не мог мне что-то сказать. На меня он не смотрел.

– Бен ушел, – тихо сказала я, – из-за меня. Я обвинила его в неудаче с индиго, но истинный виновник – Кромвель, который все подстроил. Он манипулировал Беном.

«И моей матерью», – могла бы я добавить, но смолчала и отступила от входа в хижину, пропустив туда Квоша. Дождь перестал.

На обратном пути я завернула к навесу, который Квош построил для индиго – стен там не было, чтобы свободно поступал воздух, лишь стояли штабелями полки для красителя.

Ступив в тень навеса, я увидела пустые подносы, на которых должна была сохнуть масса из чана, и у меня снова сжалось сердце – ведь мы были так близко к успеху…

Я могла винить в неудаче кого угодно, но и сама была виновата – не надо было уезжать на бал. Я поехала лишь ради матери – и вот как она мне за это отплатила.

Родная мать сделала все, чтобы разрушить мое будущее. И не только мое – всех своих детей. Она лишила Джорджа наследства. Впервые я подумала, что она, возможно, сошла с ума. Что, если симптомы недуга, которые мы наблюдали у нее несколько лет, были признаками развивавшегося безумия?

Отныне я никому не могла верить, и винить мне в этом было некого, кроме себя самой.

Я не знала, получил ли уже огласку побег Бена, но так или иначе, на следующий день стало ясно, что он не вернется.

С матерью, после того как открылись ее козни, я еще ни разу не поговорила. После моего ужасного завтрака с Кромвелем, когда он рассказал о своих намерениях, она явилась ко мне в отцовский кабинет, и я немедленно удалилась, оставив ее с открытым от изумления ртом. Я велела принести полдник мне в спальню, обед и ужин – в кабинет, где и заперлась на весь день, благо оказалось, что большой железный ключ в замке красуется не просто так, а отлично работает.

Мать пыталась общаться со мной через закрытую дверь, говорила, что я упрямица и дитя неразумное, что я недальновидна. Но ни разу она не извинилась. Я решила, что нужно немедленно написать отцу и открыть ему всю правду, пока маменька не сочинила для него историю, выставляющую ее в выгодном свете. Кроме того, теперь, когда Бен сбежал, надо было выгнать Кромвеля восвояси. О причастности матери к нашей катастрофе с индиго я, впрочем, так и не смогла сообщить отцу. Негоже чинить раздор между мужем и женой, хотя мне отчаянно хотелось излить душу.

Я достала чистый лист и долила в маленькую чернильницу чернил из распечатанной бутылочки. Чарльз ждал от меня добрых вестей насчет индиго. Его мне тоже придется разочаровать.

За открытой на сей раз дверью кабинета куда-то промчалась Полли. Я совсем забросила занятия с ней, и сегодня тоже сил на это не было.

– Полли! – позвала я. – Куда это ты собралась?

Она вернулась, запыхавшись, переступила порог.

– Лиль-Гулла учит меня про лошадей.

Они с Лиль-Гуллой были ровесниками, и я тотчас подумала о нас с Беном. Глаза защипало – я моргнула, сдерживая слезы. Полли крепко подружится с негритянским мальчиком, а что потом? Когда они подрастут, общество заклеймит ее позором…

– Не думаю, что это хорошее дело, – нахмурилась я.

– Но ты же хотела, чтобы я почаще занималась верховой ездой. Не понимаю… – Ее хорошенькое личико обиженно сморщилось. – Сейчас, когда нет большой страшной лошади, это совсем весело. Гулла говорит, остальные лошадки поспокойнее.

– Как это – нет большой лошади? – насторожилась я, и меня осенило. – Лошадь пропала, и Индеец Питер ничего мне не сказал?

Щечки Полли сделались пунцовыми – похоже, это был секрет, ее просили никому не рассказывать о пропаже.

– Сестрица, я… – пролепетала она и смешалась.

А у меня всполошенно забилось сердце. Во-первых, Бен, судя по всему, украл лошадь, и мои собственные рабы скрыли это от меня; во-вторых, это был еще один удар по нашим финансам.

– Все хорошо, Полли. Ты правильно сделала, что сказала. – Я поманила ее к себе. – Только надо было сказать сразу. Я пошлю за Квошем.

– Не говори никому, что это я выдала тайну! – взмолилась она. – Пожалуйста!

– Полли, я…

У нее задрожали губы, в голубых глазах стояли слезы.

– Прости, детка, но ты не должна молчать об украденных лошадях или о чем-то другом, что может нанести вред плантации. У тебя вообще не должно быть тайн. Тайны всегда приводят к неприятностям. – Я вышла из-за стола и развела руки в стороны. – Иди ко мне. – Обняв сестренку, я погладила ее по голове, и она разрыдалась.

– Из-за меня теперь у всех будут неприятности!

Полли была выше, чем я в ее возрасте; она уткнулась мне в плечо, и голос был почти неразличим.

– Полли, милая, Бен – беглый раб, и он украл лошадь. Мне лучше об этом знать, потому что, если Бена поймают, я постараюсь спасти его от наказания кнутом.

– Или от виселицы! – провыла Полли сквозь слезы. – А беглым рабам после восстания на Стоно-Ривер отрубили головы!

У меня кровь застыла в жилах. О чем я только думала раньше? Надо было сразу послать кого-нибудь за Беном, пока он не попался властям!

– А Лиль-Гуллу ты тоже накажешь кнутом? – прохныкала Полли, подняв ко мне мокрое от слез лицо. – Не надо! Пожалуйста, скажи, что ты этого не сделаешь. Гулла предупредил, что, если я расскажу тебе про лошадь, ты его выпорешь до крови!

Я, отстранившись, заглянула ей в глаза:

– Полли, ты же знаешь, что у нас здесь это не принято. Гулла раньше жил на другой плантации.

– Но это тоже была наша плантация. Он так сказал.

– Послушай, никто Гуллу не накажет. А теперь беги, найди Квоша и приведи ко мне. Я попрошу его узнать для меня про большую лошадь у Индейца Питера, тогда никто не подумает, что ты выдала мне секрет твоего друга.

Полли шмыгнула носом и вытерла глаза тыльной стороной ладошки.

– Правда? Ты лучшая сестра на свете! Самая-самая лучшая!

– Знаешь, хороших и надежных друзей нужно беречь. – Я достала муслиновый платок и промокнула слезы у нее на щеках. – Возможно, однажды Гулла тебе пригодится. Все, Полли, беги скорей, мне срочно нужен Квош. Слышишь?

– Да, сестрица. – Она резво развернулась и помчалась искать Квоша.

Я снова села за стол – надо было закончить письма отцу и Чарльзу и немедленно отправить Того с ними в город.

По косяку двери постучали, я вскинула голову, и порог переступил Квош, комкая в руках шляпу, в которой он работал в поле. На его лице была написана тревога – он тоже потерял друга.

– Лошадь тоже пропала, – сказал Квош, прежде чем я успела раскрыть рот.

– Питер знает?

– Индеец Питер знает. Он сказал Бену про убежище в форте Святого Августина.

– О том, что испанцы обещают свободу беглым рабам?

– Да, миз Лукас.

– А ты думаешь, это правда? Испанцы сделают их свободными?

– Нет, миз Лукас. Не всех. Тех, кто владеет каким-нито ремеслом, отпустят. Остальных сделают солдатами. Таких, кто только землю пахать умеет.

– Бен владеет ремеслом.

– Да, – кивнул Квош. – Раз он взял лошадь, будет добираться по берегу. Он знает про Гарден-Хилл. Думаю, он сначала остановится там, получит кров и еду, а потом двинется дальше.

– Почему ты мне все это говоришь?

Квош молчал. Но я и сама знала ответ – он хотел поехать за Беном. Отчаянно хотел.

Сердце мое разрывалось. Если Бен жаждет свободы – кто я такая, чтобы его останавливать? И при этом я переживала за его безопасность. Что он скажет, если его задержат по дороге в форт Святого Августина? Кто будет его слушать? Бена снова продадут в рабство или арестуют за побег. Негр не может ездить по местным дорогам верхом в одиночестве, если у него нет при себе бумаги от хозяина, в которой говорится, что он выполняет какое-нибудь поручение.

«Ох, Бен… Что же ты наделал?..»

– Спасибо, Квош. Завтра утром жду тебя в этом кабинете перед рассветом. Мне нужно подумать.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

Квош хотел ехать за другом, и я была на его пути единственной преградой. Но что сделает Кромвель с Беном, если мы его вернем? И простит ли меня Бен за то, что я помешала ему обрести свободу?

В тот день до глубокой ночи я думала только об этом. Каждую минуту терзалась сомнениями, что ждет Бена в конце пути – свобода или смертельная опасность.

Сны той ночью меня одолевали безумные и пугающие.

Мне снилась свадьба с Джоном Лоуренсом и его потное дебелое тело, склоняющееся надо мной в первую брачную ночь. Снился его сын Генри, хихикающий где-то поблизости. Я оглядывалась в поисках мистера Пинкни. В поисках Чарльза. Я верила, что он придет мне на помощь и остановит этот фарс. Я танцевала на балу под головокружительно высоким потолком. Вокруг сияли свечи и хрустальные бокалы. «Это все благодаря тебе, – шептал мне на ухо Чарльз. – Все гости в синих шелках. Это твое индиго». – «Но посмотри сам! – ужасалась я. – Они в каких-то лохмотьях! Я потерпела неудачу!»

Потом я обернулась – и увидела Бена. Он стоял один посреди пустой дороги. Сверкающий бальный зал исчез. Сухая земля казалась красной. На Бене были только холстяные штаны. Бриджи, камзол, туфли с пряжками куда-то подевались.

И оберега – кожаного мешочка на шнурке вокруг шеи – тоже не было.

По голому торсу Бена струилась вода. Ручейки бежали по черной коже, капли блестели на жестких, коротко стриженных волосах. Он смотрел на меня, но в его глазах не было жизни. Они превратились в два темных, цвета дегтя, озера, в глубинах которых таились чудовища. Вода стекала с него, и земля под ногами превращалась в грязь.

Мне нужно было подойти к нему. Я хотела сделать шаг, но ноги отказывались повиноваться. Мое сердце рвалось к нему, колотилось о ребра, стоявшие преградой, пыталось их сломать.

Я проснулась от собственного стона, чувствуя болезненное стеснение в груди.

У меня в руках была человеческая жизнь. Я не имела права медлить ни секунды.

За окном кабинета еще царила тьма; дождь, ливший без остановки, начисто вымыл все вокруг. Сквозь щели в дом проникал ночной холод, и я плотнее закуталась в шаль. Можно было бы зажечь огонь в камине, но я не решилась. Вместо этого стояла у окна и ждала.

– Миз Лукас…

Я обернулась, услышав голос Квоша, и, не теряя времени, перешла к делу:

– Ты уверен, что знаешь, куда едет Бен? Ты точно сможешь его догнать?

Квош кивнул.

– Хорошо. – Я протянула ему письмо с печатью Лукасов. – Это на случай, если тебя остановят. Здесь написано, что ты едешь по делам плантации, с поручением от хозяев. Отправляйся верхом в Гарден-Хилл. Я думаю, Бен путешествует только по ночам, чтобы не попадаться на глаза, так что, возможно, тебе удастся его нагнать. – Я подошла и сжала его руку. – Береги себя, Квоши. Ты знаешь, как много от тебя зависит. – В голове вдруг как молния сверкнула мысль: «Что, если я потеряю еще и Квоша?» – Пожалуйста… – добавила я.

Осознание того, что Бен сбежал и теперь находится в смертельной опасности из-за жестоких слов, которые я бросила ему в лицо, терзало меня, давило на совесть мельничным жерновом. Понимает ли Бен, как много он для меня значит? Догадывается ли, как я его… ценю?

От страха, что я могу потерять еще и Квоша, у меня затряслись руки. Я готовилась отправить его в путь, ведущий к свободе, и сама дала пропуск.

Он может сбежать.

А может остаться.

Что я буду делать без Квоша, который всегда был рядом со мной?

Квош, между тем, тихо стоял и ждал, когда я очнусь от задумчивости. Внимательные глаза поблескивали на фоне бронзовой кожи.

– Пожалуйста, вернись, – нарушила я наконец молчание.

Мулат кивнул.

Я отошла к окну. У меня за спиной раздались его шаги – он направился к двери.

– Квоши, – тихо окликнула я под влиянием порыва – мне вдруг вспомнился недавний разговор с ним в этом же кабинете и возник нелепый, удививший меня саму вопрос, на который мне непременно нужно было получить ответ.

– А твой отец… он любил твою мать? Это была взаимная любовь? – спросила я, не оборачиваясь. Прямо передо мной на стекле расплывался мой бледный образ на фоне сияния рассвета, которое уже растекалось за окном. И я видела отражение Квоша, стоявшего в темном дверном проеме у меня за спиной.

Его голова качнулась:

– Да, миз Лукас. Да, он любил.

Квош вышел из кабинета и тихо прикрыл за собой дверь.

Я так крепко сжала пальцы на краю подоконника, что побелели костяшки. Глаза опять щипало от слез. Сдвинуться с места мне удалось, лишь когда мое отражение в окне полностью растворилось в лучах восходившего все выше солнца.

И одновременно наступила абсолютная ясность в мыслях. Я даже удивилась, что не поняла этого раньше. Ведь Бен уехал, не зная, как он… любим. Любовь для него была несбыточной мечтой, и, вероятно, он понял это задолго до меня. Мне вспомнилось о том, как мучительно он пытался держать дистанцию, когда я так жаждала его дружбы.

Я прижалась лбом к стеклу и начала молиться.

36

Часы тянулись как дни, а ночи и вовсе сделались бесконечными. Прошла всего неделя, а мне казалось, долгие месяцы.

Я отправила Того в город – за неотложными покупками на рынок, а заодно он должен был доставить Чарльзу письмо о нашей истории с индиго. У меня много времени занимала проверка счетов и подбивка баланса. Я считала и пересчитывала в надежде найти для нас возможность выжить, не закладывая Гарден-Хилл, и в итоге пришла к выводу, что мы можем этого избежать и даже свести концы с концами, но денег на изготовление оборудования и на жалованье новому мастеру индиго у нас не останется. Я уже побаивалась, что мне придется отказаться от своих планов по производству индиго.

Дожди утихали и начинались снова, за одним отбушевавшим штормом без промедления налетал другой. Ветра смели с навеса над нашей школой пальмовые листья, но Сони с Помпеем поспешили все привести в порядок, не дожидаясь моего приказа.

Кромвель явился ко мне в кабинет через три дня после того, как Квош отправился за Беном.

– Никаких новостей?

– Никаких, – вздохнула я.

– Я хотел поблагодарить вас за то, что вы послали своего человека на поиски Бена.

– Не сто́ит. Я сделала это не ради вас, а ради его безопасности.

– Разумеется. И тем не менее спасибо. – Кромвель уселся в кресло без приглашения, и я сразу почувствовала приступ злости.

– Чем я еще могу вам помочь? – сухо спросила я. – Вы закончили паковать вещи?

– Видите ли, в чем дело… Я… э-э… Мне жутко неловко, но я не могу оплатить обратную дорогу.

Я вскинула бровь.

– И… э-э… мне, собственно, некуда возвращаться. Мы с братом… гм…

– Значит, ваши байки о совместном деле были пустым бахвальством? – Я подумала, что брату он, видимо, осточертел так же, как и мне. – Так зачем же вы собирались взять на свое попечение жену, если у вас нет средств?

– Ну, я думал, что… э-э… Ваша маменька дала мне понять…

– Вы думали получить за мной богатое приданое? Может, плантации сахарного тростника на Антигуа, принадлежащие моему отцу? Что ж, боюсь, они тоже в закладе. И вы хорошенько потрудились, чтобы сделать наше и без того тяжелое финансовое положение совсем безнадежным. Браво.

Кромвель повесил голову.

– Прошу прощения, – пробормотал он.

– Что?..

– Я сказал: прошу прощения, – повторил он, и было видно, что слова давались ему с трудом.

– Ваши извинения не покроют наших счетов, увы. Я не могу оплатить вам дорогу домой. Вам придется выиграть эти деньги в карты, наверное. И кстати, в письме к вашему брату я рассказала, что вы тут натворили, и попросила возместить нам средства, потраченные на ваше жалованье.

Румяные щеки Кромвеля вмиг побелели.

– Нет, вы не можете…

– Могу. Письмо отвез в город Того несколько дней назад.

– Господи боже…

– Да, можете помолиться. Кто знает, на что способна сила христианской веры. Так или иначе, мои недавние молитвы не были услышаны. Но до чего же все мы любим перекладывать ответственность за свои беды на плечи Господа нашего. Сразу и собственный груз вины как будто легче становится, верно?

Кромвель тряхнул головой, словно моя маленькая речь произвела на него сильное впечатление:

– А вы довольно умны для женщины.

– Сочту это за комплимент. А теперь прошу меня простить – дела. Да и вам надо закончить собирать вещи.

– Куда я поеду?

Я безжалостно улыбнулась:

– Желательно подальше с глаз моих. – Опустив взгляд на свою тетрадь с расчетами доходов и расходов, я не увидела ничего, кроме вопиющей безнадежности нашего положения.

Кромвель поднялся с кресла.

– Вы жалкое подобие женщины, – процедил он сквозь зубы. – Похоже, мне даже повезло, что все так закончилось.

– Мистер Кромвель, – я удостоила его взором лишь на секунду, – вы жалкое подобие… Я собиралась сказать «джентльмена», но… – Я взялась за перо, презрительно качнув головой. – Вы даже такого определения недостойны. Вы жалкий и точка. А теперь извольте удалиться.

Кромвель развернулся, задев кресло, которое скрипнуло ножками по полу, и зашагал к выходу из кабинета. Я представила себе, что от бешенства губы его сейчас сомкнуты в тонкую линию.

Следующие несколько дней я места себе не находила. Даже странно, что не протоптала дыру в ковре отцовского кабинета, ибо только и делала, что расхаживала туда-сюда. Я снова начала заниматься французским с Полли и взяла ее себе в помощницы на уроках чтения с негритянскими детишками. Поскольку дожди то прекращались, то обрушивались на нас с удвоенной силой, а навес в нашей школе на открытом воздухе не защищал от стихии, я перевела учеников в кабинет. Мать мне на это и слова не сказала. По-моему, она чувствовала исходившее от меня презрение к ее глупому поступку и старалась не попадаться лишний раз на пути.

Иногда, в хорошую погоду, мы проводили занятия на воздухе, и к нам присоединялся Лиль-Гулла. Все вместе мы складывали буквы из веточек на земле. Маленькая Эбба наблюдала за нами и радостно визжала, когда я с детишками перепрыгивала от одной буквы к другой, выкрикивая их названия. Еще весело было собирать ракушки и камешки, а потом тоже выкладывать их в форме букв. В остальное время я почти не улыбалась, или приходилось себя заставлять. Утренние часы с детьми были единственной отрадой – лишь на уроках с ними я могла отрешиться от мыслей о Бене, Квоше и нашем затруднительном финансовом положении.

Сара оправилась от выкидыша, вернулась к работе по дому и приглядывала за детьми. Смотреть на меня, как раньше, с дерзким вызовом она уже не могла и теперь при встрече всегда отводила глаза, словно лишилась своей дерзости вместе с потерянным ребенком. А может, мой отказ от мести и кары сделал то, чего не сумел добиться Старрат жестоким обращением, – сломал ее. Она сама взяла на себя обязанность собирать лечебные травы и теперь развешивала их сушиться целыми пучками в маленьком лазарете, который построил Квош. Я не вмешивалась в ее попытки встроиться в жизнь плантации. Она и так достаточно настрадалась. Мы все настрадались. Сара имела право сохранить остатки гордости.

Я ругала себя за то, что потратила столько сил на индиго в ущерб всему остальному. Чем я в этом смысле была лучше Кромвеля? Поставила всё на одну карту и проиграла.

Того вернулся из города. Я заглянула на кухню, где он распаковывал покупки, но оказалось, что ответного письма от Чарльза Пинкни мой посланник не привез. Измученное сердце в очередной раз кольнуло разочарование. Словно почувствовав это, Того поднял на меня взгляд, и его круглое лицо омрачилось.

– Что такое, Того?

Он вздохнул и поскреб в затылке.

– Миссис Пинкни совсем худо.

«О нет, – ужаснулась я. – Должно быть, у нее опять случился выкидыш». Перед глазами возникла виденная недавно страшная картина – Сара корчится от боли, – и я крепко зажмурилась, стараясь изгнать ее из памяти.

– Мне их служанка Беттина сказала, – продолжал Того. – Сказала, хозяйка очень слаба и все время чувствует себя усталой. Голова у нее болит, и жар часто бывает.

Я вздохнула с некоторым облегчением – значит, не выкидыш. Но все же ее состояние вызывало беспокойство. Миссис Пинкни всегда казалась мне такой сильной, полной жизни, я никогда не слышала от нее жалоб на недомогание, и она вроде бы не болела ничем, кроме простуды, в отличие от маменьки, которая вечно ныла, что ей нездоровится, и жаловалась нам с Полли на мигрени, особенно в плохую погоду. Если миссис Пинкни слегла, значит, ей действительно худо. Так или иначе, нашлось объяснение, отчего я не получила ответа от мистера Пинкни на свой отчет о неудаче с индиго.

– Миз Бартлетт сказала, ей надо написать несколько писем в Англию, а потом она напишет вам.

Я кивнула:

– Спасибо, Того.

Он опустил глаза и спросил:

– А Квош не вернулся? Бен тоже?

У меня перехватило горло, я с трудом вымолвила ответ:

– Нет. Нет пока.

Тщательно проштудировав наши приходно-расходные тетради, я в итоге составила план, как распределить выручку от грядущего урожая риса на будущий год без особых потерь.

От покупки новых инструментов и строительных материалов пока можно будет отказаться. Хижинам для рабов ремонт в ближайшее время не потребуется – Квош хорошо сделал свое дело. Кроме того, мы сможем продать часть семян кунжута и другие товары на городском рынке.

Я написала записку мистеру Дево – спросила его, не желает ли он приобрести у нас несколько коров. Надо было продать коров именно ему, а не кому-то другому – так у нас будет надежда выкупить их обратно в лучшие времена. Вест-Индия все еще хорошо платила за нашу древесину из Гарден-Хилл, так что это тоже должно было нам помочь. И в следующем году я собиралась засеять индигоферой еще один участок земли, дополнительно к тем кустам, которые переживут зиму.

Мы попробуем еще раз. Вынуждены будем это сделать. Главное – продержаться до нового урожая. Иначе либо отцу придется отдать под заклад Гарден-Хилл – нашу самую доходную плантацию, – либо мы потеряем все свои владения. Думать об этом было невыносимо.

Я еще раз написала мисс Бартлетт в надежде, что мое послание прочитает и ее дядя.

Как всегда по возвращении из города, Того привез свежий выпуск «Чарльз-Таун газетт», и я просмотрела там список недавних свадеб, ища знакомые имена. «Мистер Джон Дрейтон и мисс Шарлотта Булл», – попалось мне на глаза, и я вдруг почувствовала укол зависти, хотя ни за что на свете не призналась бы в этом матери.

Эсси неустанно повторяла мне, что с Квошем все будет хорошо, он скоро вернется. При этом она как будто нарочно старалась не упоминать о Бене.

– Ты что-то знаешь? – не выдержала я однажды, когда это намеренное умолчание почти что обрело зримое воплощение – мне почудилось, что в комнате, кроме нас с Эсси, присутствует большое черное облако.

Она помотала головой, но я видела: ее что-то тревожит. Она даже на всякий случай проверила, на месте ли обереги, положенные ею у меня за кроватью.

– Я их не выброшу, Эсси, обещаю, – сказала я с долей иронии, тем не менее чувствуя, как по спине пробежал холодок.

А несколько недель спустя к нам на плантацию прискакал верхом незнакомец с письмом, адресованным «Лукасам из Уаппу».

О его прибытии я узнала от Полли – та примчалась ко мне с криком:

– Там человек на лошади!

– Тише, – проворчала маменька. Она в тот день впервые за долгое время, проведенное в своих покоях, решилась спуститься в гостиную и теперь сидела на диванчике у камина, еще слабая, но с идеально прямой спиной. – Не кричи. Леди так себя не ведут.

Полли покосилась на нее, пробормотала извинения и повернулась ко мне:

– Лиза, он спросил меня, если ли у нас раб по имени Квош.

Я словно получила удар в солнечное сплетение, выбивший воздух из груди; руки сразу похолодели.

– Идем скорее, Лиза! – взмолилась Полли.

Я оцепенела, будто на несколько мгновений выпала из жизни. Затем мир вокруг снова обрел объем и краски, я заморгала, пытаясь сосредоточить взгляд на сестре.

Квош…

Резко поднявшись, я последовала за ней на веранду.

37

Раб по имени Квош из Уаппу и двое его сообщников арестованы за побег и заговор с целью поднять восстание рабов. Суд Чарльз-Тауна готовится вынести им приговор за преступления.

Примерно таково было содержание послания, которое вручил мне незнакомец. Индеец Питер напоил и накормил его коня, после чего гонец отправился в обратный путь. Я же поспешила наверх в сопровождении Эсси – спешно собираться в город.

– Того поедет со мной. Передашь ему? – бросила я.

– Эсси тоже поедет, дитя, – сказала она, и я благодарно ей кивнула.

Мне предстояло явиться в дом супругов Пинкни без приглашения, и предупредить их не было времени.

– Можно, и я с тобой? – спросила Полли с порога. У нее на лице заранее было написано разочарование от моего отказа; к сожалению, я действительно вынуждена была отказать. – Здесь будет так скучно с маменькой, тем более Эсси тоже уезжает…

Я подошла и обняла сестренку. Мысленно сделала себе заметка узнать, сколько нам будет стоить отправить ее в школу в будущем году – вдруг мы сможем себе это позволить.

– Прости, милая. Я не знаю, как долго продлится суд и удастся ли нам вызволить Квоша с Беном.

Полли ахнула, прикрыв рот рукой; глаза у нее тотчас наполнились слезами. Я тоже готова была разрыдаться – достаточно было произнести свои опасения вслух, и мгновенно возникла паника. А потом меня посетила еще более страшная мысль.

– Господи боже, – выдохнула я.

Как я буду ходатайствовать за Бена, если он не принадлежит Лукасам? Его владелец – Николас Кромвель!

Я даже не знала, остался ли Кромвель в Чарльз-Тауне или подался в другие края.

– Нам надо торопиться, Эсси!

Путешествие в город по бурному морю было неприятным и опасным. Оставалось лишь уповать на то, что отважные гребцы знают свое дело. Приступы тошноты накатывали на меня в унисон с качающейся на крупных волнах лодкой. Рот переполнялся слюной, я сидела на скамье как в бреду. Над побережьем сгустился туман, и сосредоточиться на какой-нибудь точке на суше не было возможности. В несколько заходов содержимое моего желудка отправилось за борт в свинцово-серую пучину, но легче в итоге не стало.

Я не знала, когда начнется суд, и, пока слуга Пинкни ходил докладывать о моем приезде, нервно ждала в гостиной, кусая губы и потирая руки, чтобы их согреть. Комнат в этом городском особняке было много, гостей сегодня не ожидалось, посему неудивительно, что в этом большом помещении не разводили огонь. Помимо прочего, мне было неловко причинять беспокойство хозяевам, особенно сейчас, когда миссис Пинкни плохо себя чувствовала.

Там, в гостиной, я приняла решение: деньги, которые мы выручим от продажи урожая риса, надо потратить на то, чтобы выкупить Бена у Кромвеля. Если понадобится, я заставлю Кромвеля пойти на эту сделку. А потом – я крепко сжала кулаки, словно подтверждая свою решимость, – я дам Бену вольную. Он станет свободным. Негр Бенуа Фортюне будет полноправным человеком.

Сердце готово было выпрыгнуть у меня из груди.

Я помогу ему снискать признание в качестве мастера индиго. Он сумеет показать, на что способен, заработает деньги и в конце концов сможет купить участок земли. Я ахнула, изумляясь своему открытию: Бен получит ту степень свободы, о которой самой мне остается лишь мечтать.

Я понимала, что это не может произойти прямо сейчас, но точно знала, что делать. Впрочем, сначала нужно было с Божьей помощью вырвать их с Квошем из того кошмара, в котором они оказались.

Позади меня стремительно открылась дверь, и я обернулась.

Чарльз Пинкни просиял при виде меня и тотчас нахмурился – видимо, прочел что-то на моем лице.

– Элиза, дорогая, что случилось? – Он сделал три порывистых широких шага ко мне.

Я открыла было рот, чтобы ответить, но снова закрыла и попыталась совладать с паникой, накатывавшей, как лавина. Слезы рвались наружу. Прежде чем я собралась с мыслями, чтобы ответить, Чарльз обнял меня и прижал к себе. Я почувствовала щекой колючую шерстяную ткань его домашнего кафтана, вдохнула аромат табака и сандала, услышала неловкое покашливание, и уже в следующую секунду Чарльз меня отстранил.

После его теплых, успокаивающих объятий мне стало еще холоднее, я поежилась. Чарльз позвал слуг и велел им разжечь камин.

– Так что же случилось? – спросил он снова.

– Квош и Бен арестованы по обвинению в подготовке мятежа. Мне нужно выступить в их защиту. Бен… – Я сделала паузу, чтобы перевести дыхание. – Бен сбежал, и я послала за ним Квоша. Бен направлялся на юг, как и прочие беглецы. Я знала, что там должно быть много патрулей, и отправила Квоша с письмом-подорожной. Ума не приложу, что стряслось – возможно, Квош потерял мое письмо, или ему просто не поверили, но недавно к нам в Уаппо прискакал человек из отряда ополчения с сообщением о том, что Квош и еще двое рабов арестованы по обвинению в организации бунта. – Голос у меня под конец сделался тоненьким, и в нем прорывались панические нотки.

Чарльз подошел к трехногому овальному столику из красного дерева и вытащил пробку из хрустального графина, затем налил немного густого темно-красного напитка в бокал и протянул его мне:

– Портвейн. Это вас немного успокоит.

Я взяла бокал и послушно сделала глоток.

– Стало быть, ополченец сказал вам, что Квош арестован?

– Да.

– И вы думаете, что Бен с ним?

– По словам ополченца, они поймали Квоша и еще двоих рабов. – Я нахмурилась. – Не знаю, кто может быть третьим.

– Я должен спросить… – Чарльз едва заметно поморщился. – Вы уверены, что Квош не использовал предоставленную вами возможность, чтобы сбежать или примкнуть к испанцам с другими мятежникам?

– Этого быть не могло.

Чарльз молчал.

– Да, не могло, – продолжила я с искренней убежденностью. – У Квоша был шанс сбежать во время восстания на Стоно-Ривер, но он этого не сделал. Более того, я думаю, он каким-то образом защитил нас тогда от мятежников.

Брови Чарльза сошлись на переносице. Возможно, он мне не поверил, но это была чистая правда.

– А Бен? – спросил он.

Я покачала головой. Мысль о том, что Бен может принять участие в каком бы то ни было восстании, казалась мне полной нелепицей. Хотя, конечно, мятежники могли бы заставить его принять их сторону, если бы знали о выдающихся способностях Бена.

– Бен всего лишь хотел свободы. С его дарованиями он мог бы стать очень богатым человеком. И он не стал бы рисковать своим будущим, ввязываясь в общий мятеж. – Я вздохнула. – Стоит упомянуть, что они оба – Бен и Квош – умеют читать и писать.

– Полагаю, это вы научили грамоте Квоша?

– И Бена тоже, – призналась я и опустила глаза. Вероятно, уже одно то, что я была их наставницей в чтении и письме, навлекало на меня суровый приговор. Я услышала глубокий вздох.

– Если власти об этом узнают, положение подсудимых лишь усугубится. Тогда мы их до скончания веков не вызволим.

– Вы мне поможете? Я пришла к вам за советом, но если вы возьметесь их защищать, Чарльз, я… буду глубоко благодарна, – проговорила я дрожащим голосом.

Чарльз ласково посмотрел на меня:

– Честно признаться, Элиза, ради вас я сделаю что угодно. – Красивое лицо осветила мимолетная улыбка, но на нем тотчас снова отразилась озабоченность. – Что ж, не будем терять времени. Посмотрим, удастся ли обойтись без передачи дела в суд. Я на минутку, только предупрежу миссис Пинкни.

– О… – спохватилась я, отругав себя за то, что не спросила о ее самочувствии раньше. – Как она?

Чарльз поморщился:

– Боюсь, не очень хорошо. Хотя врач уверяет, что не нашел никаких признаков серьезного недуга. Но супруга говорит мне, что просыпается по ночам от лихорадки и что на холоде ее часто бросает в жар. Еще у нее ноют кости, боль уходит и возвращается, а слабость присутствует постоянно. Увы, мы все в замешательстве…

– Мне так жаль… – Я закусила губу.

Он вымученно улыбнулся:

– Ничего. Она будет очень рада вас видеть.

– О, я так и думала, что это вы! – раздался веселый голосок мисс Бартлетт, и она переступила порог гостиной. – Увидев Эсси, я понадеялась, что вы тоже здесь, и сердце мое сплясало джигу!

– Дорогая мисс Бартлетт! – Я сделала над собой усилие и все-таки изобразила улыбку. – Хотелось бы мне встретиться с вами при иных обстоятельствах, но я приехала в город для того, чтобы спасти от тюрьмы двух рабов.

Она уставилась на меня во все глаза:

– Не может быть! Расскажите же мне подробнее!

Зловоние экскрементов и немытых тел из тюрьмы в подвале зала суда проникало на улицу и ощущалось уже на подходе к зданию. Я прижала платок к носу и рту, осторожно шагая по булыжникам мостовой и переступая канавы. Мы с Чарльзом направлялись с визитом к бейлифу.

В кабинете с каменными стенами, заставленными полками и ящиками, нас встретил невысокий джентльмен с маленькими, глубоко посаженными глазками – его фамилию я забыла тотчас, едва он ее произнес, – и подтвердил, что у него в списке арестантов числится человек по имени Квош.

– Он мулат? – уточнил у меня бейлиф. Он поскреб голову, вытащил из волос вошь, раздавил ее и отстрелил пальцами поверх плеча в стену позади себя.

– Да, мулат, – ответила я и поежилась – у меня тоже сразу зачесалась голова.

– Сэр, – вступил в разговор Чарльз, – я думаю, этого раба взяли по ошибке. Он и его напарник Бен, негр с более темной кожей, ехали с поручением от мисс Лукас на одну из ее плантаций – Гарден-Хилл у берегов Комби-Ривер.

– Негров по имени Бен не числится, – констатировал бейлиф. – И при всем моем уважении, мистер Пинкни, означенный Квош был в компании двух беглецов, которых мы давно уже разыскивали. Может, вы его и отправили на плантацию по делу, но он распорядился временем по-своему.

Я уже хотела броситься на защиту Квоша, но Чарльз предостерегающе взглянул на меня, и пришлось сдержаться.

– Коли подтвердится, что ваш Квош не был заводилой у этих парней, – продолжал бейлиф, – считайте, ему повезло – отделается поркой. Коли не подтвердится, его повесят.

Я крепко сжала челюсти и стиснула кулаки, чтобы не вскрикнуть от ужаса.

– Я выступлю на суде в его защиту! – выпалила я, прежде чем Чарльз смог меня остановить. – Квош – честный раб!

Бейлиф хмыкнул.

Я принялась соображать, как еще мог назваться Бен при аресте, но в голову ничего не приходило.

– Вы уверены, что с Квошем не было раба по имени Бен?

– В тюрьме нет никого с таким именем, – раздраженно отрезал бейлиф.

Быть может, Квош не успел догнать Бена, когда его поймали? Я испытала облегчение от того, что Бен не в тюрьме, и одновременно страх – ведь это означало, что он все еще где-то в дороге. Если Квош и Бен были не вместе, значит, Бен уехал уже далеко. Возможно, навсегда. Думать об этом сейчас я не могла себе позволить. Нужно было сохранять ясность ума.

– Мы можем увидеть пленников? – спросил мистер Пинкни. – Чтобы удостовериться.

– Нет, не дозволено. Но у меня тут вещи, которые при них нашли. – Бейлиф повернулся к полкам, стянул с самой нижней деревянный ящик и с грохотом водрузил его на конторку перед нами.

В ящике лежали огниво, сушеное мясо, моток веревки, маленький нож и… Я похолодела. В углу притулился безобидный кожаный мешочек. Такой же, как тот, что Бен носил на груди, хоть и казался чуть темнее. Это само по себе наводило на тревожные мысли, но еще больше меня напугало то, что рядом с мешочком лежал маленький кусочек желтой люстриновой ленты для волос. Я медленно протянула руку и опасливо коснулась его.

– Это было в кожаном обереге вместе с какими-то камнями, – пояснил бейлиф. – Узнаёте?

Я сглотнула.

– Да.

Перед Балом в честь дня рождения короля отец прислал нам с Антигуа целый моток желтой ленты.

– Думаю, это принадлежит мне.

Как Бену удалось раздобыть кусочек моей ленты для волос?

– Значит, он еще и вор? Что ж, дополним список обвинений.

– Нет! – перепугалась я. – Не надо, он не вор, я сама дала ему ленту.

Бейлиф нахмурился, и я почувствовала, как Чарльз Пинкни рядом со мной неловко переступил с ноги на ногу.

– Однако должна заметить, что этот оберег похож на тот, что носит человек, которого, по вашим словам, здесь нет, – торопливо сказала я. – Он принадлежит Бену, а не Квошу.

– Ну а ополченцы говорят, они забрали это у Квоша. Ваш Квош барахтался у берега, полузадохшийся в воде, когда они пришли зачищать лагерь мятежников. Должно быть, пытался удрать по реке, но не вышло, его быстренько выловили.

– Какая-то бессмыслица, – растерялась я, недоумевая, как Квош мог оказаться в «лагере мятежников». – А что он сказал ополченцам?

– Наплел с три короба – мол, плыл на лодке, груженной рисом, от какой-то Сантилины, лодку унесло течением, и она затонула. – Бейлиф покачал головой. – Сочинять они все горазды.

Удары сердца отдавались у меня в ушах сначала глухо, затем все громче, заглушая голоса бейлифа и Чарльза Пинкни, в глазах потемнело. Лодка, рис, Сантилина… Сантилина?! Наша лодка с Гарден-Хилл всегда проходила через узкий пролив Святой Елены. Сент-Элена – «Сантилина»!

Я пошатнулась и почувствовала теплую ладонь мистера Пинкни у себя на плече – он помог мне устоять на ногах.

Если Квош говорил о лодке с плантации Гарден-Хилл, на ней был наш последний урожай риса.

38

– В чем дело, Элиза? – забеспокоился мистер Пинкни; между его бровей залегла глубокая морщина. Я его таким еще не видела. – Что вы поняли? Пожалуйста, объясните.

Я взглянула в его внимательные глаза, заметила вдруг на серо-голубой радужке коричневые крапинки, которых не видела раньше, и щетину, отросшую за полдня на гладкой коже щек. Запах табака, как всегда, успокаивал – даже сейчас, когда мне казалось, что из моего сердца вытекла вся кровь и теперь у меня в груди подрагивает жалкий желеобразный комочек.

Меня вдруг посетило – к счастью, всего на мгновение, – необъяснимое чувство: злая ревность от того, что такие мужчины, как Чарльз Пинкни, не просят моей руки. Такие, как он, спасли бы меня в том страшном положении, в котором я оказалась, не оставили бы одну, сражались бы за меня, как голодные дикие псы в порту Чарльз-Тауна. Будь сам мистер Пинкни моим мужем, я, возможно, смогла бы примириться с семейной жизнью. И даже найти в ней усладу. Почувствовать себя любимой. Он был так добр ко мне, так добр…

Но ведь в тот момент я была не одна – Чарльз Пинкни стоял рядом со мной. Беда в том, что он был женат. А такие мужчины, как он, не женятся на невоспитанных, взбалмошных, амбициозных девицах.

Я отвернулась, шокированная собственными непрошеными мыслями, и тряхнула головой. Меня одолел стыдю. И как это мне на ум пришло, что мистер Пинкни мог бы быть моим мужем, когда его жена, моя дорогая подруга, лежит дома больная?

Воистину, я взбалмошная девчонка. Эгоистичная и невоспитанная.

– Не хотите объяснить? – не отступался мистер Пинкни.

– Маменька права: отец не должен был доверять мне управление плантациями, – едва слышно проговорила я. – Я все погубила.

– Идемте, – ласково сказал мистер Пинкни. – Я отведу вас домой. Вернемся сюда завтра утром.

– Нет! Нет, пожалуйста, подождите! Спросите еще раз – вдруг нам все же позволят повидаться с Квошем. Я должна узнать у него, что случилось. Бейлиф упомянул о лодке. От нее зависит будущее наших плантаций!

Мистер Пинкни внимательно смотрел на меня несколько мгновений, и хотелось бы мне в тот момент прочесть его мысли.

– Что ж, хорошо.

Мы ждали Квоша в маленькой камере с каменными стенами. Его привели двое стражников, держа под руки с двух сторон. Он едва мог стоять на ногах – колени подгибались под весом худого тела. Лицо его распухло, глаза налились кровью – как будто полопались все сосуды. Кисти, судя по всему, были связаны за спиной.

Я невольно подалась к нему, но Чарльз меня удержал.

Здоровенные стражники толкнули Квоша на деревянную скамью.

– Осторожно! – вырвалось у меня, но они, не обратив внимания, вышли из камеры и встали у открытой двери так, чтобы видеть пленника.

Я высвободилась из рук Чарльза – на этот раз он меня отпустил, – медленно подошла к Квошу, сидевшему с поникшей головой, и наклонилась, чтобы заглянуть в лицо. Он был грязный, и воняло от него невыносимо – видимо, никто не водил его в уборную, а сам он едва мог ходить.

– Квоши… – начала я ласково. – Я приехала, как только узнала. Мне так жаль… – Голос у меня дрогнул. – Мы тебя вызволим отсюда, слышишь? Ты можешь рассказать мне, что произошло? Ты нашел Бена?

Ответа не было, и я продолжила:

– Пожалуйста, Квош. По словам бейлифа, ты что-то говорил о лодке. Что это за лодка? Она правда утонула?

Его голова качнулась.

– Это означает «да», Квош?

– Да, – хрипло произнес он. На его шее я заметила след от веревки.

Меня охватила паника из-за страшной вести, но я постаралась совладать с собой.

– Это была наша лодка? Лодка из Гарден-Хилл?

Он опять кивнул.

У меня подкосились ноги. «О боже… Не может быть… Господи боже мой…»

На этой лодке был наш рис.

На этой лодке было всё.

Квош мог плыть только на одной из наших лодок, и это была лодка с грузом. А плыть на ней он мог, только если нашел Бена.

– Значит… значит, ты нашел Бена? – шепотом проговорила я. – И вы плыли обратно? Он здесь? Бен тоже здесь?

Квош помотал головой.

– Где он? – Ужас, охвативший меня, уже не давал дышать, но я все-таки сумела произнести вопрос.

Узник снова помотал головой, закрыв глаза.

– Что это значит, Квош? Он сумел уйти? Или его тоже поймали?

Квош долго молчал. Где-то в отдалении бряцали цепи, в нескольких футах от нас тяжело, со свистом, дышал один из стражников – и от этого тишина в камере казалась оглушительной.

Наконец Квош поднял на меня страшные, кровавые глаза и покачал головой:

– Нет. Бена нет. Шторм. Волны слишком сильные. Я пытался его держать. Волны вырвали из рук. – Он замолчал, охваченный дрожью. – Душа Бена… Его душа уплыла домой, в Африку.

Я слышала озабоченный голос Чарльза Пинкни и, кажется, голос бейлифа, но не разбирала слов. Я видела только темные, больные глаза Квоша.

Мне почудилось, что сердце разорвалось, рассыпалось на осколки у меня в груди и кровь хлынула безудержным потоком. Я закрыла глаза и позволила этой волне увлечь меня в пучину.

Бен мертв?

Бен мертв.

– Разумеется, дядюшка сделает все, что в его силах… – уверенно говорила мисс Бартлетт.

Я сидела у камина в одной из гостевых спален городского особняка Пинкни, безучастно глядя на танцующее пламя. Колени мои согревала шаль.

– …но вам тоже придется прийти в суд и свидетельствовать в защиту Квоша. Потому что обстоятельства выглядят слишком уж подозрительно – его поймали вместе с двумя соратниками печально знаменитого Джемми, вождя восстания на Стоно-Ривер. Он был рабом на плантации Фенвик-Холл. Это же на другой стороне Уаппу-Крик, прямо напротив вас, да?

Я вспомнила демонические лица рабов в ночь мятежа – они обретали форму и плавились в языках пламени перед моим взором.

– О, забыла сказать – ваша маменька о вас беспокоится, прислала записку, в которой справляется о вашем самочувствии.

Мисс Бартлетт щебетала, не заботясь о том, что я не поддерживаю разговор.

В конце концов я подняла голову и посмотрела в ее серьезное личико, затем обвела взглядом очаровательную комнату, декорированную изысканно расшитыми шелками, дамастом и гобеленами. Вошла Эсси, толкнув дверную створку бедром – в руках у нее был поднос с чаем и вафлями «бенне». Мисс Бартлетт сказала, что это любимое лакомство мистера и миссис Пинкни – вафли делают по рецепту рабов из западной Африки, выпекают с кунжутом до хруста.

– Тетушка скоро спустится вас проведать, – добавила мисс Бартлетт, разливая теплый улун по изящным чашечкам из китайского фарфора с золотистой росписью по ободу.

Миссис Пинкни спустится меня проведать?.. Это мне надлежало бы к ней зайти, ведь она недавно была очень больна. А со мной что стряслось? Должно быть, некий душевный недуг – я не чувствовала в себе сил пошевелить рукой или произнести хоть слово. Всю ночь я лежала в слишком большой, слишком мягкой постели и плакала. Слезы сами по себе текли у меня из глаз нескончаемым потоком. А когда я утром проснулась, почти ничего не видела в щелку между опухших век. От соленых слез, должно быть, началось раздражение, и глаза у меня щипало просто от воздуха, поэтому я сидела, слегка их прикрыв.

Чарльз навещал меня дважды. Во второй раз мы остались наедине, и он взял меня за руку.

– Он был… – начал Чарльз, но осекся и нахмурился. – Бен был для вас… – попытался он опять. – Вы его… – Он глубоко вздохнул и отпустил мою руку.

Теперь уже я накрыла его ладонь своей. Я знала, что он нуждается в ответе, а мне нужна была его поддержка – в тот момент больше, чем когда-либо. Но я не могла ответить. И в конце концов он ушел, не дождавшись от меня ни слова.

Ночью на мой крик прибегала Эсси. Перед этим, когда мне наконец удалось заснуть, сон не принес забытья – меня преследовали кошмары. В них тонул не только Бен – вся моя семья дрейфовала на худом плоту, связанном из ивовых прутьев. Там были Полли, мать, отец, Джордж и малыш Томми. Отец казался мрачным как туча. Мать визжала мне в лицо.

Эсси отвела с моего лба мокрые пряди волос:

– Тише, дитя, – ласково сказала она, – это был всего лишь сон.

– Это не сон, Эсси, – покачала я головой, очутившись в глубоком беспросветном колодце ночи, в своей спальне. – Бена нет. Бена больше нет, Эсси. Из-за меня, это все из-за меня, ты не понимаешь, я…

– Тише, тише. – Эсси не дала мне продолжить.

А когда я проснулась утром, она уже ушла.

Мои честолюбивые замыслы рухнули в одночасье, и я осталась одна собирать осколки. Человеческая жизнь была погублена, Божий дар пропал втуне. Я должна была выкупить Бена незамедлительно, чтобы дать ему вольную. Ну почему я этого не сделала? Зачем позволила Кромвелю дразнить его свободой? Зачем поставила перед ужасным выбором: предать меня или навсегда остаться рабом?

Я мучила себя бесконечными «что, если бы…»

Что, если бы у Бена не возникло необходимости бежать, чтобы стать свободным? Что, если бы не мои амбиции? Что, если бы я не поехала на бал? Что, если бы я нашла возможность сразу выкупить Бена? Что он сделал бы тогда? Остался бы, чтобы мне помочь, или же воспользовался бы своей свободой и оставил меня в одиночку сражаться за индиго? А если бы у меня был шанс выкупить Бена, дала бы я ему вольную? Или, охваченная эгоистичным стремлением к успеху, нашла бы способ удержать его, даже оставив при себе рабом?

В глубине души, в ее потаенной бездне, я знала ужасный ответ.

Бен владел такими знаниями, способностями и умением добиваться цели, каких я не встречала ни в одном белом человеке. А теперь его нет. Он погиб, и все погибло. То, что кладезь невероятных знаний покоится на дне океана, само по себе было трагедией.

Однажды Бен спас мне жизнь, а когда я получила возможность отплатить ему тем же, не воспользовалась ею. Я переживала, тянула время, тратила дни впустую на раздумья. И каждый потерянный день приближал его гибель.

Возможно, Квош прав – душа Бена возвратилась в Африку. Возможно, он снова встретился со своей бабушкой. Если Африка – его царство обетованное, он должен быть там. Теперь он наконец свободен. Как я могла даже помышлять о том, чтобы его вернуть?

И тем не менее каждое утро я желала, чтобы его гибель оказалась всего лишь моим кошмарным сном.

В своем эгоизме я не знала границ.

Ума не приложу, как мне удалось дождаться заседания суда, назначенного на следующую неделю. Дни ожидания потонули в тумане.

Потом, на суде, я сидела перед судьями, рассказывала им о том, как долго Квош служил нашей семье верой и правдой, а под конец поведала страшную историю, случившуюся утром 9 сентября 1739 года, когда мне было всего шестнадцать лет.

– Люди с окрестных плантаций… – Мой голос дрогнул, отразился эхом в огромном зале, и Чарльз ободряюще мне улыбнулся. – Многие собрались тогда в церкви прихода Святого Андрея, – продолжила я, – а большинство тех, кто остался на своих плантациях, как вы знаете, были убиты, и поля их выжжены дотла. – Я замолчала и осенила себя крестным знамением – в память о тех, кто лишился жизни, и еще потому, что заново пережила весь ужас того утра. – Рабы приплыли на лодке в наш узкий залив. Они направлялись в устье Стоно-Ривер. Я видела их собственными глазами. Они подавали условный сигнал – кричали голосами животных. Если бы я не разглядела их, подумала бы, что вокруг бродят какие-то неведомые звери. Они били в барабаны, и от них исходил дух угрозы и зла.

Я обвела взглядом зал суда, обшитый деревянными панелями. Квош сидел на лавке рядом с двумя чернокожими – их я не знала, но они смотрели на меня с открытой враждебностью. Я бросила взгляд через плечо – публики на скамьях позади меня было мало, но все молча ловили каждое мое слово.

– Что-то заставило тех людей уплыть восвояси, – продолжила я. – Вернее, кто-то заставил. Они не причалили к нашей пристани, не ступили на нашу землю, а когда лодка ушла дальше по реке и исчезла из виду, из зарослей у воды появился Квош, которого я раньше не заметила. Он принялся смывать с опоры причала какой-то знак – вероятно, предостережение, которое сам же и нарисовал заранее. – Я умолкла и в тишине услышала удивленные вздохи позади себя. – Без сомнения, он дал мятежникам понять, что рабы плантации Уаппу не примкнут к ним и что их хозяева не должны пострадать.

Один из судей – краснощекий господин с пушистыми седыми бровями, которые очень подходили к белому, спускавшемуся до плеч парику, вставил монокль с круглым толстым стеклом и устремил взор на меня:

– Весьма драматичная история, мисс Лукас, однако она не может служить доказательством тому, что этот раб не принял участия в подготовке нового восстания позднее. У вас есть что добавить?

– Позвольте мне вмешаться, ваша честь, – подал голос Чарльз, – как свидетелю защиты. Я могу дать характеристику…

– Характеристику мисс Лукас? В этом нет необходимости. Я знаю ее отца и вполне уверен, что она не станет лгать в суде. Однако ее рассказ о давних событиях не имеет отношения к данному судебному разбирательству.

– Понимаю, ваша честь. Но я хотел дать характеристику рабу по имени Квош.

Позади опять послышались удивленные вздохи.

Чарльз непоколебимо продолжил:

– Квош часто привозил семейство Лукас в город, соответственно, у меня была возможность понаблюдать за ним и даже побеседовать при разных обстоятельствах. Я не сомневаюсь, что он честный раб, и могу подтвердить, что в то время, когда его арестовали, он выполнял особое поручение – найти другого беглого раба.

– Он выполнил эту задачу?

У меня вдруг зазвенело в ушах, в горле встал ком, но я заставила себя совладать с эмоциями и опередила мистера Пинкни с ответом на вопрос судьи:

– Да, ваша честь. – С глазами у меня тоже что-то происходило, и я быстро-быстро заморгала. – Он выполнил мое поручение и возвращался на лодке с нашей плантации Гарден-Хилл по Комби-Ривер. В проливе Святой Елены лодка перевернулась. Мы понесли невосполнимый ущерб. Кроме того, беглый раб, к сожалению… – горячая слеза все-таки скатилась по моей щеке, и я выругала себя за то, что не способна собраться с духом, – утонул. – Последнее слово я вымолвила почти шепотом, решила больше не упоминать о Бене и продолжила: – Квош тоже оказался в воде – тогда он, наверное, и потерял подорожную, которую я ему дала. С Божьей помощью Квошу удалось добраться вплавь до берега. И я благодарю ополченцев, которые выловили его из воды, чтобы он смог к нам вернуться.

Ненадолго воцарилось всеобщее молчание.

– Что ж, суд постановляет отпустить раба Квоша, мулата, на поруки мисс Лукас из Уаппу с упреждением о том, что при обнаружении каких-либо доказательств его вины, он будет немедленно арестован вновь.

Я наконец-то вздохнула с облегчением.

– Благодарю вас! – обратилась я к судьям. – И вам огромное спасибо, мистер Пинкни, – тихо сказала я доброму верному другу, стоявшему рядом со мной.

– На самом деле это исключительно ваша заслуга, Элиза, – отозвался Чарльз; кроме меня, его никто не слышал из-за поднявшегося вокруг гула голосов. – Хрупкая девушка с огромными выразительными глазами так смело выступила в суде, рассказала столь удивительную историю – кто мог отказать вам в ваших поисках правды? Думаю, вы недооцениваете свою власть над людьми. – Он отвернулся и подошел к бейлифу, который ждал со спешно подписанными бумагами на освобождение.

Я отыскала глазами Квоша – тот церемонно кивнул мне, и я кивнула в ответ.

Когда нам его наконец-то отдали, Чарльз настоял, чтобы мы сначала поехали в особняк Пинкни – Квошу надо было поесть и отдохнуть, – а потом уже отправились в Уаппу. Воистину, Чарльз был самым чудесным и заботливым человеком на земле.

Мы тряслись в открытом экипаже по ухабистым мостовым, и мне приходилось придерживать чепец рукой, чтобы его не сорвал ледяной ветер, метавшийся и ревевший между домами. Стальное небо низко висело над городом.

– Что вы будете делать дальше? – спросил Чарльз.

Скорбь заслоняла все остальные чувства, но где-то за ней пряталось загнанное в угол чувство вины, не давая о себе забыть. И я не забывала.

– Дальше?.. – повторила я, глядя на проплывавшую мимо бесконечную вереницу чарльз-таунских зданий. – Призна́ю поражение. Южная Каролина разгромила меня в пух и прах. Обвела вокруг пальца, поманив плодородными землями и сладкими посулами. В итоге я утонула в ее болотах. – Говоря это, я все больше воодушевлялась собственными поэтическими сравнениями и драматическим пафосом. – Она задушила меня вервием из испанских мхов и лиан. – Взглянув в лицо Чарльзу, я прочла в его глазах жалость, и это было невыносимо. – Я напишу отцу, поведаю обо всем без утайки. Он отдаст под заклад нашу последнюю плантацию, если еще не отдал. Возможно, одну у нас конфискуют за долги – мы отдадим Уаккамо, и мистеру Маниго не составит труда продать ее – я слышала, Джон Лоуренс беседовал с ним на Балу в честь дня рождения короля, расспрашивая о заложенных землях, которые можно приобрести подешевке. Зато мне больше не придется переживать из-за этого жуткого Старрата, – тихо добавила я. – А потом, наверное, мы будем ждать, когда мой отец или брат Джордж заберут нас отсюда.

Мистер Пинкни и Квош оба смотрели на меня во все глаза.

– Что? – спросила я, озадаченная одинаковым выражением их лиц, на которых были написаны испуг, недоверие и тревога.

Впрочем, я и сама не узнавала себя, смиренно опустившую руки.

39

Небо уже не грозило задавить нас тяжелыми тучами – оно было синее и холодное. Солнечные зайчики исполняли бесхитростный танец на воде цвета индиго. Когда мы одолели уже успокоившуюся Эшли-Ривер и входили из устья в залив Уаппу, направляясь к дому, я была другим человеком.

Я покидала плантацию с надеждой в сердце, а возвращалась с пустотой в груди, будто сердце оттуда вынули. Пустота заполнилась грузом моих ошибок и неудач. Мне казалось, что, если я случайно упаду за борт, этот груз утянет меня на дно быстрее, чем отяжелевшее от воды пышное платье.

Я написала отцу о лодке с плантации Гарден-Хилл, о потере урожая риса и о гибели «того самого негра». Я не могла назвать его Беном, отец и так догадается, когда прочтет. Это было не письмо, а сухой отчет о событиях, лишенный цветистых фраз и сантиментов.

Отныне всегда так будет – без сантиментов, – потому что какую-то часть моей души словно заперли на замок, скрутили и опечатали, и трогать печать нельзя было ни в коем случае, иначе я бы не справилась с последствиями.

Когда чернила в письме отцу высохли, я снова взяла перо и старательно зачеркнула слова «того самого», оставив просто «негра».

Я спряталась от мира на нашей плантации, узнавала о том, что происходит вокруг, лишь из редких посланий и ждала, когда врачеватель-время сделает свою работу. Но время никуда не спешило. Я чувствовала себя бабочкой, пришпиленной к полотну, сотканному из моих собственных ошибок.

Дорогая мисс Бартлетт,

путешествие наше было приятным, заняло всего час, и мы благополучно прибыли домой. Надеюсь, и Вы с миссис Пинкни не менее удачно добрались из Бельмонта. Однако сейчас это место более не кажется мне таким чудесным, как в ту пору, когда я его покидала, ибо я лишилась компании, украшавшей его своим присутствием.

Чувствую себя потерянной. То, что раньше представлялось ясным, сделалось туманным. Всё больше и больше обращаюсь к вере. Возможно, христианское учение – всего лишь иллюзия, однако я охотно приму сию иллюзию за истину и буду крепко за нее держаться. Ведь если все веруют, что она истинна, возможно, так оно и есть.

Искренне Ваша,

Э. Лукас

Дорогая миссис Пинкни,

к своему великому утешению, я узнала, что Вы оправились от недомогания, одолевавшего Вас в то время, когда я была в городе. Надеюсь, впредь болезни будут обходить Вас стороной.

По возвращении мне всё здесь кажется унылым и безжизненным. Я задумалась, что же переменилось на плантации, каковая раньше была столь любезна моему сердцу и побуждала оставаться равнодушной к увеселениям большого мира. В итоге я заключила, что перемены произошли вовсе не здесь, а во мне самой…

Мои прежние у стремления были тщетными. Сколь безрассудна должна быть девица, дабы увлечься подобными глупостями! Но дружба Ваша всегда была и остается мне опорой.

Элиза Лукас

Достопочтенному Чарльзу Пинкни, эсквайру

Полагаю, мне стоит извиниться не столько за долгое молчание, сколько за то, что осмеливаюсь Вам писать… Давеча я так сильно простыла, что сил не было голову поднять, и перед глазами все плыло – не могла написать ни строчки…

Впрочем, мисс Бартлетт, должно быть, назовет Вам истинную причину моего недуга. Отныне я корабль без руля и ветрил.

Вы как-то сказали, что счастье недостижимо в земной жизни, и я с готовностью подпишусь под этой истиной…

Маменька просит передать, что ей совестно за причиненные Вам нашими людьми неудобства.

Искренне Ваша,

Элиза Лукас

Полковнику Лукасу

Уповаю на Вашу справедливость и понимание, ибо вестей от меня в последнее время Вы не получали в силу непредвиденных обстоятельств.

Ваша покорная и почтительная дочь,

Элиза Лукас

40

Меня навестила Сара. Она еще больше исхудала и будто упала духом, с тех пор как я видела ее в последний раз.

Я закрыла томик Джона Локка[9] и безучастно ждала, что она скажет. Чтением я пыталась занять себя для того, чтобы отвлечься от собственных мыслей.

Сара молчала. Стояла, повесив голову, и комкала руками платье с двух сторон.

– В чем дело? – спросила я и вспомнила, как она когда-то стояла на том же месте, здесь, в кабинете, дерзко глядя мне в лицо и отказываясь помогать с индиго. Потом она смилостивилась, но толку из этого не вышло. Я до сих пор не знала, действительно ли она владеет знанием о том, как изготовить краситель. Впрочем, меня это больше не интересовало. – Говори.

– Это мои чары подействовали.

Я вздохнула:

– О чем ты?

– Я наложила проклятие на то, что ты больше всего любишь. – Она взглянула на меня широко открытыми глазами; пальцы ее по-прежнему нервно сжимались и разжимались.

– Я не верю в колдовство, Сара. Я верю в Бога.

Она покачала головой:

– Это случилось из-за меня. Я виновата.

– Сара, – сказала я, начиная испытывать раздражение, – мы не смогли получить индиго вовсе не из-за тебя. Я уже выяснила, что случилось, и точно знаю виновников. Там целый список, но тебя среди них нет.

– Я говорю не об индиго. О Бене.

Имя, сорвавшееся с ее губ и громко прозвучавшее в тихом кабинете, было как пощечина – я даже невольно дернула головой и сбилась с дыхания.

– Пошла вон, – сумела я выговорить спустя несколько секунд.

Но Сара вместо этого опустилась на колени.

– Что ты делаешь? Встань!

Она низко склонила голову.

– Что за нелепость! Это просто смешно! Сара, встань сейчас же!

Упрямица не пошевелилась, и я в сердцах с грохотом бросила книгу на стол.

Что происходит? Сара склонилась передо мной? Это что, она так извиняется? Сцена была настолько драматичной и неловкой, что я вскочила и выбежала за дверь кабинета. Мне нужен был свежий воздух.

По дороге к выходу на веранду я передумала и поднялась в свою спальню, оставив Сару в молитвенной позе на полу кабинета.

В спальне я застала Эсси за уборкой – она тоже ползала на коленях по полу, выметая щеткой пыль из-под моей кровати.

– Боже, это ты, дитя? – охнула Эсси от неожиданности и, прижав руку к груди, села на пятки – голые, розовые, растрескавшиеся.

– Вы что, все сговорились сегодня? – чуть не всхлипнула я и рассказала ей про Сару.

Эсси выслушала меня молча, но никак не прокомментировала. Спустя некоторое время я заглянула в кабинет и с облегчением обнаружила, что Сара ушла. Оглядевшись, я удостоверилась, что там все осталось, как прежде. У оружейного шкафа опять приоткрылась дверца – я подошла и плотно ее затворила. Потом решила продолжить чтение. Сердце у меня ныло.

Дорогая мисс Бартлетт,

я уже говорила Вам, что видела комету? Возможно, это была та самая комета, каковая, по предсказанию сэра Исаака Ньютона, должна появиться в 1741 году и уничтожить весь мир. Правда, он не уточнил, сколько времени ей потребуется, чтобы до нас добраться.

Размышления о скоротечности человеческой жизни меня более не удручают, и я лишь надеюсь, что не повергла Вас в уныние своими прежними посланиями. Разуму противна сама мысль о том, что душа может расстаться с телом, но христианская вера в великой мере помогает превозмочь страхи.

Элиза Лукас

Дорогая мисс Бартлетт,

в ответ на Ваши расспросы о комете сообщаю: комета похожа на очень большую звезду с хвостом. Издалека она не более пяти-шести футов длиной, но истинные ее размеры, должно быть, баснословно велики. Хвост бледнее самой кометы и напоминает Млечный Путь.

Сияние кометы было столь ослепительным, что я не могу рассказать Вам о ней более подробно, как Вы просите. Однако же, полагаю, недаром она целомудренно показывается только ранним утром, не позволяя иным праздным взорам рассмотреть себя во всем великолепии, ибо эта привилегия даруется лишь тем немногим, кто готов приложить усилия, дабы ее снискать.

«Во что она была наряжена?» – спрашиваете Вы. Наверное, сумей я разглядеть ее наряд, это было бы женское платье. Ибо если некий смертный был обратен в оное небесное светило, отчего это не могла быть женщина?

Так или иначе, свет кометы показался моему неискушенному взору вполне естественным и исходящим от нее самой. Черпает ли она свет у Солнца, не могу Вам сказать, ибо обладаю слишком скромными познаниями в астрономии.

Искренне Ваша,

Элиза Лукас

Дорогая мисс Бартлетт,

могу Вас заверить: любование кометой не единственное удовольствие, каковое Вы упустите, коли будете нежиться в постели до позднего утра. Как и любая вредная привычка, эта подчиняет нас себе тем быстрее, чем охотнее мы ей поддаемся. Во-первых, теряя впустую столько времени, мы тем самым теряем часть собственной жизни. Во-вторых, это попросту вредно для здоровья. В-третьих и в-последних, мы таким образом лишаемся самых приятственных часов дня.

Одна пожилая леди, живущая по соседству с нами, частенько бранит меня за то, что я встаю слишком рано, в пять утра, – дескать, она сильно за меня переживает, ибо из-за этого я могу так никогда и не выйти замуж, поскольку буду выглядеть старше своих лет.

Отчасти я с ней согласна – если ей кажется., что я выгляжу старше, так оно и есть на самом деле, ведь чем дольше мы бодрствуем, тем дольше живем. Сон до того похож на смерть, что спящий и не живет вовсе, а просто дышит.

С этим письмом возвращаю мистеру Пинкни его книги и буду весьма обязана, если он пришлет мне еще сочинения Вергилия. Кстати, та же пожилая леди ополчилась на мой круг чтения и давеча хотела бросить в камин мой экземпляр «Жизнеописании» Плутарха! Говорит, она серьезно опасается, что чтение сведет меня сума.

Искренне Ваша,

Элиза Лукас

41

Под конец зимы я уже не могла спокойно смотреть на заброшенное поле, где росла индигофера, и однажды не выдержала – прервала Квоша, когда тот на нашем утреннем занятии в кабинете читал вслух отрывок из Библии.

– Квош! Я хочу, чтобы вы с Того перепахали поле индигоферы, выдернули последние кусты и избавились от остатков семян. Посеем там рис.

Квош смотрел на меня во все глаза, пока я говорила, но не произнес ни слова.

– Ну ладно, может, не рис. – Я нахмурилась, вспомнив, что цены на рис продолжают падать. – Может, хлопок.

Квош никак не отреагировал и продолжил чтение. Мне следовало бы оскорбиться, но вместо этого я вновь попыталась разобраться в себе – отчего это я вдруг вообще дала такое указание?

Принятие окончательного решения насчет индиго я долгое время откладывала. Тянула время как могла. Мне ужасно не хотелось освобождать поле от последних кустов индигоферы, вопреки тому, что я сейчас сказала Квошу, но выращивать ее заново тоже было невозможно. Что бы мы с ней делали дальше? Я не была уверена в своих скудных знаниях о хитростях изготовления красителя и злилась на себя за слабость, которая, вероятно, была следствием глубокой печали. По сути, не было ничего страшного в том, чтобы сделать еще одну попытку. Но я почему-то впадала в ступор при одной мысли об этом.

Дорогая мисс Бартлетт,

я нашла raison d’être[10]. Взялась за изучение основ юриспруденции. Пока что для меня это темный лес, однако со временем я надеюсь стать полезной для кого-нибудь из моих бедных соседей. В наших краях есть люди, владеющие маленьким наделом земли, горсткой рабов и несколькими коровами – ничего более они оставить своим детям не могут, но даже не задумываются о завещании, пока не слягут с каким-либо недугом, а там выясняется, что посылать в город за нотариусом слишком дорого. Доверяю Вам свой секрет в надежде, что Вы не будете надо мной смеяться. Я уже составила два завещания!

Ошибок я не боюсь, ибо изучила вопрос досконально и знаю, как в завещании оформить передачу недвижимого и личного имущества, где именно нужно упомянуть завещателя и наследников, а также не забыла, что означенные документы должны быть подписаны тремя свидетелями в присутствии четвертого.

Да и что мне было делать, ежели несчастные мои соседи лежали при смерти, а их родственникам взбрело в голову, что я могу им помочь? Нельзя же было отказаться.

А вот когда одна местная вдова, владелица весьма скромного состояния, взялась упрашивать меня составить для нее брачный контракт, это было совершенно вне моей компетенции, и я отказалась наотрез. После этого она обратилась за помощью к сведущему адвокату, однако полностью отделаться от нее мне так и не удалось – пришлось согласиться стать ее доверенным лицом.

Мы ждем в скором времени моего брата Джорджа. Полагаю, его прибытие определит, как долго мы еще здесь пробудем. Вот уж не думала так прикипеть душой к Южной Каролине. Расставание воистину разобьет мне сердце.

Искренне Ваша,

Э. Лукас

42

Индигофера воспряла с неистовством ураганов, которые часто бушевали над Атлантикой. Она захватила все поле от края до края, разрослась буйно и вольготно – так, что кусты, тесня и обгоняя друг дружку, заняли все свободное пространство. Я не знала, откуда они взялись – из семян, оставшихся в земле, хотя я просила Квоша ее очистить и перепахать, или же из новых, которые он посеял самовольно в дополнение к тому, что не выполнил мою просьбу.

Спрашивать я не стала, а сам Квош на эту тему не заговаривал.

Он начал использовать в ремонте жилищ рабов новый строительный материал, каковой, как мы слышали, в наших краях называли «табби». Это была густая смесь, похожая на известь, но с добавлением битых ракушек, придававших ей вес и прочность. Я даже на секунду задумалась, не подновить ли нам с ее помощью хозяйский особняк, но тотчас вспомнила, приуныв, что нас здесь, вероятно, скоро уже не будет. Квош набрал несколько мешков устричных раковин – на нашем утесе обнаружилась «ракушечная свалка», копившаяся там со времен индейцев, как он сказал. Битые раковины Квош раскалил на огне, а потом позвал меня посмотреть на то, что будет происходить дальше. Он бросил раскаленные осколки в воду, и я увидела, как они мгновенно, словно по волшебству, превратились в порошок. Затем Квош смешал этот порошок с морским песком, добавил еще ракушек и разложил полученную густую массу по деревянным опалубкам, которые они заранее сколотили с Помпеем. Масса высохла и затвердела. Мало-помалу росла стена дома – Квош с помощниками поднимал опалубку выше и закладывал новый «табби» на затвердевший слой. На меня дарования Квоша и его смелые эксперименты произвели большое впечатление, так что я лишь поощряла его в стремлении продолжать учебу. А возможно, в глубине души я надеялась, что, если Квош все время будет чем-нибудь занят, он перестанет докучать мне напоминаниями об индигофере.

Я, в свою очередь, тоже старалась себя чем-нибудь занять – изучала юриспруденцию, осваивала клавесин, который папенька подарил нам с Полли на Рождество, и прикидывала, какой еще урожай мы можем собрать, кроме индигоферы.

Мы с маменькой снова начали ездить в гости к Вудвордам. Я поймала себя на том, что теперь жду вторников с радостным нетерпением, и это было удивительно.

Мисс Бартлет так и не навестила меня в Уаппу – она вернулась в Лондон, и мне вдруг стало ясно, что все мои письма к ней на самом деле предназначались только мистеру Пинкни и что писала я их лишь потому, что знала: он прочтет. Начиналась наша переписка, в сущности, именно с этой целью, но я со временем убедила себя в обратном. Теперь же, когда мисс Бартлетт перестала быть нашим прикрытием, я уже не находила в себе желания писать ей столь же увлеченно.

А потом пришло послание от миссис Пинкни с приглашением в гости, и я почувствовала такой стыд от осознания, насколько я привыкла писать ее мужу, что даже не смогла ей ответить.

В результате однажды после полудня к нам без предупреждения явился Чарльз Пинкни – прискакал по подъездной дороге верхом на Чикасо, и полы кафтана развевались за ним по ветру. Нам о его приезде сообщил Лиль-Гулла – примчался, увидев всадника на подступах к плантации, и мы все успели выйти из дому и встретить его.

– Дорогая мисс Лукас! – заулыбался Чарльз, спешиваясь, и у меня пересохло в горле.

Разумеется, я была до умопомрачения счастлива его видеть, но мои недавние переживания из-за того, насколько важным стал для меня этот человек, не позволили мне проявить свою радость. Он, миссис Пинкни и, конечно, миссис Клеланд, были моими самыми близкими друзьями, и вскоре мне предстояло с ними попрощаться.

– Прошу прощения. – Чарльз погрустнел, не дождавшись от меня приветствия. – Надо было прислать вам записку, предупредить о своем приезде. Но я оказался по судебным делам неподалеку от церкви прихода Святого Андрея, и еще у меня с собой письма для вас из Англии.

Стало быть, вовсе не мое долгое молчание в ответ на приглашение нанести им визит привело сюда Чарльза… На секунду я почувствовала эгоистичное разочарование, однако тотчас тряхнула головой:

– Нет-нет, вы всегда желанный гость. Я очень рада вас видеть!

– Взаимно. Вы давно не навещали нас в городе. Миссис Пинкни опять нездоровится. – Он нахмурился и отвернулся, устремив взгляд на залив. – Мы по-прежнему не можем добиться от врача никаких объяснений.

Упоминание о том, что я давно не навещала их в городе, прозвучало как упрек, и вполне заслуженный. Никудышная из меня подруга. Надо было мне хотя бы писать миссис Пинкни почаще.

– Мне так жаль это слышать. Пожалуйста, передайте миссис Пинкни, что я непрестанно о ней думаю.

– Ей будет приятно, спасибо, – улыбнулся Чарльз. – Когда ей станет лучше, мы хотим пригласить вас на экскурсию по плантациям, которые находятся дальше от побережья. Пока вы… – он закашлялся, – пока вы не уехали. Побываем на Гуз-Крик, осмотрим земли Сент-Джона и плантацию Миддлтонов в Кроуфилде. Я слышал, там великолепные сады. Думаю… то есть миссис Пинкни думает, что в Кроуфилде вам будет особенно интересно.

– Я бы очень хотела там побывать. – Мне доводилось слышать о садах Миддлтонов, и я искренне обрадовалась возможности их увидеть. – Спасибо.

– Когда вы отправитесь на острова?

– Отец послал за нами Джорджа, но на морях напряженная военная обстановка, так что прибыть он может очень не скоро. Еще нам понадобится какое-то время на собственные сборы и на переселение рабов.

– Вы не оставите их здесь?

– Могли бы оставить, но сначала надо будет узнать, какие на них планы у будущих владельцев плантаций. Мне бы не хотелось бросить наших людей на произвол судьбы.

– Я должен вам кое-что сказать… Меня весьма впечатлило ваше стремление изучать юриспруденцию.

Я улыбнулась:

– Это действенный способ занять голову и победить хандру. Но, к сожалению, уважаемый автор сочинения, которое я сейчас читаю, вовсе не так хорош в роли наставника и в толковании сложных законов, как вы.

Мы направились к дому. Маменька, в последнее время редко покидавшая спальню, все-таки спустилась к нам, но вскоре опять отправилась наверх, прихватив с собой непрочитанное письмо, врученное Чарльзом.

Не прошло и нескольких минут, как она покинула гостиную, мы услышали скорбный возглас и глухой стук. Немедленно бросились в холл и обнаружили маменьку у подножия лестницы – она сидела на полу, по которому раскинулись ее пышные юбки, и прижимала к груди вскрытое письмо. Лицо ее было мертвенно-бледным.

– Вы ударились? – испугалась я.

Она покачала головой.

– Что случилось, маменька? – спросила я, удостоверившись, что с ней все в порядке. Мы с Чарльзом помогли ей подняться и отвели к дивану.

– Томми… – простонала она. И протянула мне письмо. Оно было от нашей попечительницы, миссис Бодикотт.

Я уже потеряла надежду, что мое сердце когда-нибудь исцелится. Сколько бы времени ни прошло, это не помогает, ибо каждая новая трагедия заново разламывает едва затянувшиеся трещины, и нет никакой возможности собрать воедино осколки. На сей раз беда пришла к моему самому младшему брату Томми – чудесному, тихому, желавшему всем угодить малышу. Миссис Бодикотт писала, что болезнь его оказалась слишком серьезной и нам надо готовиться к худшему. У меня перехватило горло.

Смерть делает свой выбор наугад. Почему она не забирает жизнь у злых людей? Зачем ей невинные дети?

В тот момент, вопреки собственной уверенности в том, что я все-таки начала исцеляться, находя разные дела, обретая заново вкус к учению, увлеченно осваивая хитросплетения законов и задавая себе тем самым занятия для ума, меня снова одолело чувство безнадежности от того, что жизнь настолько хрупка.

Я постаралась совладать с унынием и принялась хлопотать вокруг маменьки. Отвела ее наверх, дождалась, пока Мэри-Энн принесет ей ромашковый чай, поспешила в холл и обнаружила, что Чарльз собирается нас покинуть.

– Вам уже пора? – спросила я дрогнувшим голосом, спускаясь по ступенькам.

Он стоял в холле, вертел в руках шляпу и рассматривал гравюру, которую я недавно повесила на стену: охотники верхом мчатся по следу зверя в сопровождении стаи гончих.

Чарльз вздрогнул, услышав вопрос, и повернулся ко мне. Он задумчиво смотрел, как я иду по лестнице, и в глазах его – если только мне не почудилось – была тоска.

– Как у вас дела, мисс Лукас? То есть как были дела до очередной порции дурных вестей, о которой я весьма сожалею.

– Хорошо, спасибо. – Не думаю, что мне удалось скрыть скорбь. – Я пришла к выводу, что мы вынуждены покинуть Южную Каролину по моей вине…

– Элиза… – попытался перебить меня Чарльз, но я вскинула руку и спустилась по последним ступенькам.

– Это правда, мистер Пинкни. Сомнений быть не может.

– Зовите меня Чарльз, – попросил он и пылко продолжил: – Что бы вы себе ни думали, честно скажу, что никогда я не встречал ни женщины, ни мужчины, наделенных такой отвагой, порядочностью и целеустремленностью, как вы. И то, что вы сами себя порицаете, хотя совершенно очевидно, что внешние обстоятельства были не в вашей власти, меня поражает. Я всегда буду вами восхищаться. Вы удивительная… – Он качнул головой. – То, что вы совершили…

В каком-то безумном, бессознательном стремлении заставить его замолчать я прижала палец к губам Чарльза.

И резко отдернула руку.

Он испустил вздох.

– Простите! – перепугалась я и отвернулась, чтобы совладать с собой.

Чарльз у меня за спиной хранил молчание.

– Вы не должны так говорить обо мне, – хриплым от волнения голосом вымолвила я, сделав шаг вперед, чтобы увеличить дистанцию между нами. – Для меня ваши слова слишком ценны, и вы заставляете меня верить, что я способна совершить нечто важное. Но на самом деле это не так… – Я смахнула слезу со щеки. – Это выше моих сил…

Чарльз молчал так долго, что мне показалось, он уже уехал. Но обернувшись, я застала его на прежнем месте. В серо-голубых глазах читалась боль, хотя он старался придать лицу бесстрастное выражение.

Проносились мгновения.

– Индиго, – произнес он наконец. – У вас все получится. Вы…

– Перестаньте. Пожалуйста. Я не сумею…

– Даже если это будет означать, что вы сможете остаться здесь?

– От этого ничего не изменится!

Чарльз сглотнул – на шее дернулся кадык. Его губы плотно сжались, глаза помрачнели.

– Изменится, – возразил он. – Для Южной Каролины… и… – Кадык снова дернулся. – И для меня.

Мы смотрели друг на друга.

«У Чарльза, оказывается, тоже есть честолюбивые помыслы, – подумала я. – Как у меня когда-то…»

Любопытно было бы узнать, что он видит, глядя на меня вот так, сверху вниз – я едва доставала ему до груди.

Хотелось спросить, что он имеет в виду, но меня сковал страх. Между нами и так уже возникла странная, зыбкая близость.

– Спасибо, что навестили нас, – проговорила я, нарушив ее.

Чарльз сдержанно кивнул:

– Пожалуйста, не забывайте о нашем приглашении. Миссис Пинкни будет невероятно рада вас видеть.

– Не забуду.

43

Мистер Маниго из Чарльз-Тауна прислал нам извещение об инциденте на плантации Уаккамо. Оказалось, Старрат мертв. Убит выстрелом в голову во время сна.

Я ахнула, прочитав об этом. Не от скорби по приказчику, а от того, как он умер. В конце концов ему пришлось расплатиться за свои грехи.

В письме мистер Маниго спрашивал, есть ли у меня на примете человек, которого можно назначить на освободившуюся должность. Я, удивившись, что его интересует мое мнение на сей счет, учитывая, что плантацию у нас должны были вот-вот конфисковать за долги, ответила, что он может сам поставить там приказчиком кого пожелает. Возможно, покупатель на нее еще не нашелся. О том, что проводится расследование убийства Старрата, Маниго не упомянул.

Я отложила перо и посыпала непросохшие строчки песком, чтобы впитались излишки чернил.

«Убит выстрелом в голову…»

Резко встав из-за стола, я пересекла кабинет и распахнула дверцу армуара.

Мушкет был на месте – стоял там, нетронутый, бесполезный. Я закрыла дверцу и вернулась к столу. Невозможно было не испытать облегчения от того, что Старрат более не оскверняет сей мир своим присутствием.

К концу сентября индигофера выросла до пояса.

Ранним утром в те дни, когда у меня не было уроков с Квошем, я приходила на окраину поля и раздумывала, не начать ли все сначала. Некоторые кусты, по иронии судьбы именно те, что росли ближе к хижине Бена, уже как будто бы собирались зацвести. Я упрямо наблюдала за ними каждый день. Индиго, таившееся в листочках, уже напитанных соками, звало меня сладкозвучной песней сирен. Этот зов казался таким громким и настойчивым, что хотелось закрыть уши ладонями.

Квош, заставая меня за созерцанием индигоферы, неизменно останавливался, чем бы в тот момент ни занимался, и смотрел пристально, будто ждал чего-то.

Я переводила взгляд на него, но он лишь приветствовал меня кивком.

Даже если на этот раз мы сумеем получить индиго, будет поздно – моя судьба предрешена. Мы возвращаемся на Антигуа. Мой брат Джордж уже на пути к нам – и не для того, чтобы взять на себя управление плантациями, которые я сохранила для него и нашего отца, а для того, чтобы спасти нас, женскую половину семьи, из беды. Так зачем же мне опять ввязываться в эту авантюру? Даже если сейчас я преуспею, придется все бросить, и это окончательно разобьет мне сердце.

В октябре пришла дурная весть – миссис Пинкни стало хуже. У меня душа болела за Чарльза – как ему, наверное, тяжело… Я стала собираться в Бельмонт – нужно было поспешить.

Миссис Пинкни лежала передо мной; ее голова покоилась на заботливо взбитых подушках. Лицо было таким бледным, что казалось синеватым, но это еще не самое страшное – на лбу, на щеках, на руках, повсюду, безупречно гладкая кожа была усыпана темными точками и пятнами.

Врач сказал, что, вероятно, у нее под кожей происходят кровоизлияния – как будто тысячи крошечных мечей пронзают ее тело так, что на поверхности не видно ран. Это было ужасно. Измученный Чарльз дремал на канапе возле остывающего камина. Едва приехав, я отослала его туда, чтобы он хоть немного отдохнул. Он выглядел таким изможденным, в глазах отражалась такая душевная мука, что было невыносимо на него смотреть. Сердце мое разрывалось, я понимала – этот человек удручен собственной беспомощностью и скорбью от того, что он не в силах помочь жене.

Миссис Пинкни пошевелилась, ее сухие, растрескавшиеся губы приоткрылись, и я подалась к ней.

– Миссис Пинкни… – прошептала я, стараясь не разбудить ее мужа.

Веки больной дрогнули, но понадобилось несколько секунд, прежде чем она смогла сосредоточить взгляд на мне. А потом она попыталась улыбнуться:

– Элиза?.. – Голос был едва слышным и хриплым.

Слезы невольно навернулись мне на глаза, я поспешно промокнула их и попыталась улыбнуться в ответ:

– Да, это я. Отправила вашего супруга отдохнуть. – Я осторожно погладила ее руку; Чарльз сказал, что даже легкое пожатие может вызвать новые кровоизлияния.

Она поморщилась и от этого прикосновения.

– Простите…

Миссис Пинкни покачала головой:

– Ничего. Я рада, что ты здесь. Мне… – Она попыталась сглотнуть, издав горлом сухой звук.

На столике рядом с кроватью стояла чашка с отваром. Я зачерпнула отвар чайной ложечкой и поднесла к губам больной – она с благодарностью сделала глоток и слабо проговорила:

– Чарльз сказал, твоя… твоя индигофера возродилась.

Я кивнула:

– Да. Но что толку? Мой брат Джордж уже плывет сюда, чтобы забрать нас на Антигуа. Мы отправимся на острова, как только зима закончится и можно будет проложить безопасный курс.

Сердце у меня болезненно сжималось, когда я говорила о наших планах. Зато маменька, конечно же, ликовала – радовалась грядущей встрече с Джорджем, но прежде всего была счастлива от того, что исполнится ее заветное желание вернуться на Антигуа. А дальше в ее чаяниях было возвращение в Англию, и насчет этого я с ней не спорила – не хотелось говорить ей о том, что вряд ли нам удастся туда добраться, поскольку международная обстановка опять ухудшилась и пошли слухи о скорой войне между Англией и Францией.

– Нет. Ты должна попробовать еще раз.

– Что?

– Индиго, – хрипло пояснила миссис Пинкни. – Сделать индиго… еще раз…

– Тише, вам нельзя напрягаться.

Она закрыла глаза и нахмурилась, будто пыталась собраться с последними силами.

– Я вас оставлю, отдыхайте.

– Письма, – прошептала миссис Пинкни.

– Что, простите? – переспросила я, решив, что неверно расслышала.

– Можешь прочитать мне письма?

Я недоуменно нахмурилась:

– Какие письма?

– Твои. Те, что ты писала последние несколько лет. Я их сохранила.

– Письма к вам?

Она снова попыталась улыбнуться:

– К мисс Бартлетт.

У меня екнуло под ложечкой, и в горле встал ком. Миссис Пинкни хочет, чтобы я прочитала ей свои письма к мисс Бартлетт, на самом деле адресованные ее мужу?

– Зачем? – вымолвила я.

– Пожалуйста… – Она вздохнула и поморщилась, словно от боли. – Пожалуйста, прочти их.

Я огляделась. В углу комнаты, декорированной в бледно-зеленых тонах, стоял маленький письменный стол. Но на нем ничего не было. Чарльз пошевелился во сне. Мой взор прошелся по стенам, по каминной полке и вернулся к кровати.

Вот же они – стопка писем, перевязанная тонким кожаным шнурком, лежит на втором прикроватном столике с другой стороны. Я встала, одолеваемая странным чувством вины, обошла кровать и взяла письма. Разумеется, сразу узнала свой почерк. Вернувшись на прежнее место, я развязала шнурок.

Мне показалось, что миссис Пинкни заснула, и я молчала, не зная, что делать.

– Читай, – тихо проговорила вдруг она.

Я взяла первое письмо.

– «Дорогая мисс Бартлетт…»

Всякий раз, когда я дочитывала очередное послание до конца и мне снова казалось, что миссис Пинкни заснула, она просила меня продолжать.

Я читала вслух про комету, про свои повседневные хлопоты, про планы на будущее и новые проекты. Читала про то, как учу негритянских детишек грамоте, и про двух пересмешников, свивших гнездо над окном моей спальни. С замиранием сердца читала немыслимое – как однажды ночью, развязывая перед сном тесемки корсета, я заслушалась пересмешников и в порыве поэтического вдохновения набросала несколько строф. Неужто я могла написать мисс Бартлетт о том, как раздевалась в своей спальне, зная, что это прочтет мистер Пинкни?! Меня охватил стыд, щеки вспыхнули, сердце заколотилось. Я чувствовала себя так, будто меня на суше одолела морская болезнь.

Миссис Пинкни лежала неподвижно с безмятежным лицом. Она снова смежила веки.

Я замолчала, но взгляд мой скользил дальше по строчкам, я продолжала читать про себя, не веря своим глазам. Я видела собственную печаль от потери первого урожая индигоферы и неизбывную скорбь от потери Бена – эти чувства прорывались в каждом написанном слове. И еще мне было видно, что эти слова не случайны – я пыталась с их помощью обрести успокоение и вернуться к жизни. А дальше слова вырвались из-под контроля – я начала бессовестно флиртовать, интересничать, поддразнивать, вовлекая своего адресата в споры о философии, о людях, о книгах, о стихах…

И о законах.

Я начала изучать то, что Чарльз знал лучше всего, – юриспруденцию.

Затем я услышала собственный испуганный вздох и прижала руку ко рту.

– Все хорошо, – донесся до меня слабый голос миссис Пинкни, и я вздрогнула. Сейчас ее глаза были широко распахнуты, и она смотрела на меня.

Я тряхнула головой, избавляясь от оцепенения, открыла рот, но не нашла, что сказать.

– Все правильно, – кивнула миссис Пинкни. – Поэтому я и хотела, чтобы ты прочитала эти письма. Хотела, чтобы ты поняла. Раньше ты не понимала – я в этом не сомневалась. У тебя слишком чистое сердце.

– Я… я и сейчас не понимаю…

– Я умираю, Элиза.

Я затрясла головой с еще большим отчаянием. В горле защипало, слезы жгли глаза. Не в силах сдержать их, я крепко зажмурилась, и они скатились по щекам.

– Нет! Нет, не умираете!

– Умираю, – ласково возразила она. – Мне осталось несколько недель. Может быть, дней. Я знаю, что умру, хоть Чарльз и отказывается с этим мириться.

Мой взгляд невольно метнулся к спящему. Он так тихо лежал на канапе, что можно было подумать, уже проснулся и прислушивается к нам.

Миссис Пинкни испустила долгий вздох.

Я коснулась ее руки со всей осторожностью – рука была холодна – и низко склонила голову, молясь за спасение одной из моих лучших подруг. А еще это был знак извинения, сострадания и неспособности облегчить ее муки.

– Простите меня, – вымолвила я.

– Мне не за что тебя прощать. – Ее рука шевельнулась под моей ладонью, и я почувствовала легкое пожатие. – Он не признается тебе, – прошептала миссис Пинкни. – Не захочет предать память обо мне. Поэтому, когда придет время, ты сама должна сделать первый шаг.

Я вскинула голову в смятении и вытерла слезы на глазах свободной рукой:

– Не понимаю…

– Понимаешь. Да, ты понимаешь, – сказала она и улыбнулась. – Не заставляй его долго ждать возможности снова стать счастливым.

44

Ноги опять принесли меня на окраину поля индигоферы.

В голове звучало воззвание Чарльза ко мне – он считал, что мой успех в изготовлении индиго важен для всей Южной Каролины.

Чарльз нередко рассуждал о деспотическом правлении Оглторпа в Джорджии и о том, что нам нужно поменьше зависеть от субсидий Британской короны. Если я сумею получить индиго, значит, и остальные плантаторы смогут заняться его производством – мистер Дево, Чарльз, наверняка кто-то еще.

Возможно, если мой успех принесет пользу не только мне самой, я перестану относиться к своему прожекту как к эгоистичной прихоти. Видит Бог, ошибки и жертвы на пути к цели не должны быть напрасными.

Глядя на буйные заросли индигоферы, я старалась припомнить все, что узнала об изготовлении красителя во время прошлых своих попыток. Может, и правда стоит попробовать еще раз – на небольшой партии сырья? Даже если не получится, никакого вреда от этого не выйдет. А если получится, это будет мой дар Чарльзу и мистеру Дево в знак признательности за то, что помогали мне с самого начала. Это будет дар Того, Сони, Саре и всем негритянским рабам, поделившимся своим знанием об индиго. И еще это будет мой дар Южной Каролине.

Я преподнесу мистеру Дево семена индигоферы в благодарность за его советы и за семена вайды.

Кроме того, мой успех станет извинением за ту жертву, которую пришлось принести Бену. Как мог он любить эти растения, пестовать их и лелеять, а затем уничтожить тот дар, который они готовы были ему отдать? Уничтожить вопреки всем своим принципам, вопреки всему, что я о нем знала? Но, вероятно, стремление человеческого духа к свободе превозмогает всё, даже самую крепкую сердечную привязанность.

Я сняла с пояса маленький нож, не отдавая себе в том отчета, и начала срезать ветки с листьями. Искала самые зрелые листочки – глубокого, насыщенного зеленого цвета – на тех кустах, где уже появились крохотные розовые бутончики. Набрала пучок. Затем охапку. И уже не могла остановиться.

Вскоре меня нашел Квош, и я подняла голову. Его прозрачные карие глаза казались очень серьезными.

– Что? – спросила я.

Квош перевел взгляд куда-то поверх моего плеча, я обернулась и увидела Того, который трудился вместе со мной – тоже срезал с кустов ветки с листьями и одним глазком поглядывал на меня за работой.

Я в замешательстве снова посмотрела на Квоша, а он вдруг протянул ко мне руку – на его ладони лежал кожаный мешочек Бена.

С тихим возгласом я положила на землю у своих ног охапку индигоферы и нож, не отрывая взгляда от оберега в руке Квоша. Выпрямилась, подошла к нему и благоговейно обвела пальцами контуры мешочка. Эта вещица всегда была с Беном, сколько я его помнила. Эсси сказала, это кладезь его воспоминаний, надежд, снов, и еще он дает защиту.

– Бен… – начал Квош хриплым голосом. – Бен велел мне отдать это вам.

– Почему же ты так долго ждал? – спросила я, хотя сама уже знала ответ. Потому что до этого дня я не была готова поверить в Бена. То есть мою возродившуюся веру в индиго Квош связал с желанием поверить в Бена. Осторожно, затаив дыхание, я взяла оберег с его ладони. Кожа, из которой был сделан мешочек, оказалась мягкой и гладкой, а края – жесткими. Я накрыла его второй рукой. – Спасибо тебе.

Квош кивнул.

– Это был не Бен, – проговорил он. – Кромвель велел Бену насыпать много извести. Бен сказал «нет». Тогда Кромвель принес кнут с конюшни. Бен все равно сказал «нет». Кромвель закричал: «Ты, тупой негр! Делай, что приказано!» И еще, что он никогда не даст Бену свободу, если Бен не подчинится.

У меня опять сжалось сердце, и защипало глаза от подступающих слез. Примерно так я себе это и представляла. Они спорили, и в конце концов Кромвель заставил Бена погубить индиго ради будущей свободы.

– Но Бен опять сказал «нет», – добавил Квош так, словно сам не мог поверить, как такое возможно.

– Что? – растерялась я.

– Бен сказал «нет».

Я накрыла рот ладонью, ошеломленно уставившись на Квоша. Прошло уже много времени с тех пор, но до этой секунды я не сомневалась, что между помощью мне и свободой Бен выбрал именно свободу.

Мне вдруг сделалось дурно, к горлу подкатил ком.

Квош покачал головой, захваченный собственным повествованием:

– Кромвель схватил мешок с известью, Бен хотел отобрать. Мы все испугались, что Бен подерется с белым хозяином. Мы все их видели, все были там, потому что размешивали раствор по очереди. Мы думали, Бена убьют за драку с белым хозяином. Бен большой, сильный, он уложил Кромвеля на землю. Мы боялись – что будет с Беном, если он прикончит белого хозяина? Поэтому оттащили его. Кромвель сказал: «Ладно, порядок…» И Бен дал ему подняться на ноги. Тогда вдруг Кромвель схватил мешок и высыпал в чан. Все было очень быстро.

Рука, которой я прикрывала рот, сделалась мокрой – оказалось, из глаз у меня текут слезы. Вторую руку со стиснутым в кулаке оберегом Бена я прижимала к груди.

Мы стояли так втроем на поле индигоферы несколько долгих минут. Слышно было пение птиц, жужжание насекомых, голоса звучали где-то очень далеко, и раздавались удары железа по камню. С океана цвета индиго примчался ветер, запорхал вокруг нас, потянул меня за юбки куда-то, заметался между листьями. Он ворошил мои волосы, щекотал шею, холодил мокрые щеки.

Наконец я трясущейся рукой привязала оберег Бена к поясу, там же, где обычно висел нож, и вытерла холодные щеки тыльной стороной ладони.

– Мы потеряли слишком много времени, – бросила я Квошу и Того. – Давайте работать. – Подняв с земли нож, я продолжила срезать листья. – Выбирайте только самые хорошие кусты, остальные пусть дозревают и дают семена. Чтобы доказать, что мы можем сделать индиго, много сырья не понадобится.

Погода стояла теплая, и листьям потребовалось всего несколько дней, чтобы перебродить. Я стащила из обеденного зала хрустальный бокал, не обратив внимания на протесты маменьки, и зачерпывала им воду и листья из чана с индигоферой каждый час ежедневно, с утра до поздней ночи, а потом рассматривала ее на свет, поднимая к небу или к фонарю. Я и сама не знала, какие изменения хотела увидеть в бокале, помнила лишь слова Бена о том, что листья должны отдать свой «дар». И в тот миг, когда в воде появилось колеблющееся перышко синевы, похожее на тончайшую струйку дыма, у меня перехватило дыхание. Решив, что мне это померещилось из-за преломления света в гранях хрусталя, я поспешно вылила воду с листьями обратно в чан, зачерпнула еще раз и снова поднесла бокал к глазам. В следующую секунду я уже так вопила, призывая Квоша, что на мой крик сбежались все, кто был поблизости. Вскоре люди собрались вокруг чана, а я стояла на приставленной к нему лестнице и держала в поднятой руке хрустальный бокал, как священный символ на какой-нибудь религиозной церемонии.

Квош пробился тогда ко мне сквозь немалую толпу, широко улыбаясь. Через пару часов он велел снять крышку с пустого квадратного чана, установленного вплотную к бродильному, но пониже, и я завороженно смотрела, как темно-бирюзовая вода стекает в него через отверстия.

Сони, Того, Помпей и Квош первыми взялись за перемешивание. Вооружившись инструментами, похожими на большие весла с дырами в лопастях, они стали ритмично взбалтывать стоячую воду. Это был тяжелый труд, и вскоре черные тела взмокли от пота, которым быстро пропиталась и вся одежда.

Мэри-Энн развела огонь в большом кухонном очаге под открытым небом. Нас ждали несколько долгих изнурительных дней.

Перемешивание нельзя было останавливать, поэтому сменялись работники не группой, а по одному – подходил человек, остальные расступались, новичок включался в процесс, и кто-то, сделав шаг назад, уходил на долгий перерыв восстанавливать силы, прежде чем вернуться обратно. Я думала, эту работу будут выполнять только мужчины, но с удивлением увидела, как Сара – высокая, горделивая – подошла к чану и заняла чье-то место. Через минуту она уже двигалась в общем ритме.

Вода в чане ходила ходуном, течение закручивалось, на поверхности сказочным цветком вскипала пена. Жидкость густела и темнела – так медленно, что возникала иллюзия, будто ничего не меняется, она всегда была именно такой. Тени становились длиннее, солнце обдавало нас золотом заката, но работа продолжалась.

Не закончилась она и ночью. Сколько же я пропустила, когда уехала в прошлый раз на бал! Теперь я почти физически ощущала присутствие Бена среди нас.

Эсси принесла мне шаль и горячий суп.

Выглянула луна. Когда она достигла зенита, я сбросила шаль и, опередив Помпея, который собирался после отдыха вернуться на свое место, встала к чану. Сжав гладкую деревянную рукоятку «весла», я принялась взбалтывать воду, повторяя движения Квоша, – толкала «весло» вперед, тянула на себя, выворачивая кисти, преодолевала сопротивление плотной жидкости, проходившей сквозь отверстия в лопасти, чтобы раствор насытился ночным воздухом до самого дна чана. Я запыхалась и выбилась из сил уже через несколько минут – до того было тяжело, – но, стиснув зубы, продолжала работать.

Того завел тихую, протяжную песню, и к нему присоединились еще несколько голосов. Помпей стоял за мной; когда я пошатнулась и не смогла сдержать стон от боли в мышцах спины и рук, он перехватил у меня «весло» и заступил на мое место, так что вода с нашей стороны чана не замерла ни на секунду.

Небо начало светлеть, а вода в чане казалась черной, как ночь. Квош, вскинув руку, остановил перемешивание, но жидкость еще какое-то время продолжала вращение, вихрясь водоворотами. Сони принес небольшой мешок, поставил его на землю и развязал тесемки, явив взорам сыпучее содержимое. Это была известь, та самая, которую я уже видела, – из ракушек. Зачерпнув из мешка кружкой, Сони подал ее Квошу, и тот рассыпал известь по всей поверхности жидкости в низком чане. Затем он, Сони, Того и Индеец Питер заняли места по сторонам чана и снова взялись взбалтывать воду.

Эсси, Мэри-Энн, Старая Бетти – мать Квоша – стояли рядом со мной. Даже дети уже проснулись и прибежали посмотреть на чудо. Они как будто знали, что здесь должно свершиться волшебство, и не хотели пропустить такое событие.

Первые лучи солнца упали на поверхность раствора, и я с трудом сдержалась, чтобы не рассмеяться от восторга и удивления. Пена кружилась на поверхности, как сказочный кружевной цветок. Она была глубокого синего цвета, отливающего пурпуром. По мере взбалтывания жидкость становилась все гуще, словно вода выдавливала из себя синеву – пигмент индиго был слишком плотным, чтобы опуститься на дно. Вода будто бы хотела отделиться от него и вернуться к изначальному состоянию, стать тем, чем она была до того, как ее заставили поучаствовать в создании индиго.

Дальше сдерживаться было бесполезно – я уже улыбалась вовсю. Дети вокруг кричали и хлопали в ладоши. Я подошла к чану и опустила палец в синюю пену, а когда вынула его на свет, он был словно покрыт краской!

Посреди всеобщего веселья я поймала взгляд Квоша и смело провела синим пальцем по обеим щекам. Квош изумленно округлил глаза, а потом расхохотался, запрокинув голову.

Дети, увидев, что я сделала, радостно завизжали и последовали моему примеру, хотя на черной коже темно-синие полосы были не так хорошо видны.

– Леди индиго! Леди индиго! – запел Лиль-Гулла и пустился в пляс вокруг меня. К нему тотчас присоединились остальные ребятишки, а я смеялась и хлопала в ладоши в такт их песне.

Когда неистовое веселье закончилось и осталось чувство удовлетворения, смешанное с изнеможением, я помогла Кво-шу и Сони собрать пигмент на плоский поднос для просушки. Как только индиго высохнет, мы порежем его на бруски.

Мэри-Энн и Сара тем временем принесли ворох тряпок и опустили их в темно-зеленую воду в чане – проверить, не осталось ли в ней красителя.

Когда они достали тряпки, те были зелеными, но прямо у нас на глазах, едва оказавшись на утреннем воздухе, начали синеть.

Воистину, это была какая-то удивительная алхимия!

Я обернулась, окинула взором буйные заросли индигоферы, по которым гнал волну утренний бриз с Уаппу-Крик, и в очередной раз подивилась тому, как могло кому-то прийти в голову в давние времена, что великолепный цвет индиго может таиться в листьях такого незамысловатого растения. И подумать только – я ведь могла сдаться на полпути…

Потом я взглянула вверх, в лазурное небо, и вдаль, на залив, укутанный утренним туманом.

– Спасибо, Бен, – прошептала я. И увидела Квоша. Шагнула к нему, коснулась предплечья и произнесла громко: – Спасибо, Квош.

Он не отдернул руку.

– Спасибо, миз Элиза, – произнес он и кивнул – склонил голову один раз.

Весь пигмент, который нам удалось получить, уместился на паре подносов. Я прикинула, что по весу его там фунтов на шесть, и постаралась разрезать на бруски по одному фунту.

Цвет брусков был темный, насыщенный, богатый – чистейшее индиго. Я ни секунды не сомневалась, что у нас все получилось. Но вот так ли наш товар хорош, как французский? Был только один способ это проверить.

Я собиралась послать образец в лондонский торговый дом, где знатоки сравнят его с французским индиго.

Не так давно я легко согласилась покинуть Южную Каролину, как только за нами приедет мой брат Джордж, и вдруг это согласие превратилось для меня в нож острый.

Негры пели. У меня щипало глаза от слез. Я впитывала всеми фибрами души их мелодичные голоса, и постепенно меня охватывало ликование.

Сегодня все мы были свидетелями и созидателями чуда.

Этот удивительный опыт объединил нас всех навсегда. Моя радость – их радость. Мой успех принадлежит им.

Эпилог

1744 год

Мой брат Джордж мерил шагами кабинет в особняке на плантации Уаппу, расхаживая туда-обратно перед походным столом. Со спины Джордж казался точной копией отца – те же рост и фигура, такие же густые блестящие волосы, – но всякий раз, когда он поворачивался ко мне лицом и я видела гладкую молодую кожу, иллюзия рассеивалась.

– Приказчика, который займется делами здесь, в Уаппу, уже нашли, – говорил мне Джордж. – Так что дальше тянуть со сборами нет смысла, да и время поджимает. Нам нужно будет оплатить место на корабле не позднее, чем в мае.

Я рассеянно покивала, соглашаясь со сроками. Погода в мае вполне благоприятна для путешествий – будут дуть теплые ветра, а до сезона атлантических штормов еще очень далеко. Сидела я в тот момент в кресле с широким, загнутым по краям подголовником, которое обычно занимал Квош во время наших с ним уроков. Джордж, до того как вскочил и принялся расхаживать по кабинету, восседал за папенькиным столом, на том месте, которое последние пять лет принадлежало мне.

Отчего так вышло, что я вдруг очутилась по другую сторону стола и вынуждена слушать, как человек, похожий на моего отца, решает нашу судьбу? Мою судьбу.

Мне предстояло покинуть нежно любимую мною Южную Каролину, к которой я прикипела душой, и расстаться с дорогими друзьями. К их сонму я причисляла Квоша и Того, хоть и не могла сказать об этом вслух, а также Чарльза Пинкни – по нему я буду скучать более всего.

В январе, приехав в Чарльз-Таун встречать Джорджа, мы узнали о смерти миссис Пинкни. Все понимали, что такой исход был неизбежен, но это не умалило моего потрясения от услышанного, а при виде бледного, призрачного лица мистера Пинкни на похоронах его супруги, скорбь моя лишь усилилась.

Брат задавал вопросы о наших счетах, о том, по каким из них нужно расплатиться в первую очередь перед отъездом, и был весьма впечатлен – мне показалось, даже разочарован, – что долгов у нас не так уж и много. Я слушала его и отвечала, хотя сама в это время вспоминала, как долго мы еще беседовали с миссис Пинкни в последний раз, после того как она попросила меня прочитать мои собственные письма, после того как дыхание ее мужа, лежавшего на канапе, замедлилось и выровнялось – он снова заснул, перестав притворяться спящим и подслушивать нас.

Небо за окном отцовского кабинета было сизым и зловеще безмятежным – значит, надвигался шторм, как всегда здесь бывало ранней весной. Я думала о землях, уже не принадлежавших Лукасам, о нашем истаявшем состоянии, о планах вернуться на Антигуа, которые перечеркивали нашу жизнь в Южной Каролине, как будто ее и не было. Как будто не было вовсе этих лет. Как будто не было меня. Как будто я не пыталась совершить невозможное. Как будто я так и не достигла успеха.

Сколько у нас времени до отплытия? Интересно, много ли несобранных нами семян индигоферы осталось в почве? Вырастут ли кусты в нынешнем году, или их погубят заморозки?

С унылым вздохом я сказала себе, что меня это больше не касается. У этой земли будет новый владелец, в усадьбе на плантации Уаппу поселятся другие люди, как только мы покинем Южную Каролину.

По заливу Уаппу к нашему причалу подплыла небольшая лодка. Я увидела из окна, что к ней бежит Лиль-Гулла, приветствуя пассажира, а затем мчится обратно; за ним с черной траурной лентой на руке неспешно шагает к нашему дому Чарльз Пинкни. Сердце мое пустилось вскачь при виде его, и я не стала себя ругать за эту слабость.

Он был по-прежнему красив, несмотря на застывшее, безжизненное лицо, черты которого заострились в борьбе с недугом супруги и в скорби о ней. Но плечи были все так же широки и расправлены, а походка осталась такой же летящей и целеустремленной.

«Но мне нечего ему предложить», – сказала я в тот, последний раз, миссис Пинкни. «У вас есть все, в чем он нуждается», – возразила она.

Брат по-прежнему что-то говорил, но я встала, оборвав его на середине фразы.

– Элиза, в чем дело?

– У нас гость. Прошу меня простить.

Я поспешила прочь из кабинета, на веранду и дальше, вниз по ступенькам.

Чарльз Пинкни остановился, увидев меня. Его глаза были цвета зимнего океана у него за спиной – темно-серые. Но вода казалась ледяной, а глаза – теплыми, даже в печали.

– Нынче вы не оседлали Чикасо? – спросила я вместо приветствия. Нервы у меня натянулись как струны, я внезапно забыла о хороших манерах. Хотелось обнять этого человека и утолить его боль.

Он улыбнулся:

– Как приятно вас видеть, Элиза. Я уже отчаялся ждать вас в городе, вот и подумал нанести вам визит. Проведать вас и вашу семью.

Я тотчас устыдилась – он и не думал меня упрекать, конечно, но я заслуживала упрека. Побывала на похоронах, видела, как он прощается с любимой женой, моей дорогой подругой, и спешно вернулась на плантацию, где замкнулась в своем одиночестве. Бедный мистер Пинкни. Как ему, должно быть, тоже одиноко.

– Мы были слишком заняты приготовлениями к отплытию на Антигуа. – Я попыталась улыбнуться. – Заканчиваешь с одним делом и тут же оказывается, что работы еще непочатый край. Идемте в дом, я велю сделать чаю. Расскажите, как у вас дела.

– Честно признаться… – он огляделся, – я рассчитывал немного прогуляться с вами. У меня есть важные новости.

Я обернулась и взглянула на окна дома, как будто мне надо было получить разрешение на прогулку. Но у кого я собиралась его просить? Мы с маменькой почти перестали разговаривать. Разве что у Эсси… Формально разрешение мог бы дать мне Джордж, хоть он и младше на три года, но это же смеху подобно.

– Конечно, идемте.

Я удивилась, когда мистер Пинкни подал мне руку. Поколебалась мгновение и взяла его под локоть. Моя кисть казалась совсем крохотной на рукаве его камзола. Чарльз тоже на нее смотрел. Неужто тоже зачарован ее хрупкостью?

– Моя маленькая мечтательница… – прошептал он. – Визионерка…

– Что, простите? – Мне показалось, я неверно расслышала.

Он покачал головой с легкой улыбкой:

– Идемте. Покажите мне вашу индигоферу. Она ведь по-прежнему ваша? Земля уже перешла к другому владельцу, но не растения и семена, верно?

Я вздохнула:

– Да. Надеюсь, семена мы успеем собрать до отъезда. – Меня охватила печаль, в горле встал ком, и я сглотнула. – Я бы хотела поделиться с вами семенами и рассказать, как делать индиго. И может быть, у вас будет возможность купить наших негров?

Чарльз остановился.

– Мистер Пинкни, простите… Я сказала глупость. У вас, конечно, есть свои рабы. Просто, если вы решите вдруг заняться производством индиго, мы этому уже научились. То есть они знают, что делать, и потому очень вам пригодятся. А Квош такой талантливый – он прекрасный плотник, и может строить дома, и…

– Тш-ш… – ласково произнес Чарльз и накрыл мою ладонь у себя на сгибе руки другой рукой, без перчатки.

Я вздрогнула, почувствовав тепло его кожи.

– У меня есть новости, – напомнил он.

– О… – Я зарделась от стыда. – Да, конечно.

Должно быть, я совсем впала в отчаяние. У меня не было права умолять его купить наших рабов. Но он всегда был так добр ко мне, что порой я забывалась.

– Я сегодня получил письмо из Лондона. Отчет о качестве вашего индиго.

Мир вокруг перестал для меня существовать – остался только человек, стоявший рядом, и его слова. Я даже отпустила его руку и повернулась, чтобы заглянуть в глаза, невольно прикрыв рот обеими руками.

– И?.. – с трудом вымолвила я. – Каков же результат?

Чарльз отвел мои руки и сжал их в своих ладонях:

– Эксперты пришли к выводу, что ваше индиго ни в чем не уступает французскому и даже превосходит его.

– Они… – Буря эмоций поднялась из самых глубин моей души. Я то ли вздохнула, то ли всхлипнула: – Ох… О боже! – И не смогла сдержать слезы.

Чарльз, которого я теперь видела сквозь пелену, улыбнулся и кивнул мне.

– О, слава Тебе, Господи! Получилось! У нас получилось! Боже мой… Это правда?

– Правда, Элиза. Отличная работа. Вы можете собой гордиться.

К моей пронзительной радости примешивалось горькое сожаление – успех пришел ко мне слишком поздно, я не сумела спасти владения семьи Лукас. Но теперь я, по крайней мере, могла помочь Чарльзу.

– И мистеру Дево, – произнесла я вслух. – Мистеру Дево я тоже должна дать семена. Он подбадривал меня с самого начала. Я бы не знала, что нужно делать с семенами перед посадкой – сушить или замачивать, кабы не он.

Чарльз кивнул.

– Но Лоуренс от меня семян не получит, – добавила я. – Вы тоже ему ничего не давайте.

– Как пожелаете.

Я улыбнулась сквозь слезы, потом хихикнула:

– У нас получилось! – и рассмеялась уже в полный голос от безудержного восторга. Мне хотелось пуститься в пляс.

– Вы одновременно плачете и хохочете, – сказал Чарльз и вдруг привлек меня к себе.

Я оказалась в жарких объятиях, прижалась щекой к грубой ткани его камзола, вдохнула запах табака, сандалового дерева и соленого морского ветра. Я буду скучать по этому человеку больше всего на свете…

В низу живота вдруг стало тепло, и горячая волна раскатилась по всему телу до кончиков пальцев рук и ног. «У тебя есть всё, в чем он нуждается», – прошептал мне бриз голосом миссис Пинкни.

Я отстранилась и смахнула пальцами остатки слез, которые не осушил его камзол.

– О, простите…

– Ничего, Элиза.

– Мистер Пинкни, я…

– Пожалуйста, зовите меня Чарльз. Обратитесь по имени хоть один раз, перед тем как уедете. – Взгляд серо-голубых глаз вдруг сделался пристальным и пронзительным.

Я собралась с духом.

– Чарльз, – тихо произнесла я. Затем взяла его за руку и заглянула в лицо: – Знаю, я слишком молода, и мне нечего вам подарить, кроме семян индигоферы. Но я не хочу отсюда уезжать. И когда я думаю об отъезде, одно печалит меня более всего, одно повергает в тоску – это разлука с вами. – Я перевела дыхание. – Мне…

– Элиза… – Мое имя сорвалось с его губ, на лице отразилась мука и что-то еще – я не могла прочесть.

Кажется, я его шокировала. А может быть, испугала.

– Знаю, прошло слишком мало времени, – поспешила продолжить я. – Я тоже любила вашу супругу, искренне любила. И… – Мой голос дрогнул от избытка чувств, рвавшихся наружу из сердца. – Еще слишком рано, я понимаю. Время не на нашей стороне…

– Вы имеете в виду мой возраст? – тихо проговорил Чарльз. – Время не на моей стороне, хотели вы сказать? – Он крепко сжал мою руку. Его глаза блестели; ветер играл прядью волос, выбившейся из косицы. – Я не думал никогда… даже не мечтал о том, что вы можете испытывать ко мне… Я любил двух женщин так долго и безоглядно… Я боялся, что вторая для меня тоже потеряна.

От этого признания я чуть не задохнулась, сердце пропустило удар. Я протянула руку и заправила непокорную прядь ему за ухо.

– Неужто ты могла меня полюбить, Элиза, моя маленькая мечтательница?

У меня перехватило горло.

– Да, Чарльз. Да, я люблю тебя. – Сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда я произносила эти слова. – Ты возьмешь меня в жены? – спросила я. – Ты женишься на мне, и я смогу остаться здесь?

Он заулыбался, и мир вокруг нас словно засиял всеми красками.

– Да. И мы раздадим семена индигоферы друзьям. Будем делать индиго и все, что ты пожелаешь. Вместе разбогатеем.

– Если только Квош нам поможет, – улыбнулась я.

Он покачал головой:

– Неугомонная! – Но глаза его лучились весельем. – Ладно уж. Я внесу Квоша и любого, кого ты назовешь, в наши планы на будущее.

– Всех! Эсси тоже должна остаться со мной.

– Оставим всех, кого пожелаешь, – серьезно и нежно пообещал Чарльз.

Этот человек, наверное, знал меня лучше, чем близкие родственники. Он видел мои слабости, ошибки, амбиции. Видел все мои недостатки. И тем не менее любил меня.

– Насчет Квоша… – Я глубоко вздохнула. – Мне бы хотелось, чтобы когда-нибудь он стал свободным.

Чарльз не удивился.

– Все, что пожелаешь.

– Думаю, вместе мы совершим великие дела, мистер Пинкни, – прошептала я в глубочайшем волнении.

– Чарльз, – поправил он.

– Чарльз, – повторила я.

Держать свои чувства в должном подчинении разуму – величайшая из возможных побед, и урок сей, вероятно, усваивается тем лучше, чем раньше его преподать.

Элиза Лукас (1722–1793)

Послесловие

Элиза Лукас и Чарльз Пинкни поженились в мае 1744 года. Скромная церемония была устроена в церкви прихода Святого Андрея. Все приданое Элизы составляли несколько рабов и заросли индигоферы на поле, которое больше не принадлежало Лукасам. Ее семья вернулась на остров Антигуа без нее.

Чарльз и Элиза, дождавшись семян, собрали их и раздали многим плантаторам в своих краях.

Позднее в том же году Англия и Франция объявили друг другу войну, и англичане, потерявшие возможность покупать индиго у французов, платили баснословные деньги за фунт красителя из своих колоний. Через несколько лет производители индиго из Каролины уже составляли такую жестокую конкуренцию французским мастерам, что Франция объявила вывоз семян индигоферы со своих островов преступлением, карающимся смертной казнью.

Индиго со временем стало одним из самых доходных товаров, поставлявшихся из колоний, заложило основу их процветания и определило тем самым историю развития Соединенных Штатов. «Винья индиго сосайети» – общество, созданное плантаторами, которые увековечили таким образом источник своего благосостояния, – финансировало, всячески поддерживало и надолго пережило Американскую революцию. Оно же основало первую в Южной Каролине открытую школу. Перед самой революцией ежегодный экспорт индиго приносил огромные деньги – около 1 107 660 фунтов.

Элиза собственноручно подписала документ, освобождавший Квоша от рабства, в 1750 году. Он продолжил работать на Пинкни как наемный плотник и архитектор во время строительства их усадьбы на Ист-Бей. Щедрое жалование позволило ему приобрести у Чарльза Пинкни дом в Чарльз-Тауне, а также несколько сотен акров земли в устье Санти-Ривер, и самому стать плантатором. Он выкупил своих дочерей из рабства за $200 каждую. Имя Квош он сменил на Джон Уильямс.

Генри, сын Джона Лоуренса, сделал состояние на работорговле. Подсчитано, что его стараниями через невольничьи рынки прошло 8 000 душ.

Элиза любила Чарльза всем сердцем. После его скоропостижной смерти в 1758 году она написала:

Меня постигла величайшая из бед человеческих. Я потеряла лучшего и достойнейшего из людей, нежнейшего и преданнейшего из мужей.

Нет таких слов, чтобы описать мою скорбь.

Ночи провожу в слезах, днем непрестанно вздыхаю, и так неизменно с того самого рокового 12 июля, когда лишилась я самого дорогого, что было у меня на земле…

Какая небывалая утрата…

Благодаря сыну Элизы и Чарльза, Томасу, был заключен так называемый «Договор Пинкни», давший Соединенным Штатам право пользоваться рекой Миссисипи в качестве торгового пути, а также установивший границу между Соединенными Штатами и испанскими колониями. Другой их сын, Чарльз Коутсуорт Пинкни, стал одним из отцов-основателей Соединенных Штатов Америки, представителем Южной Каролины на Конституционном конвенте в 1787 году. Чарльз Коутсуорт был заметной фигурой в политике не только штата, но и всего государства, он много сделал для создания образовательных и культурных институций в Южной Каролине.

Президент Джордж Вашингтон, узнав о кончине Элизы Лукас-Пинкни в 1793 году, изъявил желание быть среди тех, кто нес гроб на ее похоронах. Она покоится на кладбище в Филадельфии.

Через двести лет после смерти имя Элизы Лукас-Пинкни было внесено в списки Зала славы бизнеса США в числе других деловых женщин Южной Каролины. В 2005 году в честь Элизы Лукас-Пинкни было названо новое отделение Национального общества дочерей Американской революции. А в 2017 году на Континентальном конгрессе НОДАР в Вашингтоне была презентована «Мисс Элиза – 2018» – одна из кукол, представляющих образы влиятельных женщин колониальной Южной Каролины.

До сих пор фон флага штата Южная Каролина остается темно-синим – в честь индиго.

Как многозначительно выразилась одна из потомков Элизы, миссис Хэрриотт Хорри Равенель в 1896 году, «когда еще кто-то из «новых женщин»[11] сумеет сделать больше для своей страны?»

От автора

Дорогие читатели!

В сентябре 2013 года я посетила выставку, посвященную индиго, в «Пикчер зис гэллери» на Хилтон-Хед-Айленд в Южной Каролине. В экспозиции были представлены изделия и произведения искусства, вдохновленные индиго или имеющие к нему непосредственное отношение. В мероприятии участвовали красильщики и производители текстиля, ювелиры, художники, а также живое воплощение Элизы Лукас-Пинкни – дама в образе этой героини весь вечер ходила среди гостей.

Я услышала обрывки беседы хозяина галереи с потомком Элизы, присутствовавшим там. Это были фрагменты истории, которая мгновенно захватила мое воображение. Речь шла о шестнадцатилетней девушке, управлявшей плантациями своего отца от его имени. «Эта девушка, – говорил стоявший поблизости от меня незнакомец, не замечая, что я подслушиваю, – заключила сделку с рабами: она научит их читать, а они взамен откроют ей секреты изготовления индиго».

Я прекрасно понимаю, что не могу считаться историком. Но я узнала, что некогда в Южной Каролине жила удивительная девушка, чье имя за пределами Чарлстона почти забыто, и желание рассказать о ее судьбе преследовало меня неотступно. В итоге я сказала себе: если у меня получится передать дух Элизы и горевший в ее сердце пламень, я непременно должна попытаться восстановить память о ней.

История, которую вы только что прочли, основана на подлинных событиях и исторических документах. Однако, как и в любой беллетризированной биографии, в ней есть вымышленные элементы, которые нужны для того, чтобы показать характеры героев или дать возможное обоснование тех или иных поступков, когда истинные их причины неизвестны.

Большинство рабов с плантации Уаппу, о которых вы прочитали, – реальные исторические персонажи, за исключением Эсси и Сары. Старрат тоже существовал и даже выступал свидетелем при составлении закладной на владения Лукасов, которую мне удалось отыскать, хотя, возможно, он вовсе не был таким отвратительным человеком.

Не знаю, действительно ли «мистер Л.», упомянутый Элизой в письме к отцу, – это Лоуренс, но судя по тому, как гневно она отвергла его руку и сердце (ее собственные слова «За все сокровища Перу и Чили вместе взятые не купить ему достаточно уважения, дабы сделаться моим мужем», много говорят о ее характере и рассмешили меня до слез), могу себе представить, что это был весьма примечательный персонаж, чьи принципы в корне противоречили принципам Элизы. А когда выяснилось, что юный Генри Лоуренс подрос и занялся работорговлей, мне стало ясно, что сынок достоин своего папаши.

Николас Кромвель тоже был реальным человеком, и он действительно саботировал попытку Элизу изготовить краситель. О чернокожем мастере индиго она ни разу не упоминает в своих посланиях, которые изданы под названием «Письмовник Элизы Лукас-Пинкни», однако нашлось несколько намеков, побудивших меня создать образ Бена. Она просила отца прислать кого-нибудь в помощь, и при первом прочтении у меня возникло ощущение, что речь шла о знакомом ей человеке. В других письмах к отцу Элиза отстаивает невинность своих дружеских отношений с кем-то неназванным. Многие историки полагают, что она имеет в виду Чарльза Пинкни, и хотя дальнейшее их общение и попытки Элизы флиртовать в письмах к мисс Бартлетт (а значит, к Чарльзу) это подтверждают, по-моему, в защиту своего таинственного друга она выступила хронологически слишком рано для того, чтобы им мог оказаться Чарльз.

В поздних свидетельствах ее потомков (см. «Элиза Пинкни» Хэрриотт Хорри Равенель) содержится упоминание о том, что отец Элизы в самом деле прислал ей в помощь негра и что в семье об этом все хорошо знали. Но кем был тот негр? Больше о нем ничего неизвестно.

Лодка Лукасов с урожаем риса и «некий негр» действительно утонули в проливе Святой Елены. Я нашла письменное свидетельство в «Архиве Пинкни», который хранится в Адлстонской библиотеке Чарлстона. В документе говорится о затоплении лодки, и, к своему удивлению, я заметила, что автор написал «тот некий негр». Именно тогда у меня возникла убежденность, что история эта не так проста, и родился образ друга детства Элизы – Бенуа Фортюне.

Да простят меня читатели за анахронизмы, намеренные или случайные, а также за вольную трактовку характеров людей, давно почивших. Мои намерения были чисты – я хотела оживить память о замечательной девушке, чье имя – из-за юного возраста ли, пола или же славных деяний ее сыновей, затмивших мать, – почти стерлось со страниц истории.

Если сегодня вы приедете в Чарлстон, окажется, что история рода Пинкни здесь известна главным образом через призму судьбы Чарльза Коутсуорта Пинкни, сына Элизы. Вам даже не удастся побывать на ее плантации Уаппу – земли Лукасов успели много раз сменить владельцев, и теперь это пригородный жилой район Вест-Эшли. Только названия дорог, которые я исколесила, совпадают с теми, что можно увидеть на старой карте – Индиго-Пойнт-драйв, Элиза-Корт, Бетси-роад. Думаю, кто-то все-таки понимал всю важность этих мест.

Однако об Элизе и ее свершениях люди все-таки почти забыли. Запомнилось им лишь то, что она удачно вышла замуж. Прижизненных портретов этой женщины не сохранилось, и некоторые называют ее самой неуловимой личностью Чарлстона. Ее история не имеет ничего общего с мелодрамами, в которых милая, хорошо воспитанная юная леди выходит замуж за влиятельного господина (хотя она вполне могла стать и милой, и хорошо воспитанной). Элиза была амбициозной, своевольной, упрямой, зачастую нарушала общественные условности, выбирала друзей по собственному усмотрению и никогда не проводила дни свои в праздности.

Письма Элизы, приведенные на страницах этой книги, в большинстве своем подлинные и представляют собой прямые цитаты из длинных посланий, написанных ее рукой. В редких случаях текст немного изменен, скомпилирован или подредактирован. Лишь одно письмо главной героини к отцу с просьбой прислать ей мастера индиго полностью сочинено мною, поскольку подлинник был мне недоступен. Слова молитвы принадлежат самой Элизе Лукас. Советую всем, кто заинтересовался подробностями, ознакомиться с «Письмовником Элизы Лукас-Пинкни».

Пегги Пикетт, та самая женщина в образе героини с выставки, в начале 2016 года выпустила солидную биографию Элизы; ее еще не было в продаже, когда я писала свою книгу (2015 год). В высшей степени рекомендую ознакомиться с этим изданием, если вы хотите узнать больше о жизни Элизы. Я включила его в приведенный ниже тематический список литературы.

Элиза завладела моим воображением и не отпускала меня, пока я не поведала ее историю. Возможно, история моя верна не на все сто процентов, но она звучит громко и четко. Надеюсь, это именно то, что Элиза была бы рада услышать о себе спустя почти триста лет.

Наташа Бойд

Благодарность

В процессе сбора материала для этой книги я встретила много людей, которые оказались очень полезными, и прочла много книг, посвященных Элизе и ее современникам. Особую признательность выражаю Андреа Физер (автору «Красный, плюс белый, плюс черный равно синий»), Маргарет (Пегги) Пикетт (живому воплощению Элизы и автору ее недавно опубликованной биографии), а также Донне Харди из компании «Си-Айленд индиго» (она немедленно связалась со мной в ответ на мою просьбу помочь разобраться в процессе изготовления индиго; на ее ферме в Джорджии краситель получают по всем правилам восстановленного старинного искусства – сейчас, когда я печатаю эти строки, с моих пальцев еще не смылась синяя краска после того чудесного дня, когда мне открылись тайны этого искусства на Оссабо-Айленд, который остался единственным местом, где можно найти подлинное, «природное», индиго).

И еще многие люди заслуживают моей благодарности. Волонтеры «Проекта Пинкни» (в особенности Джилл Тэмплтон и Кейтор Спаркс) и Чарлстонский музей, собравший деньги на реставрацию одного из платьев Элизы и на распространение сведений о ней самой. Чарлстонское историческое общество, разместившееся в Адлстонской библиотеке; его представители любезно отвечали на мои дилетантские вопросы о том, как найти нужные документы. Дайанна Ярбург-Коулман, чья иллюстрированная биография Элизы в скором времени, как я надеюсь, увидит свет; я следила за ее постами в Фейсбуке, черпая в них вдохновение. И все прочие, кто отвечал на мои вопросы, воодушевлял на новые изыскания и на то, чтобы я написала историю Элизы. Особая благодарность моему литературному агенту Николь Решинити, подтолкнувшую меня на этот шаг. Спасибо потомкам Лукасов и Пинкни, которые сохраняют наследие своих предков и передают фамильные архивы в библиотеки, университеты и исторические собрания по всем Соединенным Штатам.

Благодарю также мою семью – прежде всего мужа и сыновей, а также мою маму, за их неустанную поддержку.

Спасибо Карине Ноулз, Алану Шапю, Дейву Макдоналду, Джуди Рот, Дженнифер Уиллз, Рику Вейссу; моему редактору, Мэделин Хопкинс, и всей команде издательства «Блэкстоун» за то, что поверили в меня и в мою книгу; и всем, кого я забыла упомянуть, тем, чьи отпечатки пальцев остались на этой рукописи.

Литература

Edelson, S. Max. Plantation Enterprise in Colonial South Carolina. Harvard University Press, 2006

Feeser, Andrea. Red, White, and Black Make Blue. University of Georgia Press, 2013

Goodell, William. The American Slave Code in Theory and Practice. New York: American & Foreign Anti-Slavery Society, 1853

Graydon, Ness S. Eliza of Wappoo. Columbia: The R. L. Bryan Company, 1967

McKinley, Catherine E. Indigo: In Search of the Color that Seduced the World. New York: Bloomsbury, 2011

Pinckney, Elise. The Letterbook of Eliza Lucas Pinckney 1739–1762. Edited by Marvin R. Zahniser. University of South Carolina Press, 1997

Pickett, Margaret F. Eliza Lucas Pinckney: Colonial Plantation Manager and Mother of American Patriots 1722–1793. Jefferson: McFarland and Company, 2016

Pickett, Margaret F. and Dwayne W Pickett. The European Struggle to Settle North America. Jefferson: McFarland and Company, 2011

Ravenel, Harriott Horry. Eliza Pinckney: Women of Colonial and Revolutionary Times. New York: Charles Scribner’s Sons, 1896

Rogers, George C. Charleston in the Age of the Pinckneys. University of South Carolina Press, 1980

Weir, Robert M. Colonial South Carolina: A History. University of South Carolina Press, 1983

Williams, Frances Leigh. Plantation Patriot: A Biography of Eliza Lucas Pinckney. New York: Harcourt, Brace & World, Inc., 1967

Примечания

1

Чарльз-Таун – изначальное название современного города Чарлстона в американском штате Южная Каролина; основан англичанами в 1670 г. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Заменявшие родителей (лат). Юридический термин, обозначающий лиц, которые выполняют по доверенности определенные обязанности родителей по отношению к чужим детям.

3

Джеймс Эдвард Оглторп (1696–1785) – английский генерал, член парламента и основатель колонии Джорджия в Британской Америке.

4

Так называемый «Закон о неграх» был принят в 1740 г. после восстания рабов на реке Стоно (Стоно-Ривер) 9 сентября 1739 г.

5

Морская свинья – млекопитающее из парвотряда зубатых китов, похожее на дельфина.

6

Тайна за тайной (фр.).

7

Тайком (фр.).

8

«Квош» по-английски пишется Quash.

9

Джон Локк (1632–1704) – английский философ, один из теоретиков либерализма и авторов Конституции американской провинции Каролина.

10

Смысл жизни (фр.).

11

«Новая женщина» – термин, введенный в конце XIX века ирландской писательницей Сарой Гранд (18541943;, центральное понятие суфражистской концепции сильной, независимой женщины, стремящейся к переменам.

Content

Наташа Бойд
Девушка индиго

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Эпилог

Послесловие

От автора

Благодарность

Литература

Примечания